Памяти той, кто преподнёс мне восхитительный дар под названием жизнь.

Я появился на свет 28 апреля 1882 года в Тортизамбере, небольшой, довольно живописной деревушке департамента Кальвадос, её колокольня видна слева, если ехать из Ливаро в сторону Троарна.

Родители мои держали бакалейную лавку, которая приносила им, год больше, год меньше, в среднем тысяч пять франков дохода.

Семейство у нас было большое. От первой супружеской постели у матушки двое деток осталось. А с нашим батюшкой она ещё сыночка и четырёх дочек прижила. У папаши была матушка, у мамочки, как положено, тоже родитель имелся — короче, вы уж извините за выражение, тут они были квиты. В добавок к тому у нас в доме ещё глухонемой дядюшка проживал.

Короче, за стол мы садились целой дюжиной.

В тот злосчастный день на обед у нас были грибы, вот из-за них-то мне и суждено было коротать дни круглым сиротою.

Я навсегда остался сиротой, один на всём свете, благодаря тому, что стащил из кассы восемь сантимов, чтобы купить себе шарики для игры, и отец в порыве благородного негодования воскликнул:

— Ах, так ты воруешь, значит, останешься нынче без грибов!

Эти роковые дары природы собрал наш глухонемой дядюшка — и в тот вечер в доме появилось одиннадцать покойников.

Те, кому не доводилось разом видеть одиннадцать усопших родственников, вряд ли смогут себе представить, как это много, когда их без одного дюжина.

Просто куда ни глянь, непременно на покойника наткнёшься.

Поведать вам, как безутешна была моя скорбь?..

Да нет, пожалуй, лучше уж правду скажу. В ту пору мне было всего двенадцать, и согласитесь, горя оказалось несколько многовато для столь юного возраста. Да-да, я тогда ещё не дорос до скорби таких исполинских масштабов — и не имея жизненного опыта, чтобы полностью оценить весь кошмар происшедшего, по правде сказать, чувствовал одно только возмущение, и ничего больше.

Герой этой книги

Можно оплакивать мать... или отца... или, на худой конец, брата... Но как, научите, оплакивать одиннадцать родственников разом?! Просто не знаешь, над кем слезу пролить. Конечно, было бы неуместно говорить тут о трудностях выбора — и всё же именно это было бы ближе всего к истине. Моя скорбь всё время переключалась с одного усопшего на другого, и мне было недосуг как следует оплакать каждого сородича по отдельности.

Доктор Лавиньяк, призванный после полудня, многие часы не жалея сил и со знанием дела пытался спасти пострадавших, но — увы! — старания его оказались тщетны. Семейство моё неумолимо угасало.

Господин кюре, который обедал в тот день у маркиза де Бовуар, прибыл на велосипеде к четырём пополудни. И не зря, очень скоро его услуги оказались более чем кстати!

К пяти вечера к нам уже сбежалась вся деревушка. Папаша Руссо, вот уже двадцать лет парализованный, велел принести себя к нам и, слепой как крот, расталкивал других, повторяя:

— Дайте же мне-то взглянуть! Хоть одним глазочком!

Сбежавшиеся соседи гоняли меня из одной комнаты в другую, и не зная, где бы укрыться, я в страхе забился под прилавок нашей бакалейной лавки. Оттуда было слышно всё, что говорили, о чём шептались в доме.

О первых кончинах оповестили чинно и не без печали, как и положено в случаях столь прискорбного свойства. Однако начиная с четвёртого усопшего объявления делались всё короче и короче, а потом уж и вовсе совсем лаконичными.

— Ещё один преставился!

И все эти смиренные, привыкшие к невзгодам селяне, увидев разом столько покойников, будто вдруг духом воспрянули. Должно быть, им казалось, что отныне каждому из них достанется чуточку побольше воздуха, чтобы вздохнуть полной грудью.

И до моих ушей донёсся незабываемый диалог:

— А бабуля?

— Пока дышит. Но это минут на двадцать от силы, больше не протянет.

— А сколько их всего-то осталось?

— Да не меньше четырех.

Глухонемой дядюшка, он же убийца всего семейства, умер последним, зато в ужасных страданиях.

Доктор Господин кюре

— Это кто ж из них так орёт-то?

— Да тот, что немой, — был ответ.

Когда к семи часам всё было кончено, я выбрался из своего убежища и оказался нос к носу с замотанным доктором, который в полном изнеможении утирал со лба пот.

Он поглядел на меня, узнал и, не поверив глазам, пробормотал:

— Гм... Ты ещё тут?

И в голосе его прозвучало неподдельное удивление — без всякой укоризны.

Хотя он тут же добавил:

— А ты-то как здесь оказался?

И в этой фразе прозвучало не столько: «Как ты оказался под этим прилавком?», а скорее: «Как, ты всё ещё на этом свете?»

В сущности, он никак не мог понять, по какому-такому праву я не умер вместе со всем своим семейством?

Потом поинтересовался:

— А у тебя ничего не болит?

— Да нет, вроде ничего.

— А как это тебе удалось?

И теперь уже он глядел на меня, будто я какой-то оборотень или дьявол во плоти. Двенадцатилетний парнишка, который безнаказанно сожрал ядовитые грибы и пережил всех своих сородичей, — это явно заинтриговало его не на шутку! Какие бескрайние возможности для медицинских экспериментов! И поскольку я почувствовал, как мысленно он уже копался в моих внутренностях, пришлось признаться, как всё было на самом деле:

— Да я их не ел.

— Почему?

И это «почему», столь поспешно сорвавшееся с уст эскулапа, признаться, потрясло меня до глубины души. Профессиональная привычка, согласен, но клянусь, он произнёс это с неприкрытой укоризной.

И поскольку он всё бормотал и бормотал, почему да почему, я предпочёл сознаться в своём тяжком проступке, за который и был наказан, оставшись без грибов.

Тогда, изобразив подобие улыбки, он подмигнул мне, будто говоря:

— А ты, однако, парень не промах!

История быстро обошла всю деревушку, и предоставляю читателям догадаться, какие комментарии она породила.

В день похорон, сопровождая в последний путь одиннадцать сородичей, я, скорбно опустив голову, с сухими глазами, всё думал: неужели оттого, что мне чудом удалось остаться в живых, меня хоть отчасти считают убийцей всей этой тьмы родственников?.. А за спиной у меня то и дело слышался шепоток:

— А знаете, почему этот малец-то не помер?.. Да потому что на руку нечист!

Да, что греха таить, я, и вправду, остался в живых только благодаря тому, что своровал. Но согласитесь, делать отсюда вывод, будто все остальные отдали концы только потому, что были честными, это уж всё-таки перебор...

И тем вечером, засыпая один в опустевшем доме, я пришёл к выводам насчёт воровства и справедливости, которые, возможно, покажутся вам несколько неожиданными, однако их ничуть не поколебал мой дальнейший сорокалетний опыт.

Приютил меня в моём сиротстве один дальний родственник, мэтр Морло, о чьём существовании я даже не подозревал прежде. Он был нотариусом в городишке под названием Флёр и взял меня к себе, дабы избавить от житейских забот. После продажи бакалейной лавки и оплаты одиннадцати похорон я стал обладателем восемнадцати тысяч франков.

Мне эта сумма казалась баснословной. А ему, должно быть, упавшей с небес удачей.

Он заверил меня, что вложил её в своё дело и вернёт сторицей, едва я достигну совершеннолетия.

Но в дальнейшем мне так и не суждено было снова увидеть эти деньги — как, впрочем, и самого родственника тоже.

Поначалу у него вроде было намерение взять меня на службу к себе в контору. Он даже пару раз заикнулся об этом. Но быстро отказался от своей затеи, ибо мальчонкой я оказался необразованным и без всяких манер. Вернее сказать, жена его отговорила.

У неё на этот счёт своя задумка имелась: держать меня в доме на роли нахлебника, дабы с полным правом попрекать куском хлеба. И почти с первого дня она не скрывала своего отвращения, видя меня за столом.

Когда она говорила, что я плохо ем, на самом деле это означало, что я ем слишком много. Когда подавали блюдо, она не спрашивала:

— Хочешь ещё?

А тоном, не терпящим возражений, изрекала:

— Ты ведь уже сыт, не так ли?

И этот вопрос звучал как приказ.

Невысокого роста, тощая брюнетка, мадам Морло имела асимметричное лицо и брови, напоминавшие пару сошедшихся нос к носу насмерть переругавшихся гусениц. Нос, неизменно вздёрнутый, будто всё время к чему-то принюхивался, был явно недоволен от чересчур близкого соседства со ртом. И будто всего этого было мало, вдобавок природа наградила её усиками, и ещё она носила пенсне. Короче, мадам была законченной дурнушкой, этаким совершенством уродства, где ни одна черта не нарушала общей гармонии.

Она возненавидела меня с первого взгляда. И я сразу же ответил ей взаимностью.

А вот к нему я поначалу отнёсся куда менее подозрительно, сам не знаю, почему — должно быть, вообразил, будто за неизменно дурным расположением духа непременно кроется чувствительная душа. Какое заблуждение. Он был самым обыкновенным животным, и всё, что было написано у него на физиономии, вполне отражало его истинную сущность — хотя описать его лицо довольно затруднительно. Ну как, скажите, описать пустырь? Его цвет серый, сплошная грязь бесцветная... Его бакенбарды: два пучка травы иссохшей. Его глаза: две ямы. Канавы на низком лбу и колдобины на щеках.

Кроме того, у меня было подозрение, будто он спал с горничной. Ещё одно заблуждение. Этим он занимался с кухаркой. По воскресеньям, во время вечерних богослужений.

Мэтр Морло Мадам Морло

За мою бурную жизнь мне выпало встретить немало злых и низких людей — но хуже этой парочки так и не привелось... И если я сужу их так строго, то вовсе не из-за того зла, какое они могли причинить — да и откуда мне было знать, что они замышляют — а потому, что был уверен: они способны на самые страшные злодеяния. Мне могут возразить: но ведь они же ничего такого не сделали. Может, и не сделали. Но уверен: как можно стать убийцей, не родившись человеком с преступной душой, так же можно иметь душу убийцы, так и не лишив никого жизни. Клянусь, порой я видел, как у них в глазах мелькало желание увидеть меня в гробу. Конечно, это могло происходить помимо их воли, более того, готов согласиться, возможно, они и сами не отдавали себе отчёта в этих своих кровожадных вожделениях — чего не бывает. Просто не осознавали, о чём мечтали, вот и всё. Но руку даю на отсечение, в глубине души они действительно желали моей смерти, уж мне ли не знать, ведь только я один видел их застывшие, как у мороженой рыбы, глаза.

Однажды вечером, сидя за столом, я вдруг почувствовал, что мне на роду написано стать малолеткой-великомучеником, и если бы не мысль, что так я исполню их заветное желание, я бы в тот же вечер бросился под поезд. И это не пустые слова, ведь железная дорога проходила прямо по краю их сада, и пронзительные свистки локомотивов, эти спасительные предупреждения, которые буквально сверлили нам уши, уже начали было действовать на меня, как некий душераздирающий призыв.

В ту ночь, съёжившись, свернувшись калачиком в своей кровати, стуча зубами и крепко сжав кулачки, плача от ярости и в отчаянье от собственных слёз, я раз и навсегда свёл счеты со своей совестью.

Ладно, пусть я украл эти злополучные восемь сантимов, что было, то было... но зачем же то и дело напоминать мне о моём проступке?! Считая, что «кто стащил яичко, украдет и бричку», они изо всех сил делали вид, будто за мной глаз да глаз нужен.

«Ты бы последил за мальчишкой-то!»

Я только это и слышал. Прямо с души воротило.

С другой стороны, я прекрасно понимал, что они никогда не смогут забыть о моём проступке — даже если предположить на минутку, будто им бы этого захотелось — ведь о массовом отходе в лучший мир всего моего многочисленного семейства без конца напоминали им все, кто бы ни заходил к ним в дом.

«Расскажите же нам эту жуткую историю с грибами...»

И вскорости неизменно возникал вопрос:

—А как же случилось, что мальчонка-то в живых остался?

Скрыть правду было бы заманчиво — но невозможно, ибо она уже всем была давно известна, да и речь-то об этом заводили с одной-единственной целью — выудить у хозяев признание, что к ним в дом, в их семейство затесался малолетний воришка.

Нет, это уж было чересчур.

Да, не отрицаю, стащил я эти восемь сантимов, — но не им было меня укорять, не им было стыдиться моего проступка — ведь кто-кто, а они-то уже тогда прекрасно знали, что навечно присвоили мои кровные восемнадцать тысяч франков...

И в тот вечер я принял важнейшее для себя решение, даже два: уйти и никогда не требовать у них свои восемнадцать тысяч франков. Пусть знают, у нас в роду и другие воришки водятся, покруче меня!

Ах, легко сказать, уйти. Но куда податься? Да куда глаза глядят, Только б не остаться.

Стоило мне принять это решение, как я стал ненавидеть их совершенно по-новому — почти радостно и получая удовольствие от самых малейших подробностей. Я получал от этого какое-то прямо-таки сладострастное наслаждение. От души забавлялся, с отвращением вглядываясь в их лица, прислушиваясь к голосам, рассматривая руки, одежду. Пинал ногами башмаки, когда в них не было их ног, тузил кулаками шляпы, когда они отдыхали от их голов — и пока они искали предлог, как бы выставить меня за дверь, я только и поджидал удобного случая смыться от них подальше и навсегда...

Случай представился нежданно-негаданно.

На четвёртой странице местной газеты, если мне не изменяет память, «Ле Пти Лексовьен», некий месьё Пепен, владелец одного ресторана в Кане, предлагал место посыльного в выражениях кратких, но вполне точных. Претенденту предлагали кров, пищу и ни копейки денег в первые три месяца службы. Как говорится, хочешь бери, не хочешь, иди.

Для меня вопрос был ясен: надо брать.

Эту страничку, вырванную из газеты, выходящей в Лизье, я обнаружил в одном укромном уголке, название которого не вижу нужды уточнять. Она была сложена таким манером, будто какая-то добрая фея непременно хотела обратить чьё-то внимание на заманчивое предложение месьё Пепена. Я тут же схватил листок и, как он был сложен, водрузил на круглый столик в гостиной, рядышком с рабочей шкатулкой мадам Морло.

Сутки спустя я снова нашёл его в том же укромном уголочке, о каком упоминал выше. Я прошу прощенья — нет, не за то, что вновь оказался там, а за то, что снова обнаружил там листок. Я опять взял его и на сей раз отнёс прямо в спальню мадам Морло — благо знал, что в тот час её там не было.

Поднявшись в одиннадцать к себе спать, я не слишком удивился, найдя на своём ночном столике всё ту же неугомонную страничку-путешественницу из местной газеты.

И вот тут-то до меня, наконец, дошло, что доброй феей был не кто иная, как ведьма по имени мадам Морло.

Стало быть, наши мнения сходились. И неделю спустя, с тремястами франками в кармане, я оказался в Кане посыльным в ресторане месьё Пепена.

Хоть кормили меня исключительно подогретыми потрошками, в сущности, если разобраться, я пережил там немало счастливых часов.

Постепенно во мне исчезал тот маленький мужичок, недоверчивый тяжелодум, каким я был прежде. И жизнь с каждым днём казалась мне занятием всё более и более забавным. Меня уже не печалил тот факт, что я один как перст на всём белом свете. Напротив, теперь я даже видел в этом вполне приятные стороны. Единоличный хозяин своей судьбы, я мог жить, как мне заблагорассудится, никому не отдавая отчёта в своих поступках и никогда более не слушая попрёков, что, мол, однажды стащил восемь сантимов, чтобы купить себе те самые шарики.

Это в Кане мне впервые довелось увидеть тех, кого принято называть «богатенькими». И они с первого взгляда произвели на меня самое приятное впечатление. Впрочем, будем откровенны, куда более, чем просто благоприятное — решающее.

Стать однажды, как они!

Вот о чём теперь мечтал я.

Позже это стало явью.

Проездом из Лондона в Париж, по пути в Динар, или в Сен-Мало, парочками, по трое, а иногда и компаниями побольше, я видел, как они довольны жизнью и как хорошо им живётся. Всегда в погоне за удовольствиями или какими-нибудь мелкими радостями, готовые без колебаний сделать крюк в три десятка километров, чтобы отведать какое-нибудь знаменитое рагу или прославленный омлет, они обладали независимостью повадок, непринуждённостью манер — и той заразительной, почти повелительной жизнерадостностью, от которой разгорается аппетит и которая, стоит этим счастливчикам оказаться рядом, способна вдохнуть силы в людей, страдающих слабоволием или природной робостью.

Знаю, знаю, про них говорят, будто своей шикарной жизнью они обделяют бедный люд — но лично я совсем-совсем другого мнения и хотел бы пояснить свою точку зрения.

Есть люди, которых называют «богатенькими» — вслепую — это утверждение обычно основано лишь на том, что видно глазу. И название «богатый» в подобных случаях говорит только о тех деньгах, которые они тратят — и от которых прочие, если разобраться, получают только выгоду.

Есть другие, которые «и в самом деле богаты». Иными словами, именно «они» и есть настоящие толстосумы, ведь все деньги, какими они владеют, они «подгребают под себя», копят «только для себя», и так из года в год — в то время как денежки первых утекают у тех сквозь пальцы.

И между ними и теми, кто, как, к примеру, чета Морло, рассудительно откладывают сантим за сантимом на чёрный день, чтобы пожить на них попозже, потихоньку проедать всю оставшуюся жизнь, разница огромного масштаба. Нет, я вовсе не осуждаю их предусмотрительности, просто констатирую, что в предвкушении времён, чья продолжительность неизвестна, ибо зависит от случая, они готовы отказывать себе во всём долгих тридцать лет!

Впрочем, нет, они отказывают себе вовсе не во всём, это я ошибся, это я польстил им, ведь они ни за что не откажутся от своих денег, те всегда при них. И если сердце у них и разрывается на части, то разве что между тщеславием и завистью. Так что случись им пойти на непредвиденное транжирство, то только ради удовлетворения этих двух слабостей.

И таких-то людей называют богатыми!

Нет уж, богатство — это совсем другое.

Быть богатым, повторяю — это не иметь деньги, а уметь их тратить.

Деньги обретают ценность только тогда, когда вы вытаскиваете их из кармана. И теряют её, едва возвращаются назад. Ну, какую, скажите, радость могут принести вам ваши деньги, пока они при вас?! Чтобы пятифранковая монетка стоила сто сантимов, надо её потратить, в противном случае её ценность не более чем фикция.

Серебро, металл, из которого монеты делают, — что может быть волшебней?! За какую-нибудь серебряную супницу вам могут дать целую кучу золота! Но сколько стоит золотой слиточек? Немного денег, звонкого серебра, вот и всё...

Когда богатый человек узнаёт, что сделка, которую он только что заключил, принесёт ему двести тысяч франков, то, на мой взгляд, барыш не туда попал, коли он тут же, в зависимости от вкуса, не узрел в этих деньгах драгоценное украшение для любимой, картину, что давно мечтал приобрести себе в дом, или, скажем, новый автомобиль.

Кроме того, по моему глубокому убеждению, не будь на земле богатых-пребогатых, там было бы куда больше бедных-пребедных.

И, как говорит моя консьержка, будь я в правительстве, то без всякого снисхождения сдирал бы, как с притворных нищих, налоги с тех, кто не тратит своих доходов.

Я знаю людей, которые имеют семьсот-восемьсот тысяч ливров ренты и не тратят даже четверти своих доходов. Я считаю их прежде всего придурками, и ещё немного жуликами. Чек, не обеспеченный покрытием, есть банковская операция, предусмотренная уголовным кодексом, и по справедливости жестоко карается законом. Я охотно выступил бы за столь же жестокую кару в отношении лиц, владеющих капиталом, но не выписывающих никаких чеков. Человек, который копит деньги, нарушает их нормальное обращение и тем самым мешает естественному течению жизни. А по какому-такому праву?!

После такой декларации принципов спешу добавить, что через пару месяцев мне стукнет пятьдесят три, что, начав почти с нуля, я если и не взмыл слишком высоко, то прыгнул довольно далеко, что ни дня не прожил иначе, как за чужой счёт — нажив таким манером не один миллиончик — и что, не испытав ни горечи, ни сожалений, теперь сижу без гроша за душой.

Итак, мне показалось, что правдивый рассказ о жизни авантюриста, какую я вёл более трёх десятков лет, мог бы развлечь и просветить тех немногих, кто ещё способен с улыбкой оценить искренность. Вот почему я и пишу эти строки.

Вернее сказать, царапаю слово за слово, без всякого насилия над собой и исключительно для собственного удовольствия, посиживая на освещённой солнцем террасе скромного бистро, что на углу улицы Винь и улицы Буленвилье, кстати, прямо напротив очаровательного особнячка, который я построил себе в 1923 году — и потерял в 29-м из-за бубновой восьмерки.

Но не стоит забегать вперёд.

Вернёмся-ка лучше в Кан.

Да, вернёмся в Кан — который я покинул год спустя в июне месяце, чтобы обосноваться в Трувиле, где поступил грумом в гостиницу «Отель де Пари».

(Довиля в ту пору уже не существовало, однако вскорости ему суждено было возродиться вновь.)

Я затянул себя в тесный, зелёного сукна мундирчик, по которому, от талии к плечам, в две шеренги карабкались крошечные пуговки, а на голове, щёгольски сдвинув на одно ухо, носил этакую круглую пилотку, напоминающую головку сыра «ливаро». Я очень гордился, что послужил моделью карикатуристу Каран д’Ашу. Вы ведь помните нарисованного им маленького грума, который накануне оповещал на первой странице газеты о том, какая карикатура ждёт читателей в завтрашнем номере? Этот маленький грум — я. И думаю, у меня есть полное право считать себя основателем этого жанра.

Грум

Тут надо бы кое-что пояснить.

Конечно, без рассыльных, всякого рода мальчиков на побегушках не обходилась в ту пору ни одна приличная французская гостиница. Однако поручения такого рода выполняли обычно служащие, совмещающие множество различных обязанностей. Поневоле вынужденные заниматься столь малопочтенными делишками, они не всегда выглядели так привлекательно, как положено выглядеть груму. Грумы — разменная монета портье, этакие живчики. Надобно быть безбородым юнцом, чтобы сквознячком пролетать через двойные двери. Более того, лучше даже и вообще-то лица не иметь, чтоб не узнавали — грум и грум. Надо быть просто этаким мундирчиком, в распоряжении всех и вся, готовым услужить любому — опрометью несясь от одного к другому, в пару минут преодолевая — вверх-вниз, вниз-вверх — лестницы шестиэтажного отеля — никогда на месте и всегда там, где нужен!

Успеть поднять зонтик, прежде чем он коснётся земли, поднести зажжённую спичку в тот момент, и ни секундой позже, когда курильщику приспичит затянуться, не вытаскивая часов, сказать кому-то точное время — в общем, я виртуозно проделывал все эти маленькие трюки, сам развлекаясь от души. Для меня это была игра, и утехам моим конца-края не было!

Однажды вечером граф Греффюль, которому я, уж не припомню, на какой вопрос, ответил: «Слушаюсь, месьё», сказал мне: «Пожалуйста, называй меня «господин граф».

Уже назавтра я всех их называл не иначе, как «господа графья»!

Слов нет, изобретение когерера, вольтметра или громоотвода принесли человечеству неизмеримо больше пользы — но, согласитесь, и моя находка была не так уж плоха. Если ты и рисковал кого-нибудь обидеть, то разве что герцогов, князей или маркизов, а много ли их было? Раз-два и обчёлся. Словом, я ублажал графов и льстил всем остальным.

И то и дело слышал, как про меня говорили:

— Нет, этот парнишка просто чудо!

Я делал вид, будто краснею от смущения, и взял за привычку не спрашивать чаевых, которая, похоже, действовала безотказно, ибо всякий раз меня окликали:

— Эй, малыш...

А коли вас окликают, значит дадут вдвое больше.

Месяц спустя я уже каждого знал в лицо и величал тем титулом, какой ему полагался, или по настоящей фамилии — и тут же усвоил, что стоит тебе запомнить всех, как все тут же начинают узнавать тебя. Я выучил их всех по именам — и все они стали величать меня по имени!

У меня просто голова шла кругом от этого непрерывного водоворота клиентов. Одни остаются на неделю, те пробудут месяц, а остальные, их было больше всего, задерживались всего на пару-тройку дней — похоже, не столько людей посмотреть, сколько себя показать.

Этих впустить. Другим наружу не терпится. Туда-сюда, туда-сюда... Случалось открывать двери по пятьдесят раз кряду. При этом я шёпотом, только для себя самого, повторял: «Выходите! Входите! Входите! Выходите!..» И у меня было такое впечатление, будто все они подчиняются моей воле, и это я создаю весь этот круговорот!

А сложенные вдвое письма, а любовные записочки, что передавали мне эти благородные господа! Порой у меня в кармане их скапливалось по пять-шесть разом.

— Ступай-ка немедля передай это даме, знаешь, той, что в красной шляпке...

— Последи-ка за той дамочкой, брюнеткой, что разговаривает у кассы с пожилым господином, и когда она будет одна...

Ах, стоило мне только захотеть — или ошибиться невольно, сколько драм, сколько разочарований!

Однако подобного промаха я не совершил бы ни за какие блага на свете — слишком уж нравилось мне это занятие! Быть участником амурных историй, посредником в любовных тайнах, знать, что ты единственный посвящённый — ах, это же волнительней не придумаешь! Чёрт возьми, ведь хочешь не хочешь, а это ведь мне суждено было первым узнавать обо всём — и господину, написавшему письмецо, лишь после меня становилось известно, сказала ли дама сердца «да» или «нет»...

Порой, конечно, не по злому умыслу, а просто из какого-то дьявольского лукавства, я не спешил сразу доставить ответ. Хранил для себя. Запрячешься куда-нибудь в тёмный уголок и смакуешь каждое словечко. Выходит, эта смазливая дамочка сказала «да»! Стало быть, она готова заняться с ним «этим», о чём просил её господин. А то, о чём он её просил, это, ясное дело, то самое занятие, то самое пресловутое развлечение, о котором только и разговору в комнате для прислуги, о котором говорится во всех этих записочках, у которого столько разных названий — одни приятно ласкают слух, другие определённей, но вызывают отвращение. И чтобы заниматься «этим», предаваться этому развлечению, они спрячутся от всех — в постели. Ах, как же я завидовал ему, этому счастливцу!

Ну когда же настанет мой черёд?

Может быть, скоро.

Потом, взволнованный, весь красный от смущения, я шёл к нему. Однако, поскольку я сгорал от ревности, мне доставляло удовольствие помариновать его ещё немножко.

— Ну что? — не терпелось ему.

— Да понимаете... так уж получилось... в общем...

И я начинал тянуть резину, томить клиента:

— Значит, передал я этой даме письмецо...

— Короче, ну и что?..

— В общем, эта дама... как бы получше сказать... сразу будто даже ничего не заподозрила... открывает, значит, конвертик... читает себе, читает...

— Ну а дальше, дальше-то что?..

— А дальше... господи... этак с минуту на меня поглядела... и велела вам передать, что согласна!

— Что ж ты тянул, поганец ты этакий!

И пока он шарил в кармане в поисках чаевых, я угадывал в его глазах, что он уже видел её голой — и мне тоже он казался без ничего!

А когда, двумя часами или пятью минутами позже, она семенила к нему в 37-й, 112-й или, на худой конец, в 310-й номер, я тоже спешил туда, приникнуть ухом к двери, а глазом к замочной скважине, дабы подглядеть, что они будут делать, и подслушать, что они будут говорить друг другу...

После Трувиля был Париж — Париж, который мне суждено было тогда увидеть впервые.

По рекомендации влиятельного метрдотеля мне удалось без труда получить место грума в отеле «Скриб» — при условии, что снова вернусь к работе в Трувиле, как только там опять начнётся курортный сезон.

Ах, Париж, Париж!

Должен признаться, он произвёл на меня большое впечатление, хоть не скажу, чтобы очень благоприятное. Нет, на мой взгляд, чересчур уж там было людно. Или, вернее сказать, народу больно много, всякого-разного, прямо великое множество. Слишком много богатых, слишком много бедных, слишком много девиц на тротуарах, слишком много работяг и слишком много безработных. Слишком много величавости и убожества. Слишком сыро, когда дождь, слишком душно, когда жара, а как зима приходит, то зябко, не стерпеть.

Думаю, просто он оказался для меня слишком большим, слишком красивым, этот Париж. Мне понадобились многие недели, даже месяцы, пока я не проникся величием этого города — а чтобы по-настоящему поддаться его чарам, потребовался не один год.

В сущности, думаю, надо быть «оттуда», быть парижанином, чтобы льстить себя мыслью, будто знаешь этот город. А поскольку я уже больше не отношусь к их числу, то позвольте мне сказать:

— Я знаю его: я был парижанином!

Если бы меня вдруг сейчас спросили, что такое Париж, я бы не мешкая ответил:

— Столица Франции и самый прекрасный город в мире.

А потом, поразмыслив, добавил бы:

— И кое-что другое. Кое-что поважней.

И попытался бы пояснить свою мысль.

Я сказал бы:

— У каждого города есть сердце, и то, что зовется сердцем города, это место, куда приливает его кровь, где сильней всего бьётся жизнь, где больше всего лихорадит, нечто вроде перекрёстка, куда вроде бы стекаются все артерии. Однако чем отличается сердце Парижа, так это тем, что каждый помещает его туда, куда захочет. В Париже у каждого свой Париж. Мой начинается у Триумфальной арки и кончается на площади Республики — через Елисейские поля, улицу Руаяль и Большие бульвары. Справа его границей служит бульвар Оссманн, а слева река Сена. Пасси, Ла Вилетт, Гренель, Монмартр, о которых говорят, будто они парижские кварталы, для меня лишь небольшие городишки — каждый со своим обликом, обычаями, привычками, зачастую и со своим характерным выговором. Парнишка, рождённый в Гренеле, говорит совсем не так, как маленький уроженец квартала Менильмонтан. Если мой собственный Париж ограничен Сеной, так это потому, что на левом её берегу волею судеб обосновались Политика, Правосудие, Просвещение, Тюрьмы и эти жуткие модные дома, где вас всячески ублажают — а всё это не вызывает у меня особых симпатий. Палата депутатов, Дворец Правосудия, Институт, Сорбонна, Одеон, Пантеон и Ботанический сад — нет, право, среди всех этих заведений просто не вижу ни одного уголочка, который бы оставался там для меня. Конечно, у левого берега есть своё величие, и красота его монументов не подлежит никакому сомнению, однако это квартал серьёзный, современные манеры ему не очень-то к лицу. Там всегда немного отдаёт древней Лютецией — и нигде так не чувствуешь себя парижанином, как в моём Париже, что я избрал для себя. То, что парижане называют между собой Парижем, не более чем двадцатая часть города — и число истинных парижан не превышает трёх тысяч душ. Это с десяток ресторанных залов, это авеню дю Буа, Лесной проспект, по левую сторону, от одиннадцати до полудня, это ипподром от двух до пяти, это рю де ла Пэ (улица Мира), от пяти до шести, это улица Акаций, что справа, от шести до семи — это генеральные репетиции и премьеры спектаклей... Конечно, в сущности, ничего такого особенного, и в то же время, откровенно говоря, всё это очень важно. Быть парижанином — это ни должность, ни состояние души, ни занятие, и в то же время — и то, и другое, и третье. Это уникально и бесценно, впрочем, это и не продаётся.

Те, кому не выпало им родиться, каждое утро ломают голову, что бы такое сделать, чтобы стать парижанином — и уж этим-то так и не суждено им стать! Ибо быть парижанином — это не зависит ни от воли, ни от состояния. Ни даже от личных достоинств. Это не поддающаяся описанию помесь изощрённости ума, вкуса, снобизма, легкомыслия, отваги и полного отсутствия моральных принципов. Не следует докапываться до истины, почему ты парижанин — достаточно знать, почему другие не достойны этого звания. Испанец не может быть лондонцем, англичанин не может стать берлинцем — албанец же вполне может стать парижанином. Ибо чтобы сделаться им, вовсе не обязательно родиться в Париже — или даже родиться во Франции. Нужно совсем другое. Нужно, чтобы все приняли тебя за своего, и причём без всяких разговоров. Есть в этом избрании нечто мистическое, этакое тайное соглашение или сговор. И вот вдруг в один прекрасный вечер тебя вдруг признают парижанином. Да, принимают в сообщество парижан, которые ненавидят друг друга, но не расстаются весь год, которые обмениваются жёнами, любовницами и друзьями, которые видят, как стареют другие, не замечая перемен в самих себе, которые составляют некую вселенную или, скажем, какую-то особую планету — со своими нравами и повадками, своими развлечениями и утехами, своими понятиями о чести и достоинстве, своими маниями и своими причудами... И весь этот разношёрстый люд способен, когда потребуется, в мгновение забыть о распрях и стать заодно.

Если бы меня попросили дать совет человеку, только что избранному парижанином, я бы сказал ему следующее: «Тебя избрали? Прекрасно. Но теперь осторожно, не расслабляйся — не делай глупостей! Какая шляпа была на тебе в тот день, когда тебя избрали? Вот эта? Отлично. Надень-ка. Старая, говоришь? Какая разница. Всё равно надень. На тебе был этот смешной галстук? Тем хуже, придётся сохранить и его. Отныне ничто в тебе не должно меняться. Пожалуй, это важней всего остального. Закажи себе другую шляпу, точь-в-точь такую, как эта, закажи такой же галстук — сделай из себя модель для подражания — и не забывай брать пример с тех, кто служит такой моделью уже три десятка лет. Пусть отныне внешность твоя навсегда останется неизменной, ведь тебя должны узнавать издалека. Твой облик мало-помалу приспособится — дело года-двух, не больше. А как только он обретёт надлежащий вид, этим уже займутся другие. Иными словами, сделают из вас карикатуру. И вам придётся ей соответствовать. Это очень важно. Если тебя нарисовали сутулым, оставайся сутулым. Не толстей. Не худей. Главное, не сердить своих рисовальщиков! Иначе они больше не станут тебя изображать. А как же мода, скажешь ты? Вот тут-то должен сразу тебя предостеречь. Стань законодателем, если сможешь, но никогда не следуй моде. Ты не должен одеваться по моде. Истинный парижанин — это тот, кто отстаёт от неё на полтора десятка лет — или же опережает на полтора десятка дней. Вздумай ты следовать моде, и будешь выглядеть неисправимым провинциалом. Вот всё, что можно посоветовать насчёт фасада. С остальным будет немного посложней. Что касается твоей личной жизни, тут кое-что, конечно, должно просочиться. Но не повредит, если это кое-что будет несколько расплывчатым. Хорошо, когда думают, будто ты женат, если ты холост, и разведён, коли женат. Имена твоих любовниц могут стать достоянием гласности лишь после того, как ты уже с ними расстался. Тебе надобно производить впечатление человека, которому есть что скрывать, дабы вокруг тебя слагались легенды. Так, не повредит, если не будет единого мнения насчёт размеров твоего состояния... А если тебе удастся посеять подозрения, будто Наполеон III был любовником твоей тетушки, то лучшего и желать невозможно. На намёки по этому поводу отвечай лишь загадочной улыбкой. Впрочем, возьми себе за принцип не признаваться никогда и ни в чём — тогда всё, что будут про тебя говорить, рано или поздно сойдёт за правду — и кончится тем, что ты и сам во всё поверишь. В беседах будь оптимистичным, терпимым, парадоксальным и жёстким. Если ты не лишён остроумия, будь свиреп и безжалостен. Любое «слово» священно. Ты должен злословить против сестры, против жены, если потребуется — лишь бы острота оказалась по-настоящему удачной. Никто не вправе хранить остроту про себя. Бывают слова, что ранят до смерти. Что ж, тем хуже! Эти смертоносные слова по крайней мере дают жить тем, кто их произносит. Ведь быть парижанином, это кормит — и ты сможешь жить припеваючи. Более того, могу тебя заверить, что и умрешь ты тоже от этого — со своей допотопной шляпой на голове и неизменным галстуком вокруг шеи».

Кажется, господин де Талейран как-то заметил в 1812-м, что тот, кому не привелось жить в 1772-м, так и не познал всех приятностей существования. Так что не стоит удивляться, когда нынче говорят, будто тем, кто не жил в 1912-м, неведомы прелести жизни.

И у меня есть все основания подозревать, что и в 1972-м...

Короче, думаю, человеку всегда свойственно сожалеть о временах, когда ему было двадцать — особенно если в этом возрасте ему довелось жить в Париже!

И в доказательство своего утверждения заявляю, что, когда я служил посыльным в отеле «Скриб», Париж казался мне во сто тысяч крат веселей, чем сегодня — хотя, признаться, в те времена скучал я там смертельно и чувствовал себя ужасно не в своей тарелке.

Впрочем, на месте мне не сиделось. Месяц спустя я покинул отель «Скриб» и поступил в «Континенталь», который, на мой взгляд, был подальше от центра. А в январе, устав от гостиниц, нанялся в ресторан «Ларю». Потом стал посыльным в театре под названием «Водевиль», где — уж не знаю, по какому праву — впоследствии разместился один из кинотеатров. И три зимы кряду, с 96-го по 99-й, так и сновал с места на место — пока, наконец, в один прекрасный день мой добрый гений не привёл меня в Монако.

Трудно рассказать обо всех злоключениях, которые пришлось мне пережить за это время, однако есть одно, какое было бы просто непростительно обойти молчанием.

В бытность мою посыльным в ресторане «Ларю» я познакомился с посудомойщиком по имени Серж Абрамич. Полурусский-полурумын, этот человек обладал редким, прямо-таки дьявольским обаянием. Волнистые чёрные волосы, матовая кожа, пухлые губы — и глаза, чьи зрачки, казалось, дышали. Было видно, как они буквально расширялись в такт с биением сердца, а потом делались совсем крошечными. Он был евреем и выглядел скорее армянином, чем славянских кровей.

Серж

Не будучи человеком образованным и в обычном смысле слова благовоспитанным, он отличался куда большей деликатностью, чем остальные служащие ресторана. Кроме того, у него был какой-то особый музыкальный выговор, будто обволакивающий, настойчиво-убедительный, который искажал исконный смысл многих слов, придавая им странное ностальгическое обаяние. Я чувствовал, как всё больше и больше к нему привязывался. Тем более, что он выказывал ко мне явное расположение, признаться, особенно для меня лестное, поскольку он не удостаивал им кого попало.

И всё же какой-то внутренний голос всё время нашёптывал мне, что не стоит слишком поддаваться его чарам.

Каждый вечер мы вместе пешком поднимались на Монмартр, где оба жили. Молчаливый на службе, он сразу же делался разговорчивым, едва мы оказывались за дверьми заведения, вдали от нескромных ушей. Речи его в те времена были сумбурны, в них то и дело сквозили какие-то намёки и скрытые угрозы в адрес некоего человека, чьё прибытие ожидалось со дня на день.

Если верить его словам, этот человек был виновен в бесчисленных злодеяниях.

В те дни сентябрь 1896-го уже перевалил за середину, а появления его он ждал где-то между 5-м и 8-м числом следующего месяца.

По мере того, как приближалась роковая дата, возбуждение его с каждым днём становилось всё заметней, а угрозы всё определенней.

Порой посреди безлюдной улицы он вдруг останавливался, хватал меня обеими руками за лацканы пиджака и, уставившись мне прямо в глаза, каким-то глухим голосом произносил:

— Пойми, есть на свете люди, которые должны исчезнуть!

Или:

— Преступления должны быть наказаны!

И добавлял:

— Так угодно Богу!

Я изо всех сил изображал, что полностью разделяю его убеждения, стараясь при этом держаться в стороне от его замыслов. И всё же у меня было предчувствие, что в будущем мне ещё придётся противостоять влиянию, которому пытался подчинить меня этот человек.

Неожиданно, не предупредив меня ни словом, он перебрался в отель на улице Фонтен, где жил я.

3-го октября, около полуночи, у дверей ресторана «Ларю» появились двое, они едва переводили дыхание и хотели видеть Абрамича. Эти двое оказались русскими. Я провёл их на кухню. Серж поговорил с ними в коридоре. Они вполголоса обменялись по-русски парой-тройкой слов, после чего ночные гости исчезли.

Двумя часами позже мы с Сержем уже сидели за столиком в дальнем уголке одного из пустынных кафе на улице Мартиров. После долгого молчания он вдруг произнёс:

— Он прибывает шестого.

Потом, взяв меня за руку, добавил:

— Ах, если бы я только мог на тебя положиться!

Меня не волновало, доверяет он мне или нет, ибо теперь у меня уже не оставалось ни малейших сомнений: Серж отвёл мне активную роль в операции, которая угрожает жизни таинственного гостя, чьё появление ожидается шестого.

Надо было что-то ответить, но тут он сам спохватился:

— Ладно, завтра всё узнаешь.

Назавтра все газеты объявили, что шестого октября в Париж прибывает царь Николай II.

В тот вечер я не стал дожидаться, пока Серж покончит с посудой, и ушёл один, даже не попрощавшись — впрочем, твёрдо решив не возвращаться на другой день, ибо как раз днём раньше получил своё месячное жалованье.

Ах, что бы мне тогда первым делом не смыться из своей гостиницы?

В четыре утра в мою дверь постучали.

— Кто там?

— Это я, Серж. Отвори.

Попробуй-ка тут не открыть!

Он вошёл, за ним двое русских.

С первых же слов я понял, что уже слишком много знаю, и со мной непременно случится беда, и к тому же без всякой задержки, решись я отказать им в помощи.

Вряд ли люди, замыслившие благое дело, расточали бы красноречие с таким пылом и с такой уверенностью!

К семи утра роли были распределены, сделка заключена. С помощью подставного русского полицейского, тоже анархиста, меня введут в здание министерства иностранных дел, которое как раз готовят, чтобы принять самодержца.

Я должен был изображать случайного рабочего, сопровождавшего троих ковровщиков из службы хранителей мебели, призванных на метр передвинуть ковёр, на котором покоилось царское ложе, и моя миссия сводилась к тому, чтобы оставить под кроватью одну вещицу, размерами и весом не больше консервной банки из-под сардин. Я не подвергался никакому риску — ну ни малейшему — а вечером того же дня мне вручат пять тысяч франков.

До шестого мы не должны были даже словечком перемолвиться. А шестого, в шесть вечера, встретиться в отдельном зале ресторана «Ле Дуаян». Именно там-то мне и вручат ту самую вещицу.

Если кому-то захочется удостовериться в правдивости моих слов, пусть заглянут в газеты от 7 октября. Там они прочтут, что буквально в последнюю минуту было решено: царь Николай II остановится не в Орсейском дворце, а в посольстве России, на улице Гренель. Так бывшему особняку герцогини Эстрейской, построенному Коттом в 1713 году, суждено было на двое суток стать резиденцией российского императора. Кроме того, они прочитают там, что накануне в одном из ресторанов на Елисейских полях были арестованы трое мужчин, и у одного из них была обнаружена банка белого металла, чьё содержимое не оставляло ни малейших сомнений касательно преступных намерений троицы.

Негоже хвастаться тем, что написал анонимное письмо. Я и не хвастаюсь. Впрочем, и не каюсь. Просто рассказываю, как было, вот и всё.

В двадцать один год я был призван под знамёна.

Меня определили в артиллерию, и три года я прослужил в Ангулеме.

Вообще-то Ангулем не такой уж скверный городишко — но три года Ангулема, это уже перебор.

И пусть не врут, будто можно помереть со скуки. Это всё выдумки. Если бы можно было умереть со скуки, я бы протянул ноги в Ангулеме.

Время текло капля за каплей, как всегда течёт потерянное время. И словно это было вчера, помню, как, грустный и праздный, шатался по карабкающимся вверх улочкам, всегда карабкающимся и только вверх. И всё-таки, раз уж я по ним карабкался, иногда случалось и спускаться. Это уж закон природы. Однако в воспоминаниях я вижу себя только карабкающимся вверх.

Знаю-знаю, можно прожить всю жизнь в Сент-Этьене, в Шато-Тьерри или, скажем, в Бэйе — не говоря уж про какой-нибудь Стефануа, Кастель-Теодорисьен или Бажокасс — но, может, для этого надо там родиться, что ли, или добровольно выбрать эти городишки для постоянного места жительства... Другое дело прозябать три долгих года в Ангулеме, не имея к тому ни малейшего желания и зная, что никогда туда больше не вернёшься, что сделаешь всё, чтобы ноги твоей там больше не было — согласитесь, не очень-то подходящий настрой, чтобы оценить приятности городка, пусть даже самого очаровательного на свете.

И военная служба в Ангулеме не лишена в этом смысле известного символического смысла. Это были тюремные ворота меж двух зубчатых башен.

Вот такое впечатление сохранил я от тех времён.

Отбыв военную повинность, я вернулся в Монте-Карло, принял подданство княжества Монако, стал монегаском и поступил в школу крупье.

Мои способности и неподдельное рвение скоро заставили обратить на меня внимание. Я схватывал всё на лету, блестяще выдержал экзамен — и пару-тройку месяцев спустя был принят крупье на столик под номером четыре, где дебютировал как настоящий мастер: первый брошенный мною шарик попал на зеро!

Быть крупье — это не просто синекура, это настоящее ремесло, и пусть не думают, будто всё это проще простого.

Управляться с шариком и колесом требует такой сноровки, такой ловкости рук, какую не приобретёшь, пока с тебя три пота не сойдёт. А когда доходит дело до выплаты выигрышей, то тут уж никак не обойтись без особой хватки, безошибочного чутья и даже, если угодно, известной доли плутовства — и я недалёк от мысли, что все эти качества передаются в княжестве по наследству.

Странное ремесло, что и говорить, но не такое уж утомительное, как может показаться на первый взгляд, в сущности, не слишком однообразное и — конечно, зависит, как посмотреть — временами даже довольно увлекательное.

Давно известно, что есть только два способа заниматься своим ремеслом: с удовольствием или по необходимости. Так вот, если вы ощущаете себя не каким-то ходячим арифмометром, а чутким проводником воли Судьбы, всё сразу же предстаёт совершенно в ином свете.

Само собой, не в ваших слабых силах противостоять её магическим замыслам, что вовсе не мешает вам проявлять живой интерес к перипетиям игры, где удача отнюдь не всегда на стороне того, кто держит банк.

Конечно, если смотреть в долгосрочной перспективе, в выигрыше всегда банкомёт, однако и он нередко оказывается в весьма затруднительном положении — во всяком случае, куда чаще, чем принято считать.

И такое случалось бы ещё чаще, если бы игроки целиком полагались на удачу и не пытались с упорством, достойным лучшего применения, противодействовать решениям, «уже принятым» Его Величеством Случаем, строя свои расчёты на всяких дурацких теориях вероятностей, над которыми, должно быть, Судьба просто со смеху покатывается.

Иными словами, если бы игроки целиком и полностью доверялись воле «Случая», они рисковали бы куда меньше.

Увы, и тут, как и вообще в нашей жизни, ими нередко движет тщеславие, а оно-то чаще всего и оказывается причиной их невзгод.

Ведь банкомёт «всегда» играет, полагаясь лишь на волю Случая, а раз в конечном счёте именно он «всегда» остаётся в выигрыше — почему бы игрокам не последовать примеру, который приводит к столь успешным результатам?!

Я познакомился с ней в 1917-м.

Жгучая брюнеточка с очень красивыми глазками и соблазнительнейшим ротиком, вернее сказать, самым аппетитным из всех, что мне довелось видеть до тех пор.

Она была мне антипатична — и в то же время нравилась. Да-да, именно то, что притягивало меня в ней, одновременно отталкивало и внушало отвращение. Феномен притяжения, должно быть, относящийся к области физики. Правда, ничего не смысля в физической науке, не могу связывать это ни с чем, кроме особенностей физиологического толка.

Мне и раньше приходилось сталкиваться с этим явлением. Есть люди, которые при первой же встрече заставляют вас сразу отпрянуть назад. Но лучше не терять бдительности — или, вернее, довериться первому впечатлению! — ибо этот прыжок назад порой оказывается лишь разбегом, чтобы попроворней броситься вперёд.

Короче, этой женщине, которую, кстати, я никогда не любил, суждено было сыграть в моей жизни роль хоть и мимолётную, но провиденческую и зловредную.

Я примечал её не один раз.

Можно ли было не почувствовать, когда она минуту за минутой не спускала с меня пристального взгляда?

Обычно она стояла неподвижно, облокотившись на высокую спинку стула банкомёта — и не начинала играть, пока не приходил мой черёд метать шар. Так что я довольно быстро понял, что этот безучастный взгляд, чья пронзительная пристальность так волновала и смущала меня, предназначалась скорее крупье, чем мужчине.

Она терпеливо поджидала своего часа, и стоило ей, наконец, услыхать вещую фразу: «Делайте ставки, господа!» — как она тут же кидала мне свои шесть луидоров, которые, должно быть, уже битый час буквально жгли ей руки, ибо, когда я брал их у неё, они были горячими — обжигающе горячими и влажными оттого, что слишком долго оставались в её лихорадочной от нетерпения ладошке.

И бросая деньги, произносила:

— «Тьер»...

Тьер (треть колеса)

Других ставок она никогда не делала.

Это нельзя назвать системой. Просто манера, весьма, кстати, распространённая и не лишённая известного смысла, ставить сразу на двенадцать чисел, которые соседствуют на колесе и соединены на зелёном сукне игорного стола.

Похоже, особых капиталов у неё не было, и нельзя сказать, чтобы ей как-то особенно везло или не везло, порой случалось за день проиграть — или выиграть — луидоров пятьдесят, не больше.

Это была одна из тех женщин, каких немало, азартные игроки в душе, они приезжали в Монако с тремя десятками тысячефранковых купюр в сумочках и с надеждой за четыре месяца усердного труда впятеро увеличить свой капитал. Из которых после трёх недель в казино оставалось разве что на билет второго класса, чтобы добраться до Пуатье, Карпантра или Парижа.

В тот вечер, проиграв девять раз кряду, она взбунтовалась против злого рока, чьим олицетворением, нетрудно догадаться, выступал в её глазах я сам. Ей бы при таком отчаянном невезении взять да и прекратить игру, но нет, вместо этого бедолага завелась, закусила удила и сперва удвоила, а потом утроила ставку. А когда я позволил себе укоризненным, но вполне доброжелательным взглядом выразить своё отношение к её безрассудству, она ответила мне на редкость красноречивой гримасой.

— Вместо того, чтобы давать мне советы, — будто говорила она, — лучше бы закинули шарик на треть колеса!

И провалиться мне на этом месте, если у самого обездоленного из существ человеческих, самого забытого богами и людьми, было когда-нибудь выражение лица, исполненное такого безысходного отчаянья, такой мольбы — и столь выразительного.

Я должен был исправить зло, которое только что причинил ей собственными руками! Ведь она и вправду доверила мне свою судьбу. Я был её спасительным якорем и последней надеждой!

Обо всем об этом говорил, кричал её взгляд.

Разумеется, не чувствуя ни малейшего сострадания — немало я уже на таких насмотрелся! — скорее забавляясь, и к тому же чувствуя к ней какое-то странное влечение, я одарил её понимающей улыбкой, при этом, помнится, для вящей убедительности, ещё и заговорщически, многообещающе подмигнул — так, что понять могла только она одна.

И запустил шарик.

Он повертелся, покрутился, ещё повертелся — потом замедлил свой бег и, будто вдруг утомившись, возьми да и угоди аккурат в «тьер»!

Помнится, я зарделся прямо до самых ушей.

Что же до восторга этой женщины, то его невозможно было ни описать, ни передать словами — так что к чему пытаться, пустая трата времени...

Однако и на меня всё это тоже произвело немалое впечатление — конечно, не такое, как на неё, но всё же — и я поспешил снова запустить шарик, дабы избавиться от наваждения или, напротив, утвердиться в своих подозрениях.

И — хотите верьте, хотите нет — шарик снова попадает в треть колеса!

Он останавливался там трижды, пять раз, десять раз кряду.

Мы не осмеливались поднять друг на друга глаза.

Она уже сидела. Должно быть, ноги затряслись, как и руки. Теперь она играла стофранковыми монетами — и поскольку шарики неизменно «попадали куда нужно», перед ней уже лежало одиннадцать тысяч франков.

Она сыграла ещё пару раз — нарочно, чтобы усыпить подозрения, заранее зная, что проиграет и, возможно, даже желая того. Она и в самом деле проиграла — потом поднялась и исчезла, торопливо, даже не взглянув в мою сторону.

Банкомёт ничего не заметил: повторные ставки на «тьер» никогда не вызывали у игроков таких бурных взрывов недоверия, как на « 17», «32» или «зеро», если на них ставили хотя бы дважды кряду.

Что же произошло?

Нет, но что же «на самом деле» произошло?

Конечно, мои намерения не вызывали ни малейших сомнений. Пусть так. Но вправе ли я отсюда сделать вывод, что...

Ответа я так и не нашёл — однако от этих мыслей не смог ни на минуту сомкнуть глаз, так и провёл всю ночь без сна.

Этот трюк — или чудо? — повторится ли он завтра?

Да и дамочка-то, вернётся ли она снова? Может, уже неделю только и мечтала выиграть денежки, которые я помог ей положить в карман? Может, её уже и след простыл?

Но нет, никуда она не делась, и назавтра всё повторилось вновь.

В тот вечер я пришёл к выводу, что произошло чудо, ибо заметил, что в отсутствие этой дамочки у меня никак не получается по своей воле послать шарик ни в один сектор колеса, какой ни выбери. Даже примерно, и то не удавалось. Стало быть, между ней и мною было что-то необъяснимое, чему я не знал названия, но чем не мог распоряжаться ни один из нас по отдельности — это действовало только тогда, когда наши с ней желания совпадали. И это что-то необъяснимое, я мог дать ему любое название, какое захочу, и назвал — чудом. Но у меня не было ни малейшего намерения впутывать в эту авантюру Господа Бога или возлагать на него хоть какую-то ответственность за это явление, скажем, весьма сомнительного, если не сказать преступного толка — а потому вполне простодушно приписал это чудо уникальному физическому влиянию, которое имела на меня эта женщина. Это она была головой — а я рукой. А стало быть, в моральном плане моя вина была куда меньше, чем её. Но поскольку, с другой стороны, рисковал я куда больше неё, то мне казалось вполне справедливым по-братски делить грядущие барыши, как, впрочем, и уже полученные тоже — почему бы и нет?

С чего это я должен обогащать эту незнакомку?

Ну уж дудки!

Стало быть, нам надо срочно договориться, и чем скорее, тем лучше.

Так-то оно так — да только вот загвоздка: как его заключить, это самое соглашение? И в каком виде?

Договор подписать, что ли?

Но можно ли ей доверять, этой дамочке — помимо игры?

И потом, какую ценность перед законом будет иметь этот договор, предметом которого является делёж награбленного?

Ах, ну и ночку же я ещё провёл!

Правда, на сей раз мне удалось поспать. Недолго. Ровно столько, чтобы увидеть сон, в котором белые шарики рулетки были не белыми, а серыми. И их было много-премного. Они гонялись друг за дружкой по колесу. Мне казалось, я узнал их. Стало быть, я их когда-то уже видел?

Да так оно и было, это были мои восемь су на шарики, это они вернулись ко мне во сне, это они всё ещё вертелись у меня в голове.

И проснулся я с готовым решением.

Существовал только один-единственный договор между нами, нею и мной, который бы обеспечил мне полную безопасность — во всех отношениях.

В тот же вечер я подстерег её, пошел за ней следом, догнал, потом, уведя подальше от нескромных ушей, познакомился. Разговор получился недолгим — короткие, отрывистые фразы, только по существу. Хочешь, бери, не хочешь, иди. Тут же по-быстрому было заключено тайное соглашение, в деталях оговорены все условия — и двенадцать дней спустя, в мэрии Сен-Мартэн-де-Везюби, я сочетался законным браком на условиях общего владения имуществом с Генриеттой Гертрудой Блед, разведённой, бывшей супругой какого-то болгарского полковника.

Моя жена

Я попросил двухнедельный отпуск, который и был мне предоставлен. Эти две недели мы провели в одной деревенской гостинице, в пятидесяти километрах от Монако, целиком посвятив наш медовый месяц разработке подробнейшего плана ставок на «тьер». Плана разумного, основанного на расчёте и здравом смысле, который сулил нам после полуторамесячных трудов чистый куш в миллион семьсот тысяч франков наличными.

Мы с ней назубок выучили, как нам надлежало действовать, ведь у нас и проигрыши тоже были предусмотрены — надо же как-то усыпить бдительность соглядатаев. При малейшем промахе с её — как, впрочем, и с моей — стороны мы могли оказаться не просто в щекотливой, а прямо-таки в безнадёжной ситуации.

Наш план, если мне не изменяет память, был таков: два выигрыша, один проигрыш, три очень крупных выигрыша, потом выигрыш незначительный, и под конец довольно крупный проигрыш — после чего всё начиналось с начала.

Наш совместный капитал составлял тридцать восемь тысяч франков.

На третий день по возвращении из свадебного путешествия я с бьющимся сердцем снова занял своё место за рулеткой — и бросил шарик…

И НАЧИНАЯ С ЭТОГО МОМЕНТА МНЕ БОЛЬШЕ ТАК НИ РАЗУ И НЕ УДАЛОСЬ ОТПРАВИТЬ ЕГО В «ТЬЕР»!!!

Его словно заколдовали!

У меня выходило «32», «3», «26», «15», «19» — да-да, я помимо своей воли то и дело попадал в номера по соседству с «зеро» — но мне никакими силами не удавалось закинуть его в сектор «тьер»!

Мне казалось, я схожу с ума!

Соседи зеро

А она так и не решилась сменить тактику, в точности следовала нашему плану, настырно продолжая ставить на «тьер» — и наш общий капитал сошёл на нет, растаял, как свеча, будто его и вовсе не было!

И мне приходилось своими собственными руками отгребать наши денежки!

Трагические минуты!

И при всём при том я не мог подать ей ни единого знака, чувствовал, что за мной следят. Так оно и было на самом деле, ведь моё отсутствие не могло не вызвать подозрений.

Это был какой-то кошмар — и он всё продолжался и продолжался!

«12»! «35»! «3»! «26»!

«Зеро»!

«Зеро»!

«Зеро»!

«Зеро»!

Выкинуть время от времени «зеро», это хороший тон, но когда он выходит трижды кряду — тут уж не до шуток!

А я только что выкинул его четыре раза подряд!

И все только на него и ставили — все, кроме нас, ибо у неё уже не оставалось ни сантима!

«32»!

«Зеро»!

«26»!

Я прикладывал неимоверные усилия, чтобы помешать шарику снова угодить в этот чёртов сектор «зеро», а банкомёт уже не сводил с меня округлившихся от ужаса глаз, и во взгляде его сквозила угроза. Но напрасно!

Все игроки, вконец потерявши головы, ставили на соседей «зеро» — и банк был сорван!

Два часа спустя я был уволен из казино. И в кратчайший срок, какой только был предусмотрен законом, мы с ней развелись.

Итак, я «хотел» жульничать, да только, как ни старался, у меня ничего «не получилось».

Будь я тогда и вправду шулером, никто бы ничего не заметил, ведь в мошенничестве меня заподозрили именно тогда, когда у меня ничего не вышло. И выгнали-то, если разобраться, как раз за то, что я оказался шулером-неудачником и не смог как следует смошенничать.

И какая же, по-вашему, первая мысль должна была прийти в голову человеку, наказанному за то, что у него не вышло смошенничать?

Мошенничать!

А чего вы ещё от него ждали?

Вот так и случилось, что я стал шулером.

Начал я скромно.

Думаю, мне были известны все тонкости шулерского мастерства и все способы преуспеть в этом деле. Ведь этому нас, крупье, обучали сами наши патроны. Посудите сами, разве не входило в наши обязанности помогать соглядатаям и сообщать им об игроках, которые пользовались недозволенными приёмами? И мне не раз и не два доводилось разоблачать таких шулеров, как в баккара, так и в рулетку...

На свете существует тьма разных способов мошенничества, но лишь три породы шулеров.

Прежде всего есть игроки, которые плутуют — но плутуют они только в игре. Они делают это без всякой системы, непреднамеренно, почти бессознательно, невольно, таким манером, что сразу чувствуется: помимо игры он честен не придерёшься.

Есть люди, которые играют нечестно, потому что мошенники по натуре, такими уж появились на свет — и должно быть, уверены, что не настал ещё час бороться с природными наклонностями...

Наконец, есть шулеры профессиональные, которые занимаются этим вполне осознанно и организованно.

Эта разновидность — в сущности, единственная, стоящая нашего внимания — в свою очередь подразделяется на три категории: шулер-одиночка, шулер, орудующий вдвоём с напарником, и, наконец, шулер, который входит в целую шулерскую шайку.

Одиночное шулерство имеет солидные преимущества, и, что касается меня, я вне всякого сомнения отдаю предпочтение именно этому виду.

Шулерство на пару сразу открывает перед вами более широкие перспективы, однако в нём таится масса подводных камней и непредвиденных осложнений. Во-первых, делёж навара, вечная тема для склок, и потом, вы полностью зависите от своего напарника, от его умения держать язык за зубами.

Шулерство в шайке, с одной стороны, даёт вам надёжность, которой тоже не стоит пренебрегать, ибо, помимо навара, где ваша доля зависит от ловкости ваших рук, у вас есть ещё твёрдый фикс, позволяющий вам не думать о хлебе насущном. Хотя, с другой стороны, если вы не входите в пару-тройку главарей, то обречены без устали суетиться, сновать туда-сюда и выполнять всякие докучливые поручения. Скажем, вчера играть в Остенде, сегодня быть крупье в «Пари-Пляж», а завтра лакеем в Биаррице. Ясное дело, вы никогда не сможете действовать на свой страх и риск и принадлежите этой шайке, будто какая-то часть большого механизма. Вы в ней всего лишь пружинка малая, винтик, который легко заменить — и вполне отдаёте себе отчёт, как трудно выскочить оттуда по своей воле, не так ли? Вы ведь крепко повязаны общей тайной, которая на самом деле состоит из пары дюжин маленьких секретиков — и всякий, кому придёт в голову добровольно отойти от дел, рискует не только испортить себе жизнь, но и потерять её насовсем.

Я никогда не связывался ни с одной шайкой, а если мне и приходилось шулерствовать на пару, по доброте душевной или, скажем, из корысти, то шёл на это крайне редко, всегда опасаясь, что напарник может кинуть или обуть тебя в любую минуту — так что с полным правом могу сказать, что представляю собой идеальный тип шулера-одиночки.

Кто станет спорить, что нет на земле занятия прекрасней и даже, если хотите, прибыльней? Но я могу добавить к этому, что не знаю ремесла увлекательней. Вы ведь одновременно и охотник, и дичь.

Тут хотелось бы кое-что пояснить.

Шулеров частенько путают с обычными жуликами. И это глубочайшее заблуждение.

Воровать — значит отнимать у безупречно честных людей деньги, которые те не вынимали из карманов — а это, согласитесь, достойно всяческого осуждения. Но шулер — это совсем другое, он всего лишь пытается соперничать с предначертаниями Случая и присвоить себе деньги, которые люди, будь то по легкомыслию или из тщеславия, сами выложили на стол с неблаговидной целью нажиться или с тайной надеждой оказаться баловнями судьбы и воспользоваться промахами противника. Цель же шулера — расстроить их честолюбивые замыслы и не просто вмешаться в игру Случая, а самому встать на его место.

Раз я шулер, стало быть, Случай — это я.

Во всяком случае, таково было моё глубокое убеждение в 1917-м.

В те времена к игрокам я относился с глубочайшим презрением. Свидетель против воли, я убедил себя, что, за исключением одного мужчины из двадцати и одной женщины из сорока, все остальные игроки либо жулики, либо дураки — последние, само собой, неизменно оказывались в подавляющем большинстве.

Жулики, садясь за рулетку, обычно даже не успевают показать свою изобретательность, не говоря уж о ловкости рук. Ведь они представляют прямую угрозу интересам заведения в лице банкомёта, так что слежка не дремлет и не знает сострадания.

Для вашего сведения сообщаю, что тут есть лишь три-четыре верных способа усыпить бдительность соглядатаев и обвести всех вокруг пальца — и никак не больше.

1. «Коляска», со скромными шансами на успех.

2. Сбор урожая «сироток».

3. Перемещение фишек, которых вы не ставили. Играть в «коляску» можно лишь на смехотворные суммы — так что рискуешь многим, а получаешь в лучшем случае гроши.

Ибо не следует забывать, что за возможность смошенничать трижды кряду, выиграть пару или пять десятков луидоров вы можете поплатиться отлучением от игорных залов, от рулетки на вечные времена.

Я не ошибся, именно «на вечные времена», ибо есть в княжестве Монако дюжина уникальных типов, которые наделены даром даже через десяток лет распознавать физиономии людей, которых видели не более десяти секунд. Их называют «физиономистами». И когда патроны заведения отнимают у вас карточку, вы непременно проходите пред их искушёнными очами. Безошибочней любого антропометрического обследования они разглядывают вас в профиль и в фас. И отныне ваш рост и ваши черты навеки запечатлены в их памяти. Вы можете отпустить бороду, можете сбрить её, если носили прежде, можете приклеить себе усы, нацепить темные очки, намалевать на щеках шрамы — всё равно лучше не пытайтесь проникнуть туда снова.

Даже прежде чем узнать вас в лицо, они заметят этот взгляд, слишком застывший или чересчур бегающий, что с головой выдаёт людей, которые не хотят, чтобы их узнали.

Снимать урожай «сироток» — иначе говоря, присваивать фишки, чьи законные хозяева не вполне отчётливо помнили, их они или нет, столько всего наставили — так вот, сбор этого урожая таит в себе те же опасности, что и незамысловатая, не сулящая большого барыша «коляска». И вдобавок к тому ещё требует недюжинной наблюдательности, ведь вам надо угадать в глазах выигравшего то едва заметное сомнение, на котором можно нажиться.

Хочу, чтобы меня правильно поняли.

Предположим, речь идёт о фишке, посаженной верхом на 12—15, иначе говоря, прямо на линии между номером «12» и номером «15». Выпадает «15», и тот, кто на него поставил, выигрывает в семнадцать раз больше своей ставки. Мгновенье спустя крупье, оплачивающий выигрыши, спрашивает:

— Это чья фишка, верхом на 12—15?

Если законный владелец не спешит с ответом, делает этакий неопределенный жест, мол, дайте припомнить, моя иль не моя, не теряйте ни секунды и говорите:

— Моя.

И тут вам предстоит столкнуться с явлением весьма курьёзного свойства. Чем порядочней окажется тот, кого вы собираетесь обокрасть, тем скорей он откажется от своих прав, боясь показаться нечестным в ваших глазах.

Однако случись, что он, не будучи уверен в своей ставке, всё же упорствует, требуя оплаты, не сдавайтесь и вы. Ибо и он тоже жулик немногим лучше вас, ведь он не уверен, куда поставил фишку — и к тому же не знает, что вы шулер.

В худшем случае заплатят вам обоим.

Куда интересней, на мой взгляд, перемещать фишки, поставленные другим игроком. Однако если эта уловка и не требует такого знания человеческой психологии, как сбор урожая «сироток», зато здесь нужна по-настоящему виртуозная ловкость рук.

Главное, найти игрока, который действует по своей собственной системе, одного из тех чудаков, что уверены, будто нашли, наконец, верный способ, чтобы сорвать однажды банк. Они заняты своими таинственными расчётами и всегда играют, основываясь на номерах, которые только что выпали. Суетливо ставят по две, три, четыре или по шесть фишек Они ставят их собственноручно, как правило, приподнимаясь при этом — после чего снова погружаются в свои хитроумные комбинации. Наилучший момент протянуть руку и слегка передвинуть одну из их фишек.

Предположим, ваш комбинатор поставил сто франков на «30». Под предлогом, будто собираетесь поставить пять франков на «32», вы неуловимым движением ладони передвигаете стофранковую фишку с квадратика «30» на квадратик «33». Если выпадет «33», вы получите денежки, а ваш «теоретик» даже не пикнет. Он и ухом не поведёт, услыхав, что шарик остановился на номере «33». Для него это пустой звук. А вот случись выпадет «30», тут вам самое время смыться, пусть бедолага сам разбирается.

Однако существует и ещё один, четвёртый способ занятий такого рода, неизмеримо более интересный, который я особенно рекомендую.

Правда, для него нужен сообщник. Ваш напарник сидит за столом. А вы стоите напротив. Само собой, вы с ним и словом не обмолвитесь, ни малейшего знака, даже в самом крайнем случае. Шарик запущен.

Он уже крутится. Вы глаз с него не спускаете. В тот самый момент, когда он, скажем, останавливается на номере «17», вы скоренько делаете движение рукой и ставите шесть стофранковых фишек на «17» со словами:

— Двадцать пять луидоров на «17»!

— Ставки сделаны, месьё! — возражает крупье.

Вы послушно забираете все фишки назад — но тут наступает черёд возмутиться вашему сообщнику:

— Прошу прощенья, месьё, но я поставил сто франков на «17»!

Вы быстро пересчитываете свои стофранковые фишки, признаёте свою «ошибку» и с извинениями возвращаете одну из них на «17».

После чего крупье выплачивает вашему сообщнику три с половиной тысячи франков.

Только упаси вас господь повторять этот трюк за одним и тем же столом дважды кряду — обоих тут же выставят вон, и без всяких церемоний.

Другое дело карты, тут игра идёт только между партнёрами, и поскольку это никак не угрожает интересам заведения, то и надзору куда меньше. Вот уж где перед вами открываются безграничные возможности для шулерства. Я вынужден был сказать: открываются, хотя с тех пор, как взяли моду запаковывать колоду в эти дрянные оболочки, стало совсем невозможно, если, конечно, у вас нет сообщника, тайком запустить в игру то, что называют приплодом — 16 или 18 карт. Эти подготовленные заранее приплоды обеспечивают банкомёту четыре выигрыша кряду.

И позвольте порекомендовать вам, только не примите за советы, несколько приёмов:

1. Коляска.

2. Оплеуха.

3. Кегли.

4. Деревенская девятка.

5. Наконец, ряды карт одной масти, из которых одна, самая знаменитая, носит название Грозная 705.

Поделюсь с вами также и секретом довольно изощрённой разновидности «коляски» — ибо её можно покатить даже на расстоянии. Вам ведь знакома эта жёлтенькая круговая сеточка, что ограничивает на столиках для игры в баккара место, предназначенное для игроков. Любая сумма денег, поставленная за пределами этой сетки, превращается в ставку — и стало быть, в подставку... А если они не там, то как бы ещё остаются в вашей собственности. А поставь вы её прямо на сетку, они вроде как наполовину там, наполовину здесь. Если вы делаете ставку таким манером — всё равно, фишками или ассигнациями — то по правилам должны произнести: «Половину суммы — или фишки». Но поскольку это и так понятно, то можно и промолчать.

Вы сидите с сигаретой в зубах, а перед вами пара-тройка свёрнутых вчетверо тысячефранковых ассигнаций. Берёте одну из них и, вместо того, чтобы положить её на стол плашмя, этак небрежно вешаете верхом на жёлтую сетку, будто острая крыша на домике.

Банкомёт раздаёт карты. Если он выигрывает, то, само собой, вы проигрываете свои пятьсот франков. Но в случае, если проигрывает он, вы выдуваете в сторону своей ассигнации струйку дыма, ибо заблаговременно позаботились набрать в лёгкие побольше воздуха — и вот она, ваша бумажка, лениво, будто нехотя, вспархивает и приземляется за пределами жёлтой сетки. А ваша ассигнация, что была поставлена вроде «наполовину», оказалась «выигравшей на все сто». Короче, вы рискуете потерять свои пятьсот франков, зато у вас есть шанс выиграть тысячу.

Никогда бы себе не простил, не поделись я с вами ещё одним трюком, коего почитаю себя смиренным изобретателем и который имеет то преимущество, что сулит вам немалый куш, не подвергая вас ни малейшему риску. Вы кладёте перед собой отполированный до блеска золотой портсигар, над которым, будучи банкомётом, словно над зеркалом проносите две карты, предназначенные для понтёра. И теперь, зная, что это за карты, можете сорвать шестёрку или так и остаться на четвёрке. Вот вам новые возможности, на использовании которых не беру на себя смелость настаивать.

Хотя раз уж нынче выдался такой вечер, что меня потянуло на откровения, должен признаться, что если мне и удалось сколотить себе шулерством целое состояние, то только благодаря тому, что упорным трудом достиг ловкости рук не хуже циркового фокусника. Что позволило мне от души отдаться своему греховному промыслу, ни разу не совершив неосторожности повторять трюк более одного-двух раз за вечер, не проделывая его два дня кряду в одном и том же городе и никогда не мелочиться, ставя суммы, которые бы не стоили свеч.

И вот как я всё это проделывал.

В рукавах своего смокинга, специально сшитого для этих целей, я прятал четыре девятки, а с ними ещё полено. Поленом мы называем десятку или какую-нибудь картинку. Потом, переходя от стола к столу, я выслеживал банк в пару десятков тысяч франков. И ставил — всегда стоя. Причем, самым что ни есть изысканным манером. Если я выигрывал, то клал себе в карман тысяч двадцать франков, не меньше. Если же проигрывал, платил, сколько с меня причиталось, цедя сквозь зубы: «Играю дальше». И вот тут-то, убедивши банкомёта в своей добропорядочности, я мог позволить себе подменить две сданные мне карты теми, что были припасены у меня загодя.

Я был шулером семь лет, с 1917-го до 1924-го — и за эти годы сколотил себе состояние в четыре миллиона франков.

Конечно, не бог весть что — но для меня целое богатство.

Вы спросите, а как складывалась моя частная жизнь?

Безупречно, другого слова не сыщешь.

Помимо азартных игр, ни разу не надул никого ни на сантим и, Бог свидетель, очень этим горжусь.

Постоянная опасность оказаться за решёткой лишила меня радости создать семейный очаг. Я поклялся себе, что никогда не заставлю ни в чём не повинную женщину или детей, которые могли бы появиться на свет, краснеть от стыда, признавая меня мужем и отцом. Я сдержал свою клятву — и теперь не устаю благодарить судьбу, что у меня хватило на это духу.

Мне случалось вращаться в разных кругах — и в высшем свете, и на самом низу. Честных мужчин везде не густо, а уж женщин порядочных и вовсе с огнём не сыскать. Вспомнить хотя бы эти незабываемые партии в покер — ах, вот уж где есть что рассказать!

Попробуйте посадить за один и тот же обтянутый зелёным суконцем стол политика, юношу из хорошей семьи, молодящуюся дамочку и профессионального шулера — и не исключено, что через час-другой шулер ваш останется без гроша за душой!

Хотите, чтобы я рассказал вам про своих подружек?

Ах, все они были как две капли воды похожи друг на дружку, так что описать одну всё равно что описать всех скопом.

Я говорю описать — потому что перечесть их было бы весьма затруднительно!

Одно могу сказать наверняка: ни с одной из них мне и в голову не приходило откровенничать насчёт истинного источника своих доходов.

Данная мне от природы способность сочинять всякие немыслимые истории оттачивалась, таким образом, на этих подружках-однодневках.

Мне даже случалось неоднократно познавать их — да простят меня за это вульгарное выражение — не будучи узнанным ими ни разу. Ведь за семь лет я пять раз менял гражданство, четырнадцать раз имя и девять раз внешность. Я был русским, англичанином, немцем, испанцем, армянином. Был герцогом, маркизом, полковником, доктором, промышленником, отставным министром. Каких только причёсок я не делал, какие бороды не отпускал, каких причудливых усов не носил.

И коли уж сегодня я говорю всё как есть, то поделюсь и своей тайной, иначе говоря, почему меня так и не удалось взять с поличным по шулерскому делу, почему у меня ни разу не было серьёзных неприятностей.

Весь секрет в разнообразных обличьях, какие я принимал, всевозможных фальшивых паспортах, какие заимствовал, — и пользовался ими с единственной целью: направить по ложному следу полицейских ищеек.

Прекрасно зная, что люди по-настоящему «видят» вас лишь тогда, когда вы пытаетесь скрыться, я изо всех сил старался выставить напоказ, буквально мозолил им глаза, заставляя запомнить все «свои» обличья до единой чёрточки — за исключением тех, что даны мне от природы, кроме моей собственной внешности — и ни разу не занимался шулерством иначе, как со своим истинным лицом и под своим настоящим именем.

И вот как я всё это проделывал.

Будь то в Виши, в Каннах или где-нибудь ещё, свой первый выход в игорный зал я совершал, прикрыв голову безукоризненным париком и украсив физиономию парой восхитительных усов — и в таком виде слонялся от стола к столу с бегающими глазками мошенника, явно замышлявшего нечто предосудительное. Меня туг же замечали и держали под неусыпным наблюдением. Порой приходилось ломать эту комедию добрый час — после чего я внезапно покидал игорный зал.

Потом, минут через десять, разгримировавшись, освободившись от парика, накладных усов и прочих причиндалов, я возвращался туда в своём нормальном обличье, и уж тут наконец мог «работать» в полной безопасности.

Однажды вечером в Экс-лё-Бэн вхожу я часам к одиннадцати в игорный зал, а в рукавах у меня полным-полно червонных, пиковых, трефовых и бубновых девяток.

Случилось это десятого июля 1924 года.

Роковой, незабываемый день!

За два дня до этого я «выиграл» в Эвиане пятьдесят тысяч франков и в тот вечер был исполнен решимости удвоить куш.

Народу — яблоку негде упасть. Духота, дышать нечем. Игроки возбуждены, на взводе, в воздухе будто грозой пахнет. Короче, обстановка лучше не придумаешь.

Слоняюсь с сигаретой в зубах от стола к столу, руки в брюки, ушки на макушке, вроде бы никуда не гляжу, но всё вижу и ни на минуту не спускаю глаз с соглядатаев. На самом же деле пытаюсь высмотреть, где играют всерьёз, на сумму, которая бы соответствовала моим честолюбивым замыслам.

Пару минут спустя слышу у себя за спиной:

— Банк тысячу двести луидоров!

Боком проскальзываю меж двух дородных дам и заявляю:

— Иду ва-банк

— Ва-банк! — объявляет крупье.

Лицо человека, который метал банк, было скрыто от меня абажуром, однако я видел, что он сдавал карты левой рукой, как случается порой, когда правая занята каким-то другим делом. Приём, по правде сказать, чреватый весьма опасными последствиями.

«Похоже, мы тут среди своих», — подумал я про себя.

По-быстрому приготовил одну из своих девяток — потом наклонился и увидел долговязого мужчину, тощего, лет сорока от роду, кавалера ордена Почётного легиона, и к тому же однорукого.

— Шарбонье!

Тот самый человек, что спас мне жизнь семнадцатого апреля 1914-года!

Спроси меня кто-нибудь пятью минутами раньше «Сможешь ли ты узнать в лицо Шарбонье?» — я бы ответил: «Да ни за что на свете». Я ведь и видел-то его всего раз, уж десять лет тому, и в сущности сам не знал, что черты его навсегда запечатлелись в моей памяти.

Стоило мне увидеть его лицо, эти выдающиеся скулы, этот острый, словно лезвие ножа, нос, мне показалось, что это вовсе не он, а скорее воспоминание о нём, которое вдруг возникло у меня перед глазами. Ведь согласитесь, бывают в жизни видения, которые кажутся куда правдоподобней, чем самая реальная действительность.

Кошмарный момент, жуткое мгновение!..

Это был он — никаких сомнений.

Он сегодняшний — и тот, каким был десять лет назад.

Да, передо мной был он, мой спаситель — а я уже успел передёрнуть карты. И теперь ничего не поделаешь: у меня в руках девятка, мне придётся бить девяткой — и я бью девяткой.

— Игра!

У него тоже оказалась девятка.

Какое счастье!

— Вы по-прежнему настаиваете, что идете ва-банк? — спрашивает крупье.

— Нет-нет! — торопливо возражаю я.

Я сказал «нет-нет», повторив отрицание таким странным манером, и с такой поспешностью, что все сразу на меня уставились, а Шарбонье, тот даже наклонился, чтобы разглядеть меня поближе.

Ах, эти дивные светлые глаза, что вы устремили на меня тогда, сколько же зла они мне причинили!

Мне захотелось снова сквозь землю провалиться, — как это случилось со мной семнадцатого августа 1914 года — и я невольно взмахнул рукой. Уж не припомню, как именно. Какой-то жест, поспешный, которым, должно быть, я хотел ещё раз подтвердить это «нет-нет».

Судя по всему, он не ожидал такого оборота событий, моё поведение явно удивило его и, похоже, даже показалось оскорбительным, ибо он поднял руку, встал и направился в мою сторону.

— Что означает этот жест, месьё, и почему, интересно, вы отказались от банка?

— Потому что... вы случайно не месьё Шарбонье?

— К вашим услугам, месьё.

—Так вот, а я... я тот самый, кому вы спасли жизнь семнадцатого августа 1914-го, вынесли меня на своём горбу... и мысль, что я мог бы вас... у вас... выиграть... в общем, эта мысль была мне отвратительна… более того, просто нестерпима!

Объяснение моё, похоже, показалось ему вполне правдоподобным, а деликатность тронула до глубины души, ибо он протянул мне руку, свою единственную руку, и проговорил:

— Благодарю вас.

И добавил:

— Пойдёмте выпьем что-нибудь.

Я почувствовал, как краснею, и впервые в жизни узнал, что такое стыд.

Да, мне было стыдно перед этим человеком — за то, что я был тем, кем стал. Мы с ним вошли в бар, и у меня было такое чувство, будто все глядели на нас с удивлением. Он рисковал ради меня жизнью, а я теперь компрометирую его своим обществом!

— Как ваше имя?.. Чем вы занимаетесь?.. Вы женаты?

Он буквально осыпал меня градом вопросов, которые следовали один за другим, я отвечал сбивчиво и невпопад, без конца моля его великодушно извинить моё замешательство, которое объяснял волнением от встречи с ним.

Была в нём какая-то неподдельная наивность, которая и вправду тронула меня до глубины души.

Он был очарователен, сердечен, прост — и в нём не было ни горечи, ни печали. Впрочем, он ведь и не был калекой. Инвалид войны никогда не чувствует себя калекой. Он не потерял руку — он подарил её родине.

Единственной рукой, какая ему осталась, он действовал с завидной ловкостью. Мне хотелось бы помочь ему зажечь сигарету, поднести ко рту стакан с выпивкой, вытащить из кармана носовой платок — но он во мне не нуждался.

Он поведал мне о своей жизни — жизни монотонной и достойной, без особых взлётов и падений. Потом заговорил об игре, он говорил о ней долго, с явным воодушевлением.

Говорил как об одном из немногих удовольствий, единственном развлечении, каким может предаваться, не страдая от своего увечья.

— Это единственное место, где я не чувствую себя одноруким!

И я почувствовал, как во мне рождается нежность к этому человеку. Он понял, ему это было приятно, и он улыбнулся от всей души.

Потом вдруг предложил мне:

— А что если нам с вами объединиться?

— Объединиться?...

— Ну да, объединиться. Вы любите игру, я так просто обожаю это занятие, так почему бы нам не играть вместе?

Десять минут спустя мы уже бок о бок сидели за карточным столиком и были напарниками.

Он спас мне жизнь — и теперь ему предстояло вернуть меня к ней вновь!

Да-да, прожжённый шулер объединился с порядочным человеком чтобы играть по-честному.

Инспектор из бригады по надзору за карточными играми, который засёк меня полчаса назад, когда я делал ставку ва-банк — ибо волнение выдало меня с головой — и, последовав за нами в бар, теперь не спускал с нас глаз. Он был уверен, просто голову бы дал на отсечение, что мы замышляли что-то недоброе и противозаконное. И я испытывал острую, неведомую мне доныне радость, когда, смеясь ему в лицо, бил восьмёрку или девятку.

Нам везло, и в тот вечер мы с Шарбонье выиграли на двоих 19 тысяч 800 франков. Согласитесь, неплохое начало для нашего союза! Пара десятков тысяч франков — прекрасный куш даже для самых заядлых жуликов!

Мы не расставались с ним вплоть до самого последнего дня. И каждый вечер играли сообща — всегда пополам.

Это продлилось семнадцать дней.

Выиграли мы или проиграли на семнадцатый день?

По правде говоря, уже не припомню — потому что в тот вечер произошло событие куда более важное, и оно затмило для меня всё остальное.

Что же он сделал из меня, этот человек?

Честного человека?

Лучше того, хуже того: настоящего игрока!

Поначалу-то я и сам не поверил. Говорил про себя: «Чушь какая! Так, кратковременное увлечение, просто из-за того, что он рядом, и ничего больше. Стоит ему исчезнуть, и назавтра всё снова будет как прежде».

Но ох как жестоко я ошибался. Я был уже отравлен — и навсегда.

Невероятная история, такая неожиданная перемена, которая оказалась для меня одновременно и благотворной, и роковой — мой спаситель излечил меня от моего недуга, но взамен заразил своим!

Да-да, за одну ночь и какую-то пару-тройку дней я понял, что такое настоящая азартная игра, и влюбился в это занятие. Прежде я не понимал, что это за штука, презирал, считал позором, жил за её счет и вот вдруг она предстала в моих глазах в совершенно ином свете. Я уловил её радости, проникся удовольствием, почувствовал возбуждение и все деньги, что мне удалось сколотить за семь долгих лет шулерства, я просадил за пару-тройку месяцев, играя по-честному!

Мне скажут — просто возвращение к истокам.

Что ж, может, так оно и есть. Все мои автомобили, драгоценности, все картины, особняк — всё пошло прахом.

Сегодня у меня уже не осталось ни гроша за душой, и я перебиваюсь с хлеба на воду, работая за тысячу двести франков в месяц — ну-ка угадайте, у кого, ни за что не угадаете — ах, вот уж ирония судьбы — у Гримо, фабриканта игральных карт! Я как раз занимаюсь тем, что запечатываю их в пакетики и раскладываю в порядке, принятом домом Гримо.

Так вот, в этом самом незыблемом —уж сколько лет!— порядке была одна особенность, которую собираюсь впервые предать гласности.

Возьмите колоду — совсем новенькую колоду — из пятидесяти двух карт. И предложите кому-нибудь сыграть партию в баккара. Разорвите у него на глазах гарантийную бумажку. Потом незаметно положите под низ две верхние карты. Поясняю: две верхние карты окажутся таким образом в самом низу. После чего, если вы банкомёт, тотчас же начните играть по правилам: одна карта противнику, одна вам, одна ему, последняя вам — и выигрыш за вами до конца колоды, это уж будьте уверены!

Попробуйте сами!

Я пробовал, так, для забавы — раз сто! — но всегда в одиночестве, как раскладывают пасьянс.

Ибо жульничать, снова стать шулером — для меня теперь это исключено!

Конечно, такая идея приходила мне в голову — и я даже пробовал — но не смог.

И вовсе не из страха, как бы меня не схватили за руку. И не потому, что я стал такой честный. Нет: просто из любви к самой игре.

Если ты игрок, настоящий игрок, ты не можешь быть шулером, грешно тягаться с волей Случая.

Из тысячи двухсот франков своего месячного жалованья я регулярно откладываю три сотни на игру — благоразумно и благоговейно.

Среди тех, кто не играет в азартные игры, принято считать их порочнейшим занятием, однако, поверьте, на самом деле всё обстоит совсем не так уж страшно.Ведь тем, кто не играет, неведомы, просто недоступны приятные стороны игры. Что касается неприятных — уж мне ли их не знать?.. Слов нет, они таят в себе серьёзные опасности, но что, скажите, в нашей жизни безопасно?!

Стало быть, не следует подвергать сомнению то благотворнейшее влияние, какое азартные игры оказывают на наше моральное состояние. Вот взять, например, человека, который только что выиграл тысячу франков — он ведь не ассигнацию тысячефранковую выиграл — нет, он выиграл надежду выиграть во сто крат больше.

Он не просто тысячу франков выиграл — он победил!

Когда проигрываешь тысячу франков — проигрываешь только тысячу франков, ни больше ни меньше. А вот когда их выигрываешь, выигрываешь первые тысячи франков несметного богатства. Тут уж ты можешь пуститься в любые, самые радужные мечты... И какая уверенность, какая вера в себя — разве это не прекрасно?! В любви, в делах, во всём, целые сутки всё ему будет по плечу. И вот этот первый проблеск благосостояния, которым он обязан лишь воле Случая — кто знает, а вдруг он, и вправду, приведёт к настоящему богатству.

Про азартные игры принято говорить, будто это пагубная страсть.

Что ж, возможно.

Хотя я всегда склонен немного не доверять нравоучительным сентенциям, которым так и не удалось стать поговорками.

Когда я слышу, что всякое излишество достойно осуждения, охотно соглашаюсь. Но коли уж считать пороком любое излишество, то и вовсе чураться игры тоже порок — ведь и это тоже чересчур.

Во-первых, кто это сказал, будто игра — порок?

Не иначе, как скупердяй какой-нибудь.

Посудите сами, мы ежедневно рискуем своим здоровьем, своим счастьем, но сомневаемся, стоит ли поставить на кон содержимое своего кошелька — не означает ли это дорожить деньгами куда больше, чем они того заслуживают?!

«Ах, не «надо» играть в азартные игры!» — восклицают те, кто сроду не пробовал.

Это всё равно, что слышать от людей со здоровыми лёгкими: «Ах, не «надо» болеть туберкулёзом!»

Ведь если игра — недуг, то, возможно, это тоже недуг наследственный.

Говорите, азартные игры разоряют?..

И кого же, интересно, они разоряют, эти азартные игры?

Да тех, кто не умеет владеть страстями, или слабонервных. Иными словами, недоумков, слабаков, вечно сомневающихся в себе неудачников — короче, бездарей. Приходилось ли вам слышать, чтобы какой-нибудь выдающийся человек разорился за игорным столиком? Никогда. А ведь большинство незаурядных людей — заядлые игроки. Все, кто разорился из-за игры, рано или поздно нашли бы способ обнищать каким-нибудь другим манером — либо в делах не повезёт, либо женщины оберут до нитки...

Ведь согласитесь, коли повсюду развелось столько придурков, почему бы им и среди игроков не затесаться?

Говорите, игра не может быть занятием?..

А что, по-вашему, прикупить компанию вроде «Ройял Датч», чтобы месяц спустя перепродать её втридорога, занятие более достойное?

Говорите, азартные игры безнравственны?..

И при этом вы поощряете скачки, не осуждаете игры на бирже, хотя и там и тут вряд ли можно сказать, будто все они основаны на чистом везении — это уж не говоря о лотереях, которые к тому же ещё и называют национальными!

Говорите, игроки кончают жизнь самоубийством?

Так вот, те, кто кончают счёты с жизнью, на самом деле вовсе никакие не игроки — разве достоин звания настоящего игрока жалкий тип, способный настолько потерять всякую надежду?..

Самоубийцы на почве азартных игр — это, как правило, люди, игравшие в первый — и в последний — раз в жизни, и к тому же ставившие на кон деньги, принадлежавшие не им, а тем, кого они не удосужились заблаговременно оповестить, как намерены ими распорядиться.

Особую нежность питаю я к курортам-водолечебницам, где и в помине нет никаких целебных вод, где никто ни от чего не лечится и где живут исключительно за счёт игорного бизнеса. Мне кажется, они как небо и земля отличаются от любых других. Такое впечатление, будто существование их временно, иллюзорно, ведь, если разобраться, живут они только благодаря Его Величеству Случаю.

Есть водные курорты, само название которых заранее указывает на какую-то часть нашего организма, где не всё в порядке: почки, печень, кишечник или, скажем, сердце. Поверьте, у меня и в мыслях нет хулить эти славные городки с целебными источниками — но признаюсь, мне куда больше по душе места, где никаких животворных вод нет и в помине. Если вас и называют «водолечебницами», и если вы терпите такое, то разве что из лицемерия — просто потому, что не хватает смелости произнести вслух восхитительную истину.

Впрочем, между нами говоря, к чему всё это лукавство? Не понимаю, зачем вам надо искать какие-то оправдания?

Разве вы ни от чего не исцеляете?

Вы уверены?

Думаете, у нас, ваших пациентов, нет никаких недугов?

А как насчёт печалей? Скуки? Забот? Сомнений?

Неужели это только пустые слова?

Неужели нет болезней с таким названием?

Говорят, игра не исцеляет от недугов?

Какое заблуждение!

Она исцеляет от тяги к игре — а ведь только она способна это сделать.

Можно ли требовать большего?!

Кухня парижского особняка. Слева — печь и раковина. В глубине, меж двух дверей — буфет. Справа — входная дверь на кухню с улицы. Посередине — стол, покрытый клеёнкой. Четыре стула. Всевозможная кухонная утварь, само собой, сверкающая и ласкающая взор чистотою.

Когда поднимается занавес, на сцене Мадлен, горничная, и Адель, кухарка, обе сидят. Первая читает газету, вторая блаженно переваривает обед, перед ней бутылка красного вина и стакан.

АДЕЛЬ. Может, винца стаканчик?

МАДЛЕН. Да нет, спасибочки.

АДЕЛЬ. А вот я так не откажусь.

МАДЛЕН. Обычное дело, если кто тебя угощает, стало быть, самому невтерпёж...

АДЕЛЬ. Что это ты там читаешь-то?

МАДЛЕН. Да про дамочку одну, якобы изумруд у неё стащили.

АДЕЛЬ. Надо же...

МАДЛЕН. И само собой, сразу на горничную валить...

АДЕЛЬ. А что, не она?

МАДЛЕН. Да нет, она и украла... (Звонок). Ну что им там опять неймётся?..

Не торопясь складывает газету, поднимается со стула и выходит через дверь, что в глубине сцены. Адель берёт оставленную Мадлен газету и снова разворачивает. Это «Лё Голуа».

АДЕЛЬ. Поглядим, что там у них новенького. (Читает.) «Молодая кухарка, 35 лет, 500 франков в месяц. Вне Парижа просит не предлагать. Писать по адресу: улица Марбо, 11-бис, А.Б.» Ну, это Августина, опять за своё! Не успеет устроиться, уже увольняться!.. Шило в одном месте! (Продолжает читать.) «Лакей, 42 года, 800 франков в месяц». Ишь какой прыткий... Уж этот своего не упустит. (Возвращается Мадлен.) Ну чего они хотели-то?

МАДЛЕН. Бенедиктин, видишь ли, поставить забыла! Семь булылок ликёра на столе, а им именно этого приспичило! Ей до буфета рукой подать, встань да возьми, так нет, чтобы преподать мне урок, её слова, надо было меня потревожить! О-ла-ла! И они ещё хотят, чтобы мы их любили!

Снова усаживается.

АДЕЛЬ. А когда ты вошла, про что они там говорили-то?

МАДЛЕН. Ты ещё спрашиваешь?.. Само собой, про нас!.. О чем им ещё говорить-то?.. К хозяевам когда ни войди, у них только и разговору, что про прислугу. Если, стоит тебе дверь отворить, сразу словно в рот воды набрали, не иначе как гадости про нас говорили... А если, наоборот, как ни в чём не бывало продолжают, стало быть, для наших ушей предназначено, тут уж непременно изобразят, будто не заметили нашего появления, и давай нести околесицу вроде: «А знаете, мадам Такая-то нашла себе потрясающую горничную и представьте, всего за двести франков в месяц...» — или, к примеру: «Лично я, стоит мне заметить, что прислуга на руку не чиста, она у меня и дня не продержится!» Это уже девятый дом, где я в горничных, и провалиться мне на этом месте, если я хоть раз слыхала, чтобы хозяева говорили о чем-нибудь, кроме денег или прислуги... разве что ещё иногда между собой собачатся!

АДЕЛЬ. Но ведь у того господина, где ты год прослужила...

МАДЛЕН. Ну ты скажешь! Это же совсем другое дело!.. А знаешь, он ведь женился на той, что после меня-то нанялась.

АДЕЛЬ. Шутишь!

МАДЛЕН. Как, разве я тебе не говорила?

АДЕЛЬ. Да нет, первый раз слышу.

МАДЛЕН. Хотя я и сама-то всего неделя как узнала.

АДЕЛЬ. Кто-нибудь из наших?

МАДЛЕН. Да нет, бельгийка какая-то.

АДЕЛЬ. А чего бы ему тогда на тебе-то не жениться?

МАДЛЕН. Может, не созрел ещё для брака, как-никак два года минуло... Или, кто знает, бельгийка эта ребёночка ему изобразила, фокус известный...

АДЕЛЬ. А по-моему, всё же ты чересчур поспешила увольняться-то...

МАДЛЕН. Да у меня уже терпение лопнуло! Знаешь, я ведь с ним больше года с половиной проваландалась. И сколько ты думаешь он давал мне сверх жалованья? Двадцать франков в месяц... Вот я его ко всем чертям и послала!.. О-ла-ла!.. По правде говоря, от хозяев в этих самых делах я сроду ни радости, ни проку не видывала... Фантазий уж больно много. Иное дело сынки хозяйские, те да, всегда вежливо, с обхождением... а хозяева сами, нет, увольте, натуральности в них ни на грош. Бывало, размечтаешься, будто как женщина ему приглянулась, а как до дела дошло, только и слышишь: «Нет-нет, ты фартучек-то не снимай!» Если разобраться, у них это только похоть да причуды одни, а любви от них не дождёшься!

АДЕЛЬ. Но согласись, бывает же, что они на вас и женятся...

МАДЛЕН. Ну да, это чтоб вообще ни копейки не платить или когда уж совсем ни на что не годятся!

АДЕЛЬ. Ладно, давай-ка лучше про наших, так о чём они там говорили-то?

МАДЛЕН. Да об отъезде завтрашнем, о чём же ещё-то? Со вчерашнего дня только об этом и разговору...

АДЕЛЬ. Ну и что?

МАДЛЕН. Что-что, когда я вошла, она как раз говорила, дескать, что бы ни случилось, а завтра отъезжаем...

АДЕЛЬ. Без лакея?!

МАДЛЕН. Выходит, без лакея.

АДЕЛЬ. Ну уж нет! Что до меня, я и с места не двинусь!

МАДЛЕН. Ладно, не заводись!

АДЕЛЬ. Ага, тебе-то легко говорить! А мне каково? Думаешь, я поеду в Довиль без лакея?.. Только этого не хватало! Вдобавок ко всей стряпне ещё и стол накрывай, и в передней хлопочи, да и посуда вся на тебе, нет уж, нашли дуру!

МАДЛЕН. А я, думаешь, я стерплю такое, да?.. Комнаты прибирай, мадам одевай, штопай, чини и ещё за столом прислуживай? Благодарю покорно, не на ту напали! Я тебе ничего не говорила, ты ведь сразу заводишься, нет чтоб мозгами-то пораскинуть! Хотя вы, стряпухи, все из одного теста сделаны. Видно, у плиты слишком много стоите, вот чуть что и распаляетесь... А теперь скажи, можешь ты хоть минутку поразмыслить спокойно?

АДЕЛЬ. Попробую...

МАДЛЕН. Так вот, стоило им при мне разговор этот завести, я сразу смекнула, почву прощупывают, как мол мы к этому отнесёмся. Они же тоже не глупей нас с тобой. Можешь мне на слово поверить. Стало быть, хотят, чтоб мы тут всё между собой обсудили, как и что.

АДЕЛЬ. Ну давай обсудим...

Уже с минуту как Адель поднялась со стула и принялась расставлять посуду.

МАДЛЕН. Ты только не психуй раньше времени. Лучше послушай меня хорошенько... Сейчас я пойду раздевать её на ночь, мы с ней как всегда поболтаем о том о сём, вот тут-то я ей всё и выложу, смекаешь?

АДЕЛЬ. И что ж это, интересно, ты ей выложишь?

МАДЛЕН. Скажу: «Мадам очень любезна, но приходило ли мадам в голову, что её вилла в Довиле вчетверо больше её парижского дома?»

АДЕЛЬ. Так оно и есть...

МАДЛЕН. «Что у неё там две спальни для гостей, которые редко пустуют, что меньше чем впятером-вшестером за стол не садятся и что при таком вашем образе жизни хоть костьми ляг, а достойного мадам порядка в доме не получится».

АДЕЛЬ. Чистая правда, да только ты уж и за меня-то словечко замолви.

МАДЛЕН. А то как же?..

АДЕЛЬ. Втолкуй ты ей, что никакой кухарке не под силу и стряпать, и кухню в порядке содержать, коли ей ещё и по дому суетиться придётся.

МАДЛЕН. Какой разговор...

АДЕЛЬ. Только знаешь, между нами, мне бы лучше сразу знать, уезжаем мы завтра или нет, не хочу я, чтобы меня врасплох застали.

Разбивает тарелку.

МАДЛЕН. Сегодня это уже третья.

АДЕЛЬ. Нет, четвёртая... Ты бы сходила туда, может, разнюхаешь, что они там замышляют...

МАДЛЕН. Пустые хлопоты. Говорю тебе, сейчас всё равно никакой ясности не будет. Подождём ещё полчасика, пока она раздеваться меня позовёт. Вот тут-то всё и узнаем. Они ведь и сами в сомнениях, ещё почище нашего волнуются, это уж можешь мне поверить.

АДЕЛЬ. Ну и пусть себе волнуются, плевать я хотела на их переживания!

МАДЛЕН. А уж я-то и подавно!.. Не в этом дело, просто я к тому, что они и сами пока не решили, ехать или не ехать. Но, похоже, всё ещё не теряют надежды.

АДЕЛЬ. Это на что же?

МАДЛЕН. За ужином они говорили о каком-то дворецком, который якобы должен объявиться нынче вечером.

АДЕЛЬ. Так-то оно так, да ведь уже десять пробило... В такой час-то он уже навряд ли появится. Эх, вот дура, чёрт её дёрнул Эмиля прогнать… Другого такого ей днём с огнём не сыскать...

МАДЛЕН. Вот уж не думаю, чтоб она такого искала. Знаешь, между нами, Эмиль, он всё-таки чуток палку-то перегибал!.. Стащить время от времени сигару-другую, это дело житейское, но не каждый же день!

АДЕЛЬ. Да, тут, пожалуй, он лишку хватил.

МАДЛЕН. И потом, вспомни-ка, если бы только одни сигары! А выпивка? И знаешь, что мне больше всего не нравилось? Ладно, воруй себе потихоньку, дело обычное, с кем не бывает, но знай же меру, надо же и приличия соблюдать!.. А этот прямо из бутылок хозяйских лакал, ну мыслимое ли дело? Вот я, к примеру, клянусь честью, сроду её пуховкой не пудрилась. Бывает, кончится у меня пудра, возьмёшь и отсыпешь у неё чуток рожком для обуви, но в свою пудреницу... а чтобы её пуховкой и из её пудреницы, это никогда: уж что её, то её, смекаешь разницу?

АДЕЛЬ. А то нет.

МАДЛЕН. Пожалуй, надо бы пойти присмотреть за ними, что ли... Бутылки с напитками уберу, ведь их только оставь одних надолго, того и гляди что-нибудь затеют, а мы тут кукуй с тобой до полуночи...

АДЕЛЬ. Кстати, что-то ты про мой кофе ничего не сказала, как он тебе?

МАДЛЕН. Отменный, лучше не бывает.

АДЕЛЬ. А они как, ихний-то им по вкусу пришёлся?

МАДЛЕН. Бурда, так она сказала.

АДЕЛЬ. Ну уж бурда, это чересчур, но что так себе, это точно. Чёрт, а чего она хочет, сама придумала, чтоб мы ели прежде них, вот пусть на себя и пеняет. Первая заварка всегда крепче второй, это ж дураку понятно. Вот им помои и достаются.

Мадлен выходит.

АДЕЛЬ (одна). Надо бы мне в этот дом 11-бис на улицу Марбо наведаться, вот что... Раз Августина всё равно в бега ударилась, почему бы не попытать счастья... пожалуй, так я и сделаю... (Достаёт из ящика стола свою расходную тетрадку, чернильницу, перо и принимается за подсчёты.) Масло сливочное... гм... почём это у нас сегодня масло-то было? Ладно, запишем шестнадцать франков сорок сантимов... Яйца, восемнадцать франков... Баранья ножка... гм... пусть будет пятьдесят два франка... и это ещё по-божески...

Возвращается Мадлен.

МАДЛЕН. Ох, подруга, плохи наши дела...

АДЕЛЬ. Что там ещё стряслось-то?

МАДЛЕН. А то самое, чего я и опасалась, ругаются.

АДЕЛЬ. Насчёт чего?

МАДЛЕН. Да всё та же история, насчёт отъезда завтрашнего... И теперь уже, представь, месьё выступает, мол, раз она не смогла подыскать себе нового дворецкого, стало быть, завтра они никуда не едут. Вроде в Довиле он собирался всяких важных гостей принимать, и без лакея за столом никак не обойтись. Он это прямо при мне выложил и ещё добавил, что вовсе не хотел меня обидеть. Ну, ты ж понимаешь, я как могла подыграла... Дескать, вполне разделяю мнение месьё, а ей говорю, мол, такой великосветской даме как мадам, никак не пристало появляться там без дворецкого. Да ведь у неё, сама знаешь, одно на уме, только бы отвалить поскорей... И видела бы ты, какую она рожу скорчила!

АДЕЛЬ. Такой удобный случай подвернулся, надо уж было ей всё выложить как есть...

МАДЛЕН. Ещё успеется. Говорю тебе, положись на меня. Когда он говорит: «белое», она может хоть сто раз кряду твердить: «чернее чёрного», всё равно по-его выйдет.

АДЕЛЬ. А ну как наоборот?

МАДЛЕН. Ой, я тебя умоляю... Если уж она психует, непременно уступит!.. Другое дело, когда она вся из себя любезная такая, тут ему сдаваться, а коли кричит, стало быть, не уверена... и тогда над ней в два счёта верх одержать можно! Брось, я ж её как облупленную знаю. Подождём ещё минуток десять, и всё будет в порядке!

Пауза.

АДЕЛЬ. Послушай-ка, я вот хочу у тебя две вещи спросить...

МАДЛЕН. Валяй, подруга.

АДЕЛЬ. Во-первых, семь плюс восемь...

МАДЛЕН. Часто пятнадцать бывает...

АДЕЛЬ. Спасибо... и ещё, как ты думаешь, они что, и вправду, друг дружку любят, а?

МАДЛЕН. Любят?.. Они?!.. Ну ты скажешь, подруга! Да у них других причин навалом, чтобы вместе-то быть, к чему им ещё и любить? У неё только одно на уме, как бы его окрутить, да замуж за него выскочить... За три года, что они вместе, она только этим и занимается, всё другое по боку. Даже театр, и тот совсем забросила...

АДЕЛЬ. Если вспомнить, что она там изображала, так для театра-то невелика потеря...

МАДЛЕН. Ну знаешь, если все, кого Бог талантом обидел, станут из театра уходить... Нет, что ни говори, но уж с её-то стороны это была настоящая жертва, тут сомневаться не приходится... И потом, если верить тому, что она рассказала мне как-то вечером, у неё ведь даже нет уверенности, что он ей руку и сердце-то предложит. Говорила, якобы даже ангажемент в каком-то знаменитом театре разорвала, только вот из головы выскочило в каком. Сама видишь, как она светскую даму из себя корчит, даже уж сколько времени как и стричься перестала. Ясно, мадам Монтиньяк стать не терпится... Да только самое смешное, у меня такое впечатление, что чем больше она из кожи вон лезет, тем меньше толку, он-то от этого только холодней делается... Хотя, похоже, и бросать её тоже вроде не собирается... Понятно, такая шикарная любовница, элегантная дама и всё такое прочее, при его положении в обществе это очень даже лестно. Только вот насчёт любви, тут этим и не пахнет. В общем, может, они бы и полюбили друг друга, чего не бывает, не будь у них столько других причин друг за дружку держаться. Понимаешь, по-моему, если у людей больше одной причины, чтобы любить, стало быть, настоящей любви здесь быть никак не может.

АДЕЛЬ. Ты умная, да?

МАДЛЕН. Уж во всяком случае, не дура...

АДЕЛЬ Тогда скажи, как ты думаешь, удастся ей всё-таки охомутать его или нет?

МАДЛЕН. Кто знает... подождём, пока он к ней вконец охладеет, там будет видно...

Звонок в дверь.

АДЕЛЬ. Кто бы это мог быть... Для моего вроде ещё рановато.

Идёт и открывает дверь, что ведёт из кухни на улицу. Появляется Дезире. Это мужчина лет тридцати пяти с характерной внешностью лакея — настолько, насколько человек вообще может иметь внешность лакея. В руках у него небольшой чемоданчик.

ДЕЗИРЕ. Это особняк мадам Клери?

АДЕЛЬ. Да, он и есть.

ДЕЗИРЕ. Я пришёл предложить свои услуги в качестве дворецкого.

МАДЛЕН и АДЕЛЬ. О-о-охх!!..

Этот возглас прозвучал настолько громко, что не на шутку перепугал вновь пришедшего.

ДЕЗИРЕ. Что это с вами?.. Похоже, я опоздал?

МАДЛЕН. Ах, что вы, нет, вовсе нет, совсем напротив, вы вовремя и как нельзя кстати! Пойду немедленно доложу мадам. А кто вас прислал?

ДЕЗИРЕ. Контора по найму прислуги, что на улице Буассьер, куда обращалась эта дама. Я узнал об этом только нынче вечером, в восемь, по пневматической почте, там было сказано, что можно представиться до одиннадцати.

МАДЛЕН. Да-да, конечно, всё как нельзя лучше. К тому же вас здесь ждут. Присядьте на минутку, пойду доложу мадам.

Направляется к двери.

ДЕЗИРЕ. Эй, постойте!

МАДЛЕН. Это вы, что ли?

ДЕЗИРЕ. Ну да. Погодите минутку. А как здесь вообще-то?

МАДЛЕН. В каком смысле?

ДЕЗИРЕ. Как нашему брату живётся, господи, неужели непонятно?

МАДЛЕН. Очень даже сносно. А в чём дело?

ДЕЗИРЕ. В чём дело? И вы ещё спрашиваете?! Просто если здесь скверно обходятся с прислугой, то лучше уж сразу сказать.

АДЕЛЬ. А ведь он дело говорит.

МАДЛЕН. Пожалуй... Хорошо, это очень приличный дом, и вы можете наняться сюда без всяких сомнений.

ДЕЗИРЕ. Ладно. (Она снова направляется к двери.) Эй, да постойте вы!

МАДЛЕН. Ну что ещё?

ДЕЗИРЕ. Да погодите вы минутку. Куда спешить-то? Сколько здесь народу?

МАДЛЕН. Прислуги, что ли?

ДЕЗИРЕ. Само собой.

АДЕЛЬ. Я, горничная, вы и ещё шофёр.

ДЕЗИРЕ. Отлично. А они, их сколько?

МАДЛЕН. В общем... одна. Они одна. Так сказать, одинокая дама.

ДЕЗИРЕ. Ах, вот как?..

МАДЛЕН. Да. Подходит?

ДЕЗИРЕ. Надо поглядеть...

МАДЛЕН. Ладно. Тогда я пошла.

ДЕЗИРЕ. Э-эй! Ещё минутку!

МАДЛЕН. Как, опять не всё?

ДЕЗИРЕ. Ну да, погодите ещё немножко. Прежде чем выяснить, подойду ли я мадам, хотелось узнать, по вкусу ли я вам обеим, потому как терпеть не могу всяких осложнений, такой уж уродился. Так вот... скажите честно, если я поступлю сюда на службу, вам это будет приятно или нет?

МАДЛЕН. Само собой...

АДЕЛЬ. Спрашиваете!..

ДЕЗИРЕ. Честное слово?.. Потому что, знаете, со мной можно откровенно, без всяких там недомолвок. Если я вам не по душе, так и скажите. Нет, кроме шуток, лучше уж сразу сказать, чем потом всякие козни строить... Ведь что я один против двух женщин, сами понимаете, мне ли с вами тягаться...

МАДЛЕН. А с чего это вы решили, будто мы собираемся козни вам строить? Придёт же такое в голову...

ДЕЗИРЕ. Ну, не знаю, а вдруг вам хотелось, чтобы сюда пришёл не мужчина, а женщина... откуда мне знать...

МАДЛЕН. Да вовсе нет, нам как раз мужчина и нужен!

ДЕЗИРЕ. Ладно, тогда всё в порядке. Если вы готовы поклясться, что ничего против меня не имеете...

АДЕЛЬ. Да что вы, совсем даже наоборот...

ДЕЗИРЕ. Ну ладно! Если так, тогда... ступайте! Эй, ещё минутку... Спасибо!..

Мадлен выходит из кухни.

АДЕЛЬ. Да вы присядьте, месьё.

ДЕЗИРЕ. Благодарю, мадам.

АДЕЛЬ. А вы что, сейчас без места?

ДЕЗИРЕ. Да, вот уже девять дней. А с чего такой вопрос?

АДЕЛЬ. Просто всё дело в том, что завтра мы отъезжаем в Довиль, у мадам там вилла...

ДЕЗИРЕ. Ах, вот как?

АДЕЛЬ. Вам это подходит?

ДЕЗИРЕ. Вполне. Сроду не случалось побывать в Довиле. А ваша хозяйка, она требует рекомендаций?

АДЕЛЬ. Само собой! А у вас что, нет?

ДЕЗИРЕ. Как не быть! У меня есть всё, что положено.

МАДЛЕН (вернувшись в кухню). Соблаговолите следовать за мной... Мадам ждёт вас.

ДЕЗИРЕ. Иду, иду. Оставляю вам свою шляпу, вы уж не сочтите за труд, приглядите за ней.

МАДЛЕН. Когда я доложила им, что вы здесь, они оба так хором и закричали: «Ах, неужели?!» Так что вы уж не упустите случая и потребуйте пять сотен франков в месяц, понятно?

ДЕЗИРЕ. По правде говоря, я собирался попросить шестьсот.

МАДЛЕН. Ну и ну!

Он выходит вместе с Мадлен. Оставшись в одиночестве, Адель поправляет перед зеркалом причёску.

(Снова возвратившись на кухню) Ага! Вот я тебя и застукала!

АДЕЛЬ. Ой, тоже мне...

МАДЛЕН. А с чего это тебе вдруг вздумалось красоту-то наводить? Да ладно смущаться, если он тебе приглянулся, что здесь плохого?

АДЕЛЬ. Хм!.. А как же Виктор?

МАДЛЕН. Виктор? А причём здесь Виктор? Тебе ж не впервой рога-то ему наставлять.

АДЕЛЬ. Это мне-то?.. Да я сроду ему не изменяла.

МАДЛЕН. Да полно! А с Марселем, с ним ты чем занималась?

АДЕЛЬ. С каким-таким Марселем?

МАДЛЕН. Да с шофёром бывшим...

АДЕЛЬ. Ой, ну и память у тебя!.. А у меня, хочешь верь, хочешь нет, напрочь из головы выскочило... Стало быть, это была блажь какая-то минутная, и ничего такого серьёзного, как ты думаешь?

МАДЛЕН. Во всяком случае, уж этот-то не чета Марселю, и если кому такие по вкусу, парень хоть куда.

АДЕЛЬ. Он что, по-твоему, урод, что ли?

МАДЛЕН. Да нет, разве я такое сказала?.. Просто для меня лакей... это вроде как вовсе и не мужчина... Знаешь, когда он без усов, слишком уж на актёришку смахивает... нет, нет и ещё раз нет!

АДЕЛЬ. А по мне, так если мужчина солидный и в теле, это даже ещё приятней...

МАДЛЕН. На вкус и на цвет...

АДЕЛЬ. Может, сходишь послушаешь, что у них там...

МАДЛЕН. Да они в маленькой гостиной... из коридора ничего не услышишь! (Где-то в глубине раздаётся звук хлопающей двери.) Тссс!.. О, дверь открылась. Похоже, назад идёт.

АДЕЛЬ. Как, уже?..

МАДЛЕН. Ты что, боишься?

АДЕЛЬ. С чего ты взяла?

Возвращается Дезире.

МАДЛЕН. Ну как?

ДЕЗИРЕ. Нормально...

АДЕЛЬ. Всё в порядке?

ДЕЗИРЕ. Похоже, да. Она сказала, чтобы я подождал здесь минут пять. Должно быть, хотят поговорить между собой.

МАДЛЕН. Кто знает. А может, она собирается позвонить вашей прежней хозяйке?

ДЕЗИРЕ. Думаете?

МАДЛЕН. А почему бы и нет? Они часто так делают.

ДЕЗИРЕ. Что ж, им ведь не помешаешь, не так ли?.. Кстати, а почему вы мне сказали, будто мадам одинокая дама?

МАДЛЕН. Потому что она и есть одинокая дама.

ДЕЗИРЕ. Надо же!.. А тот месьё, который называет её на ты?..

МАДЛЕН. Это её... друг...

ДЕЗИРЕ. Ах, вот как!.. Понятно... Ну конечно, друг, как же это я, дурак, сразу-то не смекнул... Но ведь живут они вместе, не так ли?

АДЕЛЬ. Да нет же, нет, ужинает он здесь почти каждый вечер, а вот завтракает только по воскресеньям, и спать по ночам всегда к себе уходит. Если они и живут по-настоящему вместе, то только летом, когда из Парижа уезжают.

ДЕЗИРЕ. Глядите-ка, интересные дела... Стало быть, её в полном смысле не назовёшь дамой... свободных нравов, не так ли?

МАДЛЕН. Ах, нет, в полном смысле, никак не назовёшь. Просто дамочка такая, вот и всё...

ДЕЗИРЕ. Да, правда, и по виду никак не скажешь. Поглядеть, элегантная дама, манеры такие изысканные...

АДЕЛЬ. Очень даже.

МАДЛЕН. И ведь ни за что не подумаешь, что она только что из театра, разве не так?

ДЕЗИРЕ. Вы хотите сказать, что она нынче вечером в театре была?

МАДЛЕН. Да нет, вовсе не нынче вечером, просто играла там... как актриса.

ДЕЗИРЕ. Ах, нет! Быть не может!

МАДЛЕН. Очень даже может... Ещё и года не прошло, как она на подмостках выступала.

ДЕЗИРЕ. О-ла-ла!.. Ну и дела!.. А почему ж тогда она так фуфырится?.. Замуж, что ль, невтерпёж?

МАДЛЕН. Надо же, сразу усёк.

ДЕЗИРЕ. Тоже мне шарада...

МАДЛЕН. Да присядьте же!

ДЕЗИРЕ. Благодарствую! Да нет, правда, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы такие вещи-то раскусить. А ведь правда, забавный они люд, хозяева... призывают вас как на суд Божий, разглядывают по всем швам, вопросы всякие задают, отвечаем что в голову взбредёт, а им и невдомёк, что на самом-то деле это мы их выбираем, а не они нас. Уж мы-то сразу смекаем, к кому поступаем на службу, а им, где им понять, кого берут…

МАДЛЕН. А ведь он прав, так оно и есть. А отчего это, по-вашему, так получается?

ДЕЗИРЕ. Да всё дело в том, что ихние вопросы... как бы это получше сказать... говорят куда больше, чем наши ответы.

АДЕЛЬ. Что-то не пойму, к чему вы клоните...

ДЕЗИРЕ. Да я и сам, сожалею, не очень... Ведь всегда трудно выразить в словах, что чувствуешь. Я хотел сказать, что когда задаешь вопрос, всегда немного приоткрываешь душу, вернее, выдаёшь себя, что ли, а когда отвечаешь, можно оставаться себе на уме. Сперва ждёшь, потом слушаешь, а другой, он говорит, говорит... вот в этом всё и дело. А вы разве не согласны?.. Нет?.. Что ж, нет так нет...

АДЕЛЬ. Ты что-нибудь поняла?

МАДЛЕН. Само собой. А ты нет?

АДЕЛЬ. Вроде доходит помаленьку.

ДЕЗИРЕ. Если вас не затруднит, сходите посмотрите, звонит кому-нибудь эта дама или нет?

МАДЛЕН. Какой разговор, с удовольствием...

ДЕЗИРЕ. Вы уж извините за беспокойство.

МАДЛЕН. Ах, вы шутите, какое беспокойство.

Встаёт и выходит.

АДЕЛЬ. Надеюсь, всё же она вам понравилась, а?

ДЕЗИРЕ. Кто, горничная? Да она просто милашка!

АДЕЛЬ. Да нет, хозяйка...

ДЕЗИРЕ. И хозяйка тоже. Глазки у неё красивые. Только не совсем в моём вкусе, лично я предпочитаю брюнеток и немного в теле! А вот он... ну так похож на Монтиньяка, просто глазам не верится...

АДЕЛЬ. Шутить изволите?

ДЕЗИРЕ. Да нет, я серьёзно... Правда, я никогда не видел самого Монтиньяка, разве что на фотографиях, но этот господин просто вылитый Монтиньяк. А что тут смешного-то?

АДЕЛЬ. Да ведь это он и есть... Монтиньяк собственной персоной.

ДЕЗИРЕ. Тот самый, который министр?..

АДЕЛЬ. Он самый.

ДЕЗИРЕ. Ах, вот как! В таком случае, ничего удивительного, что он на него как две капли воды похож!.. Стало быть, это министр... Подумать только!.. А знаете, для министра он выглядит довольно прилично. Этак года четыре-пять назад мне довелось прирабатывать у одного бывшего премьер-министра, который без конца принимал всяких министров, депутатов и сенаторов. О-ла-ла! Надо было слышать, как они говорили между собой о своих подружках! Не для женских ушей, это уж можете мне поверить. А этот, нет, правда, он выглядит как настоящий джентльмен.

АДЕЛЬ. Ах, он очень милый... очень-очень милый...

ДЕЗИРЕ. А как к нему здесь обращаются, «господин министр»?

АДЕЛЬ. Ой, даже не знаю, как сказать... в общем, и да и нет...

ДЕЗИРЕ. Короче, через раз... чтобы выразить почтение и не перегнуть палку, так, что ли?

МАДЛЕН (вернувшись). Она и вправду звонила, но дамы, с которой она хотела поговорить, нет дома.

Звонок.

ДЕЗИРЕ. Отлично.

Опять звонок.

МАДЛЕН. Должно быть, насчёт вас...

Выходит.

АДЕЛЬ. А где вы раньше-то служили?

ДЕЗИРЕ. У графини Дьепшинской.

АДЕЛЬ. Англичанка, что ль?

ДЕЗИРЕ. Нет, наоборот, алжирка, была замужем за русским, умер года три-четыре назад. Мужчина был, нечасто таких встретишь. Настоящий богатырь. Как сейчас помню его утром того дня, когда он концы-то отдал. И кто бы мог подумать, что всего через шесть часов...

АДЕЛЬ. А что с ним такое стряслось-то?

ДЕЗИРЕ. Под машину попал...

АДЕЛЬ. И что, от неё вы сами ушли, по доброй воле?

ДЕЗИРЕ. От этой дамы-то? Да как вам сказать... и да и нет... в общем, мы расстались по обоюдному согласию, так говорится в её рекомендации.

АДЕЛЬ. А рекомендация-то хорошая?

ДЕЗИРЕ. Лучше не бывает... как всегда.

АДЕЛЬ. В такой случае, с чего бы нашей звонить вашей бывшей, коли и так всё ясно.

ДЕЗИРЕ. Хозяйки, они ведь тоже понимают, что есть вещи, о которых в бумагах не пишут, вот им и приходится прибегать, как они говорят, к устным рекомендациям. Между нами, их тоже понять можно, надо же им знать, кого в дом берут. Однако ваша хозяйка может звонить моей бывшей сколько душе угодно. Тут мне нечего бояться.

МАДЛЕН (снова возвратившись). Ну вот! Всё в порядке!

ДЕЗИРЕ. Она звонила?

МАДЛЕН. Да нет, нет... всё решено, мадам берёт вас на службу. Вы произвели на них очень хорошее впечатление, на обоих... и она поручила мне передать вам, что раз вы согласны с её условиями, то можете переночевать в доме, чтобы уже завтра с утра быть наготове.

ДЕЗИРЕ. Со всем моим удовольствием.

МАДЛЕН. Только вы... гм... бельишко-то на ночь захватили?

ДЕЗИРЕ. Да, всё при мне, в этом чемоданчике, на всякий случай... Ведь гостиница моя неблизко, за Лионским вокзалом, так что, коли уж нам завтра спозаранку в путь, мне, и вправду, удобней переночевать в доме.

МАДЛЕН. Удобней, да и деньги целей.

ДЕЗИРЕ. И это тоже. А где моя комната?

МАДЛЕН. На третьем... как раз по соседству с моей... кстати, и в Довиле тоже. Правда, в довильской вилле окна выходят в сад... а здесь у нас с вами две удобные спаленки с окнами на улицу.

ДЕЗИРЕ. А почему только две? Странно… а где же госпожа кухарка?

МАДЛЕН. Госпожа кухарка замужем.

ДЕЗИРЕ. Вот как?

МАДЛЕН. Да, и в особняке не ночует.

ДЕЗИРЕ. Подумать только!

Адель надевает шляпку.

МАДЛЕН. Да, мадам вот уже три года как замужем за сержантом полиции.

ДЕЗИРЕ. Надо же, как повезло... примите мои поздравления.

МАДЛЕН. Однако вернёмся к вашей комнате, вы уж послушайте... пардон... так вот, она вон там, наверху, прямо по этой лесенке и сразу упрётесь. (Открывает дверь, что слева от буфета.) Так что по вечерам вы можете выходить и возвращаться, когда захотите.

ДЕЗИРЕ. А что, мадам позволяет выходить по вечерам?

Женщины обмениваются удивлёнными взглядами.

МАДЛЕН. А вам не всё равно, позволяет она или нет?..

ДЕЗИРЕ. Господи... в общем-то, конечно, всё равно, просто не хотелось бы её огорчать.

АДЕЛЬ. Ведь нельзя же запретить мужчине выходить по вечерам, разве не так?..

МАДЛЕН. Похоже, вы не очень-то ходок по женской части, не так ли?

АДЕЛЬ. Ходок или нет, но ведь мужчина он и есть мужчина...

ДЕЗИРЕ. Всякое бывает... Выходит, мы ночуем в особняке только втроём — мадам, вы и я?

МАДЛЕН. О Господи, наконец-то до вас дошло. А я как раз собиралась подняться и приготовить вам постель.

ДЕЗИРЕ. Да я и сам могу...

МАДЛЕН. Конечно, потом сами будете... но уж в первый-то вечер я вам постелю. Так ты уходишь или как?

АДЕЛЬ. Да, мне пора, уже двенадцатый. Наверное, Виктор уже заждался. (Стук в дверь, что выходит на улицу.) Вот видишь, так я и знала... он уже здесь. Но если хочешь, чтобы я подождала, пока ты будешь стелить постель для месьё...

ДЕЗИРЕ. Да нет, что вы, не стоит заставлять ждать вашего супруга. Я постерегу кухню, пока она будет в отсутствии.

Вдали слышится стук захлопнувшейся двери.

МАДЛЕН. О! Месьё ушёл. Пойду спрошу мадам, может, она сразу спать пожелает.

Выходит из кухни.

АДЕЛЬ. Ну что ж, тогда до завтра, месьё... гм... как вас там величать-то?

ДЕЗИРЕ. Дезире.

АДЕЛЬ. Ах, надо же... ну и имечко... Дезире... Желанный значит... Что ж, тогда до встречи, месьё Дезире.

ДЕЗИРЕ. Пока, мадам... как вас?

АДЕЛЬ. Адель.

ДЕЗИРЕ. До завтра, мадам Адель. Надеюсь, мы заживём здесь дружной семейкой, все трое, а?

АДЕЛЬ. И я тоже очень рассчитываю. Ах, я даже выпить вам не предложила...

ДЕЗИРЕ. Благодарю, мне и не хотелось. Не сочтёте ли дерзостью, если я попрошу вашего разрешения воспользоваться уголком вашего стола, чтобы написать небольшое письмецо?

АДЕЛЬ. Ой, да что вы, право... какой разговор. Вот, поглядите, здесь всё, что нужно... бумага, чернила и перо.

ДЕЗИРЕ. Вы очень любезны.

АДЕЛЬ. Ещё раз до свиданья, Дезире, и спокойной вам ночи... месьё Желанный...

ДЕЗИРЕ. Взаимно, мадам Адель... и спасибо вам от всей души.

Слышится нетерпеливый топот ног по мостовой.

АДЕЛЬ. И-ду, иду-у-у...

ДЕЗИРЕ. Полиции не терпится...

ГОЛОС ЗА ДВЕРЬЮ. Эй, Адель, милашка... ты идёшь или как?

Адель уходит.

ДЕЗИРЕ (один, пишет). «Дорогая мамочка, к счастью, мне недолго пришлось искать новое место...»

МАДЛЕН (снова возвратившись на кухню). Нет, она вовсе не собирается ложиться, так что я ещё успею постелить вам постель. Опять по телефону названивает...

ДЕЗИРЕ. Моей прежней хозяйке?

МАДЛЕН. Похоже, ей.

ДЕЗИРЕ. О Господи!..

МАДЛЕН. Одну подушку?

ДЕЗИРЕ. Да, у меня вроде только одна голова.

Мадлен уходит.

(Снова взявшись за перо.) «найти место... которое...» Ой, ладно, пожалуй, лучше погожу... (Слышится звонок.) Звонят... Может, у парадного подъезда? Где тут у них звонки-то? (Снова звонят.) Горничную позвать, что ли?..

ГОЛОС ОДЕТТЫ. Мадлен!.. Мадле-е-ен!..

ДЕЗИРЕ. Это голос мадам...

ГОЛОС ОДЕТТЫ. Мад-ле-е-ен!..

ДЕЗИРЕ. Ну что, идти или нет?.. Я бы пошёл, а вдруг она уже в неглиже...

ГОЛОС ОДЕТТЫ. Ма-ад-ле-е-ен!..

ДЕЗИРЕ. Надо бы всё-таки хоть как-то ей ответить...

Встаёт.

ОДЕТТА (входя в кухню). Мадлен, где вы?

ДЕЗИРЕ. Её здесь нет, мадам... Она сейчас как раз готовит мне комнату...

ОДЕТТА. Ах вот как, вашу комнату... но дело в том, что...

ДЕЗИРЕ. Так в чём же дело, мадам?

ОДЕТТА. Дело в том, что... мне как раз только что позвонила... одна... в общем, одна приятельница, которую я просила подыскать мне дворецкого... и так случилось, что именно нынче вечером она нашла мне то, что нужно. Так что, выходит, я оказалась перед вами в весьма щекотливом положении...

ДЕЗИРЕ. Ну что же здесь щекотливого, мадам? Если мадам поразмыслила и решила не брать меня к себе на службу, мадам достаточно просто сказать мне об этом. И пусть мадам не мучит себя в поисках объяснений, достаточно сказать мне правду, вот и всё.

ОДЕТТА. Видите ли... дело в том, что...

ДЕЗИРЕ. Дело в том, что, возможно, мадам только что говорила по телефону с моей прежней хозяйкой, и та, вне всяких сомнений, отсоветовала ей брать меня на службу...

ОДЕТТА. Да нет, вовсе нет...

ДЕЗИРЕ. Ах, мадам... Позволительно ли мне заметить мадам, что мадам не очень умеет лгать. И вы оказали бы мне неоценимую услугу, если бы сказали всё как есть... ведь если эта дама и дальше намерена таким манером возводить на меня напраслину, то мне уж лучше не пользоваться более её рекомендациями. Ведь согласитесь, рекомендации самые лестные... а стоит спросить её устного мнения, то тут уж хуже не придумаешь... Нет, это нехорошо, право, так не поступают!.. Понимаю, хозяева всегда в сговоре друг с другом, но позвольте, есть же пределы, негоже мешать человеку зарабатывать себе на жизнь! Вот уже дважды за эту неделю она со мной такой фокус проделывает, я сыт по горло! А она сказала мадам, почему я от неё ушёл?

ОДЕТТА. Гм... не то чтобы сказала... но в общем, дала понять.

ДЕЗИРЕ. Ах, вот как! И это испугало мадам, не так ли?

ОДЕТТА. По правде говоря... немного.

ДЕЗИРЕ. В таком случае, не могу позволить себе настаивать... Мне остаётся лишь откланяться и заверить мадам в своём глубочайшем почтении. Подумать только, а я-то как раз писал матушке, что мне недолго пришлось искать себе новое место...

Рвёт начатое было письмо.

ОДЕТТА. Поверьте, я весьма сожалею...

ДЕЗИРЕ. Уверяю вас, мадам, куда меньше, чем я. (Берёт в руки свой чемоданчик и шляпу, делает пару шагов к двери, но останавливается, оборачивается.) Я бы очень злоупотребил расположением мадам, если бы спросил её, что именно сказала ей обо мне эта дама?

ОДЕТТА. Мне было бы это в высшей степени неловко.

ДЕЗИРЕ. Могу поклясться мадам здоровьем своей матушки, что это останется между нами. Мадам оказала бы мне неоценимую услугу, если бы сказала всё как есть. Мадам должна понять, что, если это возможно, мне бы лучше знать, какие слухи обо мне распространяют...

ОДЕТТА. По правде говоря, она не сказала ничего определённого. Только заметила, что...

ДЕЗИРЕ. Что же именно?..

ОДЕТТА. Дело в том, что я пообещала ей не говорить вам об этом...

ДЕЗИРЕ. Могу себе представить... но поскольку я поклялся мадам здоровьем своей матушки, что это останется между нами... Думаю, мадам могла бы удостоить меня своим доверием.

ОДЕТТА. Ну ладно, будь что будет! Она сказала мне, что вы совершили один проступок...

ДЕЗИРЕ. Проступок?

ОДЕТТА. Да, поступок весьма предосудительного свойства... настолько предосудительного, что ей пришлось тут же выставить вас вон.

ДЕЗИРЕ. И это всё?

ОДЕТТА. Да, всё.

ДЕЗИРЕ. В таком случае, что же это, по мнению мадам, был за проступок?..

ОДЕТТА. О Боже, я...

ДЕЗИРЕ. Мадам, несомненно, вообразила, будто я был нечист на руку, не так ли?

ОДЕТТА. Ну не то чтобы...

ДЕЗИРЕ. Угадал? Ну вот, так я и думал! Ах, только я никак не могу допустить, чтобы у мадам осталось обо мне такое мнение!.. Ах, нет, нет и ещё раз нет... послушайте, это уж слишком! И коли эта особа поступила со мной таким манером... что ж, тем хуже для неё!.. Прямо слышу, как она предостерегает мадам, что, мол, если мадам живёт одна, ей было бы весьма небезопасно держать в доме человека вроде меня...

ОДЕТТА. По правде говоря...

ДЕЗИРЕ. И тогда мадам тотчас же подумала о своих драгоценностях...

ОДЕТТА. Само собой...

ДЕЗИРЕ. Ах, вот как, выходит, я угадал!.. Ай-ай-ай, как нехорошо, право, как нехорошо!.. Ну уж нет, я просто не могу допустить, чтобы обо мне подумали такое. Ладно, раз так, пусть пеняет на себя!.. Так вот, мадам, проступок… раз уж ей было угодно назвать это проступком, совсем не тот, какой пришёл в голову мадам. А на самом деле произошло вот что. Я расскажу мадам всё как было... что ж, тем хуже! Однажды вечером мы оказались с ней вдвоём, вот так, как мы с вами, у неё в доме... и тут, Боже праведный... силы небесные, мне бы и в страшном сне не привиделось... но что было, то было!.. Вот это и был тот самый мой страшный проступок… я был вынужден вам признаться... видит Бог, я не хотел.

ОДЕТТА. О чём это вы?

ДЕЗИРЕ. Мадам не понимает, что я имею в виду?

ОДЕТТА. Да нет же, право...

ДЕЗИРЕ. Странно... Я же сказал, мы были вдвоем с графиней, только она и я, в её апартаментах...

ОДЕТТА. Ну и что из этого?

ДЕЗИРЕ. Боже правый! Пусть мадам подумает хорошенько, что могут делать мужчина и женщина, когда они остаются наедине... (Одетта делает движение.) Вижу, мадам начинает догадываться... Что ж, тем лучше... То, о чём подумала мадам... так оно и было!

ОДЕТТА. Ах!..

ДЕЗИРЕ. Да-да, мадам! И сколько бы она ни утверждала, будто у неё и в мыслях не было... Надеюсь, мадам известно, что такие вещи не случаются, когда один из двоих не хочет. Дамочка может сколько душе угодно верещать: «Ах, нет-нет, подите прочь, негодник...» Знаем мы эти штучки! А когда она этак невинно возмущается: «Ах, что это вы такое делаете, ах-ах-ах, не может быть... да что же это, право?..» Можно подумать, она не знает, что с ней делают!.. Нет, только пусть мадам не подумает, будто я считаю, что поступок мой не достоин известного осуждения... совсем наоборот. Слов нет, мне никак не следовало поступать таким манером... Но прошу прощенья, мадам, мыслимое ли дело, чтобы порядочная женщина позвала к себе в будуар лакея мужского пола, когда уже полночь на дворе, а на ней самой только один пеньюарчик прозрачный, сквозь который всё просвечивает, будто его и вовсе нет... И всё под предлогом, будто, у неё, видите ли, занавески плохо задёргиваются?!.. Да полно-полно... Ах, знаем мы эти байки, мол, лакей не мужчина и всё такое прочее... По крайней мере, уж теперь-то она убедилась, мужчины мы или нет!.. Что там эта дамочка почувствовала, угрызения совести или ещё чего, но для меня это было хорошим уроком... Уж теперь-то я знаю, как мне надо самого себя опасаться, и больше в такую щекотливую ситуацию не угожу. Короче, если бы мадам позволила мне открыть ей свою душу, я бы сказал, что с лакеем вроде меня мадам рискует куда меньше, чем с кем-то, кто никогда не совершил подобной ошибки... Кто не делал ошибок, мадам, не может быть полностью уверен в самом себе... если же тебе уже раз довелось пожать плоды собственной неосмотрительности... ах, можете поверить, в другой раз такого не совершишь!.. Впрочем, если мадам мне не доверяет, что ж, не смею настаивать, и мне лишь остается снова заверить мадам в глубочайшем моём почтении. Надеюсь, по крайней мере у этой дамы хватило порядочности признать, что как лакей я дело своё знаю.

ОДЕТТА. Да, что правда то правда, так она и сказала.

ДЕЗИРЕ. Ах, рад, мадам, что хоть уж тут-то мне опасаться нечего.

ОДЕТТА. Да-да... в самом деле... это она подтвердила.

ДЕЗИРЕ. Честность, опрятность, стол как полагается накрыть и всё такое прочее... тут уж что хотите говорите, не придерёшься. Старая школа, мадам. Папаша мой, и дедушка, и прадедушка, у нас в роду все в лакеях были... И ни пятнышка на семейной репутации... Дед мой служил метрдотелем у архиепископа Парижского, отец тридцать лет бессменно у герцогини Юзесской, а сам я начал свою карьеру грумом у маркиза Кастелланского... Так что если мадам угодно, чтобы всё у неё было по высшему разряду, в общем, как в лучших домах... что ж, думаю, со мной ей бы, пожалуй, повезло. Конечно, я не в том сословии, чтобы давать мадам советы... и всё же осмелюсь заметить, что мадам совершила бы ошибку, если бы позволила повлиять на своё решение... в общем, пустяку, который и выеденного яйца-то не стоит!

ОДЕТТА. Хм... ничего себе пустяк!

ДЕЗИРЕ. Конечно, пустяк… Ну сами посудите, разве пристало мадам ставить себя на одну ногу с моей бывшей хозяйкой?!.. Более того, думаю, если бы мадам отказалась от моих услуг после всего, в чём я ей только что признался, она бы в известном смысле и в самой себе усомнилась... Ведь не может же быть, чтобы мадам всерьёз опасалась, будто с ней может приключиться то же самое, что и с сорока... двух... так, во всяком случае, она сама говорила... женщиной!... Полно, поглядите-ка на меня, мадам... неужели я произвожу на вас впечатление какого-нибудь сатира?.. Просто я обыкновенный тридцатишестилетний мужчина, ничего больше... и если угодно, чтобы я знал своё место, надобно там меня и держать, вот и всё. Ах, мадам... мне ли не знать, что творится в моей душе, и могу поклясться мадам, что мадам может быть совершенно спокойна, с моей стороны ей ничто не угрожает. Как, неужели мадам не хочет даже попробовать?.. (Одетта делает движение.) Просто испытать, вот и всё... надеюсь, мадам понимает, что я имею в виду... Проверить, таков ли я, как обо мне судачат...

ОДЕТТА. Ах, право, даже не знаю...

ДЕЗИРЕ. Надеюсь, мадам не боится меня, или я ошибаюсь?

ОДЕТТА. Боюсь?.. Ах, нет, с чего бы...

ДЕЗИРЕ. Так нет?.. В таком случае, если мне будет позволительно, я скажу мадам одну вещь, которая, уверен, тотчас же окончательно убедит её взять меня к себе на службу...

ОДЕТТА. Вот как? В самом деле?

ДЕЗИРЕ. Да, мадам.

ОДЕТТА. И что же это такое?

ДЕЗИРЕ. Так вы позволите?.. Что ж… в таком случае, осмелюсь сказать это мадам прямо в лицо... гм-гм... короче, мадам нечего опасаться со мной... насчёт того самого... абсолютно нечего!

ОДЕТТА. Это почему же?

ДЕЗИРЕ. Да потому что... гм-гм... даже и не знаю, как и сказать, мадам, не рискуя быть невежливым... в общем... у каждого свой вкус, мы ведь все разные, разве не так?

ОДЕТТА (смеясь). Понятно... я не в вашем вкусе, угадала? Что ж, между нами говоря, не хочу вас обижать, но... в каком-то смысле меня это даже устраивает!

ДЕЗИРЕ. Выходит, мадам берёт меня на службу?

ОДЕТТА. Однако...

ДЕЗИРЕ. Но раз мадам сказала, что это её устраивает, стало быть, мадам считает, что я уже у неё служу?.. Я вижу это по глазам мадам.

ОДЕТТА (по-прежнему смеясь). Бог мой! Даже не знаю, что и сказать...

ДЕЗИРЕ. Ах, пусть мадам скажет да... чтобы я тут же смог порадовать доброй новостью матушку... Мадам смеётся, это добрый знак, стало быть, мадам хочет сказать да.

ОДЕТТА. Ну хорошо! Ладно, что с вами делать... договорились!

ДЕЗИРЕ. Ах, мадам! Как вы любезны, мадам!.. Клянусь мадам, что она никогда не пожалеет, что одарила меня своим доверием. Ах, благодарю вас, мадам, благодарю от всего сердца!

Искренность его не вызывает ни малейших сомнений.

ОДЕТТА. До завтра... как вас...

ДЕЗИРЕ. Дезире.

ОДЕТТА. Что ж, до завтра... Дезире.

Направляется к двери. При этом движении с плеч у неё соскальзывает и падает на пол кисейная шаль.

ДЕЗИРЕ. Ах! Шалька мадам...

С этими словами он непроизвольно делает жест, будто кидаясь поднять её. Насторожил ли её этот жест? В любом случае она вскрикивает, сама поднимает шаль и торопливо удаляется прочь…

(Несколько огорчённый, но явно польщённый.) Ох-ох-ох!..

Гостиная-столовая на вилле Одетты в Довиле.

Слева направо: большая застеклённая дверь, ведущая на веранду, выходящую в сад; угловой диванчик; в глубине три ступеньки и начало лестницы, ведущей наверх; сервировочный столик, двустворчатая дверь, ведущая к другому угловому диванчику, потом диван.

Посреди комнаты стол, кресла, стулья.

Когда поднимается занавес, на сцене сидят Дезире, Мадлен и Адель. Болтают, пользуясь отсутствием хозяев.

ДЕЗИРЕ. Нет, правда, никогда не поймёшь, что у людей на уме, когда слышишь их разговор, пока сам не вмешаешься!

МАДЛЕН. Да, похоже, так оно и есть, вот взять хотя бы вчера, она раздевается, а он прямо при мне и говорит ей про какого-то из своих: «Ума не приложу, на кой чёрт ему понадобилось жениться на такой хорошенькой женщине! Ведь мы, мужчины, хвастаемся только своими любовницами». Она выслушала с таким видом, будто не поняла, о чём речь. Нет, клянусь Богом, она совсем поглупела.

ДЕЗИРЕ. Да нет, зачем же так, ничего она не поглупела, просто... видите ли... хозяева, они ведь не такие, как мы с вами.

Звонок у входной двери на виллу заставляет всех троих разбежаться в разные стороны. Адель кидается к двери слева, Мадлен устремляется к двери в глубине, Дезире направляется к двери, что ведёт в сад. Проходит время. Дезире возвращается с криком.

Да нет, нет! Это не они. Это почтальон... но никаких писем ни для кого нету.

МАДЛЕН (возвращаясь вместе с Аделью). А чего ж он тогда приходил?

ДЕЗИРЕ. За праздничными чаевыми.

АДЕЛЬ. Это что, по случаю девятого июля, что ли?

ДЕЗИРЕ. Говорит, здесь у них в Довиле обычай такой... (Все трое снова рассаживаются на прежние места.) О чём это мы говорили?

МАДЛЕН. Да про хозяев...

ДЕЗИРЕ. Само собой, о чём же ещё... но что именно?

МАДЛЕН. Помню, вы ещё их защищали...

АДЕЛЬ. Ну да, он же вечно на их стороне...

ДЕЗИРЕ. Ничего не поделаешь, это у меня в крови, стоит поступить на службу, и они уже мне будто родные, честное слово... Что это вы хихикаете?

МАДЛЕН. Да так, ничего.

ДЕЗИРЕ. Ах, так вот вы зачем сюда явились, насмешничать надо мной?.. Ладно-ладно! В таком случае, можете возвращаться в свои владения!..

МАДЛЕН. Что, уж и пошутить нельзя?

ДЕЗИРЕ. Ничего себе шуточки...

АДЕЛЬ. Месьё нынче не в духе!.. Пошли-ка отсюда, давай лучше в экарте сыграем.

МАДЛЕН. Одну партию, пять очков, всухую...

АДЕЛЬ. Ещё чего! Уж по стаканчику красненького-то пропустим, а? Прошу вас, баронесса...

МАДЛЕН. Только после вас, герцогиня!.. Пока, маркиз...

Обе уходят.

ДЕЗИРЕ. До встречи, дамочки!.. И чего смешного нашли? Вот дурочки... (Звук колокольчика. Он слегка поправляет в вазах цветы. Шум автомобильного мотора.) Должно быть, это они... (Идёт к застеклённой двери.) Так и есть, сами.

Нажимает на звонок.

МАДЛЕН (входя). Это вы звонили?

ДЕЗИРЕ. Да, месьё и мадам уже здесь...

ГОЛОС МОНТИНЬЯКА. Вы, Жюльен, отвезёте мадам, потом можете поужинать и возвращайтесь за нами к десяти... До встречи, дорогая...

МАДЛЕН. С кем это он там прощается?

ДЕЗИРЕ. С дамой, которая в автомобиле.

Входят Одетта с Монтиньяком. Одетта снимает шляпу и пальто и передаёт Мадлен, а Монтиньяк отдаёт трость и шляпу Дезире.

ОДЕТТА. Никто не приходил, пока нас не было?

МАДЛЕН. Нет, мадам. Ну как сегодня, мадам выиграла на скачках?

ОДЕТТА. Да нет, проиграла, как всегда...

МОНТИНЬЯК. Пока мадам будет с упорством, достойным лучшего применения, ставить на всех без разбору, она не рискует слишком часто быть в выигрыше!

ДЕЗИРЕ. Но господин министр-то, полагаю, выиграл?

МОНТИНЬЯК. Я да.

ОДЕТТА. Ладно, нынче вечером возьму реванш в баккара. Попрошу Корниша взять меня под свою опеку.

МОНТИНЬЯК. Почему бы и нет... (Обращаясь к Дезире, сухо.) Кстати... сегодня ужин на четыре персоны.

ДЕЗИРЕ. Будет сделано, господин министр.

МОНТИНЬЯК. И предупредите Адель.

ДЕЗИРЕ. Слушаюсь, господин министр.

Слуги уходят.

ОДЕТТА. Ах, нынче всё было так элегантно, так изысканно... и вообще просто восхитительно. Я просто ужасно довольна тем, как мы провели сегодня день...

МОНТИНЬЯК. Тем лучше, дорогая... (Меняя тон.) Уф-фф...

ОДЕТТА. Что такое?

МОНТИНЬЯК. Наконец-то мы одни! С утра ловлю момент, чтобы поговорить с тобой наедине...

ОДЕТТА. Ах, вот как?..

МОНТИНЬЯК. Да. Но с тех пор, как ты проснулась, мы ни минуты не были вдвоём...

ОДЕТТА. Да, что правда то правда...

МОНТИНЬЯК. Так вот, воспользуемся случаем... мне надо с тобой поговорить...

ОДЕТТА. Ах, Боже мой! Что-нибудь серьёзное?

МОНТИНЬЯК. Присядь-ка...

ОДЕТТА. Хорошо, присела, что дальше?

МОНТИНЬЯК. А дальше выслушай меня и не удивляйся, если мои вопросы покажутся тебе неожиданными. Дело в том, что... гм... погоди-ка...

ОДЕТТА. Я жду, дорогой, только поторопись, ведь неровен час кто-нибудь снова войдёт...

МОНТИНЬЯК. Ладно... Скажи, что ты думаешь о Дезире?

ОДЕТТА. По-моему, он само совершенство. А ты как считаешь?

МОНТИНЬЯК. Согласен. Просто чудо. Однако... если оставить в стороне его бесспорные достоинства как дворецкого... что ты о нём думаешь?

ОДЕТТА. Не пойму, к чему ты клонишь.. А что ещё прикажешь о нём думать?

МОНТИНЬЯК. Ну, скажем, как о мужчине...

ОДЕТТА. Как о мужчине? Да мне и в голову не приходило думать о нём как о мужчине.

МОНТИНЬЯК. А почему же ты тогда покраснела?

ОДЕТТА. Кто? Я?!..

МОНТИНЬЯК. А кто же ещё?..

ОДЕТТА. Просто ты меня смутил, вот и всё...

МОНТИНЬЯК. И что же ты нашла в моём вопросе такого, что могло тебя смутить?.. Ведь спроси ты меня, что я думаю о Мадлен, я бы без всякого смущения ответил, что нахожу её весьма смазливой девицей...

ОДЕТТА. Выходит, тебе хотелось бы услышать, что я нахожу Дезире привлекательным мужчиной, так, что ли?

МОНТИНЬЯК. Нет, я хотел бы, чтобы ты сказала мне, что именно думаешь о нём как о мужчине... только не волнуйся.

ОДЕТТА. Да с чего бы мне волноваться...

МОНТИНЬЯК. Ладно, тогда, скажем... не выходи из себя...

ОДЕТТА. А почему я должна выходить из себя?..

МОНТИНЬЯК. В самом деле... В таком случае, непонятно, с чего ты так занервничала?

ОДЕТТА. Да потому что ты действуешь мне на нервы!

МОНТИНЬЯК. Я действую тебе на нервы? Вот новость, впервые слышу от тебя такие слова. И самое странное, что ты отвечаешь мне в таком тоне на вопрос о каком-то дворецком, простом лакее... Поверь, у меня и в мыслях не было никакого подвоха... а теперь мне кажется, будто ты восприняла мой вопрос как оскорбление...

ОДЕТТА. Нет, вопрос ничуть не оскорбил меня... но вот в твоей улыбочке было что-то двусмысленное...

МОНТИНЬЯК. Это могло бы тебе не понравиться, но уж никак не смутить... Итак, соблаговоли же ответить на мой вопрос! Как ты находишь Дезире?

ОДЕТТА. Я нахожу, что он просто красавчик, вот так!

МОНТИНЬЯК (поднимаясь). Весьма сожалею, что ты восприняла это так в штыки, и твой ответ сделал невозможным продолжение нашего разговора…

ОДЕТТА. На эту тему. Тебе остается лишь сменить её.

Делает вид, будто собирается уйти.

МОНТИНЬЯК. Нет-нет... не уходи. Разговор не закончен. Всё же ответь мне, что ты на самом деде думаешь о Дезире...

ОДЕТТА. Ты опять за своё?

МОНТИНЬЯК. Да, опять. Я просто вынужден продолжить этот разговор. Мне очень жаль, но, видит Бог, моей вины здесь нет. Так не соблаговолишь ли, наконец, сказать мне честно, что ты думаешь о поведении этого Дезире?

ОДЕТТА. О его поведении?.. Это с какой же точки зрения?

МОНТИНЬЯК. С твоей. Возможно, мы с тобой оба сейчас умирали бы со смеху, не будь ты так странно смущена, стоило мне заговорить об этом слуге.

ОДЕТТА. И чего же ты ждёшь от меня?.. Что сказать тебе?.. Разве что выразить досаду, что произвела впечатление, будто эта тема взволновала меня, что я сожалею, что лишила тебя удовольствия посмеяться вместе со мной над тем, что только того и стоило...

МОНТИНЬЯК. Вот так-то лучше. Наконец-то я вижу тебя такой, какой привык видеть. Теперь, когда ты успокоилась, сядь-ка поближе… и скажи мне всё как есть, договорились?

ОДЕТТА. Само собой... Я раскаиваюсь, что сказала тебе, будто ты действуешь мне на нервы... я не хотела, право.

МОНТИНЬЯК. Забудем об этом.

Она делает попытку обнять его, он отстраняется.

ОДЕТТА. Ты не хочешь, чтобы я тебя поцеловала?

МОНТИНЬЯК. Как ты могла подумать...

Даёт поцеловать себя.

Не хочу сердить тебя, не хочу ходить вокруг да около, а потому задам вопрос иначе. Не замечала ли ты во взглядах Дезире, в его отношении к себе хоть малейших признаков чувств, какие ты могла бы вызвать в нём... сама того не желая... и какие...

ОДЕТТА. Ах, довольно... не стоит продолжать... могу сказать тебе от всей души: нет, нет и нет! Ни разу, ни на секунду этот лакей не нарушил приличий, он вёл себя не просто корректно, но и с самым глубочайшим почтением.

МОНТИНЬЯК. Рад слышать.

ОДЕТТА. А теперь мой черёд задать тебе вопрос. А ты, случалось ли тебе замечать в его повадках хоть что-нибудь предосудительное?..

МОНТИНЬЯК. Нет-нет! Ничего подобного...

ОДЕТТА. Тогда о чём же речь?..

МОНТИНЬЯК. Не стоит так спешить...

ОДЕТТА. Извини. Но может, кто-то нашептал тебе, будто...

МОНТИНЬЯК. Клянусь честью, нет!..

ОДЕТТА. Или, к примеру, ты получил анонимное письмо, в котором...

МОНТИНЬЯК. Ах, что за фантазии!..

ОДЕТТА. Иными словами, тебе ничего не наплели насчёт того, как он вёл себя в прежних домах?..

МОНТИНЬЯК. Да нет же, поверь...

ОДЕТТА. В таком случае, ума не приложу... на чём основаны все эти подозрения...

МОНТИНЬЯК. Да выслушай же меня наконец!.. Теперь, когда ты ответила на все мои вопросы, и я увидел в твоих глазах, что ты была совершенно откровенна, хочу немного тебя позабавить. (Оглядевшись по сторонам.) Скажи, ты помнишь свои сны?

ОДЕТТА. Свои сны?.. Да нет, никогда... Честно говоря, я даже не знаю, снится мне что-нибудь или нет...

МОНТИНЬЯК. Отлично. Скажи, а не запомнила ли ты случайно, какой сон видела минувшей ночью?

ОДЕТТА. Минувшей ночью?.. Нет...

МОНТИНЬЯК. Так вот, тебе снилось, будто Дезире...

Нам не слышен конец фразы, но она-то, Одетта, явно его уловила.

ОДЕТТА. Что-что?!..

МОНТИНЬЯК. Да-да, вслух... ты говорила это во сне, но вполне внятно! Ты кричала так, что я даже проснулся! Ты кричала во всеуслышанье: «Ах, нет-нет, Дезире, не надо, я не хочу... оставьте, подите прочь»... и всё такое прочее...

ОДЕТТА. Ах, замолчи, прошу тебя, ни слова больше, боже, какой ужас!.. Ах, какой кошмар!.. Но как, как мне могло привидеться подобное бесчестье?!..

МОНТИНЬЯК. Право, не стоит так себя корить!.. Мы ведь не вольны в своих сновидениях! Но, с другой стороны, представь, каково было мне...

ОДЕТТА. Ах, даже подумать страшно!.. Это просто ужас какой-то!.. В себя не могу прийти. Господи... даже в голове не укладывается... воображаю, какое впечатление это должно было произвести на вас!..

МОНТИНЬЯК. В сущности... по правде говоря... скорее грустное, несмотря на комическую сторону подобного... казуса...

ОДЕТТА. Вы сказали, комическую?!..

МОНТИНЬЯК. Ну конечно... будем откровенны, это ведь, и вправду, смешно... или, вернее сказать, стало смешным... со временем...

ОДЕТТА. Со временем?!..

МОНТИНЬЯК. Дело в том... если уж всю правду сказать... это продолжается уже целую неделю!

ОДЕТТА. Что?! Надеюсь, я ослышалась?..

МОНТИНЬЯК. Нет-нет, так оно и есть. Это повторяется каждую ночь с тех самых пор, как мы приехали в Довиль! Ваши любовные утехи регулярно будят меня около двух часов утра...

ОДЕТТА. Ах, пощадите, мне совсем не до шуток... Какой ужас!.. Да что это со мной?

МОНТИНЬЯК. Да ничего особенного...

ОДЕТТА. Ах, нет! Со мной что-то явно не в порядке...

МОНТИНЬЯК. Ты что, не в своём уме?

ОДЕТТА. Всё может быть...

МОНТИНЬЯК. Да нет, я хотел сказать, было бы совершенным безумием с твоей стороны думать, будто ты не в своём уме!.. У тебя просто навязчивая идея, вот и всё...

ОДЕТТА. Ах, бедняжечка ты мой... Какой кошмар!.. И что... всякий раз один и тот же сон?..

МОНТИНЬЯК. Один к одному. Поначалу ты сопротивляешься...

ОДЕТТА. Ещё бы!

МОНТИНЬЯК. Потом делаешься покорной...

ОДЕТТА. Какой ужас!..

МОНТИНЬЯК. А в конце вполне счастливой!

ОДЕТТА. Ах, перестань же, умоляю!.. Немедленно обращусь к доктору...

МОНТИНЬЯК. Надеюсь, ты не собираешься рассказывать всё это какому-то первому попавшемуся докторишке...

ОДЕТТА (слегка подумав). Боже праведный, ведь...

МОНТИНЬЯК. Что-нибудь ещё?

Встаёт.

ОДЕТТА. Ведь его спальня как раз над нашей... а вилла эта словно карточный домик… как вы думаете, он мог меня услышать?

МОНТИНЬЯК. Гмм...

ОДЕТТА. Хорошо бы узнать это наверняка...

МОНТИНЬЯК. Но как?

ОДЕТТА. Есть средство...

МОНТИНЬЯК. Надеюсь, ты не собираешься послать меня к нему в комнату, чтобы проверить, слышно ли там, что ты кричишь у себя в спальне?

ОДЕТТА. Да, именно об этом я и подумала.

МОНТИНЬЯК. Ах, нет, только не это!

ОДЕТТА. Что ж, тогда я нынче всю ночь промучаюсь в сомнениях и не смогу заснуть...

МОНТИНЬЯК. Ну полно, полно...

ОДЕТТА. И вообще!

МОНТИНЬЯК. Что значит, вообще? Уж не хочешь ли ты сказать, что вообще не собираешься больше спать?

ОДЕТТА. Клянусь тебе, что отныне больше и глаз сомкнуть не решусь!

Одетта будто застыла, взгляд неподвижен.

МОНТИНЬЯК. Что это с тобой?

ОДЕТТА. Вот... вот оно, теперь я всё вижу!

МОНТИНЬЯК. О чём это ты?

ОДЕТТА. Я вспомнила... теперь мне всё ясно...

МОНТИНЬЯК. Что?

ОДЕТТА. Мой сон!

МОНТИНЬЯК. Твой сон?

ОДЕТТА. Ну да...

МОНТИНЬЯК. Тот, о котором мы только что говорили?..

ОДЕТТА. Похоже...

МОНТИНЬЯК. Ты вспомнила? Правда?

ОДЕТТА Да, да, вспомнила...

МОНТИНЬЯК. Ну что ж, тем лучше, стало быть, теперь об этом можно забыть!

ОДЕТТА. Ты думаешь?!.. О!.. О-о!!.. О-о-о!!!..

МОНТИНЬЯК. Потише, потише...

ДЕЗИРЕ (входя). Мадам звала меня?

ОДЕТТА. Да нет, нет... с чего вы взяли?..

МОНТИНЬЯК. Просто мадам пела, для развлечения...

ДЕЗИРЕ. Ах, мадам пели?.. В таком случае, покорнейше прошу прощенья...

Уходит.

ОДЕТТА. Мы должны уволить его... немедленно!

МОНТИНЬЯК. Ну, нет!.. За что?

ОДЕТТА. После всего, что он натворил?!

МОНТИНЬЯК. Но послушай... право, не стоит принимать это так близко к сердцу... Давай обождём ещё ночку-другую... и если всё это будет продолжаться... что ж, тогда нам, и вправду, придётся с ним расстаться, что было бы весьма прискорбно, ибо это дворецкий наипервейшего класса. В кои-то веки нам повезло с прислугой, и вот надо же такое невезение!

ОДЕТТА. Феликс...

МОНТИНЬЯК. Что, дорогая...

ОДЕТТА. Мне кажется, ты ко мне переменился...

МОНТИНЬЯК. Переменился? С чего бы это мне перемениться?

ОДЕТТА. Сама не знаю... и всё же у меня такое ощущение, что ты ведёшь себя, будто я совершила что-то дурное...

МОНТИНЬЯК. Придёт же такое в голову...

ОДЕТТА. Да-да, я чувствую, что вызываю у тебя какую-то неприязнь...

МОНТИНЬЯК. Ах, ну что за выдумки...

ОДЕТТА. Послушай, Феликс... не станешь же ты отрицать, что вот уже неделя, как мы здесь, а между нами... так ни разу ничего и не было. Я не придавала этому значения, думала, просто ты переутомился в последние дни в Париже, работал за двоих, чтобы иметь возможность провести здесь со мной эти две недели... но теперь у меня возникло подозрение, не виной ли твоей холодности то, что произошло здесь со мной...

МОНТИНЬЯК. Моей холодности?!..

ОДЕТТА. Ну да, твоей холодности, которая вовсе не в твоём характере... ведь, помнится, в другие годы всё происходило совсем иначе. Вспомни, Феликс, как мы радовались, что можем спать вместе, в одной постели, ведь в Париже мы никогда этого себе не позволяем!.. Ну признайся, Феликс, что именно эта дурацкая история выбила тебя из колеи.

МОНТИНЬЯК. Конечно, было бы лицемерием утверждать, будто всё это доставило мне удовольствие... Признаться, первую ночь я был ошеломлён не на шутку...

ОДЕТТА. Тебе следовало сразу же сказать мне.

МОНТИНЬЯК. Знаешь, поначалу мне было как-то неловко... Боялся, как бы ты не приняла за подозрение сам факт, что я рассказал тебе об этом.

ОДЕТТА. Хорошо, но на вторую-то ночь, когда он... вернее, когда я... в общем, когда всё снова повторилось?..

МОНТИНЬЯК. На вторую ночь, признаться, я был несколько обескуражен... и с нетерпением ждал третьей... ладно, если уж ты настаиваешь, чтобы я в точности описал, что творилось у меня в душе... мне хотелось... ведь это так естественно для влюблённого мужчины...

ОДЕТТА. Ах, любовь моя...

МОНТИНЬЯК. Мне хотелось удостовериться, отличаются ли твои ночные кошмары — ты уж позволь мне назвать их таким манером, при всём наслаждении, какие они тебе доставляли — один от другого...

ОДЕТТА. И что же?..

МОНТИНЬЯК. А когда прошла неделя, а ты всякий раз шептала всё те же самые слова...

ОДЕТТА. Тебя это немного успокоило, не так ли?..

МОНТИНЬЯК. В общем, да... вернее сказать, самую малость. Ибо тогда я убедился, что это какое-то наваждение... навязчивая идея, что ли... Только вот... как могла ты оказаться во власти подобного наваждения... Это у меня просто в голове не укладывалось!.. Ведь недаром говорят, нет дыма без огня... Правда, не уверен, относится ли эта поговорка к сновидениям... но признаться, меня неотступно мучил вопрос, который я теперь хочу задать тебе: всё-таки что же могло послужить причиной — разумеется, косвенной — этакого странного сновидения, которое повторялось из ночи в ночь?

ОДЕТТА. Но какая же тут, по-твоему, может быть причина?..

МОНТИНЬЯК. Ах, дорогая, вот это-то и не даёт мне покоя!.. Все, кто, подобно мне, способен помнить свои сны, обычно находят хоть какую-то связь между тем, что им привиделось ночью, и реальными событиями предшествующих дней. (Ей явно хочется поделиться с ним тем, что она узнала о поведении Дезире в прежних домах, однако у неё так и не хватает решимости.) Однако раз ты уверяешь, что нет ничего такого, что могло бы вызвать... или хотя бы объяснить это упорное ночное видение... то не стоит больше об этом!..

ОДЕТТА. Нет-нет... Напротив, я как раз настаиваю, чтобы мы продолжили этот разговор... ну представь себя на моём месте...

МОНТИНЬЯК. Вот это было бы весьма затруднительно...

ОДЕТТА. Ах, поверь, мне сейчас совсем не до шуток. Подумай обо мне!

МОНТИНЬЯК. Охотно... но ведь не я же герой твоих ночных приключений.

ОДЕТТА. Полно смеяться, дорогой. Вспомните, вот уже три года, как я изо всех сил стараюсь стать настоящей светской дамой... дорасти до вашего уровня, наконец... и вот... ах, нет, всё это слишком нелепо! Слишком нелепо, чтобы из-за подобного вздора ты мог усомниться... нет, разумеется, не во мне... но в чистоте моих помыслов... Конечно, ты вправе заподозрить, даже не знаю... скажем, какую-то дурную наследственность, но в том нет моей вины, и это никак не...

МОНТИНЬЯК. Ах, не стоит копаться так глубоко!.. Заклинаю тебя, право, перестань себя мучить.

ОДЕТТА (позвонив в колокольчик). Скажи, он далеко отсюда, этот киоск, где ты покупаешь вечерние газеты?

МОНТИНЬЯК. Да нет, в двух шагах...

ОДЕТТА. Прекрасно.

МОНТИНЬЯК. А что ты хочешь?

ОДЕТТА. Да мне вдруг вспомнилось, как-то на днях я видела там...

ДЕЗИРЕ (входя с небольшой книжечкой в кармане). Мадам звали?

ОДЕТТА. Да, но только не вас, а Мадлен...

ДЕЗИРЕ. Само собой, мадам, но только Мадлен пошла в город, к красильщику.

МОНТИНЬЯК. Пошлите Дезире. Вы знаете небольшой киоск, где я обычно покупаю вечерние газеты?

ДЕЗИРЕ. Само собой, господин министр...

МОНТИНЬЯК. Какую газету тебе купить, дорогая?

ОДЕТТА. Да нет, мне нужна вовсе не газета...

МОНТИНЬЯК. Хорошо, тогда скажи, чего ты хочешь...

ОДЕТТА. Одну книжку, с красной обложкой, она висит в уголке, справа...

МОНТИНЬЯК. И что это за книжка?

ОДЕТТА. Гмм... «Сонник», «Толкование снов», так она, кажется, называется...

ДЕЗИРЕ. Её там больше нет, мадам...

ОДЕТТА. Как это?

ДЕЗИРЕ. Вот так, мадам... У него была только одна... и я её уже два дня как купил... Если мадам позволит, я охотно одолжу её мадам...

Вытаскивает из кармана книжку и протягивает её Одетте.

МОНТИНЬЯК (перехватывая книжку у него из рук). Благодарю вас. Всё в порядке... не так ли?

ДЕЗИРЕ. Прошу прощенья?

МОНТИНЬЯК. Я сказал: всё в порядке?

ДЕЗИРЕ. Всё в порядке, господин министр, покорнейше благодарю.

МОНТИНЬЯК. Да я не спрашиваю вас, всё ли у вас в порядке, я сказал: всё в порядке... ступайте, вы свободны!

ДЕЗИРЕ. Ах, прошу прощенья, господин министр.

Дезире уходит.

ОДЕТТА. Теперь мне ясно... он всё слышал из своей комнаты!

МОНТИНЬЯК. Да нет, ну что за фантазии...

ОДЕТТА. Конечно, слышал... Никаких сомнений! Ему захотелось узнать, что означали мои сновидения!..

МОНТИНЬЯК. Полно, возьми себя в руки, наконец! Давай-ка лучше для забавы попробуем разгадать, что же таится за твоими ночными развлечениями?

ОДЕТТА. Да, ты прав... погоди-ка... а что, если нам взять книжку, и пусть она сама раскроется на той странице, где он читал... (Кладёт книгу, она раскрывается.) «Эротические сны»!!! «Эротические сны всегда имеют под собой основания. Они свидетельствуют о подсознательном влечении, обычно невольном, о котором предмет страсти до поры до времени даже не догадывается». Боже, какая чушь!.. И пошлость вдобавок!..

МОНТИНЬЯК. Самая большая глупость, дорогая, всерьёз верить книжонкам подобного толка. Ну-ка дайте-ка мне её сюда...

ОДЕТТА. Да нет, погодите, погодите... я хочу, чтобы она раскрылась на другой странице...

МОНТИНЬЯК. Да нет, не стоит...

Делает попытку вырвать книжку у неё из рук.

ОДЕТТА. Я так хочу... Ах, погляди, что ты натворил!

МОНТИНЬЯК. И что же я такого натворил?

ОДЕТТА. Ты почти напрочь оторвал полстраницы! Теперь уж лучше совсем её вырвать...

МОНТИНЬЯК. Да ни за что на свете... послушай, это было бы ещё большей неосторожностью. Лучше уж оставить всё как есть.

ОДЕТТА. Но в таком случае, он сразу догадается, что именно мне хотелось прочитать.

МОНТИНЬЯК. Ну что ж, узнает так узнает... подумаешь, в конце концов, чёрт с ним, тем хуже для него!

ОДЕТТА. Феликс!

МОНТИНЬЯК. Что?

ОДЕТТА. Уволь его, умоляю!..

МОНТИНЬЯК. Да нет, полно, успокойся... ну подумай хоть немного. Хорошо, предположим, он и вправду слышал, что ты там бормотала во сне. Что он подумает о нас, если мы вдруг ни с того ни с сего, без всяких объяснений, выставим его за дверь?.. Ах, Господи! И зачем я только заговорил с тобой об этом?!.. (Пауза.) Кстати, который час? Уже десять минут девятого. Нам пора переодеваться.

ОДЕТТА. Это ещё зачем?

МОНТИНЬЯК. Как это, зачем?.. Ты же отлично знаешь, что сегодня у нас ужинают Корниши.

ОДЕТТА. Ах, да, правда...

Делает два шага по ступенькам вверх, потом оборачивается, лицо жалкое и виноватое.

МОНТИНЬЯК. Ну полно... поцелуй же меня.

ОДЕТТА. Ах, с удовольствием... (Бросается ему на шею и целует от всего сердца.) Скажи, ты ведь не презираешь меня, правда?

МОНТИНЬЯК. Полно-полно, ступай же, одевайся!

Она быстро поднимается по ступенькам, что посреди декораций, он спешит вслед за ней. В тот момент, когда он вот-вот должен исчезнуть из виду, появляется Дезире.

ДЕЗИРЕ. Могу ли я накрывать на стол, господин министр?

МОНТИНЬЯК. Разумеется... похоже, друг мой, вы даже несколько припозднились. В службе надо соблюдать пунктуальность. (В сторону.) Ах, как же просто быть несправедливым!

Уходит.

ДЕЗИРЕ (один). О чем это он? Почему он сказал, что я припозднился?.. Ведь сам же велел никогда не накрывать на стол раньше четверти девятого... а сейчас ещё только десять минут!.. Должно быть, не в настроении. (Находит на столе свою книжку и, совсем было собравшись сунуть её в карман, повторяет тот же трюк, что и Одетта. Кладёт, чтобы она сама открылась в том месте, где её только что открывали, и обнаруживает порванную страницу.) Ну надо же... (Суёт книжку в карман.)

Дезире направляется к буфету, достаёт скатерть и начинает накрывать на стол. Со звоном расставляет тарелки. Входит Мадлен со скатертью и салфетками.

Свет. Дезире касается выключателей, сразу зажигаются свечи и огни рампы.

МАДЛЕН. Дезире... Мадам желает, чтобы вы постелили вот эту скатёрку.

ДЕЗИРЕ. Хорошо, коли таково их желание...

МАДЛЕН. Я могу вам помочь, если хотите.

ДЕЗИРЕ. Не откажусь. (Вместе расстилают скатерть.) Погодите, она не посредине...

МАДЛЕН. Ну почти...

ДЕЗИРЕ. Почти!.. Ах, вот все вы такие! Почти как надо, почти ровно, почти посредине, вам и так сойдёт. А вот мне... мне нет...

МАДЛЕН. Ну и зануда же вы!

ДЕЗИРЕ. Да нет, никакой я не зануда... просто когда служу, то предпочитаю служить как положено. Если бы каждый со всем старанием исполнял свои обязанности, то и удовольствия бы куда больше получал...

МАДЛЕН. Это так-то вы благодарите меня за помощь?

ДЕЗИРЕ. Благодарить? Вас? Что-то не припомню, чтобы я просил вас о помощи.

МАДЛЕН. Ах, какой же вы всё-таки грубиян, когда заведётесь!

ДЕЗИРЕ. Вовсе я не грубиян, просто не по душе мне ваши манеры, тут уж ничего не поделаешь.

Расставляет бокалы.

МАДЛЕН. Мои манеры?

ДЕЗИРЕ. Да, ваши манеры, вас обеих. И ваши, и Адели. Не нравится мне, когда вот так зубоскалят над своими хозяевами, да что там, по правде сказать, мне даже глядеть на это противно!

Достает столовые приборы.

МАДЛЕН. Ну не можете же вы требовать от нас с Аделью, чтобы мы испытывали к хозяйке те же сентименты, что и вы.

ДЕЗИРЕ. Что вы хотите этим сказать?

Продолжает расставлять посуду.

МАДЛЕН. Вы что, и правда, не понимаете?

ДЕЗИРЕ. Понятия не имею!

МАДЛЕН. О-ла-ла-ла-ла!..

ДЕЗИРЕ. Не понимаю и... более того, даже и понимать не желаю!

МАДЛЕН. Уж будто...

ДЕЗИРЕ. Да-да... И потом, знаете, оставьте вы, наконец, эти свои улыбочки...

МАДЛЕН. А если нет?

ДЕЗИРЕ. А если нет, будете иметь дело со мной! Вот уже дня три я замечаю, как вы бросаете на меня исподтишка эти свои ехидные взглядики... мне это совсем не по нутру и терпение моё на исходе!

МАДЛЕН. Лучше бы поинтересовались почему...

ДЕЗИРЕ. Это меня совершенно не касается.

МАДЛЕН. А вдруг ошибаетесь?

Он идёт за посудой для десерта.

ДЕЗИРЕ. Как-нибудь переживу.

МАДЛЕН. А между тем это было бы вам весьма полезно!

ДЕЗИРЕ. Тем хуже для меня!

В продолжение всей этой сцены он продолжает накрывать на стол.

МАДЛЕН. Ну раз уж сами вы напрочь лишены любопытства... тогда позвольте мне полюбопытствовать чуток...

ДЕЗИРЕ. Силы небесные, да кто же вам может помешать?!

МАДЛЕН. Просто хочу задать вам один вопрос...

ДЕЗИРЕ. Ну давайте...

МАДЛЕН. Да дело-то выеденного яйца не стоит, сущая безделица, просто мне хотелось узнать, помните ли вы днём, что вам ночью-то снится?..

ДЕЗИРЕ. Да... пожалуй, припоминаю...

Замолкает на полуслове.

МАДЛЕН. Ну и что же?..

ДЕЗИРЕ (в замешательстве). Да нет, в общем, конечно, не всегда... а так, случается…

МАДЛЕН. Вот и чудненько! А с чего это вы так разволновались-то?

Направляется к двери.

ДЕЗИРЕ. Да просто...

МАДЛЕН. Что-нибудь не так?

ДЕЗИРЕ. Да нет, всё в порядке. Хотя впрочем... Подите-ка сюда. (Мадлен возвращается.) Скажите, а с чего это вдруг такой вопрос?

МАДЛЕН. Да с того, что вот уже четыре дня кряду, как вы будите меня по ночам своими криками, и притом такие слова произносите, что хочешь не хочешь поймёшь, что вам там снится... Не говоря уж о... гм... предмете вашей страсти!.. Да что это вы так зарделись-то, дружочек?.. Я рассказала вам это без всякого злого умысла, просто хотела предостеречь на тот случай, если вы не хотите, чтобы все в доме узнали о ваших... ночных похождениях.

ДЕЗИРЕ. Да потише вы...

МАДЛЕН. Здешним архитекторам и в голову такое не приходило, когда виллы-то эти строили... так что будьте начеку!

ДЕЗИРЕ. А что же вы целых четыре дня выжидали, почему сразу-то не предостерегли?

МАДЛЕН. Ах, да что ж здесь такого странного?.. Чёрт возьми, это же как божий день ясно... на второй день мне не терпелось узнать, повторится ли всё как в первый... а когда на третий всё вышло точь-в-точь таким же манером, мне стало малость скучновато... вот на четвёртый-то, Бог ты мой, вот сейчас я вам всё и выложила!.. Да вы послушайте, Дезире, право, не вижу никаких причин так уж расстраиваться... И переживать тоже ни к чему. Во-первых, мало что может присниться, вы же не виноваты, и потом, кто знает, а вдруг это всего два-три дня, а потом пройдёт, будто и не было... как говорится, просто вроде недуга какого, вот и всё!.. Главное, не принимайте вы так близко к сердцу. Ведь сны, они и есть сны, что с них взять, и не такое может привидеться. Недаром говорят, сны-лгуны... Хотя, по правде говоря, мне всё же было ужасно любопытно узнать, что бы могли значить этакие странные сновидения... и я только что сбегала в киоск за «Сонником», книжицей этой, «Толкование снов» называется... Но представьте моё разочарование, когда продавщица сказала, что у неё была всего одна, и она ещё позавчера продала её вам... (Дезире суёт руку в карман.) Ах, вижу, вы не расстаётесь с ней ни на минутку... Может, одолжите мне ненадолго, а?

ДЕЗИРЕ. Нет, не могу...

МАДЛЕН. Это почему же?

ДЕЗИРЕ. Потому что...

МАДЛЕН. Так по какой-такой причине?

ДЕЗИРЕ. Потому что негоже, чтобы эта книжка валялась где попало...

МАДЛЕН. Да она и не будет валяться, разве я допущу... Дайте, полно вредничать-то, я же была с вами такая душечка ... ну давайте же...

ДЕЗИРЕ. Ладно, что с вами делать... только вы уж припрячьте её хорошенько, договорились?..

МАДЛЕН. Какой разговор! Скажите, вам что, неловко, что я завела с вами этот разговор, да?

Прячет книжку за корсаж.

ДЕЗИРЕ. Да нет, скорей уж мне самому не по себе, что вы меня слышали...

МАДЛЕН. Боитесь, как бы я не рассказала мадам?..

ДЕЗИРЕ. Да нет, это уж было бы чересчур, надо ведь совсем ни стыда ни совести не иметь, чтоб такую свинью мне подложить! Мне только одно покоя не даёт: а вдруг мадам с месьё тоже меня услыхали... И пусть даже раньше меня Бог и уберёг, то нынче ночью всякое может случиться, коли на меня опять найдёт... А судя по всему, скорей всего так оно и будет!.. Вы только вообразите, если они оба услышат, как я называю её Одеттой...

МАДЛЕН. Да нет, зря волнуетесь, вы к ней иначе как «мадам» не обращаетесь...

ДЕЗИРЕ. Выходит, я занимаюсь этим с кем-то ещё, с какой-то неизвестной персоной...

МАДЛЕН. Да-да, так оно и есть...

ДЕЗИРЕ. Тоже мне утешение!.. Ах, нынче ночью я и глаз не решусь сомкнуть...

МАДЛЕН. Да полно вам, полно! Право, не стоит так отчаиваться... и потом, постойте-ка, есть ещё одно...

ДЕЗИРЕ. Что там ещё?

МАДЛЕН. Знаете, ведь если я вас услышала, это вовсе не значит, что и до них могло донестись. Всё же потолок, как ни говори, он куда толще, чем перегородка какая-то!.. Хотите, мы с вами тут кое-что испытаем, пока они кофе будут пить, а?

ДЕЗИРЕ. Что вы там ещё придумали?

МАДЛЕН. Слушайте: вы идёте к себе в комнату, а я — в спальню мадам... Потом вы крикните там что-нибудь во весь голос... а я вам скажу, слышно вас или нет.

ДЕЗИРЕ. Гмм, неплохая мысль...

МАДЛЕН. Вот видите, не такая уж я злючка...

ДЕЗИРЕ. Да, пожалуй...

МАДЛЕН. Ну так что... будемте друзьями?

ДЕЗИРЕ. Согласен.

Пожимают друг другу руки.

МАДЛЕН. А теперь поторопитесь-ка накрыть на стол, не то опоздаете.

ДЕЗИРЕ. Да, вы правы... мне ещё переодеться нужно... Что я забыл? Ах, да, солонки.

МАДЛЕН. Сейчас я ещё зубочистки поставлю.

ДЕЗИРЕ. Ах, да. По одной на рот!

Пауза. Они второпях кончают накрывать на стол, при этом не прекращая разговаривать.

МАДЛЕН. Ну так признайтесь же, зацепила она ваше сердечко, так, что ли?

ДЕЗИРЕ. Да Господь с вами, вы с ума сошли, ни сном ни духом!.. Придёт же такое в голову...

МАДЛЕН. А с чего бы вам тогда во сне-то о ней грезить, а?

ДЕЗИРЕ. Откуда мне знать?.. Разве мы вольны в своих сновидениях?

МАДЛЕН. Конечно, нет, какой разговор... хотя вообще-то, если разобраться, люди говорят, будто это всё-таки как-то связано с желаниями, что тайно одолевают нас днём...

ДЕЗИРЕ. Да у меня никогда и в мыслях-то не было...

Дезире раскладывает булочки.

МАДЛЕН. А что, интересно, об этом в вашей книжке-то говорится?..

ДЕЗИРЕ. Ах, глупости всё это... Цветы... (Ставит посреди стола жардиньерку.) А теперь пора переодеваться. (Бежит к двери, но на пороге оборачивается.) Так договорились, ни слова, да?

МАДЛЕН. Клянусь... только послушайте... эй, да постойте вы, постойте! Ну признайтесь, вы ведь влюблены в неё, правда?..

ДЕЗИРЕ. Вы что, ревнуете?

МАДЛЕН. Ох, вот уж чего нет, того нет!..

ДЕЗИРЕ. Это почему же?

МАДЛЕН. Да потому что мне вообще не по вкусу лакеи...

ДЕЗИРЕ. Думаю, мы вполне могли бы договориться, ведь и мне тоже никогда не нравились горничные!

Он выходит, она тут же вспоминает о книжке, вытаскивает её из-за корсажа и, в точности как Одетта, даёт книжке раскрыться там, где ей захочется.

МАДЛЕН. «Эротические сны»...

Едва слышно читает.

МОНТИНЬЯК (появляется из глубины комнаты, он в смокинге). Что это вы там читаете?

МАДЛЕН. Да так, пустяки, господин министр.

МОНТИНЬЯК. А ну-ка дайте мне сюда. Это ведь не ваша книжка?

МАДЛЕН. Нет, не моя, господин министр...

МОНТИНЬЯК. В таком случае, оставьте-ка её здесь!

Мадлен покорно кладёт книжку на стол и выходит. Монтиньяк тут же берет её и снова открывает всё на той же самой странице. Мадлен возвращается, видит его за этим занятием и тут же снова исчезает. Услыхав шум, Монтиньяк торопливо суёт книжку в карман.

МОНТИНЬЯК (кричит). Одетта!.. Сколько там на стенных часах у нас в спальне?

ГОЛОС ОДЕТТЫ. Полдевятого, дорогой.

МОНТИНЬЯК. Благодарю. Скажи, если Корниш в клубе, в котором часу мы будем ужинать?

ГОЛОС ОДЕТТЫ. Не слышу, что ты сказал?..

МОНТИНЬЯК. Не имеет значения...

ГОЛОС ОДЕТТЫ. Что-что?..

МОНТИНЬЯК. Да так, ничего... (Самому себе.) В любом случае, если со второго на третий слышно не лучше, чем с первого на второй, то всё не так уж плохо!

ОДЕТТА (появляясь в комнате). Я готова...

МОНТИНЬЯК. Ах, какое милое платьице!

ОДЕТТА. Оно тебе нравится? Правда?

МОНТИНЬЯК. На мой вкус, просто обворожительно.

ОДЕТТА. А ведь если разобраться, оно совсем простенькое...

МОНТИНЬЯК. Да нет, очень-очень изысканно.

ОДЕТТА. А как длина, по-твоему, не слишком коротко?

МОНТИНЬЯК. Нет, ничуть...

ОДЕТТА. А декольте, не слишком нескромно, а?

МОНТИНЬЯК. Нескромно?.. Но чтобы декольте было нескромным, надо иметь, что скрывать!

ОДЕТТА. Ах, вот как? Выходит, ты бы предпочёл, чтобы я была толстухой, не так ли?.. Нет, что ни говори, всё-таки странный вы народ...

МОНТИНЬЯК. Кого ты имеешь в виду? Ты что, называешь меня во множественном числе?

ОДЕТТА. Да нет, я хотела сказать, вы, мужчины. Вы не замечаете, что всякий раз, когда называете женщину хорошенькой, речь идёт о даме, у которой только кожа да кости?..

МОНТИНЬЯК. Ах, святая наивность! Уж не хочешь ли ты взвалить на нас вину за то, с каким ражем все вы стараетесь похудеть?! Да мы тут совсем ни при чём, это вы все друг дружку перещеголять хотите!.. Кстати, есть ещё среди нашего брата простаки, которые думают, будто женщины одеваются для них!.. Какое заблуждение! Вы одеваетесь не для мужчин... вы одеваетесь против женщин!

ОДЕТТА. Пожалуй, тут ты прав. Но справедливости ради можешь добавить, что если мы и надеваем красивые туалеты для женщин, то уж раздеваемся-то мы определённо для вас!

МОНТИНЬЯК. Хоть это утешает!

ОДЕТТА. Скажи, ты будешь со мной любезен сегодня за ужином?

МОНТИНЬЯК. Ну разумеется...

ОДЕТТА. После ужина съездим на часок в казино, а потом сразу домой, договорились?

МОНТИНЬЯК. Охотно, дорогая.

ОДЕТТА. Я рада, что тебе понравилось моё платье. Оно ведь по-настоящему изысканно, не так ли?

МОНТИНЬЯК. Более чем...

ОДЕТТА. А ты не находишь, что в нём я выгляжу немного замужней дамой?

МОНТИНЬЯК. Пожалуй...

ОДЕТТА. Но не очень, да?

МОНТИНЬЯК. Разумеется, даже чересчур!

ОДЕТТА. Почему ты сказал «чересчур»?

МОНТИНЬЯК. Да потому что не пойму, зачем это тебе понадобилось выглядеть замужней дамой?

ОДЕТТА. Ах, полно, право!.. Не хочешь же ты сказать, будто тебе не было бы приятно иметь рядом преданную подругу жизни, которая вела бы себя настолько безукоризненно, что ни один мужчина не посмел бы допустить по отношению к ней даже фамильярности?..

МОНТИНЬЯК. Ну конечно... само собой.

ОДЕТТА. Разве ты можешь себе представить, чтобы кто-нибудь сказал мне какую-то непристойность или осмелился приволочиться за мной? Не думаю! Когда я вижу всех этих дамочек, что мы встречаем на скачках или в казино, которые ведут себя фривольно, строят глазки направо-налево... Ах, как я счастлива, что ничем на них не похожа! Ведь вряд ли тебе пришлось бы по вкусу, если бы я вела себя как одна из этих вертихвосток, не так ли?

МОНТИНЬЯК. Этих вертихвосток?! О нет, Боже упаси! Кстати, а как звали ту актрису, помнится, ты говорила, будто она из варьете, мы встретили её сегодня днём, на ней ещё было такое зелёное платьице?

ОДЕТТА. А... Жанна Вальрен...

МОНТИНЬЯК. Вот-вот. А знаешь, в ней что-то есть.

ОДЕТТА. Пожалуй... что-то от цирковой кобылки. Но ведь я же лучше, правда?

МОНТИНЬЯК. Ах, глупышка...

ОДЕТТА. И лучше Мадлен тоже...

МОНТИНЬЯК. Какой ещё Мадлен?

ОДЕТТА. Да горничной моей.

МОНТИНЬЯК. А она-то здесь причём?

ОДЕТТА. Да притом, что, похоже, она тебе приглянулась...

МОНТИНЬЯК. Мне?..

ОДЕТТА. Ну конечно, не мне же...

МОНТИНЬЯК. Ну и ну, подумать только... уж не хочешь ли ты сказать, будто этой ночью во сне я...

ОДЕТТА. Ах, нет же, нет, просто не так давно, вот здесь же, ты сам сказал мне, что находишь её хорошенькой!

МОНТИНЬЯК. Не припомню, что именно я тебе говорил, но готов повторить свои слова, ибо не придаю им ни малейшего значения. Она, и вправду, выглядит премило. Особенно с тех пор, как постриглась.

ОДЕТТА. Ах, да как ты можешь такое говорить!.. Неужели ты способен жениться на женщине с короткой стрижкой?

МОНТИНЬЯК. Во-первых, заметь себе, у меня никогда не было ни малейшего намерения жениться на Мадлен.

ОДЕТТА. Как, впрочем, и ни на ком другом, не так ли? И на мне ничуть не больше, чем на любой другой...

МОНТИНЬЯК. На тебе ещё меньше, чем на любой другой...

ОДЕТТА. Это почему же?

МОНТИНЬЯК. Да потому, чёрт побери, что для этого я слишком в тебя влюблён!

ОДЕТТА. Как прикажешь это понимать?

МОНТИНЬЯК. Очень просто, дело в том, что... (Звонок у входной двери обрывает его на полуслове.) Ах, вот и они... Без двадцати девять, это ещё в пределах приличий! Пошли-ка встретим их...

ОДЕТТА (выглядывая в окно). Странно! Похоже, она одна. Ну да, так оно и есть!

МОНТИНЬЯК. Не может быть!

ОДЕТТА. Да нет же, погляди! Она одна.

МОНТИНЬЯК. Ах, нет это невыносимо, кошмар какой-то! Ему следовало бы знать, что если у тебя жена не как у людей, неприлично посылать её в гости одну, вот так, без всякого предупреждения! Он должен понимать, что жену приглашают только из уважения к мужу.

ОДЕТТА. Право, пусть мне хоть сто раз говорят, будто это человек незаурядный, всё равно он так и останется невоспитанным мужланом!

МОНТИНЬЯК. А она занудой, каких мало...

ОДЕТТА. Нет, это невыносимо!

ОБА (спеша навстречу гостье). А вот и вы, дорогая!

Издалека слышится: «Добрый вечер». Одетта с Монтиньяком вышли.

Из двери справа высовывается голова. Это Адель. Будто собираясь сделать что-то предосудительное, она озирается по сторонам, чтобы удостовериться, что в гостиной никого нет. Потом входит, направляется к буфету, открывает его, достает оттуда соусник и уносит его, прижимая к груди, поступью воровки.

Монтиньяк, мгновенье спустя, возвращается в гостиную, направляется к внутреннему телефону, что стоит на небольшом круглом столике на ножке, нажимает на кнопку, снимает трубку и говорит:

МОНТИНЬЯК. Алло?.. Адель?.. Послушайте, Адель, передайте Дезире, что он может подавать на стол. Мы не будем ждать месьё Корниша. Он поужинает, когда придёт.

Вешает трубку и возвращается в сад. Появляется Дезире с лангустом и меню; он во фраке, направляется к буфету, достаёт из ящика белые перчатки, надевает, потом идёт к двери и говорит.

ДЕЗИРЕ. Кушать подано, мадам.

Входят Одетта с Монтиньяком в сопровождении смазливой пухленькой дамочки лет сорока, весьма крикливо одетой и увешанной драгоценностями.

ОДЕТТА (громко). Прошу вас, милочка... Согласитесь, если уж ваш муж не в силах оторваться от игры в баккара, это вовсе не повод, чтобы мы трое ужинали обугленным седлом барашка.

ГЕНРИЕТТА. Что она сказала?

МОНТИНЬЯК. Ничего особенного... Присаживайтесь.

ОДЕТТА. Она что, не слышала?

МОНТИНЬЯК. Нет.

ОДЕТТА. А ведь я кричала что было сил.

МОНТИНЬЯК. Судя по всему, дорогая, не слышала.

ГЕНРИЕТТА. Мне сюда садиться?

МОНТИНЬЯК. Да. А здесь место вашего мужа.

ГЕНРИЕТТА. Это место моего мужа.

МОНТИНЬЯК. Да, так оно и есть... Ах, Боже мой!

ОДЕТТА. Она услыхала! Дай Бог, чтобы у неё снова уши не заложило!

Все трое усаживаются за стол, оставляя незанятым четвёртое место, освещённое огнями рампы.

Дезире, отправившийся за лангустом, возвращается с ним и начинает обносить сидящих за столом.

Сегодня у нас нет супа.

ГЕНРИЕТТА. Вы правы, таким пляжем пренебрегать просто глупо.

МОНТИНЬЯК. Вот видите... Ну и ну, долго мы так не протянем.

ОДЕТТА. Просто уму непостижимо.

МОНТИНЬЯК. Во-первых, необязательно было говорить ей, что сегодня у нас нет супа, она и сама это видит.

ГЕНРИЕТТА. Обожаю омаров.

МОНТИНЬЯК. Это лангуст.

ГЕНРИЕТТА. Ах, да-да, конечно, тем хуже, не так ли?

ОДЕТТА. О-ла-ла! О чём это она там?

МОНТИНЬЯК. Ах, да какая разница!.. Ну, Корниш, он мне за это заплатит! Как-нибудь утречком я пошлю ему заику, знаю я здесь одного такого парня, чтобы он предложил ему какое-нибудь выгодное дельце. Нет, в самом деле, если уж Бог дал тебе жену глухую как пень, то её не посылают одну в гости. (Дезире выходит и тут же возвращается, держа в руках ведёрко с шампанским.) Кстати, а тебе не кажется, что она слышит всё хуже и хуже?..

ОДЕТТА. Может, это из-за морского воздуха или шума прибоя?..

МОНТИНЬЯК. Кто знает...

ОДЕТТА. Знаешь, мне как-то даже не по себе... вот так разговаривать при ней, когда она не может принять участия в беседе.

МОНТИНЬЯК. Ты же видишь, она привыкла, ей хоть бы что. Погляди-ка, она даже пользуется своим недостатком, чтобы уплетать за троих.

ГЕНРИЕТТА (во всё горло). Он ужасно хороший...

ОДЕТТА. О Господи, испугала до смерти!.. Почему она так орёт?..

МОНТИНЬЯК. Да потому, что глухая, не слышит, что говорит, чёрт побери, неужели непонятно?..

ГЕНРИЕТТА. Такой нежный...

ОДЕТТА. О ком это она?

МОНТИНЬЯК. Да о лангусте, тысяча чертей, о ком же ещё-то?

ОДЕТТА. Ах, о лангусте...

ГЕНРИЕТТА. Прямо будто для него и создан...

ОДЕТТА. Это что, тоже про лангуста?..

ГЕНРИЕТТА. Но он не увидит его как своих ушей!

Показывает на место своего мужа и смеётся тому, что только что сказала.

ОДЕТТА. И ещё идиотка к тому же! Бедный муж...

ГЕНРИЕТТА. Ловили нынче утром...

ОДЕТТА. Ах, ваш супруг нынче утром рыбачил?..

ГЕНРИЕТТА. Да нет, я про омара, несомненно, его выловили только нынче утром...

ОДЕТТА. Надеюсь...

ГЕНРИЕТТА. Он пахнет морем...

МОНТИНЬЯК. Не эвкалиптом же ему пахнуть!

ОДЕТТА. В Париже таких днём с огнём не сыщешь.

ГЕНРИЕТТА. Я скажу об этом мужу, можете не сомневаться.

ОДЕТТА. Да, тут уж ничего не поделаешь.

МОНТИНЬЯК. Да прекратите вы, бесполезно!

ДЕЗИРЕ (вмешиваясь в разговор). Если бы мадам позволила мне дать ей совет, я бы сказал мадам, что мадам зря так надрывается. Мадам только утомляет себя и без всякого толку. У меня был глухой родственник, и я знаю, как с ними обходиться. Напротив, лучше, если мадам станет говорить с ней совсем тихонько, но при этом постарается как следует артикулировать слова, чтобы она могла прочитать по губам мадам, что мадам хочет ей сказать...

ОДЕТТА. Надо же, никогда бы не подумала...

ДЕЗИРЕ. Или уж надо кричать прямо в ухо... вот так... (Кричит в ухо мадам Корниш марку шампанского, которое он разливает.)

ГЕНРИЕТТА. Да-да, с удовольствием.

ОДЕТТА. И вправду.

МОНТИНЬЯК. Послушайте, Дезире.

ДЕЗИРЕ. К вашим услугам, господин министр.

МОНТИНЬЯК. Обслужите-ка нас побыстрее, чтобы этот ужин продлился не больше часа.

ДЕЗИРЕ. Слушаюсь, господин министр.

МОНТИНЬЯК. Знаете, на манер привокзального буфета.

ДЕЗИРЕ. Понял, господин министр.

Дезире выходит с лангустом.

Проворно выхватывает у сидящих за столом три использованные тарелки из -под лангуста, ставит на их место чистые, потом снова уходит.

ГЕНРИЕТТА (невнятно). А он просто душка, этот ваш новый лакей.

ОДЕТТА. Что-что? (Генриетта повторяет фразу, по-прежнему так же невнятно.) А что это она вдруг заговорила так тихо?

МОНТИНЬЯК. Да всё по той же самой причине, потому что глухая и не соображает, как говорит.

ОДЕТТА (едва слышно, но старательно артикулируя каждый слог). Я не слы-ша-ла, что вы ска-за-ли.

ГЕНРИЕТТА. Ах, выходит, и вы тоже туговаты на ухо?

ОДЕТТА. Кто знает... (В сторону.) Нет, это просто очаровательно!.. (Обращаясь к Монтиньяку.) А ведь правда, когда говоришь тихо и артикулируешь каждый слог, она понимает почти всё.

МОНТИНЬЯК. Да, но тебе вовсе не обязательно говорить так и со мной.

ОДЕТТА. Правда, извини. (Обращаясь к Генриетте.) Так что? Что же вы хотели мне сказать?

ГЕНРИЕТТА (орёт что есть мочи). Я сказала, что ваш новый дворецкий просто душка!

При этих словах появляется Дезире, в руках у него блюдо с седлом барашка. За ним Мадлен, она забирает тарелки и тут же удаляется прочь.

МОНТИНЬЯК. Ну вот! Наконец-то до него дошло!

Дезире обносит новым блюдом.

ГЕНРИЕТТА (положив себе порцию барашка). Благодарю...

МОНТИНЬЯК. Четверть десятого...

ГЕНРИЕТТА. Который час? (Монтиньяк показывает ей свои часы.) Я не вижу.

МОНТИНЬЯК. Ей мало, что она глухая как пень, ещё и не видит ничего!

Подносит часы поближе к глазам Генриетты.

ГЕНРИЕТТА. Четверть десятого... Хм... Представляю, сколько он уже проиграл! Ведь вчера мы приехали в шесть, не так ли? Так вот, в восемь он успел просадить триста тысяч франков! В полночь выиграл полмиллиона, а в четыре утра, когда вернулся домой, был в проигрыше на миллион восемьсот франков.

Дезире постукивает по тарелке.

МОНТИНЬЯК (отчётливо артикулируя каждый слог). Неужели в компании, которую он представляет, ему ни разу не давали понять, что промышленнику его ранга не пристало играть так по-крупному?

ГЕНРИЕТТА. Да что вы, совсем наоборот! Его компания очень даже довольна. Деньги, что он выигрывает, целиком идут ему, а всё, что проигрывает, на две трети относят на счёт рекламных расходов фирмы. Если, к примеру, ему случается просадить за ночь целый миллион, то газеты задаром напишут про него столько строк, что это сэкономит компании по меньшей мере тысяч восемьсот-девятьсот франков на рекламу. Главное, чтобы его имя было у всех на устах, а для этого все средства хороши! А вы, разве вы не играете в баккара?

МОНТИНЬЯК. Нет, ни разу в жизни.

ГЕНРИЕТТА. Ах, да, что это я... Вы ведь министр!

МОНТИНЬЯК. Я играю только на скачках.

ГЕНРИЕТТА. И правильно делаете. Лошади... это куда лучше.

МОНТИНЬЯК. Это самая благородная победа, которую когда-либо одерживал человек!

ГЕНРИЕТТА. И мой врач говорит мне то же самое. А теперь хочу воспользоваться отсутствием вашего лакея и...

ОДЕТТА. Но он здесь...

ГЕНРИЕТТА. Ах, разве?!..

Она не заметила Дезире, который в тот момент стоял у неё за спиной.

ДЕЗИРЕ. Мадам желает, чтобы я вышел?

ОДЕТТА. Нет-нет, вовсе нет, останьтесь.

МОНТИНЬЯК. Дезире, не стоит ещё раз обносить нас седлом барашка.

ДЕЗИРЕ. Слушаюсь, господин министр. Следует ли мне исключить из меню русский салат?

МОНТИНЬЯК. Да, но в таком случае надо бы убрать со стола и меню.

ДЕЗИРЕ. Не соблаговолит ли мадам взглянуть куда-нибудь вдаль?

ОДЕТТА (следуя совету Дезире). Ах!.. (Генриетта оборачивается, и Дезире тут же выхватывает у неё из-под носа меню.) Какая прелесть!..

ГЕНРИЕТТА. Да, просто чудо. Я было подумала, это мой муж...

ОДЕТТА. Да нет, это луна.

Появляется Дезире, в руках у него шарф.

ГЕНРИЕТТА. Совсем не похожи...

Хохочет как сумасшедшая тому, что только что сказала.

МОНТИНЬЯК. На неё-то мне наплевать, а ты не замёрзла, тебе не дует из окна, ведь оно открыто настежь?..

ОДЕТТА. Да нет... хоть я бы не отказалась от шарфа, что висит на кресле подле лестницы...

ДЕЗИРЕ. Вот он, мадам.

Деликатно набрасывает ей на плечи. Он уже успел сменить тарелки и теперь удаляется, унося блюдо с остатками седла барашка.

ГЕНРИЕТТА. Я только что чуть не совершила ужасную оплошность...

ОДЕТТА. Да, пожалуй.

ГЕНРИЕТТА. Мне очень жаль. Думаю, вам удалось отыскать поистине диковинную птицу. Он столь же предупредителен, как и хорош собой. Ах, как мило он накинул вам на плечи шаль... Похоже, он вас просто обожает. А теперь послушайте-ка историю, которую мне недавно рассказали... ужасно забавно, вот увидите. Это ваш лакей навёл меня на мысль. Так вот, не случалось ли вам знать одну полоумную даму, русскую, по имени графиня Депшинская?

МОНТИНЬЯК. Да, кажется, я где-то слышал это имя...

ГЕНРИЕТТА. Так вот, сестра моей кухарки служит горничной у этой графини... и она мне рассказала одну потрясающую историю, которая случилась две недели назад...

Одетта, протянув под столом ноги, пытается подать Генриетте знак, чтобы та замолчала.

МОНТИНЬЯК (обращаясь к Одетте). Что это с тобой? Что ты там ищешь?

ОДЕТТА. Звонок…

МОНТИНЬЯК. Зачем это?..

ОДЕТТА. Хочу позвонить Дезире...

МОНТИНЬЯК. Ты хочешь, чтобы он тоже послушал эту историю?

ОДЕТТА. Да нет, просто хочу, чтобы он подавал следующее блюдо... хочу поскорее встать из-за стола...

ГЕНРИЕТТА. Да вы совсем не слушаете...

ОДЕТТА. Да нет же, мы все внимание...

ГЕНРИЕТТА. Так вот, у этой графини был лакей, немного вроде вашего, если верить тому, как мне его описали... И однажды вечером...

ОДЕТТА. Тсс!.. (Входит Дезире.) Можете подавать, прошу вас.

ДЕЗИРЕ. Слушаюсь, мадам. (Подаёт кофейный пломбир.) А эта дама, господин министр, ей и сыра тоже не полагается?

МОНТИНЬЯК. Нет-нет, никакого сыра…

Третье действие разыгрывается в тех же самых декорациях, что и второе. Когда поднимается занавес, вся сцена погружена во мрак. Мгновеньем позже в ночи слышится голос Одетты.

ОДЕТТА. Ах, нет, Дезире... нет, не надо, я не хочу... Оставьте меня, Дезире... умоляю... Ах, Дезире... Дезире!.. Де-зи-ре!!.. Ах!.. мой желанный, мой Дезире!!!..

Внезапно зажигается люстра, всего на мгновенье, но в течение этого краткого мига можно увидеть спящую Одетту и Дезире, который стоит, рука на выключателе, с перекошенным от волнения лицом. Однако тут Одетта делает движение и Дезире выключает свет.

Секунду спустя Одетта, тоже проснувшись, в свою очередь зажигает небольшую лампу у изголовья. Вскакивает, садится на диване, и Дезире, как вкопанный посреди гостиной, стоит, уставившись на неё.

Так они остаются несколько мгновений, не говоря ни слова, не понимая, что происходит.

ДЕЗИРЕ. Как, мадам... тут?..

ОДЕТТА. Что вам понадобилось у меня в спальне?..

Проговорив эти слова, она оглядывается по сторонам и видит, что находится в гостиной. Пауза.

ДЕЗИРЕ. Мадам... тут?!..

ОДЕТТА. А вы... вы давно здесь?..

ДЕЗИРЕ. Гмм... сейчас три утра... стало быть, с половины двенадцатого, примерно так, мадам.

ОДЕТТА. Что значит, с половины двенадцатого?

ДЕЗИРЕ. Да так оно и есть, мадам. Я лёг спать здесь, на этом канапе... примерно четверть часа спустя после того, как мадам изволила отойти почивать.

ОДЕТТА. Отойти почивать? Здесь?!..

ДЕЗИРЕ. Вовсе нет, мадам. Мадам изволила подняться к себе в спальню сразу же после того, как месьё изволил отбыть в Париж...

ОДЕТТА. Ах, да.

ДЕЗИРЕ. Ну вот, а я тем временем прибрал стол, немного навёл порядок, а потом пошёл прогуляться по саду, минут пятнадцать, не больше... как раз успел сигаретку выкурить... Потом вернулся в дом, но не стал подниматься к себе в комнату, а улёгся на этом канапе... и заснул.

ОДЕТТА. И даже света не зажгли?..

ДЕЗИРЕ. Нет, мадам...

ОДЕТТА. Так вы не знали, что я здесь?

ДЕЗИРЕ. Ах, что за вопрос, мадам. Знай я, что мадам здесь, рядом, разве бы я позволил себе оставаться в одной комнате с мадам?.. А мадам... уверена, что пришла сюда спать прежде меня?

ОДЕТТА. Совершенно уверена. Спускаясь сюда, я видела из своего окна, как вы вышли из этой двери и направились в парк.

ДЕЗИРЕ. В таком случае... нет никаких сомнений, мадам, что я обосновался здесь после мадам... а поскольку я не зажигал света, то и не мог видеть, что мадам была уже здесь. Мне остаётся только принести мадам мои самые искренние извинения...

ОДЕТТА. А почему вы не поднялись спать к себе в комнату?

ДЕЗИРЕ. Сам не знаю, мадам... Просто взбрело в голову, без всякой причины...

ОДЕТТА. И часто вам случается проводить ночь здесь?

ДЕЗИРЕ. Никак нет, мадам, это впервые.

ОДЕТТА. И что, вы сразу заснули?

ДЕЗИРЕ. Да, почти сразу, мадам.

ОДЕТТА. А почему вы вдруг проснулись?

ДЕЗИРЕ. Когда я очнулся от сна, у меня было такое чувство, будто меня кто-то позвал...

ОДЕТТА. Вас кто-то позвал?

ДЕЗИРЕ. Так оно и было, мадам.

ОДЕТТА. По имени?

ДЕЗИРЕ. Да, мадам...

ОДЕТТА. Но когда вы проснулись, вы ведь сразу поняли, что ошиблись, не так ли?..

ДЕЗИРЕ. Разумеется, мадам, ещё бы не понять. Стоило мне проснуться, как я уже больше ничего не слышал

ОДЕТТА. Ах!.. (Пауза.) Ладно, Дезире... думаю, теперь вам следует подняться к себе в комнату.

ДЕЗИРЕ. Подняться к себе в комнату?.. Надеюсь, мадам не намерена провести остаток ночи на этом диване?

ОДЕТТА. Да, вы правы, пожалуй, нет... впрочем, посмотрим...

ДЕЗИРЕ. Ах!.. Было бы весьма неосмотрительно со стороны мадам поступать таким манером. Ночами здесь свежо... не пройдёт и часа, как начнет светать, тут уж в гостиной сделается совсем свежо, так что, оставаясь здесь, мадам рисковала бы не на шутку простудиться. С вашего позволения, мадам, лучше уж мне остаться здесь. Мне и спать-то осталось часа два, никак не больше, стало быть, для меня это без разницы. И потом... как бы это получше сказать... ведь в доме невесть что могут вообразить, если узнают, что мадам провела ночь в гостиной!..

ОДЕТТА Но ведь... я могу подняться к себе в спальню, а вы в свою комнату. Вовсе необязательно, чтобы кто-то из нас провёл остаток ночи здесь.

ДЕЗИРЕ. Истинно так, мадам...

Одетта поднимается.

ОДЕТТА. Ладно... доброй ночи, Дезире... до завтра.

ДЕЗИРЕ. Нет, мадам...

ОДЕТТА. Что значит, нет?

ДЕЗИРЕ. Нет, мадам, надеюсь, мадам позволит мне попрощаться с мадам сейчас...

ОДЕТТА. Прямо сейчас? Среди ночи?

ДЕЗИРЕ. Да. Когда мадам проснется завтра утром, меня уже здесь не будет.

ОДЕТТА. Но почему... с чего это вам вздумалось уходить таким манером?.. Да и почему вам, впрочем, вообще уходить?

ДЕЗИРЕ. Ах! Не стоило бы мадам задавать мне такие вопросы!.. Лучше бы мадам просто сказала мне «прощайте», вот и всё. Зачем мадам непременно нужно отречься от тех добрых слов, которые только что невольно сорвались с её уст...

ОДЕТТА. Каких ещё слов?

ДЕЗИРЕ. Неужто мадам не помнит?

ОДЕТТА. Да нет... право... понятия не имею, что такого я могла вам сказать...

ДЕЗИРЕ. Тем лучше, мадам!.. Для меня ещё более лестно, если, сама того не желая, мадам оказала мне честь, поверив, что я смогу сохранить тайну...

ОДЕТТА. Тайну?.. Да с чего бы это мне доверять вам тайны?..

ДЕЗИРЕ. Ах, вот как?.. Видит Бог, как, однако, странно изволит вести себя мадам!.. Должно быть, мадам совсем уж дураком меня считает?.. Неужто мадам вообразила, будто со мной можно говорить как с мужчиной, а минуту спустя ставить на место как лакея? Когда я сказал мадам, что был внезапно разбужен, услыхав своё имя, мадам даже не удосужилась поинтересоваться, уверен ли я, что мне это послышалось...

ОДЕТТА. Да как же так, именно об этом я вас и спросила... слово в слово.

ДЕЗИРЕ. Да нет, всё дело в том, что мадам не спрашивала... Мадам сама за меня ответила! Да-да, мадам сказала: «Не правда ли, проснувшись, вы сами поняли, что ошиблись, не так ли?..» Мадам сама подсказала мне ответ... и в тот момент целиком доверилась мне... ведь мадам всё ещё оставалась в плену своих ночных грёз... вернее, мадам ещё не вполне очнулась от сна... и это тронуло меня до глубины души!.. Так пусть же мадам позволит мне уйти, сохранив в сердце эти воспоминания. Пусть не оскорбит меня недоверием теперь, когда полностью очнулась от сновидений!.. И всё же не могу понять, как после всего этого мадам спрашивает, почему я решил уйти!.. Ведь мадам не хуже меня известен ответ, не так ли... и мадам, как и я, знает, что нам с ней не пристало это обсуждать!.. Думаю, мадам прекрасно понимает, что отныне между мадам и мной существует такое, что не в наших силах стереть из памяти. Было бы ошибкой, мадам, думать, будто слуги понимают лишь то, что вы позволяете им понимать! И уж вовсе не следует воображать, будто люди так уж сильно отличаются друг от друга, принадлежи они к сословию хозяев или к сословию слуг!.. Можно сделать руками так... можно так… но все равно они останутся двумя руками, что бы там ни говорили!.. Мадам угодно знать, почему я ухожу?.. Хорошо, будь по-вашему, я ухожу потому, что хочу сдержать обещание, которое дал мадам в тот вечер, когда мадам великодушно согласилась взять меня к себе на службу. В тот вечер я поклялся, что со мной мадам нечего опасаться, что я никогда не проявлю к ней ни малейшего... непочтения... А дабы получше заверить мадам в своей полнейшей надёжности, позволил себе сказать, будто красота её не в моём вкусе и не может вызвать во мне никаких чувств. Так вот, мадам, эта клятва... сегодня я уже не уверен, что смогу её сдержать!.. Уже нынче после полудня, мадам, я усомнился, а теперь вконец уверен, что всё совсем наоборот!.. За эту неделю столько всего случилось!.. Я совершил две непростительные оплошности. Начать с того, что в тот вечер, когда меня впервые представили мадам, мне бы следовало сразу насторожиться, увидев глаза мадам, и не настаивать, чтобы мадам взяла меня к себе на службу. Это было, как говорится, всё равно что искушать дьявола. Вторая глупость, которую я совершил в тот же вечер, заключалась в том, что я заверил мадам, будто она совсем не в моём вкусе. Сказать по правде, я тут же понял, что никогда не следует говорить подобных слов... потому что, стоит тебе произнести такое, как тут же понимаешь, что это не совсем так… или совсем не так!.. Ведь только скажи что-нибудь вслух, как сразу начинаешь об этом думать... Думаешь, думаешь... не можешь отвязаться от этих мыслей... помимо собственной воли хочется во что бы то ни стало убедиться, так ли уж это на самом деле... Потом принимаешься искушать себя... вот так со мной и было! Ах, нет, не подумайте, будто я подглядывал за мадам в замочную скважину... нет-нет... я не из тех мужчин, кто способен на такое... но, к примеру, всякий раз, когда мадам прогуливалась по парку... короче, я наблюдал за ней из своего окошка, что правда, то правда. Прислуживая мадам за столом, я не сводил глаз с её рук, с её плеч, с её пальчиков... Всякий раз, когда мадам садилась в автомобиль, я, открывая перед ней дверцу, глядел на её ступни, лодыжки, ножки... И должен признаться, первые три дня всё шло как нельзя лучше... Я уж было даже подумал про себя: «Всё в порядке... ты исцелён!..» И я был счастлив... Бог ты мой, вы и представить себе не можете, как я был счастлив... ибо, могу признаться мадам, накануне того дня, как мне поступить на службу к мадам, я так боялся самого себя, что даже задавал себе вопрос, не безрассудно ли с моей стороны искать себе другое место... Ведь была одна вещь, в которой я не решился тогда признаться мадам... но теперь скажу всё... тем хуже для меня. То, что произошло у меня с графиней... в общем, такое уже случалось со мной раньше, в двух прежних домах, где я служил!

ОДЕТТА. В двух?..

ДЕЗИРЕ. Именно так, мадам. Графиня была третьей по счёту!.. А поскольку всю ту неделю, что я оставался без места, прежде чем поступить на службу к мадам, ни одна женщина, какую мне случалось встретить на улице, в метро или где-нибудь ещё, не вызывала во мне никаких чувств, тут я и сказал себе: «Дезире, дружочек, если только одни хозяйки способны вызвать в тебе желание, ты конченый человек!» Вы только представьте себе, мадам, лакей, ещё совсем, позволю себе сказать, молодой человек, не испытывает ни малейшего влечения ни к кому, кроме дам, у которых служит и с которыми не вправе надеяться на любовную связь!.. Надобно иметь призвание в крови, родиться потомственным лакеем, коим имеет честь считать себя, мадам, ваш покорный слуга, чтобы понять весь ужас моего положения!.. Ведь я не мыслю себя без своего ремесла, мадам, отказаться от него для меня всё равно что жизни лишиться!.. Третьего дня за ужином я слышал, как месьё говорил мадам о том, какое наслаждение доставляет власть... может, это приятно, не спорю... но знала бы мадам, какое наслаждение доставляет мужчине повиноваться чужой воле!.. Ах, мадам, вы и представить себе не можете, как это прекрасно! Ведь служить — значит быть вправе отречься от собственных желаний!.. «Зажгите свет!.. Подайте кофе!.. Затворите окно!.. Откройте дверь!..» И тогда, если приказания отдаёт женский голос, а ещё лучше слегка сурово... Ах!.. что за восхитительное ощущение!.. Мне уже впору было рабам завидовать, вот до чего я дошёл!.. Вот в какое состояние пришёл я на третий день после того, как оказался в доме мадам. Я исполнял свои обязанности, а мадам не говорила мне ни слова... это было прекрасно!.. Но потом... бац!.. на третий день, ночью, всё сразу переменилось!.. Вот тут-то я и начал видеть мадам во сне...

ОДЕТТА. Ах!..

ДЕЗИРЕ. Да-да, мадам, и я тоже!.. Один из тех снов, где ничто не кажется невозможным... Мадам понимает, что я имею в виду, не так ли? Такое сновидение, в котором всё происходит, будто так и было предначертано судьбой!.. На другой день всё снова один к одному... и вот уже четыре дня кряду, как это повторяется каждую ночь... как длится эта пытка! Намедни я решил провести ночь на этом канапе. По крайней мере, случись всё как прежде, я бы не рисковал потревожить мадам... ведь всякий может говорить во сне, это не в нашей власти... И вот, значит, засыпаю я здесь... потом вдруг внезапно просыпаюсь, точно от толчка... и что же я вижу? Мадам, которая спит здесь же в гостиной, в одной комнате со мной... Иными словами, понимаю, что мадам провела ночь рядом со мной... Мадам, которая только что произнесла во сне моё имя... Мадам, которая видела тот же самый сон, что и я! И после всего этого мадам ещё задаёт мне вопрос, почему я хочу уйти?!..

ОДЕТТА. Я уже не задаю вам никаких вопросов.

ДЕЗИРЕ. Похоже, мадам полагает, что и мне тоже лучше было бы промолчать, не так ли?.. Но ведь если я и заговорил, то это по вине мадам... Неужели мадам не понимает?

ОДЕТТА. Признаться, нет.

ДЕЗИРЕ. Да и с чего бы мадам уразуметь, о чём я веду речь?.. Господам и слугам никогда друг друга не понять... Вот мы, мадам, стоит нам прослужить у кого-нибудь пару-тройку дней, как мы уже наизусть знаем все их повадки и слабости... а месяца не пройдёт, нам уже известно всё, что у них на уме... А вы-то, хоть пять лет у вас прослужи, а уйдешь, вы так ничего про нас и не узнаете!.. Ах, Боже праведный, как бы вы, хозяева, удивились, скажи мы вам всё, что про вас не знаем!..

Слышится телефонный звонок.

ОДЕТТА. Вы слышите?

ДЕЗИРЕ. Что это?

ОДЕТТА. Телефон.

ДЕЗИРЕ. В такой-то час?

ОДЕТТА. Не подходите...

ДЕЗИРЕ. Но если не подойти... он тут всех перебудит. Лучше подойти... Ведь ничего страшного, если я подойду к телефону... даже вполне нормально. (Выходит. Потом слышится:) Алло?.. Да, месьё... Это кто? Ах, это сам месьё. Ох, само собой, господин министр, мадам почивать изволят. Желаете, чтобы я её разбудил?.. Слушаюсь, месьё. Дело в том, господин министр, что я только что вернулся. И как раз поднимался к себе, когда вдруг зазвонил телефон. Да, месьё, я позволил себе нынче вечером выйти из дома, потому что мой брат должен был приехать с поездом, который прибывает без четверти час. Он телеграфировал мне нынче утром, и я было подумал, что случилось что-то серьёзное. На самом деле оказалось, что несчастье произошло с братом моей матушки... и завтра утром я получу дурные известия, надеюсь, я не слишком огорчу месьё, если уеду десятичасовым поездом в Париж?.. Благодарю вас, месьё. Не желает ли месьё сообщить что-нибудь мадам, а то я мог бы утром передать это Мадлен... Весь внимание, месьё... Ах, так?.. Ах, вот как!.. Примите мои самые искренние поздравления, господин министр. Понял. Разумеется, месьё. Доброй ночи, господин министр. (Возвратившись в гостиную.) Месьё по-прежнему при почтах, мадам.

ОДЕТТА. Что значит, при почтах?

ДЕЗИРЕ. В министерстве почт и телеграфа, мадам.

ОДЕТТА. Ах, вот как... Что-то я никак не пойму.

ДЕЗИРЕ. Да-да, занятная произошла история с этим почтовым министерством! Месьё сказал мне, что поспел в Париж как раз вовремя, чтобы сохранить за собой министерский пост. Похоже, вот уже больше часа, как он пытался добиться связи, а между тем разговор он заказал прямо из министерства почт и телеграфа! (Пауза.) Вот эту новость и узнает мадам завтра утром от Мадлен.

ОДЕТТА. Да-да, я слышала.

ДЕЗИРЕ. Похоже, месьё в прекрасном настроении... и добавил, что постарается поспеть сюда к ужину.

ОДЕТТА. Что ж, к ужину так к ужину...

ДЕЗИРЕ. Так или иначе, завтра утром он позвонит мадам, чтобы сообщить точный час своего прибытия... Да, судя по всему, месьё весьма доволен, что остался министром... столь же доволен, сколь мадам огорчена. Ведь мадам огорчена, не так ли, из-за той фразы, что месьё сказал мадам перед своим отъездом в Париж?

ОДЕТТА. Не пойму, о чём это вы...

ДЕЗИРЕ. Ах, полно, мадам, ведь Мадлен слышала, что он вам пообещал... и, ясное дело, рассказала об этом мне! Ах, право, поверьте, мадам не о чем сожалеть. А главное, мадам следует понять, что упаси её Бог выйти замуж за такого человека, тогда она пропала! Ведь месьё — министр, и мадам ни на минуту не следует забывать об этом... Он министр, а у такой важной птицы, если, конечно, ему не хочется ударить лицом в грязь перед такими же шишками, как он сам, непременно должна быть подружка... Каждому обязательно полагается иметь любовницу, иначе им никак нельзя. И в тот самый день, когда мадам перестанет быть… подружкой, а станет законной супругой, её место тут же займет другая. Мадам не знает этот мир так, как знаю его я. Большинство политиков, они ведь, мадам, из провинциалов... Стало быть, чтобы выглядеть настоящими парижанами, им непременно нужно обзавестись подружками... Да и не только по этой причине, есть ещё и другие... к примеру, чем же им ещё щеголять друг перед дружкой, вроде как орденами... Посудите сами, ну как им ещё в приличное общество-то втереться, знакомства полезные завязать, если рядом нет подружки, которая была бы туда вхожа, но и как бы и немного в стороне, советы бы вам дельные давала, кто есть кто и что к чему, направляла бы куда надо, а?.. Так пусть же мадам поймет всё это и сделает завтра месьё сюрприз, когда месьё вернётся сюда. Да-да, пусть мадам сделает месьё сюрприз и встретит его на вокзале с короткой стрижкой... Да-да мадам, с остриженными волосами. А ещё пусть снова вернётся в театр, попытается получить где-нибудь ангажемент, ну хотя бы в «Одеоне»... Актриса, это очень тешит их самолюбие... Неужто мадам не слышит, что говорит ей месьё?.. Нет, похоже, и вправду, до них доходит только то, что можно подслушать сквозь замочную скважину... Что ни говори, а странный они, однако, народец, эти хозяева!.. Видит Бог, Мадлен никак не умнее мадам! А ведь она-то сразу раскусила все эти тонкости!.. Даже Адель... а уж эта дурёха, каких мало!.. (Где-то вдали пробило четыре утра.) Подумать только, уже четыре, и небо светлеть начало. Представляю, какой усталый вид будет завтра у мадам!.. И всё из-за меня, подумать только. Итак, мадам, как уговорились, я погожу, пока проснётся Мадлен, и сообщу ей то, что просил передать вам месьё... потом уеду. А через пару-тройку дней напишу мадам письмо, будто у меня дядюшка умер... а потому вынужден остаться в Лионе, дабы не оставлять в одиночестве свою матушку... И попрошу мадам прислать мне рекомендательное письмо... которое мадам соблаговолит написать мне собственноручно, не так ли?.. Ну, а уж я сохраню о мадам самые приятные воспоминания. Прощайте, мадам.

ОДЕТТА. Прощайте...

ДЕЗИРЕ. Пусть же мадам назовёт меня по имени... Конечно, оно звучит здесь довольно неуместно... Дезире... Желанный... Но мадам произносит его так мило... Назовите же его в последний раз... И прощайте, мадам...

ОДЕТТА. Прощайте, Дезире...

Она поднимается и уходит.

ДЕЗИРЕ. Да, видно, Господь второпях всунул мне в грудь сердце, которое было предназначено кому-то из другого сословия, иначе не объяснишь!

Занавес

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Шарль Белланже

Морис Белланже, его сын

Адольф Белланже, его отец

Жермена Белланже, его жена

Доктор Мурье, его врач

Мари Ганьон, его служанка

Эмиль Пердюке, его слуга

Лулу, любовница его сына

Особняк в престижном парижском предместье Нейи. На переднем плане гостиная, на заднем, слева — столовая, куда ведут три ступеньки. Справа на заднем плане — большая застеклённая дверь, ведущая в парк. Вдали виднеется решётка парка. Внутреннее убранство дома дышит достатком и комфортом: обшивка стен в стиле Людовика XVI, мебель в стиле Луи-Филиппа. Первое действие происходит в 1899 году.

Когда поднимается занавес, на сцене Шарль Белланже. На нём серая бархатная куртка. Он сидит спиной к публике. Это тридцатилетний мужчина. Он работает. Минуту спустя снаружи, по ту сторону застеклённой двери, что в глубине сцены, появляется десятилетний мальчик. Это Морис Белланже. Он стучится в дверь.

ШАРЛЬ (не оборачиваясь). Войдите! (Мальчик снова стучится.) Я же сказал: вой-ди-те! (Оборачивается, видит мальчика, знаком приглашает его войти.) Да входи же! (Мальчик выжидает, пока тот не повторит жест.) Ну входи же... входи же наконец!.. (После этих слов мальчик открывает дверь, входит и затворяет её за собой.) Почему ты не вошёл сразу, когда я сказал тебе «Войдите»? Послушай, малыш, ты уже не в первый раз проделываешь подобные фокусы, в конце концов, это действует на нервы... Вечно дожидаешься, пока я не обернусь!.. Скажи, почему ты так делаешь?

МОРИС. Сам не знаю!..

ШАРЛЬ. Как это не знаешь?..

МОРИС. Так, не знаю…

ШАРЛЬ. Надо отдавать себе отчёт во всём, что делаешь... Ты ведь уже большой мальчик, пора понимать такие вещи... согласен?..

МОРИС. Хорошо, папа.

ШАРЛЬ. Тебе что-нибудь нужно?

МОРИС. Ничего, папа.

ШАРЛЬ. Как ничего?

МОРИС. Ничего...

ШАРЛЬ. А зачем же ты пришёл?

МОРИС. Поздороваться...

ШАРЛЬ. Поздороваться?.. Но ведь мы уже с тобой сегодня виделись, не так ли?..

МОРИС. Да, виделись...

ШАРЛЬ. В таком случае, что всё это значит, а?.. Должно быть, тебе всё-таки что-нибудь понадобилось... Я прав?.. Да скажи же ради Бога, малыш!.. Ведь я работал, а ты меня отвлекаешь!.. Разве не так?.. Ну скажи, чего ты хочешь!.. Ну же, я жду!..

МОРИС. Ничего!..

ШАРЛЬ. Послушай, малыш, ну что за ответы, «да», «нет», «ничего»... пора бы тебе отучиться от этой привычки... нельзя же так, сынок! Надо знать, чего хочешь, надо отдавать себе отчёт в своих поступках, и почему ты так поступаешь... согласен?..

МОРИС. Согласен, папа!..

ШАРЛЬ. Я настаиваю, чтобы отныне ты заставлял себя задумываться о своих поступках!.. Вот к примеру, скажи-ка, почему ты не вошёл, когда я сказал: «Войдите».

МОРИС. Потому что ты сказал: «Войдите».

ШАРЛЬ. Потому что я сказал: «Войдите»?..

МОРИС. Да!..

ШАРЛЬ. А что же ещё я должен был сказать?

МОРИС «Войди».

ШАРЛЬ. «Войди»?..

МОРИС. Да!..

ШАРЛЬ. Ну что ты такое городишь, послушай, это же вздор какой-то!.. Подумай сам, сынок… если я сижу спиной к двери, как я могу видеть, кто там стучится, ты или кто-нибудь ещё...

МОРИС. А-а-а!..

ШАРЛЬ. Ну конечно!.. Ну и чудачок же ты у меня растёшь... (Смотрит на него.) Ну так что, ты так и не хочешь ни о чём меня спросить?..

МОРИС. Нет, папа.

Глядят друг на друга.

ШАРЛЬ. Скажи, у тебя ведь всё в порядке, да?

МОРИС. Да...

ШАРЛЬ. Короче, я хотел сказать... у тебя ничего не болит?..

МОРИС. Нет, папа!..

По-прежнему глядят друг на друга.

ШАРЛЬ. Твоя мама ещё не вернулась?

МОРИС. Нет, пока не вернулась.

По-прежнему не сводят друг с друга взгляда.

ШАРЛЬ. Ты играл в парке?

МОРИС. Да, папа!

ШАРЛЬ. Ну что ж, дорогой, тогда ступай поиграй ещё... тебе вовсе не обязательно оставаться здесь со мной... ступай играй...

МОРИС. Я уже наигрался...

ШАРЛЬ. Ах, вот как!..

МОРИС Да, я уже поиграл во все игры, какие знал...

ШАРЛЬ. В таком случае, чем же ты намерен сейчас заняться?

МОРИС. Ничем…

ШАРЛЬ. Ах, но нельзя же... просто так бездельничать...

МОРИС. Почему?

ШАРЛЬ. Да потому что... гмм... как бы тебе объяснить... В общем, я так считаю, вот и всё. Хотя, разумеется, я не могу заставить тебя играть, если тебе не хочется!.. Ты хочешь остаться здесь?..

МОРИС. Да...

ШАРЛЬ. Что ж, тогда оставайся!.. Только не стой как истукан, присядь...

МОРИС. А я не устал…

Снова глядят друг на друга.

ШАРЛЬ. А ты случайно не загрустил?..

МОРИС. Нет, папа!..

ШАРЛЬ. Вот и славно!.. В таком случае... гмм... ты уж извини, дорогой, но мне пора снова взяться за работу...

МОРИС. Хорошо, папа!..

Малыш так и остаётся как вкопанный стоять посреди комнаты, Шарль же снова углубляется в работу. Проходит несколько минут.

ШАРЛЬ. Может, картинки посмотришь?..

МОРИС. Нет, спасибо, папа.

Тут Шарль, теряя терпение,раздражённо поворачивается к мальчику.

ШАРЛЬ. Послушай, малыш, мне действует на нервы, когда на меня так смотрят... так невозможно работать!.. Поди-ка ты лучше погуляй... Ступай... займись, чем хочешь... Знаешь, иди на кухню к Мари и скажи, что я велел угостить тебя шоколадкой... ну, чего же ты ждёшь?..

МОРИС. Хорошо, папа!..

Так ничего и не поняв, мальчик, слегка погрустнев, удаляется. Оставшись в одиночестве, Шарль пытается снова погрузиться в работу. Минуту спустя в раздражении отказывается от своих попыток. Тем временем за решёткой парка останавливается автомобиль. Оттуда выходит старик. Это Адольф Белланже. Мальчик вновь отворяет застеклённую дверь и объявляет: «Дедушка приехал!» Потом исчезает, давая дорогу входящему Адольфу Белланже.

АДОЛЬФ. Добрый день!

ШАРЛЬ. Добрый день, папа... как поживаешь?

АДОЛЬФ. Отлично!.. Не помешал?..

ШАРЛЬ. Помешал?.. Ты!?.. Придёт же такое в голову, папа!

АДОЛЬФ. Папа... До каких пор ты будешь величать меня папой?.. Ты не находишь, что в твоём возрасте это звучит несколько... неуместно?..

ШАРЛЬ. Пожалуй, ты прав…

АДОЛЬФ. Тогда называй меня «отец».

ШАРЛЬ. Если тебе так больше нравится...

АДОЛЬФ. Или Адольф!.. Твоей жены нет дома?..

ШАРЛЬ. Нет... Она ещё не вернулась...

АДОЛЬФ. В таком случае... я могу её подождать?..

ШАРЛЬ. Разумеется!.. Тебе нужно с ней поговорить?..

АДОЛЬФ. Да нет...

ШАРЛЬ. В таком случае, зачем же тебе её дожидаться?

АДОЛЬФ. Затем, что, судя по всему, это ей нужно со мной поговорить...

ШАРЛЬ. Вот как?..

АДОЛЬФ. Да... Она заходила ко мне после обеда, но, к сожалению, меня не было дома...

ШАРЛЬ. И что же ей было нужно?

АДОЛЬФ. Понятия не имею... но похоже, ей нужно было срочно со мной поговорить...

ШАРЛЬ. Странно!..

АДОЛЬФ. Да. Но именно так передал мне мой лакей, когда я вернулся домой... А ты что, не в курсе?

ШАРЛЬ. Нет.

АДОЛЬФ. Ему показалось, что она нервничала и была чем-то взволнована...

ШАРЛЬ. Надо же!

АДОЛЬФ. Вот я и решил зайти сам!.. Надеюсь, ничего страшного, а?

ШАРЛЬ. Да нет, не думаю... Во всяком случае, надеюсь!

АДОЛЬФ. А ты, ты не волнуешься?

ШАРЛЬ. Ничуть.

АДОЛЬФ. И правильно делаешь! Никогда не стоит нервничать! Нервные люди ничего путного в жизни не делают... (Пауза.)

ШАРЛЬ. Поужинаешь с нами?

АДОЛЬФ. Нет, не могу... я нынче ужинаю в клубе...

ШАРЛЬ. Один?

АДОЛЬФ. Да, один.

ШАРЛЬ. В таком случае, ты мог бы остаться...

АДОЛЬФ. Да нет... предпочитаю отужинать в клубе...

ШАРЛЬ. Ну как хочешь!.. И что, ты нарядился в смокинг, чтобы поужинать в одиночестве?

АДОЛЬФ. Я надеваю смокинг каждый вечер.

ШАРЛЬ. Невероятно!

АДОЛЬФ. Почему невероятно? Отличный повод, чтобы поменять рубашку!..

ШАРЛЬ. Разумеется... Хочешь закурить?..

АДОЛЬФ. Не откажусь... (Шарль угощает отца сигаретами.) Ой, это же светлый табак, нет, благодарю!.. Для меня они слишком слабые! Лучше уж я свою закурю!.. Светлый табак, это как разбавленное вино... никогда не понимал подобных удовольствий... Нет, по-моему, табак должен быть чёрным, вино крепким... баранья ножка с чесноком... а женщины молоденькими!..

ШАРЛЬ. Ну и здоровье у тебя... Потрясающе!.. Нет, правда, просто смотреть приятно!..

АДОЛЬФ. Считаешь, на меня приятно посмотреть... правда?

ШАРЛЬ. Да нет, я имел в виду в смысле здоровья...

АДОЛЬФ. А, ты об этом...

ШАРЛЬ. Зрелище приятное...

АДОЛЬФ. Ну что ж, любуйся раз так, пользуйся случаем!..

ШАРЛЬ. Знаешь, всякий раз, когда я несколько дней тебя не вижу, для меня это приятнейший сюрприз. Такое впечатление, будто ты чувствуешь себя всё лучше и лучше...

АДОЛЬФ. Так оно и есть... я и правда с каждым днём чувствую себя всё лучше и лучше...

ШАРЛЬ. Полно шутить!..

АДОЛЬФ. А я вовсе не шучу. С тех пор, как я в последний раз переболел гриппом, чувствую себя, будто заново родился!.. Понимаешь, надо непременно раз в десять лет тяжело хворать, ведь если потом удаётся снова обрести форму, то чувствуешь себя много лучше, чем до болезни...

ШАРЛЬ. Ну, не знаю...

АДОЛЬФ. Поверь, так оно и есть!.. Сам посуди, избавляешься от массы всякой пакости... Во всяком случае, лично я никогда ещё не чувствовал себя таким бодрым... Всё началось позавчера... семьдесят семь лет!

ШАРЛЬ. Надеюсь, я ослышался?..

АДОЛЬФ. Нет, так оно и есть!..

ШАРЛЬ. Семьдесят семь лет? Тебе?!.. Послушай... что за нелепые фантазии... тебе же всего семьдесят два!

АДОЛЬФ. Подумать только, выходит, ты знаешь, сколько мне лет?

ШАРЛЬ. Хорошо, посмотри... Когда я женился, тебе стукнуло шестьдесят один, а женат я уже одиннадцать лет...

АДОЛЬФ. Да, пожалуй, ты прав....

ШАРЛЬ. В таком случае, как же тебе может быть сегодня семьдесят семь?

АДОЛЬФ. Я накинул себе пару-тройку годков, чтобы побыстрей постареть!

ШАРЛЬ. Чтобы побыстрей постареть?

АДОЛЬФ. Ну да.

ШАРЛЬ. Но зачем?

АДОЛЬФ. А так, для забавы... И потом, это позволяет мне говорить, будто я жил при Людовике XVIII. На самом-то деле я родился в 1827-м... а сейчас у нас 1899…

ШАРЛЬ. Вот и получается, что тебе семьдесят два года...

АДОЛЬФ. Так-то оно так… да только в таком случае выходит, будто я родился при Карле X...

ШАРЛЬ. Послушай, но... что же в этом плохого?

АДОЛЬФ. Да нет, конечно, ничего плохого... но всё же не так красиво!.. Ведь признай я свой настоящий возраст, не смогу больше утверждать, будто видел Людовика XVIII.

ШАРЛЬ. А ты что, так говоришь?

АДОЛЬФ. Честно признаться, бывает... и частенько!.. Всякий раз, когда предоставляется случай!.. Я сочинил на этот счёт совершенно восхитительную историю! Историю, как и почему Людовик поцеловал меня, когда мне было два года от роду...

ШАРЛЬ. Ну и ну!

АДОЛЬФ. Да-да!.. Это так возвышает!.. Попроси меня как-нибудь рассказать её кому-нибудь в твоём присутствии... услышишь в подробностях... все просто слезами заливаются!.. И потом, их с каждым разом становится всё больше и больше!.. Чёрт, сам не знаю, но стоит мне начать рассказывать, как выплывают всё новые и новые подробности!

ШАРЛЬ. Да зачем тебе всё это?

АДОЛЬФ. Как зачем? Ведь нет ничего полезней для здоровья, чем стимулировать работу воображения... И потом, главное, это доставляет такое удовольствие!..

ШАРЛЬ. Удовольствие? Но какое же здесь может быть удовольствие?

АДОЛЬФ. Как какое? А от вранья?

ШАРЛЬ. По-твоему, враньё может доставлять удовольствие?

АДОЛЬФ. Ах, ты ещё спрашиваешь! Это даже больше чем удовольствие... это настоящее наслаждение!.. Одно из самых величайших наслаждений в жизни!.. Это радость, от которой никогда не устаёшь... и которая ограничена лишь доверчивостью других… Только представь, какие тут неограниченные возможности!.. Конечно, это требует навыка, но окупается с лихвой!.. Лично я начал ещё в ранней молодости... Да-да... я лгал родителям... учителям... я лгал своим любовницам, друзьям, а потом так уж вышло, что мне пришлось жениться...

ШАРЛЬ. Так вышло... вот об этом лучше не надо!

АДОЛЬФ. Да нет, отчего же?.. Когда скончалась твоя матушка, мне было всего пятьдесят... а поскольку ей я уже больше лгать не мог, то начал молодиться, так, для развлечения!.. Я молодился до семидесяти... а потом вдруг взял да и начал стариться, чтобы выглядеть помоложе своих лет!.. Теперь это пока ещё ничего не даёт... но через пять-шесть лет, вообрази, когда мне стукнет всего семьдесят восемь... а я буду говорить, будто мне уже восемьдесят пять!.. Ты только представь, какие у всех будут физиономии... Каким почётом и восхищением я буду окружён... Тем более, сам понимаешь, к тому времени наши отношения с Людовиком XVIII станут ещё ближе... почти что родственными!..

ШАРЛЬ. А вот я просто терпеть не могу лжи! Ненавижу враньё, оно вызывает у меня какое-то суеверный ужас!

АДОЛЬФ. Да полно тебе!..

ШАРЛЬ. Да-да, поверь!

АДОЛЬФ. Может, просто боишься наказания?

ШАРЛЬ. Не знаю!.. А ты разве нет?

АДОЛЬФ. Я?!.. Ах, ничуть...

ШАРЛЬ. Но ведь, помнится, ты как-то говорил мне, что заставил маму поверить, будто ты глохнешь?

АДОЛЬФ. Да-да, припоминаю... Ах, клянусь Богом, так оно и было... Ведь она трещала без умолку, а когда я оглох, у меня было хоть немного покоя...

ШАРЛЬ. Пусть так... Но скажи... когда ты, и вправду, стал туговат на ухо, разве тебе не приходило в голову, что это наказание?

АДОЛЬФ. На-ка-за-ние?.. Какое же это наказание!.. Неужели ты всерьёз думаешь, будто быть глуховатым так уж плохо?

ШАРЛЬ. Но мне казалось...

АДОЛЬФ. Ах, какое глубокое заблуждение!.. Наказание? Скорее уж для других! Это ведь для них мучение, а мне-то что! Одно сплошное удовольствие! Мне говорят только то, что действительно стоит послушать. Когда заранее знаешь, что придётся орать мне на ухо, поневоле призадумаешься, прежде чем начать разговор... так что, выходит, все в выигрыше... а мне это нисколько не мешает говорить всё, что мне заблагорассудится... даже напротив... и всем волей-неволей приходится меня выслушать, даже прервать и то не смеют, я-то ведь глухой как пень!

ШАРЛЬ. А как насчёт других глухих?

АДОЛЬФ. Ась?..

ШАРЛЬ. Я говорю, как насчёт других глухих?

АДОЛЬФ. А причём здесь остальные глухие?

ШАРЛЬ. Они тебя не раздражают?

АДОЛЬФ. Да ничуть!.. Они заставляют меня повторять всё, что я говорю... а я ведь ужасный болтун... обожаю, когда приходится повторять свои слова!.. (Пауза.) Ну, здравствуй, малыш... у тебя всё в порядке?

ШАРЛЬ. Разумеется...

АДОЛЬФ. И настроение хорошее?

ШАРЛЬ. Вполне...

АДОЛЬФ. Умница, надо всегда быть в хорошем настроении!

ШАРЛЬ. А сам-то ты всегда в хорошем настроении?

АДОЛЬФ. Я? Конечно!..

ШАРЛЬ. И бьюсь об заклад, ничто на свете не может тебе его испортить, угадал?..

АДОЛЬФ. Что за вопрос!.. Я слишком стар, чтобы...

ШАРЛЬ. Похоже, ты уверен, что теперь уже с тобой ничего не может случиться, так, что ли?

АДОЛЬФ. Ну, не совсем... Скажем, я могу умереть!..

ШАРЛЬ. Ах!..

АДОЛЬФ. Чёрт побери!.. Но это событие представляется мне настолько важным, что, видит Бог, предпочитаю лучше уж оставаться здесь!..

ШАРЛЬ. Выходит, ты всё-таки иногда об этом думаешь?

АДОЛЬФ. О смерти-то? Да каждый божий день! Только не по вечерам, по вечерам это слишком тоску наводит... а вот утречком, едва проснёшься, никакой печали!

ШАРЛЬ. Короче, ты по-прежнему считаешь, что жизнь прекрасна?..

АДОЛЬФ. Да что может быть лучше!.. Жизнь! Это же чудесно! Главное, не надо её усложнять, всё остальное приложится. Помнишь, я говорил тебе это, когда ты объявил мне, что собираешься жениться?

ШАРЛЬ. Да... что-то припоминаю...

АДОЛЬФ. И ты по-прежнему не жалеешь, что женился?

ШАРЛЬ. Да нет... с чего бы...

АДОЛЬФ. Тем лучше! Если вы счастливы, так это же просто замечательно! Ах, чёрт побери, что может быть прекрасней, чем мечты о путешествии вдвоём! Вот только не ошибиться бы. Те, кто ошибается, ах, как же мне их жаль! О-ла-ла!..

ШАРЛЬ. Ты хочешь сказать, что не был счастлив в браке?

АДОЛЬФ. Ах, о чём ты говоришь, какое уж там счастье!..

ШАРЛЬ. Но почему?

АДОЛЬФ. Да всё из-за твоей матери...

ШАРЛЬ. Из-за мамы?

АДОЛЬФ. Ну да, из-за кого ж ещё-то?

ШАРЛЬ. Но почему?

АДОЛЬФ. Да потому что она целыми днями хныкала.

ШАРЛЬ. И почему же она хныкала?

АДОЛЬФ. Потому что была недовольна...

ШАРЛЬ. А чем она была недовольна?

АДОЛЬФ. Да моим поведением...

ШАРЛЬ. Ах, вот как...

АДОЛЬФ. Ну да... а ты ведь знаешь, какой я чувствительный... Видеть, как она хнычет, вот это-то и делало меня несчастным...

ШАРЛЬ. Если бы я не был твоим сыном, то мог бы задать тебе вопрос, а почему же ты вёл себя таким манером?

АДОЛЬФ. И я бы ответил тебе: милое дитя, да потому, что мы были с ней одногодками.

ШАРЛЬ. Но ведь ты же знал об этом, когда на ней женился!

АДОЛЬФ. Да... конечно, да только в то время мы оба были молоды!.. Ах, твоя бедная мамочка, она была такая славная... да-да, милейшая была женщина... и к тому же порядочная такая... но уж очень нудная!.. Ладно, что теперь говорить!.. Дело прошлое!.. Конечно, особенно умной её не назовешь... но зато нудная за двоих!.. Ах, если ты пошёл в меня, твоя жена ещё настрадается...

ШАРЛЬ. А если я в маму?..

АДОЛЬФ. Будешь хорошим, порядочным мужем...

ШАРЛЬ. Понимаю, на что ты намекаешь...

АДОЛЬФ. Ах, какой же ты глупышка!.. Ну а сейчас-то хоть ты получаешь удовольствие?

ШАРЛЬ. От чего?

АДОЛЬФ. От супружеской жизни, от чего же ещё-то?..

ШАРЛЬ. Да как тебе сказать...

АДОЛЬФ. Не может быть!.. Как, уже?.. Но почему?..

ШАРЛЬ. По-моему, у неё со здоровьем не всё в порядке.

АДОЛЬФ. И что же с ней такое?

ШАРЛЬ. Сам не знаю... А ты, разве ты не заметил, что...

АДОЛЬФ. Да, пожалуй... что-то такое есть... Когда я обедал у вас в последний раз... кстати, обед не из лучших, даже вспомнить страшно, ты тогда даже словом не обмолвился...

ШАРЛЬ. Да, правда, ты уж извини...

АДОЛЬФ. Ах, о чём ты говоришь! Мне ли не понять?.. Так вот, в тот день она мне показалась какой-то грустной, рассеянной, что ли, будто мысли её витают где-то далеко-далеко...

ШАРЛЬ. Ах, выходит, и тебе тоже так показалось?

АДОЛЬФ. Ну, конечно.

ШАРЛЬ. А она тебе ничего не сказала?.. Может, обронила что или хоть намекнула...

АДОЛЬФ. Ни словечка!.. Послушай-ка малыш, что-то вид у тебя какой-то встревоженный...

ШАРЛЬ. Да нет... с чего ты взял?...

АДОЛЬФ. Ну, конечно, встревоженный... Что, допустил какую-нибудь оплошность?..

ШАРЛЬ. Это я-то? О-ля-ля, о чём ты говоришь!..

АДОЛЬФ. Стало быть, ты осторожен, да?

ШАРЛЬ. Да с чего бы это мне осторожничать!

АДОЛЬФ. Полно! Уж не хочешь ли ты убедить меня, будто где-то в укромном уголочке у тебя не припрятана маленькая подружка?..

ШАРЛЬ. Ах, да клянусь тебе, у меня и в мыслях-то нет ничего подобного!

АДОЛЬФ. Превосходно!.. Но в таком случае, что-то я никак не пойму... впрочем, пожалуй, только теперь как раз и начинаю понимать... Выходит, твоя тревога... это из-за жены, так, что ли?

ШАРЛЬ. Возможно...

АДОЛЬФ. Ну вот!.. Так я и знал!.. Ещё одно семейство, в котором не всё в порядке... О-ла-ла-ла-ла-ла-ла!.. Хочешь, я с ней поговорю?

ШАРЛЬ. О, нет, не надо.

АДОЛЬФ. Тем лучше! Ненавижу вмешиваться в такие дела!..

ШАРЛЬ. Я как раз сам нынче вечером намеревался сказать ей пару-тройку слов... а утром дал понять, что моё терпение уже на пределе...

АДОЛЬФ. А что, у тебя есть какие-нибудь основания?

ШАРЛЬ. Да нет... Просто я сыт по горло её отлучками в город, в конце концов они стали чересчур регулярными... и потом, мне не нравится, когда она опаздывает... я умолял её возвращаться к шести, а сейчас уже полседьмого, а её до сих пор нет... Терпеть не могу, когда опаздывают...

АДОЛЬФ. Ну ладно-ладно... полно... успокойся... не заводись!.. В таких случаях главное не нервничать... Возьми себя в руки, сохраняй хладнокровие… И потом... послушай-ка меня хорошенько!.. Перед тобой сейчас открыты две дороги... и тут главное, не выбрать негодную! Главное, не ошибиться! Тем более что, думаю, она не в очень-то хорошем состоянии, эта дорога, кто только по ней не ездил! И потом, учти, никаких уступок… ни единой... Женщины... малыш... нужно уметь держать их в узде... а если не получается... лучше уж бросить, пусть живут как хотят!.. С ними на равных не поборешься... это уж можешь мне поверить!.. Говорил же я тебе, что ты ещё слишком молод, когда женился...

ШАРЛЬ. Мы были с ней одногодки!..

АДОЛЬФ. Вот-вот!.. Всегда одно и то же... конечно, прекрасно быть одногодками, когда вам по двадцать! Потом увидишь, какая разница между пятидесятилетним мужчиной и женщиной, которой стукнуло пятьдесят!.. Во-первых, у женщин нет возраста... они либо молоды... либо старухи!.. Когда они молоды, они нам изменяют... а когда стареют, то не хотят, чтобы им изменяли мы!.. Мужчина не должен жениться в девятнадцать лет... это глупо!..

ШАРЛЬ. Но ты ведь помнишь, что...

АДОЛЬФ. Да-да, ещё бы не помнить!.. Помнится, вы оба были порядком скомпрометированы... какой урок!.. Урок, которым, впрочем, никто никогда не сможет воспользоваться!.. Теперь главное, сделать так, чтобы ты не чувствовал себя несчастным... потому что, знаешь ли, когда сам несчастен, уже никого не осчастливишь, как ни старайся!.. Но господи боже мой, что за чертовщина такая... прямо хоть никуда не ходи... стоит тебе поговорить с человеком по душам, как тут же обнаруживается какой-то уголок, где скопилось разочарование, печаль или тревога... А знаешь ли ты, чему научила меня жизнь... вернее, семьдесят два года, что я провёл на этом свете?..

ШАРЛЬ. Откуда мне знать?

АДОЛЬФ. Так вот, они научили меня, что турки... ах, право, они не так уж глупы, эти турки!.. И знаешь, что я думаю?

ШАРЛЬ. Понятия не имею!

АДОЛЬФ. Так вот, я думаю, что женщина создана для того, чтобы выйти замуж… а мужчина — чтобы остаться холостяком. Вот отсюда-то всё зло и идёт!

ШАРЛЬ. Выходит, ты за безбрачие?

АДОЛЬФ. Угадал!.. И поверь, для куда большего числа мужчин, чем могло бы показаться на первый взгляд!.. Достаточно поглядеть на вдовцов... они ведь снова вступают в брак куда реже, чем вдовы!..

ШАРЛЬ. Всё это... ну да, ты говоришь так, потому что ты ужасный эгоист!

АДОЛЬФ. Вот уж, право, открытие!

ШАРЛЬ. Ты признаёшь?.. Признаёшь, что ты эгоист?

АДОЛЬФ. Ну естественно... так же, как и ты!

ШАРЛЬ. Я?!.. Но я-то вовсе не эгоист!

АДОЛЬФ. Так ты не эгоист?

ШАРЛЬ. По-моему, нет...

АДОЛЬФ. Ничего, потерпи... это придёт... к счастью!

ШАРЛЬ. К счастью?!.. Неужели ты не чувствуешь себя одиноким?

АДОЛЬФ. Само собой, я, и вправду, одинок!

ШАРЛЬ. Ага! Вот видишь!..

АДОЛЬФ. А что тут такого... я одинок, как и ты!..

ШАРЛЬ. Я?!.. Но я-то вовсе не одинок!..

АДОЛЬФ. Да полно! Может, ты не чувствуешь себя одиноким, когда вы с женой весь вечер сидите друг против друга за столом, не обменявшись ни единым словом?.. Когда вы с ней не можете прийти к согласию ни по одному вопросу... Неужели в такие мгновенья ты не чувствуешь себя бесконечно одиноким? Брось, поверь мне... все мужчины одиноки на этом свете!..

ШАРЛЬ. Ах, оставь!..

АДОЛЬФ. А в чём дело?.. Поверь, в этом нет ничего печального!.. Печально, когда тебя окружают люди, которые тебя раздражают!.. А одиночество, уверяю тебя, нет ничего приятней!..

ШАРЛЬ. А ты не боишься, что настанет момент, когда тебе покажется, что время тянется бесконечно долго?..

АДОЛЬФ. Да нет, ничуть не боюсь... напротив, это единственное, чего я желаю!.. Я хочу, чтобы оно длилось долго-долго... и никогда не кончалось...

ШАРЛЬ. Ах, вот как!.. Стало быть, ты счастлив?

АДОЛЬФ. Счастливей не придумаешь!

ШАРЛЬ. Правда?

АДОЛЬФ. Ну разумеется.

ШАРЛЬ. Но ведь согласись, ты живёшь только плотскими радостями, не так ли?

АДОЛЬФ. Пожалуй!..

ШАРЛЬ. И ты ни во что не веришь?

АДОЛЬФ. Ни во что на свете!

ШАРЛЬ. А как же честность... порядочность... долг, наконец?..

АДОЛЬФ. Вот когда в это поверят другие, тогда поглядим... А я явился на этот свет вовсе не для того, чтобы служить примером...

ШАРЛЬ. Но если все будут так говорить...

АДОЛЬФ. А все так и говорят.

ШАРЛЬ. И что, ты не веришь в прогресс?

АДОЛЬФ. Ах, уволь... ни единому слову.

ШАРЛЬ. И ты не веришь в справедливость?

АДОЛЬФ. Ещё чего...

ШАРЛЬ. А любовь, о ней что ты думаешь?

АДОЛЬФ. Ты имеешь в виду женщин?

ШАРЛЬ. Да нет, я говорю о любви!

АДОЛЬФ. Понятно... но ведь для нас, к несчастью, любовь непременно связана с женщинами...

ШАРЛЬ. Ну хорошо, тогда о женщинах...

АДОЛЬФ. Они славные, хорошенькие... такие лапочки... какой разговор...

ШАРЛЬ. Но...

АДОЛЬФ. И всё же уродинки, каких мало!

ШАРЛЬ. Но позволь, ведь не все же!

АДОЛЬФ. Да нет, конечно, не все! Я говорю только о хорошеньких.

ШАРЛЬ. Ты ужасный человек...

АДОЛЬФ. Почему?

ШАРЛЬ. Ты что, и в семейные узы тоже не веришь?

АДОЛЬФ. Нет, ни капельки... По-моему, можно любить друг друга, даже если не связан кровными узами... вот и всё!.. Ох уж эти семейные узы... семейные вечера... семейная жизнь... Ох-ох-ох!..

ШАРЛЬ. А если заболеешь?

АДОЛЬФ. Всякое бывает, но не надо болеть слишком долго... А уж если это последний недуг, то не следует чересчур тянуть... надо соблюдать чувство меры...

ШАРЛЬ. Ах, замолчи... не будем об этом!.. Хорошо... но... что же в таком случае остаётся?

АДОЛЬФ. Друзья.

ШАРЛЬ. Ах, друзья?

АДОЛЬФ. Да, друзья... конечно, никогда не следует обращаться к ним за помощью... но это не так уж плохо...

ШАРЛЬ. Нет, ты всё-таки несносен...

АДОЛЬФ. Вовсе нет!.. Просто не надо жить иллюзиями! Вот что глупо... Реальность, какой бы она ни была, всегда куда прекрасней любых иллюзий...

ШАРЛЬ. Ты уверен?

АДОЛЬФ. Ах, абсолютно!

ШАРЛЬ. А если бы тебе предложили начать жизнь сначала?

АДОЛЬФ. Ну и что?

ШАРЛЬ. Ты бы согласился?

АДОЛЬФ. Ах, разумеется!

ШАРЛЬ. И ты бы начал с самого начала?

АДОЛЬФ. Хоть двадцать раз кряду!

ШАРЛЬ. И ты бы повторил всё как прежде?

АДОЛЬФ. Ах, конечно, нет!

ШАРЛЬ. И что бы ты сделал?

АДОЛЬФ. А ничего!.. Я бы вообще ничего не делал... по крайней мере, хоть так был бы уверен, что не причиню никакого вреда!.. Поскольку, похоже, Провидение не наделило меня ни мозгом творца, ни душою апостола, я не стал бы делать ровным счётом ничего!.. Просто восхищался бы тем, что делают другие... и жил бы только для себя, для собственного удовольствия, ничуть не занимаясь себе подобными.

ШАРЛЬ. Но что это ты такое говоришь, это ведь просто чудовищно!

АДОЛЬФ. Что ж, поступай наоборот, если уж всё это кажется тебе таким чудовищным!

ШАРЛЬ. Скажи, а тебе не приходило в голову делать добро окружающим?

АДОЛЬФ. Да... почему бы и нет... право, не знаю!.. Я стал бы делать всё, что захочется, всё, что взбредёт в голову... если это окажется добром, что ж, тем лучше... понимаешь, просто я не стану себя насиловать!.. Вот доживи до моих лет, сам поймёшь, что просто не создан для большинства поступков, которые, казалось бы, призван совершить в своей жизни. Последуй же моему примеру, стань просто человеком, и давай-ка вместе повосхищаемся тем, каков он есть, ведь всем нам так нужна его снисходительная доброта... ну скажи, кто дал нам право быть такими суровыми? И хочешь ты или нет, но поверь... не пройдёт и пары десятков лет, как ты и сам разведёшь вот так руками и скажешь: «Да не докучайте вы мне... не приставайте... отставьте вы меня в покое!» Тебе тридцать... у тебя ещё всё впереди, и ты ещё почувствуешь себя несчастным! Думаешь, ты умнее всех? Ах, знал бы ты, что значит быть тридцатилетним мужчиной! Чтобы понять такое, надо прожить хотя бы вдвое больше! Но... ты не... Впрочем, нет!

ШАРЛЬ. Но что? Скажи же!

АДОЛЬФ. Да нет... не стоит... чужой опыт никогда никому не приносил пользы!.. Ах, знал бы ты, как мало нам нужно для счастья! Семь часов... мне пора! Извинись за меня перед женой. До свиданья!

ШАРЛЬ. До скорого...

АДОЛЬФ. Подумать только, а ведь и я тоже был вроде тебя... а ты будешь как я... Отец был прав!.. Ах, как же мне хотелось бы дать тебе то, что когда-то дал он мне, безграничное доверие, с каким следует относиться к жизни!

Он смотрит на сына, с минуту колеблется, потом, прежде чем уйти, одновременно целует его в одну щёку и отвешивает пощёчину по другой. Шарль провожает отца до решётки парка. Когда он возвращается назад, там оказывается его сын, который, поджидая его, доедает плитку шоколада…

ШАРЛЬ. Ах, это ты... ты здесь?..

МОРИС. Да, папа!.. Можно мне задать тебе один вопрос?

ШАРЛЬ. Разумеется... а в чём дело?

МОРИС. Скажи, это правда, что с нового учебного года ты собираешься отдать меня в пансион?

ШАРЛЬ. Откуда ты узнал?

МОРИС. Мне об этом только что сказала Мари...

ШАРЛЬ. Ах, вот как?

МОРИС. Так скажи!.. Это правда?..

ШАРЛЬ. Ну да... так оно и есть!..

МОРИС. Ох!..

ШАРЛЬ. В чём дело?

МОРИС. Ох!.. Но почему?.. Разве я плохо себя вёл?..

ШАРЛЬ. Причём здесь твоё поведение? Ты не должен воспринимать это как наказание... это вовсе не наказание...

МОРИС. Тогда что же это?

ШАРЛЬ. Это необходимость!.. Такова необходимость... кроме того, так принято. Подумай, ведь тебе уже скоро десять!.. Когда мне стукнуло десять, меня тоже отдали в пансион...

МОРИС. И что, тебе там было хорошо?

ШАРЛЬ. Гмм... пожалуй, не очень!

МОРИС. Тогда почему же ты хочешь сделать со мной то, что причиняло тебе боль?

ШАРЛЬ. Ну, как тебе сказать... чтобы...

МОРИС. Чтобы отомстить, да?

ШАРЛЬ. О! Какой же ты глупыш!..

МОРИС. Но подумай... спать там... ночью... совсем одному...

ШАРЛЬ. Совсем одному?.. Да вас там в дортуаре будет не меньше пяти десятков...

МОРИС. Пусть их будет хоть пятьдесят, всё равно я буду чувствовать себя одиноко, вот так!

ШАРЛЬ. Стало быть, ты боишься одиночества?

МОРИС. Да, боюсь!

ШАРЛЬ. Думаю, эту привычку следует приобретать смолоду!.. Сам не заметишь, как привыкнешь... месяца не пройдёт, и всё будет как надо...

МОРИС. Месяца?.. А ты помнишь, как сам?..

ШАРЛЬ. Да, конечно... но я-то в конце концов понял, что это необходимо...

МОРИС. А когда ты это понял?

ШАРЛЬ. В тот день, когда решил, что...

МОРИС. Что ты отдашь меня в пансион, да?..

ШАРЛЬ. Да... и хватит об этом!.. Уверяю тебя, мальчик не должен расти, когда вокруг него только одни женщины!.. С твоей мамой, которой, впрочем, никогда не бывает дома, и гувернанткой... тебе не стать мужчиной... Поверь мне, сейчас, с такой причёской, ты куда больше похож на девочку, чем на мальчика... (Смотрит на часы.) Ты уже опаздываешь, дорогой... очень опаздываешь... Вспомни, ты ведь сам говорил, что все твои одноклассники много младше тебя!.. И поверь, кончится тем, что тебе будет стыдно!... Ты забавляешься теми же игрушками, что и пять лет назад, ты не умеешь как следует читать... ты совсем не умеешь считать... и принимаешься плакать, стоит мне сделать тебе хоть малейшее замечание...

МОРИС. Потому что я тебя боюсь!

ШАРЛЬ. Боишься?.. Но с чего бы тебе меня бояться? Разве я когда-нибудь тебя наказывал?

МОРИС. Нет, ни разу!.. Может, как раз поэтому...

ШАРЛЬ. Сам не знаешь, что говоришь!.. Неужели это моя вина, что ты не умеешь читать?..

МОРИС. Да, твоя!

ШАРЛЬ. Это почему же?

МОРИС. Если бы ты учил меня читать...

ШАРЛЬ. Может, так оно и есть, сынок, да только у меня нет времени, чтобы учить тебя читать...

МОРИС. Почему?

ШАРЛЬ. Потому что у меня есть другие дела...

МОРИС. Понятно...

ШАРЛЬ. Да-да!.. И дела куда более важные...

МОРИС. Неужели они важней, чем учиться читать?

ШАРЛЬ. Да нет... не совсем... просто, это не моё дело…

МОРИС. А что, разве это дело?

ШАРЛЬ. Ну конечно!..

МОРИС. И ты что, не сможешь это сделать?

ШАРЛЬ. Нет, не смогу.

МОРИС. А может, всё-таки сможешь?..

ШАРЛЬ. В любом случае, у меня просто маловато терпения...

МОРИС. Терпения?!..

ШАРЛЬ. Да, чего нет, того нет!..

МОРИС. А историю Франции, её ты знаешь?

ШАРЛЬ. Знал...

МОРИС. Что, уже забыл?

ШАРЛЬ. Да, пожалуй...

МОРИС. Выходит, это так быстро забывается?

ШАРЛЬ. Выходит...

МОРИС. Тогда... зачем же это учить?

ШАРЛЬ. Как тебе сказать... гмм... сам не знаю... в общем, так уж заведено... надо учить.

МОРИС. А что, у других стран тоже есть история Франции?

ШАРЛЬ (рассеянно). Да!..

МОРИС. Она красивая?

ШАРЛЬ. Да нет, не очень.

МОРИС. А что, короли есть во всех странах?

ШАРЛЬ (всё более и более рассеянно). Да!..

МОРИС. А какие они?

ШАРЛЬ. Очень хорошие…

МОРИС. А кто самый великий на свете король?

ШАРЛЬ. Шарлемань...

МОРИС. А я думал, он император...

ШАРЛЬ. Да... и император тоже...

Пауза.

МОРИС. А если я буду как следует работать во время каникул, ты всё равно пошлёшь меня в пансион?..

ШАРЛЬ. Да, дорогой... (У ребёнка слёзы в глазах.) Ах, не надо плакать, прошу тебя, только не плачь, дорогой... Мне и так не по себе... (Идёт, открывает в глубине сцены застеклённую дверь и слушает шум автомобиля, который проезжает мимо и не останавливается…Минутой позже слышится звук телефона… Шарль поспешно снимает трубку.) Алло? — Да-да!.. Что-что?.. это ты?.. Что-то у тебя голос какой-то странный!.. А почему ты не вернулась домой, я ведь просил тебя быть дома к шести... И почему ты мне звонишь? Надеюсь, по крайней мере, с тобой ничего не случилось? Тогда в чём же дело? Почему ты мне звонишь? Тебе нужно со мной поговорить? Ну ладно, тогда иди домой. Что значит, нет? Что ты хочешь этим сказать? И что это голос у тебя какой-то странный? Кстати, откуда ты звонишь? Что значит, не имеет значения? Да!.. Да!.. Мне тоже нужно с тобой поговорить. Один? Да... Морис здесь, рядом. Что-то не пойму... Но он не может слышать, что ты говоришь! Да что всё это значит? Ладно... Хорошо... (Морису.) Будь добр, дорогой, оставь нас наедине с твоей мамой... (Малыш уходит.) Говори... я слушаю. Да! Очень... даже очень нервничаю... и повторяю, как раз нынче вечером я хотел с тобой поговорить... Что ты поняла?.. И поэтому ты... что? Ты не вернулась домой? Мы не будем об этом говорить? Почему? Почему-почему?.. Ах, потому что не стоит? Что-что-что?.. Что кончено? Что там ещё кончено? Что всё? Прошу тебя немедленно вернуться домой! Ах, так?! Ты что, с ума сошла? Нет-нет, я слушаю. Мужество?.. С чего это вдруг? Чтобы увидеть что? Что-что? Жизнь?!.. А чем это тебе вдруг жизнь не понравилась? Невыносима?!.. Это в каком же смысле? Что-то не пойму, к чему ты клонишь? Да нет, говори, говори!.. Скажи, что хотела сказать... только попроще... Говори всё, что придёт в голову... Чего ты жертва? Каких чувств? Которые сильнее твоей воли? И что из этого? Уходишь? Куда?.. Когда? Нынче вечером? Ты хочешь уйти нынче вечером?! Решено кем?.. Кто это решил?.. Ты?.. И когда же? Уже месяц?.. И целый месяц ты жила, храня в себе эту тайну, с этим ядом... и ты могла так жить... почти месяц засыпать подле меня с этой мыслью?!.. Наверное, боялась, как бы не прошептать мне это во сне?.. И ты могла спокойно спать?!.. Выходит, целый месяц ты лгала мне каждую секунду... и ты ещё позволяла мне говорить о будущем... а когда вчера утром я спросил тебя, что мы будем делать в сентябре, ты ответила: «Что хочешь!» Вот уж лучше не скажешь!.. Представляю, как ты смеялась втихомолку... всё что хочешь! Да уж, что правда, то правда, отныне мне придётся делать всё, что захочу!.. Ах, боже мой, как же всё это уродливо!.. А вчера, помнишь, что ты мне сказала, я ещё попросил тебя повторить... Неужели забыла?.. Подумать только, и я держал в объятьях женщину, которая уже принадлежала другому!.. Ах, если бы ты знала, как горько у меня сейчас на душе!.. Нет, просто не верится, как ты могла так со мной поступить?.. и почему?.. Почему ждала до последней минуты, чтобы сказать мне об этом? Почему?.. Ах, боялась?.. Тебе было страшно?.. Ты трусиха?.. Ага... ты не очень-то гордишься тем, что делаешь... и тебе страшно?!.. Ах, прямо будто вижу сейчас твоё лицо... вернее, угадываю, точно сквозь густую вуалетку... Да, а как же Морис?.. А впрочем, уходи… ты права... иди куда хочешь!.. Боже, какая же ты, оказывается, вероломная!.. Скажи хоть, откуда ты звонишь? Я спрашиваю, откуда ты звонишь? Ах, с вокзала?.. Подумать только, ты даже не зашла домой... вот так звонишь, должно быть, боялась, как бы я не удержал тебя силой!.. Удержать?.. Удерживать насильно?!.. Это я-то, зная твои намерения... твоё решение? Ах, как же плохо ты меня знаешь, у меня куда больше гордости, чем ты думаешь! Можешь идти на все четыре стороны, я не стану чинить препятствий... клянусь честью!.. Ах, нет, уволь, всё кончено... Я должен понять?.. Но что? Ах, вот как?.. Ну что ж, поплачь, коли охота! Что-что? Объяснить мне?.. Ну уж нет, лучше не надо! Собралась, уходи! Уходи и чем скорей, тем лучше. Всё, а теперь давай-ка, вешай трубку... Ну уж нет, сначала ты! Ведь не я же ухожу... Это же ты уходишь... Ну давай, давай, повесь же скорей трубку, мне не терпится услышать сухой щелчок, который будет означать твой уход... Ну же, давай! Уходи, уходи поскорей! Уходи поскорей и скажи ему, что «дело сделано», что «всё кончено»... иди... садись на свой поезд... ступай... ступай... Ах, да... Прощай... Ступай! Ступай! Ступай же!.. Нет-нет... прощай!.. (Пауза.) Алло?.. Алло-о... (Потом тихонько кладёт трубку на рычаг. Несколько минут спустя зовёт:) Морис... Мори-и-ис!

Потом прячет в ящик фотографию жены, что стояла у него на письменном столе. Тут появляется мальчик.

МОРИС. Ты звал меня, папа?

ШАРЛЬ. Да, звал. Хотел поздороваться... (Мальчик удивлённо глядит на отца.) И потом, хотел признаться, я солгал тебе, когда мы говорили в последний раз...

МОРИС. Правда?..

ШАРЛЬ. Да-да! Думаю, на самом деле я ещё немало помню из истории Франции...

МОРИС. Правда?..

ШАРЛЬ. Именно так… и думаю, вместо того, чтобы отдавать тебя в пансион, лучше попробую себя в качестве учителя.

МОРИС. Ах, правда?..

ШАРЛЬ. Да-да... Только для начала я намерен взять себе только одного ученика.

МОРИС. Меня?..

ШАРЛЬ. Конечно, тебя!.. И хочу научить тебя всему, что знаю сам... всему!.. Поначалу это покажется нам забавным... но потом, в один прекрасный день, надеюсь, это по-настоящему увлечёт нас... Ах! Если бы я мог... если бы я только мог выглядеть счастливым!..

Нежно обнимает мальчика.

Те же декорации, что и в первом действии, но двадцать лет спустя, в 1919 году.

Когда поднимается занавес, на сцене пятидесятилетний Шарль Белланже, он спиной к публике, на нём домашняя куртка, как две капли воды похожая на ту, что была на нём в первом действии. Он погружён в работу, когда его сын Морис, которому теперь тридцать, появляется у застеклённой двери, что в глубине сцены. В тот момент, когда он совсем было собрался постучать в одно из стёклышек, делает движение, будто вспоминает о чём-то... потом стучится.

ШАРЛЬ (не оборачиваясь). Войдите... (Морис снова стучится.) Вой-ди-те!.. (Морис ещё раз стучится.) Вой-ди-и-те... (Потом оборачивается и видит сына…) Да входи же!.. (Морис входит.) Почему ты не входишь? (Морис улыбается.) В чём дело?

МОРИС. Ты не помнишь?

ШАРЛЬ. Нет... о чём это ты?

МОРИС. Двадцать лет назад, папа... однажды у этой самой двери... Я заставил тебя обернуться и сказать мне: «Входи» вместо «Войдите».

ШАРЛЬ. Вспомнил!.. Да-да, теперь припоминаю... ты был несносен!.. Никак не хотел понять, почему я, твой отец...

МОРИС. Ах, если бы не хотел... на самом деле я был просто не в силах привыкнуть, что ты говоришь мне «вы»... Впрочем, к чему хитрить, мне всегда было от этого как-то не по себе!

ШАРЛЬ. Господи, как всё это было давно!.. Тогда ведь ты стучался совсем не в эти стёклышки...

МОРИС. Ах, разумеется, нет!..

ШАРЛЬ. Ещё бы!.. Тогда это было по меньшей мере двумя стёклышками ниже...

МОРИС. Ах, конечно, всё это было так давно, и всё же, странное дело, я вижу себя в тот день так ясно, будто это было вчера... вижу, как сижу... вот здесь... с этим своим широким голубым воротничком...

ШАРЛЬ. Да нет... ты сидел тогда... вот здесь... и был в тот день во всём белом...

МОРИС. Ты думаешь?

ШАРЛЬ. Ах, да я просто уверен!.. А помнишь, что ещё произошло в тот день?

МОРИС. Нет... А что?.. Что-нибудь важное?

ШАРЛЬ. Да, важное.

МОРИС. Да нет... Знаешь, какие-то незначительные детали, их я, по-моему, помню... а вот важное забываю...

ШАРЛЬ. Так ты не помнишь, что в тот день мы с тобой впервые ужинали вдвоём?..

МОРИС. Так это было в тот день?

ШАРЛЬ. Да, в тот день.

МОРИС. Прости, что... что напомнил тебе...

ШАРЛЬ. Ах, да ты с ума сошёл!.. Впрочем, начиная с сегодняшнего дня нам с тобой всё равно придётся поговорить об... этом... и обо всём остальном тоже...

МОРИС. Правда?

ШАРЛЬ. Ну да!.. Ты ведь знаешь, что сегодня твой день рожденья...

МОРИС. Ах, да! Надо же, подумать только!..

ШАРЛЬ. Как, ты что, не знал?

МОРИС. Да нет, знал, конечно... просто как-то запамятовал...

ШАРЛЬ. И что же... неужели никто тебе не напомнил?

МОРИС. Да нет...

ШАРЛЬ. Послушай-ка, но... я, конечно, не хочу показаться нескромным... просто я думал, что... в твоей жизни есть... особа, которая могла бы нынче утром напомнить тебе о твоём дне рождения...

МОРИС. В общем-то... так оно и было... да только история, на которую ты намекаешь, уже четыре месяца как закончилась...

ШАРЛЬ. Ах, вот как?.. Что же, теперь моя очередь просить у тебя прощенья...

МОРИС. Ах, папа... я тебя умоляю... знал бы ты...

ШАРЛЬ. Выходит, ты теперь...

МОРИС. С другой!..

ШАРЛЬ. Превосходно!... Но эта новая... разве она не должна была...

МОРИС. Да нет... эта... она появилась слишком недавно! Так что пока мы празднуем только её дни рождения...

ШАРЛЬ. Так-так-так!... Что ж...

МОРИС. Впрочем, всё это не имеет никакого значения!

ШАРЛЬ. Ладно... если захочешь поговорить..

МОРИС. Нет, не сейчас... Потом... может быть!..

ШАРЛЬ. Что ж, мне не к спеху!.. А пока, чтобы придать тебе уверенности, поговорю о себе, не возражаешь?..

МОРИС. Ну что ты, отец...

ШАРЛЬ. Отец?.. А почему вдруг «отец»?..

МОРИС. Сам не знаю...

ШАРЛЬ. Что за странная идея...

МОРИС. Просто мне вдруг подумалось, что теперь мне уже тридцать, и может, ты предпочёл бы...

ШАРЛЬ. Почему?.. Ах, нет, вовсе нет!

МОРИС. Тем лучше!.. Мне куда приятней называть тебя «папа»!

ШАРЛЬ. Ну так вот... вот что я хотел тебе сказать!.. Я прошёл с тобой курс истории и географии, которые в своё время порядком подзабыл, потом обучил тебя своему ремеслу и передал всё, что знал о жизни... Всё это отняло у меня двадцать лет. Я взял на себя эту миссию, и я её выполнил... Я поставил перед собой эту цель, и достиг её... Отныне ты знаешь всё, что было известно мне самому!.. И теперь, когда ты знаешь столько же или, вернее, столь же мало, как и я, по правде говоря, не вижу причин продолжать и решил, что настала пора покончить с делами!..

МОРИС. Покончить?..

ШАРЛЬ. Да, покончить. Я уже довольно потрудился... над твоим воспитанием! Теперь ты взрослый, образованный мужчина... И мне кажется, наше ремесло тебе по душе...

МОРИС. Очень даже...

ШАРЛЬ. Тем лучше. А теперь послушай, что я тебе скажу: отныне ты вполне можешь заниматься этим самостоятельно. Я обучил тебя грести, теперь веди свою лодку сам. Только не спеши отплывать слишком далеко от берега, чтобы я ещё мог чуть-чуть направлять твой путь...

МОРИС. Но почему ты решил остаться на берегу?

ШАРЛЬ. Чтобы жить... да, жить, дышать... просто ради того, чтобы наслаждаться, наконец-то, радостями приятного ничегонеделанья!..

МОРИС. Ты что, устал?

ШАРЛЬ. Ах, да нет! Вовсе нет, совсем напротив!.. Я вижу в твоих глазах тревогу... Нет-нет, тебе не из-за чего тревожиться, не думай, будто я выбился из сил или мне всё опротивело... ах, вовсе нет... и когда я сказал, что хочу покончить с делами, то имел в виду совсем не то... нет, это вовсе не конец... просто захотелось взять передышку лет на десять. Через десять лет я снова запрягусь в работу... потому что через десять лет я уже ни на что не буду годен, разве что поработать ещё чуток!.. А сейчас мне нужно... главное, мне хочется... столько всего сделать!.. Да-да, мне ужасно хочется заняться вещами, которые были бы мне в новинку... такими, как, скажем... к примеру... живопись... театр... даже искусство выглядеть элегантным... да-да, теперь меня искушает даже элегантность в одежде... к которой, признаться, всегда относился с презрением... Целых двадцать лет просидел я в этой домашней куртке... а теперь хватит, прощай... или, может, до свиданья... В любом случае, отныне всё будет по-другому! Почти всю свою жизнь я провёл среди этой мебели, которая принадлежала моему дедушке, и, честно говоря, она успела до смерти мне опротиветь. Мне хочется немного омолодить всю эту обстановку... устал я от этого Луи-Филиппа...

МОРИС. И как же ты собираешься её омолодить?

ШАРЛЬ. С помощью Людовика XVI... Что может быть лучше!... Ну как, надеюсь, ты меня одобряешь?

МОРИС. Но... мне ли...

ШАРЛЬ. Ах, именно тебе! В том-то всё и дело... Мы с тобой непременно должны быть заодно... только тогда всё получится восхитительно!.. Да пойми же ты, мне только что исполнилось пятьдесят... иначе говоря, почти половина жизни прошла стороной, сознательно, из чувства долга я так и не использовал всего, что было во мне... молодого, что ли... я откладывал на потом много всякой всячины... я делал это по доброй воле, потому что твоё воспитание было для меня превыше всего... но теперь я уже больше тебе не нужен, и мне не терпится узнать, осталось ли для меня ещё в жизни что-нибудь, от чего я мог бы получить удовольствие. Вот так. Вот и всё. Вопросы материальные будут решены между нами самым наипростейшим манером...

МОРИС. Ах, клянусь тебе...

ШАРЛЬ. Я трудился над этим всё утро. Всё написано... ты сам прочитаешь. И посмотришь. Думаю, лучше не придумать. Во всяком случае, для годовщины это совсем не плохо.

МОРИС. Да я и не сомневаюсь, и благодарю тебя от всего сердца.

ШАРЛЬ. Тсс!.. Не спеши... Что касается этого дома, это мы посмотрим, это совсем другое дело... не так ли... Старый особняк, где ты появился на свет, далеко от центра города, но с прелестным парком... он тебе нравится?..

МОРИС. Ах, разумеется, очень...

ШАРЛЬ. Хорошо, в таком случае, что бы ты предпочёл?..

МОРИС. В каком смысле?

ШАРЛЬ. Я хочу сказать... предпочёл бы ты жить в нём сам или оставить его мне?

МОРИС. Ах!...

ШАРЛЬ. Что это с тобой?

МОРИС. А что, разве мы с тобой больше не будем жить вместе?

ШАРЛЬ. Гмм... послушай... пойми... это может оказаться очень деликатным делом... поди знай!.. Чёрт!.. Кто знает, как сложится теперь моя жизнь... и как сложится твоя?.. Всё это время мы с тобой, и ты, и я, вели себя в высшей степени корректно... и это было замечательно... но, сам понимаешь... всякое может случиться... например, в один прекрасный день ты, конечно же, женишься...

МОРИС. Ах, уволь!.. Благодарю покорно... Только не это!

ШАРЛЬ. Как! Ты не собираешься жениться?

МОРИС. Нет-нет! Ни малейшего желания...

ШАРЛЬ. Надо же!.. И почему же?

МОРИС. Потому что... просто не хочу, вот и всё!

ШАРЛЬ. Ах!.. Ах-ах-ах!.. Должно быть, я слишком запугал тебя неприятностями законного брака!.. Но полно, не стоит преувеличивать. Я нарочно держал тебя подле себя до тридцати, чтобы помешать совершить ту же глупость, что и я... но ведь мне тогда было всего двадцать... а тебе-то ведь уже тридцать стукнуло! Ты уже взрослый мужчина... так что только ты один можешь решать...

МОРИС. Ах, послушай, папа... всё уже давно решено. Ты слишком хорошо описал мне, какие опасности таит в себе необдуманный поступок в начале жизненного пути. Ты предостерёг меня от этой неосторожности, и, спасибо, сказал всё, что должен был сказать. Не поручусь, что помню всё, чему ты обучал меня из алгебры, но что касается женщин, это запечатлелось здесь навеки...

ШАРЛЬ. Ах, вот как!.. Но послушай-ка... ты меня просто пугаешь... теперь мне кажется, что, должно быть, я несколько перегнул палку! Знаешь, пожалуй, не стоит всё же слишком преувеличивать ни их силу, ни нашу слабость. Понимаешь, что ни говори, а и мы тоже не без оружия!

МОРИС. Но помнится, ты сам говорил мне совсем другое!

ШАРЛЬ. Не спорю, возможно!.. Хотя, думаю, ты просто не обратил внимания, но уверен, я говорил тебе не только это!.. Слов нет, чаще всего женщина нам, и вправду, враг... но... это враг, с которым можно бороться... и над которым можно одержать верх!.. И потом... они такие душечки...

МОРИС. Ах, вот это уж точно!

ШАРЛЬ. А это тоже немаловажно!

МОРИС. Ещё бы!

ШАРЛЬ. Так что и об этом тоже не следует забывать...

МОРИС. Ах, разумеется... я и сам себе всё время твержу... Да только... выбрать одну женщину... которая всё время будет мелькать у тебя перед глазами... размеренное существование... на всю жизнь...

ШАРЛЬ. Что и говорить! И если уж ошибёшься, то страшней заблуждения и придумать невозможно! Особенно если подобная ошибка не останется без последствий!

МОРИС. Да... дитя подобного заблуждения... ах, нет, только не это! Вот уж это никогда!..

ШАРЛЬ. Никогда не стоит говорить: никогда! И потом... знаешь, я всё-таки рад, что ты у меня есть!.. Хотя должен признаться, это очень тяжело... когда всё это принимаешь всерьёз, это ужасно тяжело. И часа не пройдёт, как перед тобой новая проблема, хочешь не хочешь, а решай. Знаешь, из-за тебя я прочёл не меньше двадцати толстых книг о наследственности...

МОРИС. Шутишь!..

ШАРЛЬ. Да ничуть, так оно и было!.. Я пообещал себе бороться со всем дурным, что могло быть в тебе заложено от природы... и так безжалостно копался в своём семействе и в семействе твоей матушки, что в конце концов вынужден был прекратить поиски...

МОРИС. Почему?

ШАРЛЬ. Потому что это не принесло мне никакого успокоения... Чего я там только не откопал: алкоголики, придурки... один поп... один депутат, один доктор и даже один судебный исполнитель!.. Подумать только, что ты мог бы унаследовать всё это! Борьба становилась неравной!..

Звонит телефон. Морис возле аппарата; он снимает трубку и отвечает.

МОРИС. Алло? Да, мадам. Нет, мадам, он здесь, рядом!.. Папа, тебя спрашивает какая-то дама.

ШАРЛЬ. Ах, вот как! (Подходит к телефону.) Да!.. Нет. Вы кто, мадам?.. Ах!.. Прошу вас, одну минутку. (Морису.) Попрошу тебя...

МОРИС. Какой разговор! Разумеется!

ШАРЛЬ. Всего пару минут!..

МОРИС. Да хоть десять!..

Морис исчезает в сторону парка.

ШАРЛЬ (снова взяв трубку). Слушаю... Нет-нет... Говори... я слушаю! Увидеться со мной?.. Боюсь?.. Ох, чёрт побери... вовсе нет... с чего бы мне бояться?.. Да.. Вы думаете, это нужно?.. Необходимо?!.. Ладно!.. А откуда вы звоните?.. С вокзала?.. Как, опять?.. Ах, нет, тысяча чертей! У меня нет ни малейшего желания шутить! И всё же из-за вас я не могу сдержать смех! Сами посудите, разве это не смешно, раз в двадцать лет звонить мне с вокзала!.. А что это вы там делаете, на вокзале?.. Вы только что приехали? Ах, вы вернулись?! Нет, только не это!.. Благодарю вас, у него всё в порядке. У меня тоже. Вы очень любезны... В таком случае, вынужден задать вам тот же самый вопрос... Думаете, это было бы полезно?.. Да, разумеется, раз вы так говорите... знаю... но вы, и вправду, об этом думали? Естественно? Да... само собой... но послушайте... что за идея, снова воспользоваться телефоном, чтобы... Нет, это не причина... Страх?.. Ах, вам снова страшно?.. Мне?!.. Ничуть нет... Да, он здесь. Я не могу дать вам ответ сразу, прежде мне нужно поговорить с ним... Ну что ж, ладно! Приходите, я жду вас... Да-да. Да... Конечно... по-прежнему!... Договорились. (Вешает трубку.) Морис!... Мори-и-ис!..

МОРИС (входя минутой позже). Ты звал меня, папа?

ШАРЛЬ. Уффф...

Роется в ящике, куда двадцать лет назад спрятал фотографию жены. Находит и протягивает сыну.

МОРИС. Это мама?

ШАРЛЬ. Да, она.

МОРИС. Это она звонила?

ШАРЛЬ. Да... Я жду её...

МОРИС. Ах, правда?..

Пауза.

ШАРЛЬ. Что ты чувствуешь?

МОРИС. У меня такое чувство, будто мне холодно и в то же время дышать нечем... (Смотрит на телефон.) Так это была она?

ШАРЛЬ. Да!.. Помнишь, однажды, пятнадцать лет назад, мы с тобой долго говорили о ней, но с тех пор старались избегать этой темы. И всякий раз, когда что-то вынуждало нас произнести её имя, мы говорили в прошедшем времени и как можно короче. Мы делали вид, будто нам это совершенно безразлично, и вот вдруг, нежданно-негаданно, прошлое сваливается на нас как снег на голову... Если мы с тобой любим жизнь, то через пару минут нам предстоит лицом к лицу встретиться с реальной жизнью... особенно тебе... потому что для меня... сам понимаешь, не так ли? Так что подумай... Всё будет так, как ты захочешь. Поразмысли хорошенько и скажи, как будет лучше для тебя... Я ни за что на свете не хотел бы оказывать на тебя давление, и если вдруг ты предпочёл бы отложить эту встречу... или даже вовсе избежать её... короче... смотри... и решай сам...

МОРИС. А ты как на это смотришь?

ШАРЛЬ. Разумеется, совсем не так, как ты... Мне даже трудно сформулировать своё суждение... Мы с тобой ждём женщину, которая некогда была моей женой и которая по-прежнему останется твоей матерью... (Морис разглядывает фотографию.) Впрочем, нет!..

МОРИС. Да, понимаю... но, что ни говори, всё же...

ШАРЛЬ. Ах, полно... двадцать лет... это большой срок!

МОРИС Конечно! Когда я гляжу на этот портрет, мне здесь всего десять лет... а когда думаю, что эта дверь вот-вот откроется, мне уже тридцать.

ШАРЛЬ. А ей... ей уже пятьдесят!

МОРИС. Должно быть, теперь она уже совсем седая...

ШАРЛЬ. Надеюсь, у неё хоть на это ума хватило...

МОРИС. Что-то я не совсем понял...

ШАРЛЬ. Чёрт!.. От неё всего можно ожидать!.. Вижу, ты вконец расчувствовался?

МОРИС. Да... пожалуй... даже очень!.. Только не думай, будто я испытал какие-то неведомые мне чувства, которым мог бы поддаться именно потому, что никогда их не знал. Нет, вот уже несколько минут, как я пытаюсь понять самого себя, и немного боюсь, как бы не поймать себя на каких-то... неблаговидных мыслях, что ли... Подумать только, вот я и произнёс эти слова и почувствовал, как во мне рождается нечто вроде любопытства, будто мне предстоит стать зрителем какого-то спектакля... Такое впечатление, будто я вот-вот стану свидетелем встречи сына с матерью. Нет, по правде говоря, сейчас... больше всего на свете мне хотелось бы не владеть своими чувствами. А потому вместо того, чтобы волноваться, думаю о каких-то дурацких пустяках... Ломаю себе голову, смогу ли сказать ей ты... хотя вообще-то мне, наверное, полагалось бы обезуметь от нетерпения, подстерегать её у окна, и даже броситься навстречу, наобум, сам не зная, куда, но именно в ту сторону, откуда она появится... А ведь по телефону я даже не узнал её голоса!..

ШАРЛЬ. Ах, надо же! (Пауза.)

МОРИС. Можно тебя кое о чём спросить?

ШАРЛЬ. Разумеется! О чём хочешь.

МОРИС. А какая она была?

ШАРЛЬ. В каком смысле?

МОРИС. Ну... как женщина... по характеру...

ШАРЛЬ. Она была... она была вот такой... (Показывает на фотографию.)

МОРИС. Правда?

ШАРЛЬ. Конечно... а почему бы нет?.. Вот такой она и была... прелестной... и характер под стать лицу... это было чудесно... и могло быть чудесно... и должно было быть чудесно... Если бы не одно несчастье... Я ведь говорил тебе, что всё это случилось по телефону...

МОРИС. Да-да!.. Помню!..

ШАРЛЬ. И вот теперь она по телефону сообщает мне о своём возвращении... только за двадцать лет телефоны стали куда совершенней...

МОРИС. С тех пор прошло двадцать лет... ну да, конечно!

ШАРЛЬ. Ровно двадцать... с точностью до месяца… Всё это время она прожила в Америке... Хотя понятия не имею, где и как... Скажи, а ты ничего о ней не слышал?..

МОРИС. Да нет... что ты... у меня никогда не хватало смелости...

ШАРЛЬ. Понятно!..

МОРИС. Ещё хочу тебя спросить...

ШАРЛЬ. Ну давай... спрашивай!

МОРИС. Вы с ней разведены?

ШАРЛЬ. Нет!.. Я не хотел, из-за тебя. Впрочем, уверен, именно ради этого со мной и пожелали нынче встретиться. Может, у них там уже дети появились...

МОРИС. Дети?!..

ШАРЛЬ. А почему бы и нет?.. Откуда мне знать... Но вообще-то дело житейское... вполне может быть... Впрочем, имей в виду, я не против развода, ведь раз им теперь угодно жить в Париже, так было бы даже лучше... правда?

МОРИС. Это только тебе решать, папа!.. Скажи, а когда мама уезжала, она не хотела взять меня с собой?

ШАРЛЬ. Гмм... да нет... (Оба молчат. Несколько секунд спустя слышится звонок колокольчика. Приоткрывая левую дверь.) Эмиль! Отворите дверь И проводите сюда даму, не спрашивая её имени... (Снова закрывает дверь.) А ты ступай в мастерскую...

МОРИС. Ах, но почему?

ШАРЛЬ. Да. Прошу тебя, выслушай меня... И сделай так, как я скажу, договорились?

МОРИС. Договорились.

ШАРЛЬ. В таком случае, не спускайся, пока я тебя не позову...

МОРИС. Так ты меня позовёшь?

ШАРЛЬ. Но ведь ты же этого хочешь, не так ли?

МОРИС. Тебе решать...

ШАРЛЬ. Тогда пока.

Морис выходит через одну дверь. Шарль через другую. Секунду спустя появляется Лулу в сопровождении лакея. В смущении Лулу робко проходит и усаживается на авансцене.

ЛУЛУ (в одиночестве). Он сказал, будто меня ждут... это называется ждут!.. Ничего не поделаешь, придётся набраться храбрости!.. Ой, а сердце-то как колотится!.. Прямо хоть удирай!.. И правда, что меня сюда принесло, совсем голову потеряла!.. Пожалуй, уйду-ка я лучше... (В этот момент открывается дверь.) Нет, слишком поздно... Должно быть, это он.. ах!.. это он!.. (Входит Шарль. Он надел пиджак и туфли. Лулу встаёт, и вот они оказываются лицом к лицу. Шарль вне себя от изумления.) Прошу прощенья, месьё... что осмелилась прийти к вам вот так, без приглашения...

ШАРЛЬ. Но... кто вы, мадемуазель?

ЛУЛУ. Я Лулу, месьё...

ШАРЛЬ. Как-как! Лулу?!

ЛУЛУ. Ну да, месьё, Лулу! Конечно, я могла бы наврать... могла бы сказать, будто я подруга Лулу... но нет... мне в тысячу раз приятней сказать вам правду... Да, я и есть Лулу! Ах, не подумайте, будто я не понимаю, что в хорошем обществе так себя не ведут, очень даже понимаю, но уверена, вы простите меня, стоит вам узнать, что меня сюда привело... Вы позволите мне рассказать?

ШАРЛЬ (указывая ей на кресло). Ну... Хорошо, прошу вас...

Она усаживается.

ЛУЛУ. Я вам помешала, да?

ШАРЛЬ. Нет, но возможно, с минуты на минуту я буду вынужден...

ЛУЛУ. Понятно... я буду покороче!.. Дело в том, месьё... что, похоже, из-за вас разрушилась моя самая заветная мечта... мечта всей моей жизни...

ШАРЛЬ. Из-за меня?

ЛУЛУ. Ну да, из-за вас!.. Нет, вы послушайте... это я так думала... просто ни чуточки не сомневалась всего минуту назад, но с тех пор как увидела вас... заговорила... поглядела... уже больше так не думаю... просто не могу и всё... Нет, месьё, не верится мне, чтобы человек с вашими глазами был таким жестоким! Ах, вы только не подумайте, будто похожи на простофилю, который позволяет водить себя за нос, вовсе нет... и тут вы жутко правы! Позвольте сказать вам, что мужчины без всякого характера, будто тряпки какие-то... которые вечно сами не знают, чего хотят, таких я и в грош не ставлю... проще говоря, их для меня будто и нет!.. Для меня мужчина непременно должен знать, чего хочет, это как рост высокий...

ШАРЛЬ. И сила!

ЛУЛУ. Это уж само собой! Ах, лучше не говорите мне про этих низкорослых мужчинок, чахлых, щупленьких, нервных точно девицы, вечно в сомненьях, как жить дальше... Ах, нет, о таких даже не заикайтесь!

ШАРЛЬ. Вам нечего бояться, у меня и в мыслях не было!

ЛУЛУ. Можете улыбаться сколько хотите, это как вам угодно, только бьюсь об заклад, что мы с вами одного и того же мнения... Правда, к несчастью, что-то у меня уже из головы выскочило, о чём это я говорила... А всё потому, что я вся в таком волнении... и уж можете мне поверить, месьё, это вовсе не без причины!.. Начать с того, что когда вот так городишь невесть что, о том о сём, только бы ничего не сказать, это первый признак, что ты не в своей тарелке... потому вполне понимаю, что, должно быть, кажусь вам какой-то чокнутой чудачкой... ведь правда, да? Вот сами скажите, месьё, какое у вас от меня впечатление?

ШАРЛЬ. Послушайте, мадемуазель... по правде сказать, вы производите на меня впечатление милой крошки, искренней и решительной... которая просто-напросто ошиблась дверью...

ЛУЛУ. Ах, вот это уж нет!

ШАРЛЬ. Да-да... Скажите, мадемуазель, с кем, по-вашему, вы сейчас говорите?

ЛУЛУ. С его отцом...

ШАРЛЬ. С его отцом?

ЛУЛУ. Ну да... А что, разве вы не его отец?

ШАРЛЬ. Чей отец?

ЛУЛУ. Мориса...

ШАРЛЬ. Вы правы. Моего сына, и вправду, зовут Морисом...

ЛУЛУ. Вот видите, стало быть, вовсе я и не ошиблась. А то вы меня чуть не напугали. Хотя вы с ним так похожи, что тут уж не обознаешься.

ШАРЛЬ. Так значит, это насчёт Мориса...

ЛУЛУ. Ну да!.. Я его подружка...

ШАРЛЬ. Ах, вот как!

ЛУЛУ. Ну да!.. А вы что, не знали?

ШАРЛЬ. Понятия не имел, мадемуазель.

ЛУЛУ. Ну надо же... А чего ж он тогда мне голову морочил?

ШАРЛЬ. Откуда мне знать...

ЛУЛУ. Ну и ну! Во дела-то! Даже слов нет!.. А он-то мне говорил, будто у вас с ним был насчёт меня очень серьёзный разговор...

ШАРЛЬ. Что-то не припомню...

ЛУЛУ. Ах, надо же, врун какой! Что ж, ладно, тем хуже! Но уж я-то вам всю правду выложу, всё как есть!

ШАРЛЬ. Не сомневаюсь! Ну так давайте, я жду!

ЛУЛУ. Начать с того, что врать я не умею... Чистая правда, вот она вам, проще не придумаешь! Я работала в швейной мастерской, познакомилась с Морисом... и вот уже два месяца...

ШАРЛЬ. Как вы уже больше не ходите в мастерскую...

ЛУЛУ. Ну да... проще не бывает, а?

ШАРЛЬ. И к тому же так естественно!

ЛУЛУ. Вы тоже так думаете? Он снял мне маленькую меблированную квартирку... не скажу, чтоб на Тюильри похоже... но о лучшем я и мечтать-то не могла... Там даже лифт есть... вся мебель белым лаком покрыта... и кухня светлая, а такое в квартирах дешевле трёх тысяч днём с огнём не сыщешь!

ШАРЛЬ. Мне ли не знать!

ЛУЛУ. Ладно! Так вот, значит, поселилась я там... обосновалась как бы надолго, признаться, прежде-то жизнь меня не больно баловала, а тут вроде бы счастье привалило, точно шутка какая-то... Одно плохо, месьё, что Морис каждое утро позавтракать приходит, а чтоб поужинать вместе или на ночь остаться, так это никогда...

ШАРЛЬ. Ах, вот как?..

ЛУЛУ. Ну ни-ког-да! И всякий раз, когда я спрашиваю, почему он бросает меня одну... знаете, что он мне отвечает?

ШАРЛЬ. Откуда мне знать!

ЛУЛУ. Так вот, он мне отвечает: «Мой отец не желает оставаться в одиночестве...»

ШАРЛЬ. Не может быть!

ЛУЛУ. Чистая правда... Поначалу-то я верила... и подчинялась, даже слова не говорила... Но потом до меня помаленьку стала доходить настоящая-то правда... а настоящая правда в том, что это ему, ему самому не хочется оставлять вас в одиночестве... и тут я его вполне понимаю. Вот потому, что я его понимаю, я и пришла сегодня к вам... Морис очень даже прав. Не пристало вам коротать часы в одиночестве... И вот... погодите-ка... вот какая мысль мне в голову пришла... Может, вам она покажется глупой, эта моя идея... но мне, мне всегда хотелось, чтобы все вокруг были счастливы, такая уж уродилась... Так вот, лично мне думается, что она очень даже неплоха... уж я-то знаю, что собираюсь предложить... понимаете?

ШАРЛЬ. Ещё бы не понимать!

ЛУЛУ. Только вот какая закавыка... теперь мне уже как-то неудобно рассказывать вам про эту свою идею... потому что вы оказались совсем не таким, как я думала... как я вас про себя представляла...

ШАРЛЬ. И как же вы меня себе представляли?

ЛУЛУ. В общем... я представляла вас таким красным и с бородкой клинышком.

ШАРЛЬ. Какая разница... Всё равно поделитесь со мной своей идеей, ибо, что касается меня, мне очень хотелось бы знать, что же вы намеревались мне предложить...

ЛУЛУ. Ладно!.. Будь по-вашему, вот, слушайте!..

Вытаскивает из сумочки фотографию и протягивает её Шарлю.

ШАРЛЬ (надев пенсне). Это ещё что за нимфа?

ЛУЛУ. Вовсе никакая она не нимфа... это одна подружка моя, ей тоже дружок нужен...

ШАРЛЬ. Ах, вот как?

ЛУЛУ. Ну да!.. Так вот, теперь послушайте меня... она тоже в швейной мастерской, как и я была... да только мы с ней взглядами не сходимся... Она, ей бы только нажить себе неприятностей... а я, мне было нужно совсем другое... Мне хотелось кого-нибудь посерьёзней! Хотя ведь на вкус и на цвет товарища нет! Заметьте, даже попытайся я её переубедить, это бы всё равно мало что переменило! Надеюсь, вам известно, каковы они, женщины, их ведь не переспоришь!

ШАРЛЬ. Уж не думаете ли вы, будто я дожил до своих лет... так и не узнав...

ЛУЛУ. Да нет, что вы... просто я хотела сказать...

ШАРЛЬ. Я понял, понял.

ЛУЛУ. Так вот, пусть делает, что хочет... а раз ей хочется кого-нибудь посерьёзней, мне и подумалось, что лучше вас и мечтать невозможно... Ей... ей бы как-то поспокойней стало... а у вас бы компания приятная появилась... разве нет? Ну так как вы находите?

ШАРЛЬ. Вас... вас я нахожу очаровательной... А её, Боже праведный, да, по-моему, она просто прелесть... А вот этот заборчик, это её?

ЛУЛУ. Заборчик?.. Да нет, это у фотографа был... но согласитесь, она ужасно милая, правда?

ШАРЛЬ. Весьма...

ЛУЛУ. И вдобавок ко всему ещё и скромная!

ШАРЛЬ. Да, правда, она и на вид скромная...

ЛУЛУ. Да нет, я хочу сказать, она ещё скромная...

ШАРЛЬ. Ах, вот как!

ЛУЛУ. В том-то и дело! Уж не знаю, какие вам больше по вкусу, такие или иначе... но что правда то правда, тут уж ничего не поделаешь! Ведь в сущности, заметьте, это не так уж страшно, и потом, дело временное, сегодня есть, а завтра нет!..

ШАРЛЬ. Да, что правда, то правда, дело недолгое...

ЛУЛУ. И потом ещё одно... её зовут Генриетта...

ШАРЛЬ. Ах, Генриетта?!

ЛУЛУ. Ну да! Вот тут уж, по-моему, она, и вправду, через край хватила!.. Сколько раз я ей говорила... Но уж тут она упёрлась, хоть тресни… Ведь правда, она неправа?

ШАРЛЬ. В чём?

ЛУЛУ. Да в том, что непременно хочет Генриеттой остаться! Что за имя, ни то ни сё, да и старомодное какое-то... По-моему, в наше время оно не звучит! Только нынче утром я умоляла её поскорей найти себе другое... А она ни в какую! Однако ничуть не сомневаюсь, если вы сами её попросите, уж вас-то она послушает. Хотя по-моему, и это не так уж важно... разве нет?

ШАРЛЬ. Ах, поверьте, я вовсе не склонен придавать этому чересчур большого значения...

ЛУЛУ. Тем лучше...

ШАРЛЬ. Хотя, между нами... не кажется ли вам, что у нас с этой малышкой несколько чересчур большая разница в возрасте?

ЛУЛУ. Гмм... в общем-то, так оно и есть... только, полагаю, вы не вбили себе в голову во что бы то ни стало взять в подружки ровесницу...

ШАРЛЬ. Ах, нет! Только не это!

ЛУЛУ. В таком случае... раз уж вы всё равно решили взять себе подружку помоложе... то лучше выбрать по-настоящему молоденькую.

ШАРЛЬ. Истинная правда.

ЛУЛУ. Тем более, если вы насчёт верности беспокоитесь, то тут, по-моему, вам куда интересней взять совсем свеженькую, то есть ещё неопытную... она не поймёт разницы...

ШАРЛЬ. Да... да... да...

ЛУЛУ. Знаете, когда вам двадцать, думаешь, у тебя ещё вся жизнь впереди, и не так торопишься вести себя дурно, а вот как тридцать стукнет, тут уж говоришь себе: «Ой, может, тебе не больше десятка лет и грешить-то осталось... пора поспешить».

ШАРЛЬ. Всё это звучит в высшей степени разумно! Однако сейчас...

Сует в карман фотографию.

ЛУЛУ. Адрес на обратной стороне.

ШАРЛЬ. Я уже заметил, мерси... Однако сейчас пора заняться вами.

ЛУЛУ. Мной?!..

ШАРЛЬ. Да, вами!.. Позвольте мне задать вам пару вопросов касательно Мориса.

ЛУЛУ. Да со всем моим удовольствием...

ШАРЛЬ. Вы говорите, вы его подружка, и давно ли?

ЛУЛУ. Уже два месяца.

ШАРЛЬ. И... вы его любите?

ЛУЛУ. А-а-хх!.. Не сказать!..

ШАРЛЬ. Господи, неужто так сильно?

ЛУЛУ. Да... вы уж извините!

ШАРЛЬ. Извинить? За что же?

ЛУЛУ. Да за то, что ответила так по-дурацки... и ещё простите, если, может, объясняюсь неважно... кроме того, прошу прощенья за Генриетту, если что-нибудь не так сказала, какую-нибудь глупость сморозила... но откровенно говоря, плевать мне, как я выражаюсь, это всё без разницы, я ведь нарочно говорю всё, что в голову взбредёт, потому что знаю, помыслы у меня чистые... понимаете, уж в этом-то я просто уверена!

ШАРЛЬ. И я тоже.

ЛУЛУ. Понимаете, вот потому-то я в таком расстройстве.

ШАРЛЬ. В расстройстве?..

ЛУЛУ. Ну да! Сами увидите, месьё, насколько печально то, что со мной произошло... Ведь Морис не верит, что я его люблю!

ШАРЛЬ. Да полно!.. Неужели он такой дурак?

ЛУЛУ. Золотые слова, месьё, именно дурак и есть... Он не верит, что я его люблю! Да и сам, месьё, ни разу не сказал мне, что любит меня! И всё же, месьё, клянусь здоровьем матушки, он меня любит! Хотите верьте, хотите нет!..

ШАРЛЬ. Да что вы, я вам и так верю!..

ЛУЛУ. Уверена, он любит меня так же сильно, как и я его... вернее сказать, почти так же... только не хочет в этом признаться...

ШАРЛЬ. Может, просто стесняется?

ЛУЛУ. Не знаю... Скорее уж, у меня такое впечатление, что он чего-то боится... а послушать его, так подумаешь, будто у него в жизни что-то такое страшное произошло, что он всё время только об этом и думает, прямо забыть не может...

ШАРЛЬ. Надо же! И всё же не думаю, чтобы...

ЛУЛУ. Ах, нет-нет, вовсе не это! Он рассказал мне обо всех женщинах, с которыми встречался до меня, и как раз на удивление всегда с удовольствием хвастался, что у него не было ничего, кроме любовных интрижек, совсем мимолётных и никакого для него значения...

ШАРЛЬ. Что же в таком случае заставляет вас думать, будто речь идёт о чём-то серьёзном?

ЛУЛУ. Да то, что он говорит мне!.. Вот, к примеру, всякий раз, стоит мне заговорить о будущем... другими словами, о нас... ведь для меня будущее это только с ним, так вот, стоит мне заговорить об этом, как он отвечает что-нибудь вроде: «Да-да, конечно, чтобы в один прекрасный день ты позвонила мне по телефону и сказала, что уезжаешь с другим...»

ШАРЛЬ. Он что, так вам и говорил?

ЛУЛУ. Именно так, месьё... и не раз... Как вы думаете, что бы это значило? Может, дурной знак?..

ШАРЛЬ. Да нет, не думаю!

ЛУЛУ. И вы только представьте, месьё, говорить такое мне, это мне-то, которая, думается, и дня-то без него прожить не может, если с утра до вечера. И потом, с его стороны это тем более жестоко, что у нас в квартирке и телефона-то никакого нету. Так вот, месьё, вы поймите правильно, просто ума не приложу, и откуда только у него ко мне такое недоверие...

ШАРЛЬ. Зря вы так переживаете, малышка моя, это недоверие не имеет к вам ни малейшего отношения.

ЛУЛУ. А к кому ж тогда?

ШАРЛЬ. Это жизнь, уверен, это жизнь внушает ему такой страх.

ЛУЛУ. Но всё же вы, уж вы-то могли бы ему сказать, что...

ШАРЛЬ. Да, само собой... да только поди знай, всегда ли мы говорим то, что должны сказать!..

ЛУЛУ. И в то же время порой он бывает такой милый, такой нежный!..

ШАРЛЬ. Ах, вот как? В самом деле?

ЛУЛУ. Вот уж тут-то он ведёт себя не по возрасту!.. По правде говоря, с ним всегда так, либо одно, либо другое. Иногда он ведёт себя словно старик шестидесятилетний, который всё видел, всё знает и ни во что не верит... а то вдруг как мальчонка пятилетний!.. Вы не поверите, но случается, он часами лежит, прижавшись к моему плечу, словно... даже не знаю, как сказать... ну, не как мужчина с любовницей... а скорей как сыночек с мамашей...

ШАРЛЬ. Да... да... да...

ЛУЛУ. Ах, если бы только он мог довериться мне до конца!.. Вот вы, месьё, вы ведь, должно быть, знаете жизнь, скажите, что нужно сделать, чтобы он мне поверил?..

ШАРЛЬ. ???

ЛУЛУ. Но вот у меня лично такое впечатление, что главное наше несчастье, это что мы с ним слишком часто расстаемся!.. Я уверена, выдайся нам провести хотя бы недельку вдвоём, только он и я... и клянусь, он стал бы совсем другим...

ШАРЛЬ. И что же вам мешает?

ЛУЛУ. Да вы, месьё, вы и мешаете...

ШАРЛЬ. Я?!..

ЛУЛУ. Ну да. Так случилось на прошлой неделе, а на пасхальные праздники он обещал свозить меня в Венецию... говорят, она такая красивая, эта Венеция.

ШАРЛЬ. Да, похоже, недурна.

ЛУЛУ. Так вот, сдаётся мне, и этого тоже не будет. У меня такое предчувствие, что уже слишком поздно!.. Вообще-то мы собирались уехать нынче вечером... но он непременно найдёт какой-нибудь предлог, неважно какой... а завтра ещё что-нибудь придумает... и мы так никуда и не поедем! Перво-наперво, чтобы вас в одиночестве не оставлять, и ещё потому, что один его приятель как-то на днях возьми и скажи при нём: «Вот уж стоит вам оказаться вдвоём в Венеции, так вы уж ни на минутку не расстанетесь». Так вот, вы только представьте, стоило ему это услышать, он прямо весь в лице переменился, бледный такой стал, и сразу заговорил о чём-то другом...

ШАРЛЬ. Нынче вечером вы отправитесь в Венецию!

ЛУЛУ. Ах, ну вы тоже скажете!..

ШАРЛЬ. Держу пари на тысячу франков, идёт?

ЛУЛУ. Да у меня и денег-то таких нет!

ШАРЛЬ. Вот они. (Шарит у себя в бумажнике и протягивает ей купюру.) Ступайте-ка сами за билетами. И ещё купите ему какой-нибудь подарок, у него ведь сегодня день рождения. Скажете, будто сами догадались. Потом возвращайтесь к себе, уложите вещи... и ждите его...

ЛУЛУ. Но...

ШАРЛЬ. Делайте, что я говорю!

ЛУЛУ. Да я о лучшем и мечтать-то не могла!.. Только, умоляю, вы уж не говорите ему, что я приходила... обещайте, вы ведь не скажете ему, да?..

ШАРЛЬ. Клянусь!

ЛУЛУ. И вы не сердитесь, что я вот так сюда заявилась?

ШАРЛЬ. А что, разве похоже, будто я сержусь?

ЛУЛУ. Да нет... вовсе нет.

ШАРЛЬ. Тогда в чём же дело?..

ЛУЛУ. Ах! Вы просто душка, месьё!

ШАРЛЬ. Душка? Так приятно быть душкой... но этого мало... Теперь главное, чтобы я смог понравиться Генриетте. А вот уж это-то будет потруднее!.. Как вы думаете, смогу я понравиться Генриетте?

ЛУЛУ. Само собой! Только главное, вы уж её не пугайте!

ШАРЛЬ. Пугать?.. А чем же это, интересно, я могу её напугать?

ЛУЛУ. Ну... глазами, что ли...

ШАРЛЬ. Глазами?.. А что же это у меня такое в глазах?

ЛУЛУ. Сама не знаю...

ШАРЛЬ. Ничего не поделаешь... ведь других-то у меня всё равно нет...

ЛУЛУ. Ах, да что вы, и эти тоже вполне сойдут!.. Главное, только не глядите на неё с такой насмешечкой... Уверена, она придётся вам по вкусу и вы её непременно полюбите...

ШАРЛЬ. Да... ну а вдруг я ей изменю?..

ЛУЛУ. Ах! В таком случае, она вас полюбит...

Слышится звон колокольчика.

ШАРЛЬ. Ах!.. Уходите поскорей...

ЛУЛУ. Куда?

ШАРЛЬ. Вон туда... нет, пожалуй... лучше туда... откуда пришли...

ЛУЛУ. А если мне там кто-нибудь попадётся?

ШАРЛЬ. Ну и что? Поздороваетесь и всё!

Она уходит через сад.

(Открыв одну из дверей у основания лестницы, что ведёт в мастерскую.) Морис! Мори-и-ис!..

ГОЛОС МОРИСА. Ты меня звал?

ШАРЛЬ. Ну да... послушай-ка!.. Ты не можешь на недельку исчезнуть из Парижа?

МОРИС. Конечно... очень даже охотно... но почему?

ШАРЛЬ. Потому!.. Таков мой совет... так и делай!.. За эту неделю всё как-нибудь образуется, так или иначе! Так что делай, как я сказал... положись на меня!

МОРИС. А ты... как же ты?..

ШАРЛЬ. Обо мне можешь не беспокоиться... меня тоже тут пару дней не будет!.. Давай-ка обними меня на прощанье... и убегай поскорей через сад!..

Морис исчезает. Мгновенье спустя дверь открывается и появляется Жермена Белланже. Решительно направляется в сторону Шарля Это женщина лет пятидесяти с крашеными волосами.

ЖЕРМЕНА. Здравствуй...

ШАРЛЬ. Здравствуй.

Но поскольку он не протягивает ей руки, она тушуется, и улыбка её становится гримасой. Мгновенье спустя глаза её застилают слёзы. Тогда Шарль делает несколько шагов ей навстречу и пододвигает кресло таким манером, чтобы ей было удобно тут же в него рухнуть. После чего закрывает застеклённую дверь.

ЖЕРМЕНА (после довольно долгой паузы). Это было просто помрачение рассудка какое-то... нет, правда... именно так вам и следует понимать!.. Поверьте, клянусь... вы должны согласиться, так оно и было!.. Поймите... я взываю не к великодушию, а к вашему здравому смыслу! Вам ведь известно, что женщинам иногда случается потерять голову, не так ли?.. Ну так вот, от всего сердца клянусь вам, именно это со мной и произошло... у меня рассудок помрачился.

ШАРЛЬ. Но... простите великодушно... о чём это вы?

ЖЕРМЕНА. О своём уходе.

ШАРЛЬ. О нет!.. Надеюсь, я ослышался?

ЖЕРМЕНА. Ничуть...

ШАРЛЬ. И после двадцатилетнего отсутствия... вы намерены возобновить разговор на том же самом месте... на каком он прервался тогда?

ЖЕРМЕНА. Гмм... ну да...

ШАРЛЬ. Стало быть, вы говорите о своём уходе?

ЖЕРМЕНА. Само собой...

ШАРЛЬ. Выходит, вы полагаете, будто я всё ещё... что я тот же самый мужчина, которого вы тогда бросили?.. Полно... да вы поглядите на меня повнимательней!

ЖЕРМЕНА. Я нахожу вас...

ШАРЛЬ. Только потому, что вы знаете... а узнали бы вы меня, доведись вам случайно встретить меня на улице?

ЖЕРМЕНА. А... я... меня...

ШАРЛЬ. Вряд ли!..

ЖЕРМЕНА. Вы... Нет?..

ШАРЛЬ. Смог ли бы я узнать вас?.. Ах, разумеется, нет!

ЖЕРМЕНА. Значит, нет?

ШАРЛЬ. Вы просто неподражаемы!

ЖЕРМЕНА. Что?.. Неужели я так изменилась?

ШАРЛЬ. Но... так же, как и я!

ЖЕРМЕНА. Ох!

ШАРЛЬ. Ах!

ЖЕРМЕНА. Мне казалось, женщине не пристало...

ШАРЛЬ. Но почему же? Почему? По какой-такой причине?.. Потому, что вы с тех пор не изменили прически? Но да будет вам известно, дело ведь не только в прическе!.. Я больше уже не тот мужчина, которого вы бросили двадцать лет назад, как и вы уже не та женщина, что ушла тогда от меня!.. Теперь здесь два совсем других человека, которые даже не знакомы!.. Так что покорнейше прошу вас расстаться с мыслью возобновить разговор, прерванный двадцать лет назад... прошу вас самым настоятельным образом.

ЖЕРМЕНА. Но почему?

ШАРЛЬ. Что значит, почему? Да полно вам, право, полно, полно... Двадцать лет назад объяснить своё поведение вам казалось настолько невозможно, что вы предпочли сказать мне последнее прости по телефону... будто рассудка лишились, тут вы правы...

ЖЕРМЕНА. Да, именно так, будто рассудка лишилась... ведь в тот момент я не ведала, что творила... зато теперь понимаю...

ШАРЛЬ. Допустим... да только я-то тогда всё сразу понял... а вот зачем вы теперь сюда пожаловали, ума не приложу!.. Вам понадобилось двадцать лет, чтобы вспомнить... А мне хватило двадцати лет, чтобы забыть!.. И если вы хотите вернуть меня в то состояние, в каком я был в день вашего бегства, то зря теряете время... Не в том я уже возрасте. Впрочем, к счастью для вас... Ибо случись какой-нибудь фее... надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду... дать мне силы, я бы вам такую трепку задал, пожалели бы, что на свет родились!.. Так что лучше уж вам об этом пожалеть.

ЖЕРМЕНА. Нет, мне удалось бы найти слова, которые...

ШАРЛЬ. Ну вот... ах! Знаю, все вы на один манер... и на любые уловки способны! Хоть тридцать лет с вами бок о бок живи, всё равно ничего о вас не узнаешь... и каждая новая женщина находит нас двадцатилетними!.. Но, заметь, новая... а не одна же из прежних!.. Ах, не льстите себе... не такие уж мы недоумки, чтобы дважды попадаться на одну и ту же удочку... в этом наша единственная сила!.. Когда мы говорим, будто знаем женщин, это означает, что мы знаем одну... или две... или, скажем, три... а все остальные, они так и остаются для нас загадкой... зато уж эту пару-тройку... ах, нет, увольте, им нас больше не провести... и упаси их Бог вернуться назад... уж с ними-то мы расплатились сполна!.. Вот с другими... с остальными... ах, с этими мы снова слепые, точно дети малые... но с вами... о нет, тут уж нас больше не провести!.. Итак, повторяю, оставим прошлое там, где ему положено быть... и поймите, когда вы говорите со мной о женщине, которая покинула этот дом двадцать лет назад... у меня такое впечатление, будто вы говорите о своей дочери!

ЖЕРМЕНА. Ох!..

ШАРЛЬ. Чёрт побери, конечно, вы ей в матери годитесь... тут уж ничего не поделаешь, такова жизнь!

ЖЕРМЕНА. Как же вы меня ненавидите...

ШАРЛЬ. Ах, да нет... гмм... это уж вы того... никакого презрения! Не стоит передёргивать!.. Ненавидеть... в моём-то возрасте... ах, нет, увольте, это слишком поздно!.. Ненависть... чёрт побери... ну и самомнение! Ладно.. гм... итак, что же вы хотели мне сказать?... Я вас слушаю.

ЖЕРМЕНА. Что ж... вам ведь известно, как я жила все эти двадцать лет...

ШАРЛЬ. Понятия не имею...

ЖЕРМЕНА Не может быть!

ШАРЛЬ. Уверяю тебя.

ЖЕРМЕНА. Но вы же знаете, где и как жила я с тех пор, как...

ШАРЛЬ. Да говорю же вам, ни малейшего представления!

ЖЕРМЕНА. И вы что, даже не знали, что я была в Америке?

ШАРЛЬ. Вот это я знал!

ЖЕРМЕНА. Ах, значит, знали?

ШАРЛЬ. Да... да только не знал, в Северной Америке или в Южной!

ЖЕРМЕНА. Я жила в Рио-де-Жанейро...

ШАРЛЬ. Рад за вас.

ЖЕРМЕНА. Но должно быть, вам известно, что друг, с которым я прожила все эти годы, вот уже три месяца как умер.

ШАРЛЬ. Откуда мне знать...

ЖЕРМЕНА. Ах, вы не знали?

ШАРЛЬ. Конечно, не знал!

ЖЕРМЕНА. Мне казалось, вы были в курсе... моей...

ШАРЛЬ. Да говорю же вам, нет, нет и нет... Понятия не имел... И по правде говоря, никогда даже не пытался, как вы изволили выразиться, быть в курсе...

ЖЕРМЕНА. Стало быть, мне придётся рассказать вам всё, в двух словах...

ШАРЛЬ. Ах, увольте... лучше расскажите, почему это вам сегодня так приспичило со мной увидеться... на том и покончим!.. А все эти ваши амурные истории и приключения, они меня совершенно не интересуют!

ЖЕРМЕНА. Мои амурные истории?! Но у меня не было никаких амурных историй! Был всего один прекрасный роман самого достойного свойства, и я считаю себя вправе говорить, что вела жизнь вполне респектабельную и абсолютно безупречную!

ШАРЛЬ. Что вы сказали?

ЖЕРМЕНА. Я сказала вам чистую правду!.. Согласна, двадцать лет назад я совершила ошибку... но за эту ошибку я уже заплатила сполна!

ШАРЛЬ. Заплатили?.. И кому же?

ЖЕРМЕНА. Не надо шутить... Извольте, повторю, я искупила её безупречным поведением, бесконечной преданностью и скромностью... И только не говорите: «Легко врать, кто за морем бывал», поверьте, двадцать лет весь город был свидетелем моей абсолютной верности!

ШАРЛЬ. Нет, вы явно не в себе...

ЖЕРМЕНА. Вовсе нет!

ШАРЛЬ. Ах, уверяю вас!.. Подумать только, явиться сюда, чтобы поведать мне о своей верности!.. Но позвольте, ведь я, возможно, единственное существо на свете, при ком вам следовало бы избегать этого слова!.. Надеюсь, вы просто не отдаёте себе отчёт в том, что сказали!

ЖЕРМЕНА. А что я такого сказала?

ШАРЛЬ. Вы сказали, что в течение двадцати лет служили примером добродетели!..

ЖЕРМЕНА. Ну да!

ШАРЛЬ. И вы готовы повторить эти слова, будто они льстят вашему самолюбию?!

ЖЕРМЕНА. Но я и вправду горжусь этим...

ШАРЛЬ. Нет, просто уму непостижимо!.. С этаким невинным видом кичиться передо мной, что хранили верность другому?!.. Да мне-то какое дело, были вы ему верны или нет, этому другому?

ЖЕРМЕНА. Я хочу доказать вам, что мой поступок был не таким уж безрассудным.

ШАРЛЬ. Что-что?.. Вы хотите услышать от меня, что вы поступили правильно?

ЖЕРМЕНА. Да нет... Просто не хочу дать вам перевести разговор на другое и увильнуть от прямого ответа! Ведь отрешись вы от личных воспоминаний... уверена, вы бы меня поняли...

ШАРЛЬ. Восхитительно!

ЖЕРМЕНА. Послушайте меня хотя бы пару минут...

ШАРЛЬ. Только этим и занимаюсь...

ЖЕРМЕНА. А вы прислушайтесь хорошенько... И постарайтесь уловить в моих словах их истинный смысл...

ШАРЛЬ. Для начала хорошо бы в них его вложить!

ЖЕРМЕНА. Пообещайте хотя бы одно... ладно?

ШАРЛЬ. Что же?

ЖЕРМЕНА. Не будьте со мной так недоверчивы...

ШАРЛЬ. Ну, не стоит требовать от меня невозможного...

ЖЕРМЕНА. И всё же... представьте, будто мы с вами не были знакомы прежде...

ШАРЛЬ. Что вы хотите этим сказать?

ЖЕРМЕНА Ну представьте же хоть на минутку!..

ШАРЛЬ. Хорошо, пусть так!

ЖЕРМЕНА. Представьте, что вы не знали меня прежде, и вот я пришла к вам и призналась: «Да, двадцать лет назад я совершила проступок... я вела себя как женщина, потерявшая голову... и в тот момент поведение моё было непростительным... но с тех пор я вела себя так... что мой проступок, он продлился так долго... что сам стал искуплением греха!...» В самом своём проступке я нахожу себе прощение.

ШАРЛЬ. А, вот теперь я понял!

ЖЕРМЕНА. И, если разобраться, не так уж я была не в себе... ведь всё это время хранила верность своему предательству!

ШАРЛЬ. Да-да... О, Боже милосердный, послушайте... Вам бы лучше рассказать эти небылицы тем, кто вас не знает!.. В сущности, вы можете развлечь таким манером кого угодно, но только уж меня-то увольте!.. Это может позабавить людей посторонних, мне же кажется, мягко говоря, каким-то фарсом!

ЖЕРМЕНА. Ах, вот как?

ШАРЛЬ. Да-да, поверьте... есть в ваших словах нечто абсурдное!.. И дай я вам продолжить в том же духе, вы в конце концов скажете, что поступок ваш в высшей степени простителен, ибо вы ушли по любви!..

ЖЕРМЕНА. Но так оно и было...

ШАРЛЬ. Ах, помилуйте... вовсе нет!.. Прошу вас, оставьте эти сказки для иностранцев... здесь же, в Париже, придумайте что-нибудь поприличней!

ЖЕРМЕНА. Что, у вас в Париже все стали такими добродетельными?

ШАРЛЬ. Да нет, просто не утратили способности видеть смешное!

ЖЕРМЕНА. Так стало быть... ошибки не прощаются?

ШАРЛЬ. Нет... никогда!..

ЖЕРМЕНА. Ох, Боже мой!..

ШАРЛЬ. Я же сказал, нет. Неужели непонятно?..

ЖЕРМЕНА. Но есть же люди, которые умеют прощать!

ШАРЛЬ. Ну и что, они не правы!.. В любом случае, это их дело... надеюсь, вы явились сюда не затем, чтобы попросить у меня прощенья?

ЖЕРМЕНА. Именно за этим!

ШАРЛЬ. Помилуйте... это уж чересчур!.. И зачем же вам вдруг понадобилось моё прощение?

ЖЕРМЕНА. Чтобы быть прощённой!

ШАРЛЬ. И что потом?

ЖЕРМЕНА. Чтобы снова занять своё место...

ШАРЛЬ. В таком случае, вы, и вправду, не в себе!.. Двадцать лет назад вы были куда нормальней!

ЖЕРМЕНА. ...у семейного очага!

ШАРЛЬ. Своё место?

ЖЕРМЕНА. Я имею полное право...

ШАРЛЬ. У вас нет никаких прав!

ЖЕРМЕНА. ...Я имею полное право просить об этом...

ШАРЛЬ. Да, конечно, но вы получите отказ...

ЖЕРМЕНА. Разве вы здесь единственный судья?

ШАРЛЬ. А с кем я должен советоваться?

ЖЕРМЕНА. С нашим ребёнком!

ШАРЛЬ. Бедняжка, наш ребёнок уже давно стал взрослым мужчиной!

ЖЕРМЕНА. И вы, конечно, всё ему рассказали...

ШАРЛЬ. Мне не потребовалось ничего ему рассказывать... Однажды он сам всё понял!

ЖЕРМЕНА. Как бы там ни было, но я не боюсь посмотреть ему в глаза.

ШАРЛЬ. Ничуть не сомневаюсь, увы!

ЖЕРМЕНА. Сын не вправе судить свою мать!

ШАРЛЬ. Слова, слова, слова...

ЖЕРМЕНА. Это слова, которые имеют смысл.

ШАРЛЬ. Допустим.

ЖЕРМЕНА. Уверяю вас.

ШАРЛЬ. Я же не сказал: «Нет». Я сказал: «Допустим»!

ЖЕРМЕНА. Позвольте нам встретиться, и вы сами увидите!

ШАРЛЬ. Ах, подождите... до этого ещё не дошло!

ЖЕРМЕНА. Подождать?.. И вы осмеливаетесь просить об этом мать?!..

ШАРЛЬ. Ах, помилуйте... Вы терпеливо ждали этой встречи целых двадцать лет... так что вам стоит подождать ещё немножко, а?.. Прежде всего вынужден покорнейше попросить вас отказаться от всякой надежды на моё прощение... всякое там искупление... и на место у домашнего очага... вы должны раз и навсегда расстаться с мыслью, будто ваше место здесь...

ЖЕРМЕНА. А что если от нашего примирения зависит счастье Мориса?..

ШАРЛЬ. А как насчёт моего счастья?..

ЖЕРМЕНА. Как, неужели вы не готовы пожертвовать им ради счастья нашего сына?

ШАРЛЬ. Пожертвовать?.. Опять я?.. Ну нет, это уж слишком... Всё, что отец должен своему сыну... я уже заплатил сполна!..

ЖЕРМЕНА. И что же это вы, интересно, такого сделали?

ШАРЛЬ. Когда вы ушли, мне было тридцать... и я не просил развода, чтобы избежать искушения снова жениться... я посвящал его воспитанию почти всё своё время... Я сделал из него мужчину, по-моему, весьма толкового... Я дал ему профессию... теперь он может ходить без посторонней помощи... и годы, которые мне ещё остались, я намерен прожить для себя!.. Только поглядите, насколько расходятся наши намеренья... в то время как вы говорите о том, чтобы вновь занять своё место здесь... я как раз хотел попросить вашего согласия на развод.

ЖЕРМЕНА. Сейчас?

ШАРЛЬ. Да, сейчас... Вы вернулись слишком поздно... он уже не нуждается в вас!

ЖЕРМЕНА. Вы уверены?

ШАРЛЬ. Впрочем, нужны вы ему или нет, всё будет так, как захочу я.

ЖЕРМЕНА. Король сказал: «»Мы так желаем!»

ШАРЛЬ. Причём здесь король... я сказал: «Я так хочу!», вот и всё.

ЖЕРМЕНА. И вы намерены лишить меня права носить ваше имя?

ШАРЛЬ. А разве там вы его носили?

ЖЕРМЕНА. Нет!..

ШАРЛЬ. Вот видите!.. Там вы его не носили... а то, каким манером вы носили его здесь, согласитесь, не внушает особых иллюзий!.. Легко сказать, шляться где-то двадцать лет... и вот в один прекрасный день... потому что кто-то там умер и вам, видите ли, стало одиноко, вы сочли, что можете вернуться назад?!..

ЖЕРМЕНА. Стало быть, жест сострадания вас ничуть не соблазняет?

ШАРЛЬ. Я испытываю сострадание к тем, кто его заслуживает!

ЖЕРМЕНА. Невелика заслуга.

ШАРЛЬ. А вы, разве вы испытывали сострадание ко мне, когда уходили?

ЖЕРМЕНА. Пожалуй, нет... но я надеялась, вы лучше меня.

ШАРЛЬ. Чёрт, ну и ну...

ЖЕРМЕНА. Мне казалось, вы способны поддаваться душевным порывам, которые можно было бы назвать...

ШАРЛЬ. Идиотскими!

ЖЕРМЕНА. Нет-нет, вовсе не идиотскими...

ШАРЛЬ. Нет уж, поверьте... всякий необдуманный поступок непременно отдаёт идиотизмом! Не сомневаюсь, все, кто простил, сказали бы мне: «Ах, вы поступили так благородно!» А знаешь, думаю... и ты тоже из этой глупой породы!.. Нет-нет, никогда! Конечно, что греха таить, и мне знакомы такие порывы, и я мог бы поддаться соблазну, как и все прочие... если бы не был начеку!

ЖЕРМЕНА. Ах, разве смогли бы вы подавить в себе подобные порывы, будь вы, и вправду, на них способны?

ШАРЛЬ. Когда вы вошли... и заплакали... я едва удержался, чтобы не броситься вам навстречу...

ЖЕРМЕНА. Правда?!..

ШАРЛЬ. Да-да!.. И что бы это дало?

ЖЕРМЕНА. Но мы могли бы...

ШАРЛЬ. Да ровным счётом ничего!.. Ну что бы у нас с вами была за жизнь... подумайте хорошенько!

ЖЕРМЕНА. У нас с вами?.. Но я её себе отлично представляю... такая тихая, приятная, спокойная! Я окружила бы вас нежностью и любовью!.. Ах, вы только представьте, как безмятежна была бы ваша старость...

ШАРЛЬ. Вы далеко видите!

ЖЕРМЕНА. Я бы ухаживала за вами, когда вы заболеете...

ШАРЛЬ. Вот этого я и ждал!.. Когда заболею?.. Но я вполне здоров...

ЖЕРМЕНА. Возможно, сейчас, да... но ведь рано или поздно вы заболеете...

ШАРЛЬ. Вот тогда и поговорим... Сейчас же я чувствую себя великолепно, и у меня нет ни малейшего намерения наслаждаться старческим покоем! Совсем напротив, повторяю, мне как никогда прежде безумно хочется жить и радоваться жизни... Я ни в ком не нуждаюсь... и у меня есть всё, что мне надо!..

ЖЕРМЕНА. Кашу маслом не испортишь!

ШАРЛЬ. Вы опять за своё!..

ЖЕРМЕНА. Вы о чём?

ШАРЛЬ. Вы опять со своими поговорками... За какие-то четверть часа это уже четвёртая... Впрочем, помнится, вы всегда жили поговорками!.. Вы считаете, что «кашу маслом не испортишь»... Вы убеждены, будто «не было бы счастья, да несчастье помогло...» Что «клин вышибается клином» и «один раз не в счёт»... Что ж, коли уж вы взяли этот тон, позволю себе напомнить вам одну простую истину: «Будущее в руках Божьих!..» Вот пусть он этим и занимается! И потом, для начала, что значит: «Ваше место у семейного очага»?.. Что такое семейный очаг?.. Где это?.. Где ваше место?.. И где он, этот самый ваш очаг?..

ЖЕРМЕНА. Гм... здесь.

ШАРЛЬ. Здесь?.. Вот там, где вы сейчас стоите?

ЖЕРМЕНА. Ну да.

ШАРЛЬ. Но помимо этого в доме есть ещё столовая... и потом, спальни тоже!.. Вот видите, тут есть о чём призадуматься...

ЖЕРМЕНА. А что... в спальне моё место уже занято?..

ШАРЛЬ. О, чёрт!.. Уж не надеетесь ли вы?..

ЖЕРМЕНА. Ах, нет... молчу, молчу!

ШАРЛЬ. И то слава Богу!

ЖЕРМЕНА. Впрочем, поздравляю... она прелестна.

ШАРЛЬ. О ком это вы?

ЖЕРМЕНА. О девице, которая выбежала отсюда, когда я пришла... она просто очаровательна...

ШАРЛЬ. Непременно передам!

ЖЕРМЕНА. Если угодно!.. Правда... пожалуй...

ШАРЛЬ. Что?

ЖЕРМЕНА. Вы не находите, что она немножко слишком молода?

ШАРЛЬ. Для кого... для вас или для меня?

ЖЕРМЕНА. Для вас!

ШАРЛЬ. Да нет, ничуть... Для роли, какую я собираюсь ей отвести, она ровно настолько молода, насколько нужно!

ЖЕРМЕНА. И всё же будьте осторожны!..

ШАРЛЬ. Знаете, я всего мог ожидать... через двадцать-то лет... Но согласитесь, не стоит строить иллюзий... сами видите, во что превратилась бы наша жизнь!.. Если я позволю вам продолжать в том же духе... и пяти минут не пройдёт, как вы закатите мне сцену... а вы ведь ещё и появиться не успели!.. Нет-нет, поверьте, ваше место вовсе не здесь! Мы с вами не родители... даже не муж и жена... вспомните-ка о нашей помолвке... мы с вами всего лишь любовники... только бывшие любовники... Вы ушли от меня как уходят любовницы... а теперь хотите вернуться как мать... В таком случае, вам надо было бы хотя вернуться с седыми волосами!.. Мы могли бы стать с вами одной из тех жалких семейных пар, каких немало на этом свете... которые остаются вместе, даже если между ними уже нет никакой любви... Но запомните хорошенько! Не стоит расставаться, чтобы потом стариться вместе! (Пауза.)

ЖЕРМЕНА. Но что же мне тогда делать?

ШАРЛЬ. Ах, вы опять за своё!..

ЖЕРМЕНА. Да... вы правы... но всё же дайте мне совет... Только что, когда вы говорили о себе, о вашем желании жить... и жить для себя... ваш взгляд потеплел, стал мягче... подумайте об этом... подумайте об этом снова... подумайте о том, что будете счастливы, чтобы он снова потеплел, ваш взгляд... и дайте мне совет... Надеюсь, вы понимаете, что когда я говорила вам о своих правах, я и сама не очень-то в это верила... а когда изображала, будто требую своего места у семейного очага... это была просто попытка попросить вас об этом!.. Поймите, это было всё равно что встать перед вами на колени!... Пожалуйста, не придавайте значения моим словам или тону... постарайтесь видеть лишь факты, хорошо? Да, я пропадала где-то целых двадцать лет... и вот вдруг вернулась... и прошу разрешения снова занять своё место, какое безумие... какая бессмыслица... какая глупость... и всё же факт остаётся фактом, я прошу вас об этом... Дайте мне совет... (Пауза.) Послушайте, позовите Мориса и давайте спросим, что он об этом...

ШАРЛЬ. Ах, нет, только не это.

ЖЕРМЕНА. Почему?

ШАРЛЬ. Потому что, поверьте... не стоит огорчать нашего сына жалким зрелищем супружеской четы, которая пытается наскоро починить давно распавшийся брак! Нет-нет, мы не должны допустить, чтобы Морис увидел такое. Это слишком уродливо! Не надо, чтобы мальчик чувствовал себя обязанным соединять руки... которые уже не узнают друг друга! Нет... Морис сейчас на перепутье... и у меня есть причины опасаться за его будущее.

ЖЕРМЕНА. Ничего не понимаю.

ШАРЛЬ. Если бы я сказал вам, что ваш уход двадцать лет назад оставил в его юной душе чудовищный... возможно неизгладимый шрам... тогда вы поймёте?.. Тогда поверите? А между тем это истинная правда!.. Мало-помалу мне удалось добиться его доверия... и я хотел бы его сохранить!.. А ведь поддавшись этой постыдной слабости, я рискую свести всё на нет!.. Ах, знали бы вы, насколько, говоря о женщинах, Морис, сам того не зная, говорил о вас!.. (Пауза.) Вы хотели, чтобы я дал вам совет... Что ж, слушайте... возвращайтесь через десять лет...

ЖЕРМЕНА. Ах, вы ужасный человек.

ШАРЛЬ. Почему же?

ЖЕРМЕНА. Какая жестокость... «Вернитесь через десять лет!..» Сказать такое женщине... жене... матери своего сына... Не думая, как проведёт эти десять лет ваша бывшая жена...

ШАРЛЬ. Вот уж это... мне совершенно безразлично...

ЖЕРМЕНА. Ну конечно, как она будет жить, это вас мало волнует. Пусть подыхает от нищеты и печали... тем хуже для неё! Пусть как шелудивая собака скитается по свету... терпя насмешки одних, презрение других...

ШАРЛЬ. Ах, довольно, это становится утомительно... поверьте, я сыт по горло!.. Я запрещаю вам судить о моём поведении... и не потерплю, чтобы вы продолжали в моём присутствии жалеть себя, оплакивая свою несчастную долю... и пытаясь усугубить в моих глазах, без всяких на то оснований, жестокость моего поведения в отношении вас... Вы намерены повторить мне двадцать пять раз кряду одно и то же, чтобы в конце концов увидеть, как я чувствую себя виноватым, что слегка злоупотребил своими правами и вашим положением... Нет, нет и ещё раз нет!.. Не делайте из меня дурака и не думайте, будто я не понимаю, чего вы сейчас пытаетесь добиться!.. Я уже дал ответ на ваш нелепый вопрос: «Возвращайтесь через десять лет...» И это всё, что я могу вам посоветовать!.. Если я позволю вам говорить и дальше, всё кончится тем, что я почувствую себя виноватым... ах, нет, только не это. (Пауза.) Вам есть на что жить?

ЖЕРМЕНА. Да.

ШАРЛЬ. Тогда в чём же дело?..

Пауза.

ЖЕРМЕНА. Оставьте мне своё имя.

ШАРЛЬ. Гмм... пусть так! Может, так оно и лучше!

ЖЕРМЕНА. И позвольте мне увидеться с Морисом... всего на пять минут».

ШАРЛЬ. Нет... вот это нет... во всяком случае, не с такой прической...

ЖЕРМЕНА. Ах!..

ШАРЛЬ. Клянусь вам, это недостойно... поверьте... вам самой будет стыдно перед ним...

ЖЕРМЕНА. Стало быть, вы считаете меня дурной женщиной...

ШАРЛЬ. Да нет... не в этом дело...

ЖЕРМЕНА. Ах, не в этом? Тогда скажите же мне...

ШАРЛЬ. Что?

ЖЕРМЕНА. Что я не такая уж скверная женщина... В общем, скажите мне что-нибудь любезное...

ШАРЛЬ. Вы хотите, чтобы я сказал вам какую-нибудь любезность?..

ЖЕРМЕНА. Ну да. Скажите, что я не так уж изменилась... У меня сейчас так сердце болит... Ну скажите же, чтобы я не заплакала... скажите мне что-нибудь приятное... Поглядите на меня... и скажите откровенно, что вы обо мне думаете...

ШАРЛЬ. Ах, какая вера!

ЖЕРМЕНА. В вас?

ШАРЛЬ. В нас двоих!

ЖЕРМЕНА. Так... скажите же!

ШАРЛЬ. Но что вы хотите от меня услышать?

ЖЕРМЕНА. Сама не знаю... чтобы... по крайней мере чтобы я ушла, услышав... от тебя... доброе слово... скажи, что ты мне веришь... как прежде.

ШАРЛЬ. Верю?!.. Это что же, ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что ты снова сможешь с такой же лёгкостью... обвести меня вокруг пальца, так, что ли?

ЖЕРМЕНА. Ах!

ШАРЛЬ. В сущности, именно это ты и хочешь от меня услышать... ведь только об этом и думаешь!

ЖЕРМЕНА. Ну так что ты скажешь?..

ШАРЛЬ. ...Да!

ЖЕРМЕНА. Правда?

ШАРЛЬ. Конечно, правда.

ЖЕРМЕНА. О, благодарю... Ни слова больше... дай мне руку... спасибо!

Быстро, второпях пожимает ему руку и исчезает через сад.

ШАРЛЬ (один). И вот из-за таких мы страдаем... Ну и дураки же мы, однако!..

Те же декорации, что и в предыдущих двух действиях, с той лишь разницей, что мебель в стиле Людовика XVI заменена обстановкой в стиле Луи-Филиппа. И благодаря картинам, коврам и лакированным ширмам весь вид дома изменился до неузнаваемости.

Когда поднимается занавес, сцена пуста. Минуту спустя появляется Шарль Белланже. Он изменился так же, как и обстановка в доме. Он очень элегантен и в прекрасном настроении.

ШАРЛЬ. Эмиль! Я ухожу!.. Эми-и-иль!

ЭМИЛЬ (входя). Месьё звали?..

ШАРЛЬ. Я ухожу!.. Если не вернусь к ужину... позаботьтесь, чтобы в доме была еда... а если не вернусь к двум утра... поужинайте и ложитесь спать!

ЭМИЛЬ. Слушаюсь, месьё.

Эмиль уходит. Шарль проходит через гостиную, мимо вазы с цветами, срывает розу и вставляет её в бутоньерку, потом закуривает сигарету. Тут входит Мари.

МАРИ. Месьё?

ШАРЛЬ. В чём дело?

МАРИ. Могу я сказать месьё пару слов?

ШАРЛЬ. Да... разумеется... а в чём дело?

МАРИ. Месьё уходит?

ШАРЛЬ. Ну да, я ухожу...

МАРИ. И месьё не шутил, когда только что сказал Эмилю, что, возможно, не вернётся ночевать?

ШАРЛЬ. Это Эмиль вам сказал?

МАРИ. Да, он... Это правда?

ШАРЛЬ. Чистая правда.

МАРИ. Ах!..

ШАРЛЬ. В чём дело?

МАРИ. Вот и вчера месьё вернулись так поздно...

ШАРЛЬ. Вот как? Выходит, вы за мной следите?

МАРИ. Ну что вы, месьё... просто я знала, что месьё не вернулись... и никак не могла заснуть, места себе не находила от беспокойства...

ШАРЛЬ. Беспокойства?.. Но с чего бы это?

МАРИ. Сама не знаю!.. А что, разве месьё самому не страшно?

ШАРЛЬ. Страшно?.. Но чего бы мне бояться?

МАРИ. Ну, переутомиться или там ещё чего...

ШАРЛЬ. Что-что?.. Переутомиться? А что, у меня такой утомлённый вид?

МАРИ. Да пожалуй, нет...

ШАРЛЬ. Тогда в чём же дело?..

МАРИ. Просто очень уж месьё за эти дни изменились, просто не узнать...

ШАРЛЬ. Изменился?

МАРИ. Ах, прямо не узнать!

ШАРЛЬ. К лучшему или к худшему?..

МАРИ. Ах, вот тут уж моё ли дело судить, месьё! Просто вижу, что месьё больше не такой, как прежде.

ШАРЛЬ. Но... в чём же это я так переменился... что вас особенно удивляет?

МАРИ. Даже не могу сказать... Месьё стал такой забавный...

ШАРЛЬ. Забавный?.. Что это значит, смешной, что ли?

МАРИ. Да нет... просто сам месьё, он то и дело смеётся... и потом, месьё всё время шутит...

ШАРЛЬ. Ну и что с того?.. Может, уже и пошутить нельзя?

МАРИ. Ах, разумеется, нет, будь месьё каким-нибудь другим месьё, мне бы и в голову не пришло подумать, будто в этом есть что-нибудь необычное, но, зная месьё, всё это казалось так странно... Ведь месьё всегда был таким угрюмым... таким серьёзным... и вдруг ни с того ни с сего этакая перемена... мудрено не удивиться!.. Да вы сами-то на себя поглядите, месьё...

ШАРЛЬ. И что же я такое увижу?

МАРИ. Да что, месьё ослеп, что ли?.. Неужто месьё не видит, что он уже не тот, что прежде?.. Неужто месьё не видит, что он одет не так, как прежде...

ШАРЛЬ. Пожалуй... ну и что с того? Полагаете, я дурно одет?

МАРИ. Ах, да что вы, придёт же такое в голову...

ШАРЛЬ. Может, шляпа моя нехороша?

МАРИ. О, да лучше и быть не может!

ШАРЛЬ. А галстук, он что, недостаточно красив?

МАРИ. О, да в жизни красивей не видела!

ШАРЛЬ. Но тогда все прекрасно и удивительно! Не о чем волноваться... поверьте, Мари, всё идёт как нельзя лучше!

МАРИ. И всё же... неужто у месьё совсем не тяжело на душе?

ШАРЛЬ. Тяжело?.. С чего бы это?

МАРИ. Да со всего этого...

ШАРЛЬ. Со всего этого? Да с чего же?

МАРИ. И что, месьё и дальше намерен всё тут так менять?

ШАРЛЬ. А почему бы и нет? Вам это что, неприятно?

МАРИ. Пресвятая Мадонна! Видеть собственными глазами, как исчезает красивый дом, это ведь вам не что-нибудь...

ШАРЛЬ. Но ведь дом... он-то ведь никуда не исчезает... он там, где и был, дом-то... он ведь только внутри меняется.

МАРИ. Вот то-то и оно... Вся старая обстановка дома месьё...

ШАРЛЬ. Ну и что такого?

МАРИ. Видеть, как на её место ставят все эти новомодные штучки...

ШАРЛЬ. Новомодные?.. Но ведь именно они-то и есть по-настоящему старинные, а те всего лишь старые...

(Взгляд его падает на портрет десятилетнего мальчика, на полу, прислоненный к ножке стола). А это что такое?

МАРИ. Это всё антиквар месьё, нынче утром принёс! Дня не проходит, чтобы не притащил чего-нибудь, этот тип!

ШАРЛЬ. А почему мне ничего не сказали?

МАРИ. Месьё как раз душ принимали, когда тот явился... а потом уж у меня из головы выскочило.

ШАРЛЬ. Ах, да он просто восхитителен!

МАРИ. Антиквар этот сказал, что месьё может пару-тройку дней подержать его у себя, а потом, если не понравится, вернуть назад, вот и всё...

ШАРЛЬ. Вернуть назад?!.. Да это же просто чудо... ума не приложу, как я мог столько лет прожить без него. Даже не верится, что он может не понравиться, этот портрет, а?

ЭМИЛЬ (входя). Месьё звали?

ШАРЛЬ. Прошу вас, дружище, снимите-ка со стены эту гравюру, мы повесим на её место, на место, которое принадлежит ему по праву, этот портрет... моего прадедушки.

ЭМИЛЬ. Ах, так, выходит, это...

ШАРЛЬ. Да-да! Этот десятилетний мальчик — мой прадедушка. Впрочем, достаточно поглядеть на глаза, а? Тут уж не ошибёшься. В нашем семействе у всех одни глаза.

МАРИ (обращаясь к Эмилю). Лучше уж не перечить.

ЭМИЛЬ. О, конечно... явно есть что-то общее с месьё.

ШАРЛЬ. А вы что скажете, Мари?

ЭМИЛЬ (обращаясь к Мари). Лучше уж не перечить...

МАРИ. Да, и вправду, немножко смахивает на месьё!

ЭМИЛЬ. Выходит, это муж мамаши дедушки месьё, так, что ли?

ШАРЛЬ. Гмм... вообще-то не совсем! И всё же это мой прадедушка! Короче, тут на карту поставлена честь женщины, так что прошу вас обоих, ни слова никому в квартале.

ЭМИЛЬ и МАРИ. О, не извольте беспокоиться, месьё.

ШАРЛЬ. Тогда пока.

МАРИ. Месьё?

ШАРЛЬ. Что ещё?

МАРИ. Пожалуйста, месьё, вы уж будьте так любезны, возвращайтесь к ужину!

ШАРЛЬ. Но чего ради?

МАРИ. Ради своего желудка! В любом случае, пусть хоть месьё зайдёт сюда переодеться, негоже ему идти в клуб в смокинге, так не полагается, месьё, это уж месьё в его положении совсем даже не к лицу.

ШАРЛЬ. Вы уверены, что мне это не к лицу?

МАРИ. Уверена, месьё.

ШАРЛЬ. Что ж!.. Раз так, ничего не поделаешь, придётся заехать сюда в семь, переодеться!

МАРИ. Благодарю покорно, месьё. У месьё есть хорошие новости от Мориса?

ШАРЛЬ. Да. Я получил от него депешу два дня назад, у него всё в порядке. Во всяком случае, должно быть всё в порядке.

МАРИ. Слава Богу, месьё, благодарствуйте.

ШАРЛЬ. Скажите-ка, Мари, а как давно вы служите в этом доме?

МАРИ. В прошлом месяце тридцать один год стукнуло.

ШАРЛЬ. И вы удивлены, как я переменился...

Потом удаляется, напевая что-то про себя...

ЭМИЛЬ. Ну что, мадам Мари, и что вы на это скажете?

МАРИ. Знаете, даже не знаю, что и сказать.

ЭМИЛЬ. А я, голову даю на отсечение...

МАРИ. Конечно, может, что-то и есть, но прошу заметить, по-моему, не так уж это страшно, как вы говорите.

ЭМИЛЬ. Что вы хотите, это всего лишь моё впечатление! Помнится, братец моей матушки тоже так же начинал, вроде как ничего особенного... будто для смеха... а кончил свои дни в богадельне.

МАРИ. Но послушайте, Эмиль, он вовсе не выглядит сумасшедшим.

ЭМИЛЬ. Да нет, и мне тоже так кажется... но у полоумных, сами знаете, вовсе не всегда такой вид, будто они и вправду не в себе. Они ведь долго могут дурака валять, изображать, будто у них всё в порядке. Да только в один прекрасный день, трах-та-ра-рах... и их уже не вылечить! Только не говорите вы мне, будто это нормально, когда мужчина, в его-то возрасте, только и делает, что смеётся весь день напролёт! Человек, который, не успеет проснуться, сразу напевать принимается, и выходит из дому с песенкой! Нет-нет, что-то здесь не так! Ну послушайте, мадам Мари, вы ведь уже три десятка лет как в доме служите, с пелёнок Мориса вырастили, так вот, вы, конечно, как хотите, но лично я бы на вашем месте счёл своим долгом предупредить его, и немедленно!

МАРИ. Но я даже не знаю, где он.

ЭМИЛЬ. Зато я знаю. Я прочёл адрес на депеше, что отправил ему месьё... и записал его у себя на манжетке.

МАРИ. И давно?

ЭМИЛЬ. Да уж почти неделю.

МАРИ. Вам бы надо бельё-то почаще менять.

ЭМИЛЬ. Да я нарочно не переодевался. Вот вам адрес: «Отель «Руаяль», Милан».

МАРИ. Мила-ан?..

ЭМИЛЬ. Ну да.

МАРИ. Это в каком же департаменте-то?

ЭМИЛЬ. Вот чего не знаю, того не знаю. Но поскольку месьё больше ничего не написал, стало быть, этого достаточно, чтобы прибыть по назначению. И если вы хотите знать моё мнение, напишите ему, и немедля.

МАРИ. Написать-то я напишу, да только получит ли он вовремя моё письмецо? Он ведь в путешествие-то отправился всего на неделю, а вот уже две минули, а его всё нет как нет.

ЭМИЛЬ. Что ж, в таком случае, надо бы депешу ему отправить, что ли...

МАРИ. Да, может, так и сделать...

ЭМИЛЬ. Во всяком случае, так бы вы выполнили свой долг... Кстати, вот вам бумага для депеши.

МАРИ. Но как сказать ему такое?

ЭМИЛЬ. Надо, чтобы он узнал об этом не сразу, а постепенно.

МАРИ. Само собой. А сколько слов-то написать можно, я ведь не знаю...

ЭМИЛЬ. По-моему, десять...

МАРИ. Ладно... тогда... (Пишет.) Господину Морису Белланже, отель «Руаяль», Милан. Значит, раз, два, три, четыре, пять, шесть... шесть слов... уже шесть слов получилось... выходит, всего четыре осталось...

ЭМИЛЬ. Стало быть, придётся сказать ему всё в четыре слова!

МАРИ. Так-то оно так, да только мудрено уложиться-то.

ЭМИЛЬ. Погодите, вот, придумал, пишите «Месьё не в себе...»

МАРИ. О, ну это уж вы через край!

ЭМИЛЬ. А что такого?

МАРИ. Да сами вы не в себе, вот что! Вы только подумайте, как же я могу сообщить такое малышу... даже подумать страшно! Такие вещи не говорят так грубо.

ЭМИЛЬ. Хорошо, тогда напишите: «Месьё стал немного того».

МАРИ. Ну уж нет, нет, нет и нет! Нельзя писать слово «того».

ЭМИЛЬ. Хорошо, тогда напишите: «Месьё стал немного странный».

МАРИ. «Месьё стал немного странный...»?

ЭМИЛЬ. Ну да.

МАРИ. Он не поймёт.

ЭМИЛЬ. Ладно, тогда пишите, что хотите.

МАРИ. А если написать...

ЭМИЛЬ. Не пишите ничего, не стоит труда, вот он сам, месьё Морис.

МАРИ. Вы шутите?

ЭМИЛЬ. Ничуть.

МАРИ. Ах, какое счастье! Вы уж оставьте нас с ним вдвоём.

Эмиль уходит. В глубине сцены появляется Морис в сопровождении Лулу.

Ах, а вот и ты... радость-то какая!

МОРИС. Это с чего же?

МАРИ. Ну как это с чего?..

МОРИС. Но всё-таки с чего это вдруг?

МАРИ. Я могу говорить при мадам?

МОРИС Да-да, конечно... Так в чём дело?

МАРИ. Да нет, ничего такого, просто, Морис, малыш ты мой ненаглядный, я ужасно рада, что ты, наконец, вернулся.

МОРИС. Почему? Что, папа нездоров?

МАРИ. Да не то чтобы нездоров...

МОРИС. Да что там у вас, наконец, стряслось?

МАРИ. Ну ладно уж... Дело в том, что с тех пор, как ты уехал, месьё так изменился, прямо не узнать.

МОРИС. Ах, не может быть!

МАРИ. Да уж как на духу говорю.

МОРИС. И что же с ним такое случилось?.. Что у него такое?

МАРИ. Даже не знаю, как и сказать-то... (Крутит пальцем у виска.) Что-то вот тут не в порядке!

МОРИС. Не пойму, что ты хочешь этим сказать?

МАРИ. А то, что он, как говорится... немного того!

МОРИС. Того?.. Это он-то?

МАРИ. Как есть, так и говорю.

МОРИС. Ну нет, только не это... А доктор что сказал?

МАРИ. А ничего не сказал...

МОРИС. Как это, ничего?

МАРИ. Да он ведь так и не пришёл.

МОРИС. А почему он не пришёл?

МАРИ. Да потому что его не позвали...

МОРИС. Да нет, послушай, как же так, ты должна была немедленно позвать доктора!.. Ах, Боже, какой кошмар!.. Он что, в постели?

МАРИ. Кто?

МОРИС. Папа, кто ж ещё-то...

МАРИ. Да нет...

МОРИС. А где же он?

МАРИ. Где-то в городе.

МОРИС. Как, один?

МАРИ. Ну да, с кем ему ещё быть?

МОРИС. Тогда это не так уж страшно.

МАРИ. Да я ведь и не говорила, будто это страшно... мне-то откуда знать, разве я в таких делах разбираюсь... я только сказала, что ужасно рада вас видеть, вот и всё...

МОРИС. А не знаешь, когда он вернётся?

МАРИ. К семи, смокинг надеть.

МОРИС. Смокинг? Он что, нынче вечером приглашён куда-нибудь на ужин?

МАРИ. Да он что ни вечер где-то на стороне ужинает.

МОРИС. Не может быть! Откуда ты знаешь?

МАРИ. Уж мне ли не знать! С чего бы ему тогда каждый вечер в смокинг-то наряжаться?

МОРИС. В смокинг?!.

МАРИ. Как есть, в смокинг...

МОРИС. Ну и дела!.. А не знаешь, где он обычно ужинает?

МАРИ. В клубе.

МОРИС. В клубе? Папа?!

МАРИ. Так оно и есть.

МОРИС. Ах, вот как... ну это уж чересчур... пожалуй, и вправду, нужно что-то сделать, иначе я себе никогда не прощу. И прежде всего надо немедленно вызвать доктора! (Обращаясь к Лулу.) А ты что об этом думаешь?

ЛУЛУ. Гмм... откуда мне знать...

МОРИС. Да-да, думаю, так будет лучше! Ведь в сущности... поскольку этот доктор — старый друг семейства... он знаком с папой с незапамятных времён... и если уж у него на самом деле что-нибудь не в порядке, он бы сказал нам об этом как есть! Посоветоваться с доктором никогда не вредно!.. (Обращаясь к Мари.) А что Эмиль, он здесь?

МАРИ. Да, где же ему ещё быть...

МОРИС. Эмиль! Эми-иль!

ЭМИЛЬ (входя). Добрый день, месьё Морис.

МОРИС. Добрый день, дружище. Послушайте, возьмите мой автомобиль, он стоит перед входом, поезжайте немедля за доктором Мурье и привезите его сюда. Скажите, что речь идёт о месьё, он сразу приедет! Впрочем, я сам предупрежу его по телефону! Погодите минутку! (Обращаясь к Мари.) А что Эмиль, он в курсе того, что ты мне только что сказала насчёт папы?

МАРИ. Само собой.

МОРИС. Отлично. В таком случае, Эмиль... Мари говорит, будто вы находите, что месьё несколько переменился.

ЭМИЛЬ. Пожалуй... очень даже, месьё Морис, так оно и есть.

МОРИС. Хорошо, но... есть ли что-нибудь такое, что бы вас особенно удивило? (Эмиль колеблется, переминается с ноги на ногу.) Да говорите же, дружище, говорите, прошу вас.

ЭМИЛЬ. Даже не знаю, что и сказать... вот такая штука... Надеюсь, месьё Морис поймёт меня правильно... знаете, всякие пустяки, ничего особенного... что произвело бы на вас впечатление и... и вот это-то и настораживает. Уверен, месьё Морис с первого взгляда поймёт, что месьё стал совсем другим.

МОРИС. Хорошо! Ладно, уговорили, ступайте за доктором! (Эмиль выходит, а Морис подходит к телефону. Потом передумал.) Лулу, будь добра... закажи для меня номер: Ваграм 87-73.

ЛУЛУ. Да-да, сейчас.

Идёт к телефону.

МОРИС. Погоди... (Обращаясь к Мари.) Послушай, погоди, а ты не можешь рассказать мне ещё что-нибудь про папу, какие-нибудь подробности, чтобы я мог рассказать доктору, а?

МАРИ. Даже не знаю, что и рассказать-то?.. Ты сам погляди. Оглянись вокруг-то! Вся же мебель другая, обстановка не узнать!

МОРИС. Да, да... Теперь вижу, в самом деле...

МАРИ. Вдруг ни с того ни с сего, за пару дней, весь дом вверх дном перевернуть! Это что, по-вашему, нормально? Ведь недаром говорят, если мужчина свой дом трогает, значит рассудком тронулся, разве не так?

МОРИС. Да, пожалуй... впрочем, какое это имеет значение... и потом, он ведь говорил, что хочет переменить обстановку!.. Кстати, должен признаться, всё это просто восхитительно!

МАРИ. Ну, если ты считаешь это нормальным, в его-то возрасте... Ах, да здесь за две недели больше переменилось, чем за целых двадцать прежних лет.

МОРИС (обращаясь к Лулу). Набери-ка 87-73, Ваграм!

ЛУЛУ. Сейчас...

МОРИС. Скажи, Мари, а ты знаешь, что произошло в тот день между папой и моей матушкой?

МАРИ. Да нет. Знаю только, что она приходила... пробыла здесь полчасика... а потом ушла как пришла...

МОРИС. А ты видела, как она уходила?

МАРИ. Ну да, как не видеть...

МОРИС. И что, она плакала?

МАРИ. О, вот уж что нет то нет, скорей наоборот... Даже смеялась и ещё крикнула ему «спасибо», когда уходила.

МОРИС. Ах, вот как?.. А папа, он как в тот вечер выглядел?

МАРИ. Очень даже хорошо.

ЛУЛУ. Пожалуйста, мне 87-73. (Морису:) По-моему, что-то у меня не очень получается звонить по телефону...

МОРИС. Ничего, научишься, давай... (Мари.) Мне бы очень хотелось узнать, как там у них всё прошло...

МАРИ. А что, разве месьё тебе не написал?

МОРИС. Он в тот же вечер отправил мне депешу, где написал: «Всё прошло лучше некуда. Не спрашивай больше ни о чём и будь счастлив».

МАРИ. Что ж, в таком случае, поступай, как он сказал и не задавай лишних вопросов... Единственное, что могу тебе сказать, он ужасно сердится, стоит с ним об этом заговорить.

МОРИС. Ах, вот как?

МАРИ. Просто ужасно!.. И если честно сказать...

МОРИС. Ну говори.

МАРИ. Я тоже.

ЛУЛУ. Алло?.. Это кабинет доктора Мурье?.. Сейчас с вами будут говорить, месьё...

МОРИС. Спасибо... Алло... Алло?.. Доктор Мурье?.. Это Морис Белланже. Да-да. Послушайте, доктор, мне необходимо с вами увидеться, немедленно. Речь идёт о папе. В том-то и дело! Я не знаю, что с ним, я только что вернулся из-за границы, и Мари рассказала мне вещи, которые меня очень встревожили. Похоже, с некоторых пор папа стал слегка... как бы это сказать... чересчур возбудимый, что ли... в общем, какой-то нервный... хотелось бы верить, что всё это не так серьёзно, как она утверждает... Короче, мне хотелось бы попросить вас под любым предлогом немедленно посетить наш дом, осмотреть его и сообщить мне, что вы об этом думаете. Я послал за вами свой автомобиль с папиным лакеем... Спасибо, жду! Благодарю вас! (Вешает трубку. Обращаясь к Мари:) Скажи, у тебя здесь есть мороженое?

МАРИ. Нет.

МОРИС. Так ступай принеси, ладно?

МАРИ. Иду.

Уходит.

МОРИС. И что ты обо всём об этом думаешь?

ЛУЛУ. Думаю, зря ты так тревожишься, надо бы сперва самому с ним увидеться... ведь прислуга, сам знаешь...

МОРИС. Да, ты права. Пожалуй, не стоит верить на слово всем этим россказням... Порой они видят всё в довольно странном свете. Хотя всё же, если разобраться, нет дыма без огня... Конечно, вряд он, и вправду, совсем рассудка лишился... но, может, действительно слегка не в себе!

ЛУЛУ. Что значит, не в себе?

МОРИС. Поди знай!.. В любом случае, мне не следовало покидать его вот так, внезапно.

ЛУЛУ. Но ты же говорил, это он сам тебе предложил...

МОРИС. Да, но, наверное, мне не следовало соглашаться.

ЛУЛУ. Почему?

МОРИС. Да потому что... я же тебе говорил... стоило ему остаться в одиночестве, вот так, ни с того ни с сего, он мог потерять голову... он мог... кто знает...

ЛУЛУ. Но с чего бы ему, думаешь, рассудка-то лишаться?

МОРИС. Понятия не имею, но вообще-то... всякое могло случиться!

ЛУЛУ. И всё же скажи, какие у тебя подозрения?..

МОРИС. Поди знай, может, встретил кого-то...

ЛУЛУ. Ах!..

МОРИС. Что это с тобой?

ЛУЛУ. Да нет, ничего!.. Просто... если это и так, думаешь, это было бы так уж ужасно, да?

МОРИС. Даже не знаю... в общем-то, наверное, да!

ЛУЛУ. Но отчего же?.. Был бы твой отец каким-нибудь буржуйчиком недоделанным, который и жизни-то не знает... тогда, может, тебе бы и следовало за него беспокоиться, но вот у меня такое мнение... короче, мне кажется, что он, такой искушённый в жизни, с его силой... с его-то здоровьем... вряд ли он...

МОРИС. Но тебе-то откуда знать?.. Ты ведь ни разу и в глаза-то его не видела!..

ЛУЛУ. Не видела... но, короче, судя по тому, что ты мне о нём рассказывал... похоже, он мужчина рослый и в силе...

МОРИС. Так-то оно так... да только... тут не в росте дело...

ЛУЛУ. Ох, да конечно, нет... и всё же, если разобраться... ведь женщины, это не обязательно так уж ужасно... ну скажи... Разве нет?..

МОРИС (заключая её в объятья). Да нет, конечно, не все...

ЛУЛУ. О, ты согласен! Ах, надо же! Если бы ты, и вправду, согласился... если бы ты смог не говорить больше о женщинах так, как ты говорил о них прежде...

МОРИС. Прежде чего?

ЛУЛУ. Прежде нашего волшебного путешествия... Ведь за эти две недели твоё мнение немного переменилось, разве нет?

МОРИС. Нет.

ЛУЛУ. Ох, разве нет?

МОРИС. Нет. Просто, возможно, мне выпал шанс столкнуться с исключением.

ЛУЛУ. Ах, вот как!

МОРИС. Я сказал, «возможно»!

ЛУЛУ. Да-да... Ах, надеюсь!.. Но Бог мой, ты все ещё боишься ошибиться!

МОРИС. Да... боюсь ужасно!

ЛУЛУ. В таком случае... случись тебе вдруг убедиться, что ты любишь какую-нибудь вертихвостку...

МОРИС. Ах! Замолчи!

ЛУЛУ. Так ты меня любишь?

МОРИС. В глубине души я не знаю, люблю я тебя или нет... но ты мне нравишься! О, видит Бог, как ты мне нравишься!.. И потом, ты так приятно пахнешь...

ЛУЛУ. Тебе нравятся эти духи?

МОРИС. Думаешь, я говорю о духах, ну и дурочка же ты!

ЛУЛУ. Как у тебя меняются глаза, когда ты смотришь на меня вот так, вблизи!

МОРИС. Что ж тут удивительного!

ЛУЛУ. Обними меня.

МОРИС. А что мне за это будет?

ЛУЛУ. Увидишь...

МОРИС. Твои губы?

ЛУЛУ. Да... (Он целует её в губы, потом, не выпуская из объятий, трясёт, смеясь, но с какой-то силой, отдающей жестокостью.) Мне нравится, когда ты меня так обнимаешь... я люблю, когда ты делаешь мне немного больно...

МОРИС. Тсс!..

ЛУЛУ. А ты... тебе нравится делать мне немножко больно, ведь так?

МОРИС. Мне?

ЛУЛУ. Ну да!.. Порой у меня такое чувство, будто достаточно какого-то пустяка, чтобы ты побил меня!

МОРИС. Ах, придёт же такое в голову!..

ЛУЛУ. Что, трудно сознаться?.. Ну же...

МОРИС. Да, это правда!

ЛУЛУ. А теперь скажи, по какой причине?

МОРИС. Потому что я уже чувствую, что ты мне нужна... и это действует мне на нервы!

ЛУЛУ. Разве ты не счастлив?

МОРИС. Ох, не говори мне этого слова!..

ЛУЛУ. Почему? Такое милое слово...

МОРИС. Оно не просто милое, куда лучше... это самое прекрасное слово в мире!.. Ах, быть счастливым!.. Сделать счастливой тебя... знать, что и он тоже счастлив... и ещё...

ЛУЛУ. И что ещё-то?..

МОРИС. Что весь мир тоже счастлив!..

ЛУЛУ. Ну, это уж чересчур! Но ты... ты сам-то!.. Ах, Морис, прошу тебя, скажи мне, есть на свете такая вещь, которая сделала бы тебя совершенно счастливым?

МОРИС. Уверенность, что я делаю счастливой тебя...

ЛУЛУ. Ох, вот уж это-то...

МОРИС. И уверенность в тебе!

ЛУЛУ. Ах, это?!

МОРИС. Да... Уверенность, что ты не способна мне солгать!.. Я уже принял решение... я уже сказал тебе там, что люблю тебя, что собираюсь представить тебя своему отцу... и что через пару недель мы поженимся... но клянусь, если я вдруг обнаружу, что ты когда-то мне солгала... пусть по пустяку какому-нибудь, неважно, по какой причине... я бы попросил тебя, я бы посоветовал тебе не выходить за меня замуж... потому что я себя знаю, я знаю, что в таком случае твоя жизнь стала бы невыносимой... а стало быть, и моя тоже...

ЛУЛУ. Ах, Боже мой!

МОРИС. Всё дело в том, что, видишь ли, я не переношу лжи... может, даже немного суеверно!.. Странный я человек, не правда ли, любовь моя?

ЛУЛУ. Ох, вот уж это мне без разницы... лично я об этом я даже и не думаю... я люблю тебя таким, какой ты есть! Знаешь, у тебя могут быть все недостатки, которые только существуют на этом свете... я не вижу в тебе ничего, кроме достоинств!..

МОРИС. Не знаю, много ли их у меня... но в любом случае уверен, что ни разу в жизни не солгал! Вот почему я и позволяю себе быть таким суровым.

ЛУЛУ. И кому же ты веришь?

МОРИС. Своему отцу.

ЛУЛУ. Ах, отцу?

МОРИС. Да, отцу!

ЛУЛУ. Надо же!.. Полагаю, твой отец, он знает толк в женщинах, ведь так?

МОРИС. Думаю, да...

ЛУЛУ. В таком случае... если бы ты вдруг узнал, что твой отец... как бы это сказать... одобрил твой выбор... тогда бы ты стал доверять мне побольше?

МОРИС. Да...

ЛУЛУ. Правда-правда?

МОРИС. Ещё бы!

ЛУЛУ. Тебе было бы приятно, если бы я понравилась твоему отцу?.. Короче... если бы, скажем, он нашёл меня... симпатичной, что ли?..

МОРИС. Спрашиваешь...

ЛУЛУ. А тебе бы хотелось узнать это немедля?

МОРИС. Ещё бы...

ЛУЛУ. Ну так вот!.. Если бы я тебе сказала, что...

МОРИС. Да что же?

ЛУЛУ. Чтобы... узнать об этом немедленно... и чтобы узнать об этом по правде... может, тебе бы следовало представить меня ему как-то по-особенному... будто... к примеру, ты со мной почти и знаком-то не был... понимаешь? Ну как, согласен?.. Потому что, пойми, таким манером... он скажет, что думает, и ты сможешь узнать правду... в общем, узнаешь, понравилась ли я ему на самом деле или нет!.. Конечно, это может оказаться для меня очень опасно, то что я тебе предлагаю... и всё же, видишь ли... я предпочитаю рискнуть, какая мне разница!.. И знаешь, послушай-ка... больше того... оставь нас с ним наедине, а?

МОРИС. Это ещё зачем?.. Да нет, пожалуй, не стоит... хотя что-то в этом есть!.. По правде говоря, мне было бы важно, если бы он смог высказать своё мнение без всяких экивоков... да... если уж ты готова пойти на такой риск... ладно, я тоже не против! Только мне бы не хотелось что-то устраивать... и даже заводить об этом разговор, пока доктор не скажет мне, что...

ЛУЛУ. Само собой! (Смотрит в сторону сада.) Посмотри-ка, это не он?

МОРИС. Нет, это доктор.

ЛУЛУ. В таком случае, что мне делать?

МОРИС. Садись в машину... и вели отвезти себя на сотню метров от дома...

ЛУЛУ. А как только вернётся твой отец, подъеду к воротам парка?

МОРИС. Именно так... но как ты узнаешь, что это он?

ЛУЛУ. Если ошибусь... заплачу тебе сто тысяч франков!

МОРИС. Но откуда ты возьмешь такие деньги?..

ЛУЛУ. Одолжу у тебя, вот и всё!.. Обожаю тебя.

ДОКТОР (который только что вошёл). Меня?

МОРИС. Нет-нет, меня!

ДОКТОР. Что ж, примите мои поздравления. (Лулу уходит.) Вы один?

МОРИС. Да... Он ещё не вернулся!

ДОКТОР. Тем лучше... По дороге Эмиль успел изложить мне ваши опасения... здесь в доме... и должен сказать, я заранее считаю их несколько преувеличенными!.. Отец ваш уже слишком в преклонном возрасте, чтобы я мог с полной уверенностью засвидетельствовать у него психическую неуравновешенность патологического свойства.

МОРИС. Абсолютно согласен с вами, доктор, однако... тем не менее, эти достойные доверия слуги напугали меня... и мне бы хотелось иметь полную ясность, для очистки совести.

ДОКТОР. Думаю, сейчас всё будет ясно.

МОРИС. Но прошу вас, доктор, пожалуйста, придумайте какой-нибудь повод, чтобы оправдать ваше появление в доме...

ДОКТОР. Да тут и придумывать не надо... старушка Мари!

МОРИС. Отлично... Скажите, доктор... а как может проявляться психическое расстройство?

ДОКТОР. Да тысячью разных способов... Всякими странностями в поведении... излишней говорливостью или непривычной возбудимостью... если она превышает нормальную эмоциональность.

МОРИС. Ах, надо же! Подумать только!

ДОКТОР. Да, вот Эмиль...

МОРИС. А что, у него это есть?

ДОКТОР. Да нет, Эмиль говорил, что пока вас не было дома, ваш отец сменил всю обстановку!.. Это уже странность в поведении...

МОРИС. Да нет... ведь я знаю, что вот уже какое-то время, как он собирался это сделать. Более того, просто поразительно, как он умудрился накупить столько всего за две недели!.. Я не узнаю ни эту мебель, ни одну из этих картин!.. Но скажите мне, доктор, может ли человек сойти с ума... вот так, ни с того ни с сего?.. если у него в семье не было сумасшедших предков?

ДОКТОР. Сумасшедших! Вот именно! Каждый день, дорогой друг, я вынужден с сожалением констатировать, как это слово мало-помалу утрачивает свой первоначальный смысл. Сумасшедший! Что в сущности означает это слово? Как это вы, такой умный юноша, можете задавать мне подобный вопрос? Негоже вот так направо-налево употреблять слова, не понимая их значения... Сумасшедший... вы задаёте мне такой вопрос насчёт своего отца... Но послушайте, это вы сумасшедший! Впрочем, для нас, медиков, скорее это слово не имеет конкретного смысла... мы, медики, классифицируем психические расстройства на свой манер... по категориям. И видит Бог, если судить по словам его лакея... и по тому, что я сам мог бы ожидать, освидетельствовав вашего отца, думаю, отныне я мог бы с полным основанием отнести его к категории людей легкомысленных.

МОРИС. Легкомысленных?

ДОКТОР. Ну да, легкомысленных.

МОРИС. Выходит, мой отец болен...

ДОКТОР. Ну да, не удивлюсь, если он болен именно этим... легкомыслием...

МОРИС. А это опасно?

ДОКТОР. Вовсе нет!

МОРИС. Совсем нет?

ДОКТОР. Да ни чуточки! Это всего лишь состояние души... И вполне безобидного свойства...

МОРИС. И к чему это может привести?

ДОКТОР. К почти полнейшей беззаботности.

МОРИС. Ну и ну!

ДОКТОР. Да, вот так.

МОРИС. А часто ли вам приходилось констатировать это состояние у... других пациентов?

ДОКТОР. Да, случалось... Мне приходилось констатировать этот недуг у большинства пациентов, которым перевалило за пятый десяток и у которых физиологически в порядке все органы...

МОРИС. В таком случае... выходит, это, скорее, признак хорошего здоровья?

ДОКТОР. Пожалуй.

МОРИС. В таком случае, если разобраться... нам не о чем беспокоиться?

ДОКТОР. Не думаю.

МОРИС. А вот и он...

ДОКТОР. Когда он войдёт, я сделаю вид, будто собрался уходить.

МОРИС. Договорились... Как бы там ни было, он выглядит прекрасно...

ДОКТОР. В таком случае, это именно то, что я думал.

ШАРЛЬ (входя). Ты?! Глазам не верю!

МОРИС Да, я...

ШАРЛЬ. Какой приятный сюрприз... Добрый день, доктор... Я пожму вам руку, как только обниму его!.. Ну здравствуй... (Шарль с Морисом обнимаются. Обращаясь к доктору.) Привет, дружище. Как дела?

ДОКТОР. Всё в порядке.

ШАРЛЬ. Тем лучше!.. А ты? Как прошло путешествие?

МОРИС. О... лучше не бывает.

ШАРЛЬ. Отлично!.. Как тебе дом?

МОРИС. Прямо не узнать.

ШАРЛЬ. И всё же?..

МОРИС. Просто потрясающе!

ШАРЛЬ. Неплохо, да?

ДОКТОР (обращаясь к Морису). Повышенная возбудимость!

ШАРЛЬ. А вы... вы-то как здесь оказались?..

ДОКТОР. Пришёл осмотреть старушку Мари...

ШАРЛЬ. А что с ней такое?

ДОКТОР. У неё... что-то с рукой.

ШАРЛЬ. Должно быть, это из-за корзинок с провизией, носит такие тяжести!

ДОКТОР (обращаясь к Морису). Какое легкомыслие!..

ШАРЛЬ (глядя на картины). Ах, как же я счастлив снова видеть их здесь! (Морису.) Давай доставим удовольствие доктору... (Обращаясь к доктору.) Позвольте представить вам, доктор... это мебель и картины, которые достались мне от моих дедушек и бабушек. Вы только представьте, с каким глубоким волнением я, наконец, вижу их здесь вновь, все эти сувениры прошлого, ведь уже лет сорок они обрастали плесенью где-то в провинции!.. Вот этот юноша, на которого вы сейчас смотрите, доктор... (Указывает на портрет, который в начале действия приказал повесить своему лакею.) Это ведь не кто иной, как мой родной прадедушка. Полагаю, вы слыхали о таком Людовике XVI, не так ли?.. Так вот, он был его правой рукой на полях сражений!.. А это мой дядюшка, архитектор императора... А тут один из наших кузенов, он был морским офицером!

ДОКТОР. Всё это в высшей степени занимательно...

ШАРЛЬ. Не правда ли? (Морису.) Ты можешь гордиться, мой мальчик, что носишь имя, которое прославилось при многих режимах... А теперь, доктор, взгляните-ка на мою тётушку.

ДОКТОР (разглядывая женский портрет). Она просто прелесть...

ШАРЛЬ. Да нет, там, пониже. Я говорю про серебряный кофейник, который принадлежал моей бедной тётушке!

ДОКТОР. Ах, извините!.. Всё это, и вправду, ужасно интересно! Надеюсь, вы позволите мне как-нибудь на днях вернуться сюда снова... чтобы как следует насладиться вашей коллекцией?

Доктор берётся за запястье Шарля, будто хочет удостовериться, нет ли у него жара.

ШАРЛЬ. Разумеется... буду очень рад!

ДОКТОР. В таком случае, до скорой встречи...

ШАРЛЬ. Когда вам будет угодно...

ДОКТОР (на ухо Морису). Фантазии... гипертрофия гордости... немыслимое легкомыслие... и ни малейшего жара... мой диагноз был верным.

МОРИС. И как я должен себя вести?

ДОКТОР. Гмм... главное, не перечить!

МОРИС. А ещё?

ДОКТОР. Это всё.

МОРИС. Ладно!.. Спасибо, доктор...

Доктор уходит. Во время всей этой сцены Шарль с Морисом с трудом сдерживают смех. Теперь они остались одни.

ШАРЛЬ. Господи, как же я рад тебя видеть!

МОРИС А уж я-то...

ШАРЛЬ. Мы ведь с тобой ещё никогда не разлучались так надолго.

МОРИС. Да, ни разу!

ШАРЛЬ. И что ты думаешь о своих предках?

МОРИС. Не ожидал!

ШАРЛЬ. Похоже, на доктора это произвело огромное впечатление!.. Ты представить себе не можешь, как я забавлялся, пока собирал все эти штучки...

МОРИС. Ужасно мило.

ШАРЛЬ. Рад, что тебе понравилось!.. А я, как ты находишь меня?

МОРИС. Не узнать, как и дом.

ШАРЛЬ. А именно?..

МОРИС. Очарователен... как и он.

ШАРЛЬ. Правда?.. Неужели?

МОРИС. Само собой... настолько, папа, что я должен немедленно сказать тебе одну вещь, которая удивит тебя не на шутку...

ШАРЛЬ. О Господи, что бы это могло быть!

МОРИС. Папа... ты знаешь, почему здесь оказался доктор?.. Угадай, что сказали мне о тебе слуги, когда я вернулся домой?

ШАРЛЬ. Откуда мне знать!

МОРИС Так вот, они сказали мне, будто пока меня не было, ты лишился рассудка... ни больше, ни меньше!

ШАРЛЬ. Что-что?.. Не может быть!

МОРИС. Так оно и есть!.. Вот какое впечатление ты производишь на людей, которые тебя окружают!..

ШАРЛЬ. Надо же! Какая прелесть!

МОРИС. И всё потому, что ты поменял обстановку, каждый вечер надеваешь смокинг... потому что ты улыбаешься...

ШАРЛЬ. И потому что я шучу... они решили, будто я сошёл с ума?.. Нет, вот это уж, и вправду, неожиданно... Хотя, конечно, нормальный человек непременно должен выглядеть несчастным... каким же ещё!.. Да-да, а я выглядел счастливым... вот они и приняли меня за умалишённого!

МОРИС. И знаешь, самое поразительное, даже доктор...

ШАРЛЬ. Ах, чёрт побери, и он тоже? Впрочем, ничего удивительного... Бедняга, день-деньской имеет дело со всякими нытиками, которые только и знают, что страдать да хныкать... Вот уж не позавидуешь... ты только представь, если человек доволен жизнью и прекрасно себя чувствует, для них же это просто уму непостижимое явление, какой-то знак вопросительный... они даже не знают, что такое может быть!.. И что же он такое обо мне сказал?

МОРИС. Сказал, будто ты болен легкомыслием...

ШАРЛЬ. Ещё бы... я ведь в отличной форме... есть от чего встревожиться!.. Более того, я чувствую себя просто прекрасно... А ты-то как? Надеюсь, хоть ты-то не грустишь?

МОРИС. Ах, нет! Ничуть!

ШАРЛЬ. Ох, и то слава Богу! Никогда не надо грустить! Знаешь, я вот тут поразмыслил и пришёл к выводу, что в нашей жизни есть только одни счастливые события, и в ней не случается ничего такого, из-за чего стоило бы грустить!.. А как твоё путешествие, всё в порядке?

МОРИС. Лучше не бывает.

ШАРЛЬ. Ты телеграфировал мне из Милана, что поехал туда по делам...

МОРИС. Да...

ШАРЛЬ. Ну и как с делами, расправился?

МОРИС. Да нет...

ШАРЛЬ. Вот и молодец... Хорошо провели время?

МОРИС. Кто это, мы?

ШАРЛЬ. Ну... попутчики, которые ехали с тобой в Милан! Ведь не один же ты был в поезде, а?

МОРИС. Да, конечно... я как-то не сразу понял!.. Само собой, они... или, вернее, мы... мы прекрасно провели время... ведь, надеюсь, ты понимаешь, и я тоже не скучал!..

ШАРЛЬ. Рад слышать! Не хватало ещё скучать!.. И что, как тебе там понравилось?

МОРИС. Очень понравилось... Нет, правда... просто слов нет!

ШАРЛЬ. Палаццо Дожей все так же прекрасен, не хуже, чем его расхваливают?

МОРИС. Но ведь он же... вроде по-прежнему в Венеции?

ШАРЛЬ. Ах, да, правда!.. Ты уж извини!.. Надо будет как-нибудь и мне тоже туда выбраться!.. Ну согласись, ведь жизнь прекрасная штука, не так ли?.. Уверен, время от времени нам просто необходимо удовлетворять эту насущную потребность, которая называется пожить за границей!.. Более того, мы, французы, такие домоседы, такие скареды дурацкие, просто должны воспитать в себе эту потребность в перемене мест!.. Очень уж мало чем мы интересуемся!.. Только самими собой и живём... Слишком уж мы заняты друг другом... и мало кто из нас по-настоящему занимается самим собой... Все мы будто уверены, что удовольствия созданы только для иностранцев!.. Но ведь, к примеру, в Италии мы сами тоже иностранцы... Поужинаем вместе, а?

МОРИС. Понимаешь ли...

ШАРЛЬ. Не можешь? Занят?

МОРИС. Да нет... понимаешь... просто прежде...

ШАРЛЬ. Да что там ещё прежде?

МОРИС. Просто прежде мне хотелось бы кое с кем тебя познакомить!

ШАРЛЬ. Догадываюсь... ну так познакомь же!

МОРИС. Речь идёт об одной... девушке... с которой я недавно познакомился у одних друзей... я виделся с ней пару-тройку раз... она очень милая... совсем простая... и ей хотелось бы попросить у тебя... гмм... в общем, чтобы ты дал ей рекомендацию...

ШАРЛЬ. Для кого?

МОРИС. Для неё.

ШАРЛЬ. Как это, для неё?

МОРИС. Да нет... гмм... я хотел сказать, для мэтра Боннардье, твоего друга, шефа коллегии адвокатов!

ШАРЛЬ. А, вот оно что...

МОРИС. Дело в том, что она как раз сейчас судится... А всякая тяжба, сам понимаешь, это ужасное дело...

ШАРЛЬ. Ужасней не придумаешь!

МОРИС. Вот именно... это может тянуться до бесконечности... вот я и подумал, что ты мог бы согласиться... помочь этой девушке... и встретив её случайно... я... сказал ей...

ШАРЛЬ. И что, она здесь с тобой?

МОРИС. Да... здесь, неподалеку...

ШАРЛЬ. Ну так ступай за ней, чего ты ждёшь...

МОРИС. А тебя это не побеспокоит?.. правда?

ШАРЛЬ. С ума сошёл...

МОРИС. Ты ведь сказал бы мне, не так ли?

ШАРЛЬ. Ну разумеется, какой разговор!..

МОРИС. В таком случае... я пойду за ней?..

ШАРЛЬ. И поторопись!.. (Морис выходит через парк.) Эмиль... Мари... Эмиль... Мари-и-и... Эми-и-иль!.. (Появляются Мари с Эмилем.) Три прибора, дети мои... (Обращаясь к Мари.) Приготовьте-ка нам хорошенький ужин... (Обращаясь к Эмилю.) А вы поставьте на стол цветочки и держите наготове шампанское. (Обращаясь к Мари.) Хоть мороженое-то у вас есть?

МАРИ. Ах, что за вопрос, месьё.

ШАРЛЬ. Отлично, ступайте...

Мари с Эмилем уходят, тем временем появляются Лулу и Морис.

МОРИС. Входите, мадемуазель... Папа, это мадемуазель Демарэ, о которой я тебе только что говорил...

ШАРЛЬ. Прекрасно!.. Входите, мадемуазель, и присаживайтесь! (Лулу садится.) Мой сын сказал мне, мадемуазель, что вы... хотели бы получить от меня рекомендательное письмо к моему другу, мэтру Боннардье, не так ли?..

ЛУЛУ. Гмм... да, месьё, так оно и есть...

ШАРЛЬ. Так вот, я дам его вам с превеликим удовольствием!.. Это ведь, если не ошибаюсь, насчёт того дела... не так ли?..

МОРИС. Это, папа, насчёт вот того дела...

ШАРЛЬ. Пожалуйста, дорогой, дай же поговорить с мадемуазель, уверен, она изложит мне суть дела получше тебя! Итак, мадемуазель, я весь внимание!

ЛУЛУ. Да нет, ничего... пустяки одни... вернее, речь идёт о... как это там у вас называется?

ШАРЛЬ. О судебном процессе?

ЛУЛУ. Ну да, о нём самом... Так вот...

ШАРЛЬ. А этот судебный процесс, это вы сами его затеяли?

ЛУЛУ. Гмм... в некотором роде...

ШАРЛЬ. И кто же ответчик?

ЛУЛУ. Ответчик?.. Это, как бы это сказать...

ШАРЛЬ. Полагаю, речь идёт о людях, которые вели себя с вами неподобающим образом?..

ЛУЛУ. Да-да, месьё, именно так оно и было...

ШАРЛЬ. Ну вот, так всегда и начинаются все судебные тяжбы. Кстати, не далее как позавчера то же самое мне говорила Генриетта...

МОРИС. Генриетта?

ШАРЛЬ. Это одна старая мамина приятельница, ты её не знаешь! Да, именно так она мне и говорила, перегнувшись через очаровательный заборчик, который огораживает её милый садик! Впрочем... вернёмся-ка лучше, мадемуазель, к вашей судебной тяжбе... к тем, кто виновен в совершении против вас...

ЛУЛУ. Так вот, месьё... короче... речь идёт о людях, которые живут этажом выше... и которые оставляют... открытыми... нарочно оставляют открытыми краны у себя в ванной... пока она не перельется через край и вода не затопит весь пол... настолько, что теперь, месьё, все обои в столовой совершенно испорчены!

МОРИС. Представляешь?!..

ШАРЛЬ. Какой ужас!

МОРИС. Не правда ли?

ШАРЛЬ. И всё же не уверен, стоит ли беспокоить по такому пустяковому поводу старшину коллегии адвокатов... Позвольте мне дать вам один совет... На вашем месте я бы просто сменил квартиру... попытался бы найти себе уютную квартирку, на первом этаже, с садиком, или, скажем, небольшой особнячок... где-нибудь здесь, в Нейи, не слишком далеко от меня! Признаться, мне бы доставило удовольствие, поселись вы где-нибудь поблизости. Представьте, вам нужна помощь, а я тут как тут, неподалёку... или, скажем, мне что-нибудь понадобилось... и вы тоже рядом... Что, разве вам не подошёл бы этакий небольшой особнячок?

ЛУЛУ. Ах, месьё, да лучше и не придумать!

ШАРЛЬ. И моя идея ничуть вам не улыбается?

ЛУЛУ. О, месьё, ещё как.

ШАРЛЬ. В таком случае... не вижу причин мешкать... так и надо сделать!.. Уверен, Морис окажет вам услугу и с удовольствием подыщет подходящий особнячок... Вы же, надеюсь, отблагодарите его за услуги и любезно позволите жить вместе с вами... разумеется, не афишируя ваших отношений...

МОРИС. Но послушай, папа...

ШАРЛЬ. Да дай же ты мне сказать!.. Я говорю, не афишируя... до поры до времени, пока вы не решите узаконить свои отношения, которые я и сейчас нахожу совершенно восхитительными!

МОРИС. Но...

ШАРЛЬ. Я считаю, что если двое съездили вместе в Венецию...

МОРИС. Выходит, ты в курсе...

ШАРЛЬ. Дуралей ты этакий, так это же я... (Показывая на Лулу.) Это же мы с ней всё устроили, эту твою поездку в Венецию...

МОРИС. Вы?!

ШАРЛЬ. Ну да... Когда я вдруг ни с того ни сего предложил тебе: «А не уехать ли тебе на недельку?..» — я как раз перед этим с четверть часа беседовал с ней!...

МОРИС. Ах, только не это!

ШАРЛЬ. Почему же?

МОРИС (взволнованно, обращаясь к Лулу). Значит, ты всё-таки это сделала?... У тебя хватило бесстыдства так со мной поступить?

ЛУЛУ. Ой, Морис...

ШАРЛЬ. Да что это с тобой?

МОРИС. Выходит, и ты такая же?

ЛУЛУ. Ах, Морис, дай же мне сказать... позволь объяснить...

МОРИС. Тебе нечего мне объяснять... а я не хочу ничего слушать! Папа, мне бы не хотелось, чтобы ты стал свидетелем этой сцены, а потому прошу твоего позволения...

ШАРЛЬ. Ну уж нет... извини... раз уж я волей-неволей оказался виновником вашей ссоры, которую считаю весьма прискорбной... мне было бы любопытно узнать, что творится у тебя в голове... и почему это ты вдруг так разгорячился...

ЛУЛУ. Позвольте, месьё, я сама вам всё объясню...

МОРИС. Ах, помолчи ты, сделай милость!

ШАРЛЬ. А я прошу тебя о том же...

ЛУЛУ. Вы ведь сами знаете, месьё, что я пришла к вам тогда втайне от Мориса... Ну а потом, когда уж мы с ним в Венеции были, он заставил меня поклясться, что я ни разу ему не солгала...

ШАРЛЬ. И из-за этого он так... раскипятился?..

ЛУЛУ. Именно так, месьё, это уж можете не сомневаться.

ШАРЛЬ (Морису). Полагаю, она ошибается?

МОРИС. Нет, это чистая правда!..

ШАРЛЬ. Невероятно!..

МОРИС. Да, папа, так оно и есть!.. Для меня нестерпима сама мысль, что она могла мне солгать! Тебе ли не знать, как мало уверен я в жизни... а это откровение вряд ли прибавит мне уверенности... совсем напротив. Не выношу лжи...

ШАРЛЬ. Коли так, почему же ты солгал мне?

МОРИС. Это я-то?

ШАРЛЬ. А кто же ещё?... Зачем ты сказал мне, будто не знаком с этой девушкой?.. Зачем заставил солгать её?.. Зачем телеграфировал мне, будто был по делам в Милане?.. Почему?.. Ты лгал мне без всяких оснований... У неё же по крайней мере хоть есть оправдание... на карту было поставлено её счастье...

МОРИС. Да, ты прав, она слишком эгоистична, чтобы...

ШАРЛЬ. Эгоистична? Она? Что ж, возможно. Ну, а ты разве нет?

МОРИС. Я?!..

ШАРЛЬ. Конечно... как и все другие! Когда вот на этом самом месте я предложил тебе уехать на неделю... разве ты колебался? А потом пропадал целых две, ничуть не тревожась, что происходит здесь? Ты поступил так, потому что в тебе зародилось новое чувство, сильнее всех прочих, это было ощущение собственного счастья... И если ты солгал даже мне... если в тебе вдруг с такой силой прорвался, вышел наружу эгоизм... стало быть, ты по-настоящему полюбил эту женщину!.. Ах, поверь, я далёк от того, чтобы корить тебя за это... что может быть на свете естественней! Ложь? Бедняжка ты мой, да кто же из нас не лжёт, кто из корысти, иной по доброте душевной, а кто и просто для собственного удовольствия! И всё же, должен признаться, бывают в нашей жизни моменты, когда все мы боимся лжи... это случается, когда нас только что обманули!.. Ты вот тут мне всё про ложь толкуешь! Прямо дрожишь от негодования... Какой же ты ещё мальчишка... и как же дурно я в сущности тебя воспитал! Я посеял в твою душу страх... и, желая уберечь тебя от несчастья, едва не помешал твоему счастью... А ведь твоё счастье не зависит ни от кого, кроме тебя самого!.. Господи, как же самонадеянны, мы со своими детьми... мы даём им жизнь... а потом из кожи вон лезем для их блага... будто это в нашей власти! Вот увидишь, когда сам отцом станешь!..

МОРИС. Ах, это уж увольте...

ШАРЛЬ (обращаясь к Лулу). Вот увидите... впрочем, вы оба!.. Подумать только, а я-то, глупец, ещё изучал твою наследственность... Ах, надо же быть таким глупцом! Неудивительно, что сыновья так похожи на отцов... все мужчины одинаковы... Вспомнить стыдно, как я старался уберечь тебя от дурного влияния своего отца... хотя сам с каждым днём всё сильней и сильней чувствую на себе его влияние! И всё, что он говорил мне тогда и что я так старательно скрывал от тебя, потому что всё это казалось мне чудовищным... думаю, пора рассказать тебе об этом... потому что сегодня мне кажется, всё это исполнено истины и здравого смысла. Ведь и я тоже был как ты... а ты будешь как я... отец был прав. Настанет день, когда ты снова вернёшься ко мне, как с некоторых пор сам я вернулся к своему отцу! Но время терпит... Сейчас ты любишь и любим... так дай же волю своим чувствам и будь счастлив! Я ведь и сам солгал тебе в тот день, когда сказал, будто любить нелегко... я солгал тебе!.. Нет, я не прошу тебя довериться этой женщине, но умоляю, доверься жизни... ибо неисповедимы пути Господни! Ах, Морис, я много страдал... куда больше, чем нужно... страдал по доброй воле, да-да, намеренно, хотел познать... понять... И вот теперь, наконец, с полным правом могу тебе сказать: погляди на меня, Морис... клянусь тебе, я очень счастлив...

Берет обоих под руку, и все трое направляются в столовую, ибо Эмиль только что растворил двери, доложив, что кушать подано.

Занавес