Здравствуйте, уважаемый читатель. Перед вами второй том романа ««Пёсий двор», собачий холод». Всего томов четыре, а ищут их по адресу http://pesiydvor.org/

«Пёсий двор» — развлекательное чтиво, но и к выбору развлекательного чтива следует подходить со всей ответственностью, всецело сознавая возможные последствия встречи с развлечением. Сие же развлечение предназначено лишь для тех, кто достиг совершеннолетия, будьте внимательны.

Лиц совершеннолетних, но подмечавших за собой склонность оскорбляться, возмущаться и нравственно страдать из-за несоответствия художественного вымысла своим ценностным установкам, мы тоже попросили бы воздержаться от чтения «Пёсьего двора». В книге не содержится брани, графических изображений насилия и прочего макабра, однако содержатся спорные мнения (ибо мнения всегда спорны) и поступки. Никто из героев не задуман как пример для подражания. Если вы всё равно опасаетесь, что чтение может смутить ваш ум и сбить вам ориентиры, пожалуйста, воздержитесь от оного.

Спасибо за понимание.

Ванна, вне всяких сомнений, великое достижение человеческой мысли.

Золотце не отказал себе в удовольствии ещё разок уйти под воду с головой — ванна в особняке графа Набедренных была глубока, широка и располагала к самому гедонистическому образу мыслей. Ночь Золотце опять провёл в Порту — да не Пассажирском, а самом что ни на есть Грузовом и злачном. Это обстоятельство и некоторые другие теперешние трудности дурно отразились на его настроении, а потому, когда Золотце добрался под утро до особняка графа Набедренных, он всерьёз забоялся, что пришёл зря и присутствием своим испортит все намечавшиеся увеселения. Но житейской мудростью За’Бэя Золотце до всяких увеселений был послан производить омовение, и вода в самом деле смыла с него часть забот.

— Господин Солосье! — Клист, старый лакей графа Набедренных, из-за двери гаркнул столь лихо, что Золотцу пришлось всплыть. — Вам на хозяйский адрес корреспонденцию доставили. Читать прям в корыте будете или погодить пока?

Золотце ещё раз оглядел «корыто», на которое можно было даже прикрепить изысканный столик, и счёл, что для чтения корреспонденции оно вполне годится.

— Да, подавай сюда, — ответил он и принял сидячее положение.

Лакей Клист прошаркал внутрь, водрузил над мыльной водой тот самый столик, без опасений о сырости инкрустированный деревом редких пород, снял с камина прогретое полотенце и протянул его Золотцу вместе с конвертом.

— Пожалуйте.

— Благодарю. Мне б ещё папиросу и кофе, — Золотце решил, что скромничать уже поздно. Тем более что корреспонденция его отнюдь не праздного толка, а деловому человеку излишества не только не зазорны, но и буквально предписаны.

К конверту до папиросы и кофе Золотце притрагиваться не стал, избрав пока вольное смакование ощущений делового человека. О, как они были сладостны, как возбуждающи! Пожалуй, они стоили всех сопутствующих трудностей. Золотце на батюшкином примере выучил, как следует держаться с высокородными клиентами, и наконец-то организовал себе возможность применить усвоенные знания на практике. Появлялся на приёмах при графе Набедренных или хэре Ройше, порхал по залам, заводил туманные беседы с теми, о ком уже собрал необходимые слухи, с загадочной улыбкой закидывал удочки-намёки и растворялся в неизвестности задолго до того, как гости начинали расходиться. Стратегия эта имела очевидные преимущества: нет смысла призывно заглядывать в глаза тому, кому пытаешься что-то продать, заливаться перед ним соловьём и убеждать в несомненной пользе предложения; гораздо эффективнее создать вокруг себя и своих услуг ореол таинственности, известить, но не навязывать, оставить на память о себе растревоженное любопытство. А уж о важности для аристократии чувства причастности к чему-то эксклюзивному да элитарному и говорить нечего.

Из шести жертв, которых рискнул обольщать Золотце, трое уже разыскали его и сами вышли на связь. Золотце счёл это результатом самым вдохновляющим. Один, правда, прояснив детали, ужаснулся и облёк свой отказ в рубище европейских религиозных предрассудков, второй пребывал в нерешительности, назначал свидания каждую неделю и заставлял Золотце играть роль, больше подходящую мистеру Фрайду, — выслушивать, то есть, отчёты о душевных метаниях. Зато третий оказался человеком волевым, скорым на дело и уже успел передать половину требуемой суммы.

В чём и состояла неловкость. Половина требуемой суммы мгновенно была пущена на покрытие текущих расходов — сколь бы далеко ни простиралась щедрость батюшки и графа Набедренных, Золотцу мечталось как можно скорее выйти на самоокупаемость. А окупать было что.

— Кофей и папиросы, — возвестил лакей Клист. — Вам, может, сразу завтрак тут накрыть?

Золотце ясно расслышал, как лакей Клист пробубнил себе под нос: «…и обед, и ужин», но отчитывать за дерзость не стал; ворчание слуг — удачный штрих к портрету делового человека.

— Нет, завтракать я намереваюсь в обществе графа и прочих его гостей.

— Какое там, нализались они уже!

— Что не помешает мне завтракать в их обществе.

Лакей Клист покрякал, потоптался, поискал себе занятие и, не найдя, оставил Золотце наедине с корреспонденцией, папиросами и кофе. От привычки к кофе Золотце всё хотел избавиться по причинам эстетическим, однако пока не выходило. Если уж выбрал быть росом, культивировать в себе откровенно европейские пристрастия безвкусно, но чем заменить бодрящий кофейный эффект, он не знал.

Корреспонденция, конечно, не обрадовала, а потому ознакомление с ней в роскошной ванне графа Набедренных было наивернейшим решением: раз уж всё плохо, то пусть хотя бы красиво.

Итак, предоставить обещанное своему первому клиенту Золотце не может. Две недели прошло, а воз и ныне недвижим, зато задаток потрачен. Задаток ещё не катастрофа — всегда можно прибежать в слезах к тому же графу Набедренных или к батюшке, но обидно ведь. И репутация, репутация! Не Золотца даже, а самой предлагаемой им услуги, которая — в силу своей уникальности — и без того вызывает неизбежные сомнения. Губительно будет потерпеть неудачу с первым же клиентом!

Золотце рухнул обратно в воду, не заботясь о сохранности письма — оно в любом случае должно быть уничтожено, такие документы не держат под подушкой. Вода напомнила: отчаиваться раньше времени не стоит, первые дни в Британии Золотцу ведь тоже казалось, что всё пропало, всё зря, ничего не получится — когда мистер Уилбери, личный врач лорда Пэттикота, всё не являлся в назначенное место и не посылал о себе вестей.

Золотце наматывал тогда круги по гостиничному номеру, проклинал идею отплыть в одиночестве и натужно пытался вообразить, как вышел бы из положения батюшка. Батюшка всегда утверждал, что вдохновение для импровизации можно подобрать буквально под ногами, как мелкую монету. Золотце вышел из гостиницы на бульвар и подобрал не монету, но старую цирковую афишу. Это было без преувеличения гениально.

Покойный лорд Пэттикот жил уединённо, поместье его затеряно среди снулых британских лесов, случайно там очутиться невозможно, а специально пускают далеко не каждого — и оснований полагать, что после смерти хозяина что-то изменилось в лучшую сторону, не было никаких.

Но в саду лорда Пэттикота содержались белые павлины и белые львы, о которых судачат все кому не лень. Цирковым артистам белые львы пришлись бы кстати, а уж тут-то смерть хозяина — вполне закономерный повод польститься на его диковинки. А на самом деле — повод для Золотца попасть на территорию поместья, чтобы выяснить, как поживает мистер Уилбери и в силе ли заключённые договорённости.

Особая прелесть в том, что молоденький цирковой артист с картавым французским говорком (пригодилось-таки!) даже смог убедить безутешного наследника лорда Пэттикота продать львов. Мистер Уилбери хохотал до упада, когда вернулся из непредвиденно затянувшейся поездки за алхимической ртутью — ведь если он и его люди собрались бежать в Петерберг, без приличного запаса столь значимого и редкого ингредиента им будет не обойтись.

Мораль же такова: договорённостей никто не отменял, мистер Уилбери не успел на встречу вовремя и не смог связаться с Золотцем всего-то из-за погоды, никакого краха надежд не произошло, и в клетках с белыми львами прямо под носом у безутешного наследника вывозили оборудование. А казалось сначала — кошмар, конец, всё пропало. Смешно.

Золотце опрокинул в себя остатки кофе и, опираясь на бронзовое индокитайское чудище с противоестественным количеством зубов, выбрался из ванны. Бросил письмо в камин — горело плохо, всё же успело намокнуть, но вскоре читаемый вид оно потеряло, а от воды или от огня — не так уж и важно. Подле камина согревались полотенца и гостевой халат, а так-то камин в августе ещё не нужен, хоть бы и при омовении.

Если Золотцу мерещится, что проблема, тлеющая с письмом в камине, нерешаема, надо взять себя в руки, изложить её ближним своим — и только потом паниковать всерьёз. Тем более что излагать проблему в настоящем индокитайском шёлковом халате, добросовестно расписанном иероглифами, почти столь же красиво, как читать о ней, восседая в ванне с кофе и папиросами.

— …вы зря смеётесь граф, — за дверьми малой гостиной в обыкновенной своей манере мрачно пророчествовал хэр Ройш, — назначение в наш город нового наместника спровоцирует изрядный переполох.

— Бросьте, — хоть Золотце и видел графа Набедренных пока только со спины, он был уверен, что тот воздел очи к массивной люстре. — А даже если ваши предположения и верны, пусть. Будь у городов и государств душевные лекари, нам бы они давно прописали встряску.

Граф Набедренных, хэр Ройш и За’Бэй расположились в креслах вокруг низкого столика, где в ведре со льдом охлаждалась бутылка шампанского вина. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивались лучи последнего летнего утра — третий год в Академии начнётся уже завтра. По этому-то поводу граф Набедренных и созвал ближний круг. Через пару-тройку дней в жизнь вернутся ставшие традиционными посиделки в «Пёсьем дворе», где всегда полно знакомых лиц, где сдвигают столы и не чураются обсуждать острые вопросы с теми, чьи мнения нечасто пересекаются с твоими собственными…

А пока хотелось насладиться интимностью.

Хэр Ройш интимность понимал следующим образом:

— Граф, вы будто забываете, что хэр Штерц занимает позицию петербержского наместника полтора десятка лет. Когда он заступил на службу, все мы были детьми — мы не помним ни его предшественника, ни событий, сопутствовавших перемене власти.

— На третьей грузовой верфи были волнения, — проявил неожиданную осведомлённость в истории семейного дела граф Набедренных.

— Вот, вам и самому известны некоторые факты, — удовлетворённо кивнул хэр Ройш, затянувшись трубкой За’Бэя. Выпив больше одного бокала, он всегда просил набить её, но собственной почему-то так до сих пор и не обзавёлся.

— Да, я потратил несколько вечеров на изучение доступных мне материалов по рабочим забастовкам — после прошлогодних причитаний лектора Пунцовича. Разве мы ещё не беседовали об этом? Какое упущение! — граф Набедренных оживился. — Господа, я пришёл к выводу, что крупные предприятия должны всё-таки находиться в распоряжении тех, кто надрывает на них спину. Нам, собственникам, не понять их трудностей. Если мы и нужны производству, то только в качестве спикеров, переводчиков с народного языка на государственный.

За’Бэй расхохотался:

— Но ведь это, граф, означает — больше никакого вам шампанского вина и концертов филармонического оркестра!

— Много ли надо человеку для счастья? — ничуть не смутился тот. — На вино и концерты как-нибудь хватит, а вот от содержания этого особняка, думаю, я с лёгкостью мог бы отказаться. Благочестивые скопники, говорят, до сих пор живут в скорлупках ветхих хижин на болотах — и ничего.

— Ну уж, ну уж! Просто у вас сегодня настроение такое, — За’Бэй покачал головой. — Потому что ваш престарелый лакей опять наворчал на вас за незаконную отмену пилюль. Вы тяготитесь его ворчанием и помышляете о хижине на болоте, но это пройдёт.

— Вы бессердечны, — возмутился граф Набедренных. — И зря не принимаете мои слова всерьёз. Я противник рабства — а чем, если не рабством, является нынешнее положение вещей?

— Наёмным трудом, — пыхнул трубкой хэр Ройш. — Но, как ни странно, я готов согласиться с вами, граф. Да, предприятия следовало бы передать на разумных условиях в руки рабочих. Опыт нашего новоиспечённого рабовладельца, — повернулся он к Золотцу, — доказывает со всей наглядностью, что отношения с рабами теплеют, как только те перестают себя рабами ощущать.

Золотце вспыхнул. Разве он виновен в том, что бежавшим с ним людям покойного лорда Пэттикота так непросто справить росские документы? Их две дюжины, а каждый поддельный паспорт в Петерберге — подлинное сокровище! Поэтому, увы, гении естественных наук пока что вынуждены ютиться в Грузовом порту и держать связь с городом через тех самых аптекарей, знакомством с которыми всех присутствующих осчастливил За’Бэй. Но ведь это временная мера! И Золотце из сил выбивается, чтобы ситуацию улучшить.

— Ваш цинизм восхищает, — смотрел сквозь хэра Ройша граф Набедренных. — В том, конечно, случае, если стоять перед ним как перед экспонатом в картинной галерее.

Хэр Ройш взмахнул длинной вялой кистью — мол, полно вам, не в этом суть.

— Я бы с удовольствием обсудил с вами детали воображаемых реформ, граф, но не хочу впустую травить душу. Новый наместник имеет все шансы задавить на первых порах и куда более безобидные инициативы — знаете, наместникам свойственно по прибытии укреплять свой авторитет. Человек, только что получивший возможность накладывать вето даже на решения Городского совета, не погнушается без разбору отвергать предложения, исходящие от частных лиц. Так что не мечтайте пока всерьёз погубить свои верфи, граф, в ближайшее время вам всё равно не дадут.

— Ну, в том случае, если новый наместник нам действительно грозит, — заметил За’Бэй, от подобных разговоров обычно далёкий. — Я ведь правильно понимаю, что это опять ваши предположения на основе, простите, чтения отцовской переписки? Может, ещё обойдётся?

— Нет, — ответил за хэра Ройша Золотце, и на него обратились три пары изумлённых глаз. — У меня есть все основания полагать, что наместник сменится до следующего лета. — Он насладился мигом триумфа, наполнил свой бокал и только тогда продолжил: — Мне уже намекал мой первый клиент, а он к нашим наместникам имеет самое прямое касательство.

Хэр Ройш вздёрнул брови:

— Вы таки смогли очаровать господина Туралеева?

— О, он оказался сговорчивей, чем мы с вами ожидали. Хэр Ройш, я ваш вечный должник — не знаю, что бы я делал без сплетен, любезно пересказанных вами!

— Объясните пьющему иностранцу, о ком речь! — вклинился За’Бэй.

— Господин Туралеев — это глава петербержского наместнического корпуса, — сжалился над ним хэр Ройш. — Тот, кто отвечает за все аспекты функционирования сего института — от бюрократических до глубоко бытовых. Вы с ним не встречались — как раз таки как иностранец? Даже удивительно, он ведь нередко дублирует хэра Штерца в сфере мелкой дипломатии. Должность сию не все принимают всерьёз, но исключительно от недомыслия: новым, не освоившимся пока наместником глава корпуса может вертеть по своему разумению. Не у всех хватает разумения, но это уже следующий вопрос.

— И такой важный человек согласился на… — За’Бэй округлил глаза.

— А у людей недостаточно важных попросту не хватит средств, — улыбнулся Золотце. — И потом, господин Туралеев — идеальная кандидатура, у него биография соответствующая. В юности, представьте себе, бежал из Польши-Италии от наказания за мелкое нарушение Пакта о неагрессии. Следовательно, он достаточно смел для того, чтобы плыть против течения, и готов жить собственным умом, не оглядываясь каждую минуту на установленные порядки. В Росской же Конфедерации умудрился получить гражданство и даже отслужить в Резервной Армии, а служба эта открывает путь в чиновничье кресло, куда господин Туралеев влез буквально с ногами. У него что-то не сложилось с Городским советом в Тьвери, поэтому он на дух не переносит их знаменитый твиров бальзам… А если серьёзно, поэтому в Петерберге он пошёл другой дорогой, оккупировал наместнический корпус. И женился на девице Асматовой — а она и дочь, и сестра, и тётушка уважаемым членам Четвёртого Патриархата от Старожлебинска.

— Уважаемые члены не хотели уронить престиж фамилии, — едко добавил хэр Ройш, — и похлопотали о пожаловании господину Туралееву титула. Так что юридически он граф, хоть и не всегда так представляется.

— Погодите-погодите, — нахмурился За’Бэй, — если у него такая родовитая жена…

— То развестись он с ней никак не может! — Золотце отсалютовал За’Бэю бокалом. — Слишком уж многое на жену завязано. А наследников всё нет и нет. Как я и говорил, идеальная кандидатура.

Была бы, если бы не одно «но».

Лакей Клист пришаркал-таки с завтраком, так что Золотце счёл за лучшее пока помолчать. И, замолкнув, снова сник: выеденного яйца не стоят все эти победные речи!

Да, господину Туралееву без наследника жизнь не мила — желание закрепиться на завоеванных высотах куда только не толкает. Например, в объятия Золотца, который нашёл себе наконец дело по душе — и не просто нашёл, а вывез на корабле графа Набедренных из Британии, обустроил в Порту, связал с забэевскими аптекарями и наобещал сему делу лучшей доли.

Лучше подземелий покойного лорда Пэттикота доле быть нетрудно — сумасшедший старикан собирал по всем Европам таланты, которые вели бы для него поиски (леший-леший!) бессмертия. Батюшка, конечно, рассказывал Золотцу, сколь сильна в некоторых оригиналах алхимическая мечта, но поверить в практическое ей следование удалось лишь год назад — европейский вояж Золотца, За’Бэя и графа Набедренных принёс им, помимо прочих впечатлений, ещё и случайное знакомство с мистером Уилбери, личным врачом тогда ещё отнюдь не покойного лорда. На четвёртом стакане виски выяснилось, что «личный врач» — это эвфемизм для начальника тайной лаборатории, а на шестом — что и «лаборатория» в некотором смысле эвфемизм. Для своего рода тюрьмы.

Покойный лорд Пэттикот был тиран и деспот: он обеспечивал своих людей деньгами и редкими книгами, но за пределы поместья выпускал одного лишь мистера Уилбери, да и то со скрипом. А ведь среди этих людей имелись и такие, кто родился уже при лаборатории и, соответственно, никогда не видел внешнего мира!

«Петерберг в миниатюре», — иронизировал граф Набедренных.

«Родился при лаборатории? — подловил тогда За’Бэй мистера Уилбери. — Вы же только что сами говорили, что женщин ваш лорд не берёт даже в горничные!»

Мистер Уилбери с сомнением оглядел своих нетрезвых собеседников, но интенция пожаловаться на жизнь переборола остатки лояльности лорду Пэттикоту. И мистер Уилбери раскрыл все карты.

Химики, физиологи и доктора — амбициозные, лишённые предрассудков, в большинстве своём молодые — искали лорду Пэттикоту бессмертия. Затея нелепая, пахнущая заплесневелыми страницами никем не читаемых фолиантов, которые лорд Пэттикот выкупал для своей библиотеки, не взглянув на цену. Вместо бессмертия то и дело находились новые средства от самых разнообразных недугов, но лорда интересовала настоящая алхимия и только она. И лет сорок назад в недрах лаборатории родилось невозможное: человек.

Не из утробы, из печи.

Мистер Уилбери утверждал, что этот человек — он.

Потом были и другие — лорд Пэттикот не скупился на усовершенствование открытого метода, поскольку был убеждён, что это — наконец! — широкий шаг в нужную, подлинно алхимическую сторону. Люди из печи тем временем и сами учились шагать, говорить, справлять нужду на горшке; люди из печи будто бы ничем не отличались от всех прочих людей — кроме того, что их в прямом смысле собрали из химических элементов.

Золотце сознавал с пугающей ясностью, что будь он студентом медицинского института Штейгеля, а не исторической Академии, он наверняка засмеял бы мистера Уилбери ещё год назад прямо за распитием виски.

И никогда бы не увидел своими глазами, как из «печи» (хитрого раскалённого агрегата со множеством трубок) и правда достают младенца вполне человеческого вида.

— Господа, я, кажется, прогорел, — произнёс-таки Золотце, стоило лакею Клисту прикрыть за собой дверь малой гостиной.

Граф Набедренных, пребывающий теперь в постоянной эйфории от спонсорского своего пособничества предприятию Золотца, обернулся с выражением живейшего участия:

— Что вы такое говорите, мой друг? Только что хвалились господином Туралеевым в клиентах, а сами унываете? Я ведь уже умолял вас: если вам не хватает средств, не скромничайте, сразу называйте сумму!

— Ах, граф, — у Золотца будто бы защекотало в груди от такой заботы, — ни одна сумма в мире, боюсь, не разрешит мою проблему. Я ношу её в себе две недели, я надеялся, что она преодолима, но полчаса назад мне пришла весточка от мистера Уилбери, перечёркивающая всякие надежды.

— Не томите! — подался вперёд За’Бэй.

— Да что тут объяснять, — Золотце горько усмехнулся. — Я ведь уже всё рассказал. Господин Туралеев был рад моему предложению, поскольку не первый год брака грезит о наследнике. Он полагает свою политически выгодную жену бесплодной. По всей вероятности, ошибочно…

Шампанское вино впервые в жизни показалось Золотцу кислым.

— Бесплоден он, а не жена? — вот и хэр Ройш тоже выглядел подавленным. Это ведь он присоветовал Золотцу господина Туралеева — выходит, в некотором отношении тоже прогорел.

— Из его семени две недели не завязывается плод, — кивнул Золотце. — Мы грешили на неисправность печи, на перебои с электричеством, на ошибку в составе первоматерии, но мистер Уилбери только что написал, что мы здесь всё-таки ни при чём. Он провёл какой-то анализ, он уверен.

Прошлым летом во время вояжа граф Набедренных навязал своё общество лорду Пэттикоту и тем дал Золотцу и За’Бэю шанс взглянуть на тайную лабораторию, о которой рассказал за виски мистер Уилбери. Времени у них было немного, мистер Уилбери боялся, что кто-нибудь из охраны поместья застанет его за нелегальным приёмом гостей, поэтому понять толком ничего не удалось (да и как тут поймёшь, когда знания Золотца о медицине ограничиваются отварами от простуды). Зато удалось убедиться, что две дюжины людей и правда живут как в тюрьме — все, кто попался им в лаборатории, опасались, что охрана заметит их с посторонними, ещё пуще мистера Уилбери.

«Неужели никто не пытается сбежать?» — недоумевал Золотце.

«Ну почему же, — хмыкал мистер Уилбери, — и пытаются, и сбегают. Но лучшие люди по-прежнему здесь. Лучшие не побегут без архива и оборудования. Всё же приятней быть учёным при самодуре, нежели безумцем, обивающим в поисках финансирования пороги медицинских институтов. Представьте, как они посмотрят на того, кто станет петь им песни об алхимических печах, рождающих людей».

«А архив и оборудование не вывезти?»

«Разве что после смерти нашего уповающего на бессмертие лорда».

Весть о кончине лорда Пэттикота дошла до Петерберга к концу апреля — как раз в тот самый день, когда вольнослушатель Приблев раскрыл обман аферистки Брады. Все тогдашние споры о женщинах, детях, наследстве и нюансах продолжения аристократических фамилий заронили в разум Золотца идею дерзкую, но привлекательную: а ведь наследников состоятельных людей можно создавать искусственным путём!

И некоторые состоятельные люди наверняка могли бы заинтересоваться подобным предложением — да хотя бы те, например, кто подозревает своих жён в измене (а таковых, по мнению хэра Ройша, в высшем свете немало).

Золотце наудачу написал пространное письмо в Британию — на адрес паба, где они столкнулись с мистером Уилбери (он утверждал, что заглядывает туда всякий раз, когда его выпускают по делам из поместья). К концу мая Золотцу пришёл ответ.

К концу же августа Золотце уже не мог выполнить свои обязательства перед первым клиентом.

— Надо же было так сразу в лужу сесть, — тосковал За’Бэй без своей трубки, отнятой хэром Ройшем.

— В том и беда! — Золотце вскочил с кресла и против собственной воли стал наматывать круги по малой гостиной. — Если бы речь не шла о первом клиенте, поражение ещё хоть как-то можно было бы признать. Но тут мне грозит чудовищный репутационный ущерб — если господин Туралеев захочет поделиться с кем-нибудь историей о неудаче. А он захочет! В частности, у него ведь самые деловые отношения с супругой — он меня ей уже представил, он убедил её с конца осени не показываться на людях, чтобы выдать затем ребёнка за их общего. А супруга его — представьте себе — расспрашивала меня, готов ли я работать с другими городами! Она намеревается писать своим девическим подругам в Старожлебинск — там есть одна, которая чрезвычайно боится родов, а на неё давит семья, — остановившись за креслом хэра Ройша, Золотце не удержался и заломил руки. — И всё это рухнет в одночасье!

— Неужто решения нет? — обратился к люстре граф Набедренных.

— Об этом я и хотел вас спросить, господа.

— Вы меня извините за прямолинейность, — прищурился За’Бэй, — но, по-моему, всё просто. Если от семени господина Туралеева не рождает даже печь, надо воспользоваться чьим-нибудь чужим семенем. Что тут думать?

Хэр Ройш выдохнул со смешком дымное колечко:

— Заметьте, как быстро мы пришли к извращению изначальной идее о наследниках, которые гарантированно были бы сыновьями своих отцов, — он подымил ещё немного в молчании, но всё же заявил: — Если вас интересует моё мнение, господин Золотце, знайте: я голосую за предложение господина За’Бэя. Вам необходим этот первый успех.

— Присоединяюсь, — буквально пропел (по-прежнему люстре) граф Набедренных. — Господина Туралеева даже нельзя будет назвать таким уж обманутым. В конце концов, ему обещали чудо — ребёнка, родившегося из печи. А все эти частности с семенем, знаете ли…

— К тому же, — воздел палец хэр Ройш, — покуда технология печного рождения не внесена в правовое поле, вы свободны нарушать всё что вздумается. Только её изобретатели могли бы доказать, что с заказом господина Туралеева были произведены недопустимые манипуляции. Но они не станут этого делать, не правда ли?

Золотце держал лицо до последнего момента, но теперь позволил себе воистину страдальческую усмешку:

— Вы думаете, такое решение не приходило мне на ум? Оно, к сожалению, имеет минусы, пока не проговорённые. Увы, господа, от накатившего на меня энтузиазма с первым своим клиентом я был откровенен сверх всякой меры. Его супруга расспрашивала о некоторых деталях, и я объяснял ей — насколько уж понимаю сам — механизмы наследования внешних черт при печном рождении. Из-за того, что здесь родитель всего один, ребёнку его черты передаются более явственно, нежели при рождении естественном. — Золотце вновь заметался по малой гостиной. — Они ждут теперь копию господина Туралеева. Его супруга прямо при мне слюняво бредила о рыжем сыночке.

— Рыжем? — едва не подскочил За’Бэй. — Но это же большая удача — такой однозначный признак! Будь ваш господин Туралеев во всех отношениях средненьким и неприметным, испечь ему похожего сыночка было бы гораздо труднее.

— Вы так радуетесь, потому что не видели его, — Золотце фыркнул. — В самом деле признак — однозначней просто некуда: я столь рыжих людей, как господин Туралеев, и не встречал, наверное. Чрезвычайно насыщенный цвет, ядрёный, совершенно огненный, как на картинах у… Всё время забываю имя этого художника. Граф, не подскажете?

— Граф, к вам ещё гости! — лакей Клист так гаркнул из-за двери, что Золотце вздрогнул. Вот же скверный лакейский характер — гаркать и шаркать, гаркать и шаркать!

— Объявил бы хоть гостей, — укоризненно вздохнул граф Набедренных, сам наверняка уставший от гарканья и шарканья.

— Дык префект ваш академический. С кем-то. Позвать?

— И донести пару бокалов.

Лакей Клист оглушительно ушаркал. Золотце готов был поклясться, что делает он это не по старости и немощности, а из незамутнённой любви раздражать господ.

— Префект с кем-то? — переспросил Золотце. — Господин Скопцов же нам отказал, он вроде бы собирался провести последний свободный день с отцом, в казармах?

— Господина Скопцова Клист бы признал, — граф Набедренных недоумённо наморщил лоб.

— У господина Мальвина какой-то друг детства в этом году идёт в Академию на младший курс, — вспомнил За’Бэй. — Господин Мальвин говорил — да-да, точно! — что хочет этого скромного мальчика с нами познакомить. Из гуманистических соображений.

Золотце чуть не взвыл: при всём уважении к префекту Мальвину — вот только скромных мальчиков сейчас и не хватало! У Золотца производственный крах, ему не до гуманизма!

— Доброе утро, господа, — показался в дверном проёме префект Мальвин: осанистый, свежий и отглаженный в любое время суток. — Я не помешал?

— Что вы, — не без трагизма поздоровался Золотце.

— В таком случае имею честь представить вам Тимофея Ивина, — префект Мальвин пропустил в малую гостиную невысокого юношу, всего какого-то нарочитого — от аккуратного воротничка рубашки до резкого приветственного кивка. Золотце на дух не переносил таких — изо всех сил старающихся понравиться, прийтись к месту и одновременно надменных.

Но сейчас это не имело ни малейшего значения.

Тимофей Ивин был завораживающе рыжим. Едва ли не более рыжим, чем чуть было не сорвавшийся первый клиент, — хотя это, наверное, всё последнее летнее солнце.

Золотце услышал, как не сдержал смешок За’Бэй, как разразился вальяжными аплодисментами хэр Ройш и как ласково шепнул граф Набедренных:

— Мой друг, лучше не говорите про художника, имя которого вы забываете. Это досадное романное преувеличение, у него на картинах всё же иной цвет…

Золотце покладисто улыбнулся.

Зато у господина Туралеева — почти что этот самый.

В Академии хорошо было хотя бы то, что она не объявляла покладистость первой добродетелью. Четыре дня Тимофей посещал занятия — и четыре дня лекторы, секретари и сам глава на разные лады твердили: вы нужны нам мыслящими, а не кивающими; спорящими, а не молчаливыми; смелыми в суждениях, а не вежливыми.

Но если принять сии прекрасные речи за чистую монету, во весь рост встаёт парадокс: разве можно интеллектуальной свободе обучить? Обучение есть принуждение, а Академия своей целью, получается, ставит принуждение к свободе. Тимофей вглядывался в них — в лекторов, секретарей и самого главу — и всё пытался понять, верят ли они собственным словам. Если не верят — противно, если верят — ещё противней, поскольку дураки, коим годы работы со студентами так и не раскрыли глаза на простейшую истину: обучают — складной речи, именам и датам, пользоваться литературой; но с разумом, способным шагнуть за рамки обыденного, либо рождаются, либо нет. Иначе бы из равных условий выходили стройные ряды совершенно одинаковых людей.

Семья Ивиных со всей купеческой основательностью создавала равные условия своим многочисленным воспитанникам — и каков итог? Тимофея с детских лет терзало предчувствие, что надежды воспитателей он не оправдает, и сколько бы педагогических усилий в него ни вкладывали, чтимые взрастившей его средой идеалы сохранения и преумножения так и не вызывали ничего, кроме зевоты.

Кроме зевоты и — дрожи, прошивающей насквозь при мысли: подразумевается, что ему по этим идеалам жить.

Во взрастившей его среде не принято рисковать дважды, а свою долю риска семья Ивиных израсходовала, когда вместо преумножения родных детей вздумала обустроить из своего дома нечто вроде интерната для сохранения чужих. Отринув одно правило, она стала только строже в следовании прочим — а потому вся самостоятельность юных воспитанников ограничивалась вопросами сугубо бытовыми и малозначимыми. Хотите растить себе пополнение из сирот — растите, но будьте добры причесать этих сирот так, чтобы от родных детей приличной купеческой фамилии их было не отличить.

Андрей — всегда рассудительный Андрей из всамделишно приличной фамилии Мальвиных — повторял и повторял: Тима, тебе повезло, всё могло сложиться куда хуже, ты ведь ничего не помнишь до дома Ивиных, ничего о себе не знаешь. Мог умереть в младенчестве, мог остаться на улице, расти в Порту, воровать и побираться, мог попасть в интернат похуже, с блохами и дырявыми матрасами, или в приёмную семью — но другую, на каждом шагу носом тыкающую, кто здесь свой, а кого взяли хозяйской милостью. Мог даже остаться при настоящих родителях, но кто знает, какими они были — вдруг бедными, вдруг озлобленными и бестолковыми, вдруг растапливали бы книгами печь?

Будто Тимофею никогда не хотелось, чтобы при нём растапливали книгами печь! Всё лучше, чем когда и жаловаться якобы не на что.

Детская фантазия сбежать расшиблась о чинный уклад дома Ивиных, едва промелькнув: один из воспитанников чуть старше эту фантазию осуществил и доказал её несостоятельность. Неделю его искали, а когда нашли — ничего не произошло. Отмыли, переодели, отругали со скорбными лицами, приговорили к увеличению домашних обязанностей — и на этом всё. Даже пороть не стали.

Из Петерберга, окружённого кольцом казарм, не сбежишь. А в Петерберге — найдут, отмоют и вручат швабру. Швабра в конце побега безжалостно сметает весь романтический флёр и обесценивает смелость порыва.

Потому-то Тимофей и выдумал себе Академию — задолго до совершеннолетия, с которого только студентов и принимают. Его частенько посылали с поручениями до скобяной лавки в Людском — если коротким путём, это как раз мимо стройных колонн и витражных окон. За окнами мерещилась совсем другая — настоящая! — жизнь, и её посланцы в поясах с форменными пряжками пьяно шумели в переулках не просто так, а о чём-то невыразимо прекрасном. И столь же невыразимо далёком от реальности скобяных лавок. Этого хватило, чтобы дожидаться совершеннолетия в доме Ивиных — смиренно, но словно бы укрывшись за воображаемым витражным стеклом.

А затем Мальвины отдали в Академию Андрея — чтобы пристроить хоть куда-то, раз с Резервной Армией не склеилось. Андрей в роли посланца жизни за витражами смотрелся кощунственно, но именно от него Тимофей и наслушался, что ценят в Академии и как ей приглянуться.

Вступительное эссе он писал втайне ото всех — готовился к тому все два года Андреевой учёбы, прятал книги по кладовым, казалось — найдут и всё переломается, не сложится. Не потому что запретят, а потому что на мечту нельзя смотреть в упор, нельзя её расчленять на составные части, взвешивать и приводить в порядок — на боках бумажного кораблика от слишком крепких рук остаются пятна и вмятины, такой потонет в первой луже.

Когда же долгожданным летним вечером Тимофей стоял перед воспитателями, он столь старательно рисовал на лице растерянность, что сам в неё поверил: как это пришло письмо из секретариата Академии (будто не он бегал к тамошней доске объявлений за два дня до того)? Неужто хвалят, неужто приглашают? Не думал ведь всерьёз, не рассчитывал — эссе написал буквально нечаянно, из любопытства, ради одной лишь самопроверки. По Людскому мимо шёл — да-да, в скобяную лавку, а там хозяин велел как раз два часа ответа обождать, пока он свои циферки с дочкой на пару пересчитает, ну вот и занял Тимофей время, как уж придумал… Забыл давно, что вообще что-то писал.

Воспитатели обман не раскусили — наоборот, сочли самородком и талантом, заперлись за сосновыми дверьми, полночи обсуждали, во рту решение перекатывали. Но теперь, когда письмо из секретариата пришло, было уже всё равно — тут-то мечту не заляпаешь и не помнёшь, не в письме же она воплощена в самом деле.

Как ему дальше жить, если не выгорит, Тимофей не прикидывал — это тоже дурное и бестолковое, солому-то подстилать. Кто на солому силы тратит, тот выигрывать не собирается, сам себе не доверяет. Поэтому спал он в ночь ожидания крепко и без снов, хотя спальня для старших воспитанников вся гудела, полдюжины прочих её обитателей хотели Тимофея разговорить, разузнать подробности, дотянуться запоздало до бумажного кораблика.

Наутро его не вызвали, протянули до следующей недели — но по глазам было видно, что пыжатся от гордости, что паузу держат из любви к порядку и приличиям, что уже про себя проговаривают, как будут им перед соседями хвалиться! Даже перед семьёй Мальвиных, которые своего Андрея готовили, книги ему доставали, а можно, мол, и так — играючи, вовсе без вложений.

Тимофей сначала думал правду про вложения Андрею открыть — на его ведь слова опирался, когда выбирал, какое именно чтение по кладовым прятать, — но всё же промолчал. Слишком уж хороша была картина этого «играючи, вовсе без вложений», ни к чему оптическую иллюзию обыденными штрихами разрушать — только замарается, а счастья не будет, счастье — в красоте.

Ложь о случайном поступлении на пути в скобяную лавку, превращающая Тимофея в самородок и талант, звучала куда лучше скучной правды о многолетних вздохах по жизни за витражами.

Тем более что эта кружившая прежде голову жизнь в первые же четыре дня всё расставила по местам: витражи — это просто цветные стёкла, а воровато подглядывать через окно слаще, чем очутиться наконец по ту сторону. Учёба и есть учёба — сколько бы ни твердили в Академии о свободомыслии, а напомнить лишний раз о дисциплине, прилежании и юном возрасте тоже не брезгуют, отчего закрадывается подозрение, что и здесь, если нарушишь правила игры, вместо порки тебе выдадут неотвратимую швабру. Будто всё не всерьёз, будто и это тоже — ненастоящее, предварительное, черновик мечтаний.

А в дом Ивиных по-прежнему полагается возвращаться к ужину.

Тимофей украдкой бросил взгляд на настенные часы и вернулся к созерцанию лектора Гербамотова, который вовсе не смущался затягивать свои занятия за счёт дискуссий со студентами. Мыслящими, а не кивающими; спорящими, а не молчаливыми; смелыми в суждениях, а не вежливыми — или как здесь принято твердить?

Пока что однокашники казались Тимофею едва ли не жалкими: та же «смелость в суждениях» должна бы состоять не только из «смелости», но и из «суждений».

Хорошо иметь право голоса, но что толку пользоваться им ради пустяков? Граф Набедренных, которому Андрей представил Тимофея в последний день лета, по сходной проблеме высказался: чтобы, мол, дурь каждого всем видна была. Тимофей сразу с ответом не нашёлся, но теперь-то с превеликим интересом уточнил бы у графа Набедренных: как же быть с тем, что дурь, произнесённая во всеуслышание и не пресечённая однозначно лектором, будто получает одобрение? И с тем, что счастливый автор дури преисполняется гордости и начинает мнить себя светочем, достойным публичного обсуждения своих воззрений? А именно это с однокашниками Тимофея и происходило: кто решился открыть рот в первый день занятий, к четвёртому уже закрыть его был не в силах — как же, мнение такого эксперта канет в безвестности! Страшно представить, какой грандиозный смотр дури нагрянет, допустим, через недели две — когда освоятся и задние ряды аудитории.

Вот и сейчас однокашники Тимофея подскакивали с мест, безо всякого стеснения мололи чепуху и неудачно хохмили, а лектор Гербамотов посматривал на них неизменно одобрительно, но наверняка пропуская мимо ушей сии образчики мыслительного процесса. Потому-то сам Тимофей не вымолвил ни слова. Сколько он грезил о жизни за витражами, где нет неколебимости авторитетов, где от поперечного мнения не отмахиваются, где можно не одёргивать себя! Видать, перегрезился: дозволенные дискуссии, оказывается, недорогого стоили.

А ведь было о чём дискутировать: лектор Гербамотов полтора часа излагал своё видение образования Столичной Роси, дотошно разматывал интригу с назначением одной-единственной столицы — женщины-провидицы, именем которой можно было оправдать перед народом любые деяния, — вместо множества прежних. В собственную так называемую «непредвзятость» лектор Гербамотов был безобразно влюблён — и многочисленные паузы в изложении материала заполнял одами в её честь. «Непредвзятость» подразумевала стремление вычистить из рассказа всё придыхание и восхищение, всякий поступок осветить и с неприглядных сторон тоже — кровь, пот и бессонные ночи наружу выволочь и шумной аудитории предъявить. Тимофей слушал его, как слушают обыкновенно о зверствах и мерзостях: душевный протест перекипает и переходит в свою противоположность, оборачивается безотрывным вниманием.

Лектор Гербамотов особо подчёркивал коварство, цинизм и дальновидность древнеросских политиков, выдумавших остроумный способ отмежеваться от Срединной Полосы, извратив её же собственный обычай, и Тимофею отчаянно хотелось ткнуть лектора в один упущенный нюанс. Ежели вы нас учите, ежели претендуете на драгоценную свою непредвзятость, то отчего забываете, что важнейшей стороной любой подобной интриги должно быть сокрытие её рецепта? Зачем выставляете всё это так, будто едва ли не в каждой деревне было известно, как кропотливо подбирали кандидаток на роль сакральной фигуры? Ведь если б было, если б землепашцы и торговцы только о том и судачили, разве падал бы потом простой люд на колени перед столицей-избавительницей? Разве вышло бы хоть что-нибудь, развевайся планы своей неаккуратной изнанкой по ветру?

Но в дискуссию Тимофей вступил разве что с самим собой.

Жуткое чувство: знаешь, что мог бы сказать красиво и дельно, что твоё суждение точнее и уместнее, чем всё уже прозвучавшее, а всё равно цепенеешь. Как представишь, что вся аудитория обернётся, будет шарить глазами, куцым своим умом оценки выставлять, приравнивать твои замечания к своим, так сразу и сворачиваются несказанные слова комом в глотке — и ни туда, ни сюда.

С лекции Тимофей вышел с этим самым комом, едва кивнул собственному префекту, приставшему было с какой-то вежливой болтовнёй — нацеленной, по-видимому, на укрепление связей. Но связи теперь мечталось укреплять отнюдь не с окрылёнными первыми днями учёбы однокашниками, а с людьми, которые будто бы в самом деле соответствовали тому духу Академии, что выдумал себе в детстве Тимофей, засмотревшись на витражи.

Мечталось добиться признания у друзей Андрея — взрослых, доучившихся до третьего курса, пьющих по утрам шампанское вино в гостиной аристократического особняка. Последнее обстоятельство, правда, Тимофея несколько смущало: в семье Ивиных алкоголь был под запретом — сами воспитатели не позволяли себе лишней капли, а уж о воспитанниках и говорить нечего. Тот бокал шампанского вина с друзьями Андрея был, конечно, для Тимофея не первым в жизни приобщением к алкоголю. Не первым, а, вероятно, третьим.

Тимофея передёрнуло от унижения: если воспитатели прознают — не о том бокале, так о следующем, — непременно пригрозят не пускать больше в Академию. И сколь бы ни разочаровывала на практике жизнь за витражами, потерять её будет совсем уж безнадёжно. Тем паче — так.

Потому-то перед дверьми «Пёсьего двора», где сегодня собирался быть Андрей с друзьями, Тимофей топтался в нерешительности. В кабаке не пить, право, странно, но не жертвовать же из-за того возможностью повстречаться с людьми, которые пока что единственные походили на прежние его фантазии об Академии!

Помимо шампанского вина их знакомство сопровождалось ещё и другой неловкостью, куда более неожиданной и нуждающейся в забвении — но вообще-то даже она казалась соразмерной платой за вход в эту элегантную гостиную, за приобщение к делам этих блистательных и во всех отношениях достойных господ. Быть ими принятым хотелось нестерпимо, быть привечаемым не благодаря протекции Андрея, а за собственные заслуги — и того сильнее.

Когда Тимофей вернулся в дом Ивиных после гостиной графа Набедренных, его остереглись трогать — сочли, что притихший вид свидетельствует о предвкушении первого дня учёбы. На самом же деле об учёбе Тимофей тогда не волновался вовсе — его занимал лишь поиск по припрятанным книгам всех имён, что невзначай обронил в беседе катастрофически эрудированный граф Набедренных. Тимофею посчастливилось один раз со знанием дела ответить на шутку графа о европейском религиозном догматизме и исконном росском безбожии, но перспектива частого общения с таким человеком вынуждала разум трудиться непрестанно. Как раз к сегодняшнему дню он дочитал спешно позаимствованные из библиотеки Академии очерки британского путешественника о нравах скопнических общин — граф сетовал, что никому в гостиной эта книга не попадалась, а в ней, по его мнению, имелись моменты, требующие самого детального обсуждения. Тимофей, проглотив книгу за три ночи, даже разглядел, какие.

Тем обиднее, что за сдвинутыми столами в «Пёсьем дворе» граф Набедренных-то и отсутствовал.

Остальные же были все: Андрей сидел подле чрезмерно серьёзного хэра Ройша, с другой стороны от него расточал лучезарные улыбки господин Солосье («Золотце», как фамильярно звали его у графа), на углу размахивал яркими рукавами господин Букоридза-бей (если фамильярно — За’Бэй). С прочими участниками застолья Тимофей личного знакомства не имел, но по аристократической манере держать себя и вышитым серебряной нитью вензелям опознал хотя бы графа Метелина. Граф Метелин был эффектен, мрачен и неуместен — расположился будто бы и со всеми, но взгляд его блуждал неприкаянно. На графа то и дело косился кто-то подвижный и громкий, не потрудившийся при входе в помещение снять затасканную вычурную шляпу; пусть шляпа и прибавляла ему роста, с громадиной-тавром по левую руку он выглядел почти комично. За тавром сидели три вольнослушателя — это Тимофей понял благодаря эмблемам Академии, прицепленным на грудь или на шейный платок, вместо полагающихся студентам поясов. Один — темноволосый, с тонкими чертами, в очках со щёгольскими жёлтыми стеклами — был одет побогаче и носил рядом с академической эмблемой ещё и медицинскую. Он что-то оживлённо обсуждал с другим вольнослушателем при очках — обыкновенных, но придающих своему хозяину самое надменное выражение, которое бывает у людей, заранее и по всем вопросам уверенных в своей правоте. Третий вольнослушатель, кряжистый и круглолицый, добродушно кивал скромному юноше, в котором Тимофей предположил сына генерала Скворцова — Андрей нередко упоминал его в своих рассказах об Академии как человека, в самом деле занятого учёбой, а не сопутствующими учёбе развлечениями. Вот и к графу Набедренных в последний день лета сын генерала Скворцова не явился, хотя Андрей уповал на его присутствие. Прямо сейчас, неуважительно хлопнув по плечу предполагаемого сына генерала Скворцова, рядом усаживался некто растрёпанный, небрежный, явно успевший уже напиться где-то в другом месте и по такому поводу расстегнувший половину пуговиц на рубахе — что смотрелось перебором даже в нестрогом к посетителям «Пёсьем дворе».

Тимофей с неудовольствием отметил, что единственный свободный стул остался как раз между знакомым и дружелюбным господином Букоридза-беем и этим отталкивающим типом.

Впрочем, чтобы занять тот стул, так или иначе требовалась решимость.

— Пиво? Пиво?! — наигранно возопил отталкивающий тип прямо в лицо сыну генерала Скворцова. — Принуждая меня понижать градус, ты, мил-человек, ставишь под угрозу…

— Помолчи, пожалуйста, — осадил его с другой стороны стола хэр Ройш. — Раз уж ты пришёл, будь добр, не мешай. В отличие от тебя я трачу своё время в кабаке не просто так, а из желания поделиться с вами — вами всеми — кое-какой информацией, пока официально не обнародованной.

Тимофей ушам своим не поверил: церемонный хэр Ройш — и вдруг обращается к какой-то пьяни на «ты»? Гостиная графа Набедренных, конечно, поразила Тимофея своим неожиданно демократическими порядками, но как раз таки ни одного «ты» там не прозвучало.

— Тоже мне, лектор Гербамотов сыскался, на людей шикать, — отталкивающий тип только развалился ещё вольготнее. — Эк ты сегодня не в духе, знаток папашкиных бумажек.

Замечание это при всей непочтительности было справедливым: Тимофей запомнил хэра Ройша язвительным, но мерно выдыхающим облака плотного дыма, а сегодня он выглядел так, будто швырнулся бы трубкой, окажись она у него в руках.

— Бумажки к этому делу отношения не имеют, — хэр Ройш бросил на отталкивающего типа в высшей степени уничижительный взор, — через пару недель, а то и менее, данная информация в любом случае станет достоянием общественности. У меня нет никаких поводов с ней спешить. Тем не менее, я предположил, что вам было бы небезынтересно.

— Хотите испортить первую встречу однокашников некими мрачными известиями? — господин Букоридза-бей хмыкнул, а затем лихо ополовинил пивную кружку с видом самым беззаботным.

— Именно так. Иначе я не стал бы дожидаться всех припозднившихся, — хэр Ройш ещё раз покачал головой, глядя на отталкивающего типа и явственно не одобряя степень его опьянения.

— Графа по-прежнему нет, — заметил господин Солосье.

— Думаю, и не будет, — вмешался Андрей. — Мы разминулись на крыльце — граф Набедренных будто бы торопился по каким-то совершенно иным надобностям.

Господин Букоридза-бей завертелся, желая окончательно удостовериться в отсутствии графа Набедренных в «Пёсьем дворе», и так наткнулся взглядом на не решающегося подойти Тимофея. Заулыбался, махнул рукой и указал на стул между собой и отталкивающим типом.

От столь однозначного приглашения легче не стало: у Тимофея не было ни малейшей уверенности, что в этом обществе — да ещё и в свете надвигающейся беседы о чём-то важном — ему будут рады. Никакой возможности быть представленным всем присутствующим, никакого соблюдения приличий — а значит, и никакого подтверждения права Тимофея здесь находиться!

Но стул уже отодвинут, а господин Букоридза-бей уже крикнул о ещё одной кружке пива.

— Так вот, господа, — начал тем временем хэр Ройш, и Тимофею ничего не оставалось, кроме как молчаливо примоститься за столом. — Мне стало известно о грядущем введении в Росской Конфедерации чрезвычайно занимательного нового закона. Сразу оговорюсь: заседания в Городском совете по поводу местной реализации ещё не было, но кулуарные обсуждения уже происходят свободно, так что большой секретности тут нет — со дня на день заседание назначат, а потом и до оповещения населения максимум недели две, — хэр Ройш сделал паузу, но не нарочитую, а такую, будто всё ещё не переборол отвращение к собственным словам. — Закон же, если изъясняться просто, представляет собой обложение мужчин в возрасте с двадцати лет налогом на бездетность.

— Что? — поперхнулся господин Букоридза-бей. — Чепуха какая.

Хэр Ройш ответил саркастичной усмешкой:

— Полагаю, стоящие за этим налогом мотивации очевидны — повышение рождаемости. От полной же чепухи инициативу отличают призрачные следы здравого смысла в вопросе внедрения: в частности, налог начнёт взиматься только через год-полтора, чтобы у граждан нашлось время вступить в брак, зачать ребёнка и дождаться его рождения. Есть и другие нюансы, но сути они не меняют. А суть, господа, состоит в том, что нам всем, — хэр Ройш споткнулся взглядом о господина Букоридза-бея, гражданина Турции-Греции, и сидящего с ним рядом Тимофея, которому до двадцати ещё следовало дожить, — вернее, почти всем в течение трёх месяцев следует предпринять решительные шаги для обзаведения потомством.

Над столом повисла тишина, и только граф Метелин стукнул пивной кружкой в прорвавшемся гневе.

Кряжистый и круглолицый вольнослушатель от этого стука прищурился с хитрецой:

— Рождаемость — она, конечно, государственная головная боль, да только городишко-то наш расширять за пределы казарм не полагается. А в пределах он и без того от людей ломится. Если где и не хватает населения, то всяко не у нас.

— Совершенно верно, но это, по мнению Четвёртого Патриархата, тоже частность, — фыркнул хэр Ройш. — Закон вступит в силу на всей территории Росской Конфедерации — без поправок.

— Но разве так можно? — подал голос предполагаемый сын генерала Скворцова. — Выдвигать столь серьёзные требования к людям без учёта местной специфики?

Его перебил другой вольнослушатель, тот, у которого медицинская эмблема соседствовала с академической, — но перебил очевидно не из хамства, а от увлечённости собственным размышлением:

— Погодите. Проблемы с рождаемостью ведь, ну, не то чтобы только по женской вине, но всё же беда в здоровье, в последствиях, они умирают так часто из-за… поэтому и не хотят рожать. А налог будут брать с мужчин. С логической точки зрения это, видимо, оттого, что женщины частенько и не работают и платить им не из чего, — он сосредоточенно потёр лоб. — Но выйдет же так, что мужчины теперь будут сильнее давить, даже требовать, а женщинам-то по-прежнему незачем соглашаться!

— Велик налог-то? — мрачновато уточнил человек в безвкусной шляпе.

— Пять с половиной тысяч грифонов. Годовых, — мимоходом ответил хэр Ройш и обратился к вольнослушателю с двумя эмблемами: — А вам, господин Приблев, я хочу заметить, что ваши логические рассуждения здравы. Но, полагаю, о женщинах — и целесообразности их освобождения от налога — попросту не подумали. Удивляться здесь нечему, такой подход для Четвёртого Патриархата давно стал привычным.

— Бросьте вы на яд исходить, — с неуместной жизнерадостностью возразил господин Букоридза-бей. — Да, закон глуп, но если хоть по кому-то он прямо не пройдётся — это же хорошо! Не обременяют женщин, ну и не надо. В самом же деле мало у кого из них заработок есть.

Хэр Ройш скривился:

— Господин Приблев, если вы не расслышали, пытался просчитать как раз непрямые последствия.

Тут вдруг зашёлся дружелюбным, но обескураживающим смехом кряжистый и круглолицый вольнослушатель.

— Умора, — резюмировал он, чуть успокоившись. — Вы меня извините, но невозможно слушать, как о налоге в пять с половиной тысяч грифонов спорят иностранец и аристократ.

— Разве дело в деньгах, друг Драмин? — словно очнулся от алкогольного забытья отталкивающий тип. — Им же обидно, понимаешь, о-бид-но, эк их вместе со всеми зачесали…

— Мой отец уже ввёл в домашнем бюджете новую ежегодную графу расходов, — сказал хэр Ройш со всем своим аристократическим спокойствием, — а быть статьей расходов противно. Но — и здесь Хикеракли прав — дело не столько в деньгах. Сообщество аристократии — тонкий и сложный механизм, и очень важно, чтобы все его шестеренки ходили равномерно. Противно мне или нет, однако мой отец разумен: он твёрдо заявил, что никакого преждевременного брака не случится. Но каждый ли аристократ может похвалиться достаточной разумностью? Кто-нибудь непременно запаникует, начнут заключаться опрометчивые и невыгодные союзы, а пострадают в итоге все.

— Зато, если сочетаться браком нужно спешно, у аристократов появится больше шансов жениться по любви, — смущённо прошелестел предполагаемый сын генерала Скворцова. — Ведь когда не хватает времени, проще уступить требованиям потомков…

Хладный взор, которым окатил сына генерала Скворцова хэр Ройш, Тимофея бы убил на месте.

— При всём уважении, господин Скопцов, аристократические потомки с юных лет мыслят в несколько иных категориях. Кто-то, без сомнения, обрадуется. У остальных же обрушится немало ценных связей. — Хэр Ройш потянулся было к своему бокалу, но с сожалением обнаружил, что вина там не осталось. — Как это ни иронично, в итоге паникёры не так уж сильно ошибутся. То, что облагается налогом, быстро начинает облагаться и порицанием. Таково неотъемлемое свойство человеческой натуры.

— Ну знаете, — отмахнулся кряжистый и круглолицый вольнослушатель, которого, по всей видимости, звали господином Драминым, — это кем надо быть, чтоб о порицании каком-то беспокоиться? Пять с половиной тысяч грифонов годовых — проблема, да. Для кого-то — совсем серьёзная. Но уж если пять с половиной тысяч найдёшь заплатить за отсутствие детей, какая тебе разница, что чужие люди говорят? Главное, чтоб свои согласны были.

— Об инерции подумайте, — вздохнул Андрей. — Есть социальные слои — и речь не только об аристократии, — для которых угождение общественному мнению является первейшей ценностью. Это сейчас возмущение ещё возможно, а пройдёт пара лет под этим налогом — и ранняя женитьба превратится в норму. Всякая же норма навязывается воспитанием, то есть как раз таки «своими», а не «чужими» людьми.

Услышав слова Андрея, Тимофей внутренне похолодел: тот ведь о косности купеческой среды толкует! Вот уж для кого соседский неодобрительный взгляд важнее собственного мнения.

И следовало из этого для Тимофея что-то пока не имеющее ясных очертаний, но дикое. В семье Ивиных одних старших воспитанников — семь человек. Двадцати пока никому не исполнилось, но ведь не так далёк этот день. Семья Ивиных воспитанников из сирот набрала — и потому считает, что вправе им теперь свои условия диктовать. Думать будут долго, закроются привычно за сосновыми дверьми — и могут ведь надумать, что женить всех дешевле выйдет.

Тимофей и без того каждое утро просыпался с мыслью: надо изыскать способ от семьи Ивиных уйти, потому что купеческая косность — сохранение и преумножение — не давали ему дышать, отъедали от него по кусочку. Прожить всю жизнь там, так — страшно до звона в ушах.

Но если женят, если на детей вынудят — как же тогда?

Он попытался поймать Андреев взгляд, но тот от собственной тяжести уже пошёл на дно пивной кружки. Андрею-то — среднему сыну Мальвиных, оказавшемуся не при делах из-за того, что в Резервную Армию забрали старшего, — уж точно от скорейшей женитьбы не увернуться.

— Знаете, — заговорил и тут же зарделся сын генерала Скворцова, — я бы, может, и не прочь обзавестись семьёй. Даже совсем не прочь. Только вот брошусь я сейчас предложения делать — как же это будет выглядеть?

Отталкивающий тип, развалившийся на стуле как раз между Тимофеем и сыном генерала Скворцова, полез снова хлопать последнего по плечу и комментировать в покровительственном тоне:

— Это ты, Скопцов, прав, выглядеть будет не очень. Сперва было б лучше, чтоб она о твоих возвышенных чувствах узнала. А то мне ж известно…

Сын генерала Скворцова зарделся пуще прежнего, но обрывать нахала будто и не собирался. За него это сделал третий, доселе молчавший вольнослушатель — тот, что в очках и с заносчивым видом:

— Несусветная чушь, — сердито громыхнул он, — прочь, не прочь — это совсем другое дело. Я вот и не скрывал никогда, что помышляю о семье. И о детях двух, сыне и дочке… Ну и что? Мои желания — забота моя, а уж никак не Четвёртого Патриархата, и лезть своими налогами в мою частную жизнь им никто не позволял!

— Коля, да ладно тебе, не повод это ерепениться, — попробовал утихомирить его кряжистый и круглолицый господин Драмин. — У нас с тобой, спасибо графу Метелину и прочим пернатым, — поднял он пивную кружку в направлении человека в безвкусной шляпе, на которой перья в самом деле наличествовали, — деньги нынче имеются. Выделим, как главный хэр Ройш, статью расходов, а там, глядишь, и сыщется кто. Неприятно, но переживём.

Отталкивающему типу, очевидно, всюду-то надо было вставить своё замечание, поэтому он немедленно перекрыл заносчивому вольнослушателю возможность ответа:

— «Главный хэр Ройш» — это ты плохо сказал, нашему хэру Ройшу обидно. Как узнать, кто из Ройшей главный, как про-а-на-ли-зи-ро-вать? Сложное дело! Как по мне, лучше его хэрхэром Ройшем звать. А деда — хэрхэрхэром. Ну и так далее. Заодно и от генеалогии отваживает.

Слева от Тимофея расхохотался господин Букоридза-бей, кто-то ещё поддержал его смехом, но как отреагировал на шутку сам хэр Ройш, Тимофей разглядеть не успел: всё его внимание было приковано к человеку в шляпе с перьями. От тоста, произнесённого господином Драминым в его честь, он почему-то потемнел лицом и сжал на мгновенье кулак — но тут же одумался, кулак расслабил, а рот растянул в неубедительной усмешке.

Кажется, кроме Тимофея странную эту реакцию никто и не уловил. Человек в шляпе, справившись со своими внутренними волнениями, сам решил вступить наконец в общую беседу:

— Тоже мне, храбрецы сыскались, деньги у них имеются. Умники. Сегодня имеются, а завтра не имеются, — зло сверкнул он глазами, но продолжил тоном ироничным и будто бы даже лёгким: — Notre bagarreur Валов прав, и хэр Ройш тоже прав. Детей ради налогов заводить, ха! А что они, par exemple, собираются делать с таврами? Тавры живут коллективно, дети у них тоже коллективные. Всеобщие. И женщин в общине немного, кстати.

— Сущая, что называется, селекция! — опять ввернул свой ценный комментарий отталкивающий тип, успевший Тимофею уже порядком надоесть.

— Имеют право, — огрызнулся человек в шляпе, — они её до всякого Петерберга начали, а то и до всякого Четвёртого Патриархата. А теперь им что, на росках жениться?

— На росках женит’ся не будут, — уверенно пробасил сидящий с ним рядом тавр. — Не приветствуется это. Не одну же кров’ смешиват’ пришлос’ бы, но и обычаи — а обычаями в общине дорожат.

Тимофей всё разглядывал человека в шляпе: даже когда тот сидел, было заметно, что роста в нём немного, зато гонора — хоть отбавляй. Ещё шляпа эта нелепая, хотя остальное и того хуже: костюм шикарной материи, перстни золотые, но всё столь вульгарное, столь кричащее о достатке и положении, что в положение-то и не верится ни на минуту.

Его счастье, что он будто бы в самом деле не понимает, как смешон.

— Мало им Южной Равнины, хотят таврский бунт где поближе? Quelle absurdité! Что же касается нас, росов, с этим нужно что-то делать, — человек в шляпе взялся за стакан, и Тимофей с удивлением заметил, что пьёт он вовсе не алкоголь, как все остальные, а воду с газом.

Пришлось мысленно поблагодарить лешего — никто хотя бы не следит, что к поставленной перед ним кружке пива Тимофей так и не прикоснулся.

— Но есть же способы организованно воспротивиться… — задумчиво протянул вольнослушатель с двумя эмблемами. — Составить то же прошение в Городской совет. У нас ведь действительно перенаселение — разве же это не может быть основанием пересмотреть закон для отдельно взятого города на особом положении? Тем более что такое положение самим Четвёртым Патриархатом и установлено!

— Господин Приблев, вы себе представляете в красках, каково просить что-либо у Городского совета? — умудрённо усмехнулся граф Метелин, но общую свою пасмурность не оставил, а только подчеркнул. — Даже если они соизволят услышать, что у нас тут вообще-то казармы Охраны Петерберга, знаете, что выйдет? Дополнительный указ наместника, разъясняющий, что этой самой Охране налог будут вычитать прямиком из жалованья — чтобы не отрывать от службы по пустякам.

Сын генерала Скворцова буквально ахнул:

— Неужели даже военных от налога не освободят?

— И мысли такой не было, насколько мне известно, — с готовностью ответил хэр Ройш.

— Но это же… Да как же, тут же могут быть самые плачевные последствия! — затараторил сын генерала Скворцова. — В Охране Петерберга налог воспримут в штыки, тем более семейных людей среди простых солдат немного…

— Взбрыкнут? — хищно покосился на него тавр.

— В своём роде, — сын генерала кивнул подавленно, будто перед мысленным взором его разворачивались некие чудовищные картины. — Поймите меня правильно, я не утверждаю, что всенепременно так и будет, но всё-таки я имею возможность на основании своего опыта строить некоторые прогнозы… Вот господин Приблев ещё в самом начале задумался о непрямых последствиях для женщин, и он мыслил в чрезвычайно верном направлении! Охрану Петерберга не переженишь, это даже не отпрыски аристократических фамилий, на таких людей и командование-то может воздействовать… до определённого, скажем так, предела.

— Да что ж ты такое пророчишь? — не вытерпел заносчивый вольнослушатель.

— Я и не знаю, как сказать, — сын генерала Скворцова замялся. — Налог ведь именно на бездетность, а не на холостую жизнь, так? Нужен ребёнок, записанный в метрике. Необязательно брачный. И с Охраны Петерберга станется рождаемость увеличивать… едва ли не в соревновательном порядке. Им по нраву подобные, кхм, забавы — а если ещё и повод дать… Они ведь вооружены, они себя в городе хозяевами ощущают и не брезгуют своим силовым преимуществом пользоваться. Об этом не говорят, но ведь регулярно бывают случаи.

— А то! С дочкой барона Копчевига вот тоже был случай, — закивал отталкивающий тип. — Прямо барона Коп-че-ви-га, члена Городского совета. И барон ничего, утёрся.

Тимофей взглянул на него с любопытством. С пьяного болтуна, которому только дай словечко лишнее ввертеть, конечно, и приврать станется. А если не привирает?

Неужто Охране Петерберга и правда сам леший не брат?

Всякое, конечно, болтают — но чтоб члена Городского совета не убоялись! Тимофей испытал вдруг чувство, в котором после полных беспокойства речей сына генерала Скворцова признаваться было бы неловко: восхищение. Но как не восхищаться силой? Гроза ведь или шторм тоже опасны, а сердце замирает — так чем стихия людская хуже?

— Только увеличения числа вспышек агрессии в тёмных подворотнях нам и не хватало, — раздражённо бросил хэр Ройш. Наверняка он и грозу не любит.

— Ты б, хэр мой Ройш, следил, как бы у тебя по правую руку чего не вспыхнуло, — вновь сфамильярничал отталкивающий тип. — У тебя там Золотце молчит, молчит против обыкновения, а сам себе все костяшки сгрыз.

— Что вам за дело до моих дурных привычек? — ощерился господин Солосье, который действительно сидел всю дискуссию притихший. А Тимофей ведь тоже отметил, что на лице его с самого упоминания о налоге отражалась некая напряжённая интеллектуальная работа, которую господин Солосье предъявлять окружающим не торопился, зато исправно кидал выразительные взгляды на хэра Ройша — будто жаждал поскорее переговорить с ним наедине, но всё же решил пока пособлюдать приличия.

— Вот уж сколько мы здесь сидим-болтаем, гневом полыхаем, а так до сих пор и не услышали, что б сказал по этому поводу ваш знаменитый батюшка, — отталкивающий тип навалился на стол и деланно выпучил на господина Солосье глаза: — Волноваться начинаю-с, уж простите меня, сударь-Золотце. Дома-то всё в порядке? Со здоровьишком как? Али костяшки к обеду доктор в исцеление прописал-с?

В ответ на что господин Солосье кокетливо повертел бокал вина, отпил и обворожительно улыбнулся, вновь став похожим на того господина Солосье, которого Тимофей запомнил по первой встрече.

— Считайте, что я всего лишь пытался припомнить, в каких направлениях сегодня отходят корабли. Вдруг граф Набедренных не с нами, потому что уже прослышал о налоге, пожалел о прошлогоднем своём отказе некоему мистеру Джексону и теперь бросился его догонять? Сентябрь, как раз недавно срок вышел.

Захохотали все. А кто не захохотал — скромный сын генерала Скворцова, больше всех раздосадованный хэр Ройш, нескрываемо мрачный граф Метелин, — те хотя бы улыбнулись.

И вот тогда Тимофей острейшим образом ощутил себя лишним. Он единственный рта не раскрыл, он сидит за столом с людьми, имён которых не знает, он не понимает, что их так веселит в упоминании «некоего мистера Джексона» и чему именно «срок вышел». Если кто и обращает внимание на то, что он здесь тоже присутствует, то в лучшем случае — с недоумением. Если не с презрением.

Нет более жгучего позора, чем прикидываться своим в обществе людей, чьей благосклонности ищешь. Это столь же жалко, как кричащий о якобы высоком положении наряд человека в шляпе.

Тимофей спрятал глаза.

— Упустили мы мистера Джексона, упустили, поздно теперь кулаками махать, — отталкивающий тип картинно стёр выступившие от хохота слёзы. — А ведь я говорил — помните вы или нет? — говорил вот тут же, в «Пёсьем дворе», что стоило его подарочек принять с благодарностью!

— Нет, не стоило, — преувеличенно серьёзно не согласился заносчивый вольнослушатель. — Подчиняться нынешним инициативам — оскотинивание. — Он мотнул головой и продолжил сокрушаться с прямо-таки подкупающей искренностью в голосе: — У меня на руках «Метели», Корабелка и Академия! Ну куда мне семья? Когда мне семья? Не могу я, не хочу и не могу подходить к своей будущей семье формально и безответственно! Известно же, что получится. Что обыкновенно получается.

— Я, — развёл руками кряжистый господин Драмин.

— Или я, — поддержал человек в шляпе, — но я реже.

Хэр Ройш тем временем не без лукавства посматривал на отталкивающего типа:

— Может, ты и сам за мистером Джексоном вознамерился? Или за кем-нибудь другим, из своих пассий? Ты ведь похвалялся достижениями на детородном поприще. Если не врал — дело за малым: отыскать и доказать, и ты свободен.

— Вообразите только, как он своими доказательствами отцовства развлечёт секретарей Городского совета, — внезапно присоединился к подтруниванию граф Метелин.

— Что дети-то у меня есть, похвалялся? Ну да, — отталкивающий тип задумался, будто бы даже крепко и в самом деле. — Если, как говорит наш Приблев, посудить логически, должны быть. Я люблю страсть, так сказать, искреннюю, чистую и незамутнённую — понимаете, да? Тут и за море плавать не надо, и в Петерберге наверняка сыскались бы. Только я их сыскивать не стану, увольте.

Господин Букоридза-бей обратился было к отталкивающему типу с каким-то вопросом, но тот жестом приостановил его и убедительно изобразил пламенную ораторскую манеру:

— Жизнь — она ведь нам не для того даётся, чтобы лясы точить да за финансы свои трястись. Жизнь — она для того, чтобы жить. Дело делать, пивко того-этого, да и лясы, вообще говоря, тоже можно. Главное — радоваться. Вот я радоваться и намереваюсь. Что они мне сделают, ловить с собаками станут? Так уже ловили, уже поймали, уже в лоб четырежды расцеловали и выпустили. И опять поймают, опять расцелуют, выпустят. Посему я знаете что намереваюсь по поводу этого налога предпринять? Я, — тут он привстал и выделанно поклонился, — намереваюсь сидеть в «Пёсьем дворе» и пить пиво, и бальзам, и водочку, коли поднесут, — ты верно угадал, Скопцов, наливай. Потому что Городской совет — он не на площади. Он в голове.

Тимофей, стыдясь, всё же спросил себя: может, не такой уж он и отталкивающий, этот отталкивающий тип? Если вычесть шутовство, кривляния и наглую фамильярность?

Зато никакого Городского совета в голове.

— И вам, — распалялся тот, — и вам, господа мои любимые, того же предлагаю — не вселять Городской совет к себе. Мы же молоды, мы прекрасны! В нас жизнь, а не в Городском совете! А по-ихнему получается, что — вот смотрите, — безо всяких к тому предпосылок крутанулся он всем корпусом к Тимофею, — вот сидит с нами юный юноша, такой же, как мы, только порыжее, но вообще такой же, и по-ихнему он ещё ребёнок, а мы уже взрослые, нам уже жить нельзя, только гнёзда вить да дупла долбить. А ты мне скажи, ребёнок, можно мне жить?

«За витражами», — чуть не сорвалось с языка у Тимофея.

Что ответить кроме этого, он от неожиданности не сообразил.

— Можно! И жить, и любить, и «Пёсий двор» — можно! Это моё, как говорится, право не-отъ-ем-ле-мо-е! А если я хочу сегодня к этой, а завтра к той? А если я вовсе не хочу детей, а хочу на благо отечества любимого на заводе спину гнуть? А если я по оскопистским салонам? Или тавр я? Или мало ли кто ещё? Смотрите, ненаглядные, наглядно показываю!

Дальнейшую последовательность его действий Тимофей целиком не отследил, вся она будто стянулась в одно ловкое движение.

Тип этот — отталкивающий, не отталкивающий, но несомненно изрядно пьяный и без Городского совета в голове — лихо отъехал на стуле, скрипнув деревом по дереву, но удивительным образом ничего не уронил. Ничего — кроме Тимофея на его собственном стуле, вместе с которым он и повалился бы на пол, если бы не был вовремя подхвачен этим самым типом.

— А кто это вообще? — недовольно поинтересовался заносчивый вольнослушатель, демонстрируя неприятие новых лиц в своём уютном дружеском кругу как раз тогда, когда Тимофей горячечно воображал, насколько некрасиво и унизительно это смотрелось. Воображал — вместо того, чтобы хоть что-нибудь предпринять. Отстраниться, оскорбиться или, наоборот, поблагодарить даже за то, как подхватили его в глупом падении.

И промедление сие было смерти подобно: этот проклятый тип окинул его скорым оценивающим взглядом и без малейшего стеснения дёрнул к себе на колени.

Из реакций внешнего мира Тимофей успел осознать только скептично взлетевшие брови хэра Ройша и преисполненный апломба житейской мудрости комментарий человека в шляпе:

— Ох не доведёт тебя пьянка до добра, друг Хикеракли. Точно говорю.

Хикеракли, этого проклятого типа, оттолкнувшего даже Городской совет от своей головы, реакции внешнего мира не задели вовсе.

— Вот у меня мальчик на коленях. Сколько тебе лет, мальчик? Ну неважно. А я его, может, люблю. С ним, может, до конца своих дней имею самые что ни на есть интенции. Это я, ненаглядные, примеру для, — поведал он нарочито конфиденциальным тоном, — взаправду-то он мне и вовсе не нравится, я, как че-рез-вы-чай-но верно заметил хэр Ройш, всё больше по девкам, но в том-то ведь и суть, сущность вся! Чьё это дело, с кем я там по постелям тетешкаюсь, м? Моё! Моё и постелей, и всё! А вот дорастёт до тех самых двадцати мальчик — и от меня уходить не захочет. И — оп! — если мы к себе в постели ещё и Городской совет затащим, вот две судьбы и поломано-с. Незачем. А мальчик уходить не захочет — ну, примеру для — верно, мальчик?

Щёки у Тимофея горели так, что впору было обжечься.

Доискался внимания, догрезился о расположении Андреевых друзей.

Когда Хикеракли, так и не дождавшись ничего хоть сколько-нибудь похожего на ответ, посмел развернуть к себе Тимофея за подбородок, тот запоздало понял, что глаза уже защипало. Какая гадость, гнусность какая, как же безвыходно, ужасающе стыдно.

Пьяная хватка непонятно с чего разжалась, Тимофей вскочил и, ни на кого не глядя, бросился прочь из «Пёсьего двора».

Далёко вперёд по улице блестели на солнце витражи Академии.

На память после себя новый болевой захват оставил ноющее плечо и напрочь окаменевшую шею, так что сегодня Метелину приходилось держать совсем уж карикатурную осанку аристократа — что поделаешь, если только она позволяет не отвлекаться каждую минуту на собственные ощущения. То же относилось и к сапогам — тяжелы они для выдавшегося на удивление жарким конца сентября, но каблук кое-как спасает от хромоты.

Метелин задумался об извечных каблуках Гныщевича — с первого-то взгляда кажется, это из-за роста, а ведь роста своего Гныщевич ничуть не смущается, наоборот, преимуществом полагает. И не зря: пойди его ударь хоть сколько-нибудь точно, когда он тебе ниже ключиц дышит. Рука сама не туда идёт.

Гныщевич проговаривался иногда, что очутился на боях — нелегальных, портовых, о которых в городе ходят такие слухи, что люди приличные-законопослушные в бои не верят вовсе, — задолго до Академии. Выходит, ребёнком очутился. Но вытрясти из него детали Метелин не мог, Гныщевич отмахивался и хмыкал уничижительно: «Хочешь mélodrame, графьё? Шёл бы тогда романы читать». Но не романы требовались Метелину, а живые слова — с приближением дня, когда замысел его наконец исполнится, в душе происходили перемены, признавать которые было странно и страшно.

Нынче ему хотелось знать и про детство Гныщевича, и про реальные, а не выдуманные паникёрами порядки таврской общины, и про то, как правильный Приблев умудрился объяснить своему отцу-врачу и брату-врачу работу на заводе, и как сумел Драмин ужиться под одной крышей с самолюбивым и скандальным Валовым. Невероятную важность приобрели вдруг вопросы, откуда у Хикеракли средства к существованию, почему Скопцов и в казармах вырос Скопцовым, зачем купеческому сыну Мальвину Академия и хочет ли За’Бэй возвращаться домой. Даже до смерти родителей графа Набедренных и планов на будущее хэра Ройша Метелину будто бы было дело.

Жизнь утекала сквозь пальцы — загадочная, так и не понятая, будто бы никогда не принадлежавшая Метелину. И только сейчас пришло осознание: вокруг — да прямо по мостовой! — разбросаны ответы на серьёзнейшие вопросы, которые он никогда не удосуживался задать. Не удосуживался и потому — не умеет, не представляет теперь, с чего начинать. Настолько, что даже сообразительный Гныщевич хмыкает и посылает к романам.

Поздно читать романы, когда шея окаменела, а на ногу не ступить, не поморщившись.

Метелин сжал зубы — даже короткая лестница на крыльцо Академии глумливо припоминала ему о вчерашних пропущенных ударах. «Gnangnan! — плевался Гныщевич. — И как всякая размазня, будешь размазан по земле то-оненьким слоем. Брось, графьё, свою cause perdue, ну не сдюжишь ведь».

Сжатые зубы скрипели, но отказываться от «гиблого дела» Метелин не собирался. Поскрипит ещё, если надо.

Из-за спины выпорхнул Жорж, взлетел на крыльцо скорой походкой небитого человека. Жоржа теперь звали Золотце — скорее за лёгкий нрав и ювелирные таланты отца, чем за смутное созвучие с фамилией. На Жоржа Метелин третий год как таил обиду, но сейчас подумалось: к Золотцу-то у него претензий нет.

— Господин Со… Золотце!

Золотце обернулся форменным Жоржем — скорчил одновременно приторную и презрительную гримасу, которая на его кукольном личике смотрелась смертельным приговором умственным способностям собеседника.

— Я вас внимательно слушаю.

— Я… знаете, мне показалось нелепостью, что мы с вами можем сесть за один стол и поучаствовать в общей беседе, но с глазу на глаз по-прежнему не здороваемся.

Гримаса переломалась о собственные углы, наполовину сползла и обратилась чем-то нечитаемым.

— В таком случае — здравствуйте. Добрый день.

Не подобрав за полминуты следующей реплики, Метелин устыдился своего порыва. Разбитое не склеишь, детство не вернёшь, у людей, которые давно стали чужими, попросту нет поводов для разговора.

Золотце, впрочем, шаг не ускорял и по коридору шёл рядом. Когда Метелин решил, что тем их общение и ограничится, он вдруг спросил:

— Саш, что с тобой?

Метелин дёрнулся — его всегда заставало врасплох чужое умение распознавать то, что не произнесено вслух. Возможно, потому что сам он этого умения был начисто лишён.

— Когда ты впервые пришёл к моему батюшке за подарочным револьвером, у тебя и то выражение было повеселее, — сменил Золотце тон на более едкий, и сразу стало как-то спокойнее. — Завод процветает, «Метели», говорят, даже не слишком вязнут в наших болотах, высший свет ахает над тобой не меньше, чем над графом Набедренных… Так в чём беда?

— Может, мне всего лишь не хватает в ближнем кругу людей, которым я не платил бы жалованье? — отшутился Метелин и сам услышал, как он неуклюж.

— Замечу, что в те несколько месяцев, когда мне платил жалованье граф Набедренных, мы оставались чрезвычайно довольны друг другом.

— Так вот чем он лучше меня, — вновь попытался сыронизировать Метелин и вновь сел в лужу: что-то уж больно искренне для иронии получилось.

— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть — я же не видел, как платишь жалованье ты, — Золотце чуть улыбнулся чему-то своему. — Впрочем, если ты вдруг всерьёз интересуешься, в чём же тебя лучше граф Набедренных, так и быть, расскажу. Например: весь сентябрь он где-то пропадает. Я нечаянно узнал, что точно не на верфях. Можно предположить, что с ним происходит нечто — ну прямо как с тобой на первом курсе! Но — в отличие от тебя — когда он всё-таки соизволяет дойти до Академии, он не смотрит на своих друзей сторожевым грифоном за то, что они-де осмелились не вздыхать по нему, а радовались жизни доступными им способами.

Ответ у Метелина опять не сложился. До дверей аудитории, где сегодня читал лекцию Сигизмунд Фрайд, было рукой подать. Сейчас Золотце в них войдёт и усядется — вероятнее всего, на первый ряд с Мальвиным, но, возможно, и в середину с хэром Ройшем и Скопцовым, или даже поднимется на самый верх к За’Бэю. Он прав, Метелин сам сделал так, что время перед Академией перестало значить хоть что-то — а ведь прежде значило. У Метелина долго — практически всё детство — не имелось никого, кого он рискнул бы назвать другом. И только когда детство стало ему малó, только когда он пришёл к ювелиру Солосье в надежде раздобыть револьвер и застрелиться уже в конце концов, возник Жорж. Ехидный, но не злой. Тоже одинокий в сокровищнице отцовской мастерской, но лучащийся необъяснимым оптимизмом. Не ровня Метелину по статусу, но нисколько о том не заботящийся.

Если бы он не учил Метелина стрелять, стал бы Метелин теперь учиться драться у Гныщевича?

Однако Жорж остался там, в отцовской сокровищнице, а перед дверьми аудитории стоял Золотце — вертел карманные часики, поглядывал на Метелина испытующе, но больше не предлагал пострелять по монетам.

— Саша, я нынче занятой человек, в жизни которого тревог хватает и без мятущихся друзей. Вряд ли я найду в своём расписании место для твоих непростых переживаний, этот корабль ушёл. Оглянулся бы ты по сторонам в поисках какого-нибудь другого. — И уже через плечо добавил: — А ещё лучше — не дал бы уйти тому, который есть у тебя и так.

— С чего ты взял, что что-то… кто-то может уйти? — чувствуя себя невероятно глупо, выпалил в спину Золотцу Метелин.

— С того, что друзья — тоже люди, Саша. И увлёкшись сверх меры своими метаниями, очень легко не заметить, что у них иногда возникают трудности. Мне, например, в сентябре первого курса и самому было неуютно в Академии. Выяснилось, что с этой трудностью дешевле разбираться без тебя.

За плечом раздалось покашливание Сигизмунда Фрайда, минута в минуту явившегося на свою лекцию. Золотце кивнул, вежливейшим образом улыбнувшись, и проскользнул в аудиторию.

Метелин с тяжёлым сердцем последовал за ним. Сел не глядя — во втором или третьем ряду, не разгуливать же по аудитории, когда лектор уже вошёл. Сколько-то гулких минут так и провёл — любуясь на столешницу, а на самом деле — на содержимое собственной головы. Он всецело виновен в своих бедах, прежних и только намечающихся, не на что ему жаловаться, кроме судьбы.

Кроме того, что он Метелин. Александр Александрович.

Гныщевич до сих пор допытывается, а что такого-то.

Всё.

Гныщевич умён — иногда до оторопи. Он не теряется в обстоятельствах, он моментально схватывает новое — только подкинь ему задачу. Как с пресловутым заводом. Он тоже из тех, кто прекрасно распознаёт непроизнесённое, ему не нужны подсказки, чтобы читать в чужой душе.

Но его не воспитывали как аристократа, а потому душа Метелина ему не поддаётся.

По документам он Гришевич, но с лёгкой руки Хикеракли превратился в Гныщевича. Да только сколь бы лёгкой ни была эта рука, сколь бы бескостным ни был этот язык, Метелин так и остался Метелиным, а граф Набедренных и хэр Ройш — графом Набедренных и хэром Ройшем. Не потому, что у Хикеракли закончились прозвища разной степени ядовитости, а потому что прозвище для аристократа — редкая в своей недоступности роскошь.

Вензель с инициалами — это клеймо, и серебряными нитями сей факт можно разве что приукрасить, но никак не отменить.

Что бы ни сделал со своей жизнью Метелин, это будет деяние молодого графа Метелина, наследника Александра Сверславовича Метелина. И теперь в сплетнях, и через двадцать лет в воспоминаниях, и через век в городских хрониках.

И если молодой граф Метелин вдруг хочет оставить после себя в городских хрониках автомобилестроительный завод — значит, он готов в некотором смысле подарить оный завод и памяти об Александре Сверславовиче Метелине.

А это не тот подарок, которого заслуживает человек, трусливый настолько, что не просто оклеветал и отдал под расстрел того, кто от него зависел, но и не решился публично признать, что его жена родила ребёнка от того самого зависевшего, оклеветанного и расстрелянного.

— …таким образом, у каждого из нас два варианта, — заключил из чего-то прослушанного Метелиным Сигизмунд Фрайд, — влачить жалкое существование под гнётом травмирующего фактора — или же решиться на нечто значимое и поворотное, черпая в таком факторе своеобразное мрачное вдохновение.

Слева от Метелина раздался выразительный смешок, который мог бы служить звуковой иллюстрацией к словам «своеобразное мрачное вдохновение».

Метелин не без любопытства повернул голову — и не поверил своим глазам.

Через стул от него сидел оскопист.

Или кто-то, кому по неведомым причинам понадобилось оскопистом вырядиться. Что из этого больше похоже на абсурдистскую логику сна, Метелин так сразу определить не мог. Сон про лекцию знатока сновидений Сигизмунда Фрайда — это, конечно, была бы та ещё ирония, но плечи по-прежнему ныли от нового болевого захвата, продемонстрированного вчера Гныщевичем, а шевеление ногой заставляло зубы сжиматься. Из чего следует, что оскопист посетил занятия в Академии наяву.

Метелин лишь теперь заметил, что занял место в регионе аудитории, куда больше никто не осмелился сесть. У Сигизмунда Фрайда всегда аншлаг, но клочок пространства вокруг оскописта зиял непривычными пустотами. Ни рядом с ним, ни за ним никого не было, а спины тех, кто находился перед ним, показались Метелину противоестественно прямыми.

Зато заинтригованные взгляды — в той или иной мере осторожные — кидал практически каждый.

Оскопист же являл собой эталон хладнокровия и, как это ни парадоксально, чувства собственного достоинства.

Кастрированная шлюха. Запредельно дорогая кастрированная шлюха, но цена не меняет сути.

Метелин поймал себя на желании повернуться ещё раз: запредельно дорогие кастрированные шлюхи были таким же мифом, что и нелегальные бои в Порту, — все о них судачили, размахивая пивными кружками, но мало кто мог похвалиться тем, что видел хоть раз. Мало кто мог с уверенностью утверждать, что они вообще есть, а не порождены молвой.

Основатель Академии, эксцентрик Йыха Йихин, будто бы сколотил своё состояние благодаря оскопистскому борделю, и в это даже верилось — века, конечно, с тех пор ещё не прошло, но всё равно дело давнее, теряющееся во временах, когда Петерберг только строился.

Йыха Йихин умер больше сорока лет назад, и приличное общество, осуждающее даже самые тривиальные бордели, без поддержки его громким именем и немалыми средствами оскопизм на виду терпеть не стало. И если при жизни Йыхи Йихина аристократы — вплоть до членов Городского совета — позволяли себе показываться в свете в сопровождении оскопистов, то теперь такой скандал и вообразить невозможно.

Метелин всё-таки повернулся.

Тонкий, изящный, точно фарфоровый силуэт; прозрачное кружево рубашки — такое, какое по нынешним временам допустимо разве что для ночной сорочки; кажется, совершенно неприлично облегающие брюки с броской вышивкой.

Но всё это сущие мелочи по сравнению с символом главным и однозначным, каждому знакомом по пересудам.

Метелин не мог заставить себя оторвать взгляд от ошейника — массивного, из грубой кожи, будто бы в самом деле собачьего.

Застёгнутого так, чтобы за него без проблем можно было ухватить.

Живого человека.

За ошейник.

Метелин никогда не понимал стыдливой натуры какого-нибудь Скопцова — причины неловкости, которую сам он способен был ощутить, происходили из областей человеческой деятельности совсем иного толка, но ошейник на публике подрывал представления о допустимом даже ему.

Женщина или мужчина могут продавать себя в борделе, если такой заработок им нужен. И могут порвать с этим, собрав достаточную сумму денег или собственную волю в кулак.

Оскопизм — по понятным причинам — пути назад не подразумевает.

О чём и кричит во всеуслышание полагающийся оскописту ошейник: это уже не человек, а если и человек, то непоправимо другого сорта — существующий исключительно ради чужого удовольствия. Ради чужого удовольствия уничтоженный для всякой другой жизни.

Тем оглушительней его присутствие на лекции в Академии.

В аудиторию постучались. Кто-то из новых секретарей подозвал Сигизмунда Фрайда и передал ему конверт, едва взглянув на который, Сигизмунд Фрайд изменился в лице и объявил о необходимости пятнадцатиминутного, а то и получасового перерыва.

И вышел, взмахнув полами сюртука.

Аудитория, конечно, брызнула во все стороны гомоном — но в том, что доносилось до Метелина, ни слова не было на самую волнующую тему. Все предпочли преувеличенно живо мыть кости Сигизмунду Фрайду и его загадочному конверту. Если кто и обсуждал оскописта, то тихо или где-нибудь на заднем ряду.

А на Метелина напал лихорадочный задор — все последние дни он слишком много думал о себе и о том, что будет с ним, когда исполнится его замысел, и какая-то накопившаяся внутри энергия потребовала наконец выхода, которого она не получала даже в изматывающих тренировочных драках с Гныщевичем.

И потому Метелин сделал то, на что более ни у кого в аудитории не хватило пороху. Чуть придвинулся к оскописту и светски полюбопытствовал:

— Никогда раньше не видел вас в Академии. Вы здесь ради речей Сигизмунда Фрайда или собираетесь попробовать что-нибудь ещё?

Долгого и спокойного взгляда в упор Метелин от оскописта не ожидал. Ожидал, быть может, кокетства или откровенного эпатажа, но никак не предполагал, что в этой странной ситуации оценивать будут его.

Один глаз оскописта был сокрыт за мягкой волной чёлки, но смотреть в упор это не мешало ему ни капли. Метелин успел передумать тысячу мыслей и, как это ни нелепо, признать себя недостойным — недостойным заводить беседу с кастрированной шлюхой.

Как у кастрированной шлюхи получался настолько пронизывающий взгляд, который вызывал в воображении адресата картины всех подряд собственных несовершенств, понять было решительно невозможно.

Однако же получался.

— Пожалуй, собираюсь, — ответил наконец оскопист. Улыбнулся буквально покровительственно, догадавшись, что Метелин уже забыл от растерянности свой вопрос, и милостиво пояснил: — Собираюсь «попробовать что-нибудь ещё» в Академии. Посетить лекции не только мистера Фрайда.

Голос его, против ожиданий, не прозвучал визгливо и даже не показался Метелину особенно высоким. Вероятно, это всё виртуозное владение интонацией. И не только интонацией — оскопист будто с ног до головы состоял из виртуозного владения собой. Владения собой как искусства.

Метелин чувствовал себя потрясающе глупо, будучи завороженным этим мороком.

Найденное слово «морок» стало главной победой в сём странном столкновении: потому что в самом деле — морок, а не человек. При всей тошнотворной романности суждения.

— Я бы даже был не прочь обсудить с кем-нибудь тезисы мистера Фрайда, — продолжил тем временем оскопист, — но вы, как мне показалось, слушали их не слишком внимательно. Я прав? Если прав, поведайте мне хотя бы, зачем в таком случае вовсе являться на лекцию? Зачем делать то, что не доставляет удовольствия?

Метелин с катастрофической ясностью ощутил: все провокационные ноты он вплетает в этот вопрос сам. Оскопист спрашивает именно о том, о чём спрашивает, — да ещё и с усталой благосклонностью принимает все реакции на свою персону. Пережидает ступор и приступ косноязычия, не торопит, даёт Метелину время справиться со шквалом впечатлений — так, словно подобное положение давно стало для него рутиной, словно от начала мира не случалось ничего другого.

И это, пожалуй, злило. Как любое ненамеренное унижение, за которое ответственен только сам униженный.

— Сколько? — всё-таки рявкнул Метелин.

Хотя хотел, хотел ведь сдержаться!

Оскопист по-прежнему смотрел в упор — спокойно и глубоко, как течёт за бортом морская вода.

— Вам не нужно. Как лекция мистера Фрайда.

И тут до Метелина докатилось осознание — его выкрик в аудитории слышали. И поглядывали теперь, от души забавляясь.

Все следы вчерашних побоев разом заныли.

И одновременно с этим приключилось нечто ещё менее предсказуемое, чем даже посещение оскопистом Академии.

В аудиторию зашёл припозднившийся граф Набедренных. Весь в белом, по своему обыкновению нездешний, он с порога улыбнулся оскописту. Не без некоторого изумления, но определённо так, как улыбаются доброму знакомцу.

— Признаться, не ожидал вас здесь увидеть, — графу и в голову не пришло говорить скрытно. — Я искал вас в других точках на карте.

Оскопист улыбнулся в ответ — столь, казалось, искренне, что даже морок чуть развеялся:

— Чему вы удивляетесь? Не вы ли твердили мне, что это был бы не только достойнейший символический жест — оскопист в Академии, откуда и берёт своё начало сия эстетическая традиция, — но и небесполезная разминка для ума?

— Кто же знал, что вы будете столь решительны! Душа моя, я покорён, — под бездыханное молчание аудитории граф Набедренных занял стул с другой стороны от оскописта.

Метелин же встал — к лешему комедию!

Зачем являться на лекцию, если это не доставляет удовольствия? Затем, что хочется увидеть побольше жизни — перед тем, как… Но не в такой же форме!

Это не жизнь, это комедия, просто дурная комедия.

И да, пусть она катится к своему лешему, вот только Метелин в том участвовать не согласен.

В коридоре он с размаху налетел на Хикеракли. Редкий случай, когда Хикеракли попался на дороге даже к месту, — влияние комедии, не иначе!

— Здравствуй, разносчик слухов, — не дал ему пройти Метелин. — Найдутся ли у тебя нынче сведения более компрометирующие, чем тот факт, что вот там, за моей спиной, сиятельный граф Набедренных воркует с оскопистом?

В точности оправдывая предположения о комедийности всех разворачивающихся событий, Хикеракли Метелина не заметил. То есть вроде бы и заметил — в конце концов, лбами они не столкнулись потому лишь, что лоб Хикеракли располагался примерно там же, где лоб Гныщевича, а значит, низковато для встречи с метелинским лбом! — но если и заметил, то очень не по-хикераклиевски. Не стал зубоскалить первым, глянул как-то недоумённо — не то обеспокоенно, не то просто не слишком понимая, чего от него хотят.

И добивающим ударом переспросил:

— А?

— За моей спиной аудитория. Ты, наверно, туда сейчас зайдёшь, — сказал Метелин и тут же усомнился своей гипотезе, ибо выражение у Хикеракли было вовсе не для лекции Сигизмунда Фрайда. — Так или иначе, в аудитории граф Набедренных. Обменивается любезностями с заявившимся в Академию оскопистом. Из любезностей следует, что граф сам его на это и надоумил. Взываю к твоему остроумию, ибо только оно способно примирить меня с абсурдизмом этой сцены.

Вместо остроумия Хикеракли явил рассеянность, больше подошедшую бы нездешнему графу Набедренных:

— С оскопистом?.. — нахмурился, встряхнулся. — Метелин, не мешай, я человека ищу. Ты чего вообще не на лекции?

— Могу задать встречный вопрос.

— Человека ищу, сказал же, а ты ко мне с графьями! В оплот вольнодумия перенести свои светские шашни заблагорассудилось, а? — Хикеракли сосредоточенно пошарил глазами по коридору, что-то заметил, выдохнул, удостоил наконец и Метелина взгляда: — Ну, граф Набедренных. Ну, с оскопистом. Хоть не с тромбонистом!

И был таков.

Метелин только мотнул головой, словно отгоняя сновидение, уродующее обыденный ход вещей. Всё-то в нём вроде бы верно, всё-то как и было прежде, но пара деталей изменились безвозвратно — и вот из-за них-то естественный порядок летит кувырком. И чем дальше, тем выше скорость переворотов в полёте.

Решительно отщёлкивая каблуками каждый свой хромой шаг, Метелин вышел из Академии и заодно из дурного сна.

Кувырком — это, пожалуйста, без него.

Приблев вышел из дому, когда город ещё только начал просыпаться, не потому, что поручение Гныщевича требовало столь незамедлительного исполнения. Не имелось в нём особой спешки. Но дома было тягостно, и на душе было тягостно, и на месте не сиделось.

Приблев знал о новом налоге уже давно, однако не стал делиться своим знанием ни с кем — посчитал, что это было бы неэтичным поступком в адрес хэра Ройша. Недели полторы назад закон наконец-то огласили.

И дома стало тягостно.

Придлевы не осуждали и не обсуждали. Мама шутливо заметила, что давно хотела взять дополнительных учеников, — она давала юным аристократам и даже разночинцам уроки фортепиано. Отец молча нахмурился. Юр раздражительно пожал плечами.

«Я учёный. У меня нет времени на такую чепуху».

Он учёный — и несравнимо лучший, чем Приблев, и у него никогда нет времени на чепуху. А это значит (не сказал никто вслух), что чепухе следует стать уделом Приблева. И отец, и мама, и Юр возмутились бы, заяви он о таком, но мысль невольно глодала.

Что ж, по крайней мере, он способен выплатить свою часть налога самостоятельно. И воспрянет Росская Конфедерация… Но вот что любопытно: все однозначно интерпретировали новый закон как способ стимулировать рождаемость. Это логично — так его и объявили. Но мало кто почему-то задумался о другой стороне — о том, сколько денег этот налог принесет казне. Может, его потому ввели, что казна прохудилась?

А впрочем, это ведь перенаселённый Петерберг воспринял новый жест Четвёртого Патриархата в штыки. Быть может, в остальной части страны всё иначе. Из закрытого города не разглядишь, по радио не услышишь.

Приблев пересёк Писчую, и только теперь ему стало вдруг ясно, что не так и сонен Петерберг, как виделось из окна. По улицам сновал люд — уже недели полторы сновал; и не то чтобы его было так уж много, но казалось, будто все разом заговорили, забормотали, заворчали, как разбуженные псы. Даже в утренней тишине словно вилось некоторое жужжание, и чем глубже Приблев заходил в Старший район, тем громче оно становилось.

Но не один же Петерберг особенный — особенности свои имеются где угодно! Например, с логической точки зрения равнинные тавры — тоже жители Росской Конфедерации, согласны они с этим или нет. Что же получается, Четвёртый Патриархат и от конных воинов ожидает демографических пополнений? Экая ирония!

«Если б им аукнулось, вышла бы ирония, — ответил на всё это Гныщевич. — Но, mon garçon, закон живёт там, где есть кому его исполнять».

Приблев задумался.

«Зато теперь, если Европы снова заинтересуются войной на Южной Равнине, ответить будет проще… верно? Мы не захватываем, мы просто пытаемся исполнить закон. С логической точки зрения, может, так и есть».

«Ты слишком много времени проводишь в компании хэра Ройша, — фыркнул Гныщевич. — И ты прав. Но рабочие обязанности твои состоят несколько в ином. У меня, мальчик Приблев, есть к тебе задание. Ты ведь помнишь дорогу к дому Золотца?»

«Помню… А что с нашими таврами? — не отступался Приблев. — Ты говорил, что они будут недовольны».

«Они и есть недовольны. Затеяли défense, закрылись, молчат. — Гныщевич нахмурился: — Кое-кто, я слышал, предлагает полностью уйти в Порт и в подполье. Таких мало, но l'idée est encore en vie».

«То есть ничего конкретного?»

«Я давно там не был. Exécuter! Работать, мальчик, работать!»

Но работать у Приблева не получалось, мысли уводило в сторону, и на следующий день, то есть сегодня, Гныщевич, строго вздохнув, отправил его с поручением к отцу Золотца.

Дорога пролегала прямиком мимо здания Городского совета. То есть, откровенно говоря, не совсем прямиком, могла бы и не пролегать, но ноги сами несли на шум и гомон.

Шум и гомон в Городском совете, как и в остальном Петерберге, стояли всё те же полторы недели. Пересказывая со слов отца, как прошло оглашение приказа о введении налога, Скопцов не мог удержать тёплой иронии.

Генерал Ригорий Скворцов, ничего не знавший о кулуарной жизни Городского совета и не желавший принимать в ней участия, о законе слышал впервые. Он был ошарашен, возмущён и назвал его «невообразимым бредом». Все усмехнулись; генерал Скворцов поправился и сообщил, что считает принятие такой правовой нормы на территории Петерберга опрометчивым.

Все усмехнулись ещё раз, а барон Копчевиг, рассказывал Скопцов, похлопал генерала по плечу.

«Я предлагаю отправить в Четвёртый Патриархат официальное прошение, — продолжал гордый своей смекалкой Скворцов. — Объяснить им нашу ситуацию. Они ведь её не учли! Это необязательно… незачем писать в агрессивном тоне, просто напомнить. Петерберг — город особый, у нас специфическая ситуация…»

«Под таким прошением нужна подпись наместника, — снисходительно объяснял барон Копчевиг, — а господин Штерц никогда её не поставит».

«Как сказать, — замечал хэр Ройш-старший (то есть хэрхэр Ройш, как обозвал его Хикеракли), — дни господина Штерца в Петерберге сочтены, его замена прибудет из Европ в течение года. Ему нечего терять, так что он вполне может и присоединиться к столь здравой петиции. Вот только писать её мы не будем».

«Это лишено смысла, — коротко прибавлял генерал Йорб. — Подобное не практикуется. Никогда не практиковалось и никогда не будет».

Скворцов был подавлен. Позже, в казармах, четыре генерала обсуждали этот вопрос снова и снова. Скопцов со слов отца знал не так уж много; судя по всему, генерал Стошев — тот из них, что получил свой высокий чин последним, — уже давно предлагал проект расширения Петерберга. Иными словами, он хотел строить второе кольцо казарм. Можно в принудительном порядке направить на строительство всё работоспособное население города, настаивал он, и тогда сделать это получится быстро. Если, мол, протянуть время, если ввести закон в силу не через год, а через три года, когда город выдохнет, расширится, когда за первым кольцом казарм хоть как-то наладится инфраструктура…

«И как же согнанные на принудительные работы юнцы найдут время обустроить женитьбу?» — ехидно спрашивал барон Каменнопольский, четвёртый генерал Охраны Петерберга.

«Мы можем вынести предложение на следующее заседание Городского совета, — мрачно кивал Йорб, — но его не примут».

Йорб был прав. Выслушав генерала Скворцова, Городской совет вздохнул, а барон Копчевиг ещё раз похлопал оратора по плечу.

«Они сказали, — делился Скворцов обретённой политической мудростью с сыном, — что вот этого-то Штерц точно не подпишет. Зачем ему? Ему год остался, не больше. Когда год остался, на перспективу не рискуют. На перспективу! А на здравый смысл? И зачем я на это несчастное право совещательного голоса согласился!»

«Но, папа, у тебя ведь не было выбора, — ответил Скопцов. — Как и с законом».

Пересказывая всё это, он умилённо посмеивался над отцом — но потому только, что говорить о прочем ему было слишком неприятно. А то и, пожалуй, страшно. Во всеобщем жужжании Скопцов будто замер, затих, озабоченно сведя брови и не желая распространяться. Он боялся реакции рядовых солдат Охраны Петерберга.

Интересно, задумался Приблев, прав он или всё-таки утрирует?

С этой мыслью он и вышел на площадь перед Городским советом — да там и остолбенел. Аккуратная брусчатка, засаженная по кругу щёгольскими для Петерберга кустиками в британском стиле, кишела, кипела и плескалась народом. Невнимательный человек мог бы спутать происходящее с ярмаркой: кое-кто завтракал прямо здесь, на краю площади, многие явно вырядились в парадное, а некий купец держал в руках целую и по-своему праздничную свиную тушу.

С площади по городу и лилось жужжание.

Выливалось оно в странные формы. Не надеясь дождаться своей очереди в приёмной, некоторые, как знал Приблев, осаждали и личные резиденции членов Городского совета. Приближаться к казармам никто не осмелился, а вот на ступенях особняка терпеливого барона Копчевига разбили целый лагерь. Просительский, не более: прямо как в Академии, люди самых разных сословий просто ждали за дверьми, чая накинуться на всякого, кто из них выйдет. Барон выходил; барон объяснял, барон приказывал даже вынести еды.

Позавчера чувствительная баронесса Копчевиг попыталась всех прогнать, а потом слегла с горячкой. Утверждала она, что у неё случился удар, и позвала доктора. Несмотря на общую немногословность, об этом отец Приблеву всё же рассказал.

А впрочем, тот мог бы догадаться и сам. Даже в Академии к хэру Ройшу и Скопцову стали относиться иначе, окружили жужжанием. Даже к особняку никак не связанного с Городским советом графа Набедренных подходили. У особняка же Ройшей, выстроенного не в Усадьбах, а неподалёку от площади, в Белом районе, толпились постоянно, и бесполезность этого дела никого не отваживала. Даже граф Идьев, ещё один член Городского совета, пригрозивший спустить на чернь псов, не сумел полностью избавиться от просителей.

И только одного Приблев так до конца и не понял: чего же вот уже полторы недели эти люди столь настойчиво — и в то же время по-своему безобидно — добивались.

Видимо, потому ноги и вынесли его на площадь.

Несмотря на ранний час, приёмная Городского совета не спала: стоило Приблеву оглядеться, как двери ее открылись, выпуская одного посетителя и впуская следующего. На вышедшего отреагировали вяло — не ожидали, кажется, ничего нового, но тот взмахнул руками:

— Они сказали, что сегодня пожалует сам господин наместник!

Произошло оживление.

— Пожалует-пожалует, — язвительно пробормотал кто-то рядом с Приблевым, — и ничего хорошего он вам не скажет.

— Если вы не думаете, что наместник скажет… озвучит некую положительную реакцию, то почему сами тут, гм, стоите? — не удержался Приблев.

Собеседник — среднего роста крепкий мужчина со жгуче-рыжими волосами — обернулся к нему недоумённо, но после усмехнулся:

— Потому что я, молодой человек, возглавляю наместнический корпус.

Приблев перемялся с ноги на ногу. Не узнать такую важную персону было невежливо.

Глава наместнического корпуса сделал несколько быстрых шагов вперёд, врезался в неплотную толпу, не слишком стремясь огибать людей, и добрался до ступеней здания Городского совета. Развернулся, поднял руку, привлекая внимание.

— Уважаемые господа! — громко воскликнул он. — Я призываю вас прекратить беспорядки и вернуться к своим делам.

— Какие беспорядки? — немедленно заволновалась толпа. — Мы тут просто стоим!

— В самом деле, пока что, — с нажимом проговорил глава наместнического корпуса, — беспорядков в юридическом смысле здесь нет. Но скажите мне, уважаемые господа: это — порядок? Вы жалуетесь на то, что новый налог ударит по вашему карману. Уже полторы недели жалуетесь. Не ударит ли по вашему карману то, что вы уже полторы недели обиваете пороги — в том числе и частных домов! — вместо того чтобы работать?

Толпа возмущённо загудела.

— Да у меня же пять сыновей, пять, — всплеснула руками дородная дама — видимо, купчиха, — как же мне вернуться? Неужто невозможно послабление?

— Скидка за опт? — хмыкнул стоявший рядом с ней господин в парадном фраке, будто прибежавший на площадь прямиком из Филармонии. — У вас-то деньги есть, а мою дочь осаждает этот… тип. А ей всего шестнадцать! Шестнадцать! Он же с ней что-нибудь сотворит, с этим нужно отдельно разобраться… А по нынешним порядкам его ещё и оправдать могут!

— Да не переживай ты, — снисходительно обернулся к нему третий, в кафтане, — цену набивают-с. Это ничего, мы вложимся, будет всё по людски-с.

Приблев нашёл глазами свиную тушу и наконец-то сообразил.

— То есть вы принесли, ммм, подарки? Ну, чтобы убедить Городской совет… пересмотреть решение? — обратился он сразу ко всем и ни к кому в частности.

— Ну а как иначе-то, скажи на милость? — пожал плечами человек в кафтане. — Оно известно же, иначе-то не послушают-с.

— Не смейте обвинять меня во взяточничестве, я требую справедливости! — рассердился господин во фраке.

— Но это же… не очень логично. Вы пытаетесь дать денег, чтобы у вас не брали денег. И потом, — развёл Приблев руками, — это не решение Городского совета, это решение Четвёртого Патриархата!

— Да что они, не разберутся? Большие люди способ найдут, — купчиха сложила руки на груди, — а то и правда, цену набивают. Бумаги напишут или что ещё, надо только подход сыскать.

— Уважаемые господа! — не сдавался глава наместнического корпуса. — Я ещё раз призываю вас разойтись. Господин наместник действительно прибудет сегодня в Городской совет, но прибудет он по другому вопросу. Как представитель наместнического корпуса, официально извещаю вас о том, что рассматривать ваши прошения он не станет.

— Мне в приёмной другое сказали! — немедленно завопили из толпы.

— В приёмной ошиблись, — отрезал глава наместнического корпуса и попытался спуститься. Однако же стоило ему сделать шаг, как откуда-то справа вылетело яйцо; в цель оно было послано неверно, а потому пролетело мимо и разбилось прямиком о двери Городского совета. «Вот тебе беспорядки!» — крикнул кто-то. Глава наместнического корпуса остановился.

— Это было прямое нарушение Пакта о неагрессии, — отчётливо сказал он. — Поскольку кинули вы всего лишь яйцо, а я не формалист, пусть этот инцидент останется… незначительной ошибкой. Не повторяйте её впредь.

И ушёл.

Созерцая всё это, Приблев подумал, что по-своему ему стало уютнее. Это, наверное, даже аморально, но его как-то поддерживала мысль о том, что недоумевает не он один. С уходом главы наместнического корпуса жужжание возобновилось, расстроенное и возбуждённое.

А ведь у настоящих пчёл, подумал Приблев, тоже покидая площадь, есть жало.

По дороге до дома Золотца он чувствовал себя кровяным тельцем или, скажем, импульсом в мозгу, разносящим по некоему маршруту свой ресурс: новости. Даже в чинном Старшем районе окна то и дело открывались, а незнакомые люди прямо посреди улицы спрашивали, «что там». Приходилось останавливаться и рассказывать, потому что не остановиться и не рассказать казалось неправильным — не в нравственном смысле, а просто неправильным. Будто бы это выходило за рамки некоего заложенного алгоритма, некой единственно верной схемы действий.

К чему она ведёт, эта схема?

Дом Золотца по-прежнему выглядел так же удивительно, как и замысловатая биография его отца. По размерам и богатству фасада сей особняк вряд ли мог бы тягаться с аристократическими, но зато ему хватало… даже не вычурности, а вывернутости, что ли. Не зря же он смотрел окнами прямиком на Людской! Например, второй этаж дома выпячивал вперёд балкончик, превращённый в крошечный садик, а над крышей возносилась голубятня.

Несмотря на то, что дом Золотца наводил на мысли об аристократическом особняке, и несмотря на то, что там имелись слуги, проходить сразу в переднюю не следовало — следовало сперва позвонить в затейливый колокольчик. А называть господина, открывшего Приблеву дверь, дворецким не полагалось. Впрочем, проявить учтивость он всё равно бы не сообразил: при втором посещении убранство слепило не меньше, чем при первом.

Алмазы. Повсюду алмазы. «Ну конечно, это не так, бриллиантов такого размера не водится и в коронах европейских монархов, — чуть самодовольно разъяснял когда-то в «Пёсьем дворе» Золотце. — В основном шпинель и хрусталь, кое-где обычное стекло. А вот сапфиры над зеркалом — настоящие».

А всё же алмазы! От бесконечно переворачивающих свет граней у Приблева зарябило в глазах. Слуга велел ему подождать господина Гийома Солосье тут же, в передней, поскольку хозяин пребывал в голубятне. Приблев покорился.

Когда рябь в глазах улеглась, он обнаружил, что в другом конце передней, на обитой изумрудным бархатом софе, сидят граф Набедренных с наделавшим давеча столько шуму оскопистом.

— Граф! — немедленно протянул руку Приблев, перебегая переднюю. — И господин м-м-м… мы не представлены. Я Сандрий Придлев, но можете называть меня Приблевым, — он улыбнулся. — Это потому что я работаю счетоводом такое прозвище дали.

— Рад знакомству, господин Приблев, — с ответной улыбкой склонил голову оскопист. — Веня.

Удивительно, что, несмотря на догоравший за окном сентябрь и прохладный ранний час, одет оскопист — Веня — был в одну лишь лёгкую рубашку, а верхней одежды поблизости не виднелось. А впрочем, может, у него по врачебным причинам с температурой всё иначе? В остальном же Веня выглядел совершенно здоровым — даже, пожалуй, холёным. Неожиданно худым (а Приблев был готов поклясться, что от кастрации полнеют!). Тот его глаз, что не скрывался за кокетливой чёлкой, лучился своеобразным теплом — будто снисходительным, но лишённым жеманства (а Приблев, опять же, готов был поклясться — но, выходит, и о других сторонах оскопизма ничего он не знает). Глаз этот был светло-карим, почти золотистым, и Приблеву бессмысленно подумалось, что эстетствующий граф вполне мог привести своего, видимо, друга в переднюю к Золотцу потому только, что больно уж красиво Венин типаж вписывается в интерьер.

И всё же рубашка на голое тело не давала покоя. Интересно, издалека он в таком виде шёл? Приблев не имел никакого представления о том, где в городе располагаются оскопистские салоны. И, кстати, он думал, что оскопистам из них выходить в целом не полагается.

Руки Веня не подал, и потому Приблев сделал это сам.

— Очень рад знакомству, — повторил Веня, не шевельнувшись.

Вышло неловко.

— Вы, полагаю, к Золотцу? Давно ждёте? — невольно зачастил Приблев. — А я к его отцу, ха, легендарному, сами понимаете. Видели, что творится на площади?

— А который уж час? — как-то недовольно уточнил граф.

— Думаю, около девяти.

— Ах, Жорж! Мы ведь договаривались заранее, что ж такое, — сетуя, граф Набедренных даже позволил себе экспрессивно дёрнуть плечами — ровно так, как делает сам Золотце. — Официанты из «Нежной арфы» обещались сегодня провести нас на утреннюю репетицию. А там ведь такая секретность — премьера, новый сезон! Только через официантов и можно пробраться. А господин Золотце до девяти изволит пропадать. Неужто у него опять производственные накладки?

Приблев ровным счётом ничего не слышал о том, чтобы Золотце работал на некоем производстве, тем более ночью, да и отец его занимался своим делом индивидуально. Но граф на сей счёт распространяться не стал, а отмахнулся вместо этого беспечным жестом и чрезвычайно любезно Приблеву улыбнулся:

— Не желаете с нами на репетицию, господин Приблев? Только чёрным ходом и в официантском, но это сущие мелочи перед возможностью урвать вне очереди глоток искусства!

Приблев улыбнулся в ответ.

— Боюсь, собственные производственные дела не позволяют, — извинился он, — рабочий вопрос к господину Солосье.

— Не мучайте его, граф, — Веня говорил чрезвычайно учтиво, но нотка покровительственности всё равно мерещилась. — Разве вы не видите, что площадь волнует господина Приблева сильнее искусства?

— Площадь-площадь, будь она неладна, — граф Набедренных печально вздохнул. — Как же так вышло, что идея площади выродилась до беззубого подношения даров со смутными целями?

Приблев хотел было сказать, что дары иногда ещё и подбрасывают — прямиком в дверные створки! — но Веня его опередил:

— Вы правы, граф, но не до конца. Вчера, например, с площади в приёмную вошёл поджигатель. Замяли, разумеется, инцидент — тем более что поджигатель оказался душевнобольным. Настолько, что его и со службы в Охране Петерберга прогнали прошлым летом, — он помолчал, а потом добавил с неожиданной тоской: — Идея площади распалась на вырожденческие дары и не менее вырожденческих душевнобольных. Так ещё страшнее.

— А вы, господин… Веня, осведомлены о происходящем лучше моего, — удивился Приблев. — Откуда вам всё это известно? И знаете, о поджигателе на площади ни слова, будто уже забыли. А вы тоже правы, граф: вот и меня удивляет смутность целей. Чего они хотят добиться?

Веня сверкнул единственным обозримым глазом.

— О, это прекрасно само по себе, — его сарказм звучал зло. — Когда они стоят на площади, все как один твердят, что Городскому совету следует строчить слезливые письма в Столицу, упирать на бедственное положение нашего города и канючить о поправке. Стоит же им зайти внутрь — о чудо! — половина вдруг вспоминает о личном благосостоянии. Например, просит записать их ненаглядным сыновьям несуществующих незаконнорождённых детей. Один раз вложиться ведь вернее, чем на неясный срок оказаться под бременем налога! Проще хотя бы планировать финансы. Так вот: в Городском совете за сиротскими домами присматривает барон Мелесов — ныне он в отъезде, у него в Кирзани хворает дядюшка. И вот пока барон Мелесов стенает у дядюшкиного ложа, наши предприимчивые горожане умоляют его помощников совершить череду подлогов. Берётся сирота подходящего возраста, тайком записывается на бездетного юношу, а помощник барона Мелесова в ближайшее время попивает коллекционное вино за счёт какого-нибудь счастливого ресторатора или бесплатно шьётся у счастливого портного.

— Неужели же они за взятки идут на прямые подлоги? — удивился почему-то Приблев.

— Нет, всё проще и вместе с тем хитрее, — злоба Вени испарилась, оставив за собой какое-то ленивое презрение. — Существует у нас такой обычай — бросать ненужных детей не просто так, а совестливо. Через надзорные органы, которыми барон Мелесов и заведует, дотации передавать. Почему не прямиком в сиротский дом? Потому что проследить легко — кривотолки никому не нужны. Соответственно, некую документально подтверждённую связь с сиротой нарисовать можно. А извилистые пути дотаций в карман помощника разве кто отследит? Но это, конечно, лазейка для людей умных и сведущих.

Приблев вновь изумился — но на сей раз вовсе не сложности схемы, ибо не такая уж она, положа руку на сердце, и сложная, — а осведомлённости Вени. Ведь, если подумать, откуда оскописту знать всяческие такие тонкости? Выходит, специально разбирался. Неужто с подачи графа? Приблев не льстил себе и не претендовал на тонкое знание душ человеческих, но ему казалось, что того интересуют несколько иные материи. А впрочем, оно и не выглядело так, будто Веня говорит за кого-то другого; нет, кажется, его действительно волновали и «идея площади», и хитрости, на которые стремились для спасения от налога пойти люди.

С другой стороны, а кого в городе всё это сейчас не волновало.

Граф Набедренных тем временем возвёл очи к настоящим сапфирам над зеркалом:

— Со мной ведь тоже народ нынче разговаривает. Вот пару дней тому назад на третьей грузовой верфи один пропитчик спросил, отчего бы нам, Петербергу, не отделиться от Росской Конфедерации. Туго им без Порта придётся — можно будет таможенным сбором выживать. И армия у нас, что самое смешное, имеется…

— А у них — ещё две против нашей одной, — с какой-то профессиональной будто ловкостью подхватил беседу Веня. — Как думаете, граф, рискнёт Четвёртый Патриархат в таком случае идти на нас, как на тавров с Южной Равнины? Презрит неагрессию?

— Ему и не нужно это, душа моя. Главные наши предприятия — за кольцом казарм. Угодья сельскохозяйственные — за кольцом казарм. Если армию привести и занять позиции хотя бы вдоль Межевки, мы сами сдадимся, оголодав.

— А ежели спровоцировать их на кровопролитие? — Веня тонко улыбнулся. — Вступятся Европы или нет?

Граф почти рассмеялся:

— Пока Европы будут решать, мы с вами состариться успеем — не то что оголодать.

— Господа, вы что же это, в самом деле подобные, м-м-м, варианты рассматриваете? — Приблев с неудовольствием ощутил в себе настоящую тревогу. — Провоцировать армию на кровопролитие — это ведь…

— Что вы, что вы, — легко отказался от кровопролития граф. — Мысленный эксперимент проводим — и только. Слишком я привязан к отечеству, ко всему безразмерному нашему отечеству, чтобы от него за казармами укрываться. А как же леса по дороге к Старожлебинску? Как же уральские седые хребты, как же рыбачьи поселения под Куём, как же бумажные фонарики на улицах Фыйжевска — вроде бы индокитайские с первого взгляда, а всё равно наши? Нет, господин Приблев, от отечества прятаться никак нельзя!

— Это вам, граф, фыйжевские фонарики снятся, а большинство петербержцев их что так, что эдак в жизни не увидит, — хладнокровно заметил Веня. — У кого разрешения на выезд нет, тому закоулки Людского да Большой Скопнический — вот и всё отечество.

Приблев совсем уж было хотел припомнить свои размышления по поводу особенностей жизни в закрытом городе, но из гостиной наконец-то раздались голоса.

— Дети, говоришь? — дверь раскрылась, и в переднюю вышли давешний слуга и господин Гийом Солосье. — Уволю дурака. Какие ж это дети? Тут вон Сандрий Ларьевич, он заказчика серьёзного представляет.

Господин Гийом Солосье был уже в возрасте — думается, ему насчиталось бы за шестьдесят, а то и к семидесяти — неровным пятном сед, затейливо усат, немал в плечах, но, как и при первой встрече, Приблев не смог не поразиться тому, что и на его широком лице просматривались несколько кукольные черты Золотца (прежде почему-то казалось, что достаться они должны были непременно от ветреницы-матери). Кафтан господина Солосье пестрил блёклыми пятнами и вылезшими нитями, но пальцы руки, которую он вытер поднесенным слугой полотенцем и протянул Приблеву, оказались неожиданно белыми и тонкими.

— Приятно удивлён, что вы меня помните, — отчеканил Приблев, руку пожимая.

— Хорошая память — залог долгой дружбы, — усмехнулся господин Солосье, после чего обратил внимание и на графа с Веней: — А вы, господа, полагаю, к Жоржу? Он только что слал голубя — утверждает, дожидаться его нынче не стоит. Занят чем-то, писал, вы поймёте.

Граф Набедренных тяжко вздохнул. На его лице отпечаталась непередаваемая горечь от отсутствия у друга истинной тяги к искусству.

— Граф, не серчайте, — вполголоса проговорил Веня, и Приблеву померещилось в нём неожиданное смущение. — В конце концов, я отчасти рад нашему уединению.

Граф Набедренных окинул Веню долгим взглядом.

— Примите нашу благодарность за донесение печального известия, — обратился он к господину Солосье, отрывая глаза от своего спутника тем не менее с неохотой. — Раз судьба к нам жестока, не будем далее тратить ваше время. — Граф поднялся и пожал присутствующим руки: — Господин Солосье, господин Приблев, всего наилучшего.

После этого руку он подал Вене. На сей раз никакой неловкости не приключилось: Веня руку принял благосклонно — жестом одновременно чуть девичьим, но по-прежнему напрочь лишённым жеманства и грациозным. Приблев так и не понял, откуда граф извлёк плащ, но всё-таки, получается, по улице Веня ходил не в одной тонкой рубашке. Плащ лёг на плечи с тем же изяществом, с которым его обладатель поднялся с дивана.

Приблев не полагал себя чрезмерно стыдливым, но при виде этой сцены ему подумалось, что наблюдает он нечто непристойное — то, пожалуй, чему место за закрытыми дверьми, пусть бы и оскопистского салона. А впрочем, граней обычной светской учтивости ничто не переступало; наверное, дело состояло в том, что видеть в графе столько, гм, внимания к одному человеку было очень странно.

Господин Солосье следил за неудачливыми гостями сына пристально, но будто равнодушно. Ещё раз улыбнувшись на прощание, граф открыл перед Веней дверь, но сам выйти не успел. Господин Солосье неожиданно оказался прямо возле него, ухватил за локоть и негромко пробормотал:

— У вас покупка-то полностью оплачена, граф? Ежели мои старые-больные глаза мне не врут на счёт знакомых колечек, хозяин у вашей покупки — вздорный человек. Вы имейте в виду — ну так, на всякий случай.

На этом господин Солосье решительно захлопнул за графом дверь и с абсолютно невозмутимой улыбкой обернулся к Приблеву. Тот отстранённо подумал, что «хозяин покупки» — это, пожалуй, неграмотно, ведь если человек что-то покупает, то сам и становится хозяином этого чего-то. А впрочем, когда речь заходит о сфере услуг, товарно-денежная терминология, видимо, меняется.

— Сандрий Ларьевич? — напомнил господин Солосье о своём существовании. И справедливо — надо, если честно, признать, что за странными настроениями площади и не менее странным поведением графа Набедренных Приблев почти и забыл о том, с чем именно пришёл в дом к Золотцу.

— Дело моё — наше — не слишком, откровенно говоря, хитрое, вам не привыкать, — неясно за что извиняющимся тоном сказал он господину Солосье. — Ещё один индивидуальный заказ, небольшой…

Пройдя вслед за хозяином дома в гостиную, выпив предложенной яблочной воды, разложив на столике эскизы и погрузившись в объяснения того, что именно требуется сделать, Приблев вдруг сообразил, что с самого начала показалось ему в этом доме удивительным. Несмотря на то, что окна Золотцева жилища выходили прямо на Большой Скопнический, внутри было очень тихо. По всей видимости, стены и двери укреплены специально, и ничего особенного в том не имеется: когда в особняке столько драгоценных материалов, заботы о безопасности становятся чрезвычайно логичны, и странная, неестественная тишина — невеликая тому цена.

Да, в доме Золотца, среди настоящих сапфиров и ненастоящих алмазов, было тихо.

И всё же никакие двери не могли спасти Приблева от общегородского жужжания, поселившегося теперь и в его голове.

В голове Плети всегда было просторно, сухо и ясно, как бывает иногда на содержащихся в чистоте заброшенных складах. Всё ровно стоит по местам, а что не стоит, тому заведомо предписана своя полка из тёплого старого дерева, над которой еле слышно звенят золотые крылья комаров. Пол слегка запылён, но его легко очистить, проведя рукой. Иногда Плети казалось, что он родился не в общине; что он помнит, как отец тайком вёз его, ещё совсем младенца, в Петерберг; как в лесу нашёлся домик с тёплым деревом изрезанного солнцем пола.

Возможно, это был детский сон или даже придумка. Плеть ни разу не спрашивал. Ему не требовалось ответа — для ответа в голове не подразумевалось полки. В голове было ясно, сухо и просто.

Но оглядываясь вокруг себя, Плеть никак не мог понять: если мир прост и незатейлив, почему остальным так нужно заволочь его тиной? Ведь откуда-то же берётся эта странная тяга выплетать себе сложности, когда достаточно смахнуть пыль рукой. Как удаётся им не увидеть настоящей, обычной сути вещей? Глядя на скульптуру, нельзя не знать, что такое камень; глядя на авто, нельзя не знать, что такое колесо; глядя на человека, нельзя не знать, что такое честь, правда, любовь. Прочее — лишь следствие основ, лишь ярлыки и лесенки склада.

В начале сентября Бася снял Плети комнату в Людском, но та почти не пригодилась. Скоро, через два дня после объявления о новом законе, в комнату пришёл Тырха Ночка, средний сын Цоя Ночки. Он сказал, что Плети следует оставить Академию и вернуться в общину.

Плеть повиновался. В последнюю неделю сентября открывался боевой турнир, где ему ещё летом посулили право прислуживать. Посулили и повелели. В росском языке нет слова с верным значением, а в таврском есть: «γоgaht» означает одновременно «обещать» и «приказывать», поскольку любой посул общины (отца, военачальника) является приказом.

Посулили, и повелели, и обманули. Плеть не пригласили к рингу. Его не пригласили никуда — заперли в четырёх стенах летнего дома, кормили и содержали в аресте. Плеть думал, что призыв связан с новым налогом — что ему теперь полагается дополнительно отрабатывать свою ценность.

Но его не пригласили работать.

В голове Плети было просторно, сухо и ясно, потому что он никогда не пытался домыслить за других. Чужая душа сокрыта, и с тем, как плотно запахиваются её створки, можно лишь смириться.

Смириться — и спросить.

«Сынок, не сочти за обиду, — забегая на сторону глазом и улыбкой, отвечал Цой Ночка. — Тавру подобает знат’ свою чест’ и чужую. Уж бол’ше года назад Бася спрятал тебя, говоря, что это его новый, молодой способ платит’ общине. Может, он и прав был? Может, он мне врал тогда? Врат’ бесчестно, сынок, но мы не дознаватели. Дознават’ся — дело низкое, росское. Он сказал, что отыщет общине бол’ше пол’зы так, а не нашими, старыми дорогами, и я поверил. Он не обманул. Он вед’ тепер’ богат, очен’ богат. Разве не настало время вспомнит’ об отцах? Но дни идут, а от Баси ни слова…»

«Значит, вы держите меня в заложниках?» — прямо спросил Плеть.

«Разве тебе плохо, сынок? Разве тебя притесняют или обижают?»

«Нет».

«Вот видишь. Я не держу тебя в заложниках, я держу тебя в напоминание».

«Нет, но я хочу в Академию».

«Э, сынок, — Цой Ночка покачал головой, — не забывай основ. Твоя основа — община. И не тол’ко твоя — и моя, и моих детей, и Басина. А Академия — это подарок, это сверху. Подарки полагается заслуживат’ или хотя бы — выказыват’ за них благодарност’… а где она?»

Плеть понял и тогда этим ответом полностью удовлетворился, но время шло дальше, время шло мимо, и совсем скоро он осознал, что скучает. Это было странное, новое чувство: прежде ему никогда не бывало скучно. Теперь же простое, тихое и ясное сидение в четырёх стенах вдруг оказалось невыносимо. Плеть попросил разрешения ходить хотя бы по таврскому райончику, и ему не отказали. Ему доверяли.

Поэтому сейчас Плеть обедал в небольшом кабаке на самой границе с Портом. По-росски его называли «Весёлые речи», что было не очень метким переводом таврского названия «Thuhto: ba», дословно означавшего «большая речь». Если Плеть правильно понимал, такое выражение применялось на Равнине к пьяной браваде, желанию наплести в горячке с четыре короба.

Бася ласково называл кабак «Тухтобой» и никогда сюда не ходил.

Плеть сидел один и не пил. Это было ритуалом: отсутствие выпивки будто создавало иллюзию присутствия Баси, которого так не хватало, которого так откровенно заманивали в таврский район заключением Плети и которому стоило бы поэтому держаться отсюда — от Плети — подальше.

Но Бася никогда не слушал других. Он всегда лучше всех знал, что ему стоит и не стоит делать.

— Я соврал ему, что бои начинаются с октября, но вот незадача: теперь начинается октябрь, — с иронией в голосе сообщил он, усаживаясь напротив. — Мне начинает казаться, что в роду графа Метелина — настоящем роду — был l’inceste.

— Ты пришёл за мной? — спросил Плеть и сам не понял, остережение прозвучало в его голосе или надежда.

— Уж всяко не за местной кухней, — хмыкнул Бася; выглядел он, как обычно, бодро, будто и не волновало его исчезновение друга на две недели. — Ты знаешь, что творится в городе? Петерберг взбунтовался! Иначе говоря, люди толпятся в приёмной Городского совета и просят поблажек от налога. А ведь у них даже нет Метелина!

— Община хочет с тобой поговорит’.

— Чего они хотят? Доли с завода?

Плеть кивнул. Бася откинулся, но не расслаблено, как нередко это бывает, а зло, с силой, будто сорвалась в нём какая пружина.

— Великолепно. C’est просто magnifique! — Он с той же силой вскинул глаза к потолку, и Плеть подумал, что взгляд иногда можно бросить так же яростно, как стакан в стену. — Великолепный выбор момента. Интересно, Цой Ночка понимает, что завод мне не принадлежит?

— Он понимает, что ты ездишь на «Метели».

— Ну если так судить…

— Они не выпускали меня в город и в Академию, чтобы ты за мной пришёл, — не удержался вдруг Плеть. — Это шантаж. Обычный шантаж. Цой Ночка хочет твоих денег…

— Нет, он хочет моего уважения, — неожиданно спокойно усмехнулся Бася, — это даже flatteusement, не находишь, лестно? Община никогда не мыслила только деньгами, и странно, что ты вдруг решил так счесть.

Плеть промолчал.

В голове его всегда было просторно, сухо и ясно, и оттого так отчётливо и прямо в прозрачном её воздухе виделось, как отвратительно происходящее. Настолько, что он неправомочно обвинил Цоя Ночку в сугубой меркантильности.

Но почему? Потому ли, что летом Бася обещал не пускать его больше на ринг? Но Плеть не гнали на ринг. Не гнали, даже когда он попросил.

Это было позавчера. Цой Ночка не видел нужды разговаривать, но Плеть заметил, что Тырха Ночка недоволен отцом. Отцом и всем остальным миром.

Именно средний сын предлагал общине полностью уйти в Порт — «награбит’ денег на выплаты нового налога, ежели так им оно надо». Цой Ночка такие разговоры полностью пресёк, и сыну его оставалось только кипеть под плотно придавленной крышкой.

«Если ден’ги так важны, пустите меня на ринг, — сказал ему позавчера Плеть здесь же, в «Тухтобе». — Я отработаю то, что должен общине».

Тырха Ночка злился на отца, а потому испытывал невольное расположение к тому, крышку над кем придавили столь же плотно — пусть иную и по иным совсем причинам.

«Незачем тебе, — ответил он с братской снисходительностью. — Наместника нашего меняют, э? Слушок ходит, он решил по такому делу во все тяжкие пойти. Бои прикрыт’. Прикрыт’ не прикроет, а кому-нибуд’ хвост прищемит. Облава будет, сер’ёзная. Да и куда тебе на бои? Скол’ко уж прошло, ты и разучился совсем».

Плеть не ждал всерьёз, что его пустят. Он не хотел. И всё же попросился.

Может быть, затем, чтобы проверить, есть ли у него право слова хотя бы в этом.

— Твоё положение — ещё не худшее в этом мире, mon frère, — Бася не отошёл от своей горячности, но, как срываются порой люди в крик, его от злости иногда срывало в смех, — а вот граф Набедренных привёл в Академию оскописта. Что ты знаешь об оскопистах, а? Община строга, но она строга, как хороший отец. А вот там, в салонах — настоящее рабство.

— Сироты?

— Говорят, или ещё кто похуже. Собирают с улицы, чик, и всё. Я на этого оскописта посмотрел — обычный, в общем-то, человек. Учёный, bien informé. Но, знаешь, если тебе косу отрезать, она всё-таки обратно отрастёт, что бы мы там ни говорили другим.

Плеть снова предпочёл промолчать.

— Это я к тому, что оба вы — слуги своих хозяев. Да что там, все мы — слуги. Мне всегда казалось, что дальше — то, что за пределами данной тебе situation, — это вопрос воли. Но ежели ты оскопист — то, может, и нет такой воли, которая могла бы что-то переменить. А пока мы не оскописты, — Бася поставил на стол локти и наклонился вперёд, — из «Тухтобы» ты идёшь со мной.

— Цой Ночка обидится.

— Не обидится. Говоришь, его волнует, что я езжу на «Метели»? Пусть поездит на своей и сам оценит, есть в этом какая польза или нет.

Перед последней фразой Бася сделал короткую торжествующую паузу, и Плеть почувствовал, как хрустящая короста невыплеснувшейся обиды с шипением в нём проседает. Конечно, Бася не забыл. Просто не мог он прийти с пустыми руками и не мог принести того, чего просил Цой Ночка, вот и сочинял эти две недели такой подарок, которым можно за Плеть откупиться.

— Своими руками эскиз нарисовал! С конями, всё как полагается. К ювелиру гонял мальчика Приблева, но принимал сам, сам, красиво вышло.

— Думаешь, Цою Ночке хватит?

— Ему хватило, — Бася самодовольно улыбнулся, но самодовольство выветрилось само, и быстро. — Я знаю, что это временно. Любые подарки — временны… Но у меня ведь нет ничего постоянного. — Он поднял глаза на Плеть и без радости поправился: — Почти ничего.

Плеть молчал. Ему всегда было просто чувствовать, требуются ли слова.

Бася вдруг скинул шляпу, швырнул её на стол и уронил лицо на руку, зарывшись пальцами глубоко в лохматые волосы.

— Я об этом думал. У Метелина есть всё — или почти всё, — и он всё положил, целую схему выстроил, чтобы это разрушить. И я думал: будь всё у меня, неужели я бы тоже стал? Неужели дело в этом, всё так просто, и я просто ценю то, что есть, потому что сначала у меня ничего не было? Je crois pas, не верю я! Такое скотство: я ведь и правда теперь не бедствую, мне бы плюнуть на этот завод да жить для себя. А я не могу! Я тогда ещё, в прошлом году, кучу работников поувольнял, а на их место взял кого помоложе. Понимаешь, да? И желательно бессемейных, чтобы ничто их не обременяло, ничто им не мешало… Тьфу! И теперь они у меня просят прибавки к жалованью. А я могу им дать её или не могу? Я — могу. А если меня не будет?

Плеть молчал. Бася говорил быстро, зло, сверкая глазами из-за пальцев, как из-за решётки.

— А Метелин… Всё это выдумал, весь завод, для того только, чтобы папаша им погордился немного, а после с размаху разочаровался. Чтобы потом, когда все забудут, каков он на деле, Метелин-то, когда все будут помнить его уже только светочем, прекрасным сыном, замечательным дельцом, юным exemplaire, выкинуть что-нибудь… Как можно более — в его графском представлении — гадкое. Желательно — для символизма, чтоб его к лешему, — пойти на бои, засветиться там поярче, а ещё лучше — умереть. А завод? А люди на нём? А я? Проклятый Драмин смеётся над налогом, потому что у него есть деньги. Потому что он не знает, что в течение недели-двух putain de merde граф Метелин хочет всё это разрушить. И вот что мне делать? Я же просто управляющий, я никто. Я мог бы Метелина обмануть, на бои не пустить, но что толку? Он ведь найдёт способ убиться и без меня.

Бася ожидал от Плети поддержки. Тот мог бы спросить, чем так уж страшна гибель Метелина; случайность убивает куда больше людей, чем намерение, но вещи покойника не кидаются мигом переставлять. Неужто Бася полагает, что сверни граф Метелин шею случайно, управление завода тоже сменится?

Но озвучивать вопросы не требовалось. Бася читал их сам.

— Ты видел Метелина-старшего? Папашу нашего графья? — закатил глаза Бася почти с удовольствием — по крайней мере, собственный гнев его забавлял. — Такого записного труса и лентяя ещё поискать надо. Пока денежка капает, всё у него чудесно, и пальцем о палец шевелить не надо. Было у меня с ним un rendez-vous d'affaires, лучше б и не встречались. — Он скорчил жалостливую гримасу: — «Вы там только поаккуратней, молодые люди, поаккуратней, не увлекайтесь чересчур, а то выйдет что». Я его спрашиваю: что выйдет-то? Он только морщится: «Что-нибудь». — Бася задумчиво скривил губы. — Всех вокруг боится. Самый виноватый, что ли? Тьфу. Но одно я на той встрече понял однозначно: разрушать — это у них семейное. Графьё хочет разрушить покой папаше, папаша, чуть что, порушит со страху все дела сыночка и не поперхнётся. И неважно, застрелится сыночек, станет звездой боёв или как ещё попортит себе le bon renom. Понимаешь? Неважно! Разбирать никто не станет, только заводы закрывать! Стоит Метелину умереть — конец заводу. Стоит ему пойти на бои и умереть там — конец заводу. Стоит ему пойти на бои, не умереть, но разругаться со старшим Метелиным в пух и прах — конец заводу, — Бася устало потёр лицо ладонями. — Я очень старался найти хоть какой-нибудь выход, но всё никак не могу.

— А должен ли ты искат’ выход? — тихо спросил Плеть. — Это его завод.

— Настолько же, насколько мой папаша-пьяница мне папаша, — отчеканил Бася. — Что кому принадлежит, определяется не тем, кто что родил, а тем, кто что воспитал. Этот завод — таким, какой он есть теперь, — построил я. — Бася посмотрел Плети прямо в глаза — так твёрдо, будто слова его были единственным, во что он вообще верил: — Этот завод — мой.

И тогда Плеть вдруг понял. Понял, почему его обижали и злили действия общины. Понял, почему решился заговорить с Тырхой Ночкой, почему попросился на ринг, хотя знал, что его не пустят.

Разрозненные события и чувства, повисшие на полках в голове уродливой и грязной паутиной, неожиданно вывязались в узор. Плеть никогда не мог понять смеха росов над европейской религиозностью: может, европейцы и заблуждаются, но ведь так просто знать, что у происходящего в этом мире есть смысл. Он просто есть, как есть честь, правда и любовь. Его можно не увидеть, если очень постараться.

Но Плеть не мог — и, наверное, никогда не сможет — понять, зачем люди так стараются.

— Через шест’ дней на боях будет облава, — раздельно, по слову проговорил он. — Наместник решил спустит’ на нас Охрану Петерберга. Участников арестуют.

Бася замер, и Плеть понял, что он тоже понял.

Кажется, впервые в жизни Бася не хотел отмирать.

— Comprends-tu, зачем ты сейчас мне об этом говоришь?

Плеть промолчал.

— Comprends-tu, что я с этим знанием сделаю?

Плеть промолчал.

Бася понимал, что Плеть понимал.

— Он говорил, что я его единственный друг.

— А ты говорил, что он всё равно найдёт способ убит’ся, и говорил равнодушно.

Бася усмехнулся криво, как будто его рисовали и мазнули случайно побоку водой.

— Когда положение безысходно… Это совсем не то же, что принять решение.

Плеть промолчал. Они молчали долго — так долго, что смех и разговоры за соседними столами успели раствориться в ушах, сгуститься в единую похлёбку, и это пюре текло теперь, как, говорят, текла когда-то по мухам смола, заточая их в янтарь. Бася нередко думал вслух — любил думать вслух, кидать слова и ловить отскакивающие, — но теперь он молчал.

Принимать решения сложно.

— Расскажи мне подробности, — попросил наконец Бася отрывистым голосом.

Вот ведь странное дело: подробностей память Метелина не сохранила. Так бывает спьяну, но как раз выпить в Порту Гныщевич ему и не позволил — отодвинул размашисто твиров бальзам, сморщился: «Даже не думай, графьё. Недостаточно ты хорош, чтоб под градусом на ринг выходить — и без того попутаешь всё на свете. И не сверкай на меня глазами — я не напрашивался к тебе в imprésario, ты сам умолял. Терпи теперь».

Теперь Метелин терпел не только вынужденную трезвость, но и вынужденный голод, сквозняк и столь же вынужденно запертую снаружи дверь. Дверь была окована железом и имела всамделишное зарешеченное окошко — что там Гныщевич говорил о чтении романов? Окошко, впрочем, сразу перегородили створкой, которая приоткрылась всего единожды — мелькнул кто-то с лукавым прищуром, почти дружелюбно посоветовал спать покамест. Покамест господин наместник с другими задержанными беседы проводит.

Предложение заснуть казалось Метелину форменным издевательством.

Он наматывал круги по камере — как мечутся по клетке индокитайские большие кошки. Когда-то давно — ещё до Академии, ещё до правды о своём отце — Метелин заходил в Столице в зверинец. Зрелище привлекательное и отталкивающее одновременно: на существ, рождённых для дикой жизни, вблизи любоваться — дух захватывает, но и уродство чугунных решёток так заметней. Клетки непременно малы для силы, в них заключённой, и утробная тоска накрывает волной, когда наблюдаешь за бессмысленным бушеванием этой силы на отведённых под то квадратных метрах.

Метелин мрачно усмехнулся: по крайней мере, за его нынешним бушеванием никто не наблюдает. Как выяснилось минувшей ночью, десятки устремлённых на тебя взглядов необязательно приносят удовлетворение.

Десятки флегматичных, скучающих взглядов — это тавры. Тавров сложно удивить на ринге — они его создали, поддерживали многие годы, для тавров ринг — такая же повседневность, как для аристократии — приёмы в ухоженных особняках. А вот что аристократия и ринг — волнующее сочетание, Метелин знал наверняка. И из истории Скопцова о своём настоящем отце, и от Гныщевича — тот в конце концов подтвердил, что среди зрителей портовых боёв в самом деле встречаются даже члены Городского совета. Являются подразнить нервы, плюнуть исподтишка в европейскую неагрессию, кою вынуждены поддерживать публичными своими действиями. Не счесть, сколько раз Метелин воображал тех или иных господ, с которыми он раскланивается в свете, горячечно шепчущими ставки какому-нибудь одноглазому таврскому старику.

Оказалось, принимает ставки отнюдь не старик, а вовсе даже и молодой прощелыга. По виду — просто портовый, как Гныщевич, без капли таврской крови.

Оказалось, нынче бои притягивают не аристократию, а заезжих иностранцев. Метелину не попалось ни одного знакомого по приёмам лица, обрывки же разговоров на разнообразных европейских языках долетали до него ежеминутно.

И это было совсем не то, на что Метелин рассчитывал, полгода подряд сбивая костяшки на тренировках.

«А потому что нечего было на своём стоять, наплевав на recommandations умных людей, — пожал вчера плечами Гныщевич. — Я говорил, что ты зря спешишь с боями? Говорил. Графьё, никто тебе присутствие высшего общества гарантировать не может, зато предсказать с изрядной точностью — всегда пожалуйста. Какие бои, когда этот новый налог у всех на уме? У всех, графьё! Один ты, красавец, от личных своих проблем всё никак не отвлечёшься, когда общественные в ворота стучатся. Вот и получай любопытствующих гостей города вместо отцовских дружков по dolce vita».

Упрёк Гныщевича был справедлив — это Метелин видел своими глазами. Он запоздало задумался: неужто распроклятый налог так серьёзно повлиял на течение жизни, что никому из аристократии в самом деле сейчас не до запретных развлечений? Выходило, что так.

«Прости, — Метелин виновато глянул на Гныщевича, — мне следовало положиться на твоё мнение. Ты прав — я сам назначил тебя своим, как ты выражаешься, импресарио. А назначив, должен был играть и свою роль до конца. Может, действительно стоит подождать… до лучших времён?»

«Сняться надумал?» — резко переспросил Гныщевич и нахмурился.

Промеж столиков уже сновали с вином и твировым бальзамом размалёванные портовые девки, объясняясь с иностранцами неграмотно, но без малейшего намёка на затруднение. Всё, что они могут предложить, прекрасно преодолевает любой языковой барьер — и блестящие глаза иностранцев тому подтверждение. Присутствующие же тавры на девок не заглядывались вовсе, лишь с угрюмой ленцой заказывали выпивку. Получается, опять не соврали Гныщевич с Плетью, утверждавшие, что таврам чистота крови дороже кутежа? Немыслимая дисциплина.

«Сняться? Да, наверно, я бы предпочёл сняться. Ты же и так понимаешь: чтобы мои намерения осуществились всецело, жизненно необходимы зрители из аристократии».

А лучше — отец самолично.

Но эту фантазию Метелин озвучивать не стал.

Внутри Гныщевича происходила некая серьёзная аналитическая работа: он спрятал глаза за ладонью и некоторое время молчал.

«Нет, графьё, — тяжело выдохнул он наконец. — Pardonne-moi, но снять тебя за двадцать минут до гонга я не могу. Вернее, могу, но тогда вход тебе будет заказан — на пару лет вперёд. А то и pour toujours, ежели вдруг устроители сильно осерчают, что не исключено. Да и вообще… — Гныщевич запнулся в рассеянности, совершенно на него не похожей, опять углубился в размышления, но потом глянул-таки на Метелина, только не рассерженно, а будто бы даже с надрывом: — Знаешь ты всё. Я бы мечтал, чтоб тебя сюда не пускали. Но какая разница, о чём я там мечтаю, когда ты сам хозяин своей жизни? Так что давай-ка мы оба засунем свои мечтания поглубже и будем разбираться с тем, что есть. Придётся сегодня драться, графьё».

Теперь, когда круги по камере доводили Метелина едва ли не до головокружения, он всё гадал: может, стоило отказаться? С риском не вернуться на бои больше никогда, не осуществить свои намерения вовсе — пусть. Может, это было бы лучше, чем попасться Охране Петерберга при облаве?

Попасться, не успев толком ничего.

Это было самым скверным: вдруг его оправдают? Не найдут, что предъявить? От минуты на ринге у Метелина не осталось даже свежих синяков, а значит, доказывать непосредственное участие нечем. Как быть, если и наместник, и Охрана Петерберга убоятся его аристократического происхождения, не решатся признавать виновным, выпустят втихую, лишь пальцем погрозив?

Возможен такой исход или нет?

Сама по себе камера в недрах казарм планам Метелина не противоречила, однако конкретная цепочка событий, которая его сюда привела, не позволяла сейчас закрыть глаза и ожидать своей участи со спокойствием человека, сделавшего всё от него зависящее.

Он хотел одного: очернить его сиятельство Александра Сверславовича Метелина. Сияние убавить. Влепить на репутацию несмываемое пятно, от которого тот подлостью увернулся двадцать лет тому назад, откупившись жизнью и честью настоящего отца Метелина.

Даже деликатный Скопцов, смотрящий в лучшем свете на всех подряд — что на пьяных болтунов вроде Хикеракли, что на самовлюблённых зазнаек вроде Валова, — даже Скопцов осмелился предположить, что его сиятельство Александр Сверславович своего охранника на бои выставил сам, имел с того прибыль, а когда пришёл час расплаты с Охраной Петерберга, взял и повесил всю вину на подневольного человека.

Поразвлёкся за чужой счёт и вышел чистым, трус.

И Метелина, вечное свидетельство супружеской измены, так и стал, превозмогая омерзение, называть своим наследником — кабы чего не вышло, кабы кто не припомнил прочие нюансы безобразной истории.

Когда Скопцов открыл Метелину глаза на правду, тот вновь думал застрелиться — раздобыл ведь ещё до Академии подарочный револьвер через отца Золотца-Жоржа. Думал, но понял: это слишком просто, это ведь незаслуженное освобождение его сиятельства Александра Сверславовича от груза прошлого. Был бестолковый отпрыск — пьющий, дебоширящий, доставляющий сплошь мелкие неприятности, — и не стало отпрыска.

Его сиятельство Александр Сверславович только выдохнет с облегчением, а свет, за мнение которого он так трясётся, покачает напудренными и надушенными головами, но про себя признает: туда отпрыску и дорога.

Другое дело — отпрыск, коим и гордиться можно. Взявший в свои руки полумёртвый завод и в кратчайшие сроки усладивший высшее общество шикарными «Метелями», не владеть коими нынче — дурной тон.

О былых подвигах Метелина оное общество предпочло забыть. Им восторгаются, с ним считаются, ему пытаются навязать браки — один выгодней другого. А его сиятельство Александр Сверславович почивает на лаврах наконец-то вознаграждённого за труды отца, нисколько не смущаясь тем, что Метелин его сиятельству не сын.

Чем оглушительней будет грохот от того, как его сиятельство с лавров сверзится, тем слаще прозвучит он для Метелина.

И — ведь может так сложиться? — будет в его жизни хотя бы один момент неподдельного, безоговорочного счастья.

Хотя бы один.

Он терпеливо ждал успеха «Метелей» у высшего общества, чтобы скандал вышел действительно резонансным. Всё тянул и тянул, пока вздорная Брада, прикидывавшаяся Брэдом, не попыталась всучить ему неведомо от кого нагулянного ребёнка. Он поверил ей сразу, не усомнился даже — пусть и не помнил в силу опьянения, было ли у них хоть что-нибудь, от чего приключаются дети. Брада нечаянно попала по самому больному.

Когда же вскрылось, что она бессовестно лжёт, Метелин почувствовал: пора. Иначе затянет в водоворот, погребёт под делами, заморочит голову; иначе появятся новые поводы откладывать. Иначе не хватит решимости.

И с тех самых пор осаждал Гныщевича просьбами о тренировках. Гныщевич бегал от него, ссылался на занятость, раздражался и взрывался, если его прижать. Тренировал поначалу нехотя, в полруки, но, кажется, сам ощутил-таки настоящий азарт, стоило появиться прогрессу. А тот появился скоро — Метелин никогда и ни над чем не трудился столь самозабвенно.

Он знал, что ему нужно: явиться в Порт на запрещённые бои, которые тайком посещает самая благородная часть высшего общества, — и не в качестве гостя, не в качестве даже хозяина собственного бойца. Явиться в Порт и выйти на ринг.

Чтобы его сиятельство Александр Сверславович вспомнил наконец, чьего сына назвал своим наследником.

С боёв нередко выходят калеками, но такой финал Метелина не устраивал. А устраивало его то, что на боях не поощрялось: смерть. Собственная или противника — тут уж как повезёт.

Добивать не разрешается, это прямое нарушение правил. Даже на запрещённых, тайком посещаемых, презирающих Пакт о неагрессии боях есть правила, которые можно нарушить. Добьёшь противника — и тавры накажут. Скорее всего, выдадут Охране Петерберга сообразно неким не обсуждаемым вслух договорённостям, а Охрана Петерберга уже расстреляет нарушителя по городским законам — надо же им хоть изредка пугать пристрастившихся к боям показательной расправой.

Для Метелина — наилучший исход. Да, страшный — он успел за полгода тренировок понять, что умирать наверняка страшно, — но всё равно наилучший. Потому что бояться смерти и умереть всё равно вернее, чем жить и ненавидеть жизнь.

Он представлял — представлял ведь! — себя в сырой камере в недрах казарм. Воображал, как заснёт ночью перед расстрелом и увидит свой самый безмятежный сон. Как почувствует лёгкость свершившейся справедливости, как найдёт успокоение в той единственной мести, которой достоин его сиятельство Александр Сверславович. Как свеж и прохладен будет воздух его последнего утра.

Утро настало, но, увы, едва ли последнее.

Всё пошло не так.

Сначала Метелин не увидел среди зрителей никого из аристократов. Сколько-то тавров, сколько-то откровенно портовых морд, сколько-то горожан неопределимой социальной принадлежности — и бесконечность иностранцев. Гныщевич об иностранцах предупреждал — кое-кто из них в Петерберг плывёт именно за удовольствиями, в Европах немыслимыми. Гныщевич предупреждал и о том, что зрители из числа петербержской знати — люди занятые, осторожные и на боях бывают нерегулярно. Но не увидеть вовсе никого — невезение в своём роде уникальное.

Потом Гныщевич сказал, что сниматься из-за недовольства зрительским составом не следует. Устроители в следующий раз не примут — и так пропустили потому лишь, что Гныщевич за своего никому неизвестного бойца что только в лепёшку перед ними не расшибся.

Значит, сегодняшние бои Метелину нужно пережить и остаться более или менее целым, чтобы выступить ещё раз — перед теми зрителями, на которых он рассчитывал. Такими, кто в красках распишет его сиятельству Александру Сверславовичу символический жест подававшего надежды наследника.

Метелин забил поглубже разочарование и обещал себе, что сможет «ещё раз».

А потом решимость его стала убывать по капле — чужой крови.

Он слышал, он слушал, он готовился, но это не помогло. К первому столкновению со смачным хрустом костей подготовиться нельзя.

«Экая ты неженка, — пасмурно злорадствовал Гныщевич. — А я ведь хотел тебе что-нибудь сломать à titre de prévention. Зря, зря перехотел».

Метелин был с ним всецело согласен. Жадные пасти открытых переломов и осколки выбитых зубов впечатление производили чрезмерное. Радовало одно: не только на Метелина. Какой-то внушительный господин отнюдь не робкого вида — кажется, британец — бесшумно сполз под стол. Портовые размалёванные девки тыкали в его сторону пальцами и от души потешались.

Гныщевич по-прежнему не дозволял Метелину приложиться к спасительной ржавчине твирова бальзама.

И выходить тоже долго не дозволял. Первый и последний бой назначаются заранее — ими заманивают зрителей искушённых, разбирающихся. Всё же, что между, происходит в произвольном порядке, с устроителями согласован только список участников. Метелин рвался за корабельные канаты ринга сразу после первого боя, здраво оценив свои нервные резервы, но Гныщевич его осадил. Всё прикидывал что-то в уме, говорил, ждёт выбывания самых потенциально опасных для Метелина противников, раз уж тот сегодняшнюю ночь вздумал пережить. Один левша, другой — комплекции Метелину непривычной, у третьего шикарный кросс, от которого Метелин не закроется, а четвёртый и вовсе заслужил право вставать против безоружных со стальными когтями — глаза мигом лишит.

Метелин никогда не видел Гныщевича таким — возбуждённым, но словно бы обмирающим на каждом втором движении. Он не стал этого говорить, не к месту было, но от такого гныщевичевского настроя его заела совесть: друг ведь, настоящий и единственный. Согласился помочь в том, что сам не одобряет, и теперь так психует, пытается хоть как-то смягчить Метелину сознательно избранную участь.

Пошептавшись о чём-то с самой смешливой из размалёванных девок, Гныщевич кивнул Метелину: следующий заход. И снова оказался прав — Метелин уже так устал изводиться страхами, что наконец почувствовал в себе то звенящее равнодушие, которое обыкновенно сопровождает самые точные удары.

Метелин встал.

Метелин подошёл к распорядителю.

Метелин был спокоен и уверен в себе. И в Гныщевиче.

Метелин дождался гонга, механически произнёс положенные слова, в переводе с таврского на росский звучащие предельно напыщенно.

Метелин окинул взглядом доставшегося противника — ничем не примечательного молодого тавра, сосредоточенно теребившего кончик косы.

Метелин даже нанёс полтора удара раскрытой ладонью и успешно увернулся от левого хука.

И тогда с потолка приютившего бои склада обрушился неуместный электрический свет. Свет этот так огорошил Метелина, что он не сразу разглядел, как с разномастными сюртуками зрителей смешиваются зелёные шинели Охраны Петерберга.

Кто-то оправдывался на всех подряд европейских языках, кто-то бранился вполне по-росски, девки визжали — Метелину буквально примерещилось в их визгах кокетство. Прощелыга, принимавший ставки, и казавшийся до того безногим нищий старикан ловко сдёргивали корабельные канаты, отделявшие ринг от зрительного зала. Старикан отпихнул растерявшегося Метелина с залитого кровью настила — похолодевшей спиной прямиком на шинель.

Его грубо скрутили, куда-то поволокли, ни о чём даже не спрашивая.

Раз так, Метелин предпочёл тоже помалкивать и озирался в поисках Гныщевича. Не то чтобы за него следовало всерьёз беспокоиться в такой ситуации, но не беспокоиться вовсе отчего-то не получалось.

Гныщевича, впрочем, Метелин так в суматохе и не разглядел.

Затем его вытолкнули без рубашки в октябрьскую ночь, связали, поместили с другими задержанными на телегу и повезли по грузовым путям из Порта. Везли долго — осталась позади и Шолоховская роща, и частые фонари Конторского района, и тишь Усадеб, и смрад Ссаных Тряпок, и главный железнодорожный переезд. Метелин продрог и тысячу раз проклял своё сегодняшнее невезение. Где телега остановилась — на территории Южной части или уже Западной, в темноте не определишь. Несколько телег проскрипели вперёд, многие отстали гораздо раньше. Видимо, задержанных хотели равномерно распределить по казармам. Не проще ли собрать всех в одном месте?

Сонный бородатый постовой перед спуском с телеги спрашивал имена. Метелин назвался — и получил в окоченевшую без одежды спину присвист и сальную шутку, но и это было по-своему приветливо. Не так он представлял своё заключение в казармы Охраны Петерберга.

До утра он истоптал крохотную одиночную камеру вдоль и поперёк, но дождался только беглого совета поспать: господин, мол, наместник покамест с прочими задержанными беседует. Неужто тоже объезжает всё кольцо по часовой стрелке? Метелин фыркнул и понял, что одиночная камера даже за короткий срок подействовала на него разрушительно — ещё чуть-чуть, и он начнёт говорить тут сам с собой. Чтобы только услышать человеческую речь.

Он подышал на ладони. Определённо — лучше уж расстрел, чем свалиться с лёгочной болезнью, которая грозит ему после ночного променада. В камере без рубашки, впрочем, было ещё хуже, чем на телеге — захочешь сесть ли, лечь ли, и поясницу сразу сковывает холодом.

А ведь случись облава на полчаса раньше или позже, хоть рубашка бы у Метелина была. А может, даже и пальто.

Вот же неудачник.

Дверь — без предупреждения в виде прибауток скучающих солдат — скрипнула.

В камеру шагнул Гныщевич — решительно, с перечерченным тяжкой думой лбом, но совершенно точно по свободному выбору. Его никто не заводил и как будто не сопровождал, он пришёл сам. Не глядя швырнул в Метелина рубашкой. Оставалось только невольно улыбнуться.

— Варианты твоей дальнейшей судьбы, mon chéri, мрачны и ограниченны.

— Спасибо, — спешно оделся Метелин. — Ты… с тобой всё в порядке? — он чуть не спросил напрямую, но всё-таки сообразил, что их вообще-то могут услышать.

Гныщевич чуть дёрнулся — так, словно не ожидал этого простого и важного вопроса.

— Я?.. Что со мной будет-то? — отмахнулся, побродил взглядом по стенам, вдохнул и весь напрягся, как перед броском: — Слушай меня внимательно, графьё. Тебя скрутили на боях. На ринге, но это недоказуемо, следов не осталось. Ты оказался из взятых единственным аристократом, остальные — сплошь портовые да иностранцы, с последними у наместника сейчас своих проблем хоть отбавляй. Поэтому у тебя есть chance официально сбежать.

— Что? — не понял Метелин. — Зачем мне бежать?

Вот уж что-что, а побег не входил ни в одну из редакций его планов на жизнь и смерть.

— Затем, что, если не бежать, другой твой chance — получить самое что ни на есть серьёзное наказание пилюлями и пускать себе слюни до конца жизни, — выплюнул Гныщевич. — Ты думал, тебя вырядят в красивую рубаху и расстреляют? Может, попадись ты в другой день, и расстреляли бы. А тут так вышло, что господин наместник с этой облавой хлебнул больше проблем, чем выгоды. Улов у него — сплошь иностранцы, а с ними что делать? Отсылать по родным землям без наказания? Нужен конвой, а это значит — писать в Резервную Армию, в Четвёртый Патриархат, леший знает куда. L’alternative? Наказывать тут? Но как — не пилюлями же! Европы от пилюль шарахаются давно. В общем, хэру Штерцу не до показательных разбирательств с молодым графом Метелиным. Хэр Штерц сейчас предпочтёт тебе пилюль отсыпать побольше, чтоб уж наверняка.

Метелин посмотрел на Гныщевича, не в силах вымолвить ни слова. Неужто правда?

Гныщевич только сильнее распалился:

— Думаешь, это будет красиво? Ничего в этом не будет красивого. Будешь сидеть в уголочке, капать слюной себе на воротник и ничегошеньки не знать о своих планах, заводах, отношении к отцам многочисленным и так далее. А потом, может, лет через пять или ещё когда придёшь в себя и будешь паинькой. Перевоспитаешься. Ведь работают же иногда, говорят, пилюли. Что, нравится тебе такой путь?

— Подожди, — попытался Метелин собраться с мыслями. — С чего ты взял, что мне грозят именно пилюли? Вряд ли же кто-то в открытую обсуждает меру наказания.

— А чему ещё грозить за нарушение Пакта о неагрессии? Истории про расстрелы — это только истории. Не каждому светит попасть в историю. Сведения о твоих перспективах можно запросить у наместника.

Гныщевич отвечал раздражённо, будто испытывая досаду от самого факта этого разговора. Ни малейшего желания раздражать его дальше у Метелина не было, поскольку сам он чувствовал в себе бескрайнюю благодарность — за рубашку, за не пойми как организованный визит в камеру, за заботу на боях минувшей ночью, за предшествовавшие тому тренировки, за давнее согласие с бухты-барахты заняться заводом, за самое начало учёбы в Академии. И за что только не.

Поэтому Метелин уточнил как мог осторожней:

— Но тебе не нравится идея сейчас запрашивать что бы то ни было у наместника, так? Хорошо, тебе виднее. Объясни, пожалуйста, ещё раз, что тебе нравится. В сложившейся ситуации.

— Что у тебя есть хороший вариант, — хмыкнул Гныщевич столь деланно, что даже у Метелина не получилось не догадаться: ему тоже несладко. — Не лучший, но хороший. Как всякий аристократ, совершивший не самое страшное crime, ты можешь добровольно уйти в Резервную Армию.

Метелин инстинктивно шагнул вперёд — будто хотел приблизиться, укрыться, увернуться от нелепицы службы в Резервной Армии. Попросить что только не защиты.

Вслух, конечно, попросил о другом:

— Прости, я мыслю сейчас не слишком трезво. Можешь разжевать, что это мне даёт — кроме шанса избежать проклятых пилюль? Я стараюсь, но мне правда так сразу не разглядеть, какая в этом польза — с точки зрения того, к чему я стремился.

Гныщевич зыркнул из-под шляпы гневно — но уже привычно гневно, без этой странной незнакомой тяжести:

— Такая, что пока ты жив и цел, ты всегда можешь попытаться второй раз.

Метелин не выдержал, отвернулся к стене — хоть и глупо прятать лицо.

— Спасибо, — совладать с голосом тоже не вышло. — Спасибо, правда. Что я должен сделать — подать прошение? На чьё имя, в какой форме, через кого?

Он понимал даже теперь: это всё проклятое влияние момента, ему невозможно противостоять. Через неделю, через день, через час он обязательно пожалеет о данном Гныщевичу согласии. Спросит себя: какого лешего, какая Армия, какое бегство, к чему? Задумается, так ли плохо было угробить себя вместо расстрела пилюлями, и что теперь делать, где искать этот «второй раз», как начать сначала.

Через неделю, через день, через час.

А сию минуту — перед лицом такого волнения о его никчёмной судьбе — сопротивление даже и не зарождается в душе.

Потому что никто прежде хоть сколько-нибудь сравнимого волнения не проявлял.

Гныщевич отвернувшегося Метелина обошёл, но в спрятанное лицо вглядываться не стал — наоборот, как до того рубашку, ткнул прямо в руки помятую бумагу. Метелин попробовал вчитаться в кривые строчки, но не преуспел — только вперился в бурое пятно именной печати наместника.

Гныщевич покачал головой:

— Я не только твой импресарио, я ещё и твой душеприказчик, забыл? Я уже донёс твоё ходатайство до господина наместника, и тот его принял. Он настоятельно рекомендовал выезжать сейчас же, без прощаний и прочих sentiments.

Метелина тряхнуло. У него было очень много вопросов и очень мало сил их задавать.

Точно во сне, он сложил бумагу и не нашёл, куда её убрать. Гныщевич уже открыл дверь — и никто ему не помешал. Стражи подле камеры не обнаружилось — да и вообще в этой части казарм было безлюдно и тихо. Они шли целую сонную вечность — и никто их не останавливал, не задерживал, не окликал. Только сапоги и стучали.

Метелин не мог поверить, что сейчас покинет Петерберг — как в это поверишь? «Quelle absurdité», — сказал бы Гныщевич, но он молчал.

Когда же им попался первый постовой, откуда-то тотчас взялось пальто, шарф, перчатки. Гныщевич протянул Метелину ещё какой-то конверт с бумагами и увесистый кошель. Метелин кивал, вроде бы даже что-то говорил; покорно вышел из казарм на внешнюю сторону.

Утро было свежим и прохладным — как воображаемое утро расстрела. В двадцати шагах мирно пасся уже готовый к дороге гнедой жеребец.

Говорить было нечего, обниматься Метелин тоже не полез — раз сказано «без прощаний и прочих sentiments», значит, так тому и быть.

И оборачиваться он не стал.

Боялся не то навернуться с коня, не то того, что нечто перевернётся внутри.

— Вы, дорогие мои, без сомнения, знаете, что произошло, — многоуважаемый глава Академии господин Пржеславский заложил руки за спину. — Думаете, вы совершаете переворот? Ах, юные мои господа! — он издал добродушный смешок. — Разве что в собственной жизни, поскольку с тем из вас, чья причастность к случившемуся будет обнаружена, Академии, увы, придётся расстаться.

— А вам, следовательно, придётся расстаться со стипендией и койкой, — подхватил строгий секретарь Кривет. — Не с худшими стипендией и койкой в городе, подчеркну. Подумайте, стоит ли ваше высказывание того, чтобы рисковать положением йихинского студента?

— Высказывание… Вы небось почитаете себя идейными? Но содержание ваших опусов можно сыскать в любой городской сплетне. Всё, чего вы добьётесь, — это бросите тень на Академию и своих однокашников да получите частную аудиенцию у Охраны Петерберга, — Пржеславский иронически поднял брови, и в зале невольно рассмеялись. — Конечно, я понимаю, что у всякого свои плотские фантазии, но, дорогие мои, давайте-ка ходить за истязаниями в индивидуальном порядке, а?

Скопцов почувствовал, что краснеет. Вот ведь ирония: с одной стороны, казалось бы, во всём и дословно он был с господином Пржеславским согласен, а с другой — лениво-снисходительное его отношение почти обижало, поскольку, выходит, даже господин Пржеславский не понимал всей серьёзности произошедшего.

А произошло вот что: вчера поползли слухи, будто на север города подвозят строительные материалы, поскольку намереваются Петерберг в самом деле расширять. Скопцов знал, что генерал Стошев, устав препираться с другими, просто махнул рукой на налог и безотносительно к оному велел солдатам закладывать фундамент второго кольца казарм — ведь городу в любом случае требуется раздвигать границы, а с Городским советом можно будет договориться, когда строительство наберёт ход. Слухи же о том, что возводить новые казармы заставят всех трудоспособных петербержцев — принудительно, бесплатно, — бродили и того раньше, нарастали с каждым днём — крещендо, как сказали бы граф Набедренных или Золотце. А вчера достигли наконец пика.

То было вчера. Сегодня же утром, выйдя из общежития и жалея, что не захватил с собой перчатки, Скопцов шагу не успел сделать, как наткнулся на неё.

На листовку. А потом ещё на одну, и ещё. Листовки висели по всему Людскому — отпечатанные кем-то, неаккуратно наклеенные на каждую дверь — и каждая из них кричала: «Долой Охрану Петерберга!».

Скопцов кинулся было их снимать, но тотчас понял, что это бессмысленно. Все уже видели, все уже обсуждали, все уже косятся на него за попытку сорвать кое-как налепленную бумагу. Будто это он, Скопцов, делает что дурное! Будто он один понимает, чем могут быть чреваты нападки на Охрану Петерберга! Когда Скопцов дошёл до Академии, та не гудела даже — ныла, как колокол, готовый побежать трещиной от заключённой в нём энергии. Первая лекция прошла в штатном порядке, но уже вторая оборвалась — господин Пржеславский и секретарь Кривет собрали всех имевшихся студентов и вольнослушателей в большом зале (который отпирался обычно только в последний день семестра) и объяснили то, что хотел бы объяснить неведомым мятежникам сам Скопцов: это не высказывание, не переворот, не жест. Направленная против Охраны Петерберга листовка — это лишь способ запятнать Академию и разозлить солдат.

Разозлить единственную вооружённую силу этого города.

Как можно совершить подобную глупость?!

Не говоря уж о том, что в листовке была написана откровенная ложь — а если и не ложь, то сплошные передёргивания.

Эй, петербержец!

Нравится тебе платить за то, что ты решил СПЕРВА выучиться, а потом уж заводить жену?

Нравится БЕСПЛАТНО строить дома тем, кто ходит при оружии? Вооружённым МУЖЛАНАМ, знающим только покер и шлюх?

Сегодня ты строишь им дом, завтра подносишь еду, послезавтра — ЧИСТИШЬ САПОГИ.

Сегодня ты учишь историю, медицину и математику, а они — как сломать тебе руки и ноги, если ты косо на них посмотришь.

Охрана Петерберга ПАРАЗИТИРУЕТ на нашем городе, НЕ ДАЁТ свободно вздохнуть, НАСИЛУЕТ наших женщин, ПЫТАЕТ наших мужчин. Охрана Петерберга — это то, почему ты до сих пор не видел текущей в двадцати километрах от города Межевки. На ружья Охраны Петерберга пойдут твои налоги.

Хочешь жить спокойно?

Хочешь научиться плавать?

Долой Охрану Петерберга!

Дети Революции

Смешно! Скопцову буквально-таки хотелось отыскать этих «детей революции» и объяснить им, что, нет, налоги не пойдут на ружья Охране Петерберга, и знают в ней не только покер и шлюх, и агрессия, которая действительно иногда от солдат исходит, как раз подобными бумагами и провоцируется…

— В общем, дорогие мои, — заключил господин Пржеславский, — думается мне, что подобает вам за такие грехи наказание. Поэтому сегодня никаких лекций больше не будет, а будут вместо этого студенты Академии Йихина ходить по городу Петербергу и снимать со стен листовки, все до одной.

— Да это ж не мы! — закричали из конца аудитории.

— Не вы? А мне почему-то кажется, что именно вы, — Пржеславский поднял над головой листовку, — иначе как вот это оказалось наклеено внутри Академии? А? Впрочем, если и не вы — может быть и такой казус — отвечать всё равно вам. Да, да, и нечего шуметь! Академия — в Людском районе заведение главное, а студенты, известное дело, все дурни. А значит, дорогие мои, даже если бумажки расклеили не вы, подумают всё равно на вас. И ваше дело — от подозрений очиститься. Учтите: узнаю, кто отлынивал, — до весны будете снег со ступеней Академии мести. А теперь шагом марш!

И студенты Исторической Академии имени Йихина, в том числе молодые аристократы, дети богатейших купеческих семей и выходцы из самых интеллигентных домов, растеклись по Людскому району снимать листовки. Конечно, на деле, как оно и бывает, за листовками растеклась разве что четверть, а другие нашли себе дела поинтереснее, но Скопцов уклоняться не стал: ему эти проклятые бумажки сдирать было только в радость.

Направился он на запад, в сторону Порта — там Людской чуть сужался вросшими друг в друга домами и рассыпался путаницей совсем уж тоненьких улочек, тихих тупиков, хитро затаившихся арок да ступенек, вдруг взбирающихся прямиком на крышу какого-нибудь флигелька. Тут легко было заблудиться, а листовок почти не имелось — видимо, неведомые писаки не пожелали плутать замороченными переходами. Или писака? Представить в стенах Академии целый мятежный кружок почему-то было сложно.

Нет, не то чтобы Скопцову казалось, что бунтовать нет причин.

В одном из безымянных переулочков, которому уж точно полагалось бы оказаться безлюдным, Скопцов заметил Золотце — тот замер на лесенке с кудрявыми литыми перильцами и изучал листовку. Скопцов только-только на эту улицу вывернул, а всё ж готов был поклясться, что Золотце стоит здесь не первую уже минуту — читает, перечитывает и во что-то пытается вдуматься.

Приметив однокашника, Золотце заулыбался и приветливо помахал. Дальше они пошли вместе, но вскоре стало ясно, что искать больше нечего: если на самых узеньких тропках Петерберга и имелись листовки, полчище студентов с ними уже разобралось. Со срисованной с графа Набедренных галантностью Золотце помог Скопцову перебраться по совсем уж шаткому мостику, перекинутому от одной лестницы к другой, и они, не сговариваясь, направились в сторону Академии.

— Господин Золотце, подобная рассеянность к лицу разве что графу, — Скопцов аккуратно тронул его за плечо. — Что с вами?

— Я думаю, вы и сами догадываетесь. Готов поручиться, нас с вами мучает один и тот же вопрос.

Скопцов уставился на целый букет листовок в своих руках, и ему стало почти совестно. Те, наверное, были набраны на машинке (какая типография возьмётся?), развесивший их потратил немало сил — затем только, чтобы студенты Академии в полчаса всё сняли, не оставив и следа.

— Автор этого воззвания ведь явно полагал, что действует во благо, — принялся зачем-то объяснять Скопцов. — Конечно, Охрану Петерберга легко не любить… Но до чего же наивен листовочник! Как же он не догадывается, что делает только хуже? Вернее, надеюсь, сделал бы. Надеюсь, никто из солдат не успел этого увидеть.

Золотце обернулся с неясным любопытством:

— Видите ли, господин Скопцов… Я, быть может, сейчас сочиняю и наговариваю, но меня терзает подозрение, не поделиться которым — пытка, а поделиться я не решаюсь. Позволю себе сказать лишь, что есть человек, который мог найти время на такие вот занятия.

— Как, у вас имеются подозрения?! — всполошился Скопцов. — Это очень важно, это ведь может разрешить всю ситуацию — если, конечно, вы не ошибаетесь…

Золотце остановился, и на лице его неожиданно проступила какая-то резкость, будто ему очень важно было получить ответ на следующий свой вопрос, и ответ правдивый, правильный:

— А что, господин Скопцов, по-вашему, в таком случае следует делать? — несмотря на сменившееся выражение, говорил Золотце ласково, почти мурлыкал. — Если, положим, листовочник этот в самом деле мне знаком и подозрения мои оправдаются? Отдать его на суд Охране Петерберга?

— Ах, разве вы не знаете, какой у Охраны Петерберга суд! — Скопцов сложил руки на груди. — Нет, я не думаю… Я думаю, что у того, кто расклеил листовки, просто наболело. Разве его сложно понять? Я бы… предложил найти его, объяснить. Он, наверное, не догадывается, что делает хуже.

— Вы это уже говорили, — лицо Золотца снова смягчилось, и он ускорил шаг.

Возле Академии, к которой они вскоре возвратились, было на удивление пусто, но не прошло и двадцати минут, как им повстречалась привычная компания из «Пёсьего двора». Хэр Ройш вышел на крыльцо с книгой в руках, и стало ясно, что листовок он не собирал и собирать не собирался; из ближайшего переулка в облаке сложенных из всё тех же листовок голубей выплыли граф Набедренных, За’Бэй и префект Мальвин; Валов, Драмин и Приблев, кажется, препирались на предмет того, что не следовало и начинать, поскольку они, вольнослушатели, тут вовсе ни при чём.

Скопцов задумчиво наблюдал, как Гныщевич приближается к Академии с Плетью, но без графа Метелина; в голове мелькнуло даже нелепое подозрение — ведь, право, отношения Метелина с Охраной Петерберга были по меньшей мере сложными. Робко озвученное подозрение Гныщевич, судя по всему, сперва не разобрал, а потом без смеха отверг.

— Не ходил прошлой ночью Метелин по городу с листовками, non. Сегодня? Сегодня его нет. И завтра не будет.

Было совершенно ясно, что что-то случилось, что это тот самый момент, когда следует аккуратно расспросить и проявить поддержку, но Скопцов не решился. Гныщевич был очень бледен и, кажется, давно не спал; навязываться усталому человеку — услуга сомнительная.

Последним к Академии явился Хикеракли. Скопцов, надо отметить, в последнее время видел его куда меньше, чем привык. Но в этом не имелось ничего дурного, напротив: Хикеракли, начавший было прикладываться к бальзаму чересчур уж любовно, после того неприятного казуса в «Пёсьем дворе» будто встряхнулся, очнулся и вспомнил, каково это — бегать по городу, ног не чуя.

Скопцов полагал, что перемена сия — к лучшему. Ему уже позже растолковали, кем был рыжий мальчик, что убежал тогда из «Пёсьего двора» почти в слезах, да и Хикеракли разобрался задним числом. И, кажется, усовестился; кажется, мальчика — Тимофей его звали — он сумел отыскать, примириться с ним. Тимофей был весьма застенчив, и Хикеракли взял его под опеку, как брал когда-то и самого Скопцова; вот и сейчас они вернулись к Академии вместе, хоть и выглядело это в некоторой степени странновато. Неловко было признавать, но Скопцову всё мерещилось, будто Тимофею опека совершенно не нужна, тяготит его даже.

Но так казалось со стороны, а со стороны всегда кажется неверно.

И конечно, когда привычная компания сама собой повстречалась, привычным же образом их потянуло в «Пёсий двор». В «Пёсьем дворе» пришедших, оказывается, уже ожидал стол.

А за столом ожидал Веня.

Веня Скопцова смущал. Сколько бы ни убеждали его, что всякая работа хороша, а уж такая — тем более полезна, принять добровольную продажу тела у него никак не выходило. А Веня к тому же держался с некоторым вызовом — а точнее, держался он абсолютно спокойно, но зато решился ходить в Академию и называться вольнослушателем, а в том уже имелся вызов, верно?

Думать дурное о человеке только за то, что судьба его сложилась трагично, было чрезвычайно нехорошо, но стоило компании войти в «Пёсий двор» и заметить Веню, Скопцов вдруг разгадал, о ком говорил Золотце. Он, наверное, ни за что не сумел бы объяснить, как именно это почувствовал; может, промелькнуло что у друга на лице, а может, просто заговорила собственная предвзятость.

Как бы то ни было, когда все расселись, Золотце, постучав немного костяшками по столешнице, уткнулся в Веню неприятным взглядом. Веня не заметил: он с вежливым удивлением рассматривал сложенных из листовок голубей, которых рассыпал перед ним опустившийся по правую руку граф Набедренных.

— …Итого — два с лишним часа долой просто из-за прихоти Пржеславского, — бушевал Валов.

— Коля, ты меня в шок повергаешь, — хмыкнул Хикеракли. — Тебя, как вижу, то возмущает-с, что твоё бесценное время кто-то опять разменял на глупости. Как можно быть всегда таким одинаковым, Коля?

Рыжий Тимофей что-то пробормотал, но Скопцов не разобрал, что именно — зато отчётливо услышал, как стукнули в последний раз о стол пальцы Золотца и повисла под ними маленькая и никому более неважная тишина.

— Граф, — позвал тот, но граф Набедренных был слишком занят Веней и бумажными голубями. — Граф! Леший вас…

Тишина вырвалась из-под пальцев и вдруг захватила оба сдвинутых стола: как-то сами собой все обратили внимание, что Золотце мягко, но всё же бранится на графа, и онемели. Даже Валов прервал свою речь, а Хикеракли не стал искать остроумных комментариев.

— Что с вами, мой друг? — опомнился граф, упустивший, впрочем, всеобщее напряжение.

— Не выспался, ваш старый лакей всё под дверью шаркал, — буркнул Золотце, а потом приподнял подбородок и заговорил громче, обращаясь ко всем: — Господа, хочу поведать вам скучную историю с предполагаемо занимательным финалом. За который я, правда, не поручусь, — он снова помолчал. — История моя заключается всего лишь в том, что я сегодня ночевал в особняке графа Набедренных — мы все вчера долго кружили, не поверите, по Ссаным Тряпкам, у За’Бэя там приятели… Впрочем, неважно. Важно, что граф позвал нас на ночь к себе, и это было более чем уместно, мы с господином За’Бэем приглашение благодарно приняли, а Веня — добрый день, Веня; вы ведь с ним хоть немного знакомы, господа? — так вот, Веня ночевать с нами отказался, хотя граф его что только не умолял, — Золотце сверкнул глазами в сторону графа. — Господина За’Бэя же, как вы наверняка знаете, вежливость иногда подводит, он у нас человек прямой. Вот он вчера и пошутил в лоб: вам, мол, Веня, на службу с раннего утра? А Веня ничуть не оскорбился, но ответил со значением, что да, мол, с раннего утра, но вовсе не на службу, а по делам в Людской. По важнейшим, самым безотлагательным делам. — Золотце говорил без настоящей злобы, но очень едко. — Плугом по болоту, конечно, писано, я всё понимаю. Но и вы меня, господа, поймите: будто много среди вас тех, кто ещё не упрекал меня в, гм, романном мышлении. Демонстрирую чистейший образец.

В этом монологе сквозило столько не слишком скрываемой ревности, что Скопцов немедленно простил весь яд, тем более что и яд-то был неядовитый; ему только жаль стало, что граф таких тонкостей, наверное, не разглядит. Хикеракли изобразил вялую овацию, но прочие промолчали, дружно впившись глазами в Веню. Тот, к чести его будь сказано, не шевельнулся и не позволил себе чересчур ироничной улыбки; когда он заговорил, почуять в его голосе насмешку было очень непросто:

— Верно ли я вас понимаю, господин Золотце? Вы сейчас… высказываете предположение о том, что это, — Веня аккуратно поднял на ладони бумажного голубя, — моих рук дело?

— Да, — просто и с каким-то несвойственным ему упрямством ответил Золотце.

— По всей видимости, — не меняясь в лице продолжил Веня, — я единственный в Петерберге человек, что был вчера ночью в Людском и о чьей непосредственной деятельности вы ничего не знаете.

За то время, что он говорил, Золотце успел совладать с собой и натянуть почти симметричную маску иронического спокойствия.

— Позволите отчасти стилистический, отчасти фактический совет? Ну, от обладателя романного мышления, — усмехнулся он. — Ежели вы таким вот образом отрицаете свою причастность, это вы зря: штамп. А ежели, вообразим на мгновенье, пытаетесь оставить всем нам пространство для размышлений, то тоже зря. Сюжетные повороты слишком передерживать не стоит — аудитория может и заскучать.

Ответил — впрочем, не на эту реплику, а на давешнюю — вновь очнувшийся граф:

— Мой друг, вы, верно, и в самом деле дурно выспались. Простите великодушно за старого лакея, он невыносим и не поддаётся перевоспитанию, — извинялся он очень искренне. — Не позволяйте же раздражению портить всем нам день.

— Куда уж дальше портить, — пробормотал Валов.

— Просто ты пессимист, Коля, — немедленно влез Хикеракли, — а вот мой день с каждым словом становится только интереснее. Так что вы продолжайте, господа, продолжайте, не стесняйтесь ничуть! И главное, чтобы ненароком не сбиться, не думайте о том, сколько человек наипристальнейше глядят на вашу, гм…

— Catfight, — подсказал Гныщевич.

Золотце засверкал глазами пуще прежнего, Веня же выслушал эти почти оскорбления с достоинством, после чего покаянно склонил голову — вот только в его извинениях искренности не было ни капли:

— Простите, господа, я заигрался. Несколько неожиданно было так скоро услышать прямые обвинения. Простите и вы, господин Золотце, за неуместное кокетство. Вы совершенно правы, и это, — он смял бумажного голубя в пальцах, — дело рук именно моих.

Скопцов не поверил своим ушам. Листовочник наверняка мнил, что действует во благо; сам Скопцов весь день повторял эти слова вовсе не затем, чтобы себя убедить: иного на ум и не приходило. Но применить сию веру к Вене было, наверное, труднее всего — может, из-за театральности его тона, а может, из-за того, как неприятно резанула мысль: он сидел здесь, за столом в «Пёсьем дворе», и ждал их всех — хотел полюбоваться на реакцию!

— Но зачем?! — вскричал Скопцов.

— Зачем? — Веня обернулся к нему с удивлением, в котором будто бы не было притворства. — Но вы ведь все говорите, что нужно что-то менять. Вы всё время только об этом и говорите. Насколько я сумел понять, разговоры сии не с налога начались — не первый день вы твердите, и твердите, и твердите… А я решил наконец-то хоть что-нибудь сделать.

— Но не нападать же на Охрану Петерберга! — Скопцов схватился за сердце. — Зачем, зачем трогать её? В этом нет ничего, кроме опасности!

— Как любопытно, что вы спрашиваете «зачем», а не «за что», — снисходительно и жестоко улыбнулся Веня. — Я не могу сказать, что всерьёз планировал первый шаг. Мне всего лишь показалось, что Охрана Петерберга — самая большая боль этого города.

— Так, господа, это решительно требует выпивки. Пива! — воззвал к кабатчику За’Бэй.

Золотце привстал и не без яда раскланялся — он, мол, и прав оказался, и бесплатное развлечение всем присутствующим раздобыл. Граф несколько ошарашенно созерцал Веню, но молчал.

Скопцов же, наоборот, молчать не мог.

— Простите, но вы, полагаю, не вполне сознаёте… «Боль этого города»? Боль случится, если Охрана решит, что некие настроения следует подавить — и леший знает, какие методы они предпочтут! И это если говорить о системных действиях, а если — знаете, отыскать вас и избить много ума не надо, и безрассудно исключать… Ведь они же тоже люди, они могут обидеться, только их обида куда страшнее нашей!

— Видите, господин Скворцов, — нажим в Венином голосе был выверенным и аккуратным, — даже вы их боитесь. Разве это не доказывает нагляднейшим образом, что я прав?

— Да скажите же ему кто-нибудь! — взмолился Скопцов.

Он ожидал всякого — пусть бы неловкой и некрасивой паузы после своей просьбы, но никак не мог вообразить, что ответ вновь заставит его усомниться в своём слухе:

— Ты прости, но я тебе скажу, — бухнул Валов, — он прав. Прав. Сколько можно пьянствовать по кабакам и рассказывать друг другу, какие мы умные, а Четвёртый Патриархат глупый? Это унизительно, в конце концов! Я согласен с тем, что высказываться надо публично, а за слова свои — отвечать.

— Вот только одно дело — Четвёртый Патриархат, а другое — Охрана Петерберга, которая придёт к тебе домой и твои же ноги совершенно бесславно переломает, — заметил Драмин, — чем и закончится высказывание.

Веня выдохнул короткий смешок.

— Вы не находите, что ноги вам ломает не Охрана Петерберга, а страх перед ней?

Драмин хотел было что-то ответить и ему, но ответ прервал заливистый хохот Гныщевича.

— Quelle absurdité! Сломанные ноги? Боль? Страх? Мальчики мои, не хочу вас расстраивать, но это были всего лишь бумажки. Бумажки, которые давно уже сняли, никто и не заметил! А вы тут всерьёз обсуждаете — со стороны не грех подумать, будто в Петерберге и правда произошёл некий incident, — он хлопнул ладонью по столу и прибавил с неожиданным ожесточением: — Но это чушь и ерунда, о которой через два дня все забудут.

— Я бы не спешил так с выводами, — снизошёл наконец до беседы хэр Ройш, и Скопцов мысленно ухватился за него как за источник здравости. — Пока вы столь любезно исполняли поручение господина Пржеславского, я предпочёл остаться в стенах Академии и понаблюдать за ним самим. У меня нет конкретных сведений, но одно я могу сказать с уверенностью: он вовсе не так спокоен, как пытался представить студентам. Я бы предположил, что до Охраны Петерберга успели дойти либо листовки, либо как минимум весть о них.

Скопцов снова схватился, теперь уже за голову — но, видимо, сегодня мир решил его не щадить.

Дальнейших слов хэра Ройша он бы тоже предугадать не сумел.

— И это хорошо, — сложил пальцы домиком тот. — Хорошо, что так вышло. Не буду кривить душой: прежде я не задумывался, сколь сильно действует на людей изложение в письменном виде слов, которые и без того бесконечно звучат в виде устном. Это ведь довольно абсурдно, не находите? И я полагаю, что крайне расточительно было бы этим не воспользоваться.

— Вы собираетесь и сами стать листовочником? Вы? — не то изумился, не то возмутился Мальвин.

— Мы все собираемся. Повторю за господином Валовым: сколько можно болтать, когда план действий сам находит нас? Вы, Веня, поступили очень мудро, подписав листовку неким названием во множественном числе. «Дети Революции» — звучит глупо, но организованно. Думаю, потому господин Пржеславский и обеспокоился, что ему не нравится идея организованного мятежного кружка. Если же объявятся, скажем, десять кружков, обеспокоится и Городской совет.

— Остальные районы! — подпрыгнул Золотце, и Скопцов почувствовал, как его самого буквально окатило волной неожиданного и в то же время знакомого золотцевского вдохновения. — Многоуважаемый глава Академии, конечно, переживает за Академию и студентов Академии. И он прав, прав — будто мы сами не переживаем, что нас заденет разбирательствами. Но если… если поторопиться, если написать нечто другое и развесить в некоем другом месте, возникнет иллюзия…

— Каждому району — по своему мятежному кружку? — Хикеракли задумчиво прищурился, словно уже прикидывая выигрышные точки. — Нет, мало-с, надо бы вразнобой. Но зато каков простор для, как говорится, фантазий! «Утомлённые петербержцы», «истинные мятежники», «кружок протеста», «клуб пессимистов», «революционный комитет»… а в Усадьбах, на особняках-то аристократических, следует подписываться «представьте себе, нам тоже что-то не нравится».

— Но чего вы этим намереваетесь добиться? — строго, экзаменационно спросил Мальвин.

— Если Городской совет сочтёт, что организованных и активных сил, недовольных теми или иными аспектами своего положения, в Петерберге куда больше, чем в действительности, он будет вынужден что-то предпринять, — ответил хэр Ройш, — и мне, по правде говоря, любопытно что. Я никого не неволю.

— Вы очень доверчивы, — вдруг тихо произнёс рыжий Тимофей; называть хэра Ройша доверчивым было… экстравагантно, и к нему немедленно обратились взоры. Тимофей побледнел, сглотнул, но продолжил: — Ведь кому-нибудь из присутствующих достаточно просто вас выдать.

Хэр Ройш небрежно махнул длинными пальцами.

— Информация о фальсификации — это всего лишь информация. Слова в листовках — тоже. Каким из этих сведений поверит Городской совет, зависит от меры их тревожности — а именно это и покажет, насколько серьёзным они полагают действительно существующее недовольство.

— Хикеракли тут предложил много вариантов, — Валов потёр лоб, — и можно придумать ещё больше. Но какой из них настоящий? Который из этих кружков — мы?

— Мне кажется, вы не вполне уловили суть затеи, — вежливо отозвался Золотце. — Настоящего — нет.

— Нет, я понял, о чём говорит хэр Ройш. И я не согласен. Если уж выступать против существующей политики, то выступать честно. Повесить листовку на Академию, повесить её на свой дом. — Валов хлопнул кружкой по столу, прерывая возражения. — Если хотите, создавайте свои вымышленные силы сколько влезет. А я устал пустословить. Я хочу говорить на самом деле. И я не заставляю вас вешать листовки на собственные двери, просто для меня быть трусом неприемлемо.

А Скопцов слушал друга своего не самого раннего, но всё-таки детства и понимал, что взвешенная здравость никому здесь не нужна. Он не стал спорить вслух: теперь, после слов Валова, это и правда звучало бы подло, мелко; звучало бы как самооправдание.

— Пусть будет «Революционный Комитет», — За’Бэй выпустил пушистое кольцо дыма и лукаво глянул через него на Валова, — чем солиднее название, тем вернее успех!

Но это не было самооправданием. Скопцов прекрасно видел, что делают его друзья, и в то же время по-прежнему отказывался верить ушам, глазам, сердцу. Потому, наверное, и молчал: казалось, что из-за этого и они ему ни за что не поверят — не поверят, что он боится за них, что он знает нравы Охраны Петерберга, что может даже представить себе реакцию Городского совета.

Тем более что где-то глубоко в душе Скопцов и сам, наверное, не до конца себе верил. Всё, что говорил Валов, звучало просто, прямо и правильно — и разве могут опасения, пусть бы и всецело здравые, быть важнее честности с самим собой? И если ты устал молчать и пустословить, разве не означает это, что пришло время говорить вслух?

Лишь куда позже, вечером того дня, уже почти засыпая, Скопцов сообразил, что запальчивые речи друзей заставили и его мыслить в пределах ложной дихотомии.

Ведь если ты устал молчать, а говорить опасно, то всегда можно отыскать третий путь — компромиссный, как идея сдвинуть столы, когда друзья твои расселись по разным углам.

Путь от Академии до дома Валова был совсем недолгим: как за Большой Скопнический вывернешь, так прямые, жестяными табличками украшенные улицы Припортового района тебя сами поведут. Припортовый район сбоку Шолоховской рощей подпёрт, а носом прямо в железную дорогу да Грузовой порт утыкается — тут всё дельно, скромно и непременно с кораблями, даже на фонарях повсюду чугунные якорьки.

Когда Хикеракли был ещё совсем маленький, любили они с Драминым на эти якорьки что-нибудь понакалывать. Ежели настроение доброе, так сказать, милосердное, то можно флажки, чтобы получалось красиво, а ежели кто обидел — можно натащить дешёвой рыбы и развешивать её. В жаркую погоду гнильём уж часа через два тянуть начинает!

Хорошо было тогда, маленьким-то. Всё-то в жизни происходило само, по другими людьми взведённым, так сказать, механизмам, а потому никаких ничему объяснений не требовалось: ежели хочется на фонарь вывесить рыбину, то уж, конечно, надо вешать, и нечего тут.

А сейчас только и остаётся, что голову задрать да прикидывать: что, нешто отныне гражданский долг велит на эти якорьки листовки накалывать?

Да только зачем?

Хикеракли затем и шёл сегодня пить с Валовым, чтобы выяснить у того, к чему это всё давешнее было — стук по столу, крики о честности и прочее. То есть он, так сказать, правда надумал против любезного своего отечества пойти? Может, ему бабу-с? Ну и всё такое прочее.

Пиная брусчатку, думал Хикеракли и о том, что кто б его самого спросил, зачем он. Вот, в частности, зачем таскает с собой по Валовым и прочим Тимофея, у которого поперёк всего лица большими и отчётливыми, как на листовке, буквами выписано, что ни-че-го-шень-ки ему такого не требуется.

Ну и, раз уж так любезно беседа зашла, заодно и Тимофея спросить, собственно, он-то зачем соглашается.

С Хикеракли-то, положим, ещё кой-чего понять можно. Он, Хикеракли, человек незлой, он редко кому дурного хочет. И тогда, в «Пёсьем дворе» по пьяни паясничая, как-то совершенно он не задумался о том, что паясничаний его, как говорится, объект может разобидеться. Вроде ведь негоже человека на пустом месте обижать, даже если и сам дурак? Ну, извиниться дело нехитрое: выспросил у хэра Ройша, кто это вообще такой, подкараулил на лекции, расшаркался-раскланялся. Тимофей выслушал, покивал — мол, да, я дурак, да, извиняйте-с и вы меня.

А дальше вышло что-то эдакое, чего Хикеракли в себе сам не понял. Как-то его зацепило, а то ли даже и обидело, сколь формально ему Тимофей покивал. Да, вот в этом, пожалуй, и дело: ведь видно же, когда человек на словах одно говорит, а сам вовсе о другом-своём думает!

Пригласил по этому поводу Хикеракли Тимофея погулять. Тот сказал да. Погуляли. Потом пригласил с Драминым и Валовым посидеть. Тот сказал да. Посидели. И так оно как-то и повелось, что Хикеракли всегда зовёт, Тимофей всегда соглашается, кивает да на встречи является, а легче при этом совершенно, вот со-вер-шен-но не становится! И всё никак не выходило в толк взять: если Тимофею нравится, почему ж он всегда такой весь бледный, молчаливый, скучный, будто совсем о другом мечтает?

А ежели не нравится, если другого хочется, зачем кивает тогда?

А главное, главное-то: ежели сам Хикеракли видит, что ему здесь не слишком рады, что ж никак отвязаться не может, человека в покое оставить?

Вот и сегодня от Академии до дома Валова шли они вместе, вдвоём. Обычно на таких дорогах Хикеракли всё говорил, а Тимофей кивал сосредоточенно, но сегодня как-то оно не складывалось — есть ведь и пределы щебету в пустоту! Так что шагал Хикеракли молча, только лишь изредка на своего спутника поглядывая.

Тимофей был выше Хикеракли, но лишь чуть, телом субтилен, волосами рыж, как твиров бальзам, и как твиров же бальзам неожиданно резок в движениях. Было в нём что-то такое дёрганое, как будто он вовсе не в переносном понимании всё детство провёл в цепях, да так толком ходить и не научился, перемещался теперь как на ходулях. На ходулях говорил, на ходулях принимал извинения, на ходулях повязывал с утра под круглым воротничком аккуратный бант.

Вот это-то, наверное, покоя и не давало.

Когда видишь колченогого, всё внутри ведь так и тянется научить его самому ходить.

— Эй, Тимка, сколько я тебя уже знаю, месяц-то набежит? Набежит наверняка. Вот, а я за месяц всё про человека понять умею. Хочешь про тебя кой-чего расскажу?

Тимофей вежливо и незаинтересованно повернул лицо.

— Я за этот месяц ни разу — ни разочку! — не видел, чтобы ты улыбался.

Ну уж, конечно, ждать, что он на это скажет чего или тем более заулыбается, было б делом никуда не годившимся — Тимофей только приподнял презрительно брови, а потом будто смутился. Чем-то сразу повеяло метелинским: вроде и тянет быть эдаким величаво-аристократическим, да никак не полагается.

Но вот опять-таки: почему не полагается? Кто сказал, где указ подписанный? В одной только голове тимофеевской, известное дело.

Загадочная она вся, голова эта.

— А что, Тимка, хотел бы ты быть оскопистом?

Тимофей вспыхнул мгновенно — белейшая, как у всех рыжих, кожа пошла бурыми пятнами. Тут и спорить ни с кем не надо, чтоб сообразить, как он, небось, кожу свою за такую тягу к предательству ненавидит.

— С чего ты взял такую глупость?

— Да с того хотя б, что вот ежели б я велел ко мне выкать, а не по-людски разговаривать, тебе б и не надо было в жизни большего счастья. Ты не подумай, я с понятием. Церемоний хочется да ритуалов, а? Но ведь за ними ж людей не видно. Тебе что, люди так противны?

— Некоторые, — помолчав, откликнулся Тимофей, и как-то Хикеракли ни на миг не усомнился в том, кого он имеет в виду, что называется, конкретного.

— Не-е-екоторые, — протянул он задумчиво. — А чего ж ты тогда с теми, которые не противны, не водишься, а водишься вместо этого со мной?

— Вовсе не «вместо». О разных плоскостях речь идёт, — качнул головой Тимофей, а потом вдруг будто спохватился и заговорил быстро, с обидой почти: — Зачем тебе так ставить вопрос? Хочешь, чтобы я унизился признанием, будто меня, куда хочется, не зовут? Но такое признание бы и тебя ведь унизило. Транзитивно, так сказать. Ну и зачем?

— Ско-о-олько унижения в жизни, — развёл руками Хикеракли, — страх какой, на улицу не выйдешь. А что, ежели б позвали, был бы ты счастлив?

— Думаешь, так хорош комический эффект от постоянного использования слов не по делу? «Вместо», «счастлив» — всё ведь не так. И отлично ты это понимаешь, но почему-то передёргиваешь, — огрызнулся Тимофей. — Если я осмеливаюсь сказать «унижение», я именно то и имею в виду. А ты, спрашивается, что подразумеваешь, толкуя про «счастье»? Разве ж в самом деле счастье? По-моему, опять ерунду.

— Счастье у каждого своё. Так ли тут важно разводить тер-ми-но-ло-ги-ю? — Хикеракли покосился на собеседника, но тот обратно был больше сосредоточен, чем зол. — Когда счастлив окажешься, так непременно почувствуешь, уж будь спокоен. Да только разве ты не тем занят, что зелёную траву себе на том берегу вырисовываешь? Я ж вижу, какими ты глазами на Веню смотришь. С зависти вот тоже зелёными, — прихмыкнул Хикеракли. — А зачем? Чего у него такого есть, какого тебя лишили? Графья перед ним двери открывают, это да. Что, неужто в одних только церемонии да ритуале дело? Я тебе потому говорю, что пустое это — городить себе всяческие фантомы. Фантомы — они в живое никогда не обращаются.

Тимофей смутился, будто что-то такое Хикеракли сказал, чего он и не знал вовсе. Или наоборот: знал слишком хорошо, крутил-обдумывал; в общем, как-никак, а всё ж таки задело его. Потому-то и не было ничего удивительного в том, что ответил Тимофей медленно, по слову, спустив куда-то на сторону всё своё раздражение:

— Давай ещё немного о терминологии? Ты говоришь «фантомы», а я бы сказал «идеалы», — он помолчал, борясь с собой и пытаясь изо всех сил задавить нелепую свою откровенность, но та, как всегда и бывает, вырвалась-таки: — Знаешь, я ведь в Академию поступил, как раз, если по-твоему, «фантомом» увлёкшись. И конечно, в первые же дни разочаровался, стоило только вблизи посмотреть. Но ведь если разочарование отбросить, получается, что без «фантома» было бы только хуже! Вообще ничего бы не было без «фантома». И не только у меня, а у любого человека. Всё что угодно — вот та же Академия — издалека производит впечатление более блестящее, чем заслуживает. Но если бы не этот самый блеск, который ты полагаешь ложным, люди бы вовсе ни к чему достойному не тянулись и жили бы в скотстве. Поэтому, Хикеракли, не «фантомы», а всё ж таки «идеалы».

— Страшные ты вещи, Тимка, говоришь — по тебе получается, что участь людская — всю жизнь, как тот козёл, за морковкой гоняться, да и зная к тому в придачу, что нет её, морковки-то, вовсе. Да на кой жизнь такая? Как по мне, то ты вот рыжий, а я не рыжий, и это жизнь и есть. Или вон, смотри, на доме табличка заржавела — это тоже жизнь, а никакое не скотство. А главное — ежели ж ты понимаешь, что блеск — он в глазах твоих, а вовсе не в самом деле, то тем более — как можешь хоть тому же Вене завидовать? Уж всяко же догадываешься, что у него там, под блеском, радости мало.

— Да что ты вцепился мёртвой хваткой в мою якобы зависть Вене? — снова огрызнулся Тимофей. — С чего это тебе так важно?

Да вот хотел бы и сам Хикеракли понять, с чего, а не выходило. Тут, наверное, то, о чём он самым первым сказал, — что не улыбается Тимофей никогда, — главное, но, с другой стороны, и это ведь не объяснение.

— Ты несчастный очень, Тимка, — пробормотал Хикеракли, — и не так несчастный, как сам думаешь. Я, знаешь, всякого видел. Вот хэр Ройш, например, он ведь тоже по-своему очень несчастный, потому что одинокий и никого во всём свете не любит. Но ты-то не такой, как он. Что зависть к Вене и желание быть поближе к графу Набедренных ты себе сдуру сочинил — это я вижу. А вот вместо чего это всё, чего тебе на самом деле не хватает, понять не могу. Я, знаешь, редко не могу понять! — бравурно прибавил Хикеракли, потрясая кулаком. — Вот уж два года в Академии учусь — и всем жизнь устроил, а тебе не выходит-с. Мне, если хочешь, оно обидно.

Тимофей на такое признание посмотрел одновременно благодарно и снисходительно — мол, конечно, где тебе меня понять. Согрело, значит, ему самолюбие.

А хоть бы и так. Хикеракли-то несложно, это ж он сам себе за каким-то лешим поставил такую, как говорится, задачу — помочь дураку.

— Да с тоски это всё, бесплодной и неразрешимой, — несколько картинно прикрыл глаза Тимофей. — Ты знаешь, что я сирота?

Знать-то Хикеракли знал, хоть и не от Тимофея, конечно. Про семью Ивиных, по сути, кто только в городе не слышал, больно уж у них планы на жизнь были, как сказали бы в Европах, королевские. Сиротские приюты — дело не новое, но у Ивиных всё устроилось чуть иначе: у них в приюте к детям, говорят, относились в самом деле почти как к собственным, разве что ввиду числа за каждым не уследишь. Но, в общем, не единые на всех неструганые лавки, а человеческий подход. Вот как Врат Валов взял к себе когда-то Драмина. И мудро это, если купечески-то подумать: взращивали себе молодое поколение, чтобы дело потом своим людям передавать и собственных отпрысков не только на верха ставить, а и на занятия попроще. Платить меньше, лояльность обеспечена — в общем, по уму к делу подошли, по-купечески, и денег вложиться не пожалели!

Да только сам Тимофей об этом рта не раскрывал. Ну конечно, противно ему быть чьим-то деловым вложением, тут и гадать не надо.

— Так вот: я сирота и о родителях своих никаких сведений не имею. Здесь уж можно о чём угодно фантазировать, в самом широком спектре — и не то чтобы я не фантазировал когда-то. Но это значения не имеет, поскольку совсем не от чего отталкиваться. Условия задачи таковы: родителей у меня нет, а потому меня взяли в чужой дом, кормили-одевали и воспитывали для дела. Чтобы я после пользу приносил, — выдохнул Тимофей. — А потом я встречаю человека, которого тоже явно взяли в чужой дом и явно же кормили-одевали для дела и пользы. С тем же хэром Ройшем я себя и сравнивать не буду, чего душу травить. А тут — могу сравнить. Доволен?

— И то есть только в том, выходит, разница, что его в шелка одевали, а тебя в лён? — не без недоумения переспросил Хикеракли. — Неправда это. Я, может, и поверю, что ты сам того не понимаешь, а всё равно неправда.

«Ну или ты пустой совсем», — хотел он прибавить, да сам себя почему-то оборвал. А вот почему: потому что спросит Тимофей, и, так сказать, вполне резонно, чего б и не пустой, а Хикеракли ответить не сумеет.

Просто так кажется.

— Вот и не надо было расспрашивать, — холодно отрезал Тимофей, будто мысли прочитав. — Все эти мелочи, все эти частности, всё, что вблизи, — это же грязь. В лучшем случае — кровь и пот, но чаще — грязь. Потому и не стоит оно разговоров, а терминология, теория, идеалы — стоят.

Хикеракли только плечами пожал — дурак малолетний и есть, авось со временем красивые картинки повыветрятся. Или, может, стоит вовсе не давить, не цепляться зазря; сейчас вот они до Валова дойдут, а Тимофей пить не умеет вовсе, старается отказаться, но убедить можно — вот там и поговорят по душам, по самым что ни на есть душенькам.

Так думал он, можно даже сказать, планировал, да только жизнь — она не только в том, что один рыжий, а другой полупихт, не только в подржавевшей табличке. Жизнь — она к иронии тянется.

Обиталище Валовых было по меркам Припортового района устроено щедро: занимали эти апартаменты целый первый этаж, имели две двери. Слева — жилая квартира, богатая, но обычная, а справа — мастерская со стёклами-витринами, напоказ то выставляющая, что Врат Валов не только чертежи чертить умеет, но и руками работает. Ну, работал-то там раньше преимущественно Драмин, да ещё пара подмастерьев имелась. Хлеба с этого инженеру Врату Валову перепадало не шибко, это он, так сказать, больше для виду. Негоже, считал, удаляться от работы руками, даже если ты самый что ни на есть старший инженер.

Хикеракли почему это всё в прошедшем времени сейчас подумал — да потому, что издалека ещё завидел, как во времени настоящем ощерились вдруг знакомые и родные окна-витрины битыми стёклами.

Он, конечно, побежал, да и Тимофея с собой за руку дёрнул. Закопчёные стены указывали, что недавно здесь отгорел небольшой пожар. Тут бы, кажется, в дверь постучать, но руки-ноги, как обычно у Хикеракли, сработали быстрей: сами сообразили, что внутри, может, кому помощь требуется, сиганули прямо через окно — только один из стеклянных зубьев по ладони и проехался.

Внутри помощь никому не требовалась. Телесная, в смысле. От мастерской осталось немного — станки без видимого ущерба опрокинулись, но вот всё деревянное разлетелось в горелые щепки, а от книг, которые тут тоже в некотором количестве прежде хранились, остались лишь поглоданные огнём корешки. Выкрашенные простыми белилами стены пошли пузырями, расслоившаяся краска стрелами упиралась в потолок, где жалко огрызались осколки скромных люстр. Посреди всего этого благолепия возвышался Валов — судя по чистоте пиджака, невредимый.

Стоял он к Хикеракли спиной, на шум внимания не обращал, а в руках сжимал обломки чего-то, что сразу рассмотреть не удалось.

— Папаша цел? — немедленно спросил Хикеракли, и Валов наконец-то повернул голову. На лице его читалось озлобленное недоумение, а в глазах — Хикеракли, опешивши, аж сглотнул — стояли слёзы.

— На службе, — рассеянно ответил Валов, протягивая вперёд обломки, которые сжимал в пальцах. — Помнишь эту штуку? Это ты тогда принёс, ему понравилось.

Хикеракли не без труда перевёл взгляд на обломки — и вспомнил, конечно.

Когда-то они были корабликом, который смастерил ему в незапамятные времена Драмин для запуска по Межевке; огонь съел паруса, но патриотичный флажок остался на единственной не переломившейся мачте и сейчас горделиво трепыхался, преувеличивая дрожь в руках Валова. Кораблик этот, как известно, тогда Хикеракли не пригодился, но он всё равно упрямо нашёл ему применение: притащил сей кустарный шедевр прямиком Врату Валову — доказать дабы, что Драмин руками ого-го какой специалист. Может, оно было и наивно, а Врат Валов проникся. И кораблик забрал, и Драмина.

— Я ж его всю жизнь ненавидел, — всё так же потерянно проговорил Валов, слабо взмахивая обломками, — он у меня отца отобрал. Не Драмин, а вот он. Потому, наверное, что Драмин-то хороший парень, а это… Как его отец тогда поставил на полку, всё хотелось сломать. Сколько это выходит? Тринадцать лет. А я тринадцать лет не трогал. Потому что Драмин хороший парень, да и корабль красивый, не заслуживает… А теперь и ломать-то, выходит, нечего.

Перекосившаяся внутренняя дверь со скрипом открылась, и в мастерскую из жилой части дома тихонько вошёл Тимофей — видать, предпочёл окнам обычные человеческие дороги, а те оказались незаперты. В руках он держал мучительно знакомый листок, испещрённый машинописью.

И тогда Хикеракли наконец-то всё понял.

«Если уж выступать против существующей политики, то выступать честно. Повесить листовку на Академию, повесить её на свой дом».

— А отец в порядке, — повторил Валов, хотя никто его ни о чём не спрашивал, — мы же вместе иногда работаем — у него в бюро, сегодня виделись. Это смешно вообще-то. Я ему про листовку сообщил, но ему всё равно, говорит, моё дело. А сегодня днём рассказывает: представь себе, собираюсь я в бюро, выхожу, запираю за собой, а ко мне какие-то молодчики из Охраны Петерберга. Так, мол, и так, что это у вас на двери, снимайте. Ну ты, Хикеракли, моего отца знаешь, верно? Отвечает — мол, не я вешал, не мне и снимать, это забота ваша. Они ему: непорядок, крамола, всё такое… А он — это ж он, разорался на них, что, мол, отвлекают от дел, и ушёл. Нет, они его не трогали, ну и я значения не придал. А теперь возвращаюсь — и вот…

Растерянный Валов выглядел очень, очень страшно. Он же всегда одинаковый — уверенный в себе, чуть высокомерный, безапелляционный, как говорится, а теперь — как дитя малое или как контузило его.

— Им это с рук не сойдёт, — мягко проговорил Хикеракли. — Ты ведь понимаешь, что это не официальный жест, а так, какие-то шальные молодчики? Ну побили стёкла, ну пожгли. Считай, хулиганство.

— Это мой дом, — пробормотал Валов, а потом вдруг развернулся и что есть сил швырнул остатки кораблика о стену, — мой! Дом! Это был мой проклятый дом! Что тут с рук спускать, всё уже спустилось!

— Это ваш дом и их честь, — тоже негромко, но куда как более уверенно заметил Тимофей. — Вам, господин Валов, дорог ваш дом, и это понятно. Но точно так же понятно, что у них, у Охраны Петерберга, есть представления о том, что их должны бояться, что они в городе хозяева. Видимо, это именно то, что дорого им. Когда ценности разных людей наступают друг другу на ноги, начинается агрессия — и никакими европейскими пактами эту закономерность не запретишь. Мои соболезнования.

Валов обернулся на это с нетрезвой как будто злостью — не заметил, конечно, что говорил Тимофей очень искренно, от души, и от души же сочувствовал.

И от души загорелись его глаза при виде картин настоящего разрушения.

Так вот чего тебе, дурак малолетний, в жизни на самом-то деле не хватало?

— Верните листовку на место, — с гневной надменностью, никак к Тимофею не относящейся, выплюнул Валов. — Если им так мало нужно для того, чтобы почувствовать себя уязвлёнными… Что ж. Больше тут ломать нечего.

— Как насчёт твоих ног? — обеспокоенно встрял Хикеракли. — Мы давеча изрядно этот вопрос, как говорится, муссировали.

— Не посмеют, — рявкнул Валов.

Он ещё раз оглядел останки мастерской с отвращением — будто напоминание о мелочности Охраны Петерберга было ему непереносимо противно. Хикеракли заметил бы, что тут наблюдается не мелочность, а очень даже размах — такой, как когда бьют, не разбирая правых и виноватых.

Ведь, конечно, ежели это разовое хулиганство — то и не такое в жизни бывает, но ежели Охрана Петерберга надумает всякий дом с листовкой на двери громить, то выйдет чересчур. В том смысле, что как-то уж больно наглядно показывает: на гнилых балках власть этой Охраны держалась, коли от простой бумажки эдак лихо зашаталась.

— Страшно — когда пятнают, — заметил в пустоту Тимофей. — А когда кораблики ломают, те становятся только крепче.

И, как ни странно, Хикеракли показалось, что напыщенная фраза сия сделала Валову легче.

Уж конечно, никаких совместных возлияний после такого не случилось — постояв ещё чуть, Валов решил, что неприятное известие ему следует донести до отца самолично, и ушёл, оглушительно хлопнув дверью. Хикеракли же с Тимофеем не сразу оставили мастерскую — что-то было в этих обломках эдакое, что невольно притягивало, хотя, кажется, это ведь просто вещи. Просто — жизнь.

— Ловко она, жизнь, выкидывает-то, — пробубнил Хикеракли себе под нос. — Даже вот если б они специально искали, ведь не нашли б второго такого, кому свой дом был бы так же важен, как Валову.

— Я, право, удивился, — Тимофей сконфузился. — Мне-то казалось, ему только самолюбие и важно, а оно вот как.

— Это ты зря, — без укоризны качнул головой Хикеракли, — на одном самолюбии далеко не уплывёшь. Ты же слышал про кораблик — слышал же? Тебе не понять, и мне не понять, но когда папаша твой вместо тебя себе в сыновья другого назначает, сложно дом вслух любить. А Коля наш Валов молодец. Молодец, что, несмотря ни на какие жизненные фортели, дом из сердца не выкинул и не выкинет. Сильный он, Коля наш Валов.

— Сильный? Вопрос в том, воспримет ли он импульс и преобразует ли его, гм, в момент силы, — неловко пробормотал Тимофей. — Хикеракли, признайся: Колю Валова «коленвалом» обозвать — это даже для тебя безвкусно? Просится ведь.

— Коля Валов? Коленвал? Тимка, мне стыдно стоять с тобой в одном помещении, — Хикеракли постарался выдержать паузу, но долго продлиться ей не удалось — он расхохотался, и посреди обломков полок и столов, которые были отчасти и его собственным детством, хохот этот звучал единственно верной реакцией. — Пятнадцать лет! Я пятнадцать лет его знаю, если не больше, а до сих пор ни разу в голову не приходило! Позор, пепел и позор на мои седины!

Тимофей, искренне, кажется, испугавшийся первой реакции, столь же искренне похвалой был теперь польщён — и это льстило уже самому Хикеракли, ведь, по правде сказать, в безыскусную ловушку его наигранного гнева попадался мало кто. Ну, в общем, не больно-то и хотелось. Ему, Хикеракли, и так жилось хорошо, спасибо-пожалуйста!

Но другого кой-чего хотелось.

Что стало отчётливо понятно, когда посреди этого нелепого и слегка пугающего пепелища Тимофей вдруг улыбнулся.

— Душа моя, прекратите, — шепнул граф Набедренных. — Вы смущаете мой разум. Надеюсь, пока только мой.

Веня глянул из-под чёлки, улыбнулся самым краешком губ и едва заметно, но отчётливо помотал головой. Его радостное упрямство обыкновенно бодрило графа Набедренных, но не прямо же в переполненной аудитории у мистера Фрайда!

Не место это для подобного рода действий — сочинять неведомо какие по счёту воззвания к народу надобно в тиши и уединении.

Да и сам Веня ещё неделю назад был к переполненным аудиториям строг чрезвычайно: морщился на любое стороннее шевеление. Говорил, от бестолково хорошей жизни берётся желание учебное время тратить на не относящуюся к нему чепуху. Мол, кому место в аудитории без препятствий досталось, тот себе и болтовню позволить может, и чтение развлекательное, и даже сладкий сон за спиной соседа — поскольку не ценит имеющегося и ценить не обучен. Граф Набедренных с ним немного спорил, особливо про сон — хотя наличие драгоценного зерна истины в сём подходе вполне признавал. Просто почему бы не поспорить с умным человеком?

А теперь выходило, что Веня сам в лекциях такую уж ценность видеть перестал, раз на сочинение воззваний их с лёгкостью разменивает. Кого-нибудь другого за подобную ветреность граф Набедренных непременно бы пожурил, но тут уста его были навеки запечатаны.

Ибо, если вдуматься, будто много у Вени свободного времени.

Граф Набедренных тяжело и пристыженно вздохнул, мысленно обругав самого же себя за ход рассуждений.

Уж год тому назад, на приёме в честь прибытия мистера Фрайда его устроитель, граф Ипчиков, рассказал к случаю рискованный британский анекдот, заканчивающийся словами «худшая ситуация, в которой только может оказаться джентльмен». Слова эти, как часто приключается с анекдотами, были во много раз глубже самой шутки, а потому теперь регулярно всплывали в памяти графа Набедренных. Концепция джентльменства, конечно, плод сугубо британского менталитета и к росам неприменима, но что ж тут поделать, если всё последнее время граф Набедренных чувствовал себя как раз тем незадачливым джентльменом из рискованного и вообще-то плохого анекдота!

Тесное общение с оскопистом — одна сплошная проверка на джентльменство, которое росу, казалось бы, ни к чему. И как только справлялись благородные господа далёких йихинских времён, когда оскописты встречались во всякой достойной гостиной?

Допустим, существуют сферы человеческого бытия, коим пристало находиться под покрывалом тайны. В том не может быть никакого затруднения, а случающиеся время от времени неловкости неизбежны и лишь дополнительно демонстрируют необходимость оного покрывала. Но что делать с тем, кто на изнанке покрывала прямо-таки проживает? Уважающий себя человек каждый день, сам того давно не подмечая, подвергает цензуре свои размышления о ближних — но как быть с таким ближним, любое размышление о котором упирается во внутреннего цензора?

Вот сидит по левую руку Веня, не слушает, вопреки собственным максимам, лекцию мистера Фрайда, поскольку поглощён призывами для следующей листовки. Будь на его месте кто-либо другой, этому другому хотелось бы напомнить, что листовкой можно заняться и после. И кто-либо другой даже мог бы на деле оказаться не слишком вольным в распоряжении своим временем — как те же господа Приблев, Валов и Драмин. Они возмутились бы в ответ: какое, мол, «после», когда работы невпроворот?

Они возмутились бы, а Веня не станет.

Потому-то, прежде чем его попрекнуть, приходиться четырежды четыре раза подумать. И как-то всё больше о том, о чём по-хорошему думать не следовало бы.

Граф Набедренных в печали воззрился на мистера Фрайда. Мистер Фрайд ответил с кафедры привычным пассажем о подавлении интенций. А граф Набедренных мнил, только на печатном мистере Фрайде гадать нельзя, ибо всегда выходит одна песня. Оказывается, на живом тоже ни к чему.

Кто-то незнакомый, но любопытный перегнулся со следующего ряда, вклинился беспокойной головой между графом Набедренных и Веней и вполголоса переспросил название труда, на который вроде как сослался мистер Фрайд.

— Увы, ничем не могу помочь — сам пропустил мимо ушей, — ответил Веня раньше, чем граф Набедренных собрался с мыслями. А так хотелось отослать просителя к какой-нибудь несуществующей книге!

— Гм, — тот беспардонно вертел головой в поисках лучшей точки обзора листов, разлёгшихся перед Веней, — пропустили? А со стороны кажется, так старательно пишете…

— Стихи, — пришлось вступиться графу Набедренных.

Проситель сник и отстал, столкнувшись — по всей видимости — с непосильной для его ума задачей.

— В известном отношении вы сказали правду, — ничуть не скрываясь, прокомментировал Веня.

Граф Набедренных не поскупился на умоляющий взор. Право слово, нельзя же так! Уж сколько сам граф Набедренных за свою недолгую жизнь слышал укоров в неосторожности, но тут даже он вынужден был признать: Веня будто желает раскрытия, будто намеренно вызывает на себя подозрения. Не прячет свои черновики на лекциях, не избегает обсуждения сомнительных вопросов в присутствии посторонних, не слушает советов.

Если прибавить к тому неизбежное внимание, на которое провоцирует всякого встречного его в высшей степени примечательная персона, выходит из рук вон плохо.

На нервную слабость граф Набедренных ранее не жаловался, но всему приходит свой черёд.

В первый вечер эпохи листовок душа пела — многие души, целый хор, никакой Филармонии не надо. Особенно оживился хэр Ройш: выпил больше обычного, вместо вина заказал вдруг твирова бальзама — с напёрсток, но всё равно. И трость свою парадную решительно отставил в угол, а всем известно, что когда хэр Ройш с самого утра с тростью, вечером на его общество рассчитывать смысла нет — трость является бессменным атрибутом неких таинственных дел, которые отлагательств не терпят. Графу Набедренных нравилось верить, что хэр Ройш выступает с этой тростью в качестве оружия на портовых боях. Чем не гипотеза?

Хэр Ройш своими затеями фальсификаций вмиг околдовал Золотце, и они настояли на том, чтобы взять комнату, потребовали у кабатчика карту Петерберга — нависли, сталкиваясь головами, и всю промочили, вдумчиво расставляя пивные кружки, винные бокалы и стопки с бальзамом. Спорили о порядке и очерёдности вспышек гражданского недовольства на улицах, а на замечание графа Набедренных о том, что недовольство всё ж таки должно быть непредсказуемо, как эпидемия, в один голос ответили: «Контролируемая».

Удивил и господин Мальвин. Сначала он ушёл было из «Пёсьего двора», но через час воротился, нашёл их в комнате наверху и тоже принялся стопки расставлять. Объяснился прямо: будучи префектом, он видит свой долг в том, чтобы обезопасить Академию и её студентов от подозрений. Если нынче в моде вот такие способы блюсти безопасность, он согласен.

За’Бэй разглагольствовал о единственной реальной европейской демократии, вырасти в лоне которой ему повезло, а Веня взирал на всю эту кипучую деятельность с нестираемой улыбкой.

Когда же придирчивый хэр Ройш постановил, что расположение стопок на карте его наконец-то удовлетворяет, он спохватился насчёт содержательного аспекта.

«Грааааф», — промурлыкал тогда Золотце, и выбора у графа Набедренных не осталось.

Вообще-то он всегда полагал жанр мотивационных речей низким, свои способности в изящной словесности — посредственными, а вдохновение — не приходящим по щелчку, но контролируемая эпидемия гражданского недовольства, сообразно утверждённому стопками плану, должна была пройтись следующим же утром по трём областям на карте, а это ведь ещё набирать и набирать листовки, стучать печатными машинками, развешивать вот тоже…

«Граф, — подался вперёд Веня, — спасите мою репутацию. Кое-кто из ваших друзей, кажется, не на шутку оскорбился тезисами первой листовки. Предположим даже, что я сожалею, но сам исправить положение я не в силах — не представляю, как учесть вкусы всех посвящённых. Город нуждается в вашем парадоксальном мышлении. Я лично нуждаюсь».

Граф Набедренных вздохнул и пал до мотивационных речей.

Для начала досталось, конечно, Резервной Армии. Господа фальсификаторы, ознакомившись, юмор уловили не сразу, и то был добрый знак: Петербергу, казалось бы, до Резервной Армии отдельной печали не должно быть, для печали у него своя армия имеется. Но вот эта-то армия как раз и недолюбливает Резервную — за привилегии, перспективы и столичный лоск. Следовательно, раз Охрану Петерберга уже обидели, хорошо бы и Резервной армии народного гнева отсыпать. Равновесием сильна природа.

При чём здесь налог на бездетность? Так жалованье в Резервной Армии более чем достойное, а набор строгий, квотированный. Требования народа просты: либо удвоить налог для её солдат — чтоб им, карьеристам, пусто было, либо отменить уже квоты на членов одной семьи и всячески уравнять страждущих муштры и перспектив граждан в правах. А то что же это получается: аристократию-то охотней берут, без разговоров, но у неё и так средств достаточно, ещё и не на такой налог хватит.

Затем, в следующей листовке, полагалось дежурно пройтись по пилюлям. Вопрос болезненный, как любой медицинский — всяк ведь сообразит, что сначала подорвали демографию неведомой европейской отравой, а через сорок лет прочухались и давай налоги вводить. А виноват, ВИНОВАТ-ТО КТО?

Ну тут всё просто. Главное — прописных букв побольше.

К третьей листовке граф Набедренных изобрёл прогрессивный налог на бездетность.

А вы как думали? С двадцатилетних и с сорокалетних в общем случае по пять с половиной тысяч грифонов просить — неприкрытое бесчестье. Если уж вообще просить, надо процент с каждым вольно прожитым годом потихонечку повышать. Недоработка, господа законодатели.

«Замечательно, — сверился с часами хэр Ройш. — Вы сокровище, граф. А теперь, будьте так любезны, зафиксируйте свой разум в этом положении, мы же покинем вас до завтрашнего сеанса. Ваши измышления ещё предстоит размножить и вписать в городское пространство, не отставая от графика».

На том он обратно вооружился тростью и увёл за собой и Золотце, и За’Бэя, и господина Мальвина.

Граф же Набедренных с Веней предпочли провести ту ночь в «Пёсьем дворе» за спорами о стилистических нюансах высказываний от обобщённого народного лица.

И где она теперь, та ночь?

Недели не прошло, а граф Набедренных уже утомился от суеты.

Хэр Ройш и За’Бэй буквально поселились у Золотца — его батюшка, величайшего терпения человек, предоставил тишь своих стен под сии экстренные курсы машинописи. У батюшки Золотца проверенные равнодушием к злату и алмазам слуги и обилие сейфов, чего ещё желать.

А вот стены господина Валова на днях разгромили — что он немедленно счёл поводом к серьёзной беседе на предмет формулировки подлинных целей развернувшейся подрывной деятельности. Вот же далёк человек от радости мистификаций! Интересно, в детстве он тоже брал в руки игрушки сплошь полезные, способствующие развитию и всё такое прочее?

В рамках серьёзной беседы граф Набедренных отметил лишь, что спасение отечества всегда видел и продолжает видеть в сбрасывании с широкой спины росских просторов узды европейской культуры, а в целом предпочёл бы в сложившейся политической ситуации выспаться и хорошую ресторацию. Всеобщая взвинченность заразительна и слишком уж отвлекает от самосовершенствования, а какое право имеют люди несовершенные посягать на судьбы мира? Граф Метелин, поговаривают, и вовсе в Резервную Армию совершенствоваться сбежал — и правильно сделал, всем бы такую чуткость к историческим поворотам.

Да, пожалуй, граф Набедренных не только утомился, но и был теперь в шаге от раздражения. Потому что если вообразить хоть на мгновенье, как вся эта ажитация останется пустой и не повлечёт за собой ни малейших последствий — а так оно, скорее всего, и будет, — сердце тотчас начинает кровоточить. Пройдёт месяц, громкие слова смоет с листовок осенними дождями, Охрана Петерберга разгромит ещё какие-нибудь стены да и успокоится, а всем участникам сложившейся политической ситуации останется на память другая ситуация — худшая, в которой только могут оказаться джентльмены. Как им потом друг на друга-то смотреть? Вестимо, как после неудавшегося акта любви — сколь возможно бегло.

Граф Набедренных вновь покосился на Веню, чей листовочный раж угасать не торопился. При всей тоске перед лицом грядущего разочарования, нельзя не признать: Вене нынешняя суета пошла на пользу. Люди подневольные по большей части подневольны и в поводах для счастья.

И стоило лишь подумать о том, о чём думать не следует, как двери аудитории непочтительно распахнулись, морально уничтожив мистера Фрайда — страстно ненавидящего всякое вмешательство в бурное течение собственной речи.

Стоило ожидать в дверях господина Кривета или самого многоуважаемого главу — с очередными подозрениями студентов в возмущении спокойствия, разумеется. Но ожидания были посрамлены не без изящества: на лекцию рискнули вторгнуться некие мордовороты того градуса неотёсанности, какой одной своей презентацией утихомиривает даже безмерные нравственные страдания мистера Фрайда.

— Ну чё, — с неподдельной гордостью, как через силу заученный афоризм на древнеимперском, продекламировал один мордоворот.

— Шевелись, дрянь такая, — обратился в аудиторию другой, более одарённый.

Ещё двое говорить умели вряд ли.

Что было бы в высшей степени забавно, если бы Веня резким жестом не подвинул свои злополучные черновики к графу Набедренных и не поднялся бы со стула.

Граф Набедренных обмер.

— Душа моя, быть может…

Веня в ответ только незнакомо дёрнул плечом и спешно добрался до прохода. В проходе он развернулся и чрезвычайно доходчиво помотал головой — будто бы точно так же, как когда полчаса назад отказывался прекратить неконспиративное сочинение листовок, но на самом деле — до умопомрачения иначе. Весь он как-то разом переменился, сжался и напрягся, хоть и явственно старался того не показать.

Одарённый мордоворот подтвердил первое впечатление, обратившись к мистеру Фрайду с величайшей учтивостью:

— Извиняй, мужик, такое дело тут.

Мистер Фрайд учтивости не оценил и на контакт с представителями чуждых культур не пошёл.

А Веня уже вылетел в двери, да и мордовороты медлить не стали.

Граф Набедренных с интересом обнаружил, что черновики листовок, во-первых, у него в руке, а во-вторых, мелодраматически скомканы — как подлинные черновики стихов.

Кто же комкает чужие стихи.

Неведомо, сколько ещё он просидел бы в оцепенении, когда бы не повстречался глазами с редким гостем на лекциях, господином Гныщевичем. Все прочие друзья и собутыльники по «Пёсьему двору» сегодня, как назло, отсутствовали, ибо заигрались в листовки, но господин Гныщевич листовки не уважал, а потому единственный из всех стал свидетелем неприятнейшего происшествия.

И столько было в усмешке господина Гныщевича этакого невесёлого понимания, что граф Набедренных немедля расправил плечи, подхватил скомканные черновики и тоже вознамерился покинуть аудиторию. Не чуя, что называется, под собой ни ног, ни твёрдой поверхности.

— Феерическая дерзость и феерическое же неуважение к учебному долгу! — взвился мистер Фрайд, когда граф Набедренных уже спустился. — И пусть бы какой-нибудь другой студент, от которого ещё можно было бы ожидать дремучего хамства, но вы же… Вы, в конце концов, граф.

Граф Набедренных мог бы сказать о себе, что он-де взбешён, в редчайших случаях. Но мистер Фрайд — как никто — умел выбрать момент для высказывания.

— Во-первых, — устало выдохнул граф Набедренных, — это вы сейчас проявляете неуважение к бессословным порядкам Академии. Во-вторых, когда вы в последний раз были на улице? Весь город покрылся, как прыщами, листовками, со дня на день грянет революция, Петерберг отколется от Росской Конфедерации, и его унесёт в океан. В океане сословия наверняка отменят, все мы будем лишь рыбаками и моряками. Вы читали роман «Жена скопника»? Да не кивайте же, я его только что выдумал, чтобы козырнуть названием. Так вот в середине второй части этого романа есть немного неуклюжий, но чрезвычайно проникновенный пассаж об обычаях одного затерянного племени, в числе которых упоминается следующее наказание. Грешник приговаривается к прижизненному исполнению функций шельмы — к сидению, то есть, под условным дубом или скрипуном и россказням всякому путнику, чем он, путник, плох и отчего недостоин проходить тут по тропинке. — Граф Набедренных взялся за чугунное дверное кольцо. — Только у меня из головы вылетело, за какой же именно грех полагается кара сия. Не напомните? Нет? До свидания.

Двери захлопнулись за спиной с мощью едва ли не литавровой, что было излишне.

Граф Набедренных пожалел о своём многословии — потраченного им времени с лихвой хватило бы, чтобы покинуть здание Академии и затеряться в лабиринте дворов Людского района. Но пара шагов по коридору принесла изрядное облегчение: за поворотом не слишком искусные в речах мордовороты подвергались дружелюбию господина Хикеракли.

— Не признал, мил-человек? Ну ты учудил! — господин Хикеракли по своему обыкновению лез к мордоворотам с объятиями, вертелся под ногами и никак не давал им двинуться уже к выходу. — А с кем мы третьего дня в кабаке ручкались? Я ж Федьке, Фе-дю-ни-ю твоему денег должен, нешто не помнишь? Ты погоди, раз зашёл — я сегодня богатый, аки сущий граф, давай отсыплю? А дальше ты с Федькой сам по-приятельски, меня-то он отметелит, коли сунусь. Я с ним, знаешь, как начал поутру, так очнулся ещё через два утра — прям физией в траву в Шолоховской-то роще. И, ты представь, в самом деле сапоги пропил! Ещё повезло, что свои, — всё продолжал и продолжал трещать господин Хикеракли, напоказ похлопывая себя по бокам в поисках кошеля.

Мордовороты глядели на него заворожённо, не в силах сформулировать сомнение в собственном знакомстве с наспех сочинённым Федькой. Коридор был безлюден, только от окна за этой сценой наблюдал пасмурный и рыжий, под стать заоконному октябрю, господин первокурсник Ивин.

Веню же ухватили за плечо и ни на шаг не отпускали.

Граф Набедренных приближался к стихийному затору, по-прежнему не чуя ног и восхваляя природу за существование господина Хикеракли. Вот где подлинный образец душевного благородства, а что переигрывает в каждом конкретном случае и в лицо перегаром дышит — так разве ж в том большая беда? Ещё и не в такие одежды рядится благородство.

— Ни в коем случае не хотел бы мешать дружеской беседе, господа, — с напускной прохладцей начал граф Набедренных, — но нам с вами следует прояснить один конфуз.

Господин Хикеракли мигом по-лакейски отскочил и чуть поклонился. Мордовороты ворочались тяжко, как вековые деревья. Веня сделал дикие глаза, означающие, по всей видимости, отказ от помощи, но глаза против волочения за плечо — аргумент не слишком сильный.

— Будьте любезны, объяснитесь, по какому праву вы забираете вольнослушателя Академии с лекции? Что-то стряслось?

— Это не слушатель, это оскопист, — возразил самый одарённый мордоворот, — шлюха, ну.

Граф Набедренных подавил позыв отвести взгляд и набрал побольше воздуха:

— С клиентом. И — как клиент — я повторяю вопрос: так по какому праву забираете?

Пророческий анекдот про худшую ситуацию, в которой только может оказаться джентльмен, пока что вытеснил и угрызения совести, и понимание всей оскорбительности такого поворота для Вени. Кошмар немыслимый, но граф Набедренных попроклинает бедность своей фантазии позже.

— С клиентом? Тута?

— Тута-тута, — резво подхватил господин Хикеракли, — это, мил-человек, хороший тон называется. Не всё ж по ресторациям таскаться, приедается. А ежели вовсе не таскаться, сразу в койку ежели — не-а-рис-то-кра-тич-но выйдет, фу!

Граф Набедренных через силу сглотнул и поскорее вернул лицу самое господское выражение, на какое только был способен.

— А даже если и тута… — пустился в аналитический процесс одарённый мордоворот. — Всё одно — какой день подряд в городе без спросу ошивается, дрянь!

— Что с вами, у вас нарушения слуха? Мы вроде бы разобрались уже, что с клиентом.

— Так какой день… И не оплачено же! — просиял мордоворот.

— Разве? — граф Набедренных притворно нахмурился. — Если в этом вся проблема, стоило с неё и начинать, — он повздыхал для порядка с досадливой ленцой. — Боюсь, когда мы с уважаемым хозяином уладим финансовый вопрос, вы, господа, вмиг лишитесь работы. Поскольку проявили себя с худших сторон и нарушили мой покой как клиента. Я чрезвычайно раздосадован.

Мордовороты смешались, а самый одарённый даже подобострастно осклабился, тиски свои на плече у Вени наконец-то разжал.

И что только не подтолкнул того графу Набедренных прямо в руки.

Граф же Набедренных руку подал, встречи взглядов благополучно избежал и окончательно постановил, что худшая ситуация, в которой может оказаться джентльмен, требует не тактического решения, а стратегического.

— До чего же вы непонятливы, — снова вздохнул он. — Напакостили, проштрафились — и сбежать намереваетесь? Теперь уж не сбежите. Найдите в себе мужество сопроводить меня к уважаемому хозяину и поприсутствовать при решении дальнейшей вашей судьбы. А то надумали тоже — хвост поджать и пятиться. Нет уж, голубчики, за мой испорченный досуг вам придётся ответить по всей строгости.

— К хозяину? — ошалело переспросил одарённый мордоворот.

Господин Хикеракли, ростом не удавшийся для выглядываний из-за чьей-либо спины, аж перекрутился весь, чтобы незаметно для мордоворотов продемонстрировать графу Набедренных своё встревоженное выражение. Граф Набедренных улыбнулся: святой всё-таки человек этот господин Хикеракли, надо бы при случае пригласить его в Филармонию.

— К хозяину. И поскорее.

— Щас, как закажете, — продолжал истязать своё лицо подобием вежливой гримасы одарённый мордоворот. — Только это, деньжата-то Федькины, а? — обернулся он к господину Хикеракли.

Тот в лирической задумчивости взвесил на ладони кошель, почесал в затылке и крякнул:

— Слушай, шельма попутала! Это ж не я, это Федька с меня сапоги стащил и пропил. Откуда следует, что не у меня перед ним, а у него передо мной должок. Свидишься — нагоняй ему ор-га-ни-зуй, по дружбе-то.

Веня не выдержал, пропустил-таки наружу нервный смешок.

За это граф Набедренных был благодарен господину Хикеракли отдельной строкой.

— Мы должны быть им благодарны, — спокойно сказал хэр Ройш-младший. — Отчётливая декларация намерений раскрывает карты и проясняет ситуацию.

— Простите, но если нас в самом деле решили высечь за наши шуточки, отыскать в сердце благодарность у меня как-то не выходит, — воскликнул Золотце, нервно передёрнув плечами.

— Господин Золотце, хэр Ройш, прошу вас, давайте обойдёмся без драматизации, — Скопцов привычно сложил руки. — Это всего лишь парад.

— Не думаю, — Мальвин опять перевёл взгляд на площадь. — Это определённо декларация намерений.

Слово «заговорщики» вызывало у хэра Ройша-младшего разве что кислую улыбку, но трудно было это слово не припомнить, когда они с Золотцем, Скопцовым и Мальвиным прятались вчетвером на чердаке, выходящем слуховыми окнами прямо на площадь перед Городским советом. Чердак отыскал, разумеется, Золотце, а сидели заговорщики на нём, поскольку внизу разворачивалась самая прямая декларация намерений, какую хэр Ройш-младший только видел в родном городе.

Надо тем не менее заметить, что задекларирована сия декларация была специфически, если не тайно. Формально она звалась парадом Охраны Петерберга и — формально же — никаких привязок к тем или иным поводам не имела. В то же время конец октября вряд ли мог похвастаться наличием неких торжественных дат, а потому несложно было сообразить, зачем четырём генералам понадобилось напомнить горожанам, кто в Петерберге хозяин.

Ключевая ирония, однако же, состояла в том, что шумный и наверняка призванный привлечь к себе внимание парад легко мог бы обойти невнимательного петербержца стороной, поскольку никаких предварительных объявлений о нём не делалось. Солдаты в парадной форме без предупреждения и видимого повода просто выстроились в колонну и промаршировали по нескольким главным улицам города, начиная с Конной дороги, обогнули Людской по Большому Скопническому и добрались до площади. Заворачивать в недра районов было сложно и бессмысленно, поскольку четыре генерала возглавляли процессию конной шеренгой, которая потеряла бы на узких улочках весь свой лоск. В общем, пожелай хэр Ройш в этот субботний день остаться дома, он мог бы, зачитавшись, и вовсе не заметить парада.

Так бы наверняка и сложилось, если бы под утро слуга не доложил, что к молодому хэру Ройшу пожаловал префект его академического курса. У молодого хэра Ройша сей факт вызвал определённое недоумение: когда-то давно Мальвин с педантичностью часового механизма предоставил адрес Брэда Джексона, а теперь не менее педантично обновлял чернила на валике, чтобы листовки отпечатывались в равной степени жирно. «Я сам не могу в точности сказать, как бледные чернила могут оказаться уликой, — усмехался Мальвин, — но предпочту её не оставлять».

Иными словами, был он точным и надёжным человеком, с которым хэр Ройш-младший почти не имел личных контактов за пределами совместных академических возлияний, поэтому утренний визит оказался полной неожиданностью. Мальвин предложил прогуляться до одной распивочной неподалёку от Академии, и хэр Ройш-младший едва удержался, чтобы не ущипнуть себя украдкой.

В его мире — мире строгих регламентов и назначаемых за месяц приёмов — люди не заходили в гости просто так и уж тем более не приглашали в распивочную.

«Готов поспорить, вы задаётесь вопросом, почему я не прислал к вам курьера, — хмыкнул Мальвин, когда хэр Ройш не без растерянности натянул пальто и вышел вслед за ним. — Вынужден повторить почти то же, что говорил про краску: не представляю, как это может бросить на нас тень, но предпочту не рисковать».

«У вас имеется некая ценная информация?»

«Боюсь, я вас разочарую. Мне просто нужно поделиться с кем-нибудь одним курьёзом».

Хэр Ройш-младший недоумённо моргнул.

«Весь вчерашний вечер семья в полном смысле этого слова меня допрашивала, — Мальвин заложил руки за спину с весьма торжественным видом. — Они всецело убеждены, что листовки зародились в стенах Академии».

«Оригинальное предположение».

«Согласен, здесь не имеется ничего примечательного. Однако курьёз заключается в ином. Не буду мучить вас излишними деталями, скажу лишь, что в семье Мальвиных важнейшую роль играет моя бабка — с годами её купеческий опыт переродился в поистине фантастическую интуицию. И она, представьте себе, видит в листовочниках не только угрозу».

«Купеческая среда разделяет наши лозунги? — изумился хэр Ройш-младший. — Это, должен заметить, идёт в разрез с моими представлениями о её консервативности».

«Не среда, а лишь одна бабка, — иронически улыбнулся Мальвин, — и она утверждает, что ей был вещий сон. Это, конечно, чепуха; однако нельзя отрицать, что бабка, выходит, видит в нашей деятельности более серьёзные перспективы, чем мы сами».

Услышав это, хэр Ройш-младший уловил в себе некое странное, незнакомое чувство, которого, кажется, прежде никогда не испытывал, но отрефлексировать и назвать оное ему не удалось, равно как не удалось им с Мальвиным добраться до распивочной. Неподалёку от общежития Академии их с чрезмерной суматошностью схватил за руки Скопцов — судя по одышке, бежавший сюда сломя голову.

Свои переживания он, впрочем, попытался скрыть, поприветствовал однокашников весьма спокойно и лишь после раскланиваний светски заметил:

«Господа, а знаете ли вы, что Охрана Петерберга решила провести в городе парад?»

«Когда?» — немедленно посерьёзнел Мальвин.

«Сейчас!»

Разумеется, сговариваться им не пришлось, и вместо распивочной хэр Ройш-младший сотоварищи направились в Старший район — именно там парад намеревался завершиться. Несмотря на нынешние призывы не драматизировать, Скопцов нервничал больше всех, и справедливо: парад, не привязанный ни к датам, ни к событиям, есть не что иное, как декларация намерений.

Демонстрация силы.

Безымянное чувство внутри хэра Ройша-младшего протяжно и сладко заныло. Он отметил, что Скопцов ни на секунду не смутился присутствием Мальвина и пригласил проследить за парадом обоих; причин поступать иначе не имелось, однако хэру Ройшу-младшему невольно мерещилась в подобной неразборчивости определённая неосмотрительность.

Впрочем, его беспочвенные, инстинктивные подозрения были сродни как раз таки мальвинским — и, вероятно, Скопцов не запнулся как раз потому, что почуял это сходство. Иными словами, компания подобралась не худшая, а в Старшем районе к ней присоединился уже заинтересовавшийся парадом Золотце — он как раз искал выход на пресловутый чердак, откуда открывался бы оптимальный обзор.

Так четверо членов Революционного Комитета (хэру Ройшу-младшему опять не удалось сдержать внутренний яд) и оказались под самой крышей. Солдаты дошли до площади сравнительно недавно, и теперь они, сняв с плеч ружья, выстроились в каре.

— Скажите, господин Скопцов, они специально коней по мастям подбирали? — саркастически, но в то же время азартно пробормотал Золотце.

— Это, право, у Хикеракли лучше спросить… Но насколько мне известно, нет, чистая случайность.

В случайность хэру Ройшу-младшему верилось с трудом, тем более на параде. Четыре генерала выехали к самому зданию Городского совета, развернулись и принялись читать солдатам некую речь, разобрать которую с чердака представлялось затруднительным.

Хэр Ройш-младший мысленно пробежал пальцами по внутреннему каталогу.

На рыжем коне сидел генерал Скворцов, он же «Дикий Ригорий», он же отец Скопцова, относительно недавно вошедший в Городской совет. Несмотря на своё положение, генерал Скворцов не любил политику, а любил шумно погулять, пострелять в воздух и покрасоваться бакенбардами. В ответ его ценили солдаты и боялись обычные горожане.

На огромном вороном коне сидел генерал Йорб, ещё один член Городского совета, черноглазый, черноусый, полуседой и молчаливый, с горбатым носом и тяжёлой рукой. Его боялись все, несмотря на то, что за бытность свою одним из командующих Охраной Петерберга он не совершил ни одного из ряда вон выходящего шага. Но в нём чувствовался потенциал, и хэр Ройш-младший полагал, что в случае серьёзных неурядиц именно он без колебаний скомандует стрелять по горожанам.

На спокойной белой кобыле, коей по неким причинам чрезвычайно восхищался Хикеракли, сидел генерал Стошев, последним из четвёрки получивший свой чин. Именно ему принадлежала инициатива строительства второго кольца казарм, и в целом Стошев отличался неплохой административной хваткой. Хэр Ройш-младший полагал, что его назначение в Городской совет — не более чем вопрос времени.

Четвёртый же генерал и единственный среди командующих аристократ, барон Каменнопольский, восседал на коне необычного бело-жемчужного цвета, привезённом из Европ. Барон был младшим из четырёх командующих, а редкая масть жеребца, как и форма Охраны Петерберга, интересовала его в первую очередь для похвальбы. В шинели он был, без сомнения, хорош, в отношениях с солдатами — неожиданно снисходителен, да и в целом искал себе славы человека прогрессивного, нежёсткого и ведущего за собой примером.

Хэр Ройш-младший удовлетворённо прикрыл глаза. Его успокаивало, что даже без консультации со Скопцовым он может с изрядной уверенностью предположить: парад был идеей либо Скворцова, либо Каменнопольского, а скорее — совместной. Стошева, по всей видимости, уговорили тем, что парад-де поспособствует популяризации идеи строительства новых казарм, а Йорб, вероятнее всего, сперва молчаливо отказал, а потом так же молчаливо согласился, и никто не смог бы с уверенностью сказать почему.

Безымянное чувство внутри хэра Ройша-младшего называлось гордостью, и оно было столь приятно, потому что никогда прежде ему не доводилось ничего подобного испытывать. Стороннему наблюдателю это могло бы показаться парадоксальным, но в то же время лишь конченый болван заявил бы, что нынешний парад — случайность и произвольная прихоть генералов. Нет, разумеется; разумеется, это реакция на листовки, вызвавшие у солдат такое раздражение.

Революционный Комитет (сколь бы нелепо ни звучало такое наименование) схулиганил, выкинул коленце, а власти предержащие отреагировали на это со всей серьёзностью — уселись на четвёрку коней и дали оглушительный залп в небо. Золотце со Скопцовым вздрогнули, но это была не более чем инстинктивная реакция.

Любому здравомыслящему человеку очевидно, что широкие шаги и нервическая демонстрация силы говорят о страхе. Страхе перед Революционным Комитетом. Стороннему наблюдателю это наверняка показалось бы парадоксальным, и хэр Ройш-младший бесконечно перепроверял собственную логику, однако не мог отыскать в ней ошибки.

Генералы не говорили об этом вслух, но они боялись листовочников и того, какое воздействие оказывают печатные слова на горожан и на солдат. Хэра Ройша-младшего ни разу в жизни никто не боялся — откровенно говоря, не так часто возникали ситуации, где его принимали бы всерьёз.

Разумеется, он испытывал гордость.

— Отвратительно, — с презрением проговорил Мальвин — единственный кроме хэра Ройша-младшего, чей взгляд не был прикован к площади. — К чему подобная бравада? Я сам обучался военному делу лишь чуть, но и мне понятно, что для марша по городу и пальбы в воздух не требуется никаких выдающихся навыков. Это попытка выехать на кривой кобыле там, где им следовало бы бороться.

— Вы предпочли бы, чтобы они с нами — то есть, простите покорно, со множественными листовочниками, наводнившими весь город, — в самом деле боролись? — съязвил Золотце.

— Будь я на их месте? Да. Парад — это последнее, что способно помочь в подобной ситуации. В отличие от, скажем, разбирательства. Но мы видим лишь достаточно бессодержательную демонстрацию силы — а это, наоборот, подчёркивает их бессилие.

— Сила это или бессилие, зависит от того, продолжим ли мы клеить листовки, — тихо заметил Скопцов. — Потому как, если мы испугаемся и не станем…

— А мы собираемся пугаться? — засмеялся Золотце. — Не думаю.

— Они разгромили Колину — Хикеракли теперь настойчиво зовёт его Коленвалом — квартиру, — Скопцов потупился. — Может, это и не пугает, но силу показывает.

Мальвин скривился.

— Показательные порки — чрезвычайно переоцененный метод, господин Скопцов. Что им следовало бы сделать, так это отыскать хотя бы одного из нас и допросить приватно. Но они не справятся.

— С вами тремя-то уж точно, — Золотце продолжал смотреть весело. — Вы, господин Мальвин, всё же происходите из солидной семьи, которой окна так просто не побьёшь, а уж о вас, хэр Ройш и господин Скопцов, и говорить нечего…

С площади донёсся ещё один залп. Хэру Ройшу-младшему не нравилось высовываться в слуховое окно, но, к счастью, кто-то из предыдущих посетителей чердака проделал в деревянной стене удобные щели. Под крышей вообще было обжито — сюда явно нередко забирались полюбоваться на здание Городского совета и благопристойный Старший район, — но лёгкий запах затхлости всё равно не уходил. В Золотце он наверняка будил все его романные ассоциации разом, почему тот и приволок однокашников именно на чердак, а вот хэру Ройшу-младшему было слегка противно.

Он бы предпочёл созерцать парад в более комфортной обстановке.

— Да, и об этом тоже я собирался… — проговорил Скопцов, после чего обернулся к хэру Ройшу-младшему: — Скажите, вы полагаете то, что мы делаем, этичным?

— Простите?

— Не поймите меня превратно, я спрашиваю гипотетически, так что даже если нет, это не значит, будто мы обязаны… — Скопцов сконфузился, но с усилием продолжил: — Поймите меня верно. Человек может сделать… многое, но я полагаю, что он должен при этом быть с собой честен. Именно честность — антоним подлости. Хэр Ройш, я — сын одного из генералов, — он смазано кивнул в сторону слухового окна. — Вы — сын одного из членов Городского совета. Развешивая листовки, мы пытаемся сломать или как минимум пошатнуть то, что делают наши отцы. Не некие образные отцы в смысле старшего поколения, а кровные, родные. Я об этом думал, и мне сложно не видеть в такой позиции лживости.

Хэр Ройш-младший с любопытством отметил, что, несмотря на нелюбовь к подобным метаниям, его вовсе не тянуло смеяться над вопросами Скопцова или отмахиваться от них. Напротив, ему вдруг показалось, что ответить подробно и обстоятельно очень важно, причём ответить вслух.

Могло ли это означать, что ему хотелось разделить со Скопцовым (и прочими?) свою гордость?

— Это развязывает нам руки, — тон, несмотря ни на что, вышел будничным. — Если они не способны поймать собственных детей, они тем более не заслуживают права держать в руках целый город.

— Увидеть предателя в родном доме сложно, — шёпотом возразил Скопцов.

— Я не закончил. Помимо этого, если говорить о нравственной стороне вопроса, я бы заметил, что именно мы и имеем право ломать и шатать, как вы выражаетесь. Мы с вами ясно представляем, какие именно политические процессы происходят в Петерберге. Наш взгляд не замутнён предвзятостями и сугубо личными интересами. Чернорабочему легко злиться на новый налог, а кухарке — бояться разбоя Охраны Петерберга; и я подчёркиваю сейчас не сословную разницу — среди аристократов тоже хватает тех, кто ни лешего не смыслит в причинах и следствиях происходящего. У нас же с вами есть бесценный ресурс — информация. Мы не клеймим Городской совет, не считаем Охрану Петерберга шельмами во плоти. Более того, если — или Революционному Комитету полагается говорить «когда»? — хэр Ройш-младший не сдержал усмешки, — когда ситуация изменится, именно мы, а не разгневанная толпа, сможем обойтись с теми, кто совершал политические ошибки, разумно и, если хотите, гуманно.

— Но не значит ли это, что изменение ситуации нужно только нам? — совсем уж беззвучно прошелестел Скопцов.

— Ах, бросьте, — Золотце демонстративно развернулся к окну спиной и уселся на обшарпанную лесенку, — народ, если уж вам вздумалось рассуждать о столь тривиальных материях, покуда он разобщён, сам не знает, что ему нужно. Нас с вами этому в Академии учат! Тем не менее последние законотворческие инициативы глупы, а ситуация с Охраной Петерберга — простите мне прямоту — нездорова. А та же практика выдачи пилюль — глупость, но отнюдь не рядовая, а перешедшая всякие границы человечности. Неужто вам этого недостаточно, чтобы чувствовать себя вправе?

— Права заслуживает лишь тот, кто оставляет себе место для сомнения.

— И не надо говорить об общем благе, вы напоминаете мне мистера Фрайда, — хэр Ройш-младший поморщился. — Общего блага не существует. Из тех, кто этого не понимает, и получаются тираны — или, что хуже, некомпетентные болваны.

— И потом, знаете ли, у меня тоже есть батюшка, — Золотце комически спрятал лицо за манжетой, — легендарный, как известно. И он, к примеру, нашу деятельность одобряет.

Хэр Ройш-младший снова прикрыл глаза — на сей раз невольно; так проще было осознать хитрое движение, в которое пришли пружины и шестерёнки тонких весов от одного этого высказывания.

В день, когда оскопист Веня сознался в своей инициативе по расклеиванию листовок, хэра Ройша-младшего, пусть он того и не показал, неожиданно задели за живое слова первокурсника Ивина. Любая политическая деятельность — а отрицать тот факт, что занимался новоиспечённый Революционный Комитет именно ей, было бы нелепо — является, в сущности, парадоксальной, поскольку требует одновременно публичности и скрытности. Парадокс этот кажется неразрешимым, но тем не менее с разгромом квартиры Коленвала (сие прозвище пришло на ум само, поскольку гармонировало с метафорой весов) он именно что разрешился, а нынешнее сладкое чувство подкрепило выводы окончательно.

Люди всегда будут делиться на громких, желающих стоять впереди колонны, и тихих, предпочитающих колонну исподволь направлять. Возможно, вторые и не каждый раз добиваются успеха, но зато они почти ничем не рискуют. Первые же невольно становятся марионетками — нет, не потому вовсе, что вторые умнее и хитрее; первые сами превращают себя в кукол, оказываясь заложниками образа, толпы, обещаний.

Хэр Ройш-младший никогда не хотел быть первым.

Именно поэтому слова об одобрении батюшки Золотца — подразумевавшие, что тот осведомлён о деятельности сына сотоварищи, — рефлекторно смущали его, но сей рефлекс следовало подавлять. Да, любой новый человек, которому известно о существовании настоящего Революционного Комитета, представлял собой дополнительную опасность, поскольку, как и заметил тогда первокурсник Ивин, гипотетически мог их выдать.

Но путь постоянной тревоги непродуктивен. Без доли риска добиться ничего не выйдет, а безымянное чувство под названием «гордость» стоит того, чтобы рисковать.

Если быть откровенным, до сегодняшнего дня хэр Ройш-младший и сам не относился к листовкам в полной мере серьёзно. Как и прочим, ему нравилось сочинять вариации несбыточного, и в этом деле он не халтурил, отговариваясь недостижимостью планов. Нет, всё, что делал Революционный Комитет, делалось всерьёз, и всё же в глубине души оставалось анекдотом.

Но вместо финальной комической реплики Охрана Петерберга припечатала кулаком по столу, и шутка обернулась былью. За ней открывались интереснейшие перспективы, обдумывать которые хэр Ройш-младший, откровенно говоря, пока что не решался. Он откладывал их на сладкое.

В конечном итоге, всё это может быть самообманом, а Охрана Петерберга ещё успеет расхохотаться.

Хэр Ройш-младший не без усилия открыл глаза. Солдаты на площади дали сразу третий и четвёртый залпы — может, так и подразумевалось изначально, а может, дело было в занимающейся мороси. Грязно-зелёные шинели Охраны Петерберга были оторочены синим (красный достался Резервной Армии, жёлтый — Оборонительной), а потому на удивление поэтически гармонировали с октябрьской хмарью, и белые воротнички парадных рубах под ними выглядели столь же нарочито, как и отполированное метлой дворника крыльцо Городского совета.

Это всё — картинки, подумал хэр Ройш-младший. Картинки, призванные создать иллюзию содержания. И называть листовки протестом, право, неверно — для того чтобы протестовать, нужно иметь то, против чего ты выступаешь, а Городской совет, Четвёртый Патриархат, Росская Конфедерация — это почти фикция, давно лишённая содержания, идентичности и идеологии.

И как в таком положении Скопцову удаётся переживать о нравственности, ему, хэру Ройшу-младшему, не понять никогда.

— Я не мог не заметить, сколь аккуратно вы выбираете слова, — Мальвин, и сам не любитель словами разбрасываться, смотрел испытующе. — Вы говорили об «изменении ситуации» — хорошая формулировка в том случае, когда вы сами не понимаете, что конкретно имеете в виду.

Хэр Ройш-младший несколько помедлил с ответом.

— Вы правы, — признал он. — Мне кажется неразумным и даже вредным делать вид, что я возмущён конкретным законом, в то время как не нравится мне вся ситуация. Не спрашивайте — я имею в виду даже не пилюли и не Охрану Петерберга, на которые ссылался господин Золотце, не униженное положение относительно Европ, о котором мы не сказали, но подумали. Но совершенно ведь очевидно, что у Четвёртого Патриархата нет плана, нет амбиций. Они предпочитают действию реакцию, а это бесперспективно, как бесперспективны любые тактические ходы без стратегических.

— Как и стратегические без тактических, — не отступился Мальвин. — Вы изъясняетесь чрезвычайно умозрительно, хэр Ройш.

— Сейчас говорить в практическом ключе трудно, — неохотно кивнул хэр Ройш-младший, — такова уж специфика местности. К примеру, листовки пока что не запрещены. Вместо хоть сколько-то осмысленного курса действий правительство Петерберга предпочло вот это, — он покосился на распростёртую внизу площадь. — Их реакция несоразмерна, а потому её трудно предугадать.

— Лично мне было трудно предугадать, что они вовсе надумают реагировать, а не обойдутся битьём окон, — фыркнул Золотце.

— Да, — Мальвин решительно сложил руки на груди. — Я не понимаю, почему листовочников не ловят по уму. Командованию Охраны Петерберга ведь достаточно поставить незаметный патруль — в гражданской одежде — хотя бы возле Академии! Мне кажется, здесь может быть лишь два варианта: либо ты подходишь к вопросу обстоятельно и толково, либо попросту не обращаешь на листовки внимания. И первое, и второе мне было бы понятно, но то, что происходит на наших глазах…

— Но ведь листовки не запрещены! — воскликнул Скопцов, после чего вспыхнул и торопливо прибавил: — Не спешите опять обвинять меня в наивности, я не о том. Раз листовки не запрещены, санкционировать официальное разбирательство Городской совет не может, а для самоуправства Охраны Петерберга… Тут, знаете ли, потребовалось бы слишком много терпения. Это не в их духе.

— Мы все знаем, что в их духе, — хмыкнул Золотце, закуривая папиросу.

— Как видите, господин Мальвин, спускать обиды тоже не в их духе, — хэр Ройш-младший невольно улыбнулся, — но я полагаю, что это хорошо. Не забегайте вперёд. Давайте будем друг с другом честны: ещё вчера в городе существовало лишь неоформленное взаимное недовольство, а сегодня… Этим парадом Охрана Петерберга демонстрирует, что воспринимает нас всерьёз. Вы в полной мере это сознавали? Я, признаюсь, нет. Но это только укрепляет мою веру в то, что следует не мчаться вслепую, стремясь совершить нечто необдуманное и революционное, а сперва изучать modus operandi городских властей на практике. В частности, — улыбка сошла сама собой, — не одна Охрана Петерберга считает листовки значимой проблемой, и, таким образом, законность их — явление временное. Разумеется, уже сейчас ведётся работа над запретом.

— Вы знаете об этом, потому что… — переспросил об очевидном Скопцов.

— …потому что листовочниками занялся мой отец. Самолично.

— И вам не страшно?

— Страшно? — хэр Ройш-младший сморщил лоб. — Напротив. Из всего Городского совета мне заняться проще всего именно своим отцом, не говоря уж о том, что так я могу получать необходимую информацию быстро и из первых рук.

Он не кривил душой. Отец его не пугал. А вот Охрана Петерберга, если мыслить трезво, могла представлять собой истинную опасность, поскольку в стремлении продемонстрировать силу они вряд ли озаботятся законностью собственных действий, и в следующий раз поколотить могут вовсе не окна — как там назвал его Хикеракли? — Коленвала.

— И всё-таки, — продолжал настаивать Мальвин, — чего мы хотим добиться?

— Право, господин Мальвин, этот вопрос столь же бессмыслен, как и вопрос об этике! — чарующе улыбнулся Золотце за папиросным дымом. — Всерьёз называться Революционным Комитетом значит принять на себя бремя исторических деятелей. Но исторические процессы движутся сами по себе, и люди в них — лишь случайные исполнители. Посмотрите на Четвёртый Патриархат — разве его члены не являются жертвами личных амбиций, пусть бы и по наполнению своих кошельков? Если же мы хотим творить просвещённую революцию, нам следует просвещённо же сложить с себя иллюзии значимости личных потуг и желаний. Приняв, если хотите, необходимость изменений самих по себе. Впрочем, — Золотце безоружно поднял ладони, — о подобном лучше рассуждает граф. Полагаю, нам не помешало бы побеседовать с ним — в конце концов, такая тема попросту требует официального заседания Революционного Комитета!

— Если оставить в стороне иронию, да, это имеет практический смысл, — кивнул хэр Ройш-младший. — Во-первых, наши действия постепенно начинают граничить с опасными. Вероятно, придётся артикулировать это ещё раз для всех причастных, во избежание потенциального недопонимания. Во-вторых, мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь вроде господина Коленвала что-нибудь… учинил. Я не считаю себя вправе, господин Скопцов, кому-либо препятствовать, но полагаю, что общая осведомлённость о планах друг друга пойдёт на пользу всем.

— Ещё немного, и я поверю, что мы в самом деле заняты чем-то серьёзным, — рассмеялся Золотце. — А вы укоряете меня романным мышлением!

Хэр Ройш-младший недаром обучался в Исторической Академии — он имел некоторые представления о том, как часто подобные эскапады с криками на улицах и даже забастовками случались раньше в одном только Петерберге. Из них редко выходило хоть что-то вразумительное — пределом росского бунтарства оставался твиров бальзам. А вернее, само название «твиров бальзам»; разумеется, была ещё Тумрань — но от Тумрани, сколь бы кошмарной её ни считали, не сохранилось даже нарицательного клише. Зато как-то раз работники и слуги одного из членов тьверского Городского совета утомились его пустыми роскошествами, ввиду чего очередные бочки с местным самогоном на дубовой коре отправились не на стол к яствам, а прямиком под топор. Сгорел особняк, сгорел его владелец с семейством, и, если верить хроникам, многие затаили дух в ожидании волны общественного недовольства, готовой смести старую власть к шельмам.

Это было относительно недавно — меньше двадцати лет назад, но сегодня мало кто смог бы объяснить происхождение иронического названия «твиров бальзам», которым работники и слуги собирались «утешить душу» сгоревшего графа. А на востоке, дальше от Тьвери, и напитка-то этого наверняка не знали. Волны не случилось, вспышка схлопнулась.

Не в том ли здесь дело, думал хэр Ройш-младший, что кричать на улицы и поджигать бочки с самогоном обычно выходят люди первого толка, жаждущие оказаться во главе колонны? Не в том ли, что люди охочи до скороспелых решений и сломов, в то время как функциональными могут быть лишь постепенные изменения?

Так ли, в самом деле, сложно вылепить из бестолкового общественного недовольства нечто стоящее?

Граф Набедренных — по-своему безусловный светоч и интеллектуал — сочинял листовки ради собственной же умственной гимнастики, а убеждения его иронически совпадали с чаяниями толпы, но вряд ли были ей полностью понятны. Таковы издержки высокого аристократического слога. Но хэр Ройш-младший, заручившись поддержкой Золотца, добавил к опусам графа свои — решённые в чуть более радикальном тоне. Саркастическое требование прогрессивного налога на бездетность при отсутствии должного образования можно и не уразуметь, а вот прямой призыв проигнорировать новый закон — вряд ли.

Хэр Ройш-младший не тешил себя иллюзиями: именно такую редакцию листовок отец первым делом и запретит; но не тешить самолюбие выходило хуже, ведь прямолинейные и куда менее изысканные призывы начали появляться на улицах города и там, куда члены Революционного Комитета их не клеили. Имя этого безымянного чувства просилось на язык само.

Импровизированная забастовка на площади перед Городским советом естественным образом рассеялась, когда зарядили дожди, а финальная точка парада закрепит в людях нежелание там собираться, но недовольство не истаяло в воздухе. И хэр Ройш-младший был всецело уверен, что недовольство это направлено не только на новый закон, пусть и не все недовольные в достаточной мере собственный гнев сознают.

Это недовольство застоявшимся порядком, которому давно пора стать страницей учебника истории и темой выступления лектора Пунцовича.

Хэр Ройш-младший понимал также, что Золотцу, За’Бэю, даже тому же графу всё это не так интересно, как лихорадочный стук клавиш печатной машинки.

И он не видел в этом большой беды.

Некоторым людям нужен азарт — пожалуй, и сам хэр Ройш-младший был до сегодняшнего дня подобным человеком. Нужно лишь помнить о верном соотношении азарта с трезвым рассудком.

Вооружившись первым и вторым, можно всё-таки подступиться к осмыслению блистательных перспектив, открывающихся тому, кто осмелится подобрать к ним ключ.

— Я опасаюсь за Колю, — негромко признался Скопцов. — С него в самом деле станется, как вы выразились, учинить.

— Тем скорее нам следует выбрать… — хэр Ройш-младший поискал пальцами в воздухе слово, — убежище. Для конфиденциального обсуждения перспектив, я имею в виду.

— Полагаю, если неожиданных предложений не имеется, мой дом подойдёт? — Золотце спрыгнул с лесенки и отряхнулся. — В конце концов, батюшка о листовках осведомлён, а слуги у нас, как вы и сами убедились, воспитаны в лучших традициях неразглашения.

Остальные кивнули, но никому не удалось сдержать улыбки при мысли о комизме этой ситуации.

— И потом, — лучезарно прибавил Золотце, — историю куда приятнее творить среди золота и алмазов, не находите?

— Пренеприятнейшая история! — согласился Золотце и немедленно предложил господину Приблеву парижский чай — таким уж господин Приблев выглядел замерзшим и обескураженным.

Он явился первым, чуть раньше назначенного времени. Выходил в переднюю Золотце во власти незнакомых чувств: гостей в своём доме ему доводилось принимать редко до чрезвычайности, разве что батюшкиных заказчиков. Батюшка гостей не одобрял, и Золотце никогда на то в обиде не был — всё ж таки ценности повсюду, как тут не осторожничать. В обиде-то не был, но временами, конечно, грустил — особенно в детские годы, когда жизни вне дома не имел. За год до Академии он получил разрешение звать Метелина, поскольку уж аристократу-то до ценностей дела быть не должно. Так сложилось, что и в Академии Золотце дружбу водил в первую очередь с людьми в этом отношении надёжными, но традиция звать их к себе не прижилась. Наверное, в силу отсутствия привычки. Вот ведь удивительное дело: даже в общежитии у За’Бэя — в крохотной комнатушке, разделяемой, к тому же, с Гныщевичем, — они регулярно распивали вино до самого утра, а в Золотцевом доме — ни разу, как-то на ум и не приходило. В лучшем случае друзья бывали здесь, когда заглядывали за ним по дороге в ту же Филармонию.

Первые изменения прокрались в дом с листовками: Золотце сообразил, что и размножать, и хранить их сподручнее именно у него. Потому как раз, что никто тут не толпится, заказчиков батюшка сопровождает сразу в крыло, отведённое под мастерскую, слуги тоже нелюбопытны — таких уж батюшка подбирал.

А ещё у батюшки имелся мимеограф, который печатает с трафарета, единожды набранного на машинке, если снять с неё красящую ленту. Золотце и думать не хотел, как, где и какими темпами создал свой первый тираж Веня — вряд ли в его распоряжении было нечто более серьёзное, чем тривиальная возможность заправить в машинку копировальную бумагу, чередуя её с обыкновенной. А это, увы, всё равно не слишком сокращает объём работы, так и так корпеть целую вечность. Задумка же хэра Ройша подобного расточительства не позволяла — листовки должны были быть разные, многочисленные и готовые в кратчайшие сроки. Расклеивать их следовало по ночам, а значит, время дорого вдвойне.

И Золотце попросил у батюшки мимеограф в первый же вечер.

Батюшка, конечно, догадался — слухи летают быстрее его ненаглядных голубей, хоть и не так породисты. Прищурился, хмыкнул: мол, он-то думал, Золотце друзей наконец выпить зазвал.

«Батюшка, вы против?» — прямо и с вызовом ответил тогда Золотце, хотя вполне мог увильнуть, соврать с четыре короба или вовсе проигнорировать неозвученную гипотезу.

«Дык откуда мне знать! — пуще прежнего развеселился батюшка. — Вот погуляю завтра по улицам, почитаю и тогда уж пойму».

Золотце с трудом сдержал порыв к батюшке подскочить и, что позволительно только совсем уж малолетним детям, чмокнуть его в щёку.

С мимеографом всё организовалось очень по-деловому: для однократного машинного оттиска трафарета много рук не нужно, так что один человек набирает всё, что на завтра утверждено, другой крепит трафарет к рамке, подкладывает под неё лист и валиком, пропитанным краской, по трафарету проводит. Тоже работа, но по временным затратам несопоставимая. Третий сортирует, раскладывает по стопкам и маскирует гражданское возмущение под конспекты или какую другую ерунду. Вообще-то можно и в одиночку управиться, но вместе как-то оно приятней.

Вместе — это с За’Бэем, префектом Мальвиным и хэром Ройшем. Графа Набедренных решили не утруждать, зато потом ещё Скопцов стал заглядывать. То есть, опять же, все свои люди, родные давно. Да и процесс напряжённый, его за дружеские посиделки принять затруднительно.

А сегодня совсем другое дело: после маршей, коими прошлась по городу Охрана Петерберга, стало ясно, что пора собрать всех причастных к расклеиванию листовок, всех, кто слышал Венино признание в «Пёсьем дворе». И, гм, побеседовать о важных вещах.

Но беседа о важных вещах — это ж всегда отчасти попойка. Праздник даже, а раз дома у Золотца — Золотцев праздник! И вне зависимости от повода сбора Золотце охватывал трепет и почти что восторг того сорта, которого в детстве ему не досталось. Он принимает толпу гостей! Да, этим гостям не интересны ни развлечения, ни перемена блюд на ужине, ни даже алкоголь, но так или иначе — вот же он, шанс исполнить партию радушного хозяина.

К примеру, первый гость, господин Приблев: продрогший в лёгком пальто под нежданным первым снегом, который, впрочем, таял, едва соприкоснувшись с брусчаткой. Говорил ли Золотце когда-нибудь раньше с господином Приблевым с глазу на глаз? Так сразу и не вспомнишь, но вряд ли — за общим столом встречались, а по крупному счёту, никакие они не друзья, всего-навсего приятели.

Только ни малейшей неловкости в том не было: господин Приблев с порога окатил Золотце приключившейся с ним историей — пренеприятнейшего, как уже было сказано, свойства. Как студент института Штейгеля господин Приблев вынужден время от времени появляться на практике в лечебнице — с его занятостью на метелинском заводе это и само по себе кошмар. Но сегодняшний кошмар был принципиально иного порядка: господину Приблеву попался в лечебнице пациент, приковылявший из казарм. Ему что-то поломали, а лицо его было в ножевых порезах.

— Господин Золотце, вы не подумайте, я как-никак вырос в семье врачей, — усаживаясь на диван, господин Приблев всё ещё захлёбывался своим рассказом, — отучился два полных года, пусть и спустя рукава. Меня сами по себе травмы совершенно не трогают, но тут… Я потому и пришёл раньше, что из лечебницы буквально сбежал, — господин Приблев виновато потупился. — Понимаете… это ведь из-за нас. Того человека забрали в казармы, почему-то приняв за листовочника. Он говорил, у него — как у Коленвала, в смысле господина Валова — на двери что-то висело. Висело, а он не стал снимать.

— Потому что ленив или потому что согласен? — уточнил Золотце, беспокоясь подспудно, отчего же до сих пор не несут парижский чай, столь господину Приблеву необходимый.

— Да какая теперь разница.

— Огромная! Человеку ленивому, до того инертному, что на состояние собственной двери наплевал, вы уж простите меня, и сочувствовать нечего, — Золотце передёрнул плечами. — А человек, листовку сознательно оставивший, пострадал вовсе не из-за нас, а из-за того, что у него тоже убеждения имеются. И его-то как раз жаль невероятно, но в том есть и положительный момент.

Господина Приблева по-прежнему потряхивало — не то от первого снега, не то от переживаний:

— Думаете, увечья, полученные за убеждения, менее болезненны?

— Я не пробовал, — развёл руками Золотце, — но мировая художественная культура на моей стороне.

— Может, вы с ней и правы, — пробормотал господин Приблев, а затем вдруг выдал улыбку: — Адреналиновый выброс, да… Но утверждают же, что психологический фактор на его уровень влияет, иногда значительно. Понятия не имею, так это или нет, я недоучка, — и заулыбался совсем уж легко.

Тут, знаменуя собой налаживающуюся жизнь, подоспел парижский чай.

— Это, собственно, чай, горячий коньяк и цедра, — пояснил Золотце, — вам не повредит. А что касается человека в лечебнице… Знаете, я бы напечатал листовку со словами поддержки. Не ему лично, а всем тем неизвестным, которым досталось. Вряд ли их много, но если даже непосредственно в нашем кругу задело господина Коленвала, следует предположить, что и другие прецеденты имеются. И они заслуживают — как минимум! — посвящённой им листовки.

— Потрясающий напиток, — пригубил господин Приблев и наконец расположился на диване поуютней. — И затея ваша хороша, я не задумывался о проблеме в таком разрезе — всё в угрызения совести ушло. Но не можем ли мы сделать для пострадавших нечто большее?

— Да как бы вам сказать… — Золотце сообразил, что закуривать первым невежливо, и протянул господину Приблеву портсигар. — Даже мы с вами — люди отнюдь не бедные. Тот же господин Гныщевич распоряжается всем метелинским заводом, а у графа Набедренных — полудюжина верфей. Совершенно очевидно, что можно было бы учредить, ммм, некую благотворительную кассу, фонд. Но тут-то я и умолкаю, потому что силюсь-силюсь, а всё равно не представляю, как…

— Как сделать так, чтобы нуждающиеся узнали о существовании такой кассы, а Охрана Петерберга — нет? — господин Приблев снял свои жёлтые очки и оттого приобрёл подлинно потерянный вид. — А с другой стороны, тут кто бы ни узнал — всё равно плохо. Если предоставить людям возможность получать дотации ни за что, вы понимаете, что начнётся? Каждый второй будет кричать, что его пытали, убивали и лишали крыши над головой. И нам придётся эти крики как-то верифицировать, буквально расследовать. Нет, благотворительность тут — схема нежизнеспособная.

О благотворительности Золотце заикнулся, конечно, не всерьёз, а чтобы хоть как-то подбодрить господина Приблева. Всерьёз разглагольствовать о таких вещах по меньшей мере странно: благотворительность — прерогатива тех, кто находится над ситуацией. Не столько даже богатых, сколько благополучных, умудрённых и понимающих, как же выглядит эта хорошая жизнь, на приближение которой и жертвуются средства.

Сделайте шаг вперёд, кто считает себя понимающим, Золотце над вами от души посмеётся.

— Если уж вкладывать средства, — продолжил господин Приблев, — стоит делать это, руководствуясь разумной деловой моделью. Я ещё сам не разобрался, о чём толкую, но благотворительность точно не имеет смысла. А вот, положим, нанять желающих и мотивировать их материальным вознаграждением за полезную деятельность…

— Было бы любопытно, если б хоть кто-то из нас догадывался, на что эта полезная деятельность похожа, — вздохнул Золотце.

Господин Приблев покосился на него со смущением:

— Вам тоже кажется, что мы ввязались во что-то сомнительное и движемся вслепую?

— О, мне не кажется. Это единственное, что я знаю наверняка, — Золотце фыркнул. — За тех, кто сочинял и печатал бóльшую часть листовок, я готов высказаться: мы делали это в точности так же, как посылали когда-то лектору Гербамотову корзину бумажных цветов из конспектов его лекций. Нельзя сказать, что у нас не было цели — конечно, была! Благородная цель раззадорить. Показать неприличный жест и убежать дворами. И я не против — наоборот, просто…

— Погодите. Вы ведь помните, что неприличный жест предложил хэр Ройш? Он сказал тогда, что ждёт реакции Городского совета.

— И он её дождался. Хэр Ройш, видимо, намеревается объявить об этом как раз сегодня, но вы пришли первым и на нервах, поэтому я позволю себе… — Золотце доверительно наклонился к явно заинтригованному господину Приблеву: — Городской совет уже проливает пот над проектом закона, который наши бумажные, гм, цветы объявит наказуемым деянием.

Господин Приблев в оторопи надел очки обратно. Это было по-своему трогательно.

Но ответить он не успел, поскольку из передней донёсся долгожданный шум.

— Жорж? Жорж, это феерия, танцуют все! — влетел в гостиную, где никогда раньше не собирались гости, За’Бэй. Забыв, разумеется, разоблачиться — ну или не забыв, а выражая таким образом свою политическую позицию по отношению к росской зиме, до которой оставался ещё целый ноябрь. Но За’Бэя целый ноябрь не заботил: он уже вырядился в свою ненаглядную шубу.

— Здравствуйте, Жорж, здравствуйте, господин Приблев, — чинно и мрачно раскланялся вошедший вслед за За’Бэем префект Мальвин. К префекту Мальвину жался этот его Тимофей Ивин — теперь, правда, скорее уж хикераклиевский, чем его.

Хоть Тимофея Ивина в последний день августа Золотцу буквально-таки послал европейский всеведущий бог, Золотце всё равно того недолюбливал. Неведомо за что, невозможно придумать рациональное объяснение — видимо, следует покаянно признать, что за выражение лица. За вот эту вот ничем не подкреплённую печать обречённости, которая бывает только у юнцов, слишком много о себе воображающих и слишком мало делающих.

И за то, что в его адрес Золотце позволял себе слово «юнец» и прочую брюзгливую риторику, вообще-то глубоко противную его натуре.

— Жорж, у меня новости, я не могу дожидаться остальных, меня разорвёт! — обвалился За’Бэй вместе с шубой на диван, потеснив господина Приблева. — Охрана Петерберга мечтает покопаться в белье студентов нашего общежития. Но господин Пржеславский их пока отвадил.

— Счёл их основания недостаточными для обыска, — распространил высказывание префект Мальвин. — Но это временная мера, больше трёх дней она их сдерживать не сможет. Официальным предлогом они объявили подозрения в наличии у студентов Академии стрелкового оружия. Господин Пржеславский отбил лихо: мол, серьёзное обвинение, сверх всякой меры серьёзное, напрямую касается Пакта о неагрессии — а раз так, предоставьте хоть какие-нибудь доказательства. Чтобы, мол, всё по форме.

— Играют на опережение? — мигом обернулся Золотце к префекту Мальвину как к единственному здесь человеку, в полной мере знакомому с выкладками хэра Ройша.

— Готов поклясться, — собранно кивнул префект Мальвин, — многоуважаемый глава вызвал меня в свой кабинет, пока они были ещё там, я был непосредственным свидетелем части беседы. У них распоряжение, подписанное генералом Йорбом, а он всё-таки сам в Городском совете, явно понимает, что делает.

— Вызвал вас… — покачал головой господин Приблев. — Получается, господин Пржеславский прилагает усилия не только к отсрочке обыска, но и к оповещению о нём студентов?

— Ну просто-таки союзник! — стремительно простучал каблуками из передней Гныщевич. — Cela tient du miracle, можно было только мечтать. Тьфу, смешно.

— Брос’, — возразил ему Плеть, застывший вполоборота в дверях. Видимо, засмотрелся на шпинель и хрусталь, — когда у человека твёрдые представления о чести имеются, это всегда хорошо.

— Я, господа, недоволен, — упёр руки в бока Гныщевич и зыркнул из-под шляпы злобно. — Общежитие — это и mon asile, как вы понимаете. Сэкономил, называется, повременил со съёмом более подходящего метелинскому управляющему жилья! Я не люблю, je déteste до дрожи, когда меня обыскивают.

— Просто не держите у себя в комнате ни официально разыскиваемого оружия, ни тайно волнующих листовок, — тихо, но твёрдо осадил его Тимофей Ивин.

Гныщевич на Тимофея Ивина уставился почти с интересом: мол, кто это тут ему возражать смеет.

— Сосед, да не петушись ты, — За’Бэй, выговорившись, источал сплошь благодушие. — Твоих вещей у нас так и так немного. Что не нужно видеть, успеем вынести. А при обыске я поприсутствую, посмеюсь над ними про себя и ничего к делу отношения не имеющего тронуть не дам.

Раздался еле различимый из гостиной перезвон дверного колокольчика — надо же, первый вежливый гость после господина Приблева. Кто-то из слуг засуетился в передней, и совсем скоро к обсуждению последних новостей присоединились хэр Ройш и Скопцов. Оба они держались сегодня особенно церемонно — видимо, волочили груз острейшего осознания себя важными персонами, детьми членов Городского совета. Но волочили каждый по-своему: если в Скопцове, казалось, сошлась нынче вся скорбь человечества, то хэр Ройш, напротив, был торжественен — хоть праздничный торт им украшай.

Вид сих в высшей степени благовоспитанных господ своевременно напомнил Золотцу, что он тут радушный хозяин, который-де много лет вздыхал об услаждении гостей.

Распорядившись наконец об алкоголе и закусках, он понадеялся, что на оные никто особого внимания не обратит. Больно уж неловко было бы сознаваться, что на список покупок, кои должен был совершить на базаре помощник повара, Золотце вчера потратил добрых два часа.

— Господа, об обысках я впервые слышу от вас, — невидящими глазами уставился перед собой Скопцов, — но такие новости более чем сообразуются с моими сведениями о настроениях в Охране Петерберга. Я ни в коем случае не хотел бы никого задеть, но не могу не озвучить оценку ситуации, которую вынашиваю с тех пор, как прознал о параде: мы с вами ошиблись. Листовки любого содержания сейчас воспринимаются Охраной Петерберга в штыки, поскольку содержание самой первой листовки — направленной именно против них — было, как выясняется, слишком страшным оскорблением. Что бы мы теперь ни расклеивали, они будут принимать на свой счёт саму форму высказывания — печатный лист на столбе.

— Вынужден не согласиться, — прервал его излияния префект Мальвин. — Я только что имел удовольствие созерцать тех, кто пришёл ломиться в общежитие. В кабинете у многоуважаемого главы бушевали бесспорные радикалы — правда, их чуть притормаживал командир, полковник Шков…

— Шкёв, — поправил Скопцов.

— Спасибо. Так вот, за исключением полковника, с господином Пржеславским беседовали люди, наверняка готовые разорвать на куски того, у кого обнаружатся листовки. Но у крыльца их ждал отряд — видимо, приведённый для самого обыска. И в нём единства не было. Я своими ушами слышал рядовых — рядовых! — которые нашли фантазию графа о прогрессивном налоге на бездетность остроумной. А уж упрёки в адрес Резервной Армии имели в сердцах того отряда чрезвычайно живой отклик, — префект Мальвин перевёл дух, с одобрением взглянув на как раз поданные закуски и алкоголь. — Нет, я не берусь утверждать, что Охрана Петерберга в листовки влюблена и зубрит их ночами. Споры имеют место — и яростные! — но некоторую положительную динамику стоит признать.

— Положительную динамику? — схватился Гныщевич за стакан специально для него, трезвенника, заказанной газовой воды. — Vous êtes fou, господин префект! Динамика — она замеряется относительно некоторой поставленной цели, уж поверьте промышленнику. И la question se pose: вы тут что за цель принимаете? Что Охрана Петерберга будет сражена силой печатного слова и под влиянием прочитанного, pardonnez-moi, перейдёт на сторону народа? Да вы все просто заигрались!

— Что мы принимаем за цель — это, господин Гныщевич, блестящий вопрос, — показательно проигнорировав тезис «заигрались», взял слово хэр Ройш.

Взял и тотчас положил обратно, поскольку в гостиную ворвался господин Валов, коего Хикеракли не так давно додумался звать Коленвалом — и Золотцу даже не хотелось взвешивать на весах хорошего вкуса эту шутку.

Потому что какие уж тут шутки.

— Гныщевич, ты сюда пришёл язвить и изливать скепсис? — с порога начал господин несомненный Коленвал. — Тогда бы и не тратил время зря — будто у тебя работы нет! Ты поставки ипчиковской резины подписал? Первая партия-то готова, до снега бы успеть.

— Ты, Коля, не указывай начальству, что ему делать, — с каким-то приглушённым гневом сощурился Гныщевич. — Какая партия, какая резина, когда в городе une perturbation? Прогорели мы с первой партией, её теперь до весны придерживать. Спасибо всем листовочникам и тебе лично, Коля.

— Так вы, господин Гныщевич, пришли нас послушать, потому что у вас накладки на производстве, спровоцированные вашим же чутьём на нарождающиеся волнения? — Золотце аж не поверил сначала, что это голос хэра Ройша звучит столь медово. Хэр Ройш сейчас будто переживал некий необъяснимый внутренний триумф.

— Я с тобой о своих накладках разговаривать буду только тогда, когда ты папашиными шахтами рулить начнёшь! — огрызнулся Гныщевич.

— Он пришёл вас послушат’ со мной, — неожиданно вмешался Плеть. — Я хотел вас слушат’, у меня в том свой интерес. Вот ответ’те, раз уж так: почему листовок от имени Порта не писали? Всего Порта, я не тавров имею в виду. Если чем и можно Охрану Петерберга припугнут’, так это беспорядками в Порту. Неравная, но сила.

— А эта нелёгкая стилистическая задача у нас расположилась дальше по графику, — Золотце поднялся с кресла проверить закуски. — Мы тут не «Кармину Бурану» исполняем, чтобы начинать с fortissimo. Можете, кстати, оказать помощь — я вот даже познакомился с Портом не так давно, но всё равно поостерёгся бы брать на себя ответственность за подражание портовому слогу и эстетическим канонам. Тут требуются эксперты.

На монолите лица Плети было не разглядеть ни тени реакции, но Золотце надеялся, что тот хотя бы рассматривает сейчас его предложение. Если бы Плеть начал вдруг радеть за листовки, может, и Гныщевич поумерил бы своё негодование. А то верно ведь, хоть тон его и чрезмерен, господин Коленвал говорит: придёт, ядом всё закапает, а Золотцу сейчас и своего скепсиса достаточно.

В передней послышался жизнерадостный гогот — графу Набедренных с его новым спутником такой определённо не к лицу, а значит, Хикеракли пожаловал.

Так и есть: зашёл с другом своим господином Драминым, как всегда избыточно раскланялся.

— Ну что, господа мои хорошие, у нас с вами на руках, — представил публике свои руки Хикеракли, — имеются самые что ни на есть агрессивные стычки-с. А вернее, не на руках, а на втором кольце казарм. Пока вы тут, — ознакомился он с ассортиментом закусок, — корнишончиками балуетесь, мы, да будет вам известно, имели честь поприсутствовать на обязательных принудительных работах!

— Не мы, а я, — добродушно уточнил господин Драмин, — ты бегал и болтал. И из всех присутствующих там полагалось принудительно находиться только Коленвалу, — хмыкнул он сам с собой. — Конечно, инициатива прочих приветствуется.

Господин Коленвал повернулся с окаменевшим лицом:

— Они порушили дом мне, а я пойду строить им? — и хотел бы, наверно, опять прочитать какой гневный монолог, но каменное лицо сковывало, мешало, замуровывало внутри любые монологи, так что реплика повисла в пустоте.

— Знаете ли-с, господин Коленвал, ваш сантимент многие разделяют, — хрустнул тем самым корнишончиком Хикеракли и щедро отхлебнул пива. — Даже из тех, кому ничего не рушили и не ломали. Принудительные работы — штука ко гневу располагающая.

— Вообще-то Стошев… Это ведь Стошевым зовут того генерала, что стройку затеял? — поискал господин Драмин подтверждения у Скопцова. — Стошев всё нормально организовал. Студенты пока только из нашей Корабелки и ещё пары училищ, смены короткие, шесть часов, день через два. Даже от учёбы не слишком отвлекает. Но то Стошев, а то простые солдаты, которые за процессом надзирают.

— У них к студентам ненависть, — напоказ скорбно сообщил Хикеракли, спасибо ещё, что не завыл для наглядности. — У нас в общежитиях обыски хотели устроить, слыхали? Так вот обысков-то нет, а солдатам-то надо. И вообще у них ненависть к гражданским. — Хикеракли спешно отхлебнул ещё пива и скорчил рожу: — Они жаждут кр-р-рови.

Золотцу кривляния Хикеракли несколько приелись, так что он поискал себе другого зрелища. Зрелище обнаружилось ничем не примечательное, но в известном смысле карикатурное: префект Мальвин на Хикеракли с господином Драминым навострился так, что только блокнота ему и не хватало, каждое слово ловил. Стоявший же чуть за его спиной Тимофей Ивин выглядел сейчас образцово нездешним — видимо, заменял на посту графа Набедренных. Но его нездешность была иного толка: если бы Золотце не держался так за романное мышление, а грешил бы иногда и поэтическим тоже, он бы сказал, что Тимофей Ивин смотрел внутрь себя и видел свою смерть.

Какое счастье, что поэтическое мышление Золотцу чуждо.

— Хикеракли, вы не стращайте публику почём зря! — завернулся в шубу За’Бэй. — У меня туда кое-какие знакомцы тоже должны были ехать, я ж теперь не засну. Вы внятно, внятно излагайте, сколько крови уже пролито!

— Да так, чуток, — отмахнулся Хикеракли, хищно нависая теперь над икрой и гадами. — Попортили парочке студентов экс-терь-ер. Там, понимаете-с, все жутко недовольны, но в целом работают. Но кто-то — и нет, оставьте овации, не я — эдак умно их подцепил. Чего, говорит, вы, сильные мужики, нас, студентов, на стройки сгоняете? Самим котлованы рыть кишка тонка? Ну, понятно, задели за живое.

— Хикеракли преувеличивает, — вновь миролюбиво разъяснил господин Драмин. — Сцепились пару раз, немного подрались, но всех разняли. И не переживай, За’Бэй, там только с теми цепляются, кто сам первый лезет. Другое дело — что когда один полез, тут уж и остальные начинают.

— А Драмин преуменьшает, — Хикеракли отложил знакомство с гадами, чтобы только оставить последнее слово за собой. — Кто сам не лезет, того, как бишь… провоцируют. В общем, обстановочка. А вы тут в алмазах!

— Это шпинель, — вежливо, но безапелляционно изрёк господин Приблев, и Золотце испытал вдруг приступ нерациональной к нему приязни.

— То по правде, — ответил Хикеракли, глядя вовсе не на господина Приблева, а на Тимофея Ивина. — А по сути — алмазы. Если, что называется, об общей эстетике.

— Ежели вы сейчас по своему обыкновению название убежищу сочиняете, то какое-то оно не слишком конспиративное, — Золотце скорчил неодобрительную гримасу, которую Хикеракли, увы, пропустил.

— А всё равно приживётся, — буднично заявил он.

— …Накаляется же эта обстановочка потому, — задумчиво обратился к люстре господин Приблев, — что труд всегда должен быть оплачен — ну хоть сколько-нибудь сообразно. Ведь будь у шестичасовых смен раз в три дня некая финансовая составляющая, пусть даже и минимальная, о значимом недовольстве сейчас бы речи не шло. Зря вершители наших судеб так недооценивают систему поощрений.

— Сандрий, да какие поощрения?! — Господина Коленвала наконец отпустило его окаменение, и он с превеликим удовольствием взвился обратно: — Они не в тех категориях мыслят, для них мы рабы. Разве ж рабов поощряют? Рабов топчут, не отдавая себе отчёта, сколь зыбки в действительности все опоры рабовладения. Потому что человек не может в своём уме терпеть рабское положение, если он его сознаёт!

— Вы бы не торопилис’ о рабском положении рассуждат’, — оборвал его Плеть, — и о том, как такое положение терпят. Рабство — внутри, а не снаружи. Что легко доказат’, без усилий передав раба от хозяина к освободителю. Догадываетес’, как оно будет? — Плеть смотрел на господина Коленвала без вражды или превосходства, но с какой-то отлитой в бронзе осуждающей мудростью.

— Фрайдизм, друзья! — не сдержался За’Бэй.

— А пуст’ бы и фрайдизм, что такого? Сменис’ наша власт’ завтра на любую другую — неважно как, — всё равно то же самое будет. И вы, господин Валов, с той новой власт’ю будете мирит’ся, как сейчас с этой. Потому что привычка перед власт’ю ползат’ никуда не денется.

— Это я-то ползаю?! — побагровел господин Коленвал. Раскалился от вращения.

— Ползаешь, Коля, — прищёлкнул языком Гныщевич. — Мы все ползаем. Ты вот сколько раз на Корабелку свою жаловался? Tous les jours. То расписание тебя не устраивает, то требования к отчётным проектам, то ещё какие порядки. Но ведь продолжаешь ходить?

— Мне — нужен — этот — диплом, — сквозь зубы процедил господин Коленвал.

— Правильно, Коля, так оно и работает, — по-стервятничьи накренился Гныщевич. — Тебе самому надо подчиняться. Зачем-то, что ты себе придумал. Хотя, гляди, par exemple: на моём… на заводе метелинском ты без всякого диплома опытным инженерам указания раздаёшь. Значит, можно обойтись? Вроде можно, а вроде и нельзя — слечу я с поста, вся notre harmonie рухнет к лешему. Потому что notre harmonie существует в счёт того, что я-то тоже ползаю — перед господином наместником хотя бы, глаза ему отвожу. — Гныщевич устало потёр лоб, но тут же переменился: — Один есть способ в Петерберге перед властью ползать поменьше — в Порт податься. Но не советую, Коля: там таких, как ты, не любят.

— Знаете, — чуть стесняясь, вклинился господин Приблев, — всё это замечательные речи, но очень уж высокие. Можно я по практическому вопросу выскажу глупость, пришедшую на ум? А то она меня гложет, пока вы тут теоретизируете.

— S'il vous plaît, мальчик Приблев, — покровительственно усмехнулся Гныщевич.

— Я так и не понял, что именно мы в сложившейся ситуации хотим делать дальше, но если мы вдруг за то, чтобы вот это вот лишнее напряжение разрядить… Я, наверное, знаю как, — господин Приблев даже будто бы чуть зарделся. — Это полная ерунда, но озвучить стоит. Мне лично кажется, что второе кольцо казарм городу так и так не помешает, места-то в самом деле мало, расширяться нужно несомненно. И — снова — мне лично кажется, что привлекать к стройке простых горожан, студентов — не такая уж дурная затея. Работы много, распределять её следует с умом. Другой вопрос, что всё это происходит на фоне введения налога на бездетность, листовок наших. И выглядит, соответственно, как карательная мера, ещё один грифончик в копилку недовольства — Городским ли советом, Охраной ли Петерберга, Четвёртым ли Патриархом. И мне, понимаете, прямо обидно, что такое благое по сути своей дело идёт во вред.

— Второе кольцо казарм, говорите, благое дело? — нежданно вторгся в гостиную батюшка Золотца, и все оцепенели. — А вы, уважаемые члены Революционного Комитета, Петерберга без колец себе вовсе не представляете? Да не смотрите вы так, я ничего, я нечаянно, мне в кладовую надо, — махнул он рукой в сторону передней.

Присутствующие замерли, наблюдая, как батюшка с видом самым обыденным, почти неприлично домашним, вразвалочку дошёл до передней и там истаял, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Не замер только Золотце, что естественно, и хэр Ройш, которому всё сегодня приходилось удивительно по нраву. Он поймал Золотцев взгляд и тонко, одобрительно заулыбался.

— Э-э-это было радикальное предложение, я бы обдумал его позже, — сглотнул господин Приблев. — Теперь моё прозвучит в полной мере нелепо, но я уж договорю… Да я и так всё сказал: если простым людям назначить за работу на втором кольце какую-то оплату, премию, напряжение между ними и Охраной Петерберга спадёт. Даже небольшие деньги сразу сменят тон.

— Какой элегантный в своей простоте план вы сочинили, — откинулся в кресле хэр Ройш. — Убедите в его целесообразности Городской совет — и вы перечеркнёте всю нашу деятельность последних недель.

— Но я не о том! — господин Приблев энергично замотал головой. — А о том, что… Смотрите, у нас в системе минимум три элемента, а не два. Не «власть» и «народ», а Городской совет, горожане и Охрана Петерберга. Нельзя же Охрану Петерберга так безоглядно в один котёл с Городским советом мешать. И сейчас то плохо, что Городской совет и Охрана Петерберга против горожан. Но можно же перегруппировать!

— Дав денег? — вздёрнул красивые брови Тимофей Ивин, впервые на памяти Золотца высказавшись без малейшей ноты робости.

— Простимулировав вознаграждением, — не согласился с посылом господин Приблев. — Мы говорили о чём-то подобном с господином Золотце, без него я бы в жизни не разглядел эту возможность, — господин Приблев покосился на Золотце с неподдельной благодарностью. — Листовки — это в первую очередь мы с вами, господа, а никакой не народ. Действия же предпринимаются против народа. Вот нашли бы мы с вами сначала средства, а потом способ договориться с этим генералом Стошевым, с командованием вообще… Чтобы из наших средств оплатить труд людей на втором кольце. От условно «нашего» лица — горожане, мол, хотят второе кольцо и его вскладчину спонсируют, ну или что-то вроде, не знаю, как именно это подать. Но главное — горожане, а не Городской совет. И всё: горожане с Охраной Петерберга в одной лодке, а Городской совет — в другой.

— Взятки командованию вы подразумеваете? — не пожалев сидящего подле него Скопцова, спросил хэр Ройш.

— Ну что вы так сразу, я же не смету вам составляю! Но я могу… смету, в смысле. Серьёзно: мне бы на стол документацию по проекту второго кольца, и я за несколько дней сосчитаю, каков наш минимум, каков должен быть запас… Это несложно, с заводом поначалу и менее понятные вещи приходилось прикидывать на коленке, — обезоруживающе пожал плечами господин Приблев.

— Талант ты, Сашка! — присвистнул Хикеракли. — А кто твой талант выкопал, своим, так сказать, именем нарёк?

— Талант, — по-хозяйски шагнул, закрывая господина Приблева, Гныщевич. — Мальчик Приблев, ты-то сосчитаешь, pour sûr, но порядок и я прямо отсюда прикинуть могу. Серьёзный порядок. Где такую сумму наскрести? У нас с тобой всего один завод, и мы его на сомнительные предприятия, уж прости, разбазаривать не станем. Граф Метелин из Столицы заругает.

И тут открылись двери, впуская уж точно последних на сегодня гостей.

— Добрый вечер, граф! — аж подскочил с дивана господин Приблев. — Простите великодушно, но сколько точно у вас верфей? Пять или шесть?

Граф Набедренных вопросу ничуть не удивился, но прежде чем ответить, прошёл вперёд и подвинул для Вени кресло к столику:

— Теперь — пять.

— Что? — Золотце словно током электрическим прошило. Как бы там ни было, а на верфях графа он и поработать успел, прикипел, получается, душой.

— Недавно я договорился о передаче третьей грузовой, а к сегодняшнему дню нотариусы как раз подготовили все документы. Потому и задержался. Что меня, конечно, ничуть не извиняет, — ровно выговорил граф Набедренных и обратил взгляд к Вене, уже занявшему кресло: — Душа моя, шампанского?

Веня отреагировал без своего всегдашнего показного достоинства:

— Бальзам, если можно, — и даже явственно потянулся спрятать лицо за ладонью, но остановил себя.

— Передача верфи? — деревянно переспросил хэр Ройш. — Вы лишились монополии?

— Вы же знаете, она меня так тяготила… — взмахнул ресницами граф, и Золотцу впервые в жизни эта его вечная безмятежная манера показалась чудовищной.

— Будете ещё чем-нибудь тяготиться, зовите меня, — хмыкнул Гныщевич, но и он не смог скрыть за иронией оторопь.

— Не валяйте дурака, граф! — хэр Ройш всамделишно повысил голос, и это было неуютно. — Вы имели неосторожность называть меня своим другом. И теперь по праву друга я бы предпочёл узнать подробности этой чрезвычайно значимой для города сделки от вас, а не из пересказов своего отца.

Граф Набедренных послал хэру Ройшу какой-то замысловатый, противоречивый взгляд, а Веня залпом хлопнул поданную ему стопку твирова бальзама.

И вслед за тем ещё один человек в гостиной тоже хлопнул — Хикеракли.

Себя по лбу.

— Веня, — ткнул он пальцем в Веню. — Оскопист. Дорого. Сколько денёчков вы, уважаемый граф, пользовались единолично его услугами-с?

Граф Набедренных только прикрыл глаза.

— О чём ты толкуешь? — зашипел хэр Ройш.

— А о том, господин хэр, что оскописты не так работают, как граф — уж простите покорно, граф, — себе вообразил. Не разгуливают по городу эскортом, для этого, — как ни в чём не бывало подмигнул Хикеракли хэру Ройшу, — другие заведения имеются. А ежели всё-таки разгуливают, то вот так оно и выходит. Накладно-с.

— Ну не настолько же! — почти очаровательно, если в свете сложившихся обстоятельств, возмутился господин Приблев. — Это несоизмеримая оплата, она вообще-то смешна, поскольку противоречит здравому смыслу. Хикеракли, ну раздели среднюю стоимость корабельного предприятия на тридцать… да пусть даже на шестьдесят, на девяносто дней!

Хикеракли шутовским жестом ткнул себя в грудь и выпялился: я, мол, раздели? Я?

— Ай, — сплюнул в сердцах господин Приблев, — но это же получается какая-то вовсе сказочная сумма за услуги соответствующего рода, не верю. Тут что-то другое.

— Да нет, не другое, — тихо оспорил граф и предпринял неудачную попытку улыбнуться. — Просто разделите среднее корабельное предприятие на среднюю продолжительность жизни.

Господин Приблев пронёс высокую чашку с парижским чаем мимо рта.

За’Бэй, что с ним бывало крайне редко, выбранился на родном языке, но его тотчас перекрыл захохотавший взахлёб Гныщевич.

Хохотал Гныщевич долго, громко, с упоением и даже, пожалуй, освежающе. За это время Золотце как раз успел перебрать в памяти все прецеденты, когда они вдвоём с За’Бэем по какому-нибудь поводу перемывали графу кости и в итоге обязательно соглашались друг с другом в том, что граф, конечно, чудеснейшее явление природы и, возможно, гений, но иногда нестерпимо хочется отвесить ему крепкий подзатыльник. А то и пинок под зад.

Все былые поводы к пинкам меркли в сравнении с выкупом оскописта из салона.

— Граф, c'est magnifique, c'est admirable, c'est à se mettre à genoux! — стирая рукавом выступившие слёзы, заявил Гныщевич. — Вы спасли мою старость! Теперь, если я вдруг всё потеряю, я знаю, как без натуги сколотить капитал — пойти в сутенёры! Для состоятельной, конечно, публики, — Гныщевича всё продолжало трясти. — Нет, в Порту такое, без сомнения, тоже случается, хотя как-то больше выкрадывают или убивают, но вы, граф, вы…

— Перестаньте глумиться, — раздражённо бросил хэр Ройш. — Вы воображаете себя деловым человеком, господин Гныщевич, так напрягите разум и вообразите заодно, что в ближайшем будущем грозит нашей экономике.

— Не драматизируйте, — возразил разговорившийся господин Приблев, — одна грузовая верфь от шести, в процентах…

— Поразмыслите о процентах серьёзней, — не дал ему закончить мысль хэр Ройш. — Это ведь сорвавшиеся сделки, это пересмотр многолетних контрактов, это леший знает что ещё, проистекающее из гипотетического нежелания крупных собственников, то есть сплошь аристократов, иметь дело с новым партнёром. Который, во-первых, как владелец судостроительного предприятия никому неизвестен, и уже потому не заслуживает доверия. А во-вторых, тут могут обрести вес факторы нравственные или эстетические, сколь бы мы с вами их ни презирали, подсчитывая проценты!

За’Бэй, явно не до конца ещё поборовший в себе интенцию хорошенько врезать графу по лицу, угрожающе потряс рукавом шубы, провозглашая тост:

— Хэр Ройш говорит, нашу экономику хоть сколько-нибудь, да искорёжит. Хикеракли говорит, Охрана Петерберга обиделась и жаждет крови гражданских. В общежитии грядут обыски, и мой сосед говорит, что это его нервирует. Господа, у нас у всех только один выход, — засмеялся За’Бэй над собственными словами. — Так выпьем же за революцию в Петерберге!

Последовали разрозненные аплодисменты — каждый вложился в меру сил и исходя из текущей фазы собственного, гм, изумления. Если не выражаться грубее.

Золотце краем уха расслышал, как негромко стукнули двери в переднюю: кто-то выскользнул. Но Золотцу сейчас вовсе не было до того дела.

— Я думаю, — изрёк Скопцов, — несмотря ни на что, вы поступили благородно, граф. Если отрешиться от подробностей, так и подавно.

Граф Набедренных сдержанно, но с признательностью кивнул.

— Я предполагаю, — откашлялся префект Мальвин, — вы столкнулись с опасностью физической расправы над…

Граф кивнул снова.

— А я шагаю не в ногу! — не утерпел Золотце. — И задам вопрос, на который кивком ответить не получится. Или-или. Стал ли по факту совершения вашей немыслимой сделки Веня свободным человеком — или же он по-прежнему оскопист, только теперь ваш личный?

— Ну оскопист-то он наверняка, — пробормотал Гныщевич.

— Друг Гныщевич, ай-ай-ай, — пожурил его Хикеракли, — не быть тебе сутенёром для состоятельной публики с таким деревенским пониманием предмета! Учись, пока я жив: оскопист — это всё-таки про душу, а не про тело. И про её, души, способность…

— Хватит, — негромко, но внятно произнёс граф Набедренных.

Именно «произнёс». Не «приказал», не «попросил».

Хикеракли умолк мгновенно, даже удивительно, что не стал на инерции зубоскалить.

— Граф, а вы про обыски уже слышали? — быстро нашёлся всегда спокойный и миролюбивый господин Драмин. — Про то, что на стройке второго кольца казарм творится?

— Ой, а мне ведь тоже есть о чём всем вам рассказать! — вспомнил господин Приблев. — Масштаб иной, но всё же: сегодня я был на практике в лечебнице и столкнулся там с пациентом, которого…

Золотце — как мог бесшумно — улизнул в переднюю. Лучше ему сейчас покурить на свежем воздухе, может, схлынет гнев.

Проклятый граф обменял верфь на оскописта. Веня стоит верфи. Уму непостижимо.

А ведь именно третью грузовую граф намеревался реформировать! Там ведь должны были остаться свободные эллинги, они ведь размышляли с графом, как один из эллингов огородят и переоборудуют под цех с алхимическими печами — когда Золотцево дело пойдёт в гору и под нужды бывшей лаборатории лорда Пэттикота понадобится целый цех.

Не понять же пока, открывает или закрывает перед Золотцевым делом двери в будущее налог на бездетность.

Сам Золотце открыл прозаичную дверь на улицу и увидел, как батюшка не менее прозаично закрывает садовую калитку за Тимофеем Ивиным.

— Интересный мальчик, — брякнул батюшка, поравнявшись с Золотцем, — но неврастенический.

Необходимость переспрашивать, куда и зачем ушёл Тимофей Ивин, отпала.

А из дома в скромный — в Старшем районе себе иного не позволишь — сад вышел ещё и хэр Ройш.

Батюшка, наоборот, в дом вернулся, коротко с ним раскланявшись.

— Пока господа повторяют пройденное ради графа и его выгоднейшего приобретения, — начал хэр Ройш, — я хотел бы обсудить с вами с глазу на глаз вопрос куда более деликатный, чем все сегодня поднятые.

— Я ваш, — чуть нахмурился Золотце, не ожидая уже от сегодняшнего дня ничего хорошего, и с наслаждением втянул папиросный дым.

Ноябрьским днём курить в саду без пальто — изысканное блаженство не для каждого. Как твиров бальзам, которого попросил Веня и к которому Золотце сейчас с радостью бы приложился сам.

— Вы ещё помните, как мы говорили пару дней назад, на параде — об ответственности, что взял на себя персонально мой отец?

— Конечно. Эта ответственность распадалась на две практические задачи: непосредственное расследование деятельности листовочников и работа над законодательным запретом листовок с призывами… С теми призывами, которые он сочтёт осмысленным запретить.

— Рад, что вы не слишком отвлеклись на чепуху, — сухо отозвался хэр Ройш, но Золотце готов был поклясться, что то был комплимент от сердца чистого и даже в своём роде пламенного.

На их головы меланхолично опускались хлипкие ноябрьские снежинки, и уже один этот факт ставил чепуху на место чепухи, высвобождая разум для действительно значимых проблем.

— Видимо, у вашего отца имеются успехи?

— Более серьёзные, чем я мог ожидать. Дело даже не в том, что у него споро продвигается концепция запрета на выражение народного гнева. Дело в том, что он вознамерился как можно скорее заверить её у Четвёртого Патриархата.

— То есть обратить из местного закона в общеконфедеративный? — переспросил Золотце. — Но что, прошу прощения, это ему даст? Ему и всему нашему Городскому совету.

Из чердачного окошка вспорхнули батюшкины голуби, счастливые и шумнокрылые.

— Во-первых, возможность по своему усмотрению ужесточить санкции на местном уровне, что невыполнимо, если местный закон не подкрепляется конфедеративным. Во-вторых, таким образом и все другие города в этом государстве будут с лёгкостью задушены, если у них проснётся вдруг сознание себя. — Хэр Ройш забавно удивился снежинке, осевшей у него на щеке. — Проекту конфедеративного закона пока не хватает некоторых сугубо юридических штрихов. Отец сядет писать в Четвёртый Патриархат не раньше, чем через неделю. И не позже, чем через две.

— И как мы поступим, когда…

— Я успел хорошо подумать и готов заявить: я представляю, как нужно поступить. Вопрос в том, захотите ли вы, господин Золотце, мне помочь.

Когда Золотцу того хотелось, он, кажется, очень ловко умел изображать некую застенчивость, которая невольно оказывала нужное воздействие, даже если собеседник понимал, что перед ним лишь картинка. По крайней мере, неделю назад, когда он подкрался к Приблеву с идеей сегодняшней аферы, тот вроде бы и знал, что это притворство, лукавство, но всё равно на него реагировал. Видать, привычки и воспитание оказались сильнее здравого смысла.

«Афера» — чрезвычайно неверное слово. Неподходящее.

Золотце к афере готовился с таким тщанием, что сердиться на любовь его к театрализации собственных действий не выходило. Не той, в смысле, театрализации, что должна была стать частью их плана, а этой вот ненастоящей застенчивости, этого смущения, наигранность которого видел даже Приблев.

Слово «афера» тоже принадлежало Золотцу.

Он подошёл к делу со всей ответственностью, какая только возможна в импровизации, даже убедил Приблева провести его в лечебницу — послушать, как говорят настоящие доктора и фельдшеры. Раздобыл халат заранее, купил себе одежды подешевле и изобрёл некий такой хитрый способ подвязывать волосы, чтобы длинный по аристократической моде хвост не бросался в глаза. Не пожалел себя и несколько дней специально портил кожу на ладонях, доверительно объясняя: руки — это ведь общее место, господин Приблев, все смотрят на руки.

Зайдя к нему накануне аферы, господин Приблев обнаружил согбенного Золотце, уткнувшегося головой в кастрюлю.

«Доктора очень странно пахнут, — самодовольно объяснил он. — Вы, полагаю, и не замечаете, но я немного поэкспериментировал, вызвал себе на дом… Запах сохраняется и вне лечебницы. Чтобы подозрений не возникало, им следует пропитаться».

Из кастрюли отчётливо несло камфарой.

Только сегодня утром, ожидая Золотце в одном из переулков Людского (не идти же, право слово, на аферу от родного дома, а ну как приметят!), Приблев подумал: может, это выделанное смущение было устроено для его успокоения?

Золотце появился в назначенном месте за четыре минуты до срока. Он размахивал пузатым саквояжем, при виде которого нельзя было сдержать улыбки.

— Слишком стереотипно? — немедленно насторожился Золотце, не выказывая, впрочем, уныния.

— Вы же молоды! — Приблев предпочёл не медлить и, коротко пожав спутнику руку, зашагал вдоль переулка. — В нашем с вами возрасте юным специалистам вполне естественно играть в стереотипы о самих себе. — Он немного помолчал и прибавил со всей искренностью: — Полагаю, вы выглядите убедительней меня.

— Убедительней нас обоих выглядит бумага в кармане вашего пальто.

— Что не помешало вам подойти к своей роли весьма…

— Романное мышление! — безапелляционно воздел ладонь Золотце. — Не забывайте подлинные стереотипы.

Некоторое время они шагали молча. Это был один из тех ранних ноябрьских дней, когда, несмотря на солнце и чистый воздух, влага, кажется, выступает из самих домов, из щелей между камнями брусчатки, из дверных петель. После давешнего парада Охраны Петерберга город будто заикнулся, как если бы кто покорёжил катушку в телеграфоне, но на стенах Людского продолжали белеть листовки, а на Мшистой улице Приблев чуть не споткнулся о разбитый радиоаппарат.

Людям надоело слушать занимательные истории о том, как спасти душу по европейским лекалам, — с гораздо большим интересом они послушали бы, как живётся Четвёртому Патриархату, что он додумался до этих новых налогов. Но о таком радиоаппараты молчали. А ведь давешний площадной ажиотаж наглядно демонстрировал, сколько бы вышло пользы, понимай простые люди в делах политических… ну, хоть что-нибудь.

На Большом Скопническом Приблев заметил солдат, спешно, но не очень устремлённо куда-то бежавших. У самого высокого и, кажется, старшего по званию было необычной формы поджарое лицо — будто ему откусили часть щёк в попытке дотянуться до самых скул. На лице этом было написано нечто странное, почти лихорадочное, а на плече солдата висело ружьё.

Между ним и Приблевым, подумалось вдруг, не стояло никакой преграды. Знай солдат об авторстве листовок, снял бы он ружьё с плеча?

В Белом районе большинство зданий были в самом деле выложены светлым кирпичом, а потому здешние листовки предусмотрительно отпечатывали на цветной бумаге.

— Господин Золотце, — позвал Приблев и самому себе удивился: он вовсе не собирался заводить сторонних разговоров, особенно сейчас. — Господин Золотце, я не могу не… Вас не смущает то, что мы делаем?

Золотце ответил не сразу, но шаг его замедлился.

— Вы ставите меня в неудобное положение. Я ведь, как бы то ни было, рискую куда меньше вашего — потому хотя бы, что моё участие в сегодняшней афере доказать будет труднее…

— Нет-нет, я не о том. Я… Вы видели патруль, когда мы проходили Большой Скопнический? Я невольно подумал — я сам листовок не писал, так что в этом, ха, как раз таки я рискую меньше вашего, но расклеивал же — и я подумал: знай они о том, что это мы, стали бы они стрелять? И, знаете, мне вовсе не страшно. Вернее, страшно, конечно, но мы ведь не делаем ничего дурного, мы даже не нарушаем Пакт о неагрессии…

— Это временно, — мягко перебил Золотце, — о чём вам прекрасно известно.

— Да, но я про дух, а не про букву. Мы просто пытаемся говорить о несправедливости — это правильно, что может быть правильнее! Правильно и весело, и в этом есть неоспоримая романтика. Но, — Приблев замялся, — но то, что лично мы с вами делаем сегодня… это же совсем иное.

— Вам не хватает романтики? — язвительно уточнил Золотце.

— Тот солдат, — ответил после некоторого размышления Приблев, — нёс на плече ружьё. По большому счёту, пока это так, всё, что мы делаем, смешно. Я не хочу сказать, что бессмысленно, — поспешно прибавил он, — просто мы находимся в положении слабого. Мы, Революционный Комитет. Потому что они всегда могут выстрелить, а если не выстрелить, то поймать и — сами знаете… Говорить вслух о недостатках того, кто сильнее, — смелый поступок, даже если и не всегда полезный. Понимаете? Но то, что делаем мы — не «мы, Революционный Комитет», а мы с вами, — это ведь совсем другое. Это ведь наоборот. Мы идём к беззащитному, в сущности, человеку…

Фраза умолкла сама, поскольку продолжать Приблев не видел смысла. Золотце, по всей видимости, его понял, но ответить вновь не спешил.

— Мне нечего сказать вам в утешение, — медленно начал он. — Если вам нужна смелость, припомните ещё раз, что вы рискуете не только собой, но и репутацией своей семьи. Если же вас интересуют беседы о нравственности, право, обратитесь лучше к господину Скопцову.

— Просто я боюсь, что я боюсь, — тихо признался Приблев.

— Если господин Хикеракли не врёт, когда-то вы боялись тратить время на посещение Академии, — ободряюще улыбнулся Золотце.

И на этом они пришли.

В отличие от дома Золотца, к аристократическим Ройшам полагалось входить без стука — в передней посетителей встретил на удивление моложавый лакей, поклонившийся двум юным фельдшерам с чрезвычайной учтивостью и поспешивший наверх. Ожидание обещало быть недолгим.

Навстречу лакею, натягивая на ходу перчатки, спускался хэр Ройш.

По посетителям он скользнул равнодушным взглядом, после чего, не смущаясь отсутствием прислуги, самостоятельно открыл гардероб и накинул на плечи пальто. Приблев наблюдал за совершенно тривиальным ритуалом одевания столь заворожённо, будто перед ним был не знакомый и близкий хэр Ройш, а король всея Германии.

Ему невольно подумалось, что аристократ, решивший одеться без прислуги, — это ведь тоже в некотором смысле редкость.

А впрочем, граф Набедренных наверняка регулярно это проделывает, поскольку лакеев своих — или их отсутствия, — задумавшись, не примечает.

Хэр Ройш, собравшись, подошёл к двери всё с тем же равнодушием, но, положив пальцы на ручку, замер. Замер и Приблев. Смотрел хэр Ройш прямо перед собой, не поворачивая головы; в теле его не дрожало ни единого мускула. Аккуратно причёсанный, гладко выбритый, он будто позировал для картины или фотокарточки.

Лишь чуть повернув лицо и по-прежнему не глядя на своих однокашников, хэр Ройш коротко кивнул, решительно распахнул дверь и вышел.

Донёсшиеся с лестницы слова лакея о том, что «хэр Ройш готов их принять», прозвучали фантастически и нереально. Как же он может их принять, если только что изволил покинуть дом?

— Благодарим, — любезно улыбнулся Золотце и потащил Приблева вверх, а тот, считая ступеньки, поймал себя на мысли: ну какая нравственность, какой господин Скопцов? Вовсе никогда ему не приходилось слишком уж о нравственности терзаться, специальность не та, да и склад характера тоже. И тогда, когда Приблев не смел слишком часто заглядывать в Академию, дело тоже не в нравственности было.

Просто не слишком он решительный. Поболтать — это ведь одно, а самому сделать шаг — совсем иное, тут уж надо брать на себя всю ответственность.

Вот из-за боязни всю ответственность брать Приблев, наверное, так и не сумеет стать хорошим доктором.

А впрочем, с Академией же вышло славно. Тут прав Хикеракли: лучше не голову ломать, а делать просто каждому то, к чему он уродился.

Приблев вот, к примеру, уродился Придлевым.

Хэрхэр Ройш ожидал юных фельдшеров в комнате, являвшейся, по всей видимости, приёмным кабинетом. По массивному столу были рассыпаны некие бумаги, но вряд ли такие, которые хранят за восьмью замками, а софа и несколько кресел намекали на то, что сюда допускают посетителей. Над головой хэрхэра Ройша висел в широкой лакированной раме портрет некоего предка — изрядно напоминающего привычного Ройша, но в старомодном европейском костюме и с бородкой.

Сам хэр Константий Вальтерович Ройш своего сына тоже напоминал: несмотря на признаки возраста, старым его назвать бы не получилось. Он был так же длиннонос и черноглаз, как собственный отпрыск, худ и с длинными пальцами, но в движениях его читалась тяжесть, которая приходит только с годами. Хэрхэр Ройш — в парике, при лентах и костюме — писал. Пробежав по посетителям столь же равнодушным, как и у сына, взглядом, он вернулся к своему занятию и высказался лишь через некоторое время:

— Почему не господин Придлев?

— Перестановки в институте, нагрузили-с, — заспешил Золотце, но хэрхэр Ройш, не слушая его, заговорил слегка раздражённым тоном:

— Процедуре полагалось быть на следующей неделе, — он не глядя раскрыл ладонь. — Бумаги.

У Приблева ёкнуло сердце, но бумаги он подал недрогнувшей рукой. В них значилось, что «подателю сего» дозволяется проводить несложные медицинские процедуры от лица и имени Юра Ларьевича Придлева, поскольку тот доверяет и свидетельствует о достаточном его умении.

Разумеется, Юр с лёгкостью написал такую рекомендацию брату.

— Здесь указано в единственном числе, — всё так же быстро, поглощая реальность как проволочную ленту телеграфона, бросил хэрхэр Ройш, но потом поднял глаза и пригляделся: — Ах, вы ведь тоже господин Придлев! Решили сменить брата?

В тоне его почувствовалось немедленное… не то чтобы расположение, но скорее понимание. Приблев же обмер. За все многословные планы, подробные обсуждения и макания в кастрюлю с камфарой ни ему, ни Золотцу не пришло в голову, что хэрхэр Ройш может тривиально узнать второго сына Лария Придлева в лицо.

Может ли он узнать Золотце, посещавшего со своими аристократическими друзьями светские приёмы? Нет, смерил не самым приязненным, но совершенно спокойным взглядом. Хэрхэр Ройш не спросил даже, зачем при процедуре, требующей лишь одной пары рук, присутствует второй фельдшер; по всей видимости, он был занят и предпочёл завершить визит как можно скорее, а потому без лишних слов снял сюртук и принялся закатывать рукав.

Почти десять лет назад, в нетипично раннем возрасте, хэрхэр Ройш пережил лёгкий удар, от которого полностью оправился. Но в Европах считается благопристойным держать своё тело здоровым, а хэрхэр Ройш мог себе это позволить, и потому раз в несколько недель к нему приходил обычно начинающий доктор и делал инъекцию всяческих сердечных и укрепляющих препаратов.

Приблев не имел представления, откуда у Золотца взялся препарат сегодняшний. Видимо, из Европ: в Петерберге столь любопытных средств, кажется, не встречалось. Тянуло предположить, что основу препарата составляет метанол, но при этом он не пах, а при введении в вену не оставлял язвы, что было установлено на экспериментальной крысе. Она от укола даже почти не дёргалась, а значит, он не слишком болезнен.

А значит, хэрхэр Ройш ничего не заподозрит.

Летальные исходы при отравлении метанолом не исключительны, но редки. Главное его воздействие — поражение зрительного нерва, способное быть почти мгновенным, но исцелимое. Золотце утверждал, что его таинственный препарат фокусирует это воздействие, уменьшая прочие симптомы отравления — вплоть до того, что поставить диагноз будет невозможно.

Если диагноз всё же поставят, что будет с молодым доктором и учёным Юром Придлевым, выписавшим двум начинающим фельдшерам поручительство?

Золотце на удивление ловко повязывал хэрхэру Ройшу жгут. Будь Сандрий Придлев настоящим медиком в душе, он нашёл бы способ выкрасть образец препарата и разобраться в составе.

Но ему это совершенно неинтересно, со странным чувством свободы подумал Приблев и взломал ампулу.

Уходили из особняка они столь же быстро и дельно, как входила в вену игла. По словам Золотца, препарат не замедлит подействовать: уже через несколько часов хэрхэр Ройш почувствует острую тошноту, а зрение его начнёт стремительно падать. Не до полной слепоты, само собой, но писать он вряд ли сможет, а значит — не сможет пока продолжать работу над противолистовочным законом, не сможет засыпать посланиями Четвёртый Патриархат, поскольку не доверит задачу такой важности ни секретарям, ни помощникам.

Удивительно всё же, как при помощи медицины можно отыскать далеко не самое жестокое решение проблемы, удовлетворяющее при этом имеющимся запросам.

— Смею ли я пригласить вас к себе на чай? — с лукавой улыбкой спросил Золотце, когда стены особняка Ройшей остались за спиной. — Парижский, само собой. Мне кажется, он бы вам сейчас не помешал.

— Я сам чувствую себя героем романа, — смущённо признался Приблев. — Отравление в собственном доме! Уму непостижимо.

— Человек может всё, на что хватит у него решимости. Идёмте?

К Алмазам, как прозвал давеча Хикеракли дом Золотца, двигались они едва ли не напрямик, почти не петляя — когда дело было сделано, конспиративные сложности почему-то показались излишними. Сразу на Становой, отделяющей Белый район от Старшего, юные фельдшеры наткнулись ещё на один солдатский патруль, тоже куда-то спешивший.

— Потому что какого лешего селиться не в Усадьбах? — расслышал Приблев щедро сдобренную бранью речь, и ему опять стало не по себе. И — будто развязали ему глаза — как-то неожиданно для себя он заметил, что Старший район нездорово оживлён.

Испуганные, возбуждённые и вместе с тем парадоксально притихшие люди переговаривались и кивали в направлении Городского совета, порываясь не то сломя голову помчаться на площадь, не то кинуться от неё прочь. Дорога к площади лежала налево, к Алмазам — направо.

Приблев и Золотце, не сговариваясь, повернули налево.

— Прошу прощения, что-то произошло? — остановил Приблев прохожего.

— Там… На площади… Городской совет, — отстучал зубами тот.

— Да, с самого основания Петерберга.

— Вы не понимаете! — прохожий вырвался и, определившись, метнулся к Большому Скопническому.

— Что-то произошло, — без малейших сомнений постановил Золотце, пряча руку в карман. У него ведь имеется миниатюрный револьвер, сообразил Приблев. Может, в кармане и не он, но ведь имеется.

На площади было не протолкнуться: длинные хвосты толпы вытекали на улицы, растворяясь между домами. Никто не кричал, но над головами метались шепотки.

— Будто рябь по морю, — отстранённо пробормотал Золотце и решительно ввинтился в толпу.

Как ни странно, чем ближе ряженым фельдшерам удавалось пробраться к самому зданию Городского совета, тем слабее давили на них с боков — стеной народ держался лишь по краям площади. То там, то тут в толпе мелькали шинели Охраны Петерберга, но разобрать, пришли ли солдаты просто так или с некоторой официальной целью, не представлялось возможным.

Добравшись почти до первых рядов, Золотце вдруг стал столбом, но Приблев, увлекшись, не сразу это заметил и по инерции сделал ещё пару шагов.

— Смотри, — шепнул Золотце, случайно переходя на «ты».

И Приблев посмотрел.

На крыльце здания Городского совета скромным караулом стояли четверо солдат. Ружья они держали в руках, а спины выправкой слишком уж не напрягали, но при этом молчали и не двигались, никак не реагируя на бормотание толпы. К дверям самого Городского совета был приколот лист бумаги, текста которой, конечно, разобрать отсюда было нельзя, но Приблев почему-то сразу понял, что это не обычная листовка.

Под бумагой, прямо на ступенях, непочтительной грудой лежали люди. Лиц их Приблев не видел, но по парадным сюртукам, лентам и орденам без промедления сообразил, что это и есть члены Городского совета.

Люди были мертвы.

— Кажется, я только что впервые в жизни провёл дистанционное медицинское освидетельствование, — растерянно заметил Приблев.

— Видите, наша афера фактически спасла хэрхэра Ройша, — Золотце вновь заговорил на «вы». — А вы переживали. Если он оказался не с ними из-за своих процедур…

Приблев повертел головой. Все на площади выглядели столь же потерянно и остолбенело, как и Золотце, как и, наверное, он сам; всех невольно тянуло вперёд, рассмотреть, но столь же невольно отталкивало тусклым отблеском ружей.

— Что там написано? Вы читали? — дёрнул Приблев за рукав невысокую даму рядом с собой.

— Граф Идьев, граф Верин, барон Копчевиг, барон Славецкий… и так далее… признаются злодеями, совершившими преступление против граждан Петерберга… — дама говорила быстро, будто пересказывая текст самой себе. — Что выразили оные граждане прямым и недвусмысленным способом… листовками. — Она нервно вздохнула. — Граждане Петерберга, поскольку Городской совет отказался прислушаться к их высказыванию, вынуждены судить преступников и вынести им приговор, исполненный руками Охраны Петерберга. Законы Четвёртого Патриархата неправедны и направлены против граждан Петерберга, а потому считаться действительными не могут, а прямые исполнители и… водворители… этих законов, не отказавшись от них, тем самым подтвердили собственный злой умысел. Граждане Петерберга заслуживают свободы и… так далее.

— Как быстро Охрана Петерберга перестала ненавидеть гражданских и заговорила от их лица, — саркастически заметил Золотце.

— Так ведь гражданские это начали! — обернулся к нему молодой человек — видимо, тоже какой-то студент. — Они устроили заговор, спешно вызвали Городской совет в Западную часть, заманили, но стреляли не солдаты.

— А кто? — с замиранием сердца уточнил Приблев, почему-то ожидая услышать знакомое и тем страшное имя. Поводов ожидать его не имелось вовсе — но совсем недавно ведь не было и поводов предполагать, с какими целям он сам зайдёт в особняк Ройшей.

— Не знаю. Говорят, некий Тви́рин.

Сердце отмерло.

— Кто это?

— Гражданский! — возбуждённо пожал плечами студент и отвернулся обратно.

— Враньё, бессовестное враньё, — неожиданно вновь зачастила дама, — «Граждане Петерберга заслуживают свободы»! Это они просто придумали, чтобы перестрелять нас всех.

— Ну что вы, сударыня, — тут же вскочил на любимого конька Золотце. — Если бы они хотели нас всех перестрелять, они бы уже стреляли — посмотрите, какое тут сборище. Другое дело — что, конечно, вся ситуация кажется не слишком гражданской…

— У меня сын, — засуетилась дама, бестолково порываясь выбраться из толпы, — у меня сын дома!

— А у нас трупы на площади, — буркнул Золотце, тоже повертел головой и ткнул Приблева локтём в бок: — Глядите, да там Хикеракли! Уж он-то наверняка успел разобраться, что к чему.

Хикеракли действительно стоял в толпе, в самом переднем ряду, нетипически бледный и притихший. Приблев с Золотцем без особых затруднений пробрались к нему, но надеждам их оправдаться не удалось: в ответ на расспросы Хикеракли только как-то коротко и тоже очень не в своём духе посмеивался.

— Что произошло? Тви́рин. Тви-рин… — проговорил он по слогам, пытаясь распробовать слово. — Да разве ж вы ослепли, господа мои уважаемые? У нас переворот-с, спасайся кто может.

— Кто такой Твирин? — чуть недовольно поторопил его Золотце.

— Не знаете? Не зна-а-аете? — Хикеракли, встряхнувшись, кажется, несколько пришёл в себя. — И я не знаю, хотя имею догадку. Я бы рассудил, что, ежели мыслить, как говорится, политически, это просто случайный человек, необходимый для оправдания… — он замолк.

— Того, что ответственность не Охраны Петерберга, а, гм, народа? — Приблев потёр лоб. — А ведь и правда, с логической точки зрения это очень разумно, тем более если этот Твирин действительно первым стрелял.

Хикеракли обернулся к нему всем корпусом и долгим, совершенно непонятным взглядом всмотрелся куда-то в ноздри.

— Знаешь, Сашка, — негромко заметил он, — а ведь барон Копчевиг был довольно неплохим дядькой.

Барон Копчевиг был довольно неплохим дядькой. Промысел его, видать, к тому расположил: владел барон не только шахтами-лесопилками, но и обширными угодьями в паре часов езды от Петерберга, где деревья слишком не трогал, а отстреливал зато всяческих редких зверей на пушнину. Это дело премудрое, в нём требуются, так сказать, баланс да гармония, а потому барышей с того барон Копчевиг собирал не слишком много, но зато ежегодно, и даже завёл в своих лесах не просто лесника, но специального егеря, чтоб тот следил за болезнями и прочими развитиями популяций. По уму отстреливал.

Он и в жизни такой же был, по уму. Когда папаша и мамаша Хикеракли породили, собственно, Хикеракли, барон спросил, намереваются ли они по бумагам жениться, и деньжат на свадьбу предлагал. Те отказались, а он зато повелел ребёнка обучить грамоте — мол, дальше уж пусть сам, ежели ему науки интересны, но начало дать полагается. Когда по вечерам барон рассказывал детям всяческие истории, то слуг от себя не гонял, а позже, когда собственные его отпрыски уже подросли, всё равно иногда всех собирал. Любил, что называется, общество.

Барон Копчевиг был довольно неплохим дядькой, а граф Идьев — последней сволочью, но оба они лежали на ступенях Городского совета совершенно одинаково, только у барона, пожалуй, дырка в затылке вышла погрязней.

— Ах да, это ведь твой хозяин… — смешался Приблев.

— Был, — скучно поправил Хикеракли, — был да сплыл. Все сплывают, да не все так дружно.

— Небрежно они подошли к вопросу, — Золотце скорчил предельно серьёзную мину. — Здесь ни хэрхэра Ройша нет, ни наместника, ни кого бы то ни было из наместнического корпуса.

— А также генерала Йорба и, слава лешему, генерала Скворцова, — кивнул Приблев и спешно пояснил, будто кто его не понял: — Они ведь тоже в Городском совете.

— Видать, в Охране Петерберга они всё ж сильнее, — пожал плечами Хикеракли.

Оторвать взгляд от ступеней было сложно, как сложно было в детстве отрывать таблички от домов. Самым, наверное, странным тут было то, что тела свалили грудой — вроде и без глумления, и без каких-либо издевательств, но и без внимания тоже, как старую одежду или там бумаги в корзину. Вот, мол, свидетельствуйте — и правда мёртвые, а теперь уж давайте к делу переходить, хорош пялиться.

Это вам не листовки клеить и не солдат на стройке задирать.

— Вы сказали, что имеете догадку касательно Тви́рина, — нетерпеливо заметил Золотце. — Поделитесь?

Волосами рыж, как твиров бальзам, и как твиров же бальзам неожиданно резок в движениях.

Глупость? Не глупость? Ежели посмотреть с точки зрения рассудка — глупость полнейшая, тут и голову ломать не над чем. Но, ежели думать не головой, а чутьём, то бывают такие вот глупости, которые эдак однозначно в душу западают, что и не отмашешься. Да ведь и есть, наверное, просто такая фамилия — Тви́рин, отчего б ей не быть? Нужно же душе непременно всяческие, так сказать, теоремы выискивать!

Но ведь после «Коленвала»-то показалось, что ему, как два года назад Приблеву, того же хотелось — чтоб и прозвание, и вроде как по этому поводу место в компании.

А как это всё вяжется с дыркой в затылке барона Копчевига — вопрос другой и, можно сказать, сторонний.

— Ивин, Тимофей Володьевич, — ровнёхоньким голосом ответил Хикеракли. — Т. В. Ивин, ежели сокращать.

— Ну знаете… — Золотце разочарованно скривился. — Я-то думал, у вас обоснованные предположения, а тут опять шуточки.

— Знаю, не знаю — как уж посмотреть. Вам, сударь Золотце, известно, — изобразил Хикеракли раздражённый полупоклон, — известно вам, называл я его так или не называл?

Лицо Золотца вытянулось.

— Вообще говоря, очень стройно, — одобрительно и, по обычаю своему, чуть рассеянно заметил Приблев. — Удачное прозвище, если вдуматься. Бальзам ведь и правда золотистый, даже почти рыжий, да и на вкус… вызывает какие-то ассоциации.

Хикеракли язвительно поклонился и ему.

— Но если это в самом деле он, то ведь непонятно… ну, собственно, ничего, — Приблев сосредоточенно поправил очки. — Если тут людей послушать, выходит, что этот Твирин всё и начал. Как? Каким образом? Говорят, он в членов Городского совета первым стрелял. Ты только не обижайся, но представить в таком положении Тимофея… ну, у меня не получается.

— Ты его не знаешь, — слова выскочили у Хикеракли быстрее, чем успела потянуться за ними мысль. — И я, что характерно, тоже.

А мысль тянулась вот какая: когда юный да прекрасный Революционный Комитет впервые в Алмазах собрался, когда Хикеракли про солдат и жажду у них крови заговорил, Тимофей в лице изменился так, будто понял что-то эдакое, чего раньше не знал. Там, в рассказах, кровь и тут, на ступенях, кровь. Связь, как говорится, наглядная!

Логически оно, конечно, не сходится, и представить, как Тимофей в кого-то где-то стреляет, невозможно ни с каких разумных позиций, но душе-то плевать на представления, ей запало, да с такой уверенностью, что не отгонишь.

Да только даже если душа и права, что ж из этого следует?

А следует из этого, к примеру, вопрос.

Господин Твирин, вы ведь, когда стреляли — если стреляли, — вы стреляли в кого-то одного, так?

В кого?

Дырки в затылке, конечно, различаются — у кого дырки, а кому и полголовы расквасило, — но тут без подсказки, уж извиняйте-с, не разберёшь.

— Вот и перегруппировали, — Золотце тем временем сложил руки на груди, продолжая пыхать недовольством, будто убийство Городского совета было для него чем-то вроде неудачной перестановки экзамена. — Ну, помните, господин Приблев, вы сказали, что силы не две, а три? Что надо перегруппировать Охрану Петерберга заодно с народом? А она, как видите, сама — и верфями графа разбрасываться не пришлось.

— Я бы на вашем месте не стал так оптимистично рассуждать, — совершенно серьёзно отозвался Приблев, — я бы сказал, что верфи, пожалуй, нам теперь ещё сильнее, чем раньше, могут пригодиться.

— А уж им-то как они любезны! — Хикеракли коротко засмеялся и сам заметил, что голос у него будто ненормальный.

— Но не станет же Охрана Петерберга грабить графа! — впервые с момента появления на площади ужаснулся Золотце. Ужаснулся не трупам на ступенях, не смутности перспектив, не догадкам о Твирине, а всего лишь гипотезе, что кому-то может прийти в голову обидеть графа Набедренных.

— Ну, знаете, верфи довольно трудно унести, — похлопал глазами Приблев.

— Но можно сыскать себе цели попроще.

Собеседники уставились на Хикеракли с вопросом.

— Есть у нас за кольцом казарм среди прочих заводик аристократический, да хозяин его молодой нынче в Столицах пребывает-с, самое то, ежели возникнет желание за чужой счёт финансы поправить, — Хикеракли одарил Приблева с Золотцем ободряющей улыбкой и с непривычки опешил, почуяв, что совершенно она неискренняя. — И если тут такие дела творятся, а я умолчу, Коленвал мне не простит-с. Он же самый у нас нынче горячный — ну, не считая неведомого господина Твирина, — а потому совершенно с нашей стороны было бы бес-со-вест-но его о делах петербержских не осведомить и тем самым лишить возможности приникнуть к праведному перевороту! Иными словами, один только леший знает, что тут будет хотя бы вот к вечеру. Коленвала надобно предупредить, а с ним и Драмина, и Гныщевича, ежели он на заводе.

— Не собирался быть, — покачал головой Приблев. — Хикеракли, а ты думаешь… Понимаешь, если это всё учинила Охрана Петерберга, я сомневаюсь, что она тебя сейчас пропустит.

— Я сбегал из города уже раз двадцать, — решительно махнул рукой тот. — Должно же у меня хоть когда-нибудь получиться?

— А мы, выходит, в Алмазы? — обернулся Приблев к Золотцу. — К площади близко, но, впрочем, в том есть свои преимущества.

— Это шпинель, — Золотце тряхнул головой. — Да, в Алмазы. Хикеракли, вы можете телеграфировать с завода?

— Почём вы меня спрашиваете? Я там был два раза, и из них полтора — пьяный.

— Там есть телеграфическая линия, но в особняк графа Метелина, то есть больше она ни с чем не соединяется, — поспешил на помощь Приблев. — Есть ещё станция, километров тридцать, оттуда линия ведёт на почтамт. Вот только я думаю, что провода всё равно обрежут.

— Сымпровизируем-с, — Хикеракли бодро подтянул повыше пояс Академии, — чай не впервой.

Далёкий метелинский завод, призрачная станция, необходимость как-то пробираться через казармы и Охрану Петерберга — что угодно ведь сейчас было лучше, чем эта площадь.

Что угодно было лучше, чем этот «Твирин».

Хикеракли почувствовал, как в руку ему незаметно ткнулось нечто металлическое — а вернее, не только металлическое, но и костяное, и оплетали сие нечто пальцы Золотца.

— Вы ведь стреляете? — прошептал тот, делая страшные глаза.

— Как вам сказать… нахватался.

— Постарайтесь его не потерять, это реликвия моего детства. — Поймав иронически-вопросительный взгляд Хикеракли, Золотце махнул рукавом почти раздражённо: — До моего дома всего пара улиц, а вам до завода сколько добираться? Вам нужнее.

Хикеракли, хмыкнув, поклонился уже без издёвки, сунул револьвер за пояс, прикрыл рубахой и, откозыряв обоим своим приятелям, попятился в толпу, но благодарности он не испытал.

До Северной части было совсем близко, а лысая по осени Шолоховская роща пусть и не скрывала от взглядов, так сказать, гипотетических, но всё ж позволяла подступиться к казармам совсем вплотную. У казарм наблюдались тишина и спокойствие. Все на стройке? Или… ещё где?

В таком деле, говорят, главное — уверенность в себе, а потому Хикеракли натянул на себя вид всезнающий, будто только его тут и ждали. Из рощи вышел с перевальцей, направился к казармам. Конюшню никто даже и не охранял, только один постовой стоял поодаль, но целеустремлённый вид Хикеракли спрятал его от глаз надёжнее, чем ежели б он накрылся одеялом.

Симпатичный мышастый жеребец Сполох, выученный не пойми зачем на иноходь, повернул морду с таким видом, будто заранее знал, что его сегодня надумают уводить, и специально к тому готовился. Ногавок на нём опять не имелось, но Хикеракли рассудил, что с этим уж как-нибудь на заводе разберётся, а то ведь нелепо было бы попасться из-за сочувствия к животине, верно?

Узды висели тут же, на дощатой стене, и Хикеракли спешно принялся жеребца запрягать.

— Эй, ты чего? — раздался со входа недоумённый возглас, не ставший, конечно, поводом остановиться.

— Да вот, Сполох понадобился.

— Хикеракли? Хикеракли, стой-стой-стой, погоди, куда? — Хляцкий-Дохляцкий, конюх Северной части и Хикеракли скромный поклонник, снять со спины ружьё не догадался, а вместо того растопырил руки, перегораживая зачем-то вход. — Да стой же, не положено!

Хикеракли подёргал щёчные ремни, убедился, что всё держится, и обернулся в поисках седла. Без седла он бы тоже смог, но это уже, право, чересчур революционно.

— Куда это не положено? — буднично осведомился он. — Хляцкий, кто так сёдла складывает? Соображает твоя башка, что от такого хранения с кожей станется?

— Хикеракли, — Хляцкий решительно подошёл ближе, но остановить разграбление сёдел не смог, а вместо того принялся как-то просительно топтаться рядом, — Хикеракли, тебе нельзя Сполоха.

— Чегой-то? Вы на нём всё равно не ездите.

— Нельзя тебе, и никому нельзя, и никого нельзя! Из города выход закрыт, всем закрыт. Не положено. Ты не знаешь, что ль, чего творится?

— Знаю, — Хикеракли, поразмыслив, кинул седло прямо на пол, а на спину Сполоху принялся пристраивать вальтрап. — Потому и беру его.

— Дык я ж тебя задержать должен, — совсем уж растерянно пробормотал Хляцкий. — Прекрати, мне дозволено стрелять на поражение.

— Тебе? На поражение? Вот уж анархия.

Спустя несколько минут, в которые Хляцкий героически бездействовал, а Хикеракли пыхтел с ремнями, Сполох был наконец-то запряжён. Пришло время, крякнув, спину разогнуть, а к незадачливому конюху — развернуться.

— Слушай сюда, Хляцкий-Пухляцкий, — раздельно проговорил Хикеракли. — В городе — полный привет, я так не желаю-с. Выездной до заводу у меня имеется, сам знаешь, раз в две недели можно, а потому можно и теперь. Ежели какой новый указ, по которому нельзя, то мы с тобой просто разминулись, не знал я.

— Да с меня за такое голову снимут, — Хляцкий нерешительно ухватился за ремень ружья, но тем и успокоился. — Ты ж разгласишь, а у нас тут, эцсамое, блокада.

— Разглашу. У меня там, на заводе, друзья, и они ни-че-го-шень-ки не знают. Представь, а? Как сам думаешь, их не следует предупредить?

— А их, небось, и так предупредили, — облегчённо выдохнул Хляцкий, — у них там нынче инспекция, с утра ещё.

Это вот было новенькое.

— Значит, и инспекцию надо предупредить, ежели они с утра, — упёр Хикеракли руки в боки.

Палец как-то сам собой лёг на кольцо золотцевского револьвера. Пальцам своим Хикеракли верил, а Хляцкий-Дурацкий даже ружья так и не снял — куда уж ему опередить. Можно ведь не стрелять, припугнуть только, ему ж самому проще потом будет объяснять, как это из-под самого носа Сполоха-то увели. Это ж Хляцкий, он припугнётся.

— Я тебе честное пихтское слово даю — кроме завода никуда ни ногой, — Хикеракли расслабил пальцы, а потом и руки опустил. — Вот честнейшее. Сам-то подумай — там кто в инспекции? Наместнический корпус?

— Наместнический… — Хляцкий смутился. — Да нет вроде. А может, и наместнический, мне знать откуда? Но люди важные, иначе бы в журнале с расписками мета была, а так мне только на словах сказали да высочайшим выездным перед носом потрясли. Уж ясно, без меты только самые важные и ездят!

— А если важные, разве ж их известить не надо? Да тебя, Хляцкий, к награде приставят!

Конюх задумчиво потупился, и Хикеракли сообразил, что лучше момента не появится. Одним движением вскочил на Сполоха, а тому и команд не надо — сам аккуратно затрусил прочь из конюшни, минуя растерянного Хляцкого, ворота и — уже через пару секунд — само кольцо казарм.

И Хикеракли помчал, почти не мучаясь совестью. Он опасался немного стройки, но там тоже было пустовато — метрах в трёхстах наблюдался отряд, похватавшийся при виде Сполоха за ружья, но жеребец промчался мимо, подгоняемый парой шальных выстрелов.

Да поди ж ты, в самом деле палят!

Если на заводе «важные люди», тут может быть, известно, два поворота. Или они приехали тоже от лица Охраны Петерберга — но тогда б Хляцкий знал, кто да зачем, или то важные люди из невоенных. Ну, из невоенных с инспекциями много кто может — хоть бы тот же хэрхэр Ройш проверяет, как там его металлы бесценные расходуют.

А может ведь и сам наместник, он до инспекций любитель.

Хляцкий-то не сообразил, что в нынешнем, как говорится, политическом климате господина наместника наверняка собираются вовсе не предупреждать, а вот прямо даже наоборот, но Хикеракли тут иллюзий не питал. Ежели только Охрана Петерберга не надумала родной город отколоть в пользу Европ, то участь господину наместнику, видать, такая же светит, как Городскому совету. Ну или, в мягком если случае, светит ему арест.

А тут вот начинается некоторый нюанс. Чьими руками арест?

А ежели руками прекрасного да юного Революционного Комитета?

Сполох шёл ходко — радовался наконец-то волюшке да возможности надышаться. Задним числом сообразилось, что там-то вот, на втором кольце казарм, весьма даже его могли подстрелить. И самого Хикеракли могли.

Так один ведь раз живём, второго не выдадут.

Это барон Копчевиг так говорил, когда ему замечали, что по тонкому он политически льду ходит со своими угодьями. Он же своё зверьё на пушнину именно что отстреливал самыми что ни на есть обычными ружьями, а тут до проявлений агрессии полшага — ведь и запретить могут, даром что звери не люди. А ему в удовольствие было, он даже над столом своим голову какого-то медведя держал, а баронесса всё жаловалась — уродство, мол, одно.

И сапоги у него были такие специальные, во всю ногу, для хождения по болоту. Хикеракли это, видать, на него насмотревшись по любой погоде в сапогах ходит, хоть за конюшней и не надо.

А второго не выдадут — всё уж, сударь, отчалил ваш кораблик, ту-ту.

Ежели вот ты, Твирин ты или не Твирин, стоишь с ружьём перед десятком людей да выбираешь, в кого именно первым выстрелить, ты как выбираешь? Какие тут имеются, так сказать, критерии? Нужно ведь как-то определиться, взять из толпы кого-то одного и ему так и высказать: ты, мол, сегодня первый, так уж карта легла. Но как?

Сполох лихо перелетел канаву и отметил сие событие негромким праздничным ржанием.

Первым, наверное, выходит в того, который стоит всех ближе.

Так оно сподручнее.

Приехав на завод, господин наместник первым делом потребовал показать ему сборочный цех. Коленвал заметил на это, что управляющего сегодня нет и не предвидится.

«Вот и прекрасно», — холодно ответил наместник.

Чем это было прекрасно, выяснилось примерно через час. Тем это было прекрасно, что инспекция, оказывается, изначально была лишь предлогом для беседы с самим Коленвалом.

Господин наместник подозревал его в сочувствии листовочникам.

«Какая наблюдательность. Готов поспорить, на эту мысль вас навела листовка, которая осталась у меня на двери даже после того, как Охрана Петерберга разгромила мой дом».

Верно, кивнул наместник, чуть удивившийся такой прямоте. Раз Коленвал решил не скрывать своих воззрений, он, наверное, знает людей, листовки распространяющих. Может, даже слышал, кто их печатает?

«Например, я», — ответил Коленвал и увидел, как на запястьях его защёлкиваются наручники.

У наместника было худое, равнодушное лицо, на котором тем не менее немедленно проявился живой интерес. У наместника также было при себе четыре охранника из личной гвардии, отконвоировавших Коленвала в собственный кабинет.

Тот ледяным голосом потребовал прекратить беззаконие и объяснений.

С тех пор прошло почти четыре часа.

— Я уже шестнадцать раз сказал вам и скажу ещё столько же, — раздражённо повторил Коленвал. — Вы не имеете права меня задерживать. Вы не имеете права меня допрашивать. Я имею право не отвечать вам и не рассказывать, печатал ли я листовки с кем-то или один. И я имею право их печатать. Мне известно, что листовки намереваются объявить незаконными, но пока это не так, они остаются моим личным делом.

Господин наместник восседал за коленваловским столом, потягивал коленваловский чай и с любопытством водил длинным носом по коленваловским бумагам. Это раздражало куда сильнее, чем его неправомочные требования.

Требования же были неправомочны по букве, но более чем ожидаемы по духу, а потому Коленвал испытывал сумрачный азарт. Ему нравилось быть правым.

— Откуда же, скажите на милость, вам подобное известно? — светски приподнял бровь наместник. — Вы интимно знакомы с обсуждениями, ведущимися в Городском совете?

— На этот вопрос я тоже не обязан отвечать.

— Ошибаетесь. Если сведения из-за стен Городского совета просочились наружу, мы стоим перед лицом угрозы общественному порядку, разобраться с которой — как раз моя работа, раз уж я обладаю относительно росских властей определённой автономностью. А вы, как добропорядочный гражданин, обязаны мне…

— Я, как добропорядочный и свободный гражданин, ничего не обязан делать в наручниках.

— Свободный? — наместник приподнял вторую бровь. — Я официально объявил вам о вашем аресте.

Коленвал покосился на охрану. Двое стерегли дверь кабинета изнутри, двое — снаружи; за прошедшее время они успели пару раз поменяться. Все они были ненамного старше самого Коленвала, в непривычных тёмно-синих мундирах и при привычных ружьях. Личная гвардия для наместников поставлялась прямиком из Европ, а потому знакомой по Охране Петерберга вальяжности в них не наблюдалось. Они вот уже четыре часа вчетвером стерегли одного спокойного человека в наручниках и ухом не повели на бредовость такого положения.

— А я объяснил вам, что арестовывать меня вы не имеете оснований, — упрямо мотнул головой Коленвал.

— Ну почему же вы так не хотите поговорить конструктивно? — наместник позволил себе продемонстрировать некоторое недовольство. — Послушайте меня ещё раз. Ваши листовки наносят вред, они провоцируют Охрану Петерберга. Вы же и сами сказали, что пострадали от этого — неужели вас не интересует расследование сего инцидента? Вы даёте обоснование агрессии людям, которых только отсутствие этого обоснования и удерживает от самоуправства. Я, Николий Вратович, мог бы арестовать вас и дома, и на занятиях, но предпочёл приехать сюда — тихо, чтобы поговорить конфиденциально и без шума. И я, Николий Вратович, не обязан заниматься этим лично. Но погашение сложившейся ситуации — и в моих интересах, в первую очередь в моих. Я готов дать вам слово, что зачинщики не понесут серьёзных наказаний, потому что цель моя состоит совершенно в ином. Вы мне верите?

— Вполне.

— Так почему бы вам не пойти на компромисс, не назвать остальных? Вы ведь даже не отрицаете, что они есть.

— Потому что я не обязан и не хочу.

— Но в таком случае наказание понесёте вы один, — наместник вздохнул и устало потёр переносицу. — Нет-нет, избавьте меня. Вы не боитесь, вы не хотите, вы не станете. Ваш завод по-прежнему работает по чрезвычайно странному производственному плану, и я удивлён, что он до сих пор не прогорел, но и этим стращать вас смысла нет. Воля ваша.

Коленвал неуютно поёрзал на стуле. Конечно, завод работал по чрезвычайно странному плану. План по-прежнему подразумевал подрывающие транспортную монополию государства грузовые авто, пусть Гныщевич и возмущался, что в этом году пустить партию из-за беспокойства в городе не получится.

Иронично, но арест с допросом пугали Коленвала гораздо меньше, чем напугала бы настоящая инспекция. Будь грузовые авто уже в действии, посмотрел бы он на того, кто посмел бы ему наручниками угрожать! Совсем в ином тоне велась бы беседа с промышленником — или главным инженером промышленника, — нарушившим извечное право государства распоряжаться серьёзными перевозками. И был бы этот тон уважительным. Потому что промышленник этот и все его работники ходили бы в больших людях.

Но случится это теперь уж только в следующем году. А пока что оставалось только терпеть и опасаться настоящей инспекции.

Мысль о том, что однажды Коленвал за это ещё поквитается, утешала преступно слабо.

В дверь без стука заглянул один из охранников, оставшихся снаружи.

— Хэр Штерц, там творится что-то, — у него был сильный германский акцент. — Кажется, что-то происходит в цеху, рабочие, может, недовольны. Бригадир просит помощи.

Наместник перевёл взгляд на одного из охранников в кабинете и кивком отправил его прочь.

— Никаких лишних арестов, никакого оружия. Просто успокойте, — он снова обернулся к Коленвалу и продолжил всё тем же усталым голосом: — Видит Бог, в которого вы не верите, я пытался вам помочь. Теперь…

— Не пытались, — отрезал Коленвал. — Мой дом разгромили, и на следующий же день отец подал жалобу — две жалобы, в Городской совет и в наместнический корпус. И обе остались без ответа. По-вашему, чтобы закон выполнялся, я должен сперва оказывать вам услуги? Чтобы не жить на развалинах, должен кого-то сдавать? — Говоря, он раздражался пуще прежнего. — Клянчить, получается, должен?

— Замолчите уже, — простонал наместник, — а то я попрошу моих спутников всё же применить к вам силу.

Дверь снова открылась и снова без стука, но на сей раз за ней был не охранник. Прежде чем кто-нибудь успел хоть что-то сообразить, человек выбросил вперёд руку и выстрелил.

Единственный в кабинете охранник, успевший уже поднять ружьё, инстинктивно согнулся и схватился за бедро, после чего и налетел зубами прямиком на кулак Хикеракли. Ружьё Хикеракли дёрнул на себя, охранника пнул коленом в простреленную ногу — и, кажется, тот отключился.

Всё это произошло так быстро, что Коленвал с наместником успели только встать.

— Эй-эй, спешить не надо, — Хикеракли, обернувшись, без стеснения взял на прицел наместника. — Вы, хэр Штерц, арестованы. Полагаю, гм, что именем Революционного Комитета-с.

Рука у Хикеракли была большая, а револьверчик — крошечный, декоративный; он подошёл бы скорее светской даме, которая заправила бы его за ободок чулка. Наместник изучил мизансцену и медленно сел обратно.

— Ладони лучше на стол, — Хикеракли, не сводя глаз с жертвы, принялся ногой аккуратно выпутывать бессознательного охранника из ружейного ремня. — Драмин, если ты ждёшь, когда лучше помочь, то вот сейчас мне б сгодилось твоё умение вязать узлы!

— То, что вы делаете, во всех отношениях незаконно, — спокойно проговорил наместник, — но у вас есть ещё возможность одуматься.

— Любите же вы торгашество, — нога Хикеракли так и не преуспела, — Драмин!

Драмин зашёл в кабинет обыкновенным своим шагом вразвалку, как ни в чём не бывало стряхнул ружьё с охранника, аккуратно последнего перевернул и принялся завязывать ему руки заготовленной верёвкой.

— Три других заперты, разоружать не стали, — буднично сообщил он. — Если не надумают друг друга стрелять, всё с ними будет в порядке. Только не очень ясно, как их оттуда извлекать, там — на одном из малых складов, это вроде кладовки — даже окон нет.

— Заморим голодом, — фыркнул Хикеракли. — Хэр Штерц, пожалуйте и вам ручки перевязать.

— И что вы будете делать дальше? — наместник безучастно протянул запястья. — Вы меня отсюда даже не вывезете, непременно поползут слухи. Уже вечером меня хватятся, у меня назначен ужин с господами из Городского совета.

Драмин обрезал верёвку кусачками для проволоки, любовно оглядел своё творение и направился к наместнику.

— Лично я буду пить, — Хикеракли пошарил глазами, — Коленвал, есть чего? А вас, хэр Штерц, наверное, будут судить, тут уж не моего разумения дело. Но, скажу я вам, это вам очень повезло-с, что вы на заводе, ибо суд нынче — бо-о-ольша-а-ая привилегия. Сидите? Вы присядьте, а то ну как я скажу сейчас, что не поужинаете вы больше с господами из Городского совета, поскольку их там до всякого ужина перестреляли.

— Что? — наместник не побелел, но прозрачные глаза его округлились.

— Что?! — хором воскликнули Коленвал и Драмин.

— Да вот то, — убедившись, что все присутствующие либо дружественны, либо безвредны, Хикеракли дёрнул предохранитель и сунул револьвер за пояс. — Самое время в пол мне поклониться, ибо я, как видите, с вами обошёлся бескровно.

— Вы лжёте, — твёрдо сказал наместник.

— Ну ладно, почти бескровно, — покладисто кивнул Хикеракли, — но охранника вашего мы вылечим. Аль вы про Городской совет? Ну, мне доказывать нечем да и незачем. — Он перевёл взгляд на Коленвала: — Правда-правда, вот тут аккурат у всех дырищи, — отвесил себе громкий подзатыльник. — Всех передырявили и горой на площади свалили, людям на потеху. Ну, не всех, кой-кого упустили — хэрхэра Ройша, например. И Скворцова с Йорбом тоже в кучу кидать не стали, потому как, думается мне, они в этой истории с другой стороны ружья стояли.

— Европы этого не спустят, — кровь стремительно отхлынула от губ наместника.

— А чего вы на меня ругаетесь? Я, что ли, людей стреляю? — Хикеракли скорчил шутовское недоумение. — И потом, кто им расскажет, вы?

Наместник несколько секунд смотрел на него невидящими глазами, а потом уронил лицо на связанные руки и тоскливо выбранился по-германски. Драмин, проявляющий поразительнейшую в происходящем незаинтересованность, ещё раз подёргал верёвки и тем же развалистым шагом ушёл из кабинета — мужики там, мол, беспокоятся, у штампаря к тому же какая-то травма, он к ним.

Коленвал же почувствовал, что у него начинает ныть голова. С одной стороны, происшествие с наместником изрядно его самолюбие удовлетворяло, поскольку была в этом выпаде с револьвером интуитивно верная справедливость.

Но с другой стороны, что творится-то?!

— То есть Городской совет перестреляла Охрана Петерберга? И мы тут ни при чём? — глуповато переспросил он.

— Ну нам-то перестреливать нечем, мы скромные мастера слова, — Хикеракли подтащил себе стул и по-просительски уселся напротив наместника. — Говорят, завязал всё это дело гражданский. Некий Твирин. Знаешь Твириных? — Он вдруг хлопнул себя по лбу. — Леший, надо ж было у Хляцкого спросить! А, хотя что Хляцкий скажет. В общем, друг мой, правда нам неведома, но кто-то умудрился Охрану Петерберга подговорить, а она возьми да и реши — ба, у нас же ружья есть, а у вас нету, чой-то мы вас слушаемся? Так что вы, господин наместник, нос не вешайте-с. Оно ведь известно, что в час смуты самое безопасное место — в заключении.

— Во-первых, — тихо ответил наместник, — безопасность вы мне обеспечить не сможете, даже если захотите. Во-вторых… — он поднял лицо, но фразу не закончил, а уронил голову обратно на руки.

Вся эта сцена… вообще говоря, по-прежнему Коленвалу нравилась. В нормальном мире именно так и должно случаться с теми, кто предпочитает арестовывать без суда и следствия. Отведайте, что называется, собственного лакомства!

— Давно пора, — решительно вскочил он. — А то вы совсем охамели, людей за людей не считаете! Самое время вспомнить, что у простых горожан, у нас, тоже мнение и права имеются!

— Революционный Комитет, то есть мы, — неожиданно серьёзно нагнулся к наместнику Хикеракли, — люди мирные, не Охрана Петерберга. Ежели вы у нас будете, сможем с ними поговорить, а где говорят, там и договариваются. Они-то, солдаты, и не знают, кажись, куда вы нынче запрятались — вы на выезде не расписывались? Ну а мы вас ещё глубже пока запрячем. Чем не безопасность?

Наместник бессильно выдохнул.

— Вы так отчаянно отгораживаетесь от Охраны Петерберга, — по-прежнему тихо сказал он, — но не питайте иллюзий: это ваши листовки их спровоцировали. Вы ведь тоже листовочник, верно? А главное, даже не понимаете, чего добиваетесь.

— Например, чтобы вас не было, — запальчиво воскликнул Коленвал. — Почему росскими городами управляют люди из Европ? Нонсенс! И на Охрану Петерберга должна быть управа, и законы надо принимать по уму, и рождаемость поднимать иначе, и управление тоже иначе выбирать, и город открыть…

— А что, открылся город? — наместник косо хмыкнул. — Когда я был в вашем возрасте, молодые люди, мне тоже казалось, что всё просто. А теперь… Если Городского совета действительно больше нет, как вы думаете, что произойдёт с Петербергом? Солдаты попросту установят здесь военную диктатуру, и у вас, обыкновенных горожан, жизнь станет гораздо хуже.

— Но тут вступаете вы! — победно взмахнул руками Хикеракли. — В роли ценного пленника, как понимаете.

— Я? Молодой человек, когда меня сменят, я перестану иметь хоть какую-то ценность. Вы об этом подумали? О том, какой будет реакция нового наместника, когда он приедет? Какой будет реакция Четвёртого Патриархата и Европ, когда они узнают — а они узнают, через два дня или через двадцать. Или, может, вы тешите себя фантазией, будто Петерберг способен существовать автономно?

Да, они об этом подумали.

Коленвал не без гордости перебрал в уме всё, что затрагивали бесконечные теоретизирования в Алмазах, начавшиеся неделю назад. Способен или неспособен Петерберг существовать автономно; кто и на каких основаниях должен им управлять; какую роль следовало бы отвести Охране Петерберга при разумном устройстве; какие налоги можно было бы отменить и хватит ли банковского запаса, чтобы обеспечить твёрдые цены.

Но и неделю назад, и буквально вчера конкретные планы доходили разве что до очарования господина Пржеславского, или подкупа солдат, или поисков симпатии в Порту.

Кто мог знать, что всё это окажется совершенно несущественно?

Нельзя же было предугадать, что Охрана Петерберга взбунтуется сама! Ну или кто там ей помог.

— Вы, наверное, считаете меня злодеем, — наместник вздёрнул подбородок и посмотрел на Хикеракли, Коленвала игнорируя. — Наверное, считаете злодеями Четвёртый Патриархат. Но злодеев не существует. Вы, молодой человек, спрятали оружие за пояс Йихинской Академии. Вы знаете, что в Академии систематически игнорируют нарушения Пакта о неагрессии? Я стар и давно в Петерберге, я могу закрывать на это глаза, а следующий наместник — не станет, и тогда закроют саму Академию. Может, вы знаете и о том, что в Порту проходят нелегальные боевые турниры, куда съезжаются недобросовестные зрители из Европ? Европейское Союзное правительство — знает, и оно возмущено, и оно бесконечно требует от меня это прекратить. Что будет, если я не сумею? Торговые условия для Росской Конфедерации ухудшатся. Четвёртому Патриархату придётся надавить на народ, ввести наказание за безработицу или нечто вроде. Или не давить, а пойти по пути реформ, развить собственное производство, но стоит им взяться за такие реформы, Европы тотчас пересмотрят экономические отношения, и в вашей стране начнётся серьёзный кризис. Попытки избежать подобного развития событий могут быть неприятны, но они необходимы. И я умею это делать, и Городской совет умел. А вы — нет. Поэтому, молодой человек, вы — или те, кто захватит в Петерберге власть, — окажетесь куда большими злодеями.

— И взятки вы тоже по доброте душевной берёте! — возмутился Коленвал.

— Ни единой в жизни не взял.

— Значит, не боретесь со взяточничеством в собственном аппарате.

— Потому что если никто не будет их брать, — пожал плечами наместник, — вход в приёмную просто завалят. Неужели вы сами не видели реакции петербержцев на введение нового налога? Может, это я их подговорил тащить к моим дверям весь свой скарб?

— Вы же знаете, что новый налог Петербергу во вред, — мягко заметил Хикеракли, и Коленвал вдруг сообразил, что он по-прежнему на удивление серьёзен. — Почему вы не попытались ничего сделать?

— Не попытался? — наместник высокомерно поморщился. — Я немедля направил в Четвёртый Патриархат свои рекомендации. Четвёртый Патриархат ответил, что не может выдать Петербергу эксклюзивные права, поскольку это вызовет возмущение в других населённых пунктах, но может отложить введение налога на срок до двух с половиной лет, то есть до расширения города. Но, поскольку меня скоро сменяют, рекомендацию должен подтвердить и новый петербержский наместник. Он успел бы.

Хикеракли растерянно откинулся на стуле.

— Вам бы, сударь, людям это объявить, глядишь и успокоились бы.

— Вы слишком нетерпеливы. Это не мгновенные процессы.

— Хватит заговаривать нам зубы! — закричал Коленвал. — Этот закон глуп и бесчеловечен по сути своей, правки и сроки тут значения не имеют!

— В вымирающих городах за Уралом считают иначе.

— И как будто дело только в нём. Пакт о неагрессии не умнее, это попытка насильственно запретить человеческую природу!

— Это попытка помешать людям делать друг другу больно и страшно, — отозвался наместник, — и в Европах она работает.

— Вы уверены? — Хикеракли наклонил голову. — Вы же знаете о сейчашних Европах только по переписке.

Наместник невесело усмехнулся. Вообще, пусть и с неохотой, ему следовало отдать должное: будь Коленвал на его месте и в его возрасте, он ни за что бы не стал тратить время на пустые объяснения с какими-то, как выражается Гныщевич, малолетками, револьвер не револьвер. Он, собственно, и на своём бы месте не стал. Но куда больше недоумения вызывал у Коленвала сейчас Хикеракли.

Он являл собой воплощение фразы «прислушиваться к чьим-то словам», револьвер не револьвер. Наместника рассматривал очень внимательно.

Коленвал тряхнул головой, отгоняя свои наблюдения. Хочет пялиться — пусть пялится.

Хикеракли развёл руками.

— Да мы ж вас не бьём, хэр мой Штерц, не обижаем. Ежели вы во всём правы, то и поможете нам не допустить военной, что называется, диктатуры, раз уж вы такой многомудрый и всё-то понимаете. Поможете же?

Наместник низко склонил голову.

— Я был бы рад.

— Ну вот видите! — Хикеракли протянул руку и без зазрений потрепал его по плечу. — Всем радость, а уныния не надо!

— Если вам так любезно ворковать, воркуйте без меня, — решил Коленвал, вернулся к столу и грозно повис над любителями болтовни. — Мне в Алмазы?

— В них, родимые. Думается мне, ежели ты в казармах полное ситуации непонимание нарисуешь, в город тебя пропустят, это ж не из города, — почесал Хикеракли в затылке. — А ты уверен, что возвращаться хочешь?

Сие Коленвал ответом не удостоил.

— Господин Штерц, ключи от наручников.

Наместник саркастично улыбнулся.

— Всё сложнее, молодой человек, чем вам кажется. Ключи — у господина Бауэра, а он, если не ошибаюсь, заперт на некоем малом складе вместе с двумя своими коллегами и их оружием.

— Вы можете приказать им сдаться, — мирно заметил Хикеракли.

— Могу. Был бы рад. Но не стану, как не станут все те, кто продолжит осложнять вашу жизнь впредь.

Коленвал, чьё терпение иссякло окончательно, препираться не стал. Предположив, что дальше Хикеракли как-нибудь сам разберётся, он быстро вышел из кабинета и разыскал Драмина. Резать сразу браслеты тот не решился, но с цепочкой преспокойно справился обычный токарный станок. Драмин, конечно, подступался и к браслетам, вот только на них требовались время и калибровка, а калибровки, кажется, сейчас не хватало самому Коленвалу.

Возле завода стояли две «Метели», на которых приехал наместник с охраной, и конь — видимо, хикераклиевский. Коленвал предпочёл авто.

— Если не выделываться, всё очень даже просто, — сердито пробурчал он, усаживаясь на водительское кресло. — Если не выделываться.

Ах, до чего просто было завернуть в один из бараков Северной части, обратиться вежливо к полковнику Шкёву и уверенным голосом, будто расспросы сами собой разумеются, разузнать, что же творится в городе! Скопцов вовсе не ожидал подобной простоты — потому, видно, что за прошедшие два года казармы окончательно перестали быть ему родным домом, сменились на общежитие Академии, и что с того, сколько раз в неделю он заходил к отцу? Когда же сегодня шёл, мерещилось, что непременно задержат, правды не раскроют, а вместо того выгонят или арестуют.

Да ведь и следовало бы.

В отсутствие отца полковник Шкёв просто попался под руку. Полковником он служил у Йорба, но капитаном когда-то был у Скворцова, а потому Скопцов с детства знал его лично. Сегодня же Шкёв и вовсе отыскался в Северной части, у Стошева.

На площади Скопцов не был — специально плутал от Людского до казарм кругом, широким кругом, словно на соседней улочке могло до него дотянуться… что-то.

Может, страх, а может, мысль о том, что это сделал отец.

Его родной отец, так плакавший из-за смерти единственной дочери, совсем забыл подумать о том, что члены Городского совета тоже для кого-то были единственными.

И нарочно шёл Скопцов подальше от отца — до части Северной.

Полковник Шкёв до полковника дослужился не только выучкой, но и особенной какой-то насупленной честностью, а потому перед Скопцовым юлить не стал, отвечал прямо. Советовал на ночь остаться в казармах, не искушать лешего. Советовал дождаться отца.

Скопцов вежливо распрощался.

«А зря ты в свои академии вцепился, вот что, — с отеческой прямой фамильярностью посетовал Шкёв. — Был бы сейчас при погонах и на коне. Как поуляжется, кончай дурака валять, возвращайся в казармы! Видишь же, тут самое для мужчины место».

Скопцов молча развернулся и тем же до глупого кружным путём направился в Алмазы.

В Алмазах было пусто и притом немыслимым образом всё равно суетливо. Нашлись там только господин Солосье-старший, граф Набедренных и За’Бэй, но и втроём они умудрялись создавать беспрестанное какое-то движение. А вот слуги, как ни странно, на глаза не попадались: точно в лучших аристократических домах, они возникали, когда нужно, из воздуха, по кивку господина Солосье передвигали графу прямо в гостиную стол и вновь исчезали. Граф же прятался за порхающими кипами бумаг и чернильницами, строчил кому-то нескончаемые письма и нескончаемо же вздыхал.

— У него верфи, — жизнерадостно пояснил За’Бэй, когда воздушные руки слуг поставили перед Скопцовым чай, — теперь не шесть, а пять, но всё равно верфи. А где верфи — там управляющие, а где управляющие — там указания управляющим. Но работать в кабинете господина Солосье он отказывается.

— Раз уж вы меня, пользуясь моим мягкосердечием, заточили, — граф не поднял глаз от бумаг, — я предпочту самое потенциально людное место моей темницы. Мало ли что ещё стрясётся.

— Вас заточили… разумно, — извиняющимся тоном проговорил Скопцов. — Ситуация очень неспокойная, и именно аристократы сейчас вызывают у всех повышенный интерес. В самом деле, не стоит попусту рисковать.

— Да за что охотиться на аристократов в Петерберге? — в комнату бодро вошёл господин Солосье с кофейной чашкой в одной руке и эклером в другой. — Тут ведь даже феодализм какой-то игрушечный, аристократам принадлежат предприятия и земли, но никак не люди. А вот довелось мне лет сорок назад застрять в одном европейском королевстве в интересный момент — вы ведь историю изучаете, понимаете, о чём я? Я, конечно, поучаствовал в меру сил, представляю, так сказать, процесс изнутри. Ну и вот: настоящий государственный переворот в стране с настоящей монархией — это и правда для аристократов опасность, когда травят просто за титул. Яд ведь совершенно, совершенно неагрессивен, — лукаво усмехнулся он. — Сейчас же будут бросаться просто на всех, кто богат, — как бросаются везде и всегда. Так что вам, граф, если вы очень захотите нас покинуть, вполне хватит одёжи поскромнее. У меня, уверен, отыщется…

— Всё немного сложнее, — деликатно поправил Скопцов. — Видите ли, безотносительно к действительному влиянию аристократов, в Городской совет всё равно могут… могли входить только они, а это вызывает определённую предвзятость. Это с одной стороны. А с другой, я выяснил, что командование Охраны Петерберга нуждается в лояльной аристократии, и вы, граф, у них в списке кандидатов. Вот только не уверен я, что это то внимание, которого следует искать…

— Чему, говорите, лояльной? — нежно улыбнулся своим письменам граф.

Краткий его вопрос суть проблемы открывал удивительно точно, и Скопцов невольно с иронией рассмеялся:

— Неким неназванным идеалам благого будущего. — Он вновь посерьёзнел. — Но, граф, даже если б вы и были им лояльны… Видите ли, командование Охраны Петерберга вроде и собирается созывать на место Городского совета некий новый совещательный орган, куда вас бы пригласили, но собирается… Ну, знаете, в будущем. Благом, да… А главное, я вовсе не уверен, что солдаты разделяют их воззрения. Боюсь, тут есть опасность явиться к тем, кто позовёт с добрыми намерениями, но попасть под удар тех, кто таковых не имеет.

Это была спасительная мысль — мысль, что расправу учинили простые солдаты, пусть и с молчаливого согласия генералов, но всё же простые солдаты. И, понял вдруг Скопцов, спасительной она была с двух сторон.

С одной стороны, если это простые солдаты, то дело не в отце, не в его руках, не в его решении, он просто проявил слабость.

С другой, если это простые солдаты — то это только солдаты, это не все люди таковы, не все готовы кинуться на любого богатого, на любого титулованного, на любого беззащитного, чуть только ослабнут удила.

Это была спасительная мысль, и сегодня Скопцов предпочитал в неё верить.

— Граф, заклинаю вас, прекратите тянуть время, — За’Бэй склонился над другом и с решимостью выдернул у него из-под локтя исписанные листы, — всю свою мудрость не изложите, надо когда-нибудь и отослать. Распишитесь, я сыщу курьера.

— Не стоит, господин За’Бэй, — мгновенно и как-то хищно отреагировал господин Солосье. — Курьером вполне способен поработать кто-нибудь из моих слуг, а если вы в них вдруг сомневаетесь, всё же позвольте побегать за посыльным мне.

За’Бэй горестно всплеснул руками.

— Да ведь я же не граф, мне-то где взять сил в четырёх стенах сидеть! Мне ведь тоже интересно, у меня там приятели…

— У вас, простите уж, не приятели, а национальность на лбу написана, — грубовато отрезал господин Солосье, но немедленно смягчился: — Думаете, иностранцы сейчас рискуют меньше аристократов? Вы же член Революционного Комитета, — прибавил он с незлой насмешливостью, — займитесь лучше стратегическим планированием.

Скопцов господина Солосье наблюдал совсем недавно, но подумалось вдруг, что есть в нём нечто общее с полковником Шкёвым — тоже знакомцем неблизким, но сегодня вспомнившимся. Некая такая отцовскость, добродушная снисходительность, которой — так уж вышло — не имелось у генерала Скворцова.

А в другом зато господин Солосье от Шкёва отличался: умел он быть одновременно хозяином и слугой, ничуть такой ролью не смущаясь, умел быть ниже и незаметней, отпирать другим двери и бегать за курьерами, прикрывая тем свою опеку. Он, верно, думал, что юнцам опека претит, и уж наверняка — что они не заметят.

Да только разве ж может человек не заметить, каким твёрдым, пусть и вежливым движением господин Солосье у За’Бэя из рук письма забрал?

У самого Скопцова никогда толком не было дома — или, вернее, не так: комната в казармах до недавних пор оставалась ему драгоценной и родной, но нельзя ведь в самом деле поставить люльку при ружьях! Уж конечно, детство его прошло не так, как у тех, кто жил с родителями в обыкновенных городских квартирах или даже особняках, и, конечно, трудно читать, когда прямо под окном непременно на самом интересном месте проходят учения. А о доме, об уединении нередко мечталось — и тем удивительней было сознавать, насколько те, кому оно выпало, им не дорожат.

Ведь Алмазы — это ларчик с диковинным замком, тут буквально в отделке драгоценные камни, а в кладовки «соваться не стоит — уж простите, не хочу вас лично знакомить со своими методами предохранения». Скопцов, впервые в Алмазы зашедши, всё не мог удержать совершенно младенческого восторга, когда Золотце гордо знакомил его с двойными ящиками секретеров, потайной дверью на чердак и прочими причудами. И понятно, что золочёная клетка — тоже клетка; непонятно, как можно в такую клетку всех на свете пускать за одно только прозвание «Революционный Комитет».

Как их можно в сердце своё пускать, как можно, лишь несколько раз за два года За’Бэя увидав, уже о его безопасности печься.

Изумительное у господина Солосье великодушие, и тем изумительней, что он его не то чтобы скрывает, но будто переставляет на антресоли, в задний ряд, за книги, чтоб на глазах не маячило.

Вот и сейчас ведь — даже сам Скопцов пришёл сюда как домой, совершенно не задумавшись о том, есть в Алмазах Золотце или нет, и, как дома, его приняли без расспросов, без церемоний.

Отец иронически называл комнату Скопцова в казармах европейским словом «штаб», но он ошибся.

Штаб — это Алмазы.

— А где, прошу прощения, господин Золотце? — несмело почему-то поинтересовался Скопцов, будто лез в какие интимности. — Я, откровенно говоря, ожидал застать здесь в первую очередь его.

— В Порту, — с готовностью хмыкнул За’Бэй, который рад был, раз уж не удалось улизнуть, хотя бы поговорить. — Вы же знаете, у него там… — он нарисовал руками в воздухе замысловатую фигуру.

Господин Солосье беззвучно усмехнулся, забрал у графа последнее письмо и беззвучно же притворил за собой дверь.

— Наследие лорда Пэттикота? — уточнил Скопцов и получил в ответ решительный кивок.

Сам Скопцов слышал о наследии лорда Пэттикота в самых общих чертах, а в детали предпочитал не напрашиваться, потому что, казалось ему, нельзя погрузиться в такие детали и не лишиться рассудка.

Знал, что у Золотца есть некие британские алхимики, которые будто бы открыли способ создавать искусственных людей — совершеннейшая фантазия! Знал, что алхимики эти живут в Порту, по-своему у Золотца в рабстве, но вроде не жалуются, поскольку что-то с ними такое лорд Пэттикот страшное сделал, что они теперь только и рады просто продолжать своё дело. Знал, что Золотце по поводу этому не философствует, а использует своё личное колдовство в сугубо практических целях.

И, наверное, потому, что сам избавитель алхимиков к ним так повседневно относился, Скопцову тоже не виделось в этом ничего сверхъестественного. Наверное, потому сейчас он думал вовсе не о том, возможна ли подобная фантазия в природе и как, а о том, что тяжело в минуту смуты владельцам — любого имущества, но особенно ценного да богатого. Им ведь не только за себя приходится переживать, но и за верфи, и за алхимическую лабораторию, и за завод…

А с другой стороны, разве отыщется в мире человек, который в минуту смуты переживал бы только за себя? Ведь у каждого есть что-то дорогое, а значит, каждый чем-то владеет — пусть и не верфями, а привязанностью, скажем, или даже любовью.

С третьей же стороны, человека стоимостью в верфь, то есть оскописта Вени, в Алмазах не наблюдалось. Скопцов подавил вздох.

Идеализм ведь это — в самом деле верить, что люди людям дороже, чем предметы. Мало таких людей, ужасающе мало.

Предметы.

Как сложно поверить, что они способны сводить с ума, и как глупо это отрицать!

— Господа, я не хочу показаться трусом или нервнобольным, но… Это может прозвучать нелепо, но мы скрываемся от городских беспокойств в доме, по самую крышу набитом драгоценностями. — Скопцов покосился на дверь. — Господин Солосье сказал, что могут начаться грабежи богатых, и, боюсь, он прав. Но не находите ли вы, что сам господин Солосье и Алмазы тут — первая кандидатура?

— Вы только озвучьте все свои опасения до тех пор, как вернётся сын господина Солосье, — тепло улыбнулся граф. — Он, знаете ли, непременно бы оскорбился факту беспокойства. Разве он вам никогда не хвастал презрением к неагрессии в этом доме? Тут даже повар стрелять обучен.

— И уже при револьвере! — За’Бэй изобразил пальцем выстрел. — Я убедился. Не мог же я графа привести в не заслуживающее доверия укрытие.

Скопцов тотчас почувствовал, как глуп был его вопрос, — ведь За’Бэй и правда никогда не привёл бы графа в дом, где ему может грозить беда. В минуту особого вдохновения графу способна грозить беда из-за лестниц, косяков и хитрых дверных проёмов, но За’Бэй всегда умудряется его оберечь — что За’Бэю расстрел Городского совета!

Это тоже — опека.

В передней раздался шум, и Скопцов вздрогнул, но зазря: это всего лишь префект Мальвин явился в Алмазы, как и он сам, будто к себе домой. Не поспешил к семье, нет, поспешил сюда.

К друзьям.

В штаб.

В штаб больше, чем к друзьям. Когда Мальвин вошёл и коротко раскланялся, Скопцов совершенно изумился тому, как отчётливо в нём теперь проступила незавершённая военная выучка. Мальвин всегда держал спину прямо, говорил внятно, а голову чуть склонял, но сегодня это выглядело иначе — чеканно, и собранно, и очень надёжно, и Скопцов вдруг подумал, что доверяет собранности Мальвина ничуть не меньше, чем револьверам поваров.

В некотором смысле, быть может, даже больше.

— Добрый день, господа, — сказал Мальвин и сам хмыкнул такому приветствию. — Я хотел собственными глазами увидеть площадь, но понял, что не завернуть сюда было бы преступно.

— Вы из Академии? — пуще прежнего оживился За’Бэй. — Меня, честно признаться, волнуют судьбы моих многочисленных собутыльников, хоть я и бросил их ради друзей более близких.

— Волноваться вам не о чем, — Мальвин шагнул было к креслу, но всё же предпочёл остаться на ногах. — Их не бросил господин Пржеславский. Стоило новости достичь секретариата, он, как и с первой листовкой, прервал занятия, устроил сбор и проявил себя разумным руководителем. Призвал к сохранению спокойствия и порекомендовал студентам немедленно переместиться в общежитие. Отдельно подчеркнул, что зовёт всех: и тех, кто проживает не в общежитии, а в собственных домах, и даже вольнослушателей. Он никого не неволит — кто сочтёт, что ему нужно к семье или по иным делам, может отправляться, но господин Пржеславский полагает сейчас общежитие местом наиболее спокойным, поскольку сам берётся обеспечить его неприкосновенность. Даже пообещал еду и пиво из «Пёсьего двора», что, на мой взгляд, уже перегиб. Я, собственно, занимался размещением по комнатам студентов, в общежитии не проживающих, и отчасти «Пёсьим двором». Как освободился, так сразу в Старший район.

— Верное решение, — заметил Скопцов. — Вряд ли господин Пржеславский в самом деле может студентов защитить, но ведь сейчас им — нам — достаточно просто не показываться на глаза, не раздражать… Граф, я сказал вам, что Охрана Петерберга помышляет о создании нового совещательного органа из лояльных аристократов, но я солгал. В частности, господина Пржеславского, пусть он и не титулован, они бы тоже хотели туда пригласить. Их интересуют не столько долгие родословные, сколько состояние или авторитет. — Он перевёл взгляд на Мальвина и, хоть не хотел, всё равно задал следующий вопрос: — Господин Мальвин, а… зачем вам на площадь?

— Да всего лишь из любви к точности. Казалось бы, мал Петерберг, а на той стороне Большого Скопнического, где Людской, слухи бродят дичайшие. Кого убили, как убили, что сделали с телами. Господин Пржеславский изложил сведения скупые и претендующие на объективность, но, сами понимаете, буйство воображения так не остановишь. В «Пёсьем дворе» мне и вовсе шепнули, что это акция не Охраны Петерберга, а неких гражданских лиц… Даже будто бы одного лица. Звучит сомнительно, но не зря же мы с вами обучаемся в Академии — всякий сомнительный слух имеет под собой хоть какие-то основания.

В ответ на это граф и За’Бэй переглянулись с таким видом, словно имели о сомнительных слухах более точные представления, но говорить ничего не стали. Скопцов же подумал, что удивительно, сколь спокойно можно говорить о лежащих на площади телах. Нет, он вовсе Мальвина не порицал — подобное было бы лицемерием, он ведь в некотором роде мысленно за его уверенность хватался, — просто это было удивительно.

Не подло ли опираться на чужие грехи и всё равно их притом грехами называть?

Входная дверь вновь издала неким своим сложным механизмом приятный перезвон, но теперь Скопцов не дёрнулся, поминая, как собирался Революционный Комитет ещё совсем недавно — постепенно, по одному. Господин Солосье, однако же, ввёл в комнату некую девицу, обходительнейше поддерживая её за локоть. Наверное, Скопцов всё же начал ему за недолгое время знакомства доверять: ни на мгновение он не позволил себе предположить, будто господин Солосье не догадается, что посторонней девице в штабе Революционного Комитета не место. Как и золотцевских алхимиков, в первую секунду он принял эту нелепицу без размышлений.

Судя по приличному, достаточно скромному, несмотря на множество оборок, тёмно-зелёному платью, девица происходила из Конторского района. Впрочем, кокетливая шляпка с вуалью и тугой корсет выдавали в ней скорее любительницу моды, чем прирождённую красавицу, поскольку вряд ли подчёркивали естественные прелести, а больше показывали знание дамских журналов. Длинные шёлковые перчатки обтягивали тонкие пальцы, украшенные парой простых колец, пальцы же сжимали небольшую бархатную сумочку. Несмотря на свой не самый аристократический вид, держалась девица прямо.

— Вы меня, старика, уж простите, что с советами лезу, — отпуская локоть девицы и галантно ей кланяясь, начал господин Солосье, — но, вот леший мне свидетель, нельзя упиваться в присутствии дам! И это я сейчас не про манеры. Ехал я как-то поездом из одной европейской столицы прочь, накатила на меня чернейшая меланхолия, ну и я, гм, накатил. Не постеснялся того, что со мной в купе, между прочим, путешествовала прелестница, ещё и без какого-либо сопровождения, что, конечно, экстравагантно. Ну и манеры меня подвели окончательно, сами понимаете. Не понимаете вы — вернее, не предполагаете, — какой тут может случиться конфуз, ежели прелестница незнакомая, прячет лицо и тоже едет ночным поездом из большого города…

Из-под кокетливой шляпки с вуалью на плечи девицы падали густые русые локоны.

Ещё из-под неё прохладно выглядывал хэр Ройш.

Граф и сам Скопцов рассмеялись, а вот За’Бэй расхохотался в голос, и даже особенно строгий сегодня Мальвин усмехнулся. Хэр же Ройш совершенно недевичьим шагом прошёл к дивану, уселся и, не меняясь в лице, поправил на себе корсет.

— Ежели прелестница не просто мужчина, а вот прямо хэр Ройш, это уже не «конфуз» называется… — безуспешно пытался стереть слёзы За’Бэй.

— Нам с вами таких росских слов знать не полагается, — кивнул господин Солосье столь серьёзно, что совершенно стало ясно — внутренне и он умирает от смеха. — Это что-то глубинное, простым погружением в среду не уловимое.

— Дамский корсет, надо же… — с каким-то ошеломлённым восхищением распахнул глаза граф. — И все эти ленточки, бантики, завязочки, крючочки — невероятно убедительно! Позволю себе не думать о чулках. Хэр Ройш, вы истинно героическая натура. И как только управились, тронуться умом ведь можно от неприступности загадки дамского туалета!

Хэр Ройш, как разумный лектор, выдержал паузу, ожидая, пока публика успокоится.

— Я, граф, достаточно тесно знаком с женским платьем, — с достоинством и некоторым даже самодовольством ответил он. — Когда умеешь нечто развязывать и расстёгивать, не так трудно освоить и обратный процесс.

Скопцов ещё раз окинул его взглядом и признал, что в задумке своей хэр Ройш преуспел. Конечно, теперь, когда все разобрались, счесть его девицей решительно не представлялось возможным, но разобрались-то не сразу!

— Но к чему такой категоричный маскарад? — с улыбкой осведомился Скопцов и наткнулся на неожиданно резкий взгляд в ответ.

— Мой отец арестован Охраной Петерберга, — говорил хэр Ройш ровно, но в нём всё равно ощущалось внутреннее напряжение, — и я ни на минуту не сомневаюсь, что, попадись я солдатам, я разделю его судьбу — нынешнюю и будущую. Мой отец — один из самых весомых деятелей Городского совета и один из главных спонсоров Академии, отношение к которой нынче неоднозначно. В случае с Ройшами на сомнения рассчитывать не стоит, а значит, мне следует скрыться. Почему так? Потому что мы с отцом слишком похожи. Не каждый солдат знает его в лицо, но словесного описания хватит. А словесные описания обыкновенно подразумевают пол.

— У вас отлично выходят маскарады, вы бы сделали честь любому театру! — продолжил восторгаться За’Бэй.

— Если ваш отец арестован, значит, он жив и наверняка цел, — Скопцов попытался звучать ободряюще. — Кажется, сегодня это уже удача.

— Удача! — раздражённо бросил хэр Ройш, а потом повторил задумчиво: — Да, удача. Я полагаю, что спешить с расправой над моим отцом Охрана Петерберга не станет, потому что он безопасен.

— Вы оптимистичны, — коротко заметил Мальвин, — но я…

— Не станет, — с нажимом перебил его хэр Ройш, — потому что он практически ослеп.

Повисло молчание.

— Простите? — неуклюже переспросил Скопцов.

— Мой отец ослеп. Временно. — Хэр Ройш замолчал, колеблясь, а потом решительно и вместе с тем неприязненно отбросил свою аккуратную сумочку. — Как вам известно, господин Скопцов, он готовил проект закона о запрете листовок, и готовил быстрее, чем мы могли придумать некую ответную меру. В наших интересах было временно приостановить его работу.

— И вы его… ослепили?

— Руками господ Приблева и Золотца. — Хэр Ройш мельком глянул на господина Солосье, но тот внимал рассказу с непроницаемым любопытством. — Это всего лишь инъекция препарата, которая ухудшила его зрение — насколько я понимаю, на длительный срок, но эффект полностью обратим. До полугода. Этого времени нам с излишком хватило бы на то, чтобы события развивались постепенно. — Он заметил, что успел нервически сцепить пальцы, и аккуратно их расплёл. — Вряд ли кто-нибудь мог предположить, что постепенность уступит место расстрелам.

— Так вот почему они были выряжены докторами! — радостно воскликнул За’Бэй. — Приблев и Золотце, в смысле, нам довелось с ними здесь повстречаться.

Скопцов предпочёл бы не говорить ничего. Даже его склонности к оптимистической казуистике не хватило бы здесь на то, чтобы заявить, будто всё сложилось к лучшему.

Но в то же время речи хэра Ройша вызвали у него оторопь. «Ответные меры»? «Чтобы события развивались постепенно»? Всё это звучало так, будто Революционный Комитет не был студенческим кружком, а был, к примеру, фракцией Четвёртого Патриархата или хотя бы Городского совета. Да, хэр Ройш всегда относился к политическим событиям серьёзней всех остальных — или, вернее, не серьёзней, а внимательней, с бóльшим любопытством. Но Скопцов и представить не мог, что любопытство сие — не досужее!

Он и представить не мог, каким должно быть любопытство, чтобы человек пожелал ослепить своего отца.

Вот только как на такое отзовёшься? Ведь тут и попрекать вроде как нечем, а если и есть чем, то не Скопцову. К счастью, на выручку пришёл Мальвин:

— И что вы намереваетесь делать дальше? — привычно экзаменационным тоном спросил он, и у Скопцова отлегло: экзаменационный тон был ему приятней военного.

— Вы имеете в виду, собираюсь ли я бежать? — насмешливо уточнил хэр Ройш, поудобней устроился на диване и окончательно пришёл в себя. — Разумеется, нет. Я не собираюсь показывать нос из этого дома без веских на то оснований, но скрываться из Петерберга сейчас было бы абсурдно. Сейчас, когда всё в наших руках.

За’Бэй смерил наряд хэра Ройша чрезвычайно выразительным взглядом.

— Пару минут назад в ваших руках была сумочка, — фыркнул он.

— А я бы остановился на тезисе «сейчас абсурдно», — лирически запрокинул голову граф, — и это прекрасно. Жизни к лицу абсурд, он бодрит и не даёт душе лениться. Вы попросили безотказных друзей ослепить собственного отца и сообщаете эту новость, обрядившись в женское платье. Знаете, хэр Ройш… вы, сами того не ведая, сейчас по аналогическому принципу убедили меня в реальности ещё одного сегодняшнего абсурда. Почему бы ему не быть реальным, если уж и вы переплюнули самые смелые фантазии…

— Нет-нет-нет, граф! — решительно перебил его За’Бэй. — Таким абсурдом нельзя делиться сразу, пусть сначала господа выскажут свои трезвые, не омрачённые абсурдом точки зрения. Об акции Охраны Петерберга, я имею в виду. Господа?

Господа весьма недвусмысленно обернулись к Скопцову, и он, разумеется, ощутил волну смущения. Ах, но теперь-то почему? Быть может, дело всё ещё заключалось в том, как уверенно говорил только что хэр Ройш про «ответные меры» и влияние Революционного Комитета на развитие ситуации. Рядом с этой уверенности конкретные факты, выспрошенные Скопцовым у полковника Шкёва, немедленно начинали расплываться и оборачиваться слухами. Там, в казармах и в городе, был один мир, но самоуверенность хэра Ройша принадлежала к миру иному, с первым никак несочетаемому.

— Я знаю не так много, поскольку Охрана Петерберга, как это ни смешно, и сама знает немного, — Скопцов прочистил горло. — Кроме того, мне не удалось… и не захотелось встретиться с отцом, — он взглянул на хэра Ройша почти что с вызовом, но на лице того не отразилось и тени раздражения. — В общих же чертах слухи, кажется, верны. Всё действительно началось с гражданского, некоего Твирина.

Граф с За’Бэем опять переглянулись, но Скопцов волевым усилием не позволил себе сбиться:

— Мне известно только, что это достаточно молодой человек. Прошлой ночью он пробрался в казармы Западной части — никто не знает как, а это, между прочим, тоже непростая задача! — так вот, он пробрался в казармы и нашёл способ поговорить с генералом Йорбом, а потом и с остальными генералами. Полковник Шкёв, с которым я беседовал, не знает о чём и не знает как, но этот Твирин, видимо, убедил их… выходит, в необходимости переворота? Только, прошу, не забывайте, что всё это тоже слухи, пусть и из Охраны Петерберга! Генералы созвали срочное совещание Городского совета, прямо в казармах, как я понял, это иногда бывает… Хэр Ройш, а почему ваш отец его не посетил?

— Удача, — иронически ответил тот. — Мой отец всегда полагал собственную работу важнее спонтанных сборищ.

— Да… В общем, полковник Шкёв уверен, что изначально они собирались Городской совет только арестовывать, но что-то произошло уже на месте. Кажется, этот Твирин действительно кого-то первым застрелил, а потом… Считается, что потом случился официальный расстрел, но полковник Шкёв сказал мне, что между генералами и тогда не было полного согласия, а стрелять начали чуть ли не рядовые. Быть может, он просто выгораживает командование. Ну а дальше… дело-то уже сделано! Полковник говорит, что на публичной демонстрации трупов, на публичном объяснении тоже настоял этот Твирин, но, мне кажется, он преувеличивает — ведь не станут же генералы слушать в таком вопросе стороннего человека! Хотя, выходит, изначально-то они его послушали.

За’Бэй склонился шепнуть что-то графу, и тот с охотой кивнул.

— А теперь, — чуть повысил голос Скопцов, — город официально полностью закрыт, все выездные аннулированы, телеграфные провода обрезают, а все почтамты заняты солдатами. Как я уже упоминал, Охрана Петерберга планирует создать новый совещательный орган из всяческих авторитетных людей, к прежней власти отношения не имевших, — например, графа, господина Пржеславского и так далее… Только это командование планирует, но оно… — Скопцов окончательно захлебнулся словами, смущённо выдохнул и продолжил: — Но оно не слишком-то управляет солдатами. Вернее, управляет, и как раз поэтому не может всерьёз заняться ничем другим. Потому что солдатам, конечно, хочется большего, чем расстрела одного только Городского совета. Откровенная агрессия пока поутихла, но ночью полковник просил быть бдительными. Он говорит, что всё равно начнутся грабежи и мародёрство и что командование не сможет пресечь все случаи.

— Иными словами, они совершили очень серьёзный шаг, не слишком хорошо его продумав, — медленно проговорил хэр Ройш, почему-то совершенно отказываясь выглядеть в своём дамском платье несуразно. — Очень в духе Охраны Петерберга. И всё из-за одного дара убеждения некоего молодого человека. Что сталось с молодым человеком?

— С Твириным? Он в казармах — я не уверен, что физически, но, скажем так, он под патронажем Охраны Петерберга. Полковник сам не разобрался, как именно с ним решили поступить, — кажется, никто ещё не разобрался. Но они его держат — это ведь их доказательство того, что всё произошедшее — не самоуправство солдат, что это начали простые люди, солдаты ведь говорят от лица всего города… якобы. Им нужно подтверждение того, что расстрел — воля народа. Попросту говоря, им нужен виновник, которого они могли бы предъявить в своё оправдание… А ещё, кажется, Твирин понравился солдатам — и немудрено, если он… Граф, За’Бэй, ну прошу вас! — не выдержал Скопцов. — Я ведь не просто так здесь выступаю, и если вам тоже есть что сказать, скажите же!

— Простите великодушно, мы забылись, — учтиво извинился граф.

— И вы сейчас тоже забудетесь! — куда менее учтиво, но зато с чувством воскликнул За’Бэй. — Тут, как вы знаете, пробегали Золотце с господином Приблевым — с площади прямо в Порт. К слову, зачем Золотце повёл Приблева в Порт? Он ведь раньше так боялся посвящать в свои печные дела новых людей… Впрочем, ладно. Пробегали, да — а мимо них самих пробежал Хикеракли. И высказал насчёт таинственного Твирина ошеломительное предположение.

— Только помните, господа, что мы имеем дело с абсурдистским жанром, — очень серьёзно напомнил граф.

— Хикеракли утверждает, — За’Бэй обернулся к Мальвину, — что это может быть ваш Ивин.

Мальвин выдержал удар абсурдизмом с честью, и на лице его отразилось самое ироническое выражение, какое Скопцов мог у господина префекта припомнить. Уж конечно, верить в подобное он отказался, но и для смеха над шуткой будто чего-то не хватило.

— И на основании чего же, — со схожим скепсисом уточнил хэр Ройш, — Хикеракли это утверждает?

— Если я верно понял Золотце, а Золотце верно понял Хикеракли, то он вашего Ивина так называл, — радостно пояснил За’Бэй, — потому что, мол, рыжий.

Повисло молчание, как когда хэр Ройш сообщил о слепоте своего отца, только куда более недоверчивое.

— Этого не может быть, — стряхнул наконец оцепенение Мальвин. — Тима — Твирин? Тима расстреливает людей?

— Т. В. Ивин, — За’Бэй пожал плечами, — каламбур.

— Для Хикеракли слишком хороший, — без души съязвил хэр Ройш, продолжая явно думать о другом.

— Этого не может быть! — повторил Мальвин громче, что обычно означает — менее уверенно.

— Думаете, не может? — заговорил вдруг господин Солосье, о присутствии которого как-то забылось. — А на меня произвёл как раз такое впечатление… Неврастенический мальчик, мечтательный и покамест весь в себе. Это ваш друг? — обратился он к Мальвину. — И где он был вчера?

— Вероятно, с Хикеракли, — растерялся тот и поискал поддержки у Скопцова.

А Скопцову оставалось только головой покачать — Хикеракли вчера целый день просидел в общежитии, поскольку возжелал неожиданно поучиться, и никаких Тимофеев Ивиных при этом не наблюдалось.

— Вы для меня загадочней дамских туалетов, господа, — расстроенно заметил граф. — Не верите в абсурд — пожалуйста, не верьте. Но если вы хоть на мгновенье допускаете мысль о возможности абсурда, к чему столь пасмурные лица? Если некто Твирин — вдруг — всем нам знаком, да ещё и прозван с лёгкой руки господина Хикеракли, то это же повод для шампанского! Ведь выходит, что ниточек, ведущих к Охране Петерберга, у нас больше, чем можно было надеяться.

— Я уже говорил сегодня эти слова, но, боюсь, всё немного сложнее, — Скопцов снова почувствовал, как голос его подводит. — Я не успел… Господин Твирин, кем бы он ни был, Революционного Комитета не упоминал, от листовочников отрекается и, более того, призывает их искать и карать. Так мне сказали…

— Вот как? Ну что ж, — без печали отмахнулся граф, — значит, обойдёмся без шампанского.

— Это ухудшает ситуацию, — сложил пальцы хэр Ройш. — Если командование недостаточно хорошо контролирует солдат, а вдохновенный Твирин убеждает их искать листовочников, они могут кого-нибудь и найти.

— Вот именно! — воскликнул Скопцов. — Это и само по себе было бы, наверное, опасно, а так… Если представить — абсурд, но всё же! — если позволить себе на секунду поверить догадке Хикеракли, то получается, что искать и карать листовочников требует человек, коему доподлинно наши имена известны! Он же сам говорил когда-то, что достаточно одному предать, помните?

— Неужто он это всерьёз? — впервые будто бы нахмурился За’Бэй.

— Да, — Скопцов скорбно кивнул. — То есть я не знаю, кто этот Твирин и зачем, но листовки — листовки же обидели простых солдат, — он подавил желание напомнить, что в самом ещё начале предупреждал о таком исходе. — Зато теперь простые солдаты, говорят, к Твирину прониклись. И тут не слишком важно, что причина, а что следствие. Может, это он им в угоду согласился искать листовочников, чтоб не выкинули его из казарм, а может, предложил сам, чем и впечатлил… Суть в любом случае одна, — он сглотнул. — Мы в опасности.

— Напротив, — хэр Ройш говорил всё тем же непривычно самоуверенным тоном, звучавшим из-за дамского платья комически. — Если предположить — хотя бы в рамках дискуссии, — что догадка верна, а Твирину наши имена известны, то почему никого из нас до сих пор не схватили? Ведь к Алмазам не проявляют повышенного внимания? — Он обернулся к господину Солосье; тот покачал головой. — Следовательно, если Твирин посвящён в тайну листовок, но принял решение нас не выдавать, это делает наше положение как раз таки более безопасным. По крайней мере, — с усмешкой прибавил он, — тех из нас, кто не имеет родственных связей с членами Городского совета. Но я бы скорее заключил, что Твирин всё-таки к господину Ивину никакого отношения не имеет, иначе зачем вообще акцентировать на листовочниках внимание? — Хэр Ройш скептически качнул головой и светски заметил: — К слову, граф, помните, вы когда-то отказывались признавать термин «муза» применительно к идее революции? Я уже единожды подумал, что вы ошибались, когда ваш Веня расклеил свои листовки, и теперь думаю о том же второй раз.

— Веня! — охнул Скопцов — и на сей раз действительно покраснел, поскольку возглас вырвался у него сам, и граф немедленно посмотрел в его сторону столь видящим взглядом, что не продолжить было нельзя. — Простите, я не должен был… Не должен… Это личные вопросы. Я тоже не знаю, насколько верно предположение, будто Твирин — это господин Ивин, и я вполне доверяю доводам хэра Ройша, но если это бредовое предположение всё ж таки верно… Хикеракли говорил, а точнее, упоминал, что господин Ивин не питает к вашему, граф, другу большой симпатии. В том смысле, что, может быть, немного… завидует. Только не просите подробностей, пожалуйста, это, в общем-то, не наше дело. Но, видите ли, я невольно подумал, что Вени здесь нет, а он ведь, кажется, своей связи с листовками не скрывал и за пределами нашей компании…

Конечно, тут было бы неуместно говорить и даже думать о том, что Скопцов и сам не сумел проникнуться к Вене чрезмерно светлыми чувствами, но, как ни странно, это в любом случае не играло роли. Важно было, что графу Веня очевидно симпатичен и дорог, а в листовках он, напротив, не виноват — или, вернее, вовсе не он один виноват, и бесчестно было бы ему одному за весь Революционный Комитет пострадать.

Скопцов испытывал изрядные затруднения с пересказом чужих и не слишком публичных переживаний, но граф вряд ли сумел это оценить. Он внимал с вежливым недоумением — кажется, говори Скопцов на индокитайском, граф и то понял бы больше. С учётом его любви к Индокитаю — наверняка.

Обидеться на это было невозможно.

— Экий вы сентиментальный роман выдумали, — усмехнулся господин Солосье. — С другой стороны, если вы выдумали, а участвуют в нынешней кутерьме ваши же друзья, одной, гм, лужайки цветочки, то где гарантия, что у них не такие же сентиментальные романы на уме?

— По-моему, на сегодняшний день уже достаточно допущений, — слабым голосом пробормотал граф. — Я пресытился.

— Я тоже, — неожиданно громыхнул Мальвин, и в нём вновь проступило куда больше военного, чем экзаменатора. — Господа, я думал, чтобы удовлетворить мою потребность в точных сведениях, придётся идти на площадь, но сейчас понимаю: нет, не на площадь, а прямиком в казармы.

— Куда, простите? — заинтересованно наклонился вперёд хэр Ройш. — Разумеется, мы бы все сейчас много отдали за более конкретные сведения из казарм, но неужто вы полагаете, будто вам добраться до них будет проще, чем тому же господину Скопцову?

— Я префект, — ни на секунду не усомнился Мальвин, — а потому могу представиться парламентёром от Академии. Господин Пржеславский меня не назначал, но я вправе принять подобное решение самостоятельно.

— Допустим. И вы полагаете, что сможете после этого из казарм выйти?

— Думаю, да.

Скопцов понял, что удивлён, хотя удивляться было решительно нечему — недаром ведь у префекта Мальвина проступила военная выправка? Человеком же он действительно всегда был дотошным, а слухи из казарм…

Может, ему просто сделалось обидно, что кому-то потребовалось собирать по казармам собственные слухи.

— Если вдруг я задержусь, надеюсь, мы всё же сможем поддерживать связь, — кивнул Мальвин и вышел. Хэр Ройш удовлетворённо расправил на юбке воланы, явственно занося новые факты действительности во внутренний каталог.

А может, дело было в чём-то ином. Может, в непривычно громком, как если бы он с кем-нибудь спорил, прощании Мальвина прозвучало некое чувство, которому Скопцов не решился бы сходу подбирать название — да и сам Мальвин наверняка изумился бы, укажи ему кто-нибудь, что в деловитых его словах мелькнула надежда.

Но кое-что подчас заметней со стороны.

Гныщевич ожидал со стороны Цоя Ночки всяческой excentricité, но не столь прямой наглости. В этом даже нечто успокаивающее имелось: пока таврский толстосум остаётся до смешного жадным, есть в жизни постоянство.

— Давай ещё раз. Ты мне предлагаешь у себя же воровать? Так ты понимаешь производство?

— Ну отчего ж вороват’? Это небол’шая контрабанда, никому не убудет.

— Кроме моей репутации, как только разберутся. Подумай заново.

Цой Ночка сегодня пребывал в настроении хорошем, а Гныщевича принимал в собственной резиденции. Умудрился же, толстосум, отстроить себе в крошечном таврском райончике почти настоящий особняк! Больше похожий на Алмазы, чем на жилища аристократов из Усадеб, но это уже частности. Всё равно роскошествовал. Теперь ещё и соорудил un garage для дарёной «Метели», хоть кататься ему на ней было некуда.

Что-то эта «Метель» в Цое Ночке переменила, и чуял Гныщевич, что не ценой своей, а тем, как вовремя догадался он свой подарочек презентовать. Проявил хватку и сообразительность.

И теперь Цой Ночка почитал его за взрослого.

Разговаривали они сегодня не как отец-хозяин и сын-слуга, а как партнёры. Вот только к партнёрам у Цоя Ночки было отношение истинно кровососущее. Наизнанку выворачивал. Мягче и прямее, чем обычных, неродных, но всё же.

— Ты пойми, — вернулся к увещеваниям Гныщевич, — я себе подлог позволить не могу. Ну сговорюсь я с ювелиром, давай даже представим, что он не выдаст. Ты думаешь, у аристократов своих ручных ювелиров нет? А в других городах? Думаешь, они фальшивку от камня не отличат? C'est stupide, так не делают. Да и если бы я тебе отсыпал, кому ты эти брильянты сбывать будешь, равнинным таврам? Не смеши.

— Жадный ты, мал’чик, — насупился Цой Ночка.

— Не я себе дом на полрайона отхватил.

Цой Ночка задумался и тем опять произвёл на Гныщевича приятное впечатление. Раньше он при детях молчать себе не позволял, а если и молчал, то всегда с таким хитрым лицом, чтоб думали, будто всё он знает, просто жилы тянет. Гныщевича-то паузы эти не печалили, он зато в них сорок новых слов успевал вставить, но всё равно сейчас самолюбие волей-неволей тешилось.

Acceptation — это брильянт каратами побольше, чем на всех «Метелях».

— Ну и что ты мне тогда можешь предложит’?

— Тавров могу нанять, — Гныщевич поднял руку, прерывая предсказуемое разочарованное мычание, — и не ной! Ты б сам определился, тебе чего нужнее — влиться в общество или от него отгородиться, а то на двух конях скачешь. Если тавров с росами за один станок поставить, это первый шаг к тому, чтоб от вас на улицах не шарахались.

— А зачем мне хотет’, чтоб не шарахалис’? — хитро улыбнулся Цой Ночка.

— Tu peux faire ce que tu veux. Ещё вот чего придумал: могу тебе на заказ автошек сделать каких надо. Задёшево, конечно. Я посмотрел, там под сиденьями есть место для тайных отделений — уж ты сыщешь применение, не сомневаюсь. Дело не одной недели, но зато возможности безграничны.

— Неплохо, мал’чик, неплохо, — пожевал Цой Ночка губы. — Вот чем ты мне всегда нравился: не ден’гами мыслишь, не вещами, а перспективами. Так не каждый умеет. Опередил старика! Я ж тебя и сам в начал’ники готовил, хотел «Угол’я» выкупит’ да передат’. Очен’ бы нам пригодился росский кабак.

— Чтоб от вас шарахались, а вы при этом шпионили? То не я опередил, то ты запоздал!

Цой Ночка добродушно посмеялся и подлил Гныщевичу клюквенного киселя.

Хитрая у тавров жизнь, сложная, но кисель отменный.

— Ещё одним делом ты мне подсобит’ можешь, — Цой Ночка поправил кувшин, чтобы тот стоял ровно посреди салфетки, — да тебе и самому будет интересно. Граф Набедренных продал недавно одну из верфей кой-какому человеку…

— Третью грузовую, — еле унял смех Гныщевич, — и не кой-какому, а владельцу оскопистского салона.

Вся эта история вызывала у него неистовое веселье. Безудержное, как говорил Хикеракли.

Плеть — Плеть, тоже вот bonne tête, умник сыскался! — утверждал, что это потому же, почему веселят карлики и уроды. Потому, мол, что смех — реакция на чужое и непонятное. А как можно не верфь, не в верфи же дело — как можно монополию на человека сменять, Гныщевичу в толк действительно взять не удавалось. Граф вроде репутацией щеголяет интеллектуальной, другого способа не сыскал? Дурной.

И, конечно, ясно — в теории и на бумаге, — что те, кто корабли делает, их просто делает, а тем, кто, что, как и почём на них возит, вроде бы управляет государство, но то — в теории и на бумаге. А на деле Городскому совету по Порту ходить недосуг, они в основном изъявляют желания да дают рекомендации. И потому монополия графа раньше была не только на корабельные палубы, но и на их содержимое. Делалось это именем Петерберга, но на практике-то он нанимал людей, которые нанимали людей, которые опять нанимали людей, которые уже решали, что грузить и сколько стоят их услуги.

А теперь в этом деле вдруг ещё один человек получил право голоса, из чего не может не иметься далеко идущих следствий.

— Знаешь уже? Хорошо. Что будешь делат’?

— Да ничего, — пожал плечами Гныщевич. — Мне морские перевозки пока не нужны, чего мне возить? «Метели» — рано, ещё не всё отечество охвачено. Из Европ сюда — тоже обойдусь, спасибо, дороже выйдет.

— Так вед’ не в том дело, мал’чик. А подорват’ монополию? Ест’ у тебя на этого человека выходы?

— У меня на графа Набедренных есть выходы.

— С ним дорого, — протянул Цой Ночка. — Ты вед’ знаешь, мы равнинным брат’ям помогаем, отсылаем их туда, где росов нет.

— В Латинскую Америку, je sais.

— Да. Туда одна дорога — на корабле. У нас с люд’ми Набедренных уговоры есть, но бол’но уж дорого берут. А новый человек тут — всегда новая возможност’. Вдруг мы найдём ему что такого предложит’, отчего все в прибыли останутся?

Гныщевич заложил руки за голову и прикинул.

Вокруг нового владельца верфи развернулась нынче та ещё agitation, всяк думал, как бы у него себе кусок урвать. Из промышленников люди, из торговцев — Гныщевич давно уж почитал своим долгом держать с ними немного связь, полезное это дело. И все они, конечно, головы себе переломали.

Как так? Зачем это граф? Что за тонкая такая интрига, собственными руками свою монополию рушить? Может, у графа дела шибко не на лад, раз пришлось на такие жертвы идти? Может, новый человек — его ставленник? Как и по кому это ударит? Али перекрыть какие каналы пытаются?

En somme, не знали они графа.

Оно и понятно: кому в здравом уме придёт в голову, что его сиятельство верфь просто так выкинул, за красивые оскопистские глазки? Ну да это ладно. Чего точно никто не разумел — так это что новый человек, хозяин борделя, и сам никакого понятия не имеет, как дальше-то ему. Он несколько иными услугами промышлять привык.

— Не обольщайся, — постановил наконец Гныщевич. — Этот новый владелец в верфях ни лешего не смыслит. О равнинных брат’ях, — передразнил он, — всё равно договариваться — с управляющими да матросами. А они пока всё те же, две недельки нонешнему хозяину дали на очухаться. Так что тут я, друг мой, не вижу более сочных пастбищ, чем раньше.

— Никак? — расстроился Цой Ночка. Гныщевич вздохнул.

— Я могу пошерстить. Господа промышленники и купцы новичку всеми силами строят dumping… как это по-росски? Демпинг. Не делай такое лицо, умные книги я не на росском читаю! Следовательно, на третью грузовую можно заглянуть, разобраться… когда-нибудь. А вот когда настанет это когда-нибудь, зависит от того, что ты можешь мне предложить.

Партнёры так партнёры, пора и Гныщевичу поднести его чашечку крови.

В дверь постучали — нервно и требовательно. Цой Ночка любые встречи у себя в резиденции обустраивал — следил за сроками, за закусками, за освещением и кто где стоять будет. Видать, художественная жилка какая-то нереализованная. А потому любые вторжения на полуслове были делом экстренным, и все имели об этом прямейшее представление.

А потому Гныщевич немедленно навострил уши.

Через пару минут выяснилось, что это было излишним. В комнату влетел Тырха Ночка — не слишком большой любитель забегов на скорость, сейчас он прямо-таки тараторил.

Городской совет расстреляли. Трупы привезли на площадь. Происходит переворот, Охрана Петерберга «от лица народа» захватила власть. Ничего непонятно, но свои люди среди солдат говорят, что город спешно блокируют. Порт пока никого не волнует, но скоро взволнует, ибо Порт — первый канал утечки вестей в Европы. На тавров всем плевать.

— Видишь, как мы правил’но в Порт не ушли, — мягко и с хитрецой заметил Цой Ночка, после чего изменился в лице: — Урху Байду, Бахту Лапу ко мне. Быстро.

Дальнейшие полтора часа Гныщевич занимался тем, чем занимался вообще-то очень редко: не привлекал к себе внимания. В комнату быстро заходили молодые тавры, излагали Цою Ночке сведения, убегали и сменялись новыми. Вместе с ними сменялась и картина происходящего: не двигаясь с места, можно было полюбоваться на то, как снаружи, в Петерберге, общественный ступор переходит в общественную же панику.

Гныщевич с интересом отметил, что не испытывает никакого choc, никакого потрясения. Дело не в том, что к чему-то подобному давно шло. Просто есть данность, с которой нужно как-то обойтись, а отношение к ней — это для болтовни от скуки.

Ценных моментов наблюдалось два.

Во-первых, затеял происходящее не Революционный Комитет. Ну и слава лешему, иное было бы чересчур.

Во-вторых, листовочников ищут, а заодно бьют и грабят всех богатых, особенно аристократов.

И ещё третий, наиболее ценный.

Никто ни лешего не смыслит в происходящем, аки хозяин салона — в верфях. Вот только верфь Гныщевичу не сдалась, а от города никуда не денешься. Conséquemment, надо что-то предпринять.

Ещё минут через двадцать стало совершенно ясно, что.

— Я, с твоего позволения, пройдусь до третьей грузовой, — дождавшись, пока комната очистится хоть на мгновенье от бессчётных гонцов, Гныщевич встал и тронул пальцем шляпу.

— Куда? Зачем? — Цой Ночка выглядел взволнованно. — Мал’чик мой, у тебя за пределами Петерберга один завод, а у меня — целая Южная Равнина. Если коноеды город закрывают, как нам тепер’ связ’ держат’?

— А я тут при чём?

— Мне сейчас каждые руки нужны.

— Нет, mon ami, тебе нужен план. Как и всем. Внятные планы в этом городе нынче — самый ценный и бесценный ресурс.

— У тебя ест’ план? — навострился Цой Ночка. Удивительно всё-таки, как легко он скидывал с себя всю вальяжность, когда припечёт!

— Имеется. Но я, прости, не люблю говорить о своих планах, пока они не воплотятся. Вдруг не сложится? Как я тогда буду выглядеть? — Гныщевич сокрушённо покачал головой. — То-то. Оставлю тебя, чтоб не мучить, с загадкой, с devinette эдакой. Когда закрывают город, что случается с его экономикой?

И не дожидаясь ответа, он ушёл, довольный театральным воздействием.

В своих похвалах Цой Ночка был прав: бодро вышагивая в сторону Грузового порта, думал Гныщевич о перспективах. И немного — об их недавнем отсутствии. Его сиятельство молодой граф Метелин отправился из Петерберга подальше, да таким чинным образом, что папаша его к заводу цепляться не стал, но сомнительности положения Гныщевича это не отменяло. Пришла пора искать новые приложения своим талантам. Давно пришла.

И потому, пока Цой Ночка слушал подробные пересказы того, кому разбили окно, где перерезали телеграф и какое депо заколотили досками, у Гныщевича в ушах звучало навязчивое «l’heure est venue».

Твой час пробил.

На третьей грузовой верфи он никогда не был, но расположение её знал, да и крупная цифра «3» подсказывала верный путь. Проскользнув прямо в огромный ангар со стапелями почти незамеченным, поймав лишь пару косых взглядов и послушав минутку тамошние речи, Гныщевич понял, что нынче ему немыслимо, фантастически везёт.

У стапелей сегодня собрался едва ли не весь производственный цвет Петерберга: управляющие и помощники управляющих со множества окрестных предприятий. Купцов было меньше. Часть из собравшихся Гныщевич знал в лицо и по имени, с некоторыми успел заиметь даже почти приятельские отношения. При этом самого господина нового владельца верфи не наблюдалось — сбежал, видать, от дел притомившись. Управляющие же остались договорить свои разговоры.

Поразительно, но новость о расстреле Городского совета до них ещё не добралась. По этому поводу пребывали они в самом подходящем расположении духа, которое только можно было вообразить: пытались совместно сочинить программу влияния на нового владельца верфи, которая помогла бы обрушить все цены на морские перевозки.

En résumé, ситуация сложилась бы лучше, только если б они сами пришли к Гныщевичу с петицией.

Над головами присутствующих гордо реял нос недособранного корабля. Освещать весь гигантский ангар электричеством было бы невыгодно, а потому лампочки скромными гирляндами висели по стенам, но обходилось помещение тем, что пробивалось из окон и невероятного размера ворот, под которые и убегали стапеля. Снаружи было ясно, так что ворота оказались неплотно прикрыты.

Гныщевич, недолго думая, ухватился за массивную рукоять и потянул створку на себя. Накинуть засов у него бы сил не хватило, но, к счастью, на воротах имелась и человеческих размеров щеколда, которую он и закрыл.

Это сразу привлекло нужное количество внимания.

— Господа, — Гныщевич вежливо приподнял шляпу и кивнул паре знакомых, — вы тут, je vois, обсуждаете выгодную коммерческую стратегию? Бросьте. У меня есть лучшая.

— Это ещё кто такой? — мигом донёсся из задних рядов недовольный голос. Всего в ангаре толпились, с ума сойти, человек сорок, и вглядываться Гныщевич не стал.

— Здесь собрались уважаемые, умные, ценные и богатые люди, почему-то не использующие своих сил, — сказал вместо этого он, делая шаг вперёд. — Посмотрите сами: торговаться с господином владельцем оскопистов пришли вы, в то время как плоды трудов пожинают ваши наниматели. Мы с вами не просто сотрудники заводов, фабрик и так далее, — Гныщевич решил исключить из своей речи купцов, всё равно их было немного. — Мы держим в руках самое сердце производственного процесса, а нас при этом держат как простых рабочих! Не понравится что хозяину — и всё, мы уволены! Dites voir, разве это справедливо?

Конечно нет. Стоило любым управляющим собраться числом более трёх, а тем более выпить, кто-нибудь непременно начинал на сей счёт изливаться. Без исключений. С таким началом не прогадаешь.

— Это всё не ново, — совершенно справедливо заметил полузнакомый Гныщевичу средних лет мужчина в очках — кажется, с Петербержского керамического комплекса. — Что с того?

— Я предлагаю это изменить, — обыденным тоном ответил Гныщевич. — Я предлагаю вам вступить в мой Союз Промышленников. В организацию, которая представляла бы наши интересы.

— И кто в нём уже состоит? — заинтересованно спросил управляющий резиновой мануфактуры графа Ипчикова.

— Все, кто видит такую необходимость. То есть я. Но скоро вступите и вы.

Раздался смешок.

— Всё это пробовали уже четырежды четыре раза, — раздражённо заметил мужчина в очках. — Европейские модели в Росской Конфедерации не работают. Создавались и союзы, и организации. А потом либо аристократы меняют людей, либо люди меняют организации на жалование повыше.

— А у меня всё будет иначе, — беспечно сообщил Гныщевич, подзадоривая слушателей.

— Это почему же? — продолжал лучиться снисходительным дружелюбием управляющий Ипчикова.

— Ну, видите ли, вы жалуетесь на то, что аристократы к вам не прислушиваются. Но, parole d'homme, виноваты не они, а вы. Вы обращались не к тем ушам. К счастью, теперь эта трудность позади, — Гныщевич заложил руки за спину, мечтательно прошёлся вдоль собравшихся, а потом замер и скороговоркой закончил: — В Петерберге переворот, Городской совет расстрелян, на остальных аристократов идёт охота.

Что тут началось, quelle beauté! Все кинулись задавать вопросы разом, перебивая друг друга, и гулкие стены ангара превратили слова в нерасчленимую мешанину. Гныщевич, утихомирив болтунов жестом, коротко пересказал всё, что успел услышать у Цоя Ночки, несколько преувеличивая бедственное положение аристократов, но не приукрашивая разлившуюся по городу суматоху — тут приукрашивать не потребовалось. К счастью, чересчур быстро никто сбежать не попытался, а кто делал шаги к дверям, натыкался на красноречивого Гныщевича.

В момент смуты только дурак побежит спасать свои тряпки, плошки и стулья, а умный человек попытается мыслить перспективами. А дураки сейчас требовались Гныщевичу куда сильнее умников.

— Слушайте меня внимательно, — повысил он тон, решив оставить шелка да патоку в стороне. — Охрана Петерберга не представляет, что творит. Rien du tout. Совсем. Сейчас они покуражатся, побьют стёкла и поубивают тех, кто мешал нам, настоящим хозяевам заводов и предприятий, развиваться. Сейчас покуражатся, а завтра им нужно будет делать что-то с городом. Если мы принесём им готовый план, если мы станем сотрудничать, они нас послушают. У них просто не будет сил и времени на другое.

— Если только наш план совпадёт с их интересами! — закричал кто-то.

— А я не предлагаю сочинять план без них! Я предлагаю создать Союз Промышленников. Официальную организацию, с которой можно будет говорить. Адрес, на который можно будет отправить требования. В минуту смуты это облегчит Охране Петерберга жизнь, а нам… Мы не сможем диктовать условия солдатам, но, если кто из аристократов выживет, им — сможем.

Гныщевич не чувствовал, что создаёт сейчас иллюзию власти из прозрачного воздуха. Знал, но не чувствовал. Потому что, почувствуй это он, то же передалось бы и остальным, и час пробил бы у кого-то иного.

— Но почему это ваш Союз Промышленников? — рявкнул мужчина в очках.

— Нам нужен представитель, — хмыкнул Гныщевич. Очень хорошо, что господин недовольный решил поставить под вопрос выбор руководства, а не саму идею Союза.

Очень хорошо.

Уж себя отстоять Гныщевич умел.

— Почему вы? Почему какой-то зелёный юнец, а не…

— Во-первых, зелёный юнец, повысивший за полтора года оборот своего предприятия на три тысячи процентов, — насмешливо перебил Гныщевич. — Во-вторых, у меня есть связь с Охраной Петерберга. Я могу зайти к ним с чёрного хода, и меня они послушают.

Это не была ложь. Вернее, это была пока что ложь, но она перестанет быть таковой, как только Союз Промышленников Гныщевича признает.

Не откажет же Охрана Петерберга главе Союза Промышленников?

А собравшимся хотелось домой. Их там ждали тряпки, плошки, стулья, жёны, дети, друзья и прочие обременяющие штуки. Они куда сильнее боялись, чем соображали головой, и были способны проглотить вынесенные им на тарелочке достоинства Союза Промышленников с Гныщевичем во главе, но не были — задуматься и уловить недостатки. Многие уже спустя четверть часа махнули рукой и со всем согласились, лишь бы выпустили поскорее. Другие обсуждали, вносили даже предложения.

Затягивать тут нечего.

— Вы, — ткнул Гныщевич пальцем в очкастого, — у вас есть бумага? Вы выглядите как человек с бумагой. Вот, хорошо. Составьте мне список имён, и первое заседание предлагаю считать закрытым. Да, да, вы секретарь. Comprenez-vous? Резолюция: разослать до вечера приглашения другим уважаемым людям, которым следует в Союзе состоять. Этим я займусь сам. Можете там отчеркнуть на бумаге и внести предложения. Вопросы?

— Напомните, вас как зовут? — хмыкнул очкастый.

— Пишите просто «Гныщевич», я с метелинского завода. И можете идти. О дальнейших шагах правление Союза, — он иронически приподнял шляпу, — вас известит.

И они ушли, а Гныщевич на сей раз предпочёл задержаться у стапелей — выдохнуть. Дошёл по рельсам до самой воды и добрых минут двадцать просто созерцал её плеск.

Говорят, после подобных escapades должно становиться страшно. Ему не было страшно ничуть. Просто хотелось унять собственный полёт. Полёты следует унимать, а то улетишь куда не надо.

Сколько бы он над «Революционным Комитетом» ни смеялся, следует оный поблагодарить. Не будь листовок, не будь обсуждений, не будь этого чрезвычайно серьёзного отношения к политике и своему в ней месту, Гныщевич всё же вряд ли воспринял бы расстрел Городского совета так спокойно. Не то чтобы испугался бы, нет; не совладал бы с любопытством. Помчался бы выяснять подробности. Но вымышленные расстрелы, перевороты и полёты над морями Революционный Комитет обсуждал так жарко и долго, что воплощение одной из вариаций — далеко не самой безумной — оказалось чем-то вроде внезапного экзамена. Неожиданно, но справиться можно.

Это придало скорости, а скорость в таких делах — главное. Главное — мыслить наперёд.

На перспективу.

И вот, s'il vous plaît, у кромки морской стоит не безвестный студент, не подающий надежды управляющий единственного заводишки, а целый глава Союза Промышленников. Выдохнет — и пойдёт выяснять, что полезного можно из этого статуса извлечь.

Конечно, по уму волноваться всё же стоило, а ещё вернее — стоило бы обзавестись в пару к ножу револьвером. За сохранность свою Гныщевич никогда не боялся, но — по уму опять же — он никогда и не жил в городе, где всерьёз бушует Охрана Петерберга. С этим вряд ли и Порт сравнится. Даже бои — на боях ведь есть регламент.

Да и затея с Союзом Промышленников могла не выгореть. Может не выгореть. Очкастый может оказаться прав, и Гныщевичу нужно не на водицу любоваться, а быстренько вспоминать всех остальных управляющих и строчить им письма. И ещё стоит когда-нибудь зайти в Алмазы — поглядеть, чего успел добиться за сегодня амбициозный и политизированный Революционный Комитет. Там Скопцов, и граф Набедренных, и хэр Ройш, и остальные тоже. Они сейчас Гныщевичу нужны.

Oui, он всё это понимал. Понимал, что скорость в таких делах — главное. И всё же первые минуты после обретения своего статуса свежеиспечённый глава Союза Промышленников провёл в мёрзлой ноябрьской грязи на сходе со стапелей.

Слишком уж хорошо было у него на душе.

В Европах с душой нередко ассоциируют голубей, а зря. Глупые ведь птицы, ни малейшего соображения во взоре, к тому же бурлят беспрестанно — утробно и как-то жадно.

Разве такова душа?

Граф Набедренных отвернулся от клеток к окошку: европейская — быть может. Пусть чем хотят, тем свою душу и считают, хоть индюком. Но в чужую-то землю с насаждением уставов зачем было приходить?

Если и имеет смысл какая-либо революционная деятельность, то лишь та, которая заключалась бы в восстановлении на росской земле росского порядка.

Так размышлял граф Набедренных, нисколько не смущаясь тем, что находится в доме бывшего поданного французской короны, куда его привёл турко-греческий гражданин. То не вина их, а беда, и притом почти преодолённая. Основатель Академии, господин Йыха Йихин, тоже бежал из Финляндии-Голландии, но неужели кто-нибудь о нём осмелится сказать, будто он не росский человек и не на благо росского народа трудился?

Основатель Академии и первооткрыватель оскопистской традиции.

Графа Набедренных немедля потянуло закурить, но он вовремя догадался, что в голубятне, вероятно, не стоит. Голубятня для господина Гийома Солосье была очевидной святыней, и пустил он туда графа Набедренных из неевропейской душевной широты — приметив, что тому невмоготу уже находиться на публике.

Господа всё спорили, предполагали-предлагали, строили догадки и планы, и вынести эту бурю графу Набедренных было не по силам. Он вышел будто бы умыться, а на самом деле — помышляя об убежище от «Революционного Комитета» в самом новоявленном «убежище Революционного Комитета». Господин Гийом Солосье был к нему милостив и предложил голубятню на чердаке: дотуда никто из гостей без подсказки не доберётся, да и на Большой Скопнический можно из окошка поглядеть и тем успокоиться.

Наверное, граф Набедренных уже нагляделся: ни омнибусов, ни личных средств передвижения, а прохожие делились на тех, кто шагает спешно, не разбирая дороги, и тех, кто любую дорогу загородит в горячечном разговоре. Зелёные шинели Охраны Петерберга мелькали чаще обычного, но весь проспект до сих пор не озеленили, как опасался господин Скопцов. Никаких пока ужасов, а в бокале тревоги, небрежно опрокинутом на скатерть города, был бы даже свой шик, если бы не одно-единственное обстоятельство.

Есть ли резон волноваться о человеке просто потому, что он не рядом?

Граф Набедренных встал с занозистого ящика и решительно зашагал к выходу на лестницу. Споры внизу утомительны, но хотя бы отвлекают.

Пока он уединялся в голубятне, вернулись господа Золотце и Приблев, по-прежнему переодетые фельдшерами. Интересно, найдётся ли у них нюхательная соль для хэра Ройша, переодетого девицей?

— …да не могу я судить, можно ли как-то воспользоваться захватившим Порт воодушевлением! — тряс растрепавшимися кудряшками Золотце. — Я не смыслю в портовых делах, я там практически никого и не знаю — кроме тех, кого сам же поселил. И да, мистер Уилбери рвался к своим портовым знакомцам, но я настоятельно ему рекомендовал пока отсидеться. Сами понимаете… Вот и где носит господина Гныщевича, когда он так нужен?

— Господин Гныщевич, — вздохнул хэр Ройш, — из той породы людей, которая о своих делах всегда печётся больше, чем об общественных.

— Вы слишком строги, — привычно вступился за объект порицания Скопцов, но истинного горения в нём сейчас не было, — у господина Гныщевича имеются обязательства перед фамилией Метелиных и перед рабочими. Уверен, он занят решением важнейших вопросов.

— Хотел бы я с ним повидаться, — пробормотал господин Приблев. — Из города, говорят, даже по пропускам сейчас не выберешься, сколько это продлится — неизвестно, но если мы не хотим, чтобы завод замер, следует найти способ обеспечить застрявших там рабочих всем необходимым. Централизованно, потому что нечего им по деревням за крынкой молока разбредаться.

Хэр Ройш думал было подняться с дивана, но с неудовольствием поправил свою пышную юбку и воздержался от демонстрации её во всей красе.

— У меня есть для вас способ накормить рабочих, не выходя за кольцо казарм. Я знаю, откуда и куда можно телеграфировать подобный приказ: у одной деревни на севере как раз задолженность перед моим отцом, которую легко конвертировать в продовольствие, услуги и прочее, в чём ваши рабочие могут нуждаться. Единственное, — посерьёзнел хэр Ройш, — я хотел бы гарантий, что не только вы, но и господин Гныщевич не забудет об этой любезности.

— Как можно! — энергично замотал головой господин Приблев.

— Как? Исходя из принципа «каждый сам за себя», — хэр Ройш побарабанил пальцами по скромным юбочным кружевам, — который в тяжёлые времена всегда одерживает победу в душах большинства.

— Не понимаю ваших опасений, — нахмурился господин Приблев. — Но обещаю сделать всё, что только смогу…

— Так или иначе, час уже поздний для телеграмм, придётся отложить до утра. И не волнуйтесь: линия конфиденциальная, то есть неучтённая, ведёт от выселок шахтёров прямиком к дому одного из отцовских управляющих; если моего отца уже арестовали, резать её не догадаются. Я бы вернулся к вопросу, но после того, как мы побеседуем кое о чём с графом. — Хэр Ройш требовательно обернулся: — Признаюсь, опасался вашего бегства.

— Я созерцал голубей. И размышлял о душе.

— Как вовремя, — фыркнул хэр Ройш. Кружева на юбке и кокетливая шляпка ничуть не смягчали его скверный нрав. Наоборот, так становилось только яснее, что, уродись хэр Ройш девицей, его гипотетическому супругу следовало бы от всего сердца посочувствовать.

Граф Набедренных с печалью отметил, что в сегодняшней оперетте роль насмерть запиленного супруга причитается ему самому.

— Скажите сразу, что вам от меня требуется.

— Остановка морского сообщения с Европами.

Не стоило и надеяться, что бриллианты или экипаж по новой моде. О нет, жена из девицы Ройш вышла бы совсем иного толка.

— Вы сознаёте, что я контролирую судостроение, а не судоходство?

Хэр Ройш швырнулся испепеляющим взглядом:

— А гарант соблюдения Морского кодекса — Городской совет! Там есть статья, поясняющая, кому подчиняется Порт в случае расстрела Городского совета Охраной Петерберга? Наверняка нет. Вот и воспользуйтесь своим неписаным правом — совершенно очевидно, что в данных нам обстоятельствах к вашему мнению прислушаются в первую очередь. Очнитесь, граф: это ваше море. Вернее, оно было всецело вашим ещё неделю назад, пока вы не разменяли монополию на…

— Может, мы всё-таки не будем бесконечно пенять графу на утерянную монополию? — встрепенулся Скопцов.

— Мы бы с удовольствием, но есть нюанс, — с преувеличенной галантностью поклонился хэру Ройшу Золотце, наверняка тоже сражённый наповал сим дивным преображением. — Надеюсь, все согласны, что вмешательство Европ будет лишним, что бы тут ни происходило? Какой угодно Твирин, какая угодно военная диктатура лучше, чем европейские санкции. Жители города должны разобраться сами, в худшем случае — с привлечением Четвёртого Патриархата. А значит, в наших интересах задержать распространение слухов по Европам.

— Что представляет собой некоторую сложность, — хэр Ройш нацедил новую порцию яда, — ввиду обретения человеком неизвестных политических предпочтений целого судостроительного предприятия.

Вздохнув, граф Набедренных плеснул себе немного вина, чтобы запить яд.

Золотце зашагал от стены к стене:

— Третья, гм, грузовая… Сколько к ней приписано малых судов? А вспомогательных? Имеется ли прямо сейчас там в доках что-то, на чём можно было бы…

— Я услышал вас, — прервал репетицию оперетты о всем не угодившем главе семейства граф Набедренных. — Я, если угодно, разделяю ваши опасения. И готов проверить на практике степень своего влияния на Порт. Но ни на каких управляющих такую ответственность не возложишь. Следовательно, переговоры я буду проводить самолично — а значит, Охрана Петерберга с необходимостью узнает, что для переговоров я нынче доступен. Всех присутствующих это устраивает?

Хэр Ройш сдвинул брови — неужто увлёкся мечтами об экспансии в городскую политику до того, что не учёл столь очевидного следствия?

О хэр Ройш, страсти государственные — тоже страсти! И, как всякие страсти, туманят разум.

— А ведь это наилучший вариант… — задумчиво протянул Скопцов и сам взялся за вино. — Если вы, граф, будете успешны в своих переговорах с Портом, то на переговорах уже с Охраной Петерберга у вас появится козырь. Кому, как не им первым, выгодны задержки на пути осведомления Европ о нашей ситуации? Оказав такую услугу заранее — прежде чем вас попросят, — вы только выиграете и станете в их глазах действительно ценным союзником.

Представив себе все эти предстоящие переговоры, граф Набедренных вновь сник.

Сколько бы ни ахали на него в свете (теперь — том свете, раз всех расстреливают), сколько бы ни питали надежд друзья, апеллируя к верфям, а всё-таки он не любил деловой грызни и политической маеты. И не был уверен, что в наступающий на пятки ответственный момент сможет дебютировать в оных жанрах на высоте.

С другой же стороны, в жанре листовок дебютировал — и ничего. Вроде как даже недурственно.

— …таким образом, граф… Граф? — сердито окликнул его хэр Ройш. — Будьте любезны, либо найдите в себе силы на внимание, либо ложитесь уже спать, у вас завтра тяжёлый день.

— Благодарю вас, но я предпочту ещё немного пободрствовать.

Будет ли толк от попыток сна, когда тревога по капле подтачивает волю?

— Знаете, — улыбнулся господин Приблев, — у меня голова кружится. От всего, что я сегодня услышал и увидел, — покосился он заговорщически на Золотце. — Я даже не пойму, с чем сравнить свои ощущения. Не со сном же, это было бы банально. Как-то всё слишком быстро происходит: в начале сентября мы только возмущались за пивом этим налогом на бездетность, потом о нём официально объявили, грянуло недовольство, люди толпились на площади, чего-то требовали, листовки вот… случились. А теперь мы посылаем графа, если называть вещи своими именами, перекрывать Порт. Останавливать, получается, торговое и пассажирское сообщение. Это как-то… слишком серьёзно.

— Прекрасно вас понимаю, — кивнул Скопцов, мёртвой хваткой вцепившийся в бокал вина. — Мне, признаться, несколько неуютно в этом водовороте. Некоторые важные для меня вещи предстали в совершенно незнакомом свете, и я не понимаю, как теперь с этим быть. И нет, я думаю не только о личном своём счастье, но и о том, как все мы, петербержцы, будем жить после того, что сегодня произошло.

— И что о наших планах на жизнь скажет Четвёртый Патриархат, — вклинился хэр Ройш. Тон свой он замаскировал под лирический, но кто ж поверит столь прозрачному обману.

— Четвёртый Патриархат всё закончит, — скорбно провозгласил Золотце. — Мы тут можем хоть на головах ходить, учиться дышать под водой и метать икру — по давнему предложению графа, но ведь они никогда, никогда не позволят нам жить по-нашему…

— Сначала им надо о нашем желании жить по-нашему узнать, — возразил хэр Ройш, но как-то блёкло, будто и сам уже заранее тосковал. — Потом им надо будет обдумать полученную информацию, обсудить на сорока заседаниях, вынести решение, внести в решение поправки, собрать комиссию, распустить комиссию, собрать новую, запросить совета у Европ… Время есть.

— Но когда оно истечёт, — продолжил Золотце, — Петербергу ничего не оставят.

В голосе его слышалась печаль ребёнка, которого наказали, запретив играть на улице. Сравнение с ребёнком можно толковать как оскорбительное, принижающее значимость переживаний, но в данном случае граф Набедренных, наоборот, подразумевал сходство в силе и искренности чувств, их всеобъемлющую, загораживающую солнце природу.

Графа Набедренных эта невыносимая печаль друга застала врасплох, обесцветив на миг его собственные печали. Душа забила не по-голубиному трепетными крыльями, порываясь помочь — да только чем тут поможешь.

— Жорж, — позвал негромко господин Гийом Солосье, — хочешь в Четвёртый Патриархат?

Золотце инстинктивно шагнул вперёд, ошалело, но вместе с тем доверчиво хлопая ресницами.

— Что это вы имеете в виду? — наклонил голову хэр Ройш.

— Да так, на ум пришло: наш-то повар в Париже учился с одним из тех, кто сейчас Патриаршие палаты в перерывах между заседаниями кормит. Всяко может юному кулинару рекомендацию черкнуть — младшим помощником младшего помощника уж должны бы взять.

Случилось непредвиденное: хэр Ройш меленько засмеялся. Для человека, встречающего самые крутые повороты судьбы разве что перекошенной ухмылкой, это был воистину прогресс.

— Господа Солосье… оба, — откинулся хэр Ройш на кресле, будто освободившись от некого бремени, — близкое знакомство с вами открыло мне глаза на многие доселе тёмные для меня области. Мы, аристократы, почему-то всегда недооцениваем выгоду, которую можно извлечь руками прислуги — настоящей или ряженой. А это ведь так просто, так просто… Можно же держать такие руки у них прямо на пульсе! Что бы она о себе ни возомнила, Охрана Петерберга бросится целовать нам сапоги, если мы неожиданно завладеем сведениями из самого сердца Столицы, — буквально расцветал с каждым словом хэр Ройш и наконец преподнёс этот букет из самого себя Золотцу: — Понимаю, я слишком часто в последнее время прибегал к вашей помощи, эксплуатировал вашу страсть к авантюрам, но кого просить, если не вас… Пожалуйста, езжайте, Жорж.

Обратившийся к кому-то по имени хэр Ройш — это посильнее самоуправства Охраны Петерберга, хоть и из оного самоуправства прямое следствие.

О призрак перемен, куда ты только ни заводишь очарованных тобой!

— Я, конечно, с превеликим удовольствием… Но я не имею уверенности, — непривычно растерялся Золотце, — ни в чём.

Граф Набедренных вдруг обнаружил азарт и у себя:

— Мой друг, не падайте духом. Удалось же вам обокрасть покойного лорда Пэттикота. Столица — это даже не британский остров, а сведения — не две дюжины людей и уникальное их оборудование…

Господин Приблев, только сегодня о людях и оборудовании узнавший, как-то сам с собой покачал головой, будто бы вёл внутренний диспут, о ходе которого оповещать публику не спешил.

— К британскому острову я вёл подготовку два месяца! — возмутился, но не без кокетства Золотце.

— Да, — расстался-таки с винным бокалом Скопцов, — да, если и выезжать в Столицу, то прямо теперь, безо всякой подготовки. Мы не можем знать, как будут обстоять дела с пропускным режимом уже завтра. И сегодня-то дан приказ никого не выпускать, но тут на нас играет неразбериха — наверняка ещё можно сыскать постовых, недостаточно уверенных в том, что делать в спорных случаях. Чем дольше мы будем тянуть, тем меньше у нас шансов — скоро порядок устоится. Господин Золотце, не сочтите, что я давлю на вас, но нынче не до сомнений.

Золотце заметался по гостиной:

— Какой из меня повар? Пусть даже младший помощник младшего помощника… А впрочем, французскую кухню я в самом деле знаю. Но знаю же, а не умею! Хотя, конечно, не такая уж это премудрость. Допустим, на кухне с пейзажем слиться я смогу, но остальное?

— Я проинструктирую вас, на какие процессы следует обращать внимание, — хэр Ройш деловито огляделся, с нетерпением предвкушая прыжок от листовок и прочих студенческих забав к забавам вроде высокого шпионажа и остановки морского сообщения. — Укажу, к чьим именно словам следует прислушиваться. А уж возможность послушать вы найдёте самостоятельно — кто здесь ещё может похвалиться романным мышлением?

Золотце украдкой покосился на господина Гийома Солосье.

— Главная проблема, которая здесь встаёт, — Скопцов наморщил лоб, — это связь. Зачем нужен шпион в Четвёртом Патриархате, если он не сможет передавать сведения? А с этим непременно будут трудности: телеграф режут, о почте не может быть и речи, Охрана Петерберга перекроет все мыслимые каналы. И признаться, я не понимаю, как с этим обойтись — если, конечно, мы рассматриваем эту экстравагантную затею всерьёз, а не упражняемся в остроумии…

— Вы не понимайте и не рассматривайте, вы садитесь уже сочинять шифр, — усмехнулся господин Гийом Солосье.

— Батюшка, неужто вы предлагаете голубей? — первым догадался Золотце.

— Дык по старинке оно надёжней. Жорж, ты господина Ледьера помнишь или мал был, когда он в Петерберге останавливался? Чудесный человек, единственный, кто в голубях и впрямь разумеет, а не дурака валяет. Мы с ним так и так птичью переписку ведём, можно и политикой её приукрасить. Уж к его-то голубятне мои красавцы приучены.

Хэр Ройш скривился:

— Можно ли доверять голубиной почте? И можно ли надеяться, что Охрана Петерберга не сообразит отстреливать почтовых голубей?

— А вы тех голубей видели? — господин Гийом Солосье тоже пригубил вина. — Хотите, провожу на чердак? Это не какие-то там «почтовые голуби», это лучшие в Росской Конфедерации вэльстерские дутыши! Их с земли от самых обыкновенных городских не отличишь, да и не с земли тоже — если не знаешь, куда смотреть.

Вэльстерскими дутышами плели в позапрошлом веке некие лондонские интриги против басков, но граф Набедренных с удивлением и даже отвращением признался себе, что не припомнит так сразу, в чём была суть. Глубина собственного невежества отрезвляла: вот так душевные встряски вытрясают последнее, за что держится человек. Следовательно, встряскам необходимо от дома отказать.

Ах, если бы осуществить сие было бы столь же просто, как постановить.

— А ещё я посредственно держусь в седле, — продолжал искать в себе несовершенства Золотце, — на поезд же и надеяться нечего.

— Да почему же? — вздёрнул брови господин Гийом Солосье. — Добираешься до деревеньки, как бишь её? Перержавка, кажись. Потом забираешь на северо-восток — там пешком-то до железной дороги с час ходьбы. Не наша ветка, а та, которая Столицу с Супковом соединяет. Составы, правда, всё больше грузовые, но и это не беда. Берёшь лишний сюртук, набиваешь его тряпками и кидаешь чучело на рельсы. Машинисту придётся останавливаться, правила такие. Минуты две вскочить у тебя точно будет, только впереди надо ждать, тормозит долго — и всё, считай, уже в Столице. А там к господину Ледьеру — выспишься, отмоешься, чтобы в Патриаршие палаты идти на свежую голову. Нет тут никакой особой трудности.

Графу Набедренных даже показалось, что Золотце к господину Гийому Солосье готов на шею броситься, да обстановка не велит. Зря, между прочим, не велит: если всё сложится, перед господином Гийомом Солосье не то что его родной сын — весь Петерберг в неоплатном долгу окажется.

— Ну что, решено? — кинул тот быстрый взгляд на часы. — Мне будить повара за рекомендацией? Отправлять птицу господину Ледьеру, чтоб ждал гостя?

Золотце сделал пару глубоких вдохов.

— Решено, батюшка. Мы тут все столько грешили на Четвёртый Патриархат — пора наконец выяснить, чего они взаправду стоят. Что запоют, когда из Петерберга начнут просачиваться слухи.

— Первый хор «Кармины Бураны», конечно! — в гостиную влетел За’Бэй, и у графа Набедренных ёкнуло сердце. За’Бэй некоторое время назад устал его сторожить и всё-таки сбежал в город. По какому поводу граф Набедренных не преминул упросить беглеца об одолжении.

— И вновь здравствуйте, — поклонился господин Приблев.

— А вы растёте не по дням, а по часам, господа, — За’Бэй скинул свою драгоценную шубу здесь же, будто оставлять её в передней было жестоко. — Уже замышляете недоброе в адрес Четвёртого Патриархата?

— Единственное наше неоспоримое преимущество, господин За’Бэй, — чрезвычайно серьёзно ответил хэр Ройш, — это скорость, с которой работает наше воображение.

— Оно же наглость.

— Давайте назовём его дерзостью. Вы можете рассказать нечто стоящее о положении дел снаружи? Если нет, я бы предпочёл, чтобы господин Золотце начал свои приготовления к тому недоброму, что мы замыслили.

— Стоящее? Если вы тут уже перешли на Четвёртый Патриархат, то вряд ли, — За’Бэй выудил трубку, да так и забыл её на столе. — Пиво из «Пёсьего двора» на наших с вами собратьев по Академии подействовало умиротворяюще: общежитие переполнено и пьяно, всем хорошо. Страх перед Охраной Петерберга развеялся, ему на смену пришло соревнование в выдвижении гипотез. Пока самая популярная заключается в том, что это Охрана Петерберга таким оригинальным способом добивается массового увольнения. И упразднения самой себя как института. Мол, кто ж ей после произошедшего даст дальше служить? Вот, мол, и границы города откроются наконец. От господина префекта, к слову, вестей нет?

— Увы, — разочаровал его Скопцов, — господин Мальвин как ушёл в сторону казарм ещё при вас, так больше мы о нём ничего не слышали.

— Жаль. Ужасно любопытно, что там с этим Твириным, поскольку город, конечно, гудит. По кабакам его уже за глаза назначили генералом над генералами, что очевиднейшая чепуха, но как звучит!

— Так приходит и усаживается на шею мирская слава, — пробормотал граф Набедренных.

— А в Гостиницах что творится… — заулыбался За’Бэй. — Все молятся на завтрашние рейсы — в прямом смысле молятся, в кафедрале плюнуть негде! Безумные деньги готовы выложить за билет на корабль, но при том — вот умора! — за выпивкой усердно учат росский. Я так смеялся…

Хэр Ройш со значением обернулся к графу Набедренных, дождался покаянного кивка и тогда принял наконец вертикальное положение, дав всем присутствующим насладиться своим видом в полной мере.

— Господин Золотце, пойдёмте же. Я бы предпочёл совместить ваши сборы с рассказом о достойных внимания членах Четвёртого Патриархата, ибо лишних часов у нас нынче нет.

— Но хоть одно мгновенье, прелестница! — задержал его За’Бэй и одарил чуть затоптанным цветком орхидеи, который хэр Ройш, вздохнув о нестихающем восторге зрителей, даже прикрепил на платье.

Затоптанный цветок орхидеи показался графу Набедренных удивительно ёмким знаком: ясно ведь, что в городе с особенностями особенными будут и беспорядки, но орхидеи на мостовой — это, право, уже какое-то безвкусное роскошество.

Господин Гийом Солосье увёл Золотце и вдохновлённого хэра Ройша куда-то в недра этого гостеприимного дома, чтобы отеческим своим участием хоть немного воплотить деткам политические грёзы, а господа Приблев и Скопцов всё расспрашивали и расспрашивали За’Бэя о студентах в общежитии, о разговорах в кабаках, о патрулях на улицах и прочих мелочах, с теми грёзами уже не соизмеримых.

Граф же Набедренных от отчаянья задумался, есть ли у латиноамериканцев традиции, полагающие душу цветком орхидеи. Если нет, их стоило бы сочинить: орхидеи лучше голубей, поскольку молчаливы, сложны и сложностью своей завораживают. Прямо как душа.

— Ох, все хозяева Алмазов нас покинули! — вдруг всплеснул руками За’Бэй. — Граф, давайте поищем что-нибудь покрепче вина? Господа по сравнению с нами трезвенники, но нам-то с вами давно пора повысить градус, — он мигом переместился к дверям и выразительно глянул на графа Набедренных.

Ничего не оставалось, кроме как повиноваться.

Граф Набедренных давно питал к За’Бэю буквально родственные чувства: тот регулярно крыл его последними словами и считал допустимыми поучения, но все эти поучения характер носили самый благорасположенный. Человеку, сполна хлебнувшему жизни турко-греческой глубинки, сложно удержаться от поучений. Главным же достоинством За’Бэя было то, что южный нрав его остывал столь же скоро, сколь разгорался.

Поэтому-то, когда граф Набедренных всё же заговорил с За’Бэем об отсутствии Вени, он знал наверняка, что сначала услышит о себе немало оборотов со словом «леший», но потом непременно дождётся поддержки.

— Ох, граф-граф, — уселся За’Бэй прямо на лестницу. — Вы не поверите — у меня всё ж таки есть для вас вести, но они вам не понравятся.

С некоторых пор Веня проживал в особняке графа Набедренных, ибо где ещё ему проживать. Вся эта ситуация по-прежнему оставалась чрезвычайно неуютной для джентльмена, а потому граф Набедренных принципиально избегал даже нечаянного контроля как за занятиями, так и за перемещениями Вени. Доходило до того, что он остерегался спрашивать собственных лакеев, у себя ли сейчас «гость». Свобода — материя деликатная, но понимаем мы это лишь тогда, когда сталкиваемся с тем, чью свободу можно без шуток поставить под сомнение.

Что же поделать, если выкупить свободу Вени у владельца оскопистского салона пришлось, объявив того собственностью графа Набедренных. Чья-то собственность всегда имеет лучшие гарантии безопасности, нежели ничейная.

Но когда в собственности находится человек, это называется рабством.

За минувшую неделю в душе графа Набедренных от напряжения совести скончался целый джентльменский клуб. Но и это можно было терпеть — до сегодняшнего дня.

Если бы граф Набедренных не опасался интересоваться Вениными планами, сегодняшний день прошёл бы куда спокойней. А так, услышав о деяниях Охраны Петерберга, он мог только отправить со слугой господина Гийома Солосье записку в собственный особняк, нахождение в котором и За’Бэй, прочие господа сочли для графа Набедренных нежелательным. Мало ли Охрана Петерберга жаждет близкого общения не только с Городским советом, но и с прочими аристократами?

Из особняка ответили лишь, что «гостя» с утра как нет.

— Граф, встретил я вашего Веню, чтоб ему, — понизил голос За’Бэй. — Оббегал сначала те места, что вы указали, уверился уже, что не найду, а потом буквально нос к носу столкнулся в Людском. Сразу предупредил, что в вашем особняке лучше не показываться, что мы в Алмазах, ну и позвал пойти со мной. Как видите, он отказался. Напустил туману — мол, неймётся ему ещё погулять по взбунтовавшемуся городу. Я ему внятно объяснил: так и так, у нас есть сведения, что Охрана Петерберга от идеи найти листовочников пока не отказывалась, а очень даже наоборот. И предположение Хикеракли тоже передал — чтоб хоть так убедить не шататься. Упрямый он, сил никаких нет… Граф, я бы с удовольствием дал ему по лицу и приволок на себе, но вы же у нас страсть как этого не любите!

Граф Набедренных устало прикрыл глаза. Прав хэр Ройш — перед тем, как заявлять свои права на Порт, стоило бы хоть немного поспать.

— Благодарю вас, — проговорили тем временем его уста совершенно от него независимо, — вы так или иначе оказали мне неоценимую услугу.

— Ну да. Теперь мы точно знаем, что два часа назад ваш Веня был жив и разгуливал себе по улицам. Граф, не хочу снова вас пилить, но связались же вы на свою голову. А главное — своевременно! Городской совет расстреливают, а у вас…

— Давайте не будем в сороковой раз обсуждать, что именно «у меня». О своевременности вы заговорили и вовсе зря — сами будто не понимаете, что без первой Вениной листовки Городской совет сейчас пребывал бы в добром здравии.

— Всё я понимаю. А кое-что — всяко лучше вашего. В частности, сколько верфей ещё вы выкинете на ветер, если…

— Там ваш друг, господин Вал Коленчатый, прибыл, — подкрался со спины господин Гийом Солосье, — прямиком с завода. Буйствует, требует социальной справедливости и обещает некую важнейшую новость, на которую, как он утверждает, реагировать следует безотлагательно.

Граф Набедренных безотлагательным необходимостям обрадовался непристойно.

И был вознаграждён: господин Коленвал, потрясая браслетами распиленных наручников, в очередной раз за сегодняшний нескончаемый день перевернул представления о возможном.

Он до комизма серьёзным тоном поинтересовался у «неполного, к несчастью, состава Революционного Комитета», как быть с захваченным в плен петербержским наместником.

Вся эта политика, право, воистину не худший способ отвлечься от тяжких дум.

Когда Коленвал сообщил, что Хикеракли умудрился захватить в плен господина наместника, была уже почти ночь. Когда хэр Ройш-младший добрался до завода, солнце уже почти успело проползти между голых веток и залезть в облака. Наступил новый день.

Хэр Ройш-младший не заметил бы этого, если бы под париком снова не начало печь.

Безотносительно к неуместной в ноябре жаре, события складывались более чем благоприятно, что позволило вытерпеть даже эмоциональные рассказы Коленвала о том, как его арестовали, как неожиданно приехал Хикеракли, как он ранил одного из охранников и пленил наместника, и как они говорили, и как Коленвал устал, ввиду чего у него нет желания возиться со взломом браслетов от наручников. Последнее тоже оказалось кстати: хэр Ройш-младший и сам предпочёл бы, чтобы старший господин Солосье тратил время на обсуждение шифра, голубей и поездов, а не на отмычки.

— Быть может, вы сперва предпочтёте переодеться? — смущённо спросил Скопцов, когда довёзшая их до завода деревенская телега со скрипом развернулась и укатила.

— У нас нет ни времени, ни сменной одежды.

— Если не ошибаюсь, на заводе хранятся комплекты рабочей формы…

— И времени?

Помимо бесконечных смешков тех, кто был посвящён в маскарад, новое платье хэра Ройша-младшего ничем тому не докучало. Конечно, в корсете было туго, за фальшивыми формами приходилось следить, а дамские сапожки жали ноги, но все эти неудобства отвлекали на удивление мало. Всерьёз раздражало его только то, как пекло под париком голову; он успел даже впервые в жизни посетовать на свою неаристократически короткую стрижку. Растил бы хвост, как все приличные мальчики, — не пришлось бы надевать парик вовсе.

Выехали они со Скопцовым ещё затемно. Юный сын генерала Скворцова со своей молчаливой возлюбленной намеревались добраться до одной из деревень на севере — ах, не столь важно, до какой, девица ведь так перепугана, ей нужны покой и свежий воздух… Хэр Ройш-младший не льстил себе мыслью, будто сумеет всерьёз изображать перепуганную прелестницу, вследствие чего напудрился, поярче накрасил губы, натянул вуаль до самого носа и понадеялся на связи Скопцова.

Связи не подвели. Полковник Шкёв шепнул влюблённому на ухо некую сальность, которую тот отказался пересказывать, но в остальном никак выезду из города не препятствовал. Он даже сам велел заложить им повозку до деревни, где Скопцов с хэром Ройшем-младшим пересели уже на телегу и откуда, сделав в итоге не слишком большой крюк, добрались-таки до завода.

«Как печально, что первая девица, с которой я гуляю под руку, — это вы», — иронически и в то же время скорбно заметил Скопцов, когда они ещё только подходили к казармам.

Хэр Ройш-младший в ответ поглубже спрятал ладони в муфте.

Он не ожидал, что их так легко пропустят. Во время парада Скопцов говорил, что у себя в доме сложно увидеть предателя. Неужели он прав, и из-за родственных связей с одним из генералов на его действия просто закрывают глаза? Если бы не перспектива самолично увидеть пленного наместника, ради которой можно было и поступиться стилем, подобная наивность показалась бы хэру Ройшу-младшему почти оскорбительной. Впрочем, он ни секунды не сомневался в том, что собственный его отец подобным попустительством не страдал, и успешно ослепить хэра Ройша-старшего удалось вовсе не потому, что задумал сие — сын.

«Я знаю, о чём вы думаете, — улыбнулся Скопцов, стоя подле единственной на всю деревню лавки и провожая взглядом опустевшую повозку Охраны Петерберга. — Вы думаете, что нас слишком легко выпустили».

«Уж не из-за моего очарования, — хмыкнул хэр Ройш-младший. — И не из-за вашего. Возможно, смущение влюблённого юнца вам и удаётся, но мне было бы куда спокойнее, если бы вы брали красноречием».

«Обман — не самая сильная моя сторона, это правда, — ровно отозвался Скопцов. — Что же до того, как легко нас пропустили… Мне кажется, полковнику Шкёву немного совестно за происходящее».

«Мучиться совестью, совершая переворот? Ничего глупее и придумать нельзя».

«Переворот совершает не он. В смысле, не он лично».

Что ж, по крайней мере, никто из Охраны Петерберга не попытался положить на хэра Ройша-младшего глаз или что-нибудь ещё. С другой стороны, он бы и сам на получившуюся из него девицу глаз не положил.

Не говоря уж о чём-нибудь ещё.

Смущало хэра Ройша-младшего только то, что на заводе они окажутся отрезаны от любых источников информации. При этом, само собой, он не намеревался манкировать возможностью поговорить с наместником, а также лично участвовать в решении, как и куда хэра Штерца перевозить, где его содержать и что с ним делать. Но в деревне, где они со Скопцовым пересаживались, почтовое отделение оказалось предсказуемо закрыто, и выяснить, поддерживается ли ещё с Петербергом телеграфическая связь, не удалось.

Хэр Ройш-младший поморщился и, не предлагая более Скопцову брать себя под руку, двинулся вперёд.

За воротами завода располагалась проходная с небольшим шлагбаумом; в будочке рядом с ним сидел Драмин собственной персоной и сонно что-то строгал. Завидев посетителей, он без спешки скинул со стойки ноги, приветливо махнул Скопцову и шлагбаум поднял.

Потом он опознал его спутницу, и последовал очередной раунд веселья.

Несмотря на острый слух, мигренями хэр Ройш-младший страдал редко, но сейчас он вдруг весьма отчётливо понял, что вслед за Драминым ему предстоит Хикеракли. Захватив наместника, Хикеракли поступил умно и дальновидно, но по степени мучительности он по-прежнему мог тягаться со звенящей люстрой Филармонии.

— Напились с наместником и спят, это Хикеракли так его сторожит, — весело фыркнул Драмин в ответ на расспросы. — Хотя, думается мне, напивались они несимметрично.

— А кто ещё, кроме пьяного Хикеракли, его охраняет? — немедленно насторожился хэр Ройш-младший.

— Дверной замок, — Драмин кинул ключи так неожиданно, что ни хэр Ройш-младший, ни Скопцов не сумели их поймать. — Мы, кстати, заключали пари о том, кто и когда приедет, — он смерил прибывших красноречивым взглядом, — и, кажется, оба проиграли.

Драмин дважды ошибся: Хикеракли был похмелен и заспан, но в данный момент не пил и не спал. Скопцов шепнул, что они с наместником расположились в кабинете Коленвала — по всей видимости, потому, что тот находился не в приземистых рабочих бараках, а на третьем ярусе заводского корпуса, так что сбежать через окно пожилому человеку не удалось бы. Сейчас пожилой человек неловко дремал на коротковатой кушетке, а его растрёпанный страж хмуро смотрел в окно.

— Это пытка, — бормотал страж, умудряясь не замечать, что дверь за его спиной открылась, — почему мне-то, мне-то почему? Это вам, господин наместник, полагается, а мне полагается водицы родниковой, или пивка, или хотя бы воздуха глоточенек — леший, да я и говорить об этом не могу!

— Хикеракли, — тихо позвал Скопцов. Тот резко обернулся, осознал посетителей, кивнул им; потом, протерев глаза, вернулся взглядом к хэру Ройшу-младшему и уставился на него.

— Генриетта! — воскликнул наконец Хикеракли, распахивая объятия. — О, Генриетта, как я вас ждал!

— Я не Генриетта, — ледяным голосом ответил хэр Ройш-младший.

— Вы в зеркало смотрели-с? Вы очень, очень Генриетта.

Хэр Ройш-младший сдёрнул вуаль.

— Я Констанция.

Скопцов прыснул, и Хикеракли, к удовольствию хэра Ройша-младшего, тоже, после чего схватился за голову.

Это принесло дополнительное удовольствие.

— Я знаю, что вы сейчас будете о серьёзном, поскольку — о, я знаю! — поскольку тоже меня ненавидите, — простонал тот. — Молю и заклинаю, давайте сперва прогуляемся. Хэр Штерц всё равно спит.

Хэр Ройш-младший посмотрел на наместника с сожалением. Тот выглядел не очень здорово: судя по всему, караул в исполнении Хикеракли догадался предложить ему выпивку, но не подумал о еде. Что ж, в любом случае сперва следует выяснить, что Хикеракли успел разузнать.

Через десять минут стало ясно: ничего.

— Он мировой дядька, — выбравшись на воздух, Хикеракли потянулся и тут же начал обретать цвет лица, — мировой! Отличненько мы посидели. Я, скажу вам, не дурак, я совсем не дурак, уж догадываюсь: на больших местах в политике тоже не дураки, но хорошо поговорили-с. Я его арестовал, а он не в обиде. Да… Хэр Ройш, а ежели сделать его нам советником?

— Советником? — кисло переспросил хэр Ройш-младший. Даже от нескольких минут пребывания в переполненном винными парами кабинете Коленвала у него окончательно разболелась голова.

— Ну да, Революционному Комитету. У него есть планы! Мы всего-то ночку поболтали, а я, пожалуй, уже верю. Может, что-то и получится.

— Роль советника подразумевает наши ему обязательства.

— Да, но, — Хикеракли пнул сапогом кочку, — но я ж его арестовал? Арестовал. Следовательно, наше ему обязательство — не бить, не обижать, едой кормить, а с него нам взамен гешефт. Никто ведь не знает, а мы-то знаем, что Революционный Комитет — это так, кучка студентов… А тут настоящий серьёзный человек. Мы ему поможем, а он и с Охраной Петерберга разберётся.

— А потом и с нами, — поморщился хэр Ройш-младший.

— Да ну! Он мировой дядька. И потом, скоро его сменяют, приезжает новый наместник, и получается, что старый — он вроде как официально не нужен, а мы его как раз можем приспособить.

— Ты недооцениваешь темп развития событий. Когда его сменят, переворот уже успеет закончиться.

— А ты недооцениваешь мой длинный язык, — обиделся Хикеракли. — Стал бы я говорить, если б не знал? Ничего не стал бы. Его, понимаешь, скоро сменят. То бишь скоро. То бишь совсем скоро. А новый приедет дня эдак через три.

Хэр Ройш-младший не поверил своим ушам. Он попытался потереть переносицу, обнаружил на своём лице избыток пудры и раздражился окончательно.

— И вместо этого ты рассказываешь мне о том, какой хэр Штерц мировой дядька? — прошипел он. — В то время как новый наместник приезжает через три дня? Ты точно уверен? Ты понимаешь, что это значит?

— Да, да, да, нет.

Мысли в зажарившейся под париком голове вскружились непривычно сумбурно. Новый наместник приезжает на днях. Если он не сможет попасть в Петерберг из-за перекрытого Порта, Европы мгновенно узнают о том, что что-то происходит; следовательно, этого необходимо избежать. Но даже если сие удастся, новый наместник, разумеется, направится прямиком в руки к солдатам. А те его чего доброго расстреляют — или попытаются заключить с ним договор, который легко может провалиться.

Держать же в руках действующего наместника Революционному Комитету — или любой иной общности, которая желает, чтобы переворот в городе продолжался, и не желает притом жертвовать городом, — просто необходимо. Полномочия наместника простираются далеко, и, в сущности, только он способен при желании дёрнуть тормозной рычаг.

В Тумрани когда-то дёрнули. В Петерберге дёрнуть не должны. Хикеракли, без сомнений, и сам не понимает, какую услугу оказал своему городу.

— Кому ещё известно? — отрывисто спросил хэр Ройш-младший. — Наместническому корпусу?

Теоретически не должно быть: оставаясь подданными Европ, наместники не обязаны извещать своих подчинённых почти ни о чём, и смена наместника традиционно всегда оставалась делом, к которому росскую сторону не допускают. Однако не имеется и запрета. Кто знает, сколь доверительные отношения успел выстроить мировой дядька хэр Штерц со своими помощниками, с главой корпуса?

Собственно, знать бы мог Хикеракли — вполне в его духе выяснять подобные нюансы человеческих отношений.

Но Хикеракли лишь прищурился, а потом, отвернувшись, запрокинул голову.

— Прости, не устраивал ему допрос. Подобало?

— Да, тем более что часть информации ты уже получил, — кивнул хэр Ройш-младший, после чего заподозрил неладное. — Это была ирония?

— Нет, это была клоунада, — Хикеракли заложил за голову руки, — с арестом клоунада и так далее. Ну какой это арест? Это я с золотцевским револьвером. Какой арест, какой Революционный Комитет, какие допросы? Оно, конечно, весело играться, но на самом-то деле я не умею. Я, так сказать, не солдат, я просто ружьё нашёл.

— Ты справился чрезвычайно эффективно.

— Ну спасибо, умник ты мой, вот чьей милости-то нам не хватало-с.

Хэр Ройш-младший нахмурился, поскольку ничего не понял. Хикеракли не был похож на себя — в обычном состоянии он, пусть не всегда преуспевал, непременно стремился донести свои бесценные мысли до всех и каждого, а сейчас бросался огрызками фраз, проглатывая, видимо, их суть. Что мог наговорить ему наместник, вызвав такие перемены?

— Это, считай, тебе подарочек, — Хикеракли, вздохнув, повернулся, — или когда там у тебя день рождения. Нравится?

— Мне — да, — сердито ответил хэр Ройш-младший. — Так что не нравится тебе?

— Что без толку это всё. Поигрались — и ладно. Это ж не мы переворот учиняем, а Охрана Петерберга с леший знает кем, и тут — то же. Выпустить его надо, по уму ежели, и пусть разбирается. И с солдатами, и с новым наместником, и с, так сказать, прецедентами. А мы не вытянем.

Хэр Ройш-младший незаметно выдохнул. Он не любил излишних метаний и людей, склонных им предаваться, если только те не имели, как Золотце, искупающих черт. Но назвать Хикеракли любителем метаний удалось бы едва ли; если уж на то пошло, ему скорее была свойственна определённая беззаботность. Очевидно, он просто остро переживал происходящие изменения.

Или, вернее, ничуть не очевидно. Но арест наместника был поступком одновременно здравым и дальновидным, так что исполнитель сего действа заслуживал награды. Утешать хэр Ройш-младший совершенно не умел и не желал, однако подобрать слова всё же попытался.

— Ты ошибаешься, — как можно более любезным тоном начал он. — Как раз мы-то и вытянем, как ты выражаешься, и не в последнюю очередь благодаря твоему деянию. Если наместнический корпус ещё не осведомлён о точной дате прибытия замены хэра Штерца, мы оказываемся в невообразимо выигрышном положении. Я допрошу его и выясню подробности. Возможно, нам удастся перехватить нового наместника. Если же нет, мы в любом случае держим в своих руках чрезвычайно выгодного заложника и можем шантажировать Охрану Петерберга его связью с Европейским Союзным правительством. Достаточно просто заявить, что он обязался, к примеру, послать туда письмо, отсутствие которого вызовет тревогу, и что мы дозволим ему корреспонденцию только в том случае, если примут наши условия. Золотце отправился в Четвёртый Патриархат шпионить; следовательно, и оттуда у нас будут известия. Наше положение крепчает буквально с каждой минутой. — Хэр Ройш-младший задумался, что ещё следует сказать для полной убедительности. — Переживать не имеет смысла.

Его речь определённо возымела воздействие, но не такое, на которое он рассчитывал. Хикеракли смотрел на хэра Ройша-младшего странным, недоумённым взглядом, склонив голову набок в комическом удивлении.

— Ты это всерьёз, — изрёк Хикеракли, — ты всерьёз собираешься захватить власть в Петерберге.

Хэр Ройш-младший нахмурился.

— Нет, так сказать, совсем всерьёз! — звучала ли в голосе Хикеракли насмешка, было не разобрать. — Не изменить законы, не повлиять на Городской совет, не высказаться, не помочь там кому — ты в самом деле хочешь получить власть в собственные руки! Вот в эти две, которые в муфте, в свои!

— Что за абсурд, — оборвал его хэр Ройш-младший. — Разумеется, не в две. Я не настолько наивен, чтобы полагать, будто с подобным можно справиться в одиночку.

Хикеракли расхохотался.

— Частности, частности и нюансы! Но зачем, помилуйте, хэр мой Ройш, зачем?

— Я не понимаю твоих вопросов. Мне казалось, ты согласен с тем, что нынешняя власть безнадёжно устарела и действовала не в наших интересах, не в интересах Петерберга и Росской Конфедерации.

— А мы, значится, можем лучше?

— Безусловно. Сделать хуже уже сложно.

— А вот об этом мне и говорил наместник, — воздел Хикеракли палец, — и он прав. Что все, мол, считают, будто могут лучше, а на деле — ат-та-та, на деле оказывается сложнее.

— Он усталый от жизни болван, — огрызнулся хэр Ройш-младший. — Чтобы сделать лучше, нужно прилагать усилия. Куда проще заявить, что это невозможно.

Хикеракли не ответил. Он стоял над своей кочкой и сосредоточенно что-то обдумывал.

А хэр Ройш-младший вдруг сообразил, что парадоксальным образом испытывает нечто сродни благодарности. Он чрезвычайно любил критиковать других людей, но, кажется, не был лишён брёвен в собственных накрашенных глазах.

Да, он хочет получить власть в свои руки — в руки Революционного Комитета, но почему-то он ни разу не сказал этого просто и открыто, хоть и утверждал, что честность с собой необходима. Может, дело в скорости развития событий, но и до расстрела Городского совета хэр Ройш-младший думал в схожем направлении, недавнее происшествие лишь увеличило темп. Может, дело в том, что «желание получить власть» — это абстрактная, а потому бессмысленная формулировка.

Может, дело в страхе поражения.

Спрятать свои истинные желания за частностями так же просто, как всем росам — спрятать недовольство выхолощенным и пустым Четвёртым Патриархатом за возмущениями по поводу налога на бездетность. Просто, как переписать ответ со шпаргалки.

Хэр Ройш-младший шпаргалками никогда не пользовался — и не только по причине хорошей памяти. Никакой загодя расписанный ответ не сможет точно подойти под актуальные вопросы. Чтобы не осрамиться, нужно отчётливо представлять полную картину — в том числе и глубинное её содержание.

А в глубине всё, оказывается, чрезвычайно односложно. Власть — в руки Революционного Комитета.

Как бы то ни было, благодаря пустомеле Хикеракли этот неприятный момент недостаточной честности с собой прояснился.

— Надышались уж, друг мой хэр, больше не надышимся, — налюбовавшись кочкой, Хикеракли улыбнулся уже привычно. — Вас ждёт хэр Штерц. Хотя вот что, погоди-ка. Я ведь тебя порадовал? Порадуй и ты меня, человечка скромного.

— Что ещё? — подозрительно осведомился хэр Ройш-младший.

— Скажи мне, что не станешь перед беседой с ним переодеваться.

Хэр Ройш-младший с облегчением усмехнулся.

— Это было бы пустой тратой времени.

Когда они вернулись на третий ярус, солнце уже затянулось грязными облаками, а заботливый Скопцов догадался проветрить кабинет Коленвала и сообщил, что хэр Штерц пробудился.

Хикеракли был отчасти прав: наместнику есть что рассказать Революционному Комитету. Ошибался он в том, что это даёт повод брать его в советники; умные люди редко стремятся задержаться на вторых ролях, а городской переворот наверняка подхлёстывает амбиции даже тех, кто устал от жизни. Нет, наместника следует держать за восьмью замками, предварительно как можно обстоятельнее с ним побеседовав.

Хэр Штерц под арестом, граф Набедренных остановит корабли, Золотце разузнает настроения Четвёртого Патриархата. А главное — всё это происходит под носом у Охраны Петерберга, но та не имеет об этих процессах представления, что ставит её в заведомо проигрышную позицию.

Это всё — не слепая удача, сколько бы ни повторяли сие слово другие.

Это удача зрячая.

— Ты ослеп? — рявкнул солдат с уродливым шрамом на правой щеке и оттолкнул старика, не убравшегося своевременно с дороги.

Старик упал неловко, как переломанная птица. Его костыль отлетел на аккуратный газон — будто бы запачкав собой жухлую траву, которую и в ноябре прилежно вычёсывали от гнили листьев. Когда старик поднял голову от дорожных камней, Тимофей понял, что тот и в самом деле слепец. Зрячий бы не оказался на пути у Охраны Петерберга.

— И чего ты тут забыл, дед? — беззлобно, но и не подав руки бросил другой солдат.

Тут — в Усадьбах — старику места не было. Самый просторный и тихий район Петерберга и на горожан поприличней всегда косился, брезгливо подбирая подол.

Всегда — это до вчерашнего дня.

— Так барон за конюшню похлёбку к обеду велит выносить, не забывает калек, — пролепетал старик, и в голосе его мелькнула жалкая, блеющая растерянность.

— И где теперь твой барон?

Остальные солдаты загоготали, кто-то из них фальшиво затянул плохой, но модный романс. «О где, о где они теперь? Не быть мне больше молодым, о кто, о кто мог угадать?..»

Тимофей склонился над стариком:

— Кто выносит тебе похлёбку?

Старик наконец учуял неладное, затрясся и прикинулся ещё и глухим.

— Кто? — с нажимом повторил Тимофей.

— Дык кухарка…

Тимофей ступил на газон за костылём — и усмехнулся. Топтать эту вычесанную траву было так же приятно, как и ходить по дорожкам Усадеб, не опасаясь, что из-за садовой ограды возле какого-нибудь особняка выйдет сторож и попросит.

Впрочем, пока он поднимал старика на ноги, солдаты кидали взгляды не менее неприязненные, чем те, что до вчерашнего дня доставались всем незваным гостям района из-за оград. Тимофею хватило усталости проигнорировать этот факт.

— Слушай внимательно: сейчас ты выманишь кухарку за конюшню. Или, если она вдруг сбежала, кого-то ещё из слуг, — бельма, что служили старику глазами, подёрнулись сомнением, и Тимофею пришлось цыкнуть: — Как хочешь, так и выманишь. Ковылял ты сюда зачем-то? Рассчитывал, значит, получить свою похлёбку. Вот и крутись. И глупостей не делай. Проболтаешься, кто тебя послал, — болтать будет нечем. Глаз у тебя нет, так хоть язык побереги.

— Да уразумел я, уразумел, солдатик, — отшатнулся старик. — Как скажешь, так и будет.

От «солдатика» мурашки по спине поползли уже у Тимофея. Старик слеп, не видит, что шинели на нём нет, но предположить такого, конечно, не может. И никто не может — кем надо быть, чтобы поверить в Охрану Петерберга, которая будет терпеть подле себя гражданское лицо?

Вестимо, тем самым Твириным.

Тимофей Твириным был лишь отчасти, на словах, а потому старался не задумываться лишний раз об отсутствии у себя шинели.

Задумаешься — и паника накроет с головой, как шальная волна.

Старик торопливо заковылял в сторону сада барона Копчевига, ныне покойного. Барон проявил себя как человек трезвомыслящий и миролюбивый, готовый разбираться с любыми противоречиями не теряя головы, а потому его голова была прострелена первой. Они — пожилые, изнеженные, подрагивающие манжетами члены Городского совета — стояли в окружении солдат и не понимали, не хотели понимать, что происходит. Мололи заносчивую чепуху, которая только больше распаляла, и были в своей слепоте беспомощней сегодняшнего слепого старика, ведь в отличие от него калеками себя не сознавали. Барон же Копчевиг сумел переступить через гордость, назвал вещи своими именами и предложил обсудить требования Охраны Петерберга прежде, чем путь назад будет отрезан. Вежливая скромность, которую он сумел в себе разыскать, льстила солдатам, а декларация намерения прийти к компромиссу смягчала генералов. Он был без дураков хорошим оратором, барон Копчевиг. У него могло бы получиться одними только сладкими речами развеять тучи над спесивыми толстосумами, вообразившими себя петербержской властью.

Когда он упал в ноябрьскую грязь, у толстосумов не осталось шансов.

Они — пожилые, изнеженные, подрагивающие манжетами члены Городского совета — слишком явно продемонстрировали, насколько страшно было им падать в грязь самим. Говорят, собаки чуют страх и так становятся неуправляемы. Тимофей никогда не имел дел с собаками, но вчера утром своими глазами увидел, как нечто подобное происходит с людьми: одного выстрела хватило, чтобы отменить этот усталый город, перечеркнуть его опостылевшие ежедневные маршруты и вытряхнуть ему из карманов застарелые обиды. Одного выстрела хватило и — это стоило одного выстрела.

Тимофей был уверен, что он не сможет: он не умеет, конечно, стрелять, разве что в детстве видел, как обращаются с оружием, — когда Андрей ещё готовился в Резервную Армию. Он не умеет стрелять, и вчера утром стрелять ему было не из чего, но барон Копчевиг смягчал генералов и льстил солдатам, и нельзя же стоять и слушать, как единый порыв распадается под действием его слов на частные мнения, а потому Тимофей развернулся, вышел из круга, прошёл тридцать шагов до казарменной стены и понял, что там, за стеной, лежит обрез, который генерал Йорб на рассвете заметил у кого-то из постовых. Заметил, изъял и взорвался — ружья режут для перепродажи в Порт, и постовой побелел, он ведь не знал, что генералу Йорбу не до разбирательств — только что разлетелись письма членам Городского совета, созвано срочное совещание на территории Западной части, трём другим генералам ещё предстоит услышать, что…

Генералу Йорбу было не до разбирательств и не до того, чтобы закрывать этот проклятый обрез на замок.

Поэтому несколько часов спустя Тимофей прошёл обратные тридцать шагов от казарменной стены до того места, где стояли непонятливые толстосумы, последний раз прислушался к словам барона Копчевига, пригляделся к следам этих слов на лицах солдат и генералов, сделал ещё несколько шагов и вплотную приставил к голове барона обрез.

Сколь бы складно человек ни говорил, в ноябрьскую грязь он всё равно падает мешком.

И это было бы страшно, если бы именно это не было нужно Охране Петерберга, чтобы понять: всё, что способны сказать члены Городского совета, говорить следовало раньше. Теперь — поздно.

…Тимофей всмотрелся в согбенную спину старика, которая почти скрылась за деревьями, отгоняя таким образом картины, без спросу встававшие перед взором внутренним.

— Ну выманит он кухарку, ну и чё? — сплюнул под ноги солдат со шрамом, который и отшвырнул попавшегося на пути слепого старика.

— Допросим, — ответил Тимофей и мысленно обругал себя за сорвавшееся с языка первое лицо.

Какое «допросим», если он и права-то не имеет здесь находиться?

— Только если по-нашему, без всякого этого нежничанья, — хмыкнул солдат со шрамом.

Особняк Копчевигов вчера уже обыскивали, но ни жену барона, ни его детей, ни бумаг не нашли. Слуги молчали, а руководивший обыском полковник Шкёв разговорить их не потрудился.

— Кто ж навяжет нежничанье? — мертвецки спокойно полюбопытствовал Тимофей.

Солдат со шрамом улыбнулся в ответ, и оттого шрам словно бы уткнулся своим остриём ему в глаз.

Тимофею не хотелось задумываться, таится ли в его душе сочувствие кухарке или кому-то другому из слуг, кто выйдет сейчас за конюшню. Полковника Шкёва здесь нет, на него возложена почётная миссия посетить особняк его сиятельства графа Набедренных, чтобы пригласить того к командованию на беседу, а значит, солдат никто сдерживать не будет. И это — хорошо, потому что найти-таки остальных Копчевигов и проклятые бумаги нужно.

Тимофей выпрямился и зашагал уже по направлению к конюшне сам. Он не оборачивался, но вскоре услышал, как солдат со шрамом и ещё несколько человек всё же следуют за ним. В груди что-то разжалось.

Этим солдатам никто не отдавал приказ повторно обыскивать особняк Копчевигов — они были всего лишь одним из отрядов, патрулировавших сегодня Усадьбы. Но им было скучно, всё тот же солдат со шрамом рассказывал, что в любом другом районе ходить патрулём веселее, что в Конторском бьют витрины, что в Гостиницах то и дело попадается какой-нибудь иностранец, который едва ли не первым суёт в руки деньги, чтобы ему помогли выбраться из города, а в Людском солдатам во всяком кабаке наливают — просто за шинели. В Усадьбах же кабаков нет.

«В Усадьбах нет кабаков» — так будет звучать правдивый ответ на очередное «но как?», если вдруг Копчевигов сейчас найдут. Совсем не таких ответов ждут те, кому приходит в голову спрашивать, но других у Тимофея нет.

Других ответов попросту не бывает.

Ни к чему усложнять, ни к чему выстраивать стройные схемы, умом устранять противоречия, подводить под подходящие теории. Это пустое.

Есть биение жизни, к нему можно прислушаться — и можно присоединиться, исподволь направив его в нужное русло. В одно из множества.

А кроме этого биения нет ничего.

Но как Охрана Петерберга осмелилась расстрелять Городской совет?

Ха-ха.

Биение костыля о дорожный камень предупредило о появлении старика за добрую минуту. Тимофей прислонился к прогретой нежданным солнцем стене конюшни и посмотрел на солдат: их здесь было около дюжины, остальные предпочли и дальше бродить по Усадьбам без особой цели. Патрулирование безлюдного района целью не назовёшь.

Солдаты преобразились — хоть ничто зримое в их облике и не поменялось, было ясно, что такие романсов не запоют.

— …только быстро, дед, а то у меня фазан сгорит, и соус-то я ещё не мешала…

Кухарка была молодой, пышноволосой и белолицей, но испуг сделал её лицо глупым, покорёжил черты. В который уж раз за последние два дня Тимофей смотрел на страх вблизи и в который уж раз убеждался, что тот способен испортить любую картину, изуродовать каждого, кто разрешит себе бояться. А уродство несовместимо с жалостью.

Солдат со шрамом неторопливо зашёл кухарке за спину — хватать её или наставлять ружьё не стал, сила тут заключалась в ином.

— Кудрявая, к хозяевам-то проводишь? — спросил он с ленцой.

— Н-нету их.

— Так не гордые мы, подождём.

Кухарка явственно хотела бы убежать безо всяких разговоров, но бежать от дюжины солдат — глупая затея.

— Н-не велено… Ну сами-то посудите: как это я в хозяйский дом без спроса пускать начну, это что вообще начнётся! — без особой уверенности ухватилась она за повседневные правила, которые со вчерашнего утра больше ничего в этом городе не значили.

— Нешто никого-никого не пускаешь, кудрявая? — усмехнулся другой солдат, с колючими глазами. — Даже ухажёров своих?

Третий солдат — в шинели с болтающейся на нитке пуговицей, тот самый, что первым зафальшивил романс, — приблизился к кухарке развязной походкой весельчака и автора самых громких тостов на попойке.

— В самом деле, куда же это годится — этикетами-то пренебрегать! Без малейшего к тому повода — и в хозяйский дом, срам какой. Давай, кудрявая, мы на правах твоих ухажёров заглянем? Все полтора десятка, а?

Четвёртый солдат вырвал у неё корзинку и всучил слепому старику:

— По харчи ковылял? Вот тебе харчи, а теперь убирайся восвояси. Через минуту услышу ещё твой костыль — отстрелю с рукой вместе.

Старик задрожал губами, да только никаких слов так из себя и не выпустил.

Кухарка запоздало заверещала, и ей немедля порвали подол.

Тимофей хотел отвести взгляд, но не разрешил себе. Не отводить взгляд — единственная возможность удержаться по эту сторону. Ещё один очевидный ответ на дотошное «но как?».

От мысли, что взгляда может быть недостаточно, что ему предложат присоединиться, на Тимофея накатывала тошнота. Нельзя, вредно думать наперёд — это ничего не даст, но слишком многое отнимет. Тимофей словно почувствовал под ногами неверный ещё ноябрьский лёд: попадать на него не стоит, но если уж попал — оставь метания. Просто иди. Иди.

Идти не пришлось: из-за угла раздался непонятный поначалу шум, солдаты отвлеклись, чтобы увидеть, как через забор прыгает отвязавшаяся лошадь броской светлой масти — Тимофей ничуть не разбирался в лошадях и потому масть назвать бы не смог. Лошадь неслась без седока по аккуратным газонам, и в том была бессмысленная, ослепительная красота. Ослепляющая разрешением отвести взгляд.

Мгновенно взлетели ружья.

— Ни к чему.

Тимофей даже не понял сразу, что это он посмел осадить солдат — слишком уж прохладно и уверенно прозвучал голос.

— Ни к чему, — повторил он. — В доме услышат выстрелы и могут попытаться сбежать. Упустим.

Его послушались. Без всяких на то оснований — но послушались. В ушах громовыми раскатами отдавались непрозвучавшие выстрелы.

— Да с чего вы взяли, шельмы поганые, что там есть кому бежать? — размазывая по лицу грязь, взвыла кухарка. — Нету хозяев, нету!

Тимофей с усилием отделился от стены конюшни и шагнул к этим человеческим руинам, которые выглядели на удивление достойней, нежели лепечущая девка минуту назад, — потому что теперь за ненадобностью ушёл страх, сгинули опасения, а осталась одна лишь злоба.

— Хозяев, говоришь, нету? — негромко переспросил он. — А для кого у тебя на кухне фазан горит?

Кухарка посерела, по-рыбьи захватала ртом воздух, а потом, черпая силы в отсутствии страха, смачно плюнула в сторону Тимофея.

За что тотчас получила прямо в лицо солдатским сапогом.

Тимофей не ожидал.

— Нашлась кобыла — в Твирина плеваться! — гаркнул солдат со шрамом.

Такого Тимофей не ожидал тем более, но кровь по венам сама побежала быстрее.

— Пойдём-ка достанем огарок твоего фазана, — глянул Тимофей на кухарку сверху вниз. — Заорёшь — будешь голыми руками доставать. Хоть из печи, хоть откуда. А достанешь — понесёшь хозяевам, а то что они у тебя без обеда томятся? Не ровён час, уволят. — Тимофей обернулся к солдатам. — Обыскать бы конюшню — неспроста ж лошади отвязываются.

Он прибавил «бы», потому что всё ещё был готов: его засмеют, заткнут, не услышат. Никто не наделял его правом отдавать приказы — это смешно и абсурдно. Это опасно.

Когда вчера перед рассветом генерал Йорб судьбоносно кивнул и сел писать приглашения членам Городского совета на срочное совещание, Тимофей остро ощутил опасность такого абсурда — никто не дозволял ему и дальше находиться в кабинете генерала Йорба. Но никто и не потрудился запретить.

Вся его прежняя скромность, весь здравый смысл вытек тогда холодным потом по позвоночнику. Внутри остался только двойной стержень камертона, с которым он ежесекундно сверял что опасность, что абсурд. Камертон оглушал, но ещё ни разу не позволил вступить с фальшивой ноты.

Сейчас камертон настойчиво звенел о том, что надо идти в особняк, а следить, займётся ли кто-нибудь конюшней, — не надо. Одного раза должно быть достаточно, ни аргументация, ни надзор уже не сделают слова убедительней.

Солдаты, попавшие в аристократический дом, были похожи на предоставленных самим себе детей — их любопытная жадность выглядела по-своему трогательно. Любитель романсов с оторванной пуговицей повертел хрустальную пепельницу, попавшуюся ему под руку, но тотчас отставил в сторону. Тимофей заметил это в зеркале, развернулся, пепельницу взял и протянул страждущему. Тот оторопело сунул её в карман шинели и вдруг крикнул:

— Налетай на хозяйский дом, пока командиры не видят!

— Не видят, да щас, — ответил хмурый солдат постарше. — Этот прихвостень, думаешь, прямиком генералам-то не шепнёт, раз он до них допущенный?

Тимофей прислушался к камертону внутри себя.

— И зачем это мне? Что-то шептать генералам — зачем?

Хмурый солдат не нашёлся и, чуть помявшись, примирительно пожал плечами. Люди — любого происхождения, любого образования — ловко умствуют, но самые простые вопросы всегда ставят их в тупик. Самые простые вопросы подразумевают однозначный, не требующий пояснений ответ.

— А чего ты тут, в самом деле, отираешься? — грубо фыркнул ещё один солдат, что волок сейчас кухарку.

Самые простые вопросы — однозначный ответ.

У Тимофея его тоже не было.

И тут захохотал любитель романсов:

— Петюнич, ну ты нашёл, на кого пасть разевать! У этого парня хватило пороху первую головешку Городского совета того, а мы с тобой безделушки аристократские без спросу разбирать стесняемся!

«Петюнич» покосился с сомнением, но тут кто-то новый, доселе молчавший, подхватил оправдательную речь:

— Не трожь Твирина, дурья твоя башка, его одного генералы слушают!

Это было изрядным преувеличением, но разубеждать защитников Тимофей не спешил.

— А вот найдём мы жену Копчевигову при писульках его, — влез следующий, — и полковник, Шкёв-то, наш улов, причмокивая, отожмёт — он же в Усадьбах нынче за главного. И чё? Доброго слова никто не скажет, а о награде и думать нечего. Вернее, это б оно так было, если б тут Твирин, как ты говоришь, не «отирался». А раз он с нами, уж похлопочет о нашей награде.

Тимофей тем временем ухватил кухарку за плечо, и державший её до того «Петюнич» мешать не стал.

— Веди к хозяевам, но тихо — будто с обедом пришла.

— Экий ты лихой без шинели-то, — сверкнула кухарка глазами, — потому небось, что не подчиняешься никому? По шеям потому что никто не надаёт?

С озлобившейся кухаркой Тимофею разговаривать было сподручней, чем с перепуганной. Злоба раззадоривает, а со страха — воротит.

— Надаёт не надаёт, а не подчиняюсь, — равнодушно согласился он. — И ты, дура, не подчиняешься. Вот скажи мне: ты печёшься о своих хозяевах, а они за тебя хоть пальцем бы пошевелили? Наверняка надеются на корабль сесть и в Европы, так? А тебя с твоими фазанами тут бросят. На растерзание. Я слышал, баронесса и вовсе стервь рехнувшаяся — неужто она того стоит, чтоб тебе подол рвали и в грязь валили?

— Так и так повалят.

— Дура ты всё-таки. Отведёшь к хозяевам по-хорошему — докажешь, что ты с народом против всей этой мрази, со ступеней Городского совета диктующей, как нам жить. Ещё сама благодарность получишь.

— А вчерашний полковник, пока обыскивал, ни о чём таком не говорил, — пробормотала кухарка в задумчивости.

— Ты здесь вчерашнего полковника видишь? Мне плевать, о чём он говорил, как-нибудь без него решим.

— И ясно ведь, что обманешь, а верить хочется, — кухарка дёрнула плечом, и Тимофей преспокойно её отпустил. — Сделай так, чтобы это зверьё меня хоть сегодня живой оставило, а дальше загадывать проку нет.

Кухарка прошествовала по коридору и, остановившись перед какой-то дверью, развернулась и приложила палец к губам. Тимофей махнул солдатам — и все они вошли в дверь без лишнего шума, чему поспособствовал тот факт, что вела их кухарка комнатами слуг, где хрустальных пепельниц и других заманчивых вещиц особенно не попадалось.

У Тимофея от этой внезапной кражи звуков загудело в голове — и не камертоном, а обыкновенным недосыпом. Он не закрывал глаз уже почти третьи сутки, и это само по себе было достаточным изменением жизни. Никогда до того ему не приходилось бодрствовать столько времени подряд — в доме Ивиных строго следили за режимом воспитанников.

Интересно, следят ли сейчас, когда на улицах бьют окна и останавливают прохожих?

Позавчера вечером Тимофей понял, что лучше уж повеситься, чем опять возвращаться до темноты в этот опостылевший дом, где шикают на всякого, кто обмолвится о листовках или просто о несправедливости нового налога.

Понял — и возвращаться не стал, осуществив вместо этого неделю терзавшую его задумку.

Не спрашивая себя «но как?».

— Баронесса! — откинула кухарка истёртый коврик с пола и отстучала каблуком какой-то непростой ритм. — Баронесса, я с обедом, открывайте.

Внизу послышалось шевеление, и солдаты сгрудились за люком в подвал — так, чтобы их нельзя было сразу заметить.

Крышка люка приподнялась. Хмурый солдат постарше мигом рванул её на себя и наступил сверху сапогом. Показавшаяся было баронесса тонко взвизгнула и, кажется, слетела с лестницы. Солдаты устремились вниз, и уже через миг Тимофей уловил щелчки ружей. Он спустился, не разбирая ступеней, и сразу упёрся взглядом в дальний угол, куда забилась растрёпанная баронесса. В руках у неё тоже было ружьё — но не такое, как полагалось Охране Петерберга. В ружьях, как и в лошадях, Тимофей ни лешего не смыслил, но догадался, что это — охотничье, барон Копчевиг отчасти промышлял и охотой тоже, так говорил Хикеракли, у барона выросший…

Хикеракли.

Хикеракли говорил, что баронесса Копчевиг давно не в своём уме, но деньги мужа считает только так и суёт свой нос в каждый контракт. А значит, ухнуло в голове у Тимофея, если солдаты сейчас ненароком пристрелят её, Охрана Петерберга лишится, возможно, последнего шанса узнать, врал ли барон о скором приезде по лесным делам одного из членов Четвёртого Патриархата. У них с бароном какая-то тяжба, которую они собирались решать приватно — и это был один из аргументов, коими барон Копчевиг пытался спасти вчера свою шкуру — как он думал, от тюрьмы. Едет, мол, член Четвёртого Патриархата — и что будет, если вместо делового приёма он обнаружит военный переворот и заточённых в казармах членов Городского совета? Быть может, барон Копчевиг сочинил всё это, чтобы уберечься, а быть может, так оно и есть, и тогда на гостя надо устраивать засаду. Но без баронессы узнать правду будет затруднительно.

Размышление это пронеслось в голове Тимофея быстро, но ещё быстрее он увидел в другом углу дочку барона, чахлую незамужнюю девицу на исходе третьего десятка лет.

— Петюнич? — окликнул он того самого солдата, что больше всех в нём сомневался. — Старая карга чего-то не понимает. Пальни-ка для ясности по молоденькой. Только ласково.

«Петюнич» повиновался с радостью, и дочка барона взвыла, но баронесса взвыла и того громче.

— Изверги! Изверги проклятущие!

Секунды, на которую она потеряла внимание, хватило, чтобы двое солдат выхватили охотничье ружьё и подняли баронессу Копчевиг на ноги.

— Ей бы с генералами поговорить, — напомнил очевидное Тимофей, — но до того я б этот визгливый рот заткнул.

Он по-прежнему не отдавал приказы, но тон его с каждым разом становился всё уверенней, и никто всерьёз такому повороту ещё не воспротивился. Что само по себе было — неверный ноябрьский лёд, проломится в любом месте, да только ни к чему, вовсе ни к чему о том волноваться.

— Эй, вы! — наклонилась к люку кухарка. — Там у конюшни какая-то возня, отсюда слыхать. Кажись, тоже стреляют.

— Двое с дамами, остальные наверх, — не успел придержать свой язык Тимофей.

Лёд даже не хрустнул — не до того.

Солдаты побежали вперёд, а Тимофей кивком позвал с собой всё ту же кухарку.

— В подвале баронесса и дочь. Где сын, молодой барон где?

— Так в подвале и был… утром ещё… — растерянно нахмурилась она, и Тимофей почуял: не лжёт. — Но мимо меня мог пройти, я ж им не сторож. Может, на конюшню и бросился, он в седле-то хорошо держится.

— На кой ему седло, куда он ускачет из закрытого города?

— Ой… поняла я! — спохватилась кухарка. — Он меня вчера ещё расспрашивал насчёт одного конюха — из ваших, Северной части. Я с ним зналась в том году, нашинский прежний конюх свёл. Молодой барон соображает хорошо, с него станется самому слугой переодеться и пойти в казармы наших лошадок дарить, а там и выберется. И одёжи-то простой я недосчиталась, стирку затевая…

Тимофей вышел на крыльцо и прямо оттуда разглядел подле конюшни полковника Шкёва. Полковник Шкёв побагровел от крика, но о чём он кричит, Тимофей не слушал: рядом с полковником, капая кровью из носа, стоял некто в разодранном уже ватнике и держал за поводья разом трёх коней.

А напротив полковника вытянулись и те солдаты, что обыскивали конюшни, и те, что были с Тимофеем в особняке. Когда он подходил, полковник Шкёв как раз выворачивал карманы любителю романсов и готовился покричать о хрустальной пепельнице и каких-то то ли перстнях, то ли серьгах, посыпавшихся звёздами в жухлую траву.

— Добрый день, барон Копчевиг, — обратился Тимофей к молодому человеку с разбитым носом и поводьями в руках. — Вы арестованы. А фантазия дать конюху Северной части Хляцкому взятку лошадьми, во-первых, провальна, а во-вторых, оскорбительна для Охраны Петерберга.

— Подождите, но я только… — сын барона потешно выкатил глаза, и Тимофей выдохнул: повезло, сложилось. И сложилось совсем уж нечаянно. А что нелепая фамилия конюха Северной части настоящая, а не очередная шутка Хикеракли, уж никак нельзя было быть уверенным.

Господин Солосье — Золотце — то и дело не без кокетства поругивал сам себя за так называемое «романное мышление». Подразумевало оно сплошь рискованные дерзости, исполненные скорее эффектно, нежели с опорой на здравый смысл, — и такой подход крепко запал Тимофею в душу.

Только романы они с господином Солосье предпочитали разные.

— Какой барон? Какая взятка? — резко обернулся полковник Шкёв. — Что ты вообще здесь делаешь, мальчишка?!

— Достаю из-под земли — отчасти в буквальном смысле — семейство Копчевигов, — усмехнулся Тимофей. — Которое вы, полковник, вчера в этом доме не нашли. Вас сопроводить к укрытию?

— Да кто тебе разрешил рот раскрывать?! Вы все тут озверели, мародёры! — полковник потряс злополучной пепельницей и с гадливостью отбросил её. — Вас отправили в патруль, а не грабить особняки! Патруль, слышите, дегенераты? Мне донёс калека, что вы тут насильничаете кухонную девку, я прихожу, а вы уже принялись за конюха, да ещё и карманы полные!

— Вы сами себя оглушили ором, полковник? — ровным голосом поинтересовался Тимофей. — Это не конюх, это молодой барон Копчевиг, который натянул ватник, чтобы бежать через Северную часть. Наверняка с бумагами — поищите под седлом у самой худой лошади. У той, что за взятку не сойдёт.

— Что за чушь, — сплюнул полковник. — Убирайся отсюда, пока я тебя самого не арестовал. А вы, уроды, света белого не увидите, сил моих нет уже каждому мародёру объяснять…

— Полковник… — не стерпел любитель романсов. — Вы уж как хотите, но там, в доме, точно Копчевиги — вдова и дочь. Мы их…

— Молчать! — взревел тот, побагровев уж так, что казалось, непременно пойдёт ожогами.

И выхватил у человека в ватнике — молодого барона Копчевига — лошадиный хлыст.

Удар рассёк любителю романсов бровь.

— Вот же безмозглый солдафон, — констатировал Тимофей, обошёл полковника Шкёва, встал спиной и обратился сначала к любителю романсов: — Это он зря лицо тебе попортил. И совершенно ведь не по делу. Почему вы это терпите? Потому что он старше по званию? Да что там кроме звания осталось — спесь одна.

— Убирайся, кому сказал! — раздалось из-за спины. — Не доводи меня — я гражданских не трогаю, и так беспорядков достаточно, но могу и передумать.

— «Гражданских»! — неожиданно воспрянул любитель романсов, которого удар хлыстом не на шутку разозлил. — Этот «гражданский» вас давно за пояс заткнул — разыскал же Копчевигов.

— Ещё одно поганое слово — и я иду писать рапорт о неповиновении приказам!

— Ещё один поганый выкрик, — с леденящей кровь вальяжностью отозвался солдат со шрамом, — и все мы тут будем разговаривать по-другому.

— А ну-ка повтори!

Тимофей, не оборачиваясь, улыбнулся:

— Полковник, я в самом деле лицо гражданское, а потому не знаю: как с вами поступят, ежели доложить генералам, что вы способствовали побегу Копчевигов?

— Ты не посмеешь доложить, потому что это бред. И потому что ни лешего не стоит твоё слово против моего!

— А я бы проверил.

— Ба-а-а! — отёр бровь любитель романсов. — А полковник-то наш — продался. Вчера, небось, на лапу от Копчевигов получил и молчит теперь, зараза. А нам мелочёвкой поживиться не даёт. Ай-ай-ай.

— Да вы ополоумели уже от вседозволенности, с командиром в таком тоне…

— Какой же ты командир, гнида загребущая? — придвинулся ближе солдат со шрамом.

Хлыст свистнул снова.

Тимофей ощутил этот свист так, будто удар пришёлся по нему, а вовсе не по солдату со шрамом.

— Он же с вами, как со зверьём, — вскипел Тимофей, но в крик по-прежнему не сорвался. — Не говоря даже о том, что он мешает конвоировать ценных пленников до казарм. Чего вы ждёте — когда он начнёт вас, как зверьё, отстреливать?

На двор перед конюшней рухнула тяжёлая, свинцовая тишина. Только камертон внутри Тимофея зазвенел столь же громко, как вчера утром. Перед первым выстрелом.

Любитель романсов, меланхолично разглядывая на пальцах собственную кровь, осторожно вступил первым:

— Ну а что? Оборонялись мы.

— Ценного пленника обороняли, — через такт присоединился солдат со шрамом.

И тут мощным аккордом прозвучал «Петюнич»:

— Твирин, засвидетельствуешь перед генералами?

— Вы что?! — сфальшивил рваной струной полковник Шкёв. — Вы совсем…

— Да, — просто ответил Твирин. У Тимофея бы так не вышло.

А залп против ожиданий не грохнул литаврами — по сравнению с литаврами залп был сух и сдержан. Только молодой барон Копчевиг и вскрикнул да брыкнулись кони.

— Сбрую обыскать на предмет бумаг. Барона связать. За дамами вернуться. На грабёж особняка — двадцать минут, потом в Восточную часть, объясняться, — голосом Тимофея скомандовал Твирин.

Тимофей замер перед следующим залпом, что после этой дерзости неминуемо должен был достаться ему.

— Полковничью шинель не хочешь? — опустил ружьё солдат со шрамом и потянулся. — Твой трофей.

— Полковничью? Брезгую, — отказался Твирин.

— Тогда мою бери, рядовым будешь! — засмеялся любитель романсов. — Лови!

А второй залп всё-таки достался — не Тимофею, Твирину.

В воздух.

Мысли всегда ловили Приблева на ходу — потому, видимо, что больше на ходу решительно нечего делать. Разве что глазеть по сторонам, но одно с другим совмещалось вполне естественно, тем более что сейчас поглазеть было на что. На выбитые стёкла Дома письмоводителей, например, и без того невеликие — и какое, интересно, удовольствие их колотить?

Тут ведь и нет никакого «а впрочем». Расстреливать Городской совет тоже, наверное, приятного мало, однако это действие политическое, несущее в себе вполне конкретный смысл. А Дом письмоводителей можно было и не трогать, в нём ведь не имеется ничего важного, только будущие секретари да счетоводы. Ясно же, что из куража напали.

Судя по пейзажу, Конторский район особенно провоцировал кураж.

Направлялся Приблев к себе домой. Сказать, что он всегда ночевал только там, значило бы погрешить против совести, но так надолго прежде не пропадал. Городской совет расстреляли позавчера — это, получается, две ночи, да ещё одну накануне он провёл дома лишь наполовину, убежал спозаранку ослеплять хэрхэра Ройша. А до того, вечером, с семьёй не ужинал, слишком уж сильно было волнение.

Расскажи о таком Гныщевичу или даже Коленвалу — засмеют, а Придлевы, если были дома, непременно собирались вместе, и это имело не меньшее значение, чем поставка резины с предприятия графа Ипчикова или арест наместника. Разумеется, Приблев ещё в день расстрела отправил родителям письмо с курьером — сообщил, что отсиживается в общежитии Академии, коль скоро господин Пржеславский предоставляет там убежище и вольнослушателям. Зачем было это сочинять, Приблев и сам не понял; не боялся же он в самом деле, что родители надумают пожаловать в Алмазы, где он обретался в действительности! Можно сказать, будто он подумал, что так им будет спокойнее — всё ж общегородское учреждение, а не неведомо чей дом, — только это было бы неправдой.

Они ведь скептически посматривали на Академию.

— Эй, парень! — грубым, но всё же не злым голосом воскликнул кто-то совсем над ухом. — Слышь ты, тебе говорю!

Вынырнув из размышлений, Приблев обнаружил, что парень — это он. Звал его детина в шинели — детина самого неприятного и замызганного толка, какой только можно сочинить. Он был небрит и вроде бы ничем нарочно не испачкан, но всё равно покрыт будто пятнами, и даже шинель сидела на нём косо, что, надо заметить, с шинелями случается редко. Смотрел он с каким-то равнодушным превосходством, как, наверное, смотрят на жертву хищники, решая, стоит ли мараться.

Сходство с хищником усиливалось и присутствием за спиной у детины трёх других.

— У тебя очки зачем жёлтые?

— А зачем бы не жёлтые? — растерялся Приблев. — Нравятся.

— Чё, нравится, когда всё вокруг как эт-та… моча? Вместо воды-то?

По довольной физиономии детины можно было предположить, что слово «моча» он почитал чрезвычайно учёным, а сам бы воспользовался выражением покрепче. В городе, где есть район с названием «Ссаные тряпки», можно и не стесняться, но говорить этого вслух Приблев благоразумно не стал.

— Зачем сразу моча? Может, лимонная вода. А ещё, знаете, я читал исследование, что на жёлтом фоне чёрные буквы лучше воспринимаются, чем на белом.

— Так это чё, чтоб, эт-та, умным быть? — задиристо придвинулся детина.

— Да нет. Просто нравится.

Детина почесал за ухом.

— И чё, если так лучше читать, нам тоже жёлтые очки надо?

— Почему же? Вам ведь другое нравится.

— Чегой-то другое? — обрадовался детина. — Думаешь, я не читаю? Как бы ты лучше меня тут, да?

— Разве я это сказал? — нахмурился Приблев. — Я думаю, что, раз на вас нет очков, то вам и не нужны очки — ни для чтения, ни для… ну, чего угодно ещё. И, если уж на то пошло, с медицинской точки зрения я в этом смысле как раз хуже вас, — и он щёлкнул пальцем по штейгелевской бляшке, привешенной в честь возвращения домой на видное место.

Нахмурился и детина — кажется, теряя к жертве интерес.

— А зачем было бить стёкла в Доме письмоводителей? — решил спросить Приблев — другой ведь возможности не представится! — и спешно уточнил: — Нет-нет, вы не подумайте, пожалуйста, будто я говорю, что это вы лично. Но ведь кто-то из Охраны Петерберга, верно? Да и не только в Доме письмоводителей… Разбитые стёкла разве чем-то полезны? Мне просто любопытно понять, как устроено…

Детина, собравшийся было оставить жертву в покое, посмотрел на Приблева с новым интересом. Дружки его — то есть, конечно, соратники, сослуживцы, или как верно назвать отношение одного солдата к другому? — но на язык просилось слово «дружки»; дружки его переглянулись.

— Я читал исследование, — выделанно гнусавым тоном ответил детина, — что без стёкол лучше дышится. Но это не чтоб они здоровыми были. Это потому что мне так нравится.

На этом он Приблева отпустил с миром и даже, пожалуй, с некой покровительственной симпатией вроде той, что проскальзывала иногда у Гныщевича.

А мама Приблева даёт уроки музыки — ходит по домам Белого, Купецкого, Конторского районов, заглядывает в Усадьбы. Сейчас, наверное, музыка мало кого волнует, но она не из тех людей, кто просто останется на месте и не попытается всё-таки прийти, всё-таки попробовать. Каково же ей шагать мимо битых стёкол и таких вот детин? А каково Юру? Он ведь, как и сам Приблев, тоже нередко уходит в себя, о чём-то задумывается, и, если его выдёргивают, может рассердиться. Ему, наверное, тут опасно ходить.

Может, Приблев поэтому соврал, что прячется в общежитии, — чтобы они о нём не переживали так же, как переживает о них он? Но всё равно ведь будут, и — вот парадокс — как раз потому-то он и не сидит сейчас в безопасности.

А странно всё-таки, когда жизнь раскалывается надвое. Она давно уже раскололась, ещё с заводом, а то и с Академией. В Академии, на заводе, в Революционном Комитете есть Приблев — приличный студент, ценный счетовод и, кажется, доверенный друг; дома же есть Сандрий Придлев — врач-неумёха, младший сын, небольшое разочарование и при этом дражайший ребёнок и брат.

И другой парадокс заключался в том, что Приблев чувствовал себя в ответе за Придлева, а то и, пожалуй, начинал на него влиять, и уже Придлев задумывался о том, что в свете нового налога ему следовало бы подыскать себе невесту, чтобы уберечь Юра от денежных тревог.

Вот только неприятная правда состояла в том, что Приблев не слишком-то хотел за Придлева отвечать, даром что различие у них — в одну букву.

У Придлевых была квартира на втором этаже в одном из старых, заросших плющом домов, который — быть может, как раз из-за этого и в ноябре мохнатого плюща — солдаты пока не тронули. На лестнице горело электричество и не виднелось ни мусора, ни каких-либо иных разрушений, но сторож отсутствовал, и одного этого факта было достаточно, чтобы ощущалось запустение. У Приблева против воли ёкнуло сердце, словно был он самым что ни на есть Придлевым. А впрочем, чего тут наводить тень на плетень: оба они волновались за семью.

Родители пребывали дома и в добром здравии. Даже слишком, пожалуй, добром: отец читал последний номер The Pharmacology Journal, мама что-то строчила на нотном листе — наверное, как обычно, переписывала для ученика этюд. На стене перламутром переливалась дорогая европейская штучка: тонкий экран, заполненный водой и разноцветными частицами, складывающимися в затейливые узоры, — а в кухне на газу прел суп, над которым негромко ворчала баба Ваня.

Будто и нет никакого переворота, и никакого расстрела, и никаких детин с сомнительными притязаниями.

— Саша, нам надо поговорить, — покончив с привычными любезностями, мама строго усадила Приблева напротив себя, и тот немедленно почувствовал, как забеспокоился в нём Придлев. — Тебе пришло письмо из института Штейгеля.

— Об успеваемости? — робко уточнил Приблев.

— К сожалению, не об успехах, — ответил отец, не отрываясь от журнала.

— Саша, письмо адресовано тебе, и нам не следовало его распечатывать, — мама поправила на плечах шаль и аккуратно сложила руки, — но тебя не было, а перенаправлять его в Академию нам показалось неправильным. Институт Штейгеля выражает озабоченность твоими посещениями, а вернее, их отсутствием.

Придлев смутился. Приблев же почувствовал в себе желание взмахнуть руками, а то и буквально-таки нагрубить. Ведь не могут же они, в самом деле, не замечать, что творится за окном?

— Ты, наверное, хочешь сослаться на другие свои дела или даже на политическую обстановку, — отец с сожалением отложил тускло блеснувший страницами журнал. — Но это неверно. Что бы ни происходило в твоей жизни, главное — исполнять свой долг. А долг твой состоит в том, чтобы получить образование и хорошую работу.

— Мы тебя не ругаем, — поспешила прибавить мама. — Как и все молодые люди, ты увлекаешься… И в этом, право, нет дурного. Но не обидно ли тебе самому пустить из-за увлечений по ветру то, что имеет настоящую ценность? Ты ведь сам об этом пожалеешь.

— Ну… по сути-то я с вами согласен, — медленно пробормотал Приблев, — даже полностью согласен, конечно. Вопросы же начинаются там, где мы пытаемся разобраться, а что это — то, что имеет настоящую ценность?

— У тебя есть на сей счёт своё мнение? — приподнял бровь отец.

— У всех и по всем счетам есть своё мнение. — Приблев развёл руками. — Слушайте, ну это же, ну честное слово… Городской совет расстреляли, а вас волнуют мои посещения Штейгеля?

Баба Ваня сунулась в комнату, помышляя, видимо, объявить ужин, но рассмотрела лица хозяев и мудро решила покипятить суп ещё чуток. Приблева она попыталась ободрить понимающей улыбкой.

— Прогулы твои начались не два дня назад, — полностью игнорируя бабу Ваню, отчеканил отец. — И я уже попросил тебя не ссылаться на политику. Она не имеет значения.

— Как это… — опешил Приблев, но мама его перебила:

— У тебя сердца нет? В такой момент пропасть, не показываться дома!

— Вы друг другу противоречите. Мама, я пришёл, как только решил, что это безопасно. Отец, да, у меня есть своё мнение. Я, вообще говоря, не очень… Как может кто угодно за меня знать, что для меня самое ценное?

— Есть то, что ценно для любого, — сердито ответил отец. — Ты считаешь себя особенным?

— Но неразумно же обобщать! И вообще, зачем вы заходите в абстракции? Да, я не ходил в Штейгеля. Времени не было. Если бы не расстрел, сдал бы я прекрасно экзамены! — Приблев осёкся. — Ну как прекрасно. На своём уровне. Вы же знаете, что я не гениальный врач…

— Гениальности не бывает, — донеслось от входа, — бывает прилежание.

Это, незаметно отперев дверь, вернулся Юр. Выглядел он тоже всецело буднично, и вся сцена вдруг показалась Приблеву совершенно фантастической, ненастоящей — или, может, ненастоящим показалось всё остальное, будто проснётся он сейчас, а снаружи сентябрь и Штейгеля.

А впрочем, нет. Нет, нет и нет. Приблев подумал это и тотчас же себе ужаснулся, поскольку имелся в сей мысли некий выбор, который ему и в голову бы не пришло делать.

Только ведь пришло же.

— Когда освободишься, зайди ко мне, — коротко потребовал Юр, скрываясь в своём кабинете, — нам следует поговорить.

— Всем-то вам говорить, — обиженно пробурчал Приблев, — хоть бы кто послушал.

— Не смей отвечать брату в подобном тоне, — мама, в один момент будто бы выразившая беспокойство, снова вернулась к строгости. — Послушать следует тебе, Саша. Твой отец… преувеличивает. На улицах сейчас небезопасно. Но мы ведь ничего не можем с этим поделать! Поэтому наш долг — долг любого порядочного человека — просто заниматься тем, чем он умеет и чем ему следует. Если ты сейчас бросишь учёбу, получится, что ты только потратил время зря. Разве тебе не противно разбрасываться?

Институт имени Штейгеля помог на первом курсе отыскать для Плети квартиру за смешные по петербержским меркам деньги, где тот сумел временно скрыться от своей общины. Институт имени Штейгеля помог с уверенностью прояснить положение аферистки Брады и спасти обоих графов от серьёзной ошибки. Институт имени Штейгеля помог спокойно войти в дом к хэрхэру Ройшу. Институт имени Штейгеля помог Золотцу уверовать в компетентность Приблева, из чего получились чрезвычайно занимательные следствия. Иными словами, институт имени Штейгеля в самом деле дал ему многое — и всё это не имело никакого отношения к оценкам, посещениям и костям человеческого черепа.

Но родители этого не поймут. Сперва Приблеву показалось, что с момента расстрела их миры будто расщепились, разошлись на стороны, но теперь он вдруг понял: вовсе не с момента расстрела, не с образования Революционного Комитета, даже не с завода и Академии. Они словно с самого начала были разными, словно висела между ними некая мембрана, за которую можно постучать, а вот достучаться — уже нельзя.

И Приблев подумал, что невероятно ведь нелепо лепетать об оценках и посещениях, когда мир переворачивается вверх дном, а Придлев — что им горьче, чем ему, потому что они его растили, а он пророс на сторону, на другую дорогу.

Но это глупость, и в ней заключается главный парадокс. Нет никаких Приблева и Придлева, есть только он, как его ни назови. У него один рот и одна душа, и ему придётся дать один ответ.

— Мама, отец, мне очень жаль, что я вас разочаровал. Не надо, — он по-гныщевичевски поднял ладонь, — не надо спорить, пожалуйста. Я это знаю, и вы, наверное, тоже. Ты, отец, говоришь, что человек должен быть последователен, что достоинство состоит в том, чтобы идти по своему пути, не смотря ни на что… А если мой путь — разочаровывать вас? Вы так говорите мне об оценках, о прогулах, потому что вы думаете, что учёба в Штейгеля вообще возобновится. Я вам верю! Верю — в том смысле, что вы искренне убеждены. А я искренне убеждён в обратном. В том, что это вот — расстрел, переворот, а то и революция — на самом деле. Что это важнее любых оценок и, может быть, даже достоинства. Потому что, в конце концов, думать только о собственном достоинстве — это, ну, эгоистично, разве нет? Я вас очень люблю, — прибавил он, помявшись, — очень, и всегда буду любить. Но это ведь, ну, разные вещи — любить и слушаться, даже любить и радовать. Я давно уже сам зарабатываю, и мне кажется, что я имею право сказать — у меня своя жизнь.

Приблев хотел прибавить ещё что-то, но замолк. Дело не в том, что он осмелился надерзить родителям — нет, его ведь вовсе не воспитывали кнутом. Дело в том, что он надерзил самому себе. Осмелился не сказать, а подумать то, что сказал.

И теперь ему было страшно, что они согласятся.

— Не надейся, что я стану с тобой препираться, — холодно проговорил отец. — Тебя ждёт Юр.

Мама же смотрела очень грустно, будто её снова разочаровывало — а впрочем, зачем здесь «будто»? Приблев знал, что его слова маму разочаровали. Она ведь надеялась, что её благовоспитанный и разумный сын не станет чинить тривиальных юношеских бунтов, как не стал их чинить Юр.

Опять Юр, везде и всегда Юр.

Приблев встал и, закипая изнутри, направился в его кабинет. Он чувствовал, что сейчас непременно скажет какую-нибудь резкость, но, стоило двери за его спиной закрыться, чувство это прошло.

— Ты зря так нетерпелив, — заметил Юр, по-отцовски занятый своим книжным шкафом и не спешащий поднять глаза, — они не спали всю ночь. Знаешь, нервы. Я предлагал сходить до общежития Академии, но они, конечно, не позволили. Ты ведь взрослый человек, ты сам решишь, когда явиться, а шпионить и приволакивать за руку — отвратительно. — Юр поставил на полку последнюю книгу и резко развернулся. — А теперь скажи-ка мне: дойди я до общежития, нашёл бы я тебя там?

Приблев захлопал глазами. Юр был выше него и крепче, но столь же темноволос, с острым подбородком и таким же разрезом серых глаз, и даже очки его были схожей формы. Людям с одинаковым овалом лица естественно подбирать одинаковые очки. Братьям естественно носить одежду схожего кроя. Родственники нередко смахивают друг на друга.

Всё это здраво, но Приблеву всё же было не избавиться от ощущения, что разговаривает он сейчас с собственной совестью.

— Нет, не нашёл бы.

— Враньё на вранье, — раздражённо выдохнул Юр, — и грубость родителям. И тебе самому кажется, что ты поступаешь верно?

— Я не сдержался. Но, Юр, они же меня совершенно не слушают!.. Или ты тоже думаешь, что сейчас нужно заботиться об оценках?

Юр некоторое время молчал, глядя в сторону.

— Я думаю, что отец выдаёт желаемое за действительное. Матушка более трезва, но боится сказать ему об этом прямо. Я думаю, Саша, что ты поступаешь с ними отвратительно жестоко. Но это, как ты сам настаиваешь, твоя жизнь и твоя совесть. Я хочу поговорить о своей.

Приблев вежливо нахмурился.

— Я вернулся сегодня позже, потому что меня вызывало командование Охраны Петерберга, — раздельно проговорил Юр.

— Тебе угрожали? — испугался Приблев.

— Гораздо хуже, — Юр снова отвернулся и зашагал по кабинету, как делал всегда от раздражения, — меня поблагодарили. Видишь ли, оказывается, моим именем некто ввёл хэру Ройшу какой-то препарат, вызвавший у него резкое ухудшение зрения, что не позволило ему своевременно сбежать, а Охране Петерберга, наоборот, позволило легко его схватить и арестовать. При хэре Ройше были обнаружены соответствующие бумаги. — Не выдержав, Юр остановился, и в голосе его зазвучало ледяное бешенство: — Саша, за прошедший месяц я давал рекомендательное письмо только одному человеку.

Удивительно, но Приблев только сейчас сообразил, что письмо они с Золотцем не забрали. Слишком сильны оказались нервные переживания. А ведь так волновался, что может очернить брата…

Юр упёрся пальцами в очки, будто сдерживая то, что из него рвалось.

— Я не буду кричать, чтобы не тревожить родителей. И я вижу по твоему лицу, что здесь нет недоразумения. Меня не интересуют долгие беседы. Если ты вообще способен объясниться, объяснись коротко.

Приблев молчал. Он сам не мог себя понять: ему было совестно, но уколы совести казались какими-то будто формальными, из вежливости, а не на самом деле. Так, наверное, любой реагирует, когда на него кричат — и уж тем более когда показательно не кричат.

Ему было обидно, что он ни за что не сумеет сыскать слов — тем более кратких, — которыми удалось бы объяснить, что нигде больше, ни в одном другом месте, где он показывается, на него не кричат и не некричат. Даже категоричный Гныщевич не кричит, даже привередливый Золотце с ним почти подружился, а тут, дома, отчитывают, как ребёнка, и какой же это тогда дом, если так тошно? А Гныщевич, между прочим, проворачивает нынче некую совершенно невообразимую махинацию, и наутро после расстрела он тоже пришёл в Алмазы — ко всем, но к Приблеву в частности. Отвёл в сторону и объяснил, что у него теперь Союз Промышленников, только это фикция, и фикции нужно придать реальность, и большинство приглашений всяческим управляющим он разослал, но есть спорные варианты, и он хочет посоветоваться. Не потому, что «долг» или «достойно», а потому, что уважает лично Приблева и прислушивается лично к нему.

Приблев думал, что ему так приятно, поскольку его замечают и ценят вроде бы посторонние люди.

Только они ли — посторонние?

— И сказать нечего, — непоследовательно хмыкнул Юр, — что ж. Что ж, ладно, я спрошу прямо. Ты причастен к расстрелу?

— В момент расстрела я пользовался твоим добрым именем, — в ответе Приблева прозвучала недобрая ирония, которой он и сам не ожидал.

— Оно и твоё тоже, — Юр вытащил портсигар, извлёк папиросу, но кинул её на стол. — Но чем-то ты занимаешься. Не учёбой, не работой. Этим вот… бунтарством. Так?

— При широком понимании слова «бунтарство» им занимаются все.

— Не юли.

— Я не, э-э-э, не юлю. Чем-то я занимаюсь. Чем-то интересным и, как мне кажется, важным.

— Чем?

Приблев не мог разобрать, спрашивал ли Юр из раздражения или настоящего интереса. То есть, конечно, Юр был раздражён; вопрос в том, было ли ему интересно. В смысле, правда ли он хотел услышать ответ.

Родители ведь не хотели. Никогда, если подумать, не хотели. Они сами для себя решали, чем занимается Приблев, и иные интерпретации полагали чепухой.

Чепухой.

Это слово очень любил сам Юр.

Отправляясь шпионить за Четвёртым Патриархатом, совсем уж собрав вещи и распрощавшись, Золотце в самый последний момент вдруг поманил Приблева в садик.

«Наследие лорда Пэттикота я оставляю на вас».

Наследие лорда Пэттикота. Всклокоченные люди с больными глазами, кипы бумаг на британском, которого Приблев почти не знал, и алхимические печи — неожиданно громоздкие, с подведёнными проводами, вовсе не похожие на колбы или реторты.

В печах, по словам Золотца, делались люди.

Ну, в паре из них.

«Но я, право… — совершенно смутился Приблев, — я чрезвычайно польщён, что вы показали мне, но не представляю, что с ними делать».

«Просто присмотрите, — улыбнулся Золотце, но заметив, что Приблев сосредоточен и даже несколько испуган, аккуратно взял его за плечо: — Отнеситесь к ним как к детям. Они любят своё дело, им ничего другого не нужно. Только присмотр, чтобы им — особенно теперь — никто не мешал».

Не мешал делать людей. Приблев силился и не мог это понять. Можно ли сделать человека в реторте — или, положим, печи? Собрать из химических элементов? Ведь если да, то души не существует… да и ничего, кроме химии, не существует. И как, если даже заучить перечень костей человеческого черепа — тяжкий труд? Как можно самолично возвести такую сложную конструкцию?

Будут ли это люди? Ведь тому нет подтверждений, пусть Золотце и говорит, что мистер Уилбери, бывший личный врач лорда Пэттикота, сам вышел из печи.

Будут ли эти люди расти и развиваться самостоятельно?

Этично ли прятать в Порту такой прорыв… не в науке даже, а в философии, пожалуй?

«Если отыщете себе переводчика, которому не страшно довериться, — беспечно взмахнул манжетой Золотце, — можете с ними поговорить. Они объяснят лучше моего. Только, пожалуйста, пусть переводчиком не будет Гныщевич».

«Вы в нём не уверены?» — удивился Приблев.

«Я уверен в том, что он попытается отобрать у меня дело».

Это, пожалуй, было справедливо. И это не было чепухой, что бы ни утверждал Юр. Даже если Золотце ошибается, даже если бывшие невольники лорда Пэттикота врут, даже если печи — не прорыв ни в чём, они остаются блистательным экспериментом.

Они не чепуха.

— Чем я занимаюсь? — Приблев скользнул глазами по корешкам собрания сочинений какого-то британского естествоиспытателя — в оригинале, конечно. — Если хочешь, можешь посмотреть сам.

Юр такой откровенности, кажется, не ожидал; он нахмурился.

— Мне будет на что смотреть?

— В этом городе есть место, где стоят некие агрегаты. В агрегатах протекают химические реакции. В результате этих реакций, возможно, из агрегатов выйдут… гомункулы, — сказать «люди» не повернулся язык.

— Звучит как бред, — хмыкнул Юр, но хмыкнул неубедительно, вполсилы, и губы его чуть задрожали.

Он, в отличие от Приблева, был настоящим врачом и настоящим учёным.

— Мне тоже так кажется… И у меня не хватает способностей разобраться самому. Скажи мне, Юр, это бунтарство? Ну, если это правда? И разве любая наука — не бунтарство?

— Я никогда бы не подумал, что ты — тайно и прогуливая Штейгеля — занимаешься наукой, — улыбнулся Юр, и улыбнулся так искренне и даже радостно, что Приблеву тут же стало неловко за возникшее у брата ложное впечатление.

— Ну, не только ей, — уклончиво заметил он, но Юр его, кажется, не услышал. Он снова обернулся к шкафу, снял как раз один из тех томов на британском, перелистнул пару страниц, отыскал некую схему и ткнул ей Приблеву в лицо.

— Твои агрегаты похожи вот на это? — взволнованно спросил он. — Хотя бы неким базовым принципом? Мне просто пришло в голову…

— Сходи и оцени сам, — продолжил уклоняться Приблев, не имевший ни малейшего представления о принципе работы печей.

Юр кивнул, отложил книгу, сделался очень серьёзен, поправил очки и ответил официальным тоном:

— Я бы действительно хотел ознакомиться лично. Если, конечно, это не дурная шутка. Вероятно, агрегаты спрятаны?

— Да, вместе со специалистами — а ты очень верно решил освежить британский, они только на нём и говорят… Там хитрая дорога и охрана, я тебе лучше нарисую схему. Но с тобой, извини, не пойду, есть и другие дела.

Может, это и дурно — выдавать Юру наследие лорда Пэттикота из одного только желания доказать, что с самостоятельной жизнью Приблева следует считаться, но Золотце ведь дозволил привести доверенного переводчика, а Юру, при всех его недостатках, Приблев всей душой доверял. Да и пользу он может принести, если надумает во всём этом разобраться.

— И, ну, я надеюсь, ты понимаешь, что это всецело конфиденциально, — прибавил Приблев. — Я тебе доверяю, но знаю и то, что мы с тобой немного по-разному… Так что не приводи с собой никаких помощников, не выноси оттуда ничего… И, конечно, никому ни слова. Хорошо?

— Хорошо, — всё так же серьёзно кивнул Юр. — Но если всё так строго, как меня туда вообще пустят?

Приблев усмехнулся с чувством некоторого самодовольства. Собственная его, скажем так, сердитость ушла, и теперь он думал, что этот разговор — и с Юром, и с родителями — был очень важен. Приблев вряд ли смог бы выразить словами, что именно стало ему понятно, но только теперь он сообразил, как тяжко было тайком от них отсиживаться в Алмазах.

Наверное, всё дело в том, что где-то внутри маленькая часть него, которую можно назвать и Придлевым, и инерцией, и любовью к семье, портила радость его жизни. И рассматривая голубей господина Солосье, и пытаясь на пальцах объясниться с бывшими невольниками лорда Пэттикота, и вычёркивая из списка Гныщевича тех, кто точно не захочет туда войти, и даже просто сидя на диване в Алмазах, он чувствовал себя виноватым. Чувствовал, что родители и Юр скажут: это игра, это чепуха, это юношеский бунт, вернись к делу. Скажут это и про Алмазы, и про голубей, и про арест наместника, и про расстрел Городского совета.

— Как тебя пустят к печам? — посмотрел он на Юра и невольно улыбнулся ещё шире. — Не переживай, я тоже напишу тебе рекомендательное письмо.

Он боялся, что родные скажут: твоя жизнь — чепуха.

Но когда они это сказали, ему нашлось что ответить.

Мальвин не находил удовольствия в снисходительном оплёвывании чужих дел — пустая и развращающая это забава. Но сегодня, когда он получил-таки относительно полную картину происходящего, сдержаться и не плюнуть (хоть бы и мысленно) в Охрану Петерберга было непросто.

Организационное скудоумие простительно многим, но никак не армии.

Всегда далёкий от амбициозности, Мальвин с недоумением обнаружил в себе ту самую интенцию, которая отравляла существование хэра Ройша, вдохновляла на труд Гныщевича, гнала в дальние дали Золотце и уводила из медицинского института Приблева.

Пропустите, даже я сделал бы лучше, чем вы.

Наивность подобного крика души Мальвин сознавал в полной мере, но обстоятельства, меняющиеся со скоростью самой лихорадочной, буквально подначивали: плюнь, попробуй, возьми и попробуй, какая уже разница, когда всё леший знает как перепуталось.

Возьми себе то, что плохо лежит.

Он так и не поговорил с Тимой — о причинах и поводах, о том, что за прошедшие два с лишним дня уже втоптали в грязь сапоги, — но Мальвин был уверен, что и у Тимы приключилось оно же: неодолимое желание самому распорядиться лежащим плохо. Ничего сверхъестественного.

Сверхъестественное начинается с признания факта: Тиме удалось.

Удалось.

Тиме.

Такого беспомощного бреда, такой бесстыжей комедии не выдумал бы и граф Набедренных на четвёртой бутылке шампанского вина. Потому бреду и комедии не оставалось ничего, кроме как осуществиться в реальности.

— Вот и ты… вы. Добрый день, — размашистой походкой вывернул из-за угла генерал Скворцов, — а то и добрый вечер, что-то я совсем счёт потерял.

Мальвин сдержанно кивнул, настроившись на очередную потерю времени: у генералов нынче столько забот, что и ради минутного дела их приходится ожидать вечность.

— Составил… тьфу, вы уж простите, составили свой список? — генерал Скворцов человеком был простым, плоть от плоти казарменным, и его неловкость в обращениях обиды не вызывала.

Вызывала она, пожалуй, опять позыв снисходительно оплевать: власть, значит, Охрана Петерберга захватывает, а с выканьем-тыканьем определиться не может. Ну куда это годится — неуверенность даже в таких мелочах являть?

— Да, список готов, — ответил Мальвин, — в двух экземплярах: для вас и для господина Пржеславского. Верно ли я понимаю, что подписи одного из генералов будет достаточно?

— Чтоб я сам понимал, — хмыкнул генерал Скворцов. — В мирное время так оно и должно быть, а у нас тут — сам… сами видите. Вдруг завтра солдатня и нас четверых расстреляет?

Это генерал Скворцов так хохмил, скрывая за хохмой явную растерянность. Мальвину не к месту вспомнилось, что в семье подобную манеру суеверно осуждали: пошутишь о дурном исходе, мол, и непременно его-то призовёшь на свою голову. Источником суеверий была бабка, сама в жизни ни единого договора не подписавшая, зато направлявшая руку сначала мужа, а потом сыновей. Уповая повертеть в своё удовольствие ещё и внуками, она не стеснялась проращивать предрассудки в их счастливо чистых головах.

Мальвин знал наверняка, что в последние смутные дни семья гордится им, если не хвастает: он ведь префект, он на пороге не показывается, потому что в Академии важными делами занят, важным людям — тому же господину Пржеславскому! — помогает. С неуклюжестью купеческого самолюбия Мальвин примирился давно, как только стал её замечать, но сейчас вдруг подивился про себя той пропасти, которая пролегла между настоящими его занятиями и иллюзиями оных.

Важному человеку господину Пржеславскому он помогал всего несколько часов, сразу после вестей о расстреле Городского совета, а теперь всё наоборот — это господин Пржеславский помогает Мальвину, да к тому же сам того не ведая. Отправляясь позавчера в сторону казарм, Мальвин понял, что наилучшей тактикой будет соорудить бюрократический мираж именем как раз таки господина Пржеславского.

— Ну, коль готов список, давайте в кабинет, — звякнул ключами генерал Скворцов. — Я подпишу и вас отпущу, а то вы ж немерено времени тут у нас потратили. Всем бы такое рвение да такую дотошность!

— Благодарю.

Чистейшая правда: и дотошность бы многим не помешала, и времени Мальвин в казармах потратил немерено. В том, собственно, и была его цель.

Позавчерашний день условия задачи поставил следующие: беспокойство в городе вылилось в самую неожиданную форму — расстрел Городского совета Охраной Петерберга, причём в качестве мотивации слухи предлагали солидарность Охраны Петерберга с простыми горожанами. В отношении, мол, к новому налогу в частности и курсу действий Городского совета вообще. Это откровенное безумие требовало перепроверки, отдельным пунктом — во всём, что касается Твирина, неизвестного гражданского лица, коему молва приписывала и вовсе фантастическую роль.

Да только нельзя прийти в казармы и потребовать объяснений, кто ж их Мальвину даст. А значит, нужно изобрести основания на территории казарм находиться и, того больше, свободно по ним перемещаться — посмотреть своими глазами, послушать своими ушами, составить полную картину из непосредственных наблюдений за казарменной жизнедеятельностью. Тот же Золотце здесь бы прикинулся — кем-нибудь, кто был бы уместен, но сколь бы Мальвин таланты Золотца ни уважал, сам он похвалиться навыками перевоплощения не мог. Ему оставалось разве что показательно перевоплотиться в самого себя — и этого, как выяснилось, вполне достаточно.

Сначала, правда, вышла заминка: в позавчерашней суматохе найти хоть кого-то при внятных полномочиях было трудно, а первый же встреченный поручик разбираться с человеком, посланным руководством Йихинской Академии, не хотел совершенно, и потому, не мудрствуя, посадил Мальвина под замок. Да, прямиком в камеру до лучших времён — то есть до свободной минуты у кого-нибудь постарше званием.

Мальвин ничуть не расстроился — такого приёма он более чем ожидал. С первого взгляда — досадный проигрыш по времени, но точен ли тут первый взгляд? Мальвину виделась однозначная польза в том, чтобы переночевать в камере и начать сбор сведений позже. Если что-то собирать, осмысленно будет подождать, когда пена хоть немного отстоится — а то ведь позавчера творящееся с Охраной Петерберга не слишком понимала и сама Охрана Петерберга.

Так что, в камере очутившись, Мальвин ещё раз критически обдумал свой предлог, сделал пару пометок в блокноте и употребил выпавшую ему отсрочку на то, чтобы хорошенько выспаться. Чего, откровенно говоря, не удавалось со всей этой листовочной деятельностью уже которую неделю.

Спал он в итоге за четверых и пробудился к обеду, рассчитывать на который, конечно, не приходилось, но в том была единственная беда. Прочее же прошло гладко: за час ему сыскали моложавого капитана в своём уме, который даже принёс извинения за бессмысленное заточение и пообещал выбить для Мальвина (и его серьёзного поручения от самого руководства Академии!) аудиенцию сразу у командования. Мальвин ответил, что из командования его вполне устроит всего один человек — генерал Скворцов, например, раз уж мы и так в Южной части. Про себя же Мальвин понадеялся, что хотя бы для генерала Скворцова Академия не пустой звук и от аудиенции тот отмахиваться не станет. Надежда эта оправдалась ещё часа через три, что в имеющихся обстоятельствах было буквально подарком судьбы.

Генералу Скворцову Мальвин передал выдуманный поклон от господина Пржеславского, выдуманности смущаясь не слишком, зато описал вполне правдиво — на случай, если Охрана Петерберга ещё сама не разобралась, — положение дел в Академии. Так и так, господин Пржеславский опасается беспорядков, а потому студентов и вольнослушателей собрал под крышей общежития — и готов содержать там до тех пор, пока молодым людям с естественными для них максималистскими замашками не станет вновь безопасно разбрестись по городу. Генерал Скворцов покивал и мудрость господина Пржеславского многословно похвалил, после чего Мальвин позволил себе высказать просьбу, ради которой он всё это и затеял.

Просил он всего лишь доступа к учётной документации постовых — якобы затем, чтобы руководство Академии как можно яснее представляло себе, сколько студентов официально находится за пределами Петерберга.

На самом же деле — чтобы неспешно обойти кольцо казарм по всей длине, поглядеть своими глазами и послушать своими ушами. Человек со скучным бюрократическим предлогом и сопроводительной бумагой от генерала Скворцова ни у кого не вызовет особенных вопросов, зато сможет невзначай позадавать свои. Простейшая задумка, лишённая всякого внешнего лоска, но тем и удачная.

Учётную документацию постовых каждому встречному-поперечному не предоставляют, но в «мирное», как изволил выразиться генерал Скворцов, время регулярно возникают уважительные необходимости: то пропавшего без вести проверить родственникам, то очередного мошенника изловить. Мальвин счёл, что его предлог в этот ряд встанет как влитой. От лица господина Пржеславского заверил, что за всех студентов, которые нынче не в Петерберге, но пожелают вернуться, Академия готова отвечать, размещать их всё в том же общежитии и на совесть сторожить. Для того и требуется составить список — пряжка йихинская может при студенте быть, а может и не быть, лучше сразу все имена в письменном виде перечислить и положить на стол перед генералом.

Генерал этой самой дотошности порадовался и разрешение прогуляться по всем постам без колебаний выдал. Получая вчера бумагу на руки, Мальвин даже задался вопросом, должен ли он чувствовать себя обманщиком — так уж генерал Скворцов его привечал, так уж был радушен и говорлив. Но мелькнувшие было терзания совести отступили перед лицом соображений практических: куда же это годится, так запросто желающих удовлетворять? А был бы Мальвин вредителем — вором, смутьяном, поджигателем или взрывателем? Недальновидности сочувствовать Мальвин не привык и тем успокоился.

Обход свой он производил без спешки, держа в уме, что самые полезные сведения на дороге обыкновенно не валяются. Валялись, впрочем, на дороге вдоль казарм не сведения, но предметы самые разнообразные: то шапка, то сапог, то крендель недоеденный. Крендели беспристрастно свидетельствовали об оживлении такого масштаба, которого в Петерберге никто и вообразить не мог. Кого-то в казармы приволакивали — за нарушение спокойствия, противодействие или по каким иным поводам. Кого-то вызывали — несколько часов назад Мальвин видел издалека хмурого и встревоженного человека с эмблемой Штейгеля, чертами напомнившего Приблева. Тот шёл в сопровождении солдат, но, кажется, схвачен не был — ему будто бы указывали дорогу. Был ли это старший брат Приблева или только померещилось, Мальвину вызнать не удалось, один из отставших провожатых только завращал глазами: мол, секретное поручение, нечего тут любопытствовать.

Наибольшее же число горожан в казармы ломилось добровольно: кто с надеждой бежать, кто с расспросами. У многих среди солдат есть знакомцы — сыновья, братья, бывшие соседи, а у кого особенных знакомцев нет, тот, подобно Мальвину, сочинял себе предлог: ожидание товаров для лавки или кабака, а то и что-нибудь повычурней. Некоторых просителей он встретил не по одному разу — не добившись успеха в одной части, они шли осаждать другую. Их упорство и натолкнуло Мальвина на снисходительное оплёвывание командования Охраны Петерберга: люди ищут не столько даже безопасности, сколько ясности — что творится, каковы перспективы? — а ясность-то командование и не может навести. Кроме вот того заявления при трупах, что ещё в день расстрела разлетелось сплетнями по всему городу, ничего больше сказано не было. И это, конечно, зря.

Семья когда-то давно грезила о службе Мальвина в Резервной Армии — только кто мог знать, что общение с нанятым для подготовки отставным офицером Охраны Петерберга и впрямь пригодится ему, но в совершенно ином свете. Пока Мальвин обходил казармы, ему то и дело подворачивался повод поблагодарить судьбу за такой её пируэт: у него не было трудностей ни с чтением знаков различия, ни с пониманием, к кому и как обращаться, о чём и в каком тоне заводить разговоры. И хоть преимущества его перед большинством просителей-горожан были несомненны, радости эти преимущества принесли немного. Слишком уж быстро Мальвин убедился: ни лешего Охрана Петерберга не смыслит в том, что сама же и начала.

От нашедших для него минуту солдат и офицеров Мальвин наслушался такой несуразицы, какую и пересказывать неловко. Никто не имел точного представления о планах командования, зато всякий считал своим долгом что-нибудь эдакое предположить. Сначала Мальвин решил, что вершиной услышанной чепухи будет фантазия об отделении Петерберга и прилегающих деревень в качестве самостоятельной государственной единицы, но потом подоспела мысль об отделении Петерберга в пользу Европ, и он бросил ранжировать чепуху. Более толково звучали разговоры о реформах и привилегиях для Петерберга, но в чём эти реформы должны заключаться, ответить мог редкий офицер, зато у простых солдат по неведомым причинам получалось лучше.

Солдаты в большинстве своём были против того, чтобы перенабирать Городской совет из нерасстрелянной знати и ратовали за разнообразие во власти — с перевесом в сторону самой Охраны Петерберга, конечно. Встал вдруг вопрос, с чего в прежний Городской совет входили всего два генерала из четырёх, да ещё и лишь совещательными голосами. Этому Мальвин не удивился — об установлении в Петерберге военной диктатуры не подумать мог бы только человек катастрофически неотмирный. Тем сильнее поражали воображение солдатские идеи допустить до управления городом кого-нибудь ещё — представителей, то бишь, самых разных сфер и слоев. От корабельных капитанов до торговцев.

Мальвин ушам своим не верил.

До тех пор, пока один скучающий на посту ефрейтор не пролил свет на происхождение сих не в меру прогрессивных фантазий: когда, мол, Городской совет расстреляли, Твирин буквально с речью выступил перед всеми, кто на том плацу оказался. Заявил: мол, никакое это не преступление против власти, потому что не власть и была. Разве ж, мол, имеет право Городским советом собрание аристократов называться? Разве ж, мол, понимают аристократы хоть что-то в чаяньях города, чтобы городу советовать? Показали, мол, уже этим злосчастным новым налогом, что нет, не понимают.

И привёл в пример саму Охрану Петерберга: много, мол, в ней выходцев из аристократической среды? Есть такие, но их меньшинство. И что, мол, лучше они в чём-то других солдат, кроме того, что сразу в офицерском звании на службу заступают? Ведь нет же, мол.

Мальвин, услышав этот сбивчивый рассказ, потряс головой и стал у ефрейтора подробности выпытывать: кто такой Твирин, откуда взялся, как ему вообще слово дали?

А ефрейтор в ответ засмеялся: никак, мол, не дали. Сам взял.

На плац пришёл при генерале Йорбе, в гражданском, стоял там рядышком, пока члены Городского совета соображали, что их не на экстренное совещание в Западную часть позвали, а сейчас перед вооружёнными солдатами к ответу призывать будут. В камеры, мол, побросают за преступления перед Петербергом. Тогда, мол, никто и не знал, кто такой Твирин и откуда взялся, а потом он бац — и из обреза главного аристократического болтуна застрелил. Без приказа и разрешения, просто подошёл и дуло-то затылку и приставил. Ну и всё, мол, покатилось.

«А как же его не арестовали?» — спрашивал Мальвин, ещё не зная, в каких выражениях про Твирина ему будет отвечать едва ли не всякий солдат.

«С чего нам арестовывать человека, который правду говорит и за правду не побоялся на виду у всех — у генералов прямо! — неагрессию нарушить?»

«А если бы генералы приказали?» — спрашивал Мальвин уже не у того первого ефрейтора, а у целого патруля, отправлявшегося в район Гостиниц.

«Дураки б они были!»

«А не задевает гордость в герои гражданское лицо возводить?» — спрашивал Мальвин у компании, резавшейся после трудного дня в карты.

«Дык наоборот! Нашего кого командование бы быстро за пояс заткнуло, а от гражданского такой прыти никто не ждал. За то и любим».

Мальвин слушал эти оды в изрядной прострации. Сколько обсуждали в Алмазах, что одна лишь Охрана Петерберга и может в городе что-то изменить, но такой вариант её воодушевить не рассматривали. Тот же Приблев предлагал мирить горожан с солдатами жалованьем за работы на втором кольце казарм, хэр Ройш размышлял, что бы эдакое предложить командованию, но никому и на ум не пришло, что можно просто-напросто снискать солдатские симпатии.

Впрочем, почему же «никому»?

Тиму Мальвин увидал вчера мельком, да так и обмер: это же Тима, он же Мальвину куда больше младший брат, чем братья родные, он ещё совершеннейший ребёнок, он вечно смущается незнакомых людей, какие речи он мог читать и тем паче — в кого мог стрелять, какой из него Твирин!

И тем не менее именно Тима пронёсся вчера мимо одного из постов Восточной части — в окружении солдат и сам в шинели рядового, что было совсем уж немыслимо. Минуты две было — покуда Мальвин не узнал нечто куда более немыслимое.

Патруль в Усадьбах взял и расстрелял полковника, мешавшего аресту семьи одного из членов Городского совета. Эта новость облетела кольцо ураганом, и все, кто дослужился хотя бы до поручика, разом сошли с лица. Потому что генералы, посовещавшись, тот патруль приставили к награде, а расстрелянного полковника объявили предателем интересов города.

Пошли, проще говоря, на поводу у солдатского самоуправства и тем поставили под угрозу жизни офицерского состава, повод для недовольства которым, как известно, у рядовых всегда сыщется.

Мальвин только диву давался: это ж надо, взяли и спустили расправу над полковником! Так и не озвучив, в чём же «интересы города» заключаются. И сколько бы офицеров ни полегло теперь за неназванные эти интересы, все они будут персональным достижением сказочно недальновидного командования.

— Ну всё, вот ваш список студентов, которых мы обратно в город пропустим, если ещё кого-нибудь не расстреляют, — поднялся из-за стола генерал Скворцов. — Отнесите экземпляр господину Пржеславскому и отдохните наконец — а то всё бегаете по постам, к тому же в одиночку! Получается, со вчерашнего дня прямо? По молодости оно, конечно, легче, но и в двадцать лет силам предел есть…

Мальвин кивал, не вникая, как за время учёбы в Академии привык делать перед семьёй: невежливо беспокойство обрывать, да только не имеет это беспокойство ни малейшего отношения к подлинной сути его дел. Не о том беспокоиться надо.

— Позвольте сторонний вопрос, Ригорий Ванович? — рискнул-таки Мальвин. — Я всё же префект, для меня не тайна, что Охрана Петерберга подозревала в распространении листовок студентов Академии. А позавчера было объявлено, что она теперь на стороне горожан — то есть, в некотором смысле, и на стороне листовочников. Но вот буквально пару часов назад я слышал, будто кого-то, якобы имеющего отношение к листовкам, держат в казармах. Есть здесь противоречие, в котором мне бы хотелось разобраться… Да, это вовсе не моего ума дело, и я бы ни в коем случае не решился заговорить с вами — когда бы не давешние подозрения в адрес студентов. Прошу прощения.

Генерал Скворцов одарил Мальвина взглядом, полным усталости:

— Ох, да как бы вам сказать… Н-да. Я всю эту истерию вокруг листовок не одобрял и не одобряю, но солдат очень уж зацепило, что кто-то посмел против них писульки строчить. И вроде против них-то всего одна была, в самом ещё начале, а никак её забыть не могут. Я-то думаю, оно и хорошо, если критику высказывают, ну а что в дерзкой форме — так это всё от испуга. Не налажен же разговор с горожанами, вот и выходит дерзко. Но то я, а простые солдаты иначе мыслят. Да даже в командовании у нас есть те, кто иначе мыслит.

— Стало быть, однозначного решения по листовочникам нет?

— Да откуда ему взяться, — раздражённо отмахнулся генерал Скворцов. — Поймали кого-то, да. Без приказа — но это у нас теперь в моду вошло, спасибо Твирину. Хотя там непросто — Твирин-то изначально Йорбу того и наобещал — листовочников, значит, разыскать. Тех, что против Охраны Петерберга выступают. Ну вот вроде как задержали подозреваемого. Я не вникал, я уже говорил, что не одобряю. И буду, видимо, ратовать за смягчение меры, тем более что стыдоба, конечно, та ещё — подозреваемый-то у них в ошейнике.

Мальвин не был большим мастером притворства, а потому от души порадовался, что генерал Скворцов, разгорячившись, стал расхаживать по просторному своему кабинету и за реакцией собеседника не слишком следил. Трудно скрыть, что ты в секунду догадался: «в ошейнике» значит «оскопист», а оскопист наверняка не какой-нибудь, а стоивший графу Набедренных верфи.

— Смягчение меры? — уточнил Мальвин.

— Ну а вы как думали. На завтрашний полдень разбирательство назначено, будем дознаваться, — отвечал генерал Скворцов с явной досадой, будто заранее предвидел дурной исход всех разбирательств.

— Благодарю за откровенность, — хотел было по такому случаю откланяться Мальвин, но генерал Скворцов его задержал.

— А вы сами-то с какого курса Академии, третьего? Вы ведь Андрей Мальвин, друг моего Димки?

Вот уж о чём Мальвин не хотел бы беседовать с генералом Скворцовым, так это о его сыне. Слишком непохожим на себя был Скопцов в день расстрела — не нужно даже и другом ему быть, чтобы догадаться: к столь радикальному жесту Охраны Петерберга он оказался не готов.

— Я потому спрашиваю, что мне тут доложили, будто он вчера утром вывез из города девицу и с тех пор не возвращался, — генерал Скворцов обеспокоенно повертел в пальцах неприкуренную папиросу. — Их на повозке до Оругцов довезли, деревенька такая уже в низовьях Межевки, а с тех пор и след простыл. Мы ведь с ним с начала этого бардака не виделись… А тут вдруг девицу спасает. Высокую, говорят, застенчивую, — с неожиданным лиризмом вздохнул он.

Мальвину дорогого стоило не засмеяться. Характеристики «высокая» и «застенчивая» не оставляли сомнений, хоть в последнюю их встречу хэр Ройш и утверждал, что не намерен бежать из Петерберга.

— Увы, о планах вашего сына мне не известно ровным счётом ничего, поскольку позавчера из Академии я направился прямиком сюда. Но если он кого-то спасает, я не вижу ничего странного в том, что он покамест не возвращается. Наоборот, это в высшей степени ответственно и благородно.

— Благородно, да… Девица-то хороша? — всё так же сентиментально прикурил папиросу генерал Скворцов, и Мальвин, днём ещё решивший не чувствовать себя обманщиком, испытал вдруг к нему неуместную жалость.

— Не имею чести быть ей представленным. Ваш сын таит сердечные дела.

Генерала Скворцова отговорка успокоила: раз от друзей тоже таит, то отцу роптать не на что, — видимо, подумал он. Мальвин же подумал, что девица существует и в самом деле — обронил ведь что-то такое Скопцов, когда в первых числах сентября спорили про налог на бездетность.

Только почему-то Мальвина не покидала ничем не подтверждённая уверенность, что вывозил Скопцов всё равно хэра Ройша, а не предмет своих мечтаний. Ещё вопрос, что считать предметом мечтаний в ситуации, когда ни с того ни с сего расстреливают Городской совет, — девицу или…

Мальвин не знал, как верно обозначить это «или», но ощущал его всем своим существом.

Именно это «или» звало его сейчас из кабинета генерала Скворцова наконец-то обратно в Алмазы — рассказать всё, что он вызнал о положении дел в Охране Петерберга и отдельно о задержанном листовочнике, с которым будут разбираться завтра в полдень; расспросить о том, куда и зачем отправились Скопцов с хэром Ройшем; понять, каков дальнейший курс действий Революционного Комитета.

Кажется, Мальвин впервые мысленно воспользовался самоназванием «Революционный Комитет» без тени иронии.

Здравый смысл подсказывал, что рано или поздно привыкаешь ко всему. Даже к Революционному Комитету.

— Заметьте, вы первым произнесли слово «революция»… — учтиво улыбнулся барон Каменнопольский, то бишь, конечно, генерал Каменнопольский, но от барона в нём было как-то поболе, чем от генерала.

За’Бэю этот генерал-барон не понравился вовсе. Впрочем, ни генерал-хозяйственник, Стошев, ни генерал-генерал — генералистее не придумаешь! — Йорб ему тоже не пришлись по душе. Призрак симпатии вызвал разве что генерал Скворцов, да и то За’Бэю чудилось: от одной лишь предвзятости это, неловко ведь родителя друга и собутыльника так сразу невзлюбить!

— Революция… — в обыкновенной своей манере мечтательно отвёл взор граф Набедренных; ни единым жестом за минувший час он не выдал волнения или недовольства, За’Бэй только и мог, что молча на него дивиться. — Думаете, неподходящее слово, господа генералы? Нет, я не отрицаю, тут имеется пространство для терминологической дискуссии. Положим, я бы сказал «военный переворот» — и передал бы таким образом всю ответственность за случившееся вам. Что ж в том хорошего?

— Мы готовы взять на себя эту ответственность, — ухнул филином генерал-генерал Йорб, но За’Бэй успел заметить, как забегали глаза генерала-барона Каменнопольского. Выходит, кто-то здесь таки не согласен ответственность всецело принимать.

— Готовы-то готовы, — задумчиво побарабанил пальцами по колену генерал-хозяйственник Стошев, — но солидаризироваться с населением города было бы всё-таки вернее.

— Ведь если последуют меры, — немедля закивал генерал-барон Каменнопольский, испытавший зримое облегчение от того, что не ему первому пришлось ввязываться в спор, — нам понадобится поддержка населения. Не хотелось бы, чтобы нас ненавидели и по ту, и по эту сторону казарм, — нервически усмехнулся он.

Генерал-генерал Йорб неодобрительно зыркнул на генерала-барона из-под бурелома насупленных бровей, и За’Бэй с неожиданным для себя самого ликованием мысленно резюмировал: нечего было тревожиться, что у них в так называемом Революционном Комитете согласия нет — даже у генералов Охраны Петерберга сплошь метания.

— Да ясно, ясно, что население приручать теперь надобно, — генералу Скворцову будто не терпелось поскорее закончить пустопорожние разговоры. — И ясно, что если мы и дальше продолжим одной Охраной Петерберга все дела проворачивать, никакого доверия нам не будет, только страху и нагоним. Мы ведь и собираемся временный совещательный орган созвать…

— Это позже, — прервал его граф Набедренных надменным, хозяйским тоном, который За’Бэй слышал от графа раз в тысячу лет. — Для восстановления доверия населения гораздо важнее вопрос листовочников. Не утруждайтесь, мне уже известно, что некий подозреваемый содержится в казармах. — Генерал-барон открыл было рот, но граф не позволил ему высказаться, отмахнувшись с ленивым раздражением. — Это отнюдь не тайна, в городе бродит молва. Если память меня не морочит, впервые я услышал о задержании из перебранки собственных лакеев…

Граф Набедренных врал. Даже, пожалуй, заливал — собственных лакеев он не слышал уж четвёртый день, поскольку в родной особняк никто бы его не отпустил. Уж За’Бэй-то точно. Весть о задержании листовочника, да к тому же оскописта, к ночи принёс префект Мальвин, вернувшийся наконец-то из казарм. Принёс он далеко не только эту весть, но этой оказалось достаточно, чтобы граф возжелал неотложного свидания с командованием Охраны Петерберга.

Здесь его ждали едва ли не с самого начала, как и предупреждал Скопцов прямо в день расстрела. В особняк графа Набедренных то и дело наведывались с приглашением — один раз даже отрядили курьером целого полковника, сообщил За’Бэю склочный, но бдительный лакей Клист. Оно и немудрено: граф по-прежнему владелец петербержских верфей, пусть теперь и не единоличный, да ещё и с репутацией молодого сумасброда, никогда не боявшегося критиковать работу Городского Совета. Но хэр Ройш, отправляясь в неожиданном обличье на метелинский завод, настаивал: графу следует со свиданием повременить — до тех хотя бы пор, покуда не станет известно, как именно поступает командование Охраны Петерберга с прочими претендентами на членство в этом их «временном совещательном органе». Уж тут-то За’Бэй тактику хэра Ройша горячо поддерживал и неотрывно следил за тем, чтобы граф не вздумал улизнуть.

Но вчера в Алмазы прибыл сначала Хикеракли с метелинского завода, а потом и префект Мальвин из казарм. За’Бэю было любопытно, как Хикеракли попал в город при нынешнем-то строжайшем контроле, но он всё хохмил и пропускал половину расспросов мимо ушей — что было вовсе не в его характере. Хохмач-то Хикеракли известный, но прежде диалоги ставил выше монологов, а теперь будто нарочно говорил побольше, а других слушал поменьше, сам себя заговаривал. Да и хохмил дёргано, как в лихорадке — и потому За’Бэй почти сразу от него отвязался, рассудив, что если даже такого человека проняло, негоже его пустопорожней ерундой мучать.

Хикеракли в город мчался, чтобы сообщить о прибытии нового наместника. Послал его, конечно, хэр Ройш — с ворохом указаний да предложений. Пока рассматривали варианты, как раз явился Мальвин и обстоятельно, очень по-мальвински изложил всё, что понял о положении дел в Охране Петерберга. Хикеракли в середине этого доклада сбежал — соврал, что спать, а сам нализался на кухне твирова бальзама до полной невменяемости. За’Бэю хотелось его хоть как-то ободрить, да что толку…

— …откуда следует, что вы, господа генералы, разбирательством с листовочниками сами себе роете могилу, — с напускной скукой поучал серьёзных дядек при погонах граф Набедренных. — Это вам очевидно, что реакции требует единственная листовка — та, в которой поносили Охрану Петерберга. Однако же за пределами казарм эта история превратится в процесс над листовочниками как таковыми. И все ваши сладкие речи об исполнении народной воли, солидаризации, единении с простыми горожанами, недовольными политикой Городского совета и Четвёртого Патриархата, обратятся в прах и тлен, поскольку разойдутся с действиями. Вы действительно столь наивны, что не понимаете, каким метаморфозам подвергнутся ваши мотивации в уличном пересказе?

Генерал-барон Каменнопольский сейчас явственно истязал себя при помощи буйной фантазии, генерал-хозяйственник Стошев задумчиво щёлкал языком, генерал-генерал Йорб обратился в скалу.

Генерал Скворцов повздыхал и доверительно подался вперёд:

— Складно вы всё излагаете, ваше сиятельство, но ведь и наши мотивации не из самодурства растут. У нас солдаты рвут и мечут из-за той распроклятой листовки! И так выходит, что не утихомиришь их теперь, когда мы сами ворота всяческим безобразиям открыли. Знаете, что… — коротко оглянулся он на трёх остальных генералов. — Переговорили бы вы, раз уж так, ещё кое с кем. Вы не подумайте, будто это мы так от ваших соображений отмахиваемся, просто что касается настроя в казармах… Как бы это поточнее…

— Ах, вы хотите сосватать мне загадочного Твирина? — насмешливо вздёрнул брови граф Набедренных. — О, вы знаете толк в соблазне! Разве могу я отказаться удовлетворить своё любопытство? Одно лишь хотелось бы прояснить: каков будет вес нашей с ним договоренности? Если мы, конечно, придём к таковой. Признаться, мне неочевидны полномочия, коими наделён этот человек.

— Любые договорённости должны будут получить одобрение у нас, — поспешно вставил генерал-барон Каменнопольский. Чересчур поспешно, из чего можно было заключить, что он не слишком-то и верит своим словам.

— Вот сначала договоритесь, а там уж посмотрим, — свернул дискуссию генерал-генерал Йорб.

— Меня сопроводят? — граф Набедренных поднялся было на ноги, но выторговал у самого себя ещё минуту промедления: — К слову, раз уж вы склоняете меня к дальнейшей трате времени на переговоры, я окажу вам ответную любезность. За дверью в надежде на аудиенцию томится глава Союза Промышленников…

— Какого союза? — устало, но с взаправдашним вниманием переспросил генерал-хозяйственник Стошев.

— Союза Промышленников. Не думал, что вы настолько утеряли связь с городом! И мысли допустить не мог, что вы ещё не слышали об этой новоиспечённой, но влиятельной организации, — неодобрительно поморщился граф, вовсе не смущаясь очередного вранья. — Для вас невероятная удача, что человек, избранный её главой, посетил Охрану Петерберга сам, не дожидаясь приглашения. Мы с ним повстречались на подходе к казармам и успели коротко обсудить важнейшие проблемы нынешнего положения, в первую очередь, конечно, в области снабжения города необходимыми товарами, ведь ваше поспешное закрытие границ влечёт за собой совершенно очевидные последствия. Коих ещё возможно избежать, если принять во внимание некоторые факторы — наоборот, не слишком очевидные для тех, кто далёк от производства… Впрочем, лучше бы вам узнать о требованиях и предложениях Союза из первых рук, а я всё-таки спешу. Вы ведь ещё и к Твирину посылаете, будто у меня других забот нет…

За’Бэю показалось, что граф Набедренных нещадно переигрывает, но генералы, спасибо лешему, так не сочли. Правда, сию секунду с «главой Союза Промышленников» готов был беседовать только генерал-хозяйственник, остальные же давно косились на часы — граф-то явился с утра пораньше, капризно потребовал собрать ему всех четверых и даже добился своего. Генералы думали, что сиятельный граф Набедренных — без одной верфи монополист! — снизошёл до них, чтобы обсудить-таки ситуацию с Портом, на которую имел самое непосредственное влияние, но на самом деле первостепенная цель его была иной.

Когда они вышли в коридор, у графа начали подрагивать руки. Под любопытными взглядами солдат За’Бэй не мог себе позволить похлопать его по плечу, но хотя бы шепнул:

— Вы великолепно держались — они с потрохами купились на ваши байки о народном доверии.

Граф Набедренных повернулся к За’Бэю с такими потерянными глазами, что тот ни в жисть бы не поверил в давешнее хладнокровие, не будь он свидетелем разговора.

— Да какая в том польза, когда они не согласились отпустить…

— Ш-ш-ш! — пихнул его в бок За’Бэй. Всё-таки в двух шагах от двери не стоит болтать.

А из тьмы коридора уже вышагивал Гныщевич, «глава Союза Промышленников». Поравнявшись с графом и За’Бэем, он приостановился — понял, видимо, по выражению лиц, что той самой первостепенной цели граф Набедренных пока не достиг.

— К Твирину теперь, — быстро пояснил За’Бэй.

За’Бэй знал, что уж кого-кого, а Гныщевича-то первостепенная цель их визита в казармы не беспокоит вовсе, у него своих целей всегда полны карманы. И тем не менее, смерив графа скорым взглядом, тот заговорил преувеличенно бодрым голосом, который у Гныщевича обыкновенно означал радение.

— К Твирину? Très bien! Преинтереснейшая встреча вам предстоит, ваше сиятельство, — посиятельствовал он для виду, а потом тише добавил: — Мальчик-то на вас что только не молился, вы же прямо образец dolce vita! Вот и воспользуйтесь авторитетом, такие вещи без следа не проходят…

В дверях возник генерал-хозяйственник Стошев, и Гныщевич мгновенно вцепился в него, но графу неожиданный совет будто придал решимости. За’Бэй волей-неволей улыбнулся: граф Набедренных и Гныщевич в одной лодке не под всяким градусом привидятся, а поди ж ты. Граф Союз Промышленников генералам отрекомендовал, Гныщевич к переживаниям графа чуткость проявил — вот же сближают самых разных людей исторические события!

Тут подоспел солдат, которому велели сопроводить графа к Твирину, и возможности побеседовать иссякли вовсе. Покуда они шли вдоль нескончаемых кирпичных стен казарм, За’Бэй рассматривал трещинки и щербинки и размышлял о людях и исторических событиях.

За’Бэя, пожалуй, обижало, что ему пеняли время от времени на иностранное гражданство: мол, какая ему до росского налога на бездетность печаль? Будто печаль непременно должна касаться его собственного кошелька! Что, несправедливость можно только в своём кошельке разглядеть? Вот уж глупость несусветная.

Но даже если и так, после расстрела Городского совета За’Бэй уж точно имел все основания чувствовать себя полноправным участником событий: в городе вспыхнули беспорядки, в городе стало небезопасно. И опять не в том дело, угрожало или нет что-нибудь самому За’Бэю, а в том, что у него в этом городе такое количество знакомцев, каким не каждый коренной петербержец может похвастаться. За’Бэй знал, что мясную лавочку брата одного старшекурсника вчера зачем-то подожгли, что в цирюльне, куда он заглядывал, устроили погром, потому что там прятался кто-то важный, что хорошему человеку из института Штейгеля сломали в давке на площади руку — а тот, между прочим, на хирурга учится!

Уже достаточно поводов для волнений, но главное, что открылось За’Бэю в последние дни, — это наличие у него действительно дорогих людей, о судьбе которых болела теперь голова. Отчего-то считается, что голова болит и сердце вздрагивает обыкновенно за семью, но семья За’Бэя была далеко за морем, а голова и сердце о покое так и так забыли.

Вот, к примеру, Гныщевич, сосед по общежитию. За’Бэй ценил его как раз за самостоятельность, за то, что уж Гныщевич-то о себе позаботиться умел — с ним всегда можно было расслабиться и поболтать за жизнь без малейших опасений, что от этой болтовни в душе поселится зуд опеки. А всё равно — как обмолвился Гныщевич о своём Союзе Промышленников, так сразу и ёкнуло что-то внутри: вдруг рисковая ставка? Вдруг Охране Петерберга промышленники поперёк дороги встанут? Возглавлять что-то в нынешней ситуации — себе дороже. Да и прямо сейчас, в казармах, Гныщевич нервничал — не любит он эти шинели, он ведь в Порту рос, у него инстинкт от шинелей бегать глубоко засел.

А граф Набедренных, наоборот, на шинели внимания обращает слишком мало — вовсе не разумеет, что такое за себя беспокоиться. Он же сам граф Набедренных, его так воспитали, в его светлую голову попросту не вмещается, что и ему может что-то угрожать. А он ведь хлипкий — не то что подраться там, убежать-то в случае чего не сможет. И при том порывается по улицам шататься! Конечно, За’Бэй приволок его в Алмазы и всем наказал стеречь.

И сегодня к генералам никак одного отпустить не смог, но не только из-за угроз физических — прямо в казармах, где все при оружии, от За’Бэя тоже никакого проку. Но не в том дело. Граф ведь места себе с самого дня расстрела не находил, его ж всего изнутри колошматит — ну как он серьёзные вопросы без поддержки решать пойдёт? Он хоть и светоч, а балбес тот ещё — уж за это За’Бэй на третьем году дружбы мог ручаться. Так иногда хотелось графу по шеям надавать за его художества! Вот и сегодня За’Бэй опасался художеств, но граф держался молодцом: выудил из каких-то глубин настоящую графскую спесь, генералов строил только так, привирал нагло, но по-своему изящно, не придерёшься. А физиономии строил такие, что и За’Бэй себя лакеем почувствовал.

Эвон какие резервы открывает в человеке беспокойство за другого!

— Впусти, — послышался из-за двери будто бы деревянный голос.

За’Бэй встряхнулся — в конце концов, на Твирина, оказавшегося Тимофеем Ивиным, поглядеть страсть как любопытно. Не до досужих размышлений в такой момент.

На глаз определить, на территории которой части они находятся, ещё Западной или уже Южной, За’Бэй не сумел. Может, и отличаются чем одни бараки от других, но он этих отличий не видел. Зато видел, что сама комната, куда их пригласили, переоборудована была явно наспех: письменный стол, к примеру, в дверь прошёл с трудом, у него с левого краю красноречивые следы транспортировки. Брошенных где попало мелочей, непременно заполоняющих всякое жилое помещение, какой бы аккуратностью ни отличался его обитатель, почти не видать, зато в одном углу громоздились прогорклые ящики, которые явно не успели вынести. В другом же углу на верёвке болталась занавеска, а за ней наверняка пряталось неуютное спальное место с отсыревшим бельём. Сырость вообще дышала здесь изо всех щелей, их ещё не заделали, и сквозило изрядно. После хорошо протопленного кабинета генерала-генерала Йорба, где их с графом обхаживали битый час, это было особенно заметно.

За’Бэй непроизвольно запахнул свою верную росскую шубу и, осознав, что посетительский стул тут всего один, примостился сбоку на ящик — всё ж таки графу солировать полагается.

Граф занял стул и прикурил папиросу. Тогда из-за занавески и появился Твирин.

Тимофей, то бишь, Ивин.

Коротко кивнул, сел через стол напротив, свинцовым жестом потёр веки.

За’Бэй еле удержался от того, чтобы присвистнуть.

Тимофея Ивина он впервые увидел в конце августа, когда префект Мальвин привёл того к графу. Главное, что волновало тогда всех в графовой гостиной, — это необычайно рыжие волосы детского друга Мальвина, поскольку была у Золотца одна трудность, благополучно решённая за счёт сего внезапного и удачного знакомства. Сейчас же За’Бэй хмыкнул: за переживаниями Золотца не пришло как-то на ум, что такая рыжина — и в самом деле! — точно хороший, подольше настоянный в дубовых бочках твиров бальзам. Надо же.

Было нечто забавное в том, что и такая рыжина, и такие вот фигурные брови вразлёт, и по-романному непристойно зелёные глазищи достались скромному, застенчивому мальчику, не умевшему справиться со своим желанием обязательно соответствовать, не разочаровать новых знакомцев. За’Бэй всё время его чуточку жалел — не всерьёз, походя, когда вообще замечал присутствие.

Вот и не замечай застенчивых мальчиков.

— Добрый день, — безмятежно поздоровался граф, погрешив против истины: до дня было пока далеко, они же мчались в казармы, чтобы опередить полдень, на который, по сведениям Мальвина, и назначено разбирательство с задержанным листовочником.

Твирин, Тимофей Ивин, ещё раз кивнул — будто выговорить хоть слово ему было сложно. Но не от застенчивости сложно, а от кошмарного переутомления, отпечатавшегося на нём, как рисунок подошвы в грязи.

Под зелёными глазищами — круги в пол-лица, кожа посеревшая, пересохшая, натянутая на кости так, как бывает с недосыпа. Непривычная, неопрятная щетина — словно ей впервые дали отрасти на этом лице, а потому рост шёл весь сомневающийся, вкривь и вкось. На плечи наброшена шинель Охраны Петерберга — всё же сквозняки, да и должно познабливать, если и впрямь недосып.

Шинель облагораживает любого, это непреложный закон природы, который на Твирина, Тимофея Ивина, распространялся сполна, но из-под шинели виднелась белая рубаха — кажется, тоже форменная, и эта рубаха всё портила. Сложно выдумать нечто более жалкое, чем несвежая белая рубаха.

За’Бэю подумалось, что Твирин, Тимофей Ивин, наверняка полагал белую рубаху Охраны Петерберга важным штрихом к героическому портрету — а уж что собственный героический портрет его волновал, сомневаться не приходилось.

Но портрет не удался, несвежая рубаха лихо его перечёркивала, предъявляя зрителю вместо героя измученного мальчика, который даже экзаменационной недели ещё ни разу не пережил, а потому совершенно, буквально мучительно не умел бодрствовать сутками и не загибаться в таком режиме.

Твирин, Тимофей Ивин, остервенело закурил и адресовал графу вопросительный взгляд. А За’Бэй вспомнил, что в конце августа он и курил-то неуверенно, вовсе не наловчившись.

— Вижу, вы несколько утомлены, — начал граф Набедренных, — у меня же сегодня чрезвычайно много неотложных дел, поэтому давайте без расшаркиваний и предисловий. Командование Охраны Петерберга не в силах самостоятельно решить вопрос задержанного листовочника и перенаправило меня с этим вопросом к вам. Прежде чем вы выскажетесь, я должен вам заметить, что репутационные нюансы ситуации мне ясны: на заре листовочной эпидемии мелькнуло высказывание, которое Охрана Петерберга восприняла как плевок в лицо, и до сих пор не может забыть, алчет сатисфакции. Это можно понять, но ситуация в городе сложилась так, что понять-то можно, а вот потворствовать не стоит. Простые горожане не будут вникать, какая именно сатисфакция требовалась, а сочтёт кару нагнавшей листовочника вообще — любого листовочника, первого подвернувшегося под руку. А в листовках призывы звучали более чем разнообразные, отвечающие настроениям всяческих социальных слоев. И эти слои, скорее всего, решат, что Охрана Петерберга их настроения не разделяет. Что, насколько мне известно, планам Охраны Петерберга противоречит. Следовательно, сатисфакция вредна.

Твирин, Тимофей Ивин, дважды глубоко затянулся и только после этого сфокусировал взгляд на графе:

— А по какому, собственно, праву вы находитесь в казармах и ведёте беседы о сугубо внутренних делах Охраны Петерберга?

За’Бэй от такого поворота событий остолбенел. Да что он о себе возомнил, недоделанный герой в несвежей рубахе!

Граф же и бровью не повёл, выступал он сегодня всё-таки на пределе своих артистических талантов.

— Охрана Петерберга испытывает во мне нужду, — вздохнул он, напустив на себя тяжесть аристократического бремени. — В чём командование признавалось все эти дни, посылая и посылая мне приглашения. Вам перечислить все причины, или вы удовлетворитесь очевидным? Только что мы обсудили налаживание отношений с оставшейся в живых частью высшего общества, в коем Охране Петерберга потребуется лояльный посредник. О верфях и ситуации в Порту мне, право, неловко даже упоминать… Знаете, когда я останавливал на следующее же утро судоходство, апеллируя к предписаниям Морского кодекса, я, конечно, догадывался, что Охране Петерберга это будет серьёзное подспорье — но масштабы благодарности представлялись мне куда более скромными. Я ведь начисто лишён тщеславия, знал бы, как повернётся — постарался бы преуменьшить в пересказе степень своего влияния на Порт, — граф улыбнулся одновременно растерянно и кокетливо, как в целом свете умел только он. — Но мне и на ум не приходило, что Охране Петерберга так трудно установить контроль над малыми судами — бесчисленными рабочими корабликами, существующими во вспомогательных целях, но теоретически пригодных и к тому, чтобы разнести по Европам вести о наших обстоятельствах. Пассажирское судно или обычное грузовое, положим, легко перекрыть при наличии солдат, но это не системное решение, да число солдат тоже, как мы понимаем, не бесконечно…

Твирин, Тимофей Ивин, взялся за следующую папиросу.

— Вы гарантируете, что Порт не станет источником слухов?

— О, он станет, но в ином смысле, — пожал плечами граф Набедренных. — Думаете, дружественные порты не насторожатся, когда назначенные рейсы будут задерживаться один за другим? Но я имею соображения и на сей счёт, в Морском кодексе можно отыскать любопытные лазейки. Так вот, вернёмся к вопросу листовочников…

— Граф, — отчеканил Твирин, Тимофей Ивин, — не вы ли предложили обойтись без расшаркиваний? Этот разговор смешон и гадок. Мы оба знаем ответ на, как вы изволите выражаться, «вопрос листовочников».

— Неужели? — холодно осведомился граф. — Боюсь, вы слишком узко понимаете проблему. Задумайтесь всё же о возможной реакции горожан и её долговременных последствиях.

— Видите ли, граф, Охране Петерберга не нужны верфи, даже все пять, — Твирин, Тимофей Ивин, будто забыл добавить в свой тон положенного яду, а потому слова его прозвучали действительно страшно. — А если понадобятся, она возьмёт их сама. Портовая дипломатия — это немного другое, но её вы уже наладили.

— Мы торгуемся?

— Что вы. Прощупываем границы с обеих сторон.

За’Бэю очень хотелось просто взять и стукнуть Твирина, Тимофея Ивина, будь он неладен. «Обеих сторон», выдумал тоже! Да где б ты был, мальчик, если б одна из сторон не принимала тебя ещё на прошлой неделе с распростёртыми объятиями?

— Хорошо, — смял окурок граф Набедренных. — Допустим, мне известно местоположение господина наместника. Допустим, я в силах его изменить по собственной прихоти. Об этом мы с командованием пока не успели поговорить — слишком уж они торопились.

Фигурные брови Твирина, Тимофея Ивина, вздыбились. С наместником граф попал в точку, хотя помянул только одного наместника, а теперь их почти что два. Сегодня вечером должен прибыть в Петерберг новый, и уж его-то корабль причалит безо всяких проволочек — но об этом Охране Петерберга не может быть известно никак.

Ежели судить по фигурным бровям Твирина, Тимофея Ивина, неизвестно ей ни лешего и о прежнем наместнике. Дотошный Мальвин припомнил, что видел в учётных документах постовых отметку о выезде, которая могла означать хэра Штерца — но формалистскую до безобразия. В отличие от обычных горожан, должностные лица такого полёта о целях своих постовым не докладывают, что вообще-то несправедливость изрядная, но в данном случае — Революционному Комитету полезная. Хоть и твердил Хикеракли, что про инспекцию именно на метелинский завод ему сболтнул какой-то конюх, Мальвин таких подробностей в документах не встречал, а потому настаивал: раз солдаты до сих пор на завод не заявились, есть шанс, что Охрана Петерберга господина наместника потеряла.

И граф, получается, решил этот шанс использовать по своему усмотрению. Ох, граф.

— Если вы не блефуете, это прекрасная новость, — не в силах замаскировать оторопь, пробормотал Твирин, Тимофей Ивин, но тут же подобрался: — Только к вашему «вопросу листовочников» отношения она, увы, не имеет. Вы человек с богатым воображением, граф, так представьте себе, чем чревата несостоявшаяся сатисфакция. Я имею в виду простых солдат Охраны Петерберга, которые нынче, будем откровенны, подчиняются далеко не всем приказам. И не упускайте, пожалуйста, из виду, что задержанного кто-то, собственно, задерживал, конвоировал, охранял — все эти люди его запомнили. Его вообще довольно легко запомнить.

Граф, конечно, побледнел.

— Вы совершенно правы, — медленно проговорил он. — Отпустить его просто так нельзя, такому решению необходимо связное оправдание…

Твирин, Тимофей Ивин, смотрел на графа Набедренных спокойно и оценивающе, ощущая себя победителем.

— Тоже мне, нашли проблему — «оправдание»! — брякнул За’Бэй, очень стараясь не плюнуть в рожу Твирину, Тимофею Ивину. — Тут никакого богатого воображения не нужно: человек подневольный, подневольнее не придумаешь, хуже слуги. Прямо раб, это всякому дураку должно быть ясно. Даже если и имел отношение к каким-то листовкам, он себе не хозяин.

— А кто же хозяин? — не оборачиваясь бросил Твирин, Тимофей Ивин.

Так далеко предложение За’Бэя зайти не успело — ответ вырвался сам собой, без задней мысли. Но и впрямь: если проклятый оскопист, от которого в жизни одни огорчения, развешивал листовки против Охраны Петерберга не по своей воле, то должна быть где-то та воля, которая им руководила.

Только За’Бэй, как и все здесь присутствующие, прекрасно знал, что нет её, этой чужой воли. Не подставлять же невиновных людей!

— Полагаю, — открыто взглянул в зелёные глазищи граф, — за пару-тройку дней я найду вам хозяина. Реального виновника — или виновников — того, что на улицах города появилась листовка, оскорбительная для Охраны Петерберга.

Граф говорил негромко, но у За’Бэя в ушах словно снаряд разорвался. В детстве, с соседскими близнецами-росами он как-то раскопал под холмом одну штуковину, и она…

— Полагаю, всё же виновников, — не прервал взгляд Твирин, Тимофей Ивин. — Трудно представить, чтобы некто, осмелившийся плюнуть в лицо Охране Петерберга, не имел единомышленников. Не осмелился бы, не будь у него таковых.

— Да, чрезвычайно здравое предположение, — задумчиво, но невыносимо, просто-таки до тошноты уверенно отозвался граф. — Эти люди не могли ни с того ни с сего высказаться против Охраны Петерберга, у них наверняка имелся план некой диверсии, листовка была лишь предупреждением, декларацией намерений. Более чем серьёзных, кажется мне.

— Заговор?

— Мы не можем быть уверены, — покачал головой граф. — До сбора доказательств. Но если доказательства соберутся, простых горожан нужно будет поставить в известность. Ведь речь идёт не о поимке обыкновенных крикунов, изливших на бумагу наболевшее, а о настоящих возмутителях спокойствия. О преступниках, покусившихся на Охрану Петерберга, которая расстрелом Городского совета подтвердила своё единство с горожанами. — Граф замолчал, потянулся за портсигаром, но так и не открыл его. — Господин Твирин, освободите подозреваемого под мою ответственность. Боюсь, без него мои поиски заговорщиков могут зайти в тупик.

Леший вас дери, граф.

За’Бэй уже не мог смотреть на этих двоих, он изучал засохшие комья грязи на полу.

В пресловутом обмене верфи на Веню было, пожалуй, нечто красивое. В том, что происходило прямо сейчас, красоты не отыщешь, как ни ищи: граф Набедренных предложил Твирину, кровно заинтересованному кинуть кость звереющим день ото дня солдатам, выдумать злоумышленников, которые якобы замышляли диверсию против Охраны Петерберга. Выдумать и сдать тех, кто под придумку подойдёт.

Для расправы.

Невиновных, ни к чему не причастных людей.

— Чтобы у тех, кто охраняет задержанного, не возникло возражений, я сопровожу вас до камеры и лично отдам распоряжения, — собранно заявил Твирин, в котором ничего не осталось от Тимофея Ивина, и встал из-за стола. — Господин Букоридза-бей, вам, видимо, придётся одолжить пока задержанному шубу — у него жар, всё ж таки в неотапливаемых бараках в ноябре не слишком комфортно, обыкновенное пальто тут не спасёт.

По дороге до камеры За’Бэй отстранённо размышлял, что сильно простуженному человеку — пусть даже и такому, который стоит нескольких ни к чему не причастных людей, — свою верную росскую шубу он, конечно, одолжит. Вот только обратно не заберёт. Даже тронуть не сможет, не то что надеть.

А жаль, хороша была росская шуба. Без неё зимой хоть обратно уплывай.

Одна беда — теперь в Петерберг можно только приплыть.

— Ну чё, плывут?

— Плывут-плывут, как миленькие! Уж в фарватер вошли. И чего вошли?

— Дык им разве кто сказал, как мы их тут оприходуем?

— Я думаю, что сказали — сегодня или вчера. Но эти корабли отчалили не сегодня и не вчера, а ран’ше. Петерберг никого не выпускает, но впускат’ пока готов. Поезда на путях видели? Развернут’ сейчас целый корабл’ пассажиров — это тол’ко бол’ше слухов.

Гныщевич чуть заметно усмехнулся. Cher ami Плеть отказался оставаться в стороне, тоже явился в Порт, но устроился не рядом, а поодаль, с парой носильщиков. На Гныщевича, выряженного побогаче и под шляпой даже причёсанного, он вовсе не смотрел — болтал себе да сплёвывал. Плеть тут не знали, но ему не удивились.

Да и Гныщевич на Плеть не смотрел. Смотрел он на прорастающую сквозь вечернюю муть и прогорклый туман махину корабля.

Создав в самый день расстрела Союз Промышленников, помчался Гныщевич, конечно, в общежитие — там у него в сейфе хранилась переписка со всяческими уважаемыми людьми. В общежитии творилось леший пойми что, а в их с За’Бэем комнате и вовсе обнаружились посторонние первокурсники. Их, мол, многоуважаемый глава сюда поселил. Всех ведь надо под крыло.

Первокурсники жизнерадостным пике направились из комнаты в другие гостеприимные места.

Переписывать с конвертов имена и адреса пришлось долго. Потому, например, что почти час ушёл на ругань с явившимся на защиту птенцов своих нынешним префектом младшего курса.

Потом — с секретарём Криветом, упорно не желавшим понимать, что взрослый человек имеет право на espace personnel и тайну переписки.

В общем, до Алмазов Гныщевич добрался только на следующее утро. Шёл он в первую очередь за умненьким мальчиком Приблевым, а, pour ainsi dire, в нулевую, то есть в самом деле первую — за Скопцовым. Потому как слова о том, что у Гныщевича-де есть свои хитрые способы добраться до командования Охраны Петерберга, следовало подтверждать.

Приблев в Алмазах нашёлся.

Скопцов, как пояснил всё тот же хихикающий Приблев, часом раньше отбыл на завод под ручку с переоблачённым в девицу хэром Ройшем.

Гныщевич помянул первокурсников, их префекта и секретаря Кривета по всем их ближним и дальним родственникам, после чего попытался применить l'attaque par force brute. Пробиться к генералам своими силами он попытался.

Послали его незатейливо и скучно. Чеша сейчас глазами по тем, кто ошивался в Пассажирском порту, Гныщевич подумал, что сам он никогда и ни на кого не смотрел с таким равнодушием, каким смерили его последовательно адъютанты всех четверых генералов. «Не знаю где». «Не знаю когда». «Заняты совещанием». «Слышь, у нас тут своих проблем хватает, шёл бы ты!»

Под вечер стало ясно, что в Охране Петерберга полная remue-ménage, суета и кутерьма, поскольку солдаты вроде как взбунтовались то ли против собственного командования, то ли против чинов промежуточных — в общем, Гныщевич понял, что лучше не тратить дальше время, а признать поражение и вернуться в Алмазы.

Он даже не был зол. Знал ведь изначально, что просто с улицы его не пустят. Досадовал, что зачем-то решил проверить на практике сию очевидную мысль. Сделал широкий крюк, заглянул в общину, куда должны были прийти ответы от управляющих. Выяснил, что в общину осмеливаются писать только самые храбрые. Решил, что других ему и не надо.

Вернулся в Алмазы и напоролся на полный света и любви монолог Приблева о том, что это к лучшему, потому что так зато можно подготовить программу. Он ведь хочет явиться к генералам не с пустыми руками? Так давайте заполнять.

Гныщевич хмыкнул и согласился.

Всю ночь они с умненьким мальчиком Приблевым судили да рядили вот о чём: ясно, что Охрана Петерберга ни лешего не смыслит в собственных действиях. А у нас есть заводы в черте города и заводы за чертой. Заводы за чертой надо как-то обеспечить, чтоб там люди с голоду не разбежались, так? А взамен Союз Промышленников тоже кой-чего предложить может. Блокада города сколько продлится? Уж конечно, никто не знает. Следовательно, стоит подумать о самообеспечении — за счёт тех как раз заводов, что в черте. Им заодно и сбыт какой-никакой образуется. Кое-где можно наладить быстро, кое-где обойтись частичным переоборудованием. В перспективе и полным.

Умненький мальчик Приблев был прав. Наутро Гныщевич чувствовал себя куда более уверенно и почти набрался духа попытаться во второй раз. Постучаться к генералу Стошеву лично, благо знакомы — через Северную ведь часть на завод ездил и рабочих своих возил.

Вот только l‘organisme той уверенности не разделял — взял да повалился тюком прямо в блистательных Алмазах. Два дня пробегав и две ночи продумав, упрямый l‘organisme заявил о своих правах и продрых до темноты. А ещё говорят, мол, la machine de l'homme! Какая же из организма machine?

Ну а там уж выяснилось, что граф Набедренных не то сам замыслил пойти в казармы, не то зовут его туда осыпать благодарностями за остановку кораблей.

Дальше Гныщевич сориентировался.

Конечно, всё командование к нему не явилось, но хватило и одного — как раз таки генерала Стошева. И конечно, ничего внятного тот не сказал, зато выслушал как официального представителя. Гныщевичу и глаза закрывать не нужно было, чтобы увидеть, как бесплотная идея Союза Промышленников обрастает мясом.

Как мысль становится материей.

Не имея ни сил, ни времени вдумываться в план Гныщевича, Стошев предложил, если он в самом деле хочет провести осмотр тех заводов, что находятся в черте города, взять с собой пяток солдат.

«Их теперь всякому молодому горожанину выдают?» — хмыкнул Гныщевич. Стошев только устало отмахнулся — не стал даже огрызаться.

Гныщевич пожал плечами, скрывая лёгкое раздражение.

Ему дали солдат, а Твирин сам взял.

— И чего они поставили над собой простого парня? — уместно вопросил один из носильщиков, затягиваясь чем-то омерзительным. — Эдак я тоже хочу.

— Он не над ними, — Плеть, как обычно, был флегматичен, — он рядом с ними. В том и сут’.

— А то и верно. Очень уж эти генералы на своих лошадях — не в обиду, тавр, — зазвездились. С Городским советом-то, а? Небось простых солдат не спрашивали, стрелять или не стрелять!

Простой народ в лице косматого носильщика чрезвычайно избирательно помнил о том, что не спрашивал как раз Твирин. Или не верил в это.

В Алмазах утверждали, что Твирин — это тот рыжий мальчик, что отирался рядом с Революционным Комитетом в последние месяцы. В казармах, пока Гныщевич ждал своей exécrable аудиенции, кто-то брякнул, что он, мол, генерал в шкуре рядового. Граф Набедренных хотел встретиться с ним лично. Даже Стошев, выдавая Гныщевичу солдат, обмолвился, что те, мол, с молодыми говорить теперь привычные.

Весь этот ажиотаж вызывал неприятное ощущение, будто Гныщевича обогнали.

Но долго переживать об этом он не стал. Ему было любопытно, как обойдутся с ним выданные Стошевым солдаты, а главное — как он сам обойдётся с ними. Одно дело — ездить через казармы, а другое — ходить по городу в сопровождении военной силы.

Детскую привычку от военной силы побыстрее прятаться так просто не вытравишь.

Пришлось брать быка за рога, то есть солдат за лычки. «Я вам не начальник, — сообщил им Гныщевич, как только они вышли за порог казарм. — У вас тут свои интересы, у меня — свои. Но мои интересы сегодня важнее, поскольку au fond, в глубине то есть, они как раз ваши. Поэтому, если что совсем не так, действуйте по усмотрению, а до того мне не мешайте. Идёт?»

И сплетен было слушать не надо, чтоб рассмотреть собственными глазами: в городе царит мародёрство, то и дело из какого-нибудь дома что-нибудь да выносят. А потому Гныщевич, постучав по губам пальцем, прибавил:

«Вам оно, конечно, скучное занятие. Это я понимаю. Потому предлагаю за такую работу награду».

Солдаты, до сих пор смотревшие так же скучно и мимо, как адъютанты накануне, оживились.

«Под конец зайдём к одному человеку, который будет сопротивляться. А если не будет, сделаем так, чтоб стал. А кто сопротивляется — с того надо снять налог на вежливость, d'accord?»

«Чё ты всё время не по-росски лопочешь? Европейский, что ли?» — лениво осведомился один из солдат.

«Росский, роще не придумаешь. Стал бы европеец вас подкупать».

Корабль медленно заворачивал, намереваясь причалить. Солдаты слушались с бесцветной вялостью студентов, загнанных на лекцию родителями. Плеть неслышно мычал в тон швартовому гудку. Так называемый осмотр заводов шёл без précédents.

«А зачем вам Твирин?» — спросил Гныщевич днём.

«Он видит мразей, — ответил тот из солдат, что поживее, с быстрыми чёрными глазами. — Вот ты не видишь, а он видит. И в начальниках, и в полковниках, и в простых людях».

Завернув до Порта в Алмазы, Гныщевич узнал, что своих мразей Твирин нашёл.

Лёгкой рукой граф Набедренных пообещал отсыпать ему с плеча Революционного Комитета листовочников. Мразей, коих Твирин искал.

Вот мальчику-то утвердиться надо, а!

И ведь верно утверждается. Чем больше народу чужими руками перебьёшь, тем крепче эти руки станут твоими. Это как в Порту: можно у человека вытащить кошелёк и поживиться на десять грифончиков, а можно ему чужой подкинуть, и он, ощущая виновным себя, выложит тебе сто, да ещё другом сочтёт. А уж если половине города подкинуть!

Шире надо мыслить, шире. Каково именно это шире, стало ясно ещё вчера, когда с завода вернулся Хикеракли.

На заводе Хикеракли арестовал старого наместника. На заводе хэр Ройш в женском платье того допросил. Выяснил, что новый наместник прибывает сегодня, чего не знает во всём городе никто, кроме Революционного Комитета. Вернее, знает вроде бы наместнический корпус, но он не следит напрямую за кораблями, да и побоится, пожалуй, за следующим своим вожаком соваться, старого потерявши.

Или не побоится? Приметного шевелюрой и манерой говорить погромче господина Туралеева поблизости, кажется, не наблюдалось. Но мог ведь и припрятаться. Шире надо мыслить.

Вот и вчера Гныщевич подумал: а может, шире — это и есть Революционный Комитет. Когда так называет себя кучка d’enfants, это одно. Когда кучка d’enfants арестовывает одну из главных политических фигур города, это другое.

Тут как ставки на боях. Можно выгадать, можно прогадать, но если уж ставишь — не мелочись.

И Гныщевич поставил. Встреча свежесобранного Союза Промышленников должна была состояться сегодня в одной из пристроек к метелинским швейным мануфактурам, но отправился туда не глава Союза, а мальчик Приблев — с тем отправился, чтобы встречу перенести. Потому что глава Союза с малых лет промышлял в Порту денежными аферами, а новый наместник прибывал морем.

Новый наместник, мсье Гаспар Армавю, маркиз двадцати шести лет. Француз, потому что у них заведена национальная сменяемость. Молодой, потому что такого попросил сам хэр Штерц. Молодому, мол, проще будет реформировать этот город, найти общий язык с негодующими юнцами, у него больше энергии и идей. Женат, намеревается со временем перевезти в Петерберг супругу и маленькую дочь. По слухам, бабник и мот. Недавно вместе с половиной Франции переболел оспой, но умудрился избежать язв. Считает себя человеком прогрессивным и мысли свободной.

Хэр Штерц заочно знал про нового наместника очень много, но никогда не видел и не представлял, как тот выглядит.

Когда трап гулко хлопнул о причал, Гныщевич на мгновение прикрыл глаза.

Это наука, которой не расскажут ни в каких академиях. Вот у этого bijouх много, но дешёвых: любит щегольнуть, но скряга. Вот у этого — всё то же, но он под ручку с девкой, при ней не решится жалеть деньги. Этот не хромает, но туфли ему жмут; если провести три квартала, согласится на что угодно, лишь бы где заночевать. Этот в германских лентах, но баск; на чужих языках, как все баски, говорит плохо, но его не проведёшь. Этого извела морская болезнь — если налить да развеселить, отблагодарит широко. Этот выдаёт девку за жену, но она ему не жена, и бумажки наверняка фальшивые.

Люди отстукивались перед глазами, как костяшки счёт — разные, одинаковые, бледные от плаванья и цветастые от чужого города. Les hommes. Les espèces. Гныщевича всегда накормили бы в общине, но в пятнадцать он особенно категорично расхотел приходить к Цою Ночке за подаянием. От умения читать этих людей зависел тогда не кусок его хлеба, а куда большее: самолюбие.

Гныщевич опять усмехнулся сам с собой. Как-то раз он взбрыкнул, и тогда зависеть стал кусок хлеба. Это длилось недели две, пока один из местных носильщиков с росской внешностью не подошёл к нему и не сказал, что папаша просит завязывать и возвращаться.

И поди разбери, какое слово тут важнее — «папаша» или «просит».

Французы — нация без ярко выраженных внешних признаков, так что глаза Гныщевича отсекали только тех, кто явно принадлежал к какой-нибудь другой. Маркиз — значит, cela va sans dire, одет дорого, иначе просто не смог бы. Человек мысли прогрессивной? Наверняка не в парижском узеньком сюртуке с нелепо длинными фалдами, а в на неросский манер росском. Возможно, со следами ночного пьянства или качки на лице и с девкой на локте.

Мсье Армавю подвёл только в одном: сюртук на нём всё-таки был французский, скрывавший лёгкую полноту, но в остальном же — даже девка имелась при шельме! Правда, по тому, как старательно он с ней раскланялся, — продажная. Ухоженный, невысокий, светло-русый, с припухлыми от хорошей жизни щеками и младенчески глуповатым взглядом, мсье Армавю нацепил перстень-печатку поверх благородно-оливковой перчаточной лайки, а обручальное кольцо припрятал под ней. На двадцать шесть лет он никак не выглядел.

Холёная, холёная жизнь, как у его сиятельства графа Метелина. Когда Гныщевич к мсье Армавю подходил, ему померещился от того запах шампуней и масел, будто новый наместник источал их самими фибрами и порами кожи.

— Monsieur Armavu? Je suis engagé pour vous accompagner, — прощебетал Гныщевич, предельно по-европейски не глядя на то, как мсье Армавю не глядит на свою девку. — Le Conseil municipal vous souhaite la bienvenue à Pétersberg.

— Pardonnez-moi? — новый наместник захлопал бледными ресницами. — Je ne savais pas que… Ах, вы меня проверяете! — просиял вдруг он. — О, я знаю, что нам следует говорить по-росски. L’étiquette, l’étiquette! Но я не знал, что меня здесь будут встречать.

Уж конечно. Знал бы — отвязался б от своей девки ещё на корабле.

По краям причала, не привлекая к себе иностранного внимания, стоял десяток солдат. Солдат, каждому из которых наверняка светило бы повышение, догадайся он, что прямо сейчас у них под носом вышагивает господин новый наместник Петерберга.

И никого, кто хоть чем-нибудь выдал бы свою принадлежность к наместническому корпусу, так и не мелькнуло. А может, иронически подумал Гныщевич, есть они тут, да сами не знают, как мсье Армавю выглядит?

— Вас, видимо, не известили, что в городе… неспокойно, — всё так же медово пропел Гныщевич. — Происходят небольшие беспорядки, так что вам пока не следует ходить одному. Не беспокойтесь, — прибавил он, заметив на щеках мсье Армавю розоватые пятна, — наместнический корпус предоставит вам защиту.

— О, тут не о чем переживать, — мсье Армавю покачал головой, — я изучал индокитайские единоборства и фехтование. Сугубо ритуальные боевые искусства, очень эстетичные… Но я слышал, что в Росской Конфедерации небрежно относятся к Пакту о неагрессии.

Акцент у него был сильный, интонация упрямо задиралась вверх, однако на росском новый наместник говорил прекрасно, и Гныщевич вдруг понял, что полностью в нём ошибся. Он спешно кивнул носильщикам — те недоумённо переглянулись, но Плеть миролюбиво похлопал ближайшего по плечу — и потащил мсье Армавю прочь. Не в город, по ладному и широкому Пассажирскому проспекту, а на север через сам Порт.

Чем позже они выйдут за его пределы, тем лучше.

Сперва новый наместник молчал, бросая опасливые и в то же время по-детски любопытные взгляды на грузчиков, носильщиков, матросов, солдат и гуляк, а потом, вдоволь налюбовавшись Портом, всё же не выдержал — никакая мрачная сосредоточенность на лице не помогла Гныщевичу избежать беседы.

— Шесть часов назад нам сигнализировало судно из Финляндии-Голландии, — мсье Армавю шагал медленнее Гныщевича, но всё равно бодро. — Корабли перестали выходить из Петерберга. Вы из наместнического корпуса?

— Начальник гвардии, — брякнул Гныщевич и понадеялся, что такая должность существует.

— Oh ça! Vous êtes Français? Где вы родились?

— Нет-нет, мне всего восемнадцать, моя мать роска, я родился здесь же, — Гныщевич сообразил, что восемнадцатилетних начальников гвардии не бывает, не считая Твирина, в которого всё равно никто не верит. — До недавних пор гвардией руководил мой отец. Но я был лучшим, так что теперь…

— Я ничего не слышал о смене руководства гвардии. И почему вы не при мундире?

Из Порта они вышли прямиком в Припортовый район, где Охрана Петерберга тоже порезвилась — пусть и меньше, чем в Конторском.

— Недавняя пора началась позавчера, — серьёзнейшим голосом сообщил Гныщевич. Мсье Армавю притормозил и снова захлопал ресницами, натягивая маску заморского дурачка.

— Оh, мои соболезнования, — чирикнул он.

— Понимаете, почему меня отправили в одиночку? Лучше не привлекать к вашей персоне лишнего внимания… пока что. Думаю, не нужно объяснять, что мундир в такой ситуации мог бы нам обоим только навредить.

У них ведь ещё и мундиры есть, оказывается, у подлецов.

— J'entends bien, — мсье Армавю обвёл глазами картинную в своей разрухе, будто персонально для него заготовленную улицу. Улицу, где живёт Коленвал, сообразил Гныщевич. Видать, солдаты сочли её одним из рассадников крамолы.

— Что вы собираетесь делать, когда хэр Штерц передаст вам дела? — любезно — peut-être, даже светски — осведомился Гныщевич, поторапливая наместника в сторону Большого Скопнического.

— Этикет требует от меня сперва помочь хэру Штерцу добраться до родины, — ответил тот таким тоном, что стало совершенно ясно: думает он не об этикете, а о полном вступлении во власть. — После этого… Но что конкретно у вас творится? Такое чувство, будто здесь дошло до массового кровопролития…

— Помилуйте, — издал Гныщевич как можно более испуганный смешок, — будь это так, я бы ни за что не взял на себя ответственность довести вас в одиночку. Нет, всё началось со студенческого бунта — вы ведь знаете про новый налог Четвёртого Патриархата? На бездетность? Им, cela va sans dire, не понравилось. А потом город раскололся… Право, дойдёмте лучше до резиденции, я не такой хороший рассказчик, да и не обо всём осведомлён.

— А почему бездействует ваша Охрана?

— Наша Охрана, — Гныщевич оценил количество шинелей на Большом Скопническом и решил, что разумнее свернуть в Белый район и двигаться переулками, не выискивая приключений на свою голову, — связана Пактом о неагрессии.

— Pardo.. Простите?

— Командование не допускает их активно вмешиваться в конфликты, — пел Гныщевич, не представляя, каким будет следующее его слово. — Видите ли, среди Охраны хватает молодых людей, и они вооружены… Генералы опасаются, что рядовые превысят свои полномочия — а когда это делает вооружённый человек…

Оставалось только надеяться на то, что прямо сейчас на улице им не попадутся солдаты, занятые активным превышением полномочий. В таких ситуациях тавры соединяют большой палец с мизинцем — это вроде символизирует соединение неба и земли, после которого настанет всем мировая справедливость, или вроде того.

Убедившись, что мсье Армавю на его руки не смотрит, Гныщевич незаметно скользнул пальцами друг по другу.

Наместник же хмурился. Удивительно, сколько на его округлом лице, клубившемся вокруг носа пуховой периной, проступило вдруг жёсткости. Прям как у хэра Штерца, даже деревянней. Учат их, что ли, специально?

Если вдуматься, эта мысль была не так уж нелепа.

— Полный абсурд, — коротко бросил наместник, — складывается впечатление, что Охрана Петерберга… как это по-росски? Попустительствует. И кто решил не выпускать корабли? C’est un sabotage!

Гныщевич кротко промолчал.

— Первым делом следует возобновить полноценное сообщение с Европами. Немыслимо! Потом, конечно, призвать к ответу командование Охраны. После этого, полагаю, разберёмся с теми, кто бунтовал. Знаете, — прибавил мсье Армавю с неожиданно светлой улыбкой, — я ведь сюда сам вызвался, я большой поклонник Росской Конфедерации. Мне кажется, ваш путь вернее европейского… Мы зря отказались от препаратов против агрессии, от карательной формы. Ведь от отдельных больных элементов страдают простые люди, большинство простых, добрых людей. Поэтому агрессию надо подавлять в зародыше, вы согласны?

— Тогда я лишусь работы, — с нарочитой неуклюжестью пошутил Гныщевич.

Про себя же он подумал, что новый наместник — полная гнида. Есть такое свойство: чем больше человек говорит о благе простого народа, а особенно — чем больше о том размышляет, тем бóльшая он гнида.

— Ведь когда врач вырезает опухоль, он не действует агрессивно. Вот и антисоциальные элементы нужно вырезать — трезво, спокойно, без лишних эмоций. Вы ещё совсем молоды, но наверняка вам знакомо слово «Тумрань»… Скажу вам откровенно, до сих пор не понимаю, почему Союзное правительство пошло на попятный и признало Тумрань ошибкой. Подобная бесхребетность дозволительна пациенту, но никак не хирургу! Ведь согласитесь же вы, что подавляющие агрессию препараты, тем более газовые смеси — не только самый эффективный, но в некотором смысле и самый гуманный способ одолеть проблемные точки? Конечно, согласитесь. Здесь не может быть никаких сомнений: если бы не Тумрань, страшно и вообразить, в каком бы сейчас состоянии пребывала ваша страна…

— Если вы так уверены в своих воззрениях, зачем прикидываетесь простаком? — чересчур резко спросил Гныщевич и тут же поправился: — Pardonnez-moi, но я не мог не заметить…

— О, нет-нет, что вы, — немедленно заулыбался мсье Армавю, — я вовсе не прикидываюсь. Разве вы не согласны с тем, что я сказал? Это всё — суждения ума, но они касаются лишь больных элементов, а добрые люди заслуживают совершенно иного…

— Мы пришли, — прервал его Гныщевич, кивая на пункт из назначения. Мсье Армавю снова нахмурился:

— Разве мне не следует появиться в наместнической резиденции?

Кто ж знал, тварь ты такая, что ты себе её представляешь.

— Это и есть ваша резиденция, — лучезарно улыбнулся Гныщевич, — временная, разумеется. В целях безопасности мы решили…

— Ах, голубятня! — воскликнул мсье Армавю. — Вы проследили за такими мелочами! Очаровательно.

— Ну разумеется, — опустил глаза Гныщевич и аккуратно переместился за спину наместника. — Прошу вас.

— Разве у вас нет условного сигнала, если речь о безопасности?

— Даже ради безопасности не следует забывать про голубей и этикет. Я не смею вступать в резиденцию раньше вас.

Снисходительно улыбнувшись, мсье Армавю дёрнул ручку так, будто никогда не слышал о замках. Смутился, тренькнул кудрявым дверным колокольчиком.

Гныщевич ожидал увидеть слугу, но дверь открыл сам господин Солосье, коему он немедленно отгримасничал требование не разевать рот. Господин Солосье не изменился в лице и с лакейским поклоном отступил.

— Мой багаж доставят сюда?

— Да, носильщики прибудут через час, — Гныщевич прикрыл за собой дверь и как мог бесшумно нагнулся к голенищу.

— Не спешат, — бросил наместник, но больше ничего он бросить не успел. Нож Гныщевича оказался прямо возле его горла.

А дальше случилось непредвиденное. Гныщевич ожидал локтя в живот или удара по колену, но чего он не ожидал — так это что мсье Армавю легко и почти даже кокетливо ущипнёт его в самое что ни на есть причинное место. Издержки честных таврских боёв. Зашипев, Гныщевич инстинктивно согнулся, но инстинктивно же он превратил нож у горла в захват, в итоге повиснув у наместника на шее. Тут бы тому его и повалить, но страсть к l'esthétisme оказалась сильнее, и мсье Армавю попытался, судя по всему, ткнуть Гныщевича сложенными пальцами в глаз.

Повстречался он с опущенными полями шляпы.

— Это называется не единоборства, — прокряхтел Гныщевич съехавшим на сторону голосом, — это называется l'idiotie.

И полоснул наместнику ножом пониже ключиц. Неглубоко, для эффекта — и эффект сложился: мсье Армавю на секунду обмер, так что Гныщевич успел крепко схватить его за волосы и вернуть нож на положенное место.

— У меня есть над вами превосходство, — сквозь зубы процедил наместник. — Потому что я совершенно спокоен и не совершу ошибок эмоции.

Гныщевич выглянул из-за его плеча, встретился глазами с господином Солосье и, не убирая ножа, потрепал наместника по затылку.

— Non, мсье Армавю, это у меня есть превосходство, — хмыкнул он и развернул пленника лицом к хозяину Алмазов, — потому что у него есть из чего стрелять.

Заглянув в дуло выделанного перламутром револьвера, наместник обмяк. Оказывается, в переднюю подоспели и трое слуг — тоже при оружии.

— Лучше не дёргайтесь, — отечески улыбнулся господин Солосье и позвенел на пальце тонкими золочёными наручниками, явно выкованными для постельных утех.

Когда Драмин увидел Коленвала (а вместе с ним Приблева и снова Хикеракли), когда он оценил степень неожиданной, мутной какой-то усталости своих друзей, ему оставалось лишь покачать головой. «Коля, ты б всё-таки срезал браслеты, сколько дней-то уж прошло», — только и сказал Драмин вместо приветствия, приподнимая крошечный шлагбаум на проходной.

«Какие браслеты?» — не сообразил Коленвал.

«От наручников, Коля».

От пота и собственной, наверное, рабочей усталости браслеты потускнели и завяли, но они всё ещё болтались у Коленвала на запястьях. И вообще из всех троих жизнерадостно выглядел один только Приблев, поспешивший разъяснить, что троица «прибыла сюда по указанию Гныщевича», поскольку «метелинский завод не может не выполнять распоряжения Союза Промышленников одним из первых».

Хикеракли буркнул что-то на предмет того, что «должен же кто-то наместника нашего, как говорится, голубить».

«Угу, — отозвался на это Драмин, — наместнику нашему не очень хорошо. Я ему вообще-то мытьё организовал, смену одёжки, но у него всё равно какая-то сыпь началась или вроде того… И у охранника его, который простреленный, нога гноится. Хорошо, что Приблев приехал».

«Неплохо», — смурно согласился Хикеракли.

«Этот наместник уже не наш, насколько я могу судить», — промурлыкал хэр Ройш, подошедший поприветствовать прибывших. Девичье платье он снял, как только ему раздобыли в ближайшей деревне кафтан да порты, но в людской одежде выглядел едва ли не более нелепо, не говоря уж о том, что обувки по ноге не сыскалось, так что остался он в отчётливо дамских сапожках.

А потом приехавшая троица, пропущенная через казармы бумагой от Союза Промышленников, принялась объяснять, что творится в городе — что, например, такое Союз Промышленников и почему его именем можно проехать через казармы; что на сей раз выкинул граф, кто ж такой Твирин, как Гныщевич изловил нового наместника и так далее.

В чём состоит указание от Союза Промышленников, ясно стало позже, когда Драмин, хэр Ройш (в дамских сапожках) и Скопцов заместо приятелей воротились в Петерберг. Установленная в городе блокада была односторонней — «всех впускать, никого не выпускать» («Так и не могут определиться со своей политической позицией», — недовольно протянул хэр Ройш). Но если прибывающим кораблям хватало места на воде, то поезда скоро переполнили депо, и их принялись размещать прямо на путях. Пути же шли по городу кругом почти параллельно кольцу казарм, и забившие их составы не только мешали пройти, но и, по мнению солдат, представляли собой опасность. Эдак ведь любой может подобраться вплотную совсем незаметно — а швыряются, мол, не только яйцами.

Ну и новоиспечённый глава Союза Промышленников, то есть Гныщевич, порешил, пока зевает вагоноремонтное депо, дать городу людей да аппараты, которыми можно было бы часть составов попросту разрезать. За ними-то и приехали на завод Коленвал и Приблев.

А Хикеракли будто бы за наместником приехал.

Куда больший интерес, впрочем, составлял вопрос, почему другая троица членов Революционного Комитета переместилась с завода обратно в город (уповая на то, что под руку со Скопцовым через казармы пропустят любого, не утруждая себя даже вопросами). Драмин, например, — за чистой рубашкой и сменой белья. Революция революцией, а «оскотинивания», как назвал собственное состояние Коленвал, лучше избежать. Но сам он при этом не то перенервничал, не то упёрся в какой-то непонятный внутренний принцип — в общем, будто решил отчертиться от нормальной жизни.

А по Драмину, нормальная жизнь — она там, где ты её делаешь.

Но как Хикеракли взяли на завод в довесок, за компанию, так и самого Драмина за компанию взяли в город. На самом же деле ехали туда хэр Ройш со Скопцовым.

Командование Охраны Петерберга изъявило желание встретиться с Революционным Комитетом.

Откуда они узнали про Революционный Комитет? Все сходились на несколько невнятном соображении, что от Твирина, которому будто бы дал на это добро граф. Логическая цепочка получалась такая: Твирин вернул графу настоящего листовочника Веню в обмен на туманный посул раздобыть каких-то других листовочников (каких?); с Твирина спросили; он отчитался, что вопросом листовочников, переросших уже в «заговорщиков», занимается Революционный Комитет; генералы резонно пожелали узнать, кто это и какого, собственно, рожна они тут чем-то занимаются.

«Твирин проявляет осведомлённость и так упрочивает свои позиции», — коротко и хмуро высказался хэр Ройш.

Смотреть на него в этой ситуации было страсть как забавно. Вроде и щекочет самолюбие, а вроде и неприятно, что инициатива исходит не от Революционного Комитета.

Да и хэра Ройша-то ведь не звали. «Два письма прислали, графу и Гныщевичу, довольно вежливых… с приглашением на беседу, — рассказывал Приблев. — Причём не по имени приглашали, не по статусу, а именно как членов Революционного Комитета. Но, с другой стороны, мне кажется, что это, гм, бюрократический момент. Ведь на самом же деле они бы не стали говорить с Революционным Комитетом, правда? Ну, скажем, если бы Твирин его представил, но в нём не было бы ни владельца всех, ну, почти всех петербержских верфей, ни главы Союза Промышленников… Они бы ведь отмахнулись. А так — пригласили. Моего брата похожим образом вызывали — за хэрхэра Ройша, гм, благодарность выразить. Ну, в общем, граф с Гныщевичем согласны пойти… Но ведь вы, наверное, тоже хотите?»

«Да», — немедленно кивнул хэр Ройш.

А Скопцов промолчал.

Промолчал он и когда телега довезла их с хэром Ройшем и Драминым до Северной части, когда заспанный постовой без угроз распахнул свой журнал, когда, щурясь и зевая, спросил: кто.

«А кто он? Сын Скворцова или член Революционного Комитета? Не знаешь? — Хикеракли, провожая Драмина обратно в город, оттащил его поговорить, но говорил всё о каких-то мелочах. — Вот и он не знает».

«Скопцов вроде показал, что он с нами — на нашей, получается, стороне».

«Показать-то показал. Я, знаешь, тоже много чего много кому показывал, ты и сам видел. Вопрос-то, вопросец — он не в том, что ты делаешь, а в том, какими себя наутро словами зовёшь».

Пропустили их в итоге как членов Революционного Комитета. Солдат с журналом на название сие откликнулся так же вяло, но потом кого-то позвал, о чём-то в углу побурчал — и открыл ворота.

А в городе было тихо-тихо, в городе третьим уже кольцом стояли поезда — стена металла, вытолкнувшая за пределы Петерберга и самих солдат. В два ряда, как зубы всяких донных рыб. В городе никто не возмущался вслух, не кричал, а робко лишь переспрашивали, перестанут ли когда-нибудь бить стёкла.

— Мне неуютно, что может так сложиться… может, с прочими господами мы встретимся лишь при генералах, — тихо пробормотал Скопцов. — Они ведь… Там граф, там Гныщевич, у них могут быть свои представления. Раз уж приглашали в первую очередь их, нам с вами нужно этим представлениям соответствовать.

— Вы абсолютно правы, — в тон ему отозвался хэр Ройш, — но я не вижу иных путей, кроме как ориентироваться по обстоятельствам.

— Возможно, вам всё же не следует?..

Хэр Ройш только поджал и без того тонкие губы.

«Отпустишь ниточки — страшно, — хмыкал перед отъездом Хикеракли, — там ведь граф, там Гныщевич, они сами с усами. Не отпустишь, явишься — того страшнее. С копчевиговским сыном особо не тетешкались».

Они надеялись обнаружить остальной Революционный Комитет в Алмазах, но нашли там одного захворавшего Веню да За’Бэя, который отказался разговаривать. «На его сиятельство обижен, — дружелюбно растолковал старший господин Солосье, — и вообще он-де иностранный элемент, нечего ему. А приятели ваши уже в Восточной части».

Никто не стал спрашивать, какого ж ляда те не подождали приехавших с завода, если сами отрядили Приблева в точности передать про время и место. Драмин зато спросил себя, какого ж ляда идёт к генералам, когда намеревался за сменой белья.

Может, ему было любопытно, а может, он чувствовал, что вроде как должен. Их втроём ведь пропустили в город без конвоя, без охраны, без солдат, на одном только честном слове.

Честного слова хватило и на то, чтобы войти в казарменную комнату — видимо, нечто вроде кабинета генерала Каменнопольского.

Странно он выглядел, этот кабинет. Голые краснокирпичные стены без намёка на краску или оклейку — но повисшая на них гравюрка; грубый дощатый пол — но коврик при входе, как в жилой квартире; тяжёлый конторский стол для одного — но обшарпанный, старомодный, с отколовшимися рельефами.

Странно было вот так беспрепятственно въехать в город, явиться к генералам, кивками отрекомендоваться, увидеть там своих приятелей.

То есть, выходит, это вот Охрана Петерберга решила их послушать? И впрямь заинтересовалась, сыскала время посреди распиливания поездов? Разве ж такое вообразимо?

Или это просто позабыли они, привыкнув по кабакам выпивать с графом, чего на самом деле стоит в этом городе его фамилия?

— Господа… ещё члены Революционного Комитета? — с некоторым недоумением уточнил генерал Стошев (русый, с широким лицом, с аккуратно завёрнутыми манжетами). — Похвальная сознательность.

В кабинете уже расположились граф, Гныщевич с Плетью и Мальвин. Графу предложили обитый ворсистой тканью стул, Плеть и Мальвин сидели на дощатой скамье вдоль стены, Гныщевич, скрестив руки, стоял в углу. Драмин решил, что ему подойдёт симметрическая позиция.

Взгляд генерала Скворцова (белозубого, с лихими бакенбардами, с буйными волосами), ясное дело, застыл на собственном сыне.

— Димка? Ты что же, стало быть, тоже?.. А вы, господин Мальвин, вы что ж не сказали?

Мальвин и не шевельнулся.

— Вы задавали мне вопросы о других сферах жизни господина Скопцова.

— Скопц… — генерал Каменнопольский (тонкий, щегольски зализанный, с перехваченной платком шеей) поперхнулся, тщетно скрывая смех. — Вы все друг друга по прозвищам называете? Гныщевич, теперь Скопцов…

— Не именем человек красен! — весело, точно пьяный, воскликнул Гныщевич.

Хэр же Ройш, хладнокровно усаживаясь рядом с Мальвиным, снова поджал губы:

— Не вижу, какое отношение это имеет к делу.

В дверях остался стоять один только Скопцов с красными пятнами по всему лицу, потупившийся, будто нашкодил и поймали. И такой же упрямый. Отец его мелко потряхивал головой, как если бы ему по ушам хлопнули.

— Итак, вы — весь Революционный Комитет, или нам предстоит ожидать ещё кого-нибудь? — холодно осведомился генерал Йорб (черноглазый, с большими руками и тяжёлой медлительностью движений).

— Революционный Комитет — выражение воли народа, весь он в комнатку не уместится, mes amis, — шутливо отсалютовал Гныщевич.

— Не весь, — уткнулся в генералов глазами хэр Ройш, — но ждать больше никого не будем.

— Мы собирались беседовать с полным составом, — всё так же холодно, с нажимом проговорил генерал Йорб.

— Вы написали только господину Гныщевичу и графу Набедренных, — хэр Ройш снисходительно растянул губы. — Вы и не знали о причастности кого бы то ни было ещё. Прошу вас не забывать о том, что мы находимся здесь по собственной воле.

Йорб на это пренебрежительно усмехнулся, а Стошев сдвинул брови с некоторым недоумением.

— Итак, нам стало известно, что вы занимаетесь расследованием и поиском заговорщиков. Заговорщиков, строящих преступные планы против Охраны Петерберга, — поспешно заполнил паузу Каменнопольский. — Это так?

— Предположим.

— Зачем? — Скворцов сумел-таки оторвать взгляд от сына, но Драмину показалось, что вопрос был направлен всё же именно к нему.

— Ради процветания народа росского, разумеется, — в сторону пробормотал граф, а потом чуть кокетливо заулыбался. — Вы, господа генералы, только причинами интересуетесь, но не поводами? А я бы начал с поводов — во избежание путаницы. Преступные, как вы изволите выражаться, планы зародились в некотором обществе, куда я с недавнего времени был вхож. Обсуждались они в ключе метафорическом и ни к чему не обязывающем, однако же беседы, в которые меня то и дело вовлекали, показались мне… скажем так, предательскими по отношению к самому росскому духу. О чём я незамедлительно высказался — и был из упомянутого общества выдворен, но не напрямик, а, положим, с ласкою отодвинут. Вы наверняка догадываетесь, какую печаль в душе рождает подобное обращение…

— Его сиятельство указывает на то, — почти грубо прервал прочувствованный лепет Мальвин, — что преступные планы включали в себя жалобы на Охрану Петерберга в виде петиций Европейскому Союзному правительству.

Генералы зашевелились.

— Это новость, — не стал прятать обеспокоенность Стошев, — это большая новость. Значит, вас, ваше сиятельство, обидело, что вас отодвинули…

— И о чём вы только думаете, господа генералы? — недовольно качнул головой граф. — Предательство духа росского меня обидело.

— Да-да. Положим. А прочие?

Драмин с любопытством покосился на хэра Ройша. Граф с Мальвиным — и, логично предположить, остальные тоже — несли какую-то околесицу, и околесицу явно заранее задуманную, выверенную и срепетированную. Без хэра Ройша срепетированную, без Скопцова и без Драмина.

Хэр Ройш держался стойко, застыл и виду не показывал, но моргал чаще нужного, и было в нём вообще эдакое вытянутое напряжение.

— У всех по-разному, дорогие мои, у каждого по-своему, — хмыкнул Гныщевич, — хотя en général нас объединяет нежелание решать свои проблемы через Европы… и желание при этом всё же их решать.

— Познакомились в Академии? — спросил Скворцов, снова впериваясь в сына.

— Это тоже не имеет отношения к делу, — отрывисто буркнул хэр Ройш и прибавил уже посмирнее: — Осмелюсь предположить, что заговорщики должны интересовать вас сильнее, чем генезис Революционного Комитета. У нас ведь имеет место обсуждение выгодной для всех стратегии действий, а не допрос?

Йорб снова усмехнулся — коротко, по-собачьи, с непередаваемой уничижительностью.

— Боюсь, вы что-то неверно поняли, — скрыл за сладкой гримасой раздражение Каменнопольский. — Это как раз таки допрос. Мы, видите ли, получаем информацию, что поиском чрезвычайно опасных заговорщиков занимается некая организация… Это, господа, само по себе экстравагантно — кто вообще дал вам право вести какие бы то ни было расследования? Опять Твирин? Но, положим, это вопрос отдельный, а любопытно здесь другое. Итак, тайная организация с неизвестными мотивами, неизвестными целями… Кто же вы сами, если не заговорщики? Теперь я вижу, что вы просто студенты, кружок… Ну ничего… Но не вы ли занимаетесь подстрекательством?

— Мы не просто студенты, — прошептал так и застрявший в дверях Скопцов столь тихо, что разобрал один Драмин.

— Вы что-то сказали, Дима?

— Мы не просто студенты, — Скопцов шагнул вперёд, пытаясь движением затвердить голос, — мы не просто студенты. Мы… Мы Революционный Комитет, и мы тоже верим… Нет, не так! Мы — верим, что городу нужны перемены, что государству нужны перемены, нам не всё равно, а вы… вы расстреляли Городской совет, а больше и палец о палец не ударили!

Голос его сорвался, и Драмин протянулся похлопать по плечу, но Скопцов отдёрнулся как ужаленный. Красные пятна на его лице выглядели горячечными.

— Мы пригласили вас за объяснениями, а не ради голословных обвинений, — по-лекторски строго напомнил Стошев. — У нас есть политическая программа, сегодня мы окончательно её утвердили и вскорости объявим.

— О! И что же в неё входит? — оживился граф, с самым невинным любопытством отрываясь от изучения настенной гравюрки.

— Если коротко, ваше сиятельство, в первую очередь пересмотр Пакта о неагрессии для Петерберга.

— Барьян Борисыч, — не поворачивая лица, всё с той же тяжёлой усмешкой обратился к Стошеву Йорб, — зачем вы им объясняете? Вы не должны им ничего объяснять.

— Charmant, — закатил глаза Гныщевич, а потом дурашливым тоном прибавил: — Вы собирались объяснить народу. Мы народ. Потренируйтесь.

— Вы не народ, вы базарный хам, — недовольно тряхнул напомаженными локонами Каменнопольский, но вмешался Стошев:

— Нет, он прав. Прав, почему бы и нет, мы действительно слишком долго тянули, люди заслуживают ответов, а эти люди даже не вполне случайные. Решение должно быть принято, и оно принято. Петерберг — портовый город, город с криминальностью, высокой по определению. Для того и была заведена Охрана Петерберга. Но у нас давно нет достаточных инструментов влияния, мы не можем бороться с преступностью пилюлями! Пакт о неагрессии следует пересмотреть, следует вернуть нормальное тюремное заключение, снять европейскую квоту на аресты, ввести различные меры, а не только… Потом, в Городской совет должны входить все генералы и, конечно, не на бессмысленных совещательных правах. Вообще состав Городского совета следует переработать. Почему только аристократы, почему только ресурсные аристократы? Они не могут в полной мере представлять — даже вот вы, студенты, возможно, лучше представляете интересы города, чем одни только аристократы. И это не всё, налог на бездетность должен быть отменён…

— То есть вы собираетесь открыть переговоры с Четвёртым Патриархатом? — хладнокровно перебил генерала хэр Ройш. — Смелый поступок для убийц.

Скворцов немедленно побагровел, а у Йорба натянулась кожа на скулах.

— Вы забываетесь, — процедил он, — и вы, господин Ройш, подлежите аресту как сын представителя преступной власти.

Драмин приметил, что хэр Ройш, услышав это, будто разрезался на две части. Верхняя осталась спокойной, даже вальяжной, но вот пятки в дамских сапожках, припрятанные глубоко под лавку, заходили нервическим ходуном.

— Как вы там говорили, général Стошев? «Он прав, он прав»! — Гныщевич отклеился от стены и вновь воздел глаза, весь лучась беспечностью. — Я вам так скажу, я не политик, я скромный управляющий завода… Сужу, pour ainsi dire, всего-то житейским умом. Но закон, Пакт о неагрессии, нарушили вы, Охрана Петерберга, вы расстреляли Городской совет… и не затыкайте меня! — цыкнул он на открывшего было рот Каменнопольского. — Может, вы нас арестовали, может, допрашиваете — так послушайте здравый смысл-то. Что вы скажете Четвёртому Патриархату? «Люд так от рук отбился, что нам пришлось перестрелять городские власти»? Сами-то не видите тут логического провала? Ладно б вы людей перестреляли, ладно б люди перестреляли Городской совет. А у нас-то — не то и не другое. У нас — вооружённый захват власти, то есть пришли люди с ружьями и убили людей без ружей, чтобы сесть на их место. Вы кем собираетесь прикрываться, Твириным? Безымянным мальчишкой, который почему-то командует солдатами вместо вас?

Он же, Гныщевич, только что организовал свой Союз Промышленников, растерянно и зачарованно подумал Драмин, а теперь вот так выкидывает в трубу. Увлёкся моментом — или это взвешенное, продуманное решение? Едет, как всегда, на одном колесе?

— Хватит с меня, — рявкнул Скворцов, — караульные!

За дверью послышались торопкие шаги, но Драмин, вместо того чтобы запаниковать, невольно уставился на графа. На то, значится, как граф извлекает из нагрудного кармана костяной мундштук, продувает его, отщёлкивает крышку серебряного портсигара, мнёт перчаткой папиросу, пристраивает к мундштуку, рассеянно хлопает пальцами по карманам в поисках спичек — и всё это с трогательной неловкостью, лишённой хоть какого следа боязни или волнения.

— Будьте так любезны, огоньку, — учтиво обратился граф к караульным, стоило двери распахнуться. — И если это не составит вам затруднения, передайте господину Твирину, что его здесь ожидают… для обсуждения стратегии действий.

Два вошедших солдата перевели вопросительный взгляд на генералов. Скворцов в сердцах кивнул в сторону графа. Ну конечно, графа — владельца пяти из шести верфей города Петерберга, с которым волей-неволей приходится считаться.

Ну или в таком духе. Драмин до сих пор так и не постиг полностью всех этих политических премудростей, хотя ему нравилось перебирать цепочки причин и следствий, как при игре в нарды. Это хорошо занимало ум — как руки хорошо занимало вытачивание по деревяшке, а душу — облака.

Солдат кинул графу коробок, тот его не поймал и с сетующим вздохом нагнулся. Щёки его немедленно порозовели, и, видать от перепада давления, граф схватился за виски.

— Граф, граф, comte, — легко подскочил к нему Гныщевич, — давайте только обойдёмся без безвременных кончин. Сколько ж вы, бедняга, не спали? У графа сейчас напряжённая жизнь, une vie tendue, — через плечо пояснил он генералам. — Сами понимаете, пять верфей… Ведь нельзя же просто отдать приказ не выпускать суда, comprenez-vous? На деле такой приказ всегда рассыпается на много маленьких, и каждое конкретное решение нужно принять управляющему или владельцу — в общем, le supérieur… Мне знакомо это бремя. Без графа, — Гныщевич обернулся на генералов с открытой, но ничуть не злобной насмешливостью, — кто знает, что может выйти в Порту? Давайте постараемся не переутомлять добрых людей.

— О, не стоит так беспокоиться, — бесстыже подпел ему граф, — я всё-таки надеюсь отложить свою кончину хотя бы до появления господина Твирина. Негоже, в самом деле, решать столь острые вопросы без него.

Скворцов снова кивнул солдатам, и те удалились.

— Итак, ваше сиятельство, вы нас шантажируете, — мёрзло, ровно и без намёка на иронию выговорил Йорб. — Я жду, господа революционеры, когда вы начнёте шантажировать нас наместником.

Хэр Ройш отчётливо скрипнул зубами. Хикеракли донёс, что граф сознался в выдаче этого козыря Твирину, но что Твирин успел прибежать к генералам… Ну то есть что Твирин захотел рассказать генералам — это было неожиданно.

— Это не шантаж, — вновь заговорил Скопцов, успевший было раствориться в пространстве, — это… Зачем вы так? Вы отказываетесь воспринять нас всерьёз, потому что мы моложе, потому что… потому что… В общем, потому что мы ваши дети, но ведь мы взрослые дети. И мы делаем с вами одно дело, а вы, — он с трудом поднял глаза на отца, — а вы нас допрашиваете.

Генерал Скворцов сглотнул столь же отчётливо, как хэр Ройш скрипнул зубами.

— Je sais pas, — пожал плечами Гныщевич, — у меня это вполне шантаж.

— Вы хотите открыть переговоры с Четвёртым Патриархатом, — медленно начал хэр Ройш восковым тоном, будто все его силы уходили на то, чтобы держать себя в руках, — но, согласитесь, на их месте слишком легко признать вас самих преступниками и просто заменить другими генералами. Это было бы самым бескровным, самым заманчивым решением. Открывать такие переговоры сейчас, когда вас легко вычеркнуть, неразумно.

— А вы, конечно, имеете мнение о том, как следует обезопаситься? — язвительно уточнил Каменнопольский.

— Разумеется. — Хэр Ройш откинулся, сложил пальцы, и пятки его перестали трястись. — Нужно сделать так, чтобы преступников стало больше.

— Простите? — свёл брови Стошев.

— Преступников с точки зрения Четвёртого Патриархата, конечно, — безразлично поправился хэр Ройш, — ведь любой, кто пытается сменить государственный строй хотя бы в одном городе — преступник с точки зрения власти. Что бы ни говорилось в ваших заявлениях, для оправдания народом случайного Твирина недостаточно. К революции должны приложить руку и другие гражданские лица. Пока же Твирин выглядит как… довольно наивное прикрытие всецело военного переворота.

Уж конечно, вошёл Твирин именно теперь, и Драмин сумел собственными глазами проверить: ага, Тимофей Ивин. Небритый, скомканный, затравленный, грязный, со стеклянным взглядом. В наброшенной на плечи шинели. Про которого Скопцов всё долдонил хэру Ройшу, что тот не самостоятельная фигура, а почти заложник солдат — человек, совершивший первый выстрел и тем как бы забравший на себя вину за переворот.

А Хикеракли всё донимал Драмина расспросами, как бы тот «сие фе-но-ме-наль-но-е явленьице» оценил, но сам хоть чего-нибудь вразумительного так и не сказал.

Ни на кого не оглядываясь, Твирин рваным шагом прошёл в дальний конец кабинета, поближе к генералам, и замер в углу.

— Господин Твирин, — маленько замешкался с обращением Каменнопольский, — это действительно Революционный Комитет?

Твирин прямо и быстро, как-то очень уж формалистски окинул взглядом собравшихся и кивнул своим резким кивком, которым и здоровался, и прощался, и всё на свете делал.

— Давайте посмотрим правде в лицо, — Гныщевич обращался к генералам, но сам не отводил прищуренных глаз от Твирина. — Мы знаем, что Твирин — на самом деле. Вы знаете. А Четвёртый Патриархат не знает, для них это только рыжий мальчик, выряженный для пущей offense в шинель. С другой стороны, в городе столько всякой дряни… Недобитые члены Городского совета, заговорщики во главе с владельцем оскопистского борделя — и шестой верфи, ne pas oublier! — наместник, прочие сомнительные типы. Выход очевиден, non?

Судя по недоумённому молчанию, выход не был очевиден, один Твирин следил за Гныщевичем — не внимательно даже, а неотрывно, как поворачивается за магнитом стрелка компаса. Будто случилось между ними некое неожиданное понимание.

Гныщевич, принявший ради монолога красивую позу, уронил руки в картинном разочаровании.

— Хотите избавить город от дряни? — глухо, как из бочки спросил Твирин.

Драмин призадумался: это он у генералов спрашивает, у всех собравшихся, или к Гныщевичу на «вы» заобращался?

— Хочу, mon garcon, для всех выгодного решения, — хмыкнул тот. — Ясно же, что мы должны их наказать.

— Кто «мы»? — тотчас накренился вперёд Скворцов.

— Мы «мы». Мы. Народ. Le peuple. Гражданские. Не солдаты.

— Люди, на которых вы покажете пальцем Четвёртому Патриархату, когда будете рассказывать ему, что старые законы мешают вам справляться со своими обязанностями и что Пакт о неагрессии в нынешнем своём виде в Петерберге не работает, — тоненько осклабился хэр Ройш.

— И вы сейчас добровольно берёте на себя роль виноватых, — издал лающий смешок Йорб.

— Иначе бы вы нам её приписали, — хэр Ройш вдруг вытянул перед собой ноги, не то забыв про обувку, не то перестав ей конфузиться, — надеюсь. Надеюсь, что на подобное вам хватило бы политической прозорливости.

— Это не даёт ответа на вопрос, зачем на подобное идти вам.

— Быть может, из-за наличия совести? — негромко ответил за Революционный Комитет Твирин. — Нельзя же каждый день обходить грязь по дуге — кому-то нужно перепачкаться, чтобы её убрать.

Негромко-то он ответил негромко, но дело тут состояло вовсе не в застенчивости. Драмин был в этом деле не мастер, ему хватало Хикеракли, и потому сам бы ни в жисть он не сумел разъяснить, в чём же тогда состояло это дело. У Твирина не то чтобы зажглись глаза — это и звучит глупо, и неправда к тому же; он скорее что-то такое нащупал, за что держась можно прямо стоять.

— Заговорщиков немало, всех их арестовать сами мы вряд ли сдюжим, — опять беспечно продолжил Гныщевич, — но, autant vous le dire, поверьте уж, мы сдюжим их расстрелять.

От такого заявления оппоненты охнули да опешили, и только у Твирина, показалось Драмину, мелькнуло на губах нечто вроде усмешки.

— Расстрелять? Вы бредите? — впервые, кажется, с начала «беседы» Стошев не на шутку взъярился. — Я не буду спорить с вашим посылом, я вижу в нём здравое зерно. Леший с ним, давайте даже представим, что я допущу до разбирательств именно вас — хотя кто вы такие? И с кем вы будете разбираться? Но оставим это в стороне, оставим — в свете нынешнего бардака этот вопрос кажется мне почти несущественным. Существенно другое. Расстрелы? Какие, к лешему, расстрелы?

— Публичные. В полной мере публичные, а не как вышло у вас с Городским советом, — ловко подхватил затею Гныщевича хэр Ройш. — Что может нагляднее продемонстрировать несостоятельность Пакта о неагрессии для Петерберга, как не желание простых граждан пролить чью-то кровь?

На сей раз Драмин скосил глаза на Скопцова. Тот являл собой живого мертвеца — на побелевшей коже красные пятна сделались багровыми, как синяки, и он, кажется, был близок к удару.

У простого гражданина Скопцова проливать чью бы то ни было кровь желания вовсе не имелось.

— Если вам надо показат’, что простые горожане против неагрессии, — заговорил вдруг своим мшистым голосом Плеть, о присутствии которого уж и вовсе забылось, — что же вы предлагаете взамен расстрела? Побит’ их побол’нее? Это нелепост’, и это куда уродливей.

— Я согласен с тем, что для предателей интересов города мера наказания одна, — Йорб обращался не к Революционному Комитету, а к пространству над дверью. — Но кого вы собираетесь судить?

— Я же сказал, — Гныщевич досадливо всплеснул руками. — Наместник, заговорщики, несговорчивые аристократы, оставшиеся члены Городского совета… и так далее.

— Члены Городского совета? — Каменнопольский с любопытствующей ухмылкой повертел в пальцах невидимую ветошь. — Например, хэр Ройш-старший?

Хэр Ройш не белел и уж тем более не дёргался, но в том, как резко он втянул воздух, было нечто от твиринского кивка.

— В том числе.

Каменнопольский ехидно присвистнул, но Стошев его одёрнул:

— Меня куда больше интересует «и так далее». С членами Городского совета всё ясно, с наместником тоже — хотя это крайне поспешный жест в адрес Европ! Но кого вы понимаете под «и так далее»? Вы ведь…

— Да какая разница? — небрежно вскинул плечами Гныщевич. — Тех, кто вами недоволен, — думаете, их мало? Дряни хватает.

— Вы вообще понимаете, что несёте?!

— А вы, генерал, понимаете, что они, — Твирин кивнул на Революционный Комитет, но ни на кого конкретного, — или не они, а какие-нибудь другие самоорганизовавшиеся люди могли бы и вовсе вас не спрашивать? Нельзя на пороховом складе рвануть одну бочку в уголке, за этим неминуемо последует настоящий пожар. В городе рано или поздно начнут убивать — не ружьями, так ножами, камнями, голыми руками. И всем будет лучше, если это сделают те, кто нужно. С кем нужно и как нужно.

— Это в самом деле так, — по-прежнему непроницаемо, ровнёхонько, как какой-нибудь судья или палач, согласился Йорб.

— Бред, полный бред, — Стошев схватился за голову, — мы должны пресекать это, а не одобрять!

— То-то вы многое пресекли, — фыркнул Гныщевич.

— Скажите, а зачем это вам? — обратился лично к нему Каменнопольский с тем же склизким показным любопытством, с каким спрашивал про хэрхэра Ройша. — Вы ведь глава Союза Промышленников, успешный человек… И так всем этим, выразимся мягко, рискуете.

— Pourquoi? Вы за окно смотрели? В городе у вас — у вас, господа генералы, — творится то, что называется l’anarchie. При анархии не бывает успешных людей, только успевшие. Успевшие её обуздать. Savez-vous, как обуздать l’anarchie? А я знаю. Нужно прицепить на неё бирку с названием, пока она не прицепила тебе на ногу бирку с именем. Твирин верно всё говорит — убивать будут, убивать руками, камнями, чем угодно. Не лучше ли убивать именем организации, призванной спустить этот общественный пар? Не лучше ли убивать того, кого полезно убить, кто того заслуживает? Не нравится вам Революционный Комитет — ну пусть бирка будет другая, пусть будет, je sais pas, Расстрельный Комитет…

— Временный, — поправил хэр Ройш, возвращая Каменнопольскому его улыбочку. — Временный Расстрельный Комитет. Он ведь необходим только на время смуты.

Каменнопольский собственную улыбочку от таких монологов потерял, сосредоточенно застучал пальцами по столешнице:

— Я боюсь, что вы правы. Возможно, это лучший выход — ужасный, но лучший…

— Димка, но это ж безнравственно, — нежданно-негаданно позвал Скворцов лично сына, который про расстрелы ни словечка не сказал. — То, что вы предлагаете, ведь безнравственно!

«Димка», даже если б и имел что сказать, всё равно этого сделать бы не смог. Он спрятал ладони за спиной, как раз на виду у Драмина, и тот знал, что через часик вспухнут на этих ладонях синяки от ногтей.

Нешто дружба сильнее? Или что вообще сильнее? Драмин и сам дивился тому, что сейчас происходит: его приятели, члены Революционного Комитета, предлагают своими руками расстреливать неугодных. И ведь не усомнишься, что у того же Гныщевича список неугодных вполне имеется — ему всегда кто-нибудь дорогу перегораживает. Граф? Граф отбил своего бесценного Веню, и ему всё равно. Один За’Бэй возмутился и не пришёл, да у Скопцова синяки на ладонях.

А Драмин не чувствовал по этому поводу, ну, ничего. Всё это было как ход в нардах, игрой для ума. Вот должен же в нём какой-то внутренний моральный закон такому противиться? Ежели он в природе есть — должен. А ничего не противится. Только правила нард подсказывают, что ход — хороший, умный.

Ну и какого ж ляда тогда ничего не противится, не сосёт там под ложечкой или где должно сосать?

— Димка, да как же так?.. — бестолково повторил Скворцов, сына взглядом дырявя.

— Безнравственно, ужасно, — влез за того Каменнопольский, — но необходимо. В конечном итоге то, что юные господа говорят про санкции Четвёртого Патриархата… И про положение в городе, конечно. О, его можно обуздать, но какими жертвами? Не лучше ли позволить гражданским самостоятельно друг друга… Я имею в виду — не лучше ли нам, армии, в этот острый момент нести молчаливый дозор? Ведь мы охраняем Петерберг, но не судьи же мы! Пускай, пускай… Мы ведь с вами, господа, взяли на себя тяжкое бремя — но в то же время и великое, и разделить его… — он умолк с почти мечтательным видом.

Твирин чуть слышно, но страсть как презрительно выдохнул.

— И что же, — уставился Йорб на Гныщевича, без веселья развеселившись, — вы можете? Вот лично вы, господин Гришевич, можете войти во Временный Расстрельный Комитет, поднять оружие?

— Гныщевич. Проявите уважение к моей identité! Я не мастер, у меня чуть иные предпочтения, но в неподвижного человека уж как-нибудь попаду.

Со скамьи без яда, с одним только недоумением прихмыкнул Мальвин:

— Для того чтобы поднять оружие, нужна какая-то особая готовность? Помимо, собственно, навыков обращения?

Драмину неуютно было смотреть на Скопцова, и потому он снова вернулся к хэру Ройшу. Внимательному, даже пристальному хэру Ройшу, не выказывавшему никакого желания самолично поднимать оружие.

— Нужна, представьте себе, — огрызнулся Стошев. — Впрочем, леший и с ним, всё про вас понятно. Но и упомянутые навыки, согласно нынешней редакции Пакта о неагрессии, наработать мог в своей жизни далеко не каждый.

Мальвин откликнулся буднично:

— Моя семья, к примеру, надеялась, что я поступлю на службу в Резервную Армию.

— Я нахожу абсурдными ссылки на Пакт о неагрессии в ситуации, когда вы стремитесь к пересмотру Пакта о неагрессии, — с удовольствием поддел генералов хэр Ройш. — Возможно, чьи-то навыки обращения с оружием здесь незаконны, поскольку закон давно уже не работает, что вы и так признали.

— Я никогда не стрелял, — Плеть задумчиво усмехнулся самому себе, — почти никогда. Но не сомневаюс’ в том, что могу. Нажат’ крючок — не индокитайская грамота.

Каменнопольский, только что причитавший о бремени, нужде и молчаливом дозоре, при виде всей этой спокойной решимости, кажется, раздумал. Испугался, что ли? Решил, что давать людям добро на убийства ещё опаснее, чем наблюдать убийства случайные?

Ну, вообще говоря, правильно испугался, если так.

— Всё это чрезвычайно ценные идеи, молодые люди, однако вы наверняка сами сознаёте, что поспешность здесь ни к чему, — заувещевал он. — В конце концов, это может быть губительно — наделять такими полномочиями молодёжь, да ещё и на первой же встрече… Мы в деталях обдумаем сию перспективу, непременно, обязательно! Но — взываю к вашему здравому смыслу! — учреждать сейчас же, прямо сегодня некий временный комитет по расстрелам, к тому же без единого человека, которому мы, Охрана Петерберга, могли бы доверять…

— Так вы или Охрана Петерберга? — устало и совершенно непочтительно оборвал его Твирин.

Йорб снова издал свой короткий собачий смешок, прозвучавший теперь как-то довольно, что ли. Или даже гордо?

— Хотите и дальше ходить в крови по локоть? — не оборачиваясь к Твирину, бросил он.

Тот пожал плечами почти с отвращением — не к Йорбу, а будто бы к самой идее вопроса:

— Не вижу другого пути. — И дёрнул головой, как иногда бывает с людьми, бурно разговаривающими с собственными мыслями. — Если проблема лишь в том, что требуется хоть одно чуть более знакомое Охране Петерберга лицо, решение на поверхности.

— Сам Твирин во Временном Расстрельном Комитете? — в выделанной издёвке Гныщевича было меньше издёвки, чем радости. — Selon moi, это придаёт нам вес.

— И вы все — остальные — тоже намереваетесь? — не слишком твёрдо спросил Скворцов.

Но хэр Ройш, Скопцов и граф промолчали.

Драмин был согласен с Плетью в том, что спустить крючок — дело несложное, да и никаких нравственных штырей в нём не торчало, но… с другой стороны, а зачем? В смысле, человек же не делает дела просто потому, что ему несложно. Тут должны быть какие-то ещё аргументы, а аргументов прикладывать к этим хитрым нардам собственную руку Драмин не сыскал. Но и молчать вроде было как-то неправильно.

— Да мы, вообще говоря, верим в своих друзей, — заулыбался он генералам.

Твирин, по всей видимости, решил, что на этом разговор окончен, и, всё так же резко кивнув на прощание, устремился к выходу, но вслед за ним неожиданно поднялся Мальвин.

— Полагаю, присутствие рядом с вами кого-то из членов Революционного Комитета упростило бы и сообщение, и неизбежные формальные процедуры, — заявил он, но в тон его, завсегда уверенный, прокрался будто бы вопрос. Драмин в мыслях подосадовал на отсутствие Хикеракли: вот когда б тому сесть и на ушко цветисто изложить, сколько тут всякого несказанного! Ведь оно ж наверняка есть, вот зуб можно отдать.

Твирин, как-то нарочно не поднимая глаз, ещё раз кивнул и поспешно кабинет покинул. Покинул и Мальвин, оглянувшись перед тем на хэра Ройша.

Спустя ещё виток зубоскальства с генералами вышел и остальной Революционный Комитет — гурьбой, как из Академии, когда закончилась лекция.

— Хочу отдать вам должное, — хэр Ройш вдруг нарисовал душевную улыбку, и Драмин тут же приметил, что воротник его насквозь промок, — вам всем. Но в первую очередь — вам, граф, и вам, господин Гныщевич, — он протянул руку сперва изумившемуся графу, а потом фыркнувшему Гныщевичу. — Был момент, когда мне показалось, что мы не справимся.

— Ах, отбросьте уже ложную скромность! — просиял граф в ответ. — Знаете, когда я своими глазами увидел, кхм, — покосился он на стоящих неподалёку солдат, — Твирина, ещё и в шинели, я обнаружил себя небывало воодушевлённым. Если он справился, то как можем не справиться мы?

Тут отсутствие Хикеракли стало совсем уж нестерпимым — потому что граф ошибался, ну ошибался же! Было в Твирине что-то эдакое, чего у них у всех не было, и Хикеракли бы сказал, как оно называется, а Драмин мог только бесплодно шарить в поисках слова (а потому шарить не стал). Зато ему подумалось то, что Хикеракли бы в голову не пришло: а ловко они все зачем-то решили не показывать знакомства с Твириным, отделили да отчертили того от Революционного Комитета.

Да ясно даже, зачем. Твирин — совсем такой умозрительный человек из народа, ему связь с любыми организациями ни к чему. Ну, в рамках правил игры, в смысле. По крайней мере, Драмин это так понимал.

— Мне, видно, одному это кажется странным — ну, то вот, что сейчас приключилось, — честно хмыкнул он. — Сперва нас, значит, на допрос зовут, а в итоге так выходит, что мы вроде бы получаем в Петерберге полномочия. Нет, я соображаю, что у нас есть граф, что они открытия Порта боятся, что про хэра Штерца уже прослышали, в заговор против Охраны Петерберга вот тоже скорее поверили… ну, относительно. — Драмин позагибал для надёжности пальцы. — И Твирин нас вроде как порекомендовал, только это ведь всё… разве ж это поводы!

— Поводы-поводы, — увлекая всех за собой, Гныщевич зашагал прямиком к веренице вагонов и дальше — в город. — И ты, кстати, никаких полномочий не получаешь, а только те, кто своими руками за ружьё готов взяться. А побеждают, mon cher, те, кто не боится пробовать.

И он заговорил с Плетью о том, что надо бы всё же сперва подержать пресловутое ружьё в пресловутых руках, потому что «отдачей можно и в лоб себе схлопотать», а граф с хэром Ройшем заворковали о перепуганных аристократах и что с ними делать.

— Побеждают… кого-то. И что-то проигрывают, — прошептал Скопцов.

Но за весёлыми, непростыми и такими теперь практичными обсуждениями дальнейших действий никто, кроме Драмина, его не расслышал.

Сложно поверить, но с момента приговора — а это был приговор, именно приговор, нет здесь места оправданиям и крючкотворству, — с момента приговора ничего не изменилось. Никто не умер. Мир не рассыпался на части. Если уж браться за оценки, жизнь стала веселее, а вовсе не хуже.

Веселее, полнее, живее.

Но как же можно живее, думал Скопцов, когда давеча все только и говорили о смерти?

Он почему-то был уверен, что сказанное свершится мгновенно — в то тихое стекленелое утро четыре дня назад. Но — не свершилось. Даже хэра Штерца перевезли в казармы лишь позавчера: Революционный Комитет позволил себе повременить, убедиться в искренности генеральских намерений.

Ноябрь шагнул далеко за середину, а настоящий снег всё не падал и не падал, вымещался грязной порошью, будто ждал чего. Чего? Завершения арестов, как и Революционный Комитет?

Зачёркнуто. Как и Временный Расстрельный Комитет.

О, у Гныщевича был перечень арестантов. Те, кто отказался войти в его несуществующий, низачем не нужный Союз Промышленников. Те, кого он и сам туда не приглашал, заранее чуя отказ. Аристократы-владельцы предприятий, чьим управляющим он хотел окончательно развязать руки. Множество, множество людей — а вернее, не такое множество, но важно ли количество, ах, какое значение имеет количество?..

И Гныщевич — такой же ловкий здесь, как и в делах завода, как и в драке, как и всегда; он нашёл себе место не рядом с Твириным и не именем Твирина, но совсем близко, в казармах, с одобрения, с улыбкой. Да, он улыбался, как улыбался всегда, когда его следовало бы прогнать. Он разговаривал с солдатами запанибрата, но не на равных; был вроде как выше их, а вроде — сторонним человеком, не военным, и от подарочного ружья отказался, заявив, что предпочитает ножи. Он не руководил — чем он мог руководить, кто он такой? — но каждый раз, когда в казармах появлялся новый арестант, кто-нибудь из солдат почему-то непременно почитал нужным зайти и рассказать ему. Не отчитаться, просто рассказать.

Отчитывались перед Твириным.

Почему? Кто он такой? Почему, почему? Почему Скопцову, вовсе никогда не дорожившему чином отца, это было вдруг так мучительно? Не нарушения же военных порядков ранили его — что хорошего в этих порядках? А всё же было больно, было; было обидно каждый раз, когда отец узнавал о чём-то позже, чем Твирин.

И внезапное желание Мальвина остаться с ним, при нём тоже казалось предательством.

Эти дурные, гадкие мысли Скопцов старался гнать. Лицемерно называть Временный Расстрельный Комитет злом. Его создание вернуло в город подобие порядка; зная, что есть организация, санкционирующая аресты и расстрелы, солдаты приняли такое устройство, несколько поутихли с самоуправством. Ведь теперь были специальные четыре человека: Гныщевич, Плеть, Мальвин, Твирин, — к которым можно явиться за разрешением.

Но чем были плохи прежние четыре человека?

Наличием совести — или хотя бы опыта, не позволявшего записывать во враги всех подряд. Сдержанностью. Временный Расстрельный Комитет не останавливало ничто, и потому промедление — нынешнее промедление — казалось какой-то издёвкой, желанием помучить арестантов, оттянуть удовольствие.

«А ты, друг Скопцов, сходил бы к ним в казармы, к арестантикам-то, коль так терзаешься, — сказал ему позавчера вернувшийся в город вслед за наместником Хикеракли, — и сам отдохнёшь, и им последние, так сказать, деньки скрасишь».

Но Скопцову не хватило духу.

Была у этой медали и обратная сторона — а вернее, сторона главная, первая; весёлая, и живая, и правильная. И если Временный Расстрельный Комитет творил зло ради блага, порядка и спокойствия, то Комитет Революционный ради блага творил благо же.

Да, слова «Революционный Комитет» теперь зазвучали на улицах, хотя никто не называл происходящее революцией. Это было бы удивительно и не слишком похоже на правду, не удивляйся Скопцов в последнее время столь часто. Генералы выпустили меморандум о будущих переговорах с Четвёртым Патриархатом, об отмене налога на бездетность, о пересмотре Пакта о неагрессии; выпустили и поставили под ним свои имена, но народная молва переадресовала меморандум Революционному Комитету. Или, вернее, не «Революционному Комитету» — так говорить было бы неверно, — а, положим, делу революции. В конце концов, подписанные разноголосицей несуществующих кружков листовки марали стены уже давно, и ошибся бы тот, кто принялся бы утверждать, будто город изменился бы и сам, без понукания этими листовками. Но не путали ли люди повод и истинную движущую силу?

Почему, стоило только у дела революции появиться лицу — многим лицам Революционного Комитета, пару дней назад вдруг вышедшего из тени, — почему петербержцы приняли его так спокойно и убеждённо?

Наверное, умонастроениям города требовалось воплощение, которым не могли стать обладатели старой власти. И, наверное, это было хорошо. Хорошо, что люди перестали видеть в нынешних событиях военный переворот.

И в то же время — всё ещё — обидно. Генералы расстреляли Городской совет, генералы устроили смуту, генералы не защитили людей от разбоя солдат — а меморандум, а наконец-то осмысленное, положительное решение будто отыскал кто-то другой, едва ли не эфемерный Революционный Комитет, который объявился всего-то позавчера и даже не представлялся никому в полном составе.

Да только разве ж это неправда? Генералы ведь и в самом деле повели себя близоруко, непредусмотрительно, неумно, а прозорливость и инициатива остались чужим уделом. И Скопцов знал, что выискивает в этом нечто гадкое для того только, чтобы не думать, как сам он нерешителен, застенчив и близорук.

Ведь теперь он мог без стука входить в кабинет многоуважаемого господина Пржеславского, а за какие заслуги?

За чужие заслуги.

За то, что у графа есть верфи и влияние на Порт, а у Гныщевича — Союз Промышленников, объединивший петербержские предприятия, и ловкий язык. И если последнее стоило немного, то с морским сообщением и городской промышленностью генералам невозможно было не считаться.

Так ли уж революционен этот комитет, если допустили его до действий только за положение да богатство двух человек?

А с другой стороны, нельзя ведь было сказать, будто Революционный Комитет, в том числе и сам Скопцов, ничего не делал. В том и пряталась подлость, что создание Комитета Временного Расстрельного принесло городу долгожданное чувство хоть какой-то надёжности, и только вслед за ним стало наконец-то возможно приносить пользу — настоящую, не на словах.

Или как раз на словах. Революционный Комитет сделал то, до чего не дотянулся Городской совет: он открылся людям, вышел к ним, задал им вопросы. Немедленно стало ясно то, что и прежде маячило в интуиции — в прошедшее с расстрела время люди куда меньше боялись солдат, чем неизвестности. Даже меморандум свой генералы прикололи на дверь Городского совета и зачитали на площади, но сперва специально созывать туда людей они не стали, и новость рассочилась по городу слухами, пересказами. Почему? Почему так бестолково?

Да, да, вот за это достижения генералов и переписали на первого, кто подвернулся под руку. Четыре дня назад, после казарм и после обсуждения того, что из встречи в казармах следовало, Скопцов направился к господину Пржеславскому — каяться? Признаваться? Нет, извещать. Извещать, как настоящее официальное лицо. Сам он не рискнул говорить, но сидел в аудитории, когда Пржеславский объяснял студентам новый порядок.

И Пржеславский — немыслимо — был Скопцову благодарен. Немыслимо, как порой кому-то может оказаться бесценным то, что для тебя вовсе не является подвигом.

Когда вернулся Хикеракли, они со Скопцовым — а вернее, он, его знакомства и Скопцов — создали… как же это назвать? Хикеракли собрал пяток своих «хороших приятелей», которым доверял, и в привычной своей весёлой манере растолковал им, что к чему, как теперь будет жить город, что такое Революционный Комитет и почему к нему разумно прислушиваться. В людях Хикеракли не ошибался никогда: то было позавчера, а уже вчера его слова на всяком углу перепевали студенты.

Перепевали-то они всё тот же меморандум, да с новыми нотами. Революционный Комитет героизировался, и кое-кому уже начинало казаться, что они сами с первых же дней того же и хотели — и расстрела, и полного закрытия города, и пилить вагоны.

Пилить вагоны, да. Это, впрочем, была уже скорее заслуга графа — графа Набедренных, пожелавшего лично выступать в Академии, объяснять… не столько практические стороны, но — вот уж удивительно — практические выводы случались у слушателей сами. Например: Петерберг полностью заблокирован, но грядёт зима, и нужно есть. Еда имеется, ведь город торговый, и что было в замерших посреди путей поездах, как не зерно и мясо? Вот только, чтобы те не сгнили, поезда следует демонтировать, а еду — заготовить.

И студенты за это брались, и чем-то это для них отличалось от принудительного строительства второго кольца казарм — унизительного для образованных людей ручного труда. Чем? Наверное, графом Набедренных — наверное, Революционным Комитетом. Тем, что необходимость труда объяснили.

Конечно, среди студентов хватало недовольных, особенно — недовольных зазвучавшими в перепевках Хикеракли героическими нотками. На то ведь они и студенты, и кому как не Революционному Комитету это знать. Что ж, пожал плечами граф, давайте устроим диспуты. Соберёмся и обсудим — с ними, — где мы ошибаемся и как поступить лучше.

«С ними». В Академии учатся пять лет, и многие из «них» были старше самого Революционного Комитета. И это тоже было странно, очень странно… но и приятно. Ведь, в конце концов, все «они» тоже могли клеить листовки, возглавлять заводы, ловить наместников, что-то делать — но сделал Революционный Комитет.

Так не в своём ли он праве?

Спускаясь по ступеням Академии, Скопцов обернулся и почувствовал, что на губах его невольно расцветает умилённая улыбка. Йихинские студенты сочинили кому-то — не то революции, которой нет; не то Революционному Комитету, которому он не нужен; не то самим себе — символ: белую орхидею. Вроде той, которую граф пару дней весьма эксцентрично вдевал в петлицу. Схематично нарисованная, орхидея превращалась не то в бабочку, не то в потешного человечка на согнутых ножках — не слишком-то героично, но вместе с тем как-то трогательно… да-да, и приятно.

Кривоватыми мазками орхидея была намалёвана прямо на дверях Академии, и в её нелепой кустарности было как раз то, чего не доставало всем этим умствованиям о всяческих комитетах.

Живость и чувство — ведь кто-то потрудился разыскать краску, размазал её по двери сам, собственной неумелой рукой. И — мысль о том, что ни Пржеславский, ни даже мрачный секретарь Кривет не стали художества смывать.

В Академию же Скопцов заходил по ряду вопросов. Во-первых, осведомиться, всё ли гладко на возобновившихся лекциях — а лекции по просьбе Революционного Комитета возобновились. Во-вторых, передать советы графа относительно содержания оных лекций; любые собрания студентов всё равно невольно взрывались обсуждениями и спорами, так почему бы не дать им пищу для бесед? В-третьих, узнать, удалось ли господину Пржеславскому договориться с главами других учебных заведений, куда граф тоже хотел бы заявиться с диспутами.

Ну и была ещё одна мелочь.

Под Петербергом стояла радиовышка. Сразу после расстрела вход в неё закрыли, как и на почтамты, но никому и в голову не пришло туда рваться: по радио крутили всё больше музыку да европейские проповеди. Вчера Драмин со смехом рассказал, что собственный приёмник в вышке имеется, но он наполовину рассыпался и вообще не слишком используется — там всё больше крутят магнитные ленты, а живую речь и не услышишь, даже микрофоны не установлены.

Однако в городе могут быть и радиолюбители, а волнам нет дела до оцепления.

За’Бэй, по причине наличия дела и общего оживления переставший на графа дуться, облазил все крыши, ворча на отсутствие Золотца, и снял пару антенн. Однако стоило всё-таки попросить Пржеславского аккуратно поискать среди студентов энтузиастов — особенно среди студентов других учреждений, например Корабелки. Пржеславский понимающе кивнул.

Только оставив Академию далеко позади, Скопцов сообразил вдруг, что на прощание пожал ему руку.

На равных.

Направлялся Скопцов в Конторский район — там на одной из площадей планировал сегодня своё первое уличное, уже всецело публичное выступление граф. Ах, граф, милый граф; кто бы подумал, что он не согласится — нет, сам захочет выйти на люди? Ведь он, при всех своих безупречных манерах и любви порассуждать о том о сём, был в душе всё же достаточно застенчивым человеком. Но орхидея в петлице, видимо, стала ему щитом: так и говорил не человек, а символ на его груди.

Бытует мнение, что к переворотам склонны голодные и обездоленные низы, но это ложь; во главе любого процесса всегда стоит воля нескольких людей, и желания их могут проистекать из бед и недовольств умственных, а не телесных. Конечно, трудно предугадать, как откликнутся простые горожане на богатейшую, образованнейшую, изысканную фигуру, если накануне солдаты перебили этим горожанам окна и разграбили их дом. Вернее, предугадать худшее как раз очень просто.

Но Скопцов верил в графа — ведь это граф, его невозможно не любить.

На входе в Конторский район Скопцова чуть не сбила с ног компания немолодых и весьма прилично одетых господ, которые с совершенно юношеской горячностью обсуждали, что никаких переговоров с Четвёртым Патриархатом Петербергу не нужно, что он может полностью отделиться и стать городом-государством, что у них есть идеи и что эти идеи нужно непременно преподнести Революционному Комитету. Не улыбнуться вновь было сложно.

День выдался серым, сырым и промозглым, а площадь, где выступал граф, пряталась далеко за Домом письмоводителей, но туда всё равно набилось множество народу — ведь Революционный Комитет, в отличие от генералов, потрудился предварительно рассказать о времени и месте выступления «хорошим приятелям» Хикеракли, а те уж разнесли весть по городу, расклеивая листовки и стучась буквально в двери жилых квартир. Люди выливались на улицы, и разглядеть отсюда хоть что-нибудь было решительно невозможно.

— Эй, друг Скопцов! — позвали сверху, и Скопцов, подняв голову, обнаружил, что с ближайшего фонарного столба на него собственной персоной свисает Хикеракли. И в этом тоже имелось нечто потешное — взрослые мужчины за углом обсуждают, как представить свой план устройства города Революционному Комитету, а Революционный Комитет упёрся сапогами в чугун столба и протягивает руку.

Скопцов попытался было в ужасе отмахаться, но больно уж разбирало его любопытство, так что в конечном итоге руку предложенную он всё же взял, подтянулся слегка и так смог удержаться на невысоком узеньком постаменте, из которого произрастал фонарь. Стало видно, что на площади соорудили дощатую трибуну с настоящей кафедрой, как в Академии, а на кафедру водрузили какие-то аппараты с громоздкими микрофонами, позволявшие тихому голосу графа разнестись над людьми.

Рядом с графом стоял За’Бэй, сменивший любимую шубу на не менее вычурный толстый тулуп и тем напоминавший вздутого зимнего голубя, и бледный, не до конца оправившийся от болезни Веня. Смотрелось это столь же эксцентрично, как орхидея в петлице, и, может, отсюда и появлялась во всей сцене некая странная, комическая гармония. Вроде и не должно так быть, но ведь есть!

Граф же, в светло-сером пальто, цилиндре и нежно-голубом шарфе, выглядел земным отражением грязных небес — отражением стократ более светлым и чистым, чем они сами.

И столь же небесно, нежно и светло он говорил:

— …Страх росскому человеку попросту неведом, наличие же этого страха у нас — здесь и теперь — есть свидетельство прорастания сквозь наши души семян европейского морока, чуждого и пустого. Который уж век Европы возделывают наши души вместе с нашими полями — ради наших полей. Бескрайняя росская территория давно обратилась в скромный европейский огородик. Отчего, думаете, так мало у нас заводов и фабрик и положение их столь плачевно? Оттого лишь, что Европы нуждаются в нашем зерне и мясе с наших боен, в дешёвом угле, древесине и металлах, а дешевизна эта обеспечивается указами Четвёртого Патриархата и ставлеными им Городскими советами. Которые, к несчастью, советуются отнюдь не о нашем благополучии, но о благополучии Европ. А потому свержение Городского совета в Петерберге не разбой и не произвол, а назревшая историческая необходимость.

Свержение — да, с этим Скопцов всегда был согласен, вот только разве грязь лезет всегда не из дыры между устремлением и избранным методом, и не оттуда ли льётся кровь? Но граф улыбался, и Скопцов невольно ловил себя на том, что улыбается вместе с ним; в словах графа трогательная досада на неудачное устройство Росской Конфедерации мешалась со спокойной уверенностью твёрдого знания о том, как будет лучше, и Скопцов думал: белая орхидея на дверях Академии смотрится красиво.

А зерно и мясо с боен, застряв на пути к Европам, помогут городу пережить это сложное время.

Всё к лучшему.

— …так отринем же унижающий всякое достоинство страх, — продолжал граф, — тем более что поводов к нему не имеется вовсе. Даже у меня — аристократа, крупного собственника — нет поводов дрожать о себе после того, как всё своё состояние я пустил на дело революции, отдал в распоряжение Революционного Комитета. Если бы Охрана Петерберга действительно окунулась в бессмысленные зверства, разве был бы я теперь жив, стоял бы перед вами? Зверств нет и не будет, а залог что моей безопасности, что безопасности каждого из вас — преданность росскому народу и самому Петербергу. Стремление к завтрашнему дню, который настанет по нашим, подлинно росским законам, который не будет омрачён необходимостью работать для изобилия чужого стола и веса чужого кошеля. Нам с вами, всем нам — от аристократа до портового забулдыги, — нечего бояться, если мы готовы жить своим умом ради своего процветания. Но процветание это не обеспечат нам ни Четвёртый Патриархат, ни Европы — и тем, кто до сих пор этого не сознаёт, следует хорошенько призадуматься. Даже самый честный труженик, никогда за свою жизнь не касавшийся политики и в мыслях, должен теперь прозреть и задать себе вопрос: откуда, к примеру, берётся цена на кожу, из которой он скромно шьёт сапоги? Справедлива ли эта цена, если точно такой же сапожник в германском или французском городке шьёт такие же сапоги из кожи, приплывшей на корабле из росской земли, и платит за неё меньше, чем за родную германскую или французскую?

— А вот и революция случилась, — задумчиво буркнул сверху Хикеракли.

— Что?

— Революция, друг Скопцов, революция! Я-то ведь чадам своим, приятелям своим хорошим, объяснял, что это у нас не революция, а, так сказать, временные меры. А граф-то — слышишь? — граф пустил состояние на дело революции. Никакого уважения к моему честному имени!

Скопцов обеспокоенно кивнул — это ведь и правда было так, он и сам будто держался за мысль о том, что в Петерберге не революция, а другое… Но ведь, если честным быть, имя «Революционный Комитет» само всё говорит.

— Зато как прост, а? — Хикеракли уважительно щёлкнул языком. — Граф наш по-людски заговорили-с. По своим, конечно, меркам.

— Состояние он пустил, — заворчал кто-то из толпы. — Что мне теперь, тоже надо состояние на дело революции, да? Откажусь — и меня арестуют?

— Ну что же вы такое говорите, — расстроенно ответил граф, умудрившийся сию ремарку расслышать. — Состояние не голова — не у каждого есть и не столь же легко отрезать. Никто нас не принуждает складывать своё добро к порогу казарм. Но уж чем нам заниматься не стоит наверняка, так это складывать его к порогу Европ или Четвёртого Патриархата — пропадёт, а толку никакого. Арестуют — если уж вас по-прежнему страшат аресты — лишь того, кто в слепой попытке нажиться персонально вздумает вредить процессу наживания петербержского добра. Нам нынче стоит трудиться друг на друга, а не на далёкий Четвёртый Патриархат и не на охочие до наших богатств Европы.

Тут же вылез кто-то активный, принялся расспрашивать, куда всё-таки нести добро, если радеешь, а кому-то потребовалось выяснить, что достанется простым горожанам от таких вот пожертвований. Одни возмущались, что не стоит чесать Четвёртый Патриархат и Европы под одну гребёнку, другие вдруг пускались в аналогии: мол, Росская Конфедерация для Европ — как пятилетний ребёнок, которого всё не отлучат от груди; граф отвечал живо и с готовностью, не скрывал того, что знает не всё, и за дюжину минут окончательно превратил свою речь в общественную дискуссию.

— Графский кружок там как-то обсуждал британского дядьку, что вечную молодость искал, слышал? — Хикеракли, кажется, вовсе не было трудно висеть на фонаре, придерживая второй рукой Скопцова в вертикальном положении, а вот говорить отсутствие жестикуляции ему мешало.

— Лорда Пэттикота. И не вечную молодость, а вечную жизнь.

— Это он зря… А смотри, вот тебе настоящая росская наука, не европейская. Вот она — вечная молодость, а ежели не вечная, то всё равно.

Скопцов понял без дальнейших слов. Чуть не сбившие его возле Конторского мужчины держались как студенты, и сейчас по площади тоже катилась эпидемия молодости — пусть на минуту, на один спор, но люди всё же отрывались от чаяний о своих кошелях, домах, успехах, гарантиях; людям вдруг оказывалось интересно обсудить тонкости влияния европейской культуры на росскую.

Граф ли это сделал? Навряд ли. Граф… граф был для площади тем же, чем Временный Расстрельный Комитет — для солдат. Будто бы официальной фигурой, разрешившей — в заданных рамках — то, чего хочется.

Арестовывать и расстреливать.

Спорить о верном пути, о политике, о чуть большем, чем собственные шкурные интересы.

В своих светлых одеждах граф казался отражением небес, и он воодушевлял — вдыхал душу в усталых, напуганных, таких материальных и плотских людей.

Нет, всё не было столь уж возвышенно; конечно, нет, людская природа всегда пересиливает порывы. И практические вопросы всплывали вновь и вновь, и вплетались в вопросы теоретические, и кто-то обвинял Революционный Комитет в том, что ему не компенсировали убытки, а кто-то спрашивал, что же будет с набившимися в город иностранцами, которые некоторое время после расстрела продолжали прибывать на кораблях, но которым не дозволялось покинуть Петерберг.

Этот вопрос порадовал графа особенно — тот без шутовской картинности, а с истинным изяществом указал публике на За’Бэя, представил его. За’Бэй лучезарно улыбнулся, занял кафедру и в двух словах сообщил, кто он такой и откуда взялся, после чего извлёк для подтверждения — будто мало было смуглой кожи и кудрявых волос — свой турко-греческий паспорт. Паспорт он сунул к самому носу стоящих в первом ряду.

— Надоела мне эта поганая бумажонка, — весело заявил За’Бэй, вскакивая обратно к кафедре и громоздкому микрофону. — Хоть и шлют мне средства из родной страны благодаря ей — всё равно надоела. Стыдно при такой бумажонке за один стол в кабаке с росскими людьми садиться. А потому ей одна дорога, — и вытащил из тулупа коробок спичек.

Чиркая одной из них, паспорт он зажал зубами, но потом коробок отбросил, паспорт ловко перехватив; в сыром, почти уже зимнем воздухе тот занялся не сразу, но через несколько секунд длинные нити огня облепили цветастую обложку, почти её скрывая.

Граф и Веня вежливо захлопали, толпа подхватила — сперва неуверенно, почти ошалело, а потом — с истинным восторгом и улюлюканьем. Нити попытались вцепиться За’Бэю в пальцы; тот отбросил ошмётки собственного паспорта на трибуну и затоптал их ногой.

— На отдельных иностранцев, — вернулся к микрофону граф, — никто зла не держит. Мы портовый город, в коем иностранцев всегда было много — мы с ними пьём, покупаем у них товары, живём с ними по соседству. И если есть среди нас иностранцы, с радостью принимающие происходящие перемены, мы предлагаем им поступить так же, как поступил сейчас мой друг. У всякого человека должен быть шанс стать гражданином Петерберга! Росского гражданства обещать пока не имеем полномочий, но новый Петерберг примет всякого, кто согласен приносить пользу новому Петербергу.

— Гражданином Петерберга, м? — хмыкнул Хикеракли. — Хочу быть гражданином Людского района. Па-а-аберегись!

И, выронив Скопцова, он спрыгнул на землю.

— Хватит уже, хва-тит, — Хикеракли размял затёкшие пальцы, — нас ждёт дело революции! А посему, ежели полагаешь, будто тут что-нибудь сжигание паспортов перекроет, полезай на фонарь сам.

— Нет, я, пожалуй… а ты куда?

Хикеракли кивнул головой в сторону Восточной части и вразвалочку направился подальше от толпы.

— К арестантикам нашим, куда ж ещё. Да и тебе б, кстати, не помешало бы — там хэр Ройш нынче быть обещался, что-то ему с тобой обсудить надобно.

— Хэр Ройш в казармах? — нахмурился Скопцов.

— Так ведь хэрхэр Ройш в казармах, — Хикеракли бессовестно пнул кучу осколков, кем-то собранных к обочине, но не выметенных с улицы насовсем. — А я к наместнику, он ведь нездоров. Знаешь, есть такая сказка, там баба какого-то короля вроде как в плену удерживала, потому что рассказывала ему всякие истории, а концовку всё время откладывала на завтра? Вот наместник со мной так же. Хитрец, политик! Ну у меня-то тоже баечка-другая, так сказать, сыщется, но он мне зато книжки пересказывает.

— Он тебе… книжки? — изумился Скопцов.

— А то. Европейские! Я-то на европейском не разумею, — наигранно сиротским голосом прогнусавил Хикеракли. — Вроде как кругозор расширяется. Ну, ему ж скучно в камере сидеть, а так веселие. Безудержное. Вот, представь, вчера какую книгу рассказал — «Грифоньи сказки». Представляешь, да? Грифоны — это ведь изобретение, так сказать, росское, а книжка европейская, детская сказочка… ну, как это, с пропагандой, конечно. Жалостливая такая. Там, значится, главный мальчик — скрипач, зима, он играет замёрзшими пальцами, на еду денег клянчит… нет бы стыбзить, а, пальцы-то ловкие? Ну и приходят к нему эти, грифоны нашинские. И говорят — мол, исполним любые желания, только попроси правильно. Он, конечно, просит, ему ж голодно, а они всякую ерунду подсовывают всё время, по-своему, значит, ин-тер-пре-ти-ру-ют. Но там мораль не в этом, а в том, что он пытается их разгадать — там это ловко как-то написано, в музыкальных, так сказать, терминах — и всё не понимает. Потому что он, например, попросил еды, а они ему притащили петуха и нож. Не из злобы, а, как это… по-грифоньи же думают, а по-грифоньи еду приятнее самому убить. Ну а он не может, конечно. И так далее, всё такое же мрачное, и всё время описания того, как мальчику холодно и плохо. И вот он их пытается понять. Я так думаю, в конце выяснится, что он просто помер уже, но вообще интересно. Иду, так сказать, правду горькую выяснить.

Скопцов слушал этот чрезвычайно увлечённый рассказ — и ушам своим не верил. Наместник пересказывает Хикеракли детские книжки — это пока хэр Ройш того всё донимает, что же он успел ещё нового выведать. А Хикеракли радуется, Хикеракли увлёкся, ему интересно, чем кончится европейская сказка с пропагандистским душком.

Слушал Скопцов, слушал — и очень ему хотелось Хикеракли… остеречь? Остеречь. Но остеречь Хикеракли — это же абсурдно, разве его остерегают? Уж кто-кто, а он точно лучше других за себя знает, как ему правильно.

Так за болтовнёй они и добрались до Восточной части, где содержались самые высокопоставленные арестанты. В цепочке поездов выбитыми зубами зияли дыры — часть составов уже успели снять; ещё пара вагонов ждала своей участи пустой, нараспашку. Хикеракли многословно распрощался, откланялся и был таков.

Скопцову предстояло найти камеру хэрхэра Ройша. В казармах наличествовали именно тюремные камеры, но их было мало, и кого-то из нынешних арестантов держали под стражей в обычных бараках. Только хэрхэр Ройш в их число не входил: не то из презрения, не то из-за того, что арестован он был одним из первых, камера ему досталась настоящая. В том не было, впрочем, большой беды — кроме обиды; в камерах на окнах имелись решётки, а бельё было похуже, но в целом они не слишком отличались от солдатских комнат.

Хэр Ройш как раз пребывал у отца, и караульные при двери Скопцова внутрь не допустили — мол, уважаемый член Революционного Комитета не велел. Скопцов вообще-то тоже был членом Революционного Комитета, но возмущаться не стал.

И представить себе невозможно, о чём говорил бы в таком положении сам Скопцов — даже не с отцом своим, а с любым, любым человеком. Любым арестантом, приговорённым к расстрелу.

Наверное, они ищут выход. Хэрхэра Ройша до сих пор не тронули, он многое знает, он может перейти на сторону революции, а революция — принять его; граф ведь заявил, что тем, кто радеет за Петерберг, бояться нечего! Да, наверное, он упирается — гордый человек, тяжело признать поражение от руки собственного сына. Скопцов видел эту тяжесть во взгляде генерала Скворцова.

Но хэр Ройш умеет убедительно излагать факты.

Прошло, быть может, полчаса, а то и минут сорок, прежде чем дверь отворилась. Сперва Скопцов решил, что хэр Ройш погружён в глубокие размышления, но через мгновение он сообразил: такое лицо бывает у человека, силящегося о чём-нибудь подумать, но не находящего в собственной голове ни одной мысли. Хэр же Ройш, увидев Скопцова, как-то странно, точно у него свело вдруг зубы, дёрнул подбородком.

— Оставьте нас, — махнул он рукой солдатам, но те посмотрели на него, как на дурачка.

— Не положено.

Хэр Ройш безразлично пожал плечами и зашагал прочь, больше не глянув на Скопцова, не поприветствовав его хотя бы кивком. Тот бросился следом, не решаясь ни о чём спросить.

Строение с камерами имело форму буквы «Т»; в длинном коридоре, испещрённом по стенам дверьми, было пусто. Хэр Ройш шёл к выходу, но на полпути вдруг остановился. Не обернулся, не замер что-нибудь рассмотреть или расслышать; просто — остановился.

Скопцов остановился рядом, и некоторое время они просто молчали.

— Мой отец, — через силу, как бы не желая надломить своё застывшее лицо, выговорил хэр Ройш, — покончил с собой.

— Покончил… но как?! — вскричал Скопцов. Хэр Ройш медленно перевёл на него глаза — очень чёрные, будто состоящие из одних только зрачков; более он не шевельнул ни одним мускулом.

— Отравление мышьяком.

— Мышьяком? Но, но… — беспомощно залепетал Скопцов, — но откуда он взял мышьяк? И почему тогда вы не сказали солдатам, почему провели там…

Хэр Ройш молчал. Он не усмехнулся, не изменился в лице, не посмотрел даже с презрением; он просто молчал — но и молчания было достаточно, чтобы очевидные ответы догнали в уме Скопцова его нелепые, неуместные, ненужные вопросы.

— Мышьяк, — хэр Ройш снова перевёл взгляд — и смотрел он теперь перед собой, — можно купить в любой аптеке. Грань между лекарством и ядом тонка, но чаще они и не скрывают, что продают яд.

Скопцов не нашёлся с ответом. Конечно, он не нашёлся с ответом.

— Яд лучше расстрела, — непривычно злобно бросил хэр Ройш. — Вы ведь согласны? Яд лучше расстрела!

И, сцепив за спиной руки в белый клубок, он широким своим шагом возобновил путь к выходу.

— Это ж надо ж, продрали очи! — наворчал на Веню старый лакей Клист. — Чего изволите?

«Яду», — завертелось на языке у Вени, но он благоразумно сдержался: уж такое-то поручение с лакея станется исполнить на диво расторопно.

— Согрей мне воды, а после подай чаю, как учил господин Солосье: цедра, коньяк…

— Всем бы вам с самого утра только и заливать за воротник, — припечатал его лакей непрошеной оценкой. — И вода вам ни к порту, ни к городу — никогда так на поправку не пойдёте, ежели плескаться без нужды будете.

Старого лакея хотелось хлопнуть, точно обнаглевшую муху, но Веня уже успел выучить, что брань здесь бессильна.

Он бросил ещё один совершенно ненужный взгляд на жестокий циферблат напольных часов:

— Гости графа уже собрались?

— Первый ещё с час как приволокся. Какие вам гости, вас дрожи-деревом трясёт! Почивали б дальше, и чего неймётся?

— Тебе было дано распоряжение меня поднять, — раздосадовано отвернулся Веня.

— Дык их сиятельство отменили. Не велели тормошить.

Лакей без спросу вышел вон, упиваясь своей правотой. Веня же обругал себя за потерю чувства времени: он ведь неспроста вознамерился обязательно показаться сегодняшним гостям — он имел в том деловой интерес, о коем не подозревает граф, отменяющий из лучших побуждений распоряжения. Если взглянуть в упор, интерес этот ничуть не Венин, а вовсе даже Гныщевича. Блестяще бессовестного, экспансивного Гныщевича, Гныщевича хищного и загребущего, прожорливого, как все нравственные голодранцы.

Ничем не проймёшь нравственного голодранца, кроме кости со стола, которую добровольно ему подкинешь. А пронять нужно непременно, заручиться хоть бы и мизерной симпатией — иначе его приспособленные к разгрызанию костей челюсти чересчур споро сомкнутся на твоей же шее. Поразительно, как неглупые господа Революционный Комитет не желают видеть, что этот Гныщевич их проглотит при первой же возможности — и закусит самой революцией.

Посулят такому Четвёртый Патриархат или Европы особые привилегии, золотой стружкой щедро и аляповато присыплют — вот и весь сказ, понесёт Гныщевич ключи от Петерберга обменивать на новое перо для шляпы самомнения.

Перспектива эта Вене представлялась столь красочно, что желание расположить к себе Гныщевича сформировалось в нём жгуче и быстро. Близко стоять к опасной мерзости — первейшее условие для того, чтобы эту опасность и эту мерзость своевременно поймать за рукав. А что ловить однажды придётся, в том Веня ни секунды не сомневался. Разбирается пусть кто-нибудь другой, но проглядеть момент никак нельзя.

— Водица ваша, пожалуйте, — выкрикнул под дверью лакей.

Веня поднялся с кровати через силу — голову вело, без одеяла тотчас начинало знобить, руки и ноги были ватные, в каждом движении повисающие мёртвым подмороженным плющом. К тому же в лёгких по-прежнему словно не хватало места, все они были заполнены каким-то жидким хрипом. «Жидким хрипом» следовало бы назвать коктейль.

Хорошим тоном было бы подавать его сразу за чудесным освобождением из облапанных сквозняками казарм Охраны Петерберга.

Лакей, к несчастью, всё-таки был прав — омовение вовсе не способствует избавлению от хворей, но следует из того лишь одно: хвори Вене придётся терпеть, а не лечить. Привычка заботиться о производимом впечатлении не «въелась под кожу» — она проросла давно через кожу, мышцы, потроха, без неё невозможным становится даже дыхание, потому что хрипящие нынче лёгкие сами пронизаны этой привычкой насквозь. Да, впечатление строится не на одном лишь внешнем виде, но жизнь Вени в вопросе внешнего вида выбора ему не оставила. Это не выбор между красотой и неприметностью, это выбор между красотой и уродством — попробуешь пустить дела телесные на самотёк, и отражение осыплется подлостями, придёт в совершеннейшую негодность. А оттого ни головокружение, ни озноб не могут считаться поводом для послаблений.

В оскопистском салоне дисциплина поставлена куда лучше, чем в любых казармах.

Силясь не замечать, что тёплая вода не греет, а только подстёгивает внутренний холод, Веня мысленно разглядывал, как цветное стёклышко, давешнюю беседу с графом — всё о том же производимом впечатлении. В цветном стёклышке вряд ли можно ухватить что-то новое, его крутят на свету не для этого. Просто есть такой род нищенских сокровищ, цена которым — пшик, но ценность объяснить нельзя.

Это было на первую ночь возвращения из Алмазов в особняк, когда стало очевидно, что генералы не планируют глупостей и действительно готовы в какой-то мере сотрудничать с членами Революционного Комитета — а значит, игра в прятки может наконец завершиться. Веня проснулся без причины — болезнь перепутала ему ритм сна и бодрствования. Пробуждения сильно простуженного человека особенно тяжелы, горлу требуется прочистка горячим питьём, а скрипучего лакея среди ночи не дозовёшься, и Вене пришлось самому бродить в поисках спасения. Из-под двери кабинета графа торчал небрежный краешек света, не потянуть за который было бы странно.

Граф нашёлся не за столом, а на софе, и не перед документами, а с книгой — только книгу он не читал, смотрел поверх, опустив прямо на страницу руку с толстостенным стаканом твирова бальзама. Бальзам граф не слишком жаловал, в одиночестве же если и пил, то беззаботное шампанское вино, так что Веня неожиданно для себя даже задумался, стоит ли ему присаживаться рядом.

«Душа моя, я нынче не лучший собеседник», — честно предупредил граф. В нём не было низкого стремления окунуть другого человека в мутную лужу своих переживаний, а потому Веня только крепче вцепился в возможность его разговорить. Забрал у графа несложившееся чтение, пробежал глазами пару абзацев, с досадой признался себе, что не знаком ни с этой книгой, ни с самой её проблематикой. Граф не спал с хроникой деяний некой индокитайской династии, кажется, древней — внизу страницы мелькало упоминание о ещё не разгромленной Империи. Индокитайские имена и названия для Вени были бессмысленным набором символов, проскальзывали мимо сознания и отказывались сложиться в цельный сюжет. Да и сам нерв индокитайских сюжетов уловить отчего-то не получалось, чуждые моральные координаты лишь запутывали навигацию — Веня вряд ли смог бы без подсказки комментаторов отличить индокитайское благородство от индокитайской подлости.

Пришлось задавать графу самые пустые, самые наивные вопросы. Тот отвечал, но без обычного своего вдохновения, блёклым голосом, и нити неожиданных связей не протягивались от факта к факту, не сплетались немыслимым кружевом в голове. Граф, будто это и не граф вовсе, просто читал о неких внешнеполитических перипетиях времён расцвета Империи, о неоправданном вмешательстве Индокитая в войну Империи с росами, причиной которому были какие-то глубоко индокитайские соображения, глухие и тёмные, как вода их внутренних морей.

После очередного вопроса наугад граф всё же поддался.

«Хотел бы я и сам понять, что сподвигло их на столь убыточное предприятие, — затем, собственно, и обратился к этому труду. Он принадлежит перу полукровки из Фыйжевска, который провёл большую часть жизни по ту сторону Великого Канала и даже умудрился послужить каллиграфом при монастырской библиотеке, что, как вы понимаете, редкая удача для инородца… Впрочем, неважно, неважно… Всё равно я не пробился за ночь дальше второй главы, и это отнюдь не вина автора».

«Что же вас так гложет?»

Граф ещё немного побыл эталоном вежливости, виртуозно подыскивая ничего не значащие фразы, но в конце концов запас его светских оговорок был исчерпан.

«Это прозвучит недостойно, душа моя. Недостойно и мелко в свете вершащихся перемен. Я всего лишь сам себя утомил. Нынешняя публичность высосала из меня все соки — не в том даже смысле, что я устал от каких-либо дел, а… — он неодобрительно качнул головой, будто жалея, что не может себя же пристыдить изящной колкостью. — Знаете, накануне первого свидания Революционного Комитета с генералами мы с господином Гныщевичем всё не могли насытиться проигрыванием различных вариантов хода грядущей беседы — задавали друг другу риторические задачки уже той степени замысловатости, которая, положа руку на сердце, для наших генералов вовсе неподъёмна. Очаровательная, к слову, тренировка, после неё реальный разговор показался детской забавой».

«А господин Гныщевич, оказывается, репетирует свои триумфальные выходы», — хмыкнул Веня.

«Возможно, он решился на это ради меня. В любом случае, актёрствует он отменно — он, представьте себе, то и дело брался озвучить мою гипотетическую реплику, не забывая о нюансах интонаций и жестов. Всё говорил «ну, как у вас это обыкновенно бывает», «как вы умеете», «в вашей манере»… — граф ненадолго замолчал. — Не подумайте ничего дурного, душа моя, я благодарен господину Гныщевичу за наглядность его методик, да только чем дальше мы движемся, тем яснее предстаёт передо мной порченая природа происходящего. Да, хоть мне это и ничуть не приятно, но я изначально был готов разрешать трудности своим капиталом и своим именем — что естественно для человека моего положения. Однако же я не предполагал, что политический переворот в городе потребует от меня сделать инструментом ещё и свой образ. Теперь я будто бы каждый день затемно выхожу на рынок продавать своё лицо, интонации и жесты, манеры и шутки. Это обескураживает. Я не могу больше сказать ни слова в простоте, я вынужден взвешивать всякую реплику, выверять всякий взгляд, вздыхать только там, где это полезно для дела, сочинять себе капризы, чтобы замаскировать подвох, чтобы со мной и не пытались вступить в спор — «ведь это же граф Набедренных, противостоять его капризам бесполезно!». О, я прекрасно вижу всю низость и весь эгоизм своих надуманных проблем. Мы ставим ультиматум Четвёртому Патриархату, мы подрываем торговые отношения с Европами, а я печалюсь о таких мелочах. Но что же поделать, если я перестал понимать, где я, а где тот самый граф Набедренных, чьи ужимки и выверты ума вьют верёвки из генералов, из капитанов вставших кораблей, глав важнейших институций и владельцев жизненно необходимых городу предприятий. Перестал понимать, есть ли вообще за неумеренной эксплуатацией персонажа сплетен я».

Поворот беседы, в котором Веня взаправду не мог бы найтись с ответом, был явлением столь редким, что растерянность его возрастала вдвое — к неловкости бестолкового молчания добавлялось изумление самим фактом этой неловкости. Хотя следовало бы признать, что знакомство с графом ставило под сомнение такую уж редкость явления.

Но что, в самом деле, скажешь человеку, не получающему ни малейшего удовольствия от выставления себя напоказ?

«Вот видите, душа моя, я и вас утомил, — грустно улыбнулся граф. — Приношу глубочайшие извинения, я не хотел причинить ни вам, ни кому бы то ни было ещё неудобства этой чепухой. Намеренно уединился с книгой, но никак не мог ожидать, что и с чтением у меня всё сложится столь плачевно. Едва ли не впервые в жизни не могу сосредоточиться на печатном слове, даже удивительно».

«Может, вам почитать вслух?»

«О, это уже подлинный разврат!» — отшутился граф и тут же сам себя одёрнул, отвёл глаза. Реплика для графа была совершенно обыденная, наверняка из тех, которую искусный в манипуляциях Гныщевич причислил бы к перечню «ну, в вашей манере».

Однако именно такого толка реплик в адрес Вени граф отчаянно избегал. Цветное стёклышко воспоминания исхитрилось и кольнуло промеж рёбер — то есть, конечно, никакого стёклышка не существовало, но укол вышел ощутимым: почему-то от простуды, пусть даже и тяжёлой, лихорадочной, своевольничало сердце.

Веня поморщился, но заставил себя вернуться в отведённую ему спальню, схватился за ожидавший на столике чай с цедрой и коньяком — он помогал унять на время жидкий хрип в лёгких. Рядом белел целый ворох орхидей, и только теперь Веня разглядел, что они вновь свежи, вчерашние совершенно точно успели подвять. Куда-то запропастился мундштук, и в том виделся злой умысел лакея.

«Веня, да не курите вы столько, пока у вас чудовищные дыхательные шумы! Потерпите хоть пару дней», — ругался при встрече Приблев, забывая свою нарочитую вежливость. Приблев не ругается из любви к ругани, из него не получается врач, зато среди врачей он вырос, он слишком стеснителен для советов не по делу — к нему стоило бы прислушаться…

Стоило бы, но мундштук с папиросой Вене дороже избавления от жидкого хрипа. Хозяин не дозволял курить просто так, подпускал к табаку единственно и исключительно в присутствии гостей. Человек удивительно устроен: многие настоящие тяготы можно перенести, не помыслив даже о жалобах, но выводит из себя всегда какая-нибудь мелочь. Запрет на выпивку без гостей благоразумен и ясен, выпивка толкает на буйство и утром непременно оставляет следы; ежедневный обыск на папиросы нельзя оправдать ничем — это всего лишь скучная, крохоборская радость того, кто зачарован собственной властью. Дорвавшееся до власти ничтожество непременно жаждет напакостить в чужую жизнь без проку, засунуть в свой карман ненужную горсточку чужой свободы, отобрать только для того, чтобы отобрать.

Вот и сейчас милостью лакея Веня вдохнёт дым не раньше, чем спустится к гостям. К гостям графа, а не к гостям — пусть лица наверняка будут на треть, а то и наполовину теми же самыми.

Ему не терпелось взглянуть в эти лица, но перед дверьми в большую гостиную промеж рёбер кольнуло опять: граф аплодирует чьей-то шутке, графа так угнетают скандалы.

— …Постойте, но это же как есть глумление! — раздался из-за дверей громовой клич барона Репчинцева. — Вы смеете предлагать мне софинансировать государственный переворот? Мне? Супруг моей сестры заседает в Четвёртом Патриархате, к тому же из всех здесь присутствующих я состою в наиболее близком родстве с Копчевигами…

— Всегда полагал, что именно почтение к родственным связям утягивает общество в пучины феодализма, — пробормотал граф.

— Печальная участь Копчевигов заставляет вас чувствовать себя пострадавшим? — светски осведомились из-за дверей, и Веня с трудом, только по деланному акценту, узнал секретаря господина Пржеславского. Кажется, его зовут господин Кривет.

А графу, выходит, удалось осуществить свою затею: он чаял собрать сегодня под своей крышей одновременно объедки петербержской знати и лиц, сопричастных образованию. Не самое, откровенно-то говоря, шокирующее сочетание, но предложение подсунуть аристократам мужичьё с метелинского завода несгибаемо кроткий граф вдруг забраковал. Он, конечно, против социального неравенства, но ратует за постепенность (читай: медлительность). Графу-де не нужны запуганные аристократы, он надеется на диалог, а с мужичьём благородную публику познакомит как-нибудь в следующий раз.

И опять Веня неохотно и молча признавал чужую правоту — всё ж таки с самого дня расстрела Городского совета первое событие, которое можно счесть приёмом. Надобно соблюсти хоть какое-то подобие приличий.

До чего же чужая правота тошнотворна.

Не дожидаясь лучшей минуты, Веня зашёл в большую гостиную.

— Душа моя, как неожиданно, что вы почтили нас своим присутствием! — заулыбался граф, подплыл, взял Веню под руку. — Знакомьтесь, господа, мой хороший друг — Вениан Валентинович Соболев.

В этом представлении — вроде бы вежливом, но не содержащем в себе и тени пояснения — весь граф.

Первыми Веня почувствовал взгляды тех, кому представлять его — тем паче по отчеству — было не нужно: натянулся воздух, вот-вот лопнет и захрипит рванью сорочки. Какое оскорбление, какая непочтительность к собравшимся — и какая неловкость, что выражение осведомлённости о роде Вениных занятий непременно очернит выразителя!

Веня до краёв переполнился пьяным злорадством: конечно, слухи о том, что третью грузовую верфь обменяли на живой товар, давно расползлись. Но где слухи, а где сегодняшние взгляды.

— Ох ты ж лешечки, оскопист! Настоящий? — грохнуло в натянутом воздухе.

— Представьте себе, — невозмутимо кивнул граф. — Есть многое на свете…

Вене потребовалось несколько тягучих секунд, чтобы осознать, кому именно принадлежит реплика. Заскорузлый старикан с живыми глазами наряжен был небогато, но и такого одеяния ему хватило, чтобы держаться кособоко и комично, демонстрируя отсутствие всякой привычки. Курил он какую-то эталонную дрянь, смердящую на всю гостиную, — усевшиеся неподалёку барон Репчинцев и граф Ипчиков кривились, но терпели.

Неделю назад, когда едва-едва подступились к дипломатии с Академией, граф грезил прожектом устроить туда лектором какого-нибудь совсем простого человека; говорил даже, будто есть у него один на примете — тот самый пропитчик с третьей грузовой, который ещё до листовок завёл с графом нечаянный диспут об отделении Петерберга от Росской Конфедерации. Под новым владельцем горбатиться он не захотел, собирался переходить на первую грузовую, но не успел — начались беспорядки. Почему, вопрошал граф, обучение в Академии доступно всякому, там не то что рабочий — портовый люд попадается, а преподавание разнообразия лишено? Ясно, сам себе отвечал граф, что преподавателям требуются особые знания и навыки, но хоть чуточку бы разбавить сию утончённую оранжерею! В рамках взятого на единение петербержцев курса.

Веня тогда к этому прожекту не слишком прислушивался — сам он был ещё с головой в лихорадке, оставшейся на память после казарм, да и граф подобные, а то и более сомнительные фантазии рассыпает обыкновенно горстями столь щедрыми, что во внимании ко всем порождённым им несуразицам нет нужды. Однако сегодня в большой гостиной присутствовал заскорузлый старикан с живыми глазами, смердящим куревом, отвратительными манерами и эмблемой Академии, заключённой в преподавательскую оправу чернёного серебра.

Граф — опять, опять — переиграл всех и каждого, но каким-то своим, не поддающимся разумению способом. Веня ведь твердил ему, что аристократов следовало бы стравить с заводским мужичьём, отобрав последнюю надежду на то, что и дальше всё будет в общем и целом по-прежнему. А граф увиливал, не хотел грубить в открытую, собирался начать с образовательных светил. И вот, пожалуйста: взял и назначил образовательным светилом несомненного представителя мужичья! Наверняка про себя полагает сей ход «компромиссом», хотя никакой это не компромисс, это сокрушительнейшая победа изворотливого графова ума не только над аристократами с одной стороны и Веней с другой, а над здравым смыслом как таковым! Победа талантливая, но наивная и лишённая всякого тщеславия, что задевает простуженное пространство промеж рёбер особенно чувствительно.

— Мне подойти поближе? Повертеться? Что-нибудь ещё? — умышленно отвергая благопристойность, вызверился Веня на заскорузлого старикана, чтобы вызвериться хоть на кого-то. — Пользуйтесь своей удачей, вряд ли вам ещё раз доведётся созерцать вблизи «настоящего оскописта».

Он думал указать старикану на неподъёмную стоимость такого зрелища, но жидкий хрип взбурлил в лёгких, своровал дыхание. За оборвавшиеся слова вдруг ухватился граф:

— Какая удача, что вы затронули эту деликатную тему, душа моя! Господа, — как ни в чём не бывало обернулся он к своим гостям, — я забыл упомянуть ещё одно нововведение, призванное оздоровить наше общество. Оно, конечно, плавает на поверхности, но не озвучить его было с моей стороны непростительной небрежностью. Да-да, в числе готовящихся декретов Революционного Комитета имеется и запрет на само существование сферы карнальных услуг.

Веня о таком запрете слышал сейчас впервые.

Кто-то презрительно хмыкнул, а заскорузлый старикан блеснул живыми глазами.

— «Кар…» — каких? Это бардаки, что ль, закрывать будете?

— Совершенно верно. «Бардаки» — любого характера, от оскопистских салонов до портовых клоак — это ведь явление, родственное наличию аристократической прослойки. Такая же в высшей степени несправедливая статическая структура неравенства.

Большая гостиная вмиг обмерла: будто обмерли под жалкой дюжиной знатных гостей даже кресла и диваны, затаились половицы мозаичного паркета, лишилась чувств люстра. Если бы она обморочно обрушилась, увлекая за собой лепнину, Веня ничуть бы не удивился.

И вновь невозможно разобрать, была ли последняя реплика виртуозной провокацией или же граф в действительности младенчески прост и, как и положено неразумным детям, ставит взрослых в тупик именно безоглядной прямотой суждений.

Как же Веня устал каждый час разгадывать графову придурь.

— О-хо-хо, — бодро пробасил господин Пржеславский, Академией приученный в любых обстоятельствах без фальши выводить мелодию покровительственного дружелюбия; впрочем, он-то не аристократ, нет у него причин бледнеть и неметь. — И чего вы только наслушались в наших стенах, ума не приложу! Намекаете на возможный переход к бессословному обществу? Мне прям неудобно вам в вашей же гостиной экзамен закатывать, но неужто сами не видите слабые стороны этой позиции? Господин Пунцович, — обратился он к незнакомому Вене субтильному человечку с круглой несоразмерной головой, — всё забываю спросить, вы ведь этому несчастному курсу современность читали?

Субтильный человечек всё вжимал голову в плечи, но такую, конечно, в плечах не спрячешь. Смотрел он при этом не в сторону шутника господина Пржеславского, а на его секретаря, господина, кажется, Кривета.

В адрес субтильного человечка Веня испытал прилив не слишком заслуженной благодарности: сам он провёл в Академии недостаточно времени, чтобы разобраться в её подковёрных дрязгах, вот даже в фамилии секретаря Пржеславского уверен не был. А ведь правда: этот, кажется, Кривет производит впечатление человека непростого. Говорит, опять же, с акцентом, причём деланным — подчёркивает неросское происхождение и отказываться от этой привычки в силу изменившихся обстоятельств будто не собирается.

Надо бы расспросить о нём — само собой, не графа. Лучше Мальвина, он префект и мыслит трезво, но, с другой стороны, он теперь увяз в казармах. Поэтому с, кажется, Криветом можно обратиться сразу к Гныщевичу. Веня сильно сомневался, что Гныщевич понимает в подковёрных дрязгах Академии, у него своих предостаточно, но «обратиться» тут значило отнюдь не «расспросить».

— Вы тронулись умом, — спокойно и устало заключил барон Репчинцев, глядя на графа.

— Что вы, как раз таки ум я держу в строгости едва ли не аскетической и регулярно подвергаю его гигиеническим процедурам, — мягко улыбнулся граф, но продолжил сквозь вздох: — Барон, Сургий Трифонович, не заставляйте меня указывать вам на очевидное. Вы барон, я граф, но наши с вами титулы суть плохая подделка с титулов европейских, происходящих из совершенно иного социального строя. На росской территории никогда не было монархии, все попытки её привить позорно провалились. Не может у нас быть того, что называется дворянским титулом, поскольку никогда не бывало двора.

— И вы считаете сию студенческую силлогистику аргументом? — барон Репчинцев спрашивал без прежнего возмущения, зато с какой-то осоловелой и равнодушной тоской.

— Восстановлением исторической справедливости.

— От палы не родятся ёлы? — встрял заскорузлый старикан.

— Благодарю за метафору, — кивнул ему граф. — Если вы, барон, отбросите свою ангажированность и беспристрастно разберётесь, кому и за какие заслуги были пожалованы титулы на заре…

Слева от Вени кто-то пробубнил себе под нос:

— Да кому какая печаль до того, что было «на заре»!

Веня скосил глаза и ощутил парадоксально умиротворяющий азарт: недовольный был графом Метелиным. Отцом другого графа Метелина и обладателем прав на метелинский завод, коему давно пора зваться гныщевичевским. Граф Метелин-старший вертел в пальцах неприкаянную папиросу и кривил безвольный рот, но внимания к себе не привлекал.

— …так что мы с вами, барон, в известном смысле самозванцы, несмотря на стоящие за нами вереницы именитых предков. Упирается эта вереница в изначальное самозванство на волне европейского вмешательства, — тем временем вещал граф.

— Вы не только самозванец, вы ещё и мошенник, — лукаво склонил голову господин Пржеславский. — Если уж пускаться в генеалогические изыскания, придётся вспомнить, что исконно росская знать существует — потомки воевод времён первой экспансии Империи. Многие из них преспокойно получили титулы нового образца от европейских просветителей. Не занимались бы вы этими подтасовками, граф. На любой факт найдётся опровержение или уточнение, которое всё испортит. Истлевшими летописями ничего не докажешь, поскольку доказать ими можно всё — что вашу правоту, что не вашу.

Веня в который раз посетовал на жидкий хрип в лёгких и благодаря ему возразил предельно сжато:

— Зато докажешь ружьями, к трактовке летописей прилагаемыми.

Все взгляды вернулись к нему — и это было правильно, упоительно и щекотало под кожей. И отдельно щекотало то, что часть взглядов отозвалась страхом.

Но в одном — конечно же, графовом — будто промелькнуло разочарование. Это тоже было правильно, хотя не щекотало, а глухо кололо промеж рёбер: хватит уже, сколько можно, пора бы и графу прозреть…

— А как же все заверения в том, что террор сворачивается? Как же речи о единении жителей Петерберга в благородной борьбе за особый статус? — рассмеялся в махровые усы крепко сбитый господин при очках. Вероятно, глава или просто именитый лектор какого-нибудь другого учебного заведения — Штейгеля или Корабелки, неважно.

— Обстоятельства переменчивы, — собрав весь внутренний шёлк и бархат, ответил Веня.

— Вы… вам хватает дерзости на угрозы! — всё-таки вскричал граф Метелин-старший.

Веня знал, что кто-нибудь непременно ринется сглаживать его дерзость, а потому надерзил сверх того как можно скорее:

— А вам — недальновидности возмущаться вслух.

— Что вы себе позволяете! Если в вас нет ни капли уважения к этикету, проявите хотя бы здравомыслие: я состоятельный человек с обширными связями, я нужен Петербергу, в нынешнем положении — буквально необходим. И вы — раз уж утверждаете, что за Петерберг радеете, — обязаны сознавать, как и с кем разговариваете!

— Стало быть, это вы нам угрожаете? — едва сдерживая веселье, уточнил Веня.

— Да! Да, в известном смысле, — напыжился граф Метелин-старший. — Я могу и отказать всем этим переменам в поддержке. Почему я должен её оказывать, если со мной беседуют в столь скандальном тоне? Это оскорбительно, это обнажает самую суть захвата власти в Петерберге…

— Простите, я не расслышал… «Захвата»?

— Наверное, я погорячился, — граф Метелин-старший помрачнел. — Так или иначе, я, да, могу отказать! Воздержаться. Сохранить нейтралитет.

— Конечно, можете, — быстро проговорил граф, который собрал сегодня объедки аристократии именно для того, чтобы воздержавшихся было как можно меньше. Чтобы добиться добровольного сотрудничества.

— Ваши швейные мануфактуры, — проигнорировал его слова Веня, обращаясь вновь к графу Метелину-старшему, — насколько я помню, уже внесены в план по переустройству производств на зимний сезон в условиях экономической самостоятельности Петерберга.

— Вот именно! И я не желаю слушать слезливые сказки о том, что простолюдины без моих мануфактур замёрзнут. Я желаю слушать учтивую речь и благодарности за содействие, за то, что я вообще принял приглашение на эту пародию на приём. Будьте любезны, думайте головой. Хотя я понимаю, вам непросто, в вашем салоне вас учили не этому…

Веня с превеликим наслаждением поведал бы сему раздувшемуся индюку правду о салоне, но вновь вмешался граф:

— Несколько противоречиво попрекать недостаточной учтивостью речей и тотчас прибегать к подобному риторическому приёму.

— Вы защищаете этого…

— Перестаньте, — неожиданно рыкнул барон Репчинцев. — Сцена безобразна вне зависимости от того, за кем останется последнее слово. Я бы предпочёл перейти к более существенным вопросам. В частности, как скоро появится возможность в деталях ознакомиться с упомянутым планом переустройства?

Граф тут же защебетал с угрюмым бароном Репчинцевым о переустройстве, попутно назначая ему свидание с Гныщевичем, а Веня удовлетворённо отметил, что свидание с Гныщевичем и графу Метелину-старшему обеспечить удалось. Значит, не зря он выволакивал себя из постели, дрожал под подогретой водой и пересиливал головокружение: прилюдный отказ от содействия Революционному Комитету, к тому же в столь скандальном тоне, является весомым поводом для тщательной проверки гипотетической принадлежности к тому самому заговору против Охраны Петерберга, за который совсем скоро поплатятся рассекреченные смутьяны.

Прочих смутьянов Гныщевич рассекречивал без малейшего смущения, ничуть не заботясь о том, что концентрация его конкурентов и недоброжелателей в их рядах на удивление высока. Но с графом Метелиным-старшим он недостойно самого себя пасовал, хотя тот мог в любую минуту возжелать вплотную заняться принадлежащим ему заводом. Вероятно, от такого исхода завод спасала лишь природная лень графа Метелина-старшего, но его лень — сомнительный гарант процветания Гныщевича.

Веня был уверен: к тому, кто поспособствует обретению гаранта более надёжного, Гныщевич обязан проникнуться симпатией. А симпатия Гныщевича — это, в свою очередь, уже плохонький, но шанс приглядывать за ним и так углядеть момент, когда он захочет продать всё то, чего должен добиваться Революционный Комитет.

Веня наконец позволил себе сесть, безмолвно угоститься у графа папиросой и отпасть от разговоров в гостиной. Нет, где-то на периферии слуха по-прежнему толпились все эти голоса — взбудораженные и апатичные, сомневающиеся и убеждённые, вкрадчивые и резкие, омерзительно знакомые и не выталкивающие из глубин памяти никаких гнусных ассоциаций — но голоса на некоторое время перестали его занимать. Он выбрал себе кресло, наполовину обернувшееся к окну, и вперился в щедрую зимнюю темноту. Декабрь уже наступил на Петерберг своей толстой подошвой, только поскупился пока что на снег, и оттого ветер пах скончавшейся от обморожения поздней травой. Дух зимы без снега тревожен и тем бодрит, собирает в кулак, а кого не соберёт — обморозит, как ту траву. Веню совсем не прельщала перспектива оказаться травой, он предпочёл бы быть птицей, собравшейся в кулак для изнурительного перелёта в тёплые края. В изнурительности его сомневаться не приходится, поскольку Венины «тёплые края» следовало искать не на карте, а в календаре. На той воображаемой календарной странице, которой будут соответствовать необратимые изменения всего, на что в принципе может упасть взор.

Если изменения окажутся в конечном счёте разрушениями, тем слаще будет их вкус. Вене противопоказано сладкое, но чёрную гнилую горечь внутри непрестанно надо чем-то заедать, иначе она сама рано или поздно закусит Веней.

Через полчаса забытья с открытыми глазами Веня с брезгливым любопытством обнаружил, сколь изменилась атмосфера в большой гостиной, стоило ему прекратить нарочно вызывать на себя внимание. Граф окончательно убедил в своей неизбежности барона Репчинцева, и теперь они спорили на одной стороне против господина Пржеславского; господин, кажется, Кривет отбрасывал хищную тень на графа Метелина-старшего, всё ещё негодующего, но в благоразумном немногословии; вечно напряжённый от поисков какой-нибудь выгоды граф Ипчиков на диво расслабился, завязав болтовню с заскорузлым стариканом — кажется, внутренне они насмехались друг над другом, но репликами перебрасывались к взаимному удовольствию. И все прочие гости раздробили гостиную своими камерными беседами, общий тон которых был скорее пытливым, чем напряжённым. Будто Петерберг в самом деле выживет в одиночку среди зимы под ответным взглядом Четвёртого Патриархата.

Взгляд Четвёртого Патриархата был поручен Золотцу — человеку, у которого вместо головы табакерка с выскакивающим потешным лешим. Голуби на чердак к его драгоценному батюшке прилетали бесперебойно, но столичные вести навевали на Веню скуку. Над ними морщил бледный лоб хэр Ройш, сопоставлял с какими-то имеющимися в его распоряжении документами, гадал и делал предсказания — чушь. Разве можно делать предсказания на основе одних только документов, ни разу своими глазами не посмотрев на людей, чьи действия надеешься просчитать?

Золотцевы послания твердили, что Четвёртый Патриархат о ситуации в Петерберге информирован из рук вон плохо, слухи о расстреле Городского совета полагает выдумкой деревенских ротозеев, застращавших почём зря нескольких важных господ, направлявшихся в Петерберг. Золотце писал, что и в Тьвери, и в Кирзани, и даже в далёком Фыйжевске объявление о налоге на бездетность всколыхнуло бедняков, а потому Четвёртый Патриархат смотрел на петербержскую смуту сквозь призму всех прочих волнений. Сквозь оную призму существенное отличие Петерберга заключалось лишь в том, что из остальных непокорных точек на карте примчались с докладом и просьбами об оказании помощи члены Городских советов, а Петерберг закрылся и молчит. К тому же остальные непокорные точки не столь принципиально важны для экономики и нежной европейской дипломатии, а Европы, конечно, уже задают неприятные вопросы.

Как только Революционному Комитету удалось наладить отношения с генералами, хэр Ройш, опираясь на Золотцевых голубей, убедил их отстучать на казарменном неперерезанном телеграфе скупой отчёт. Отчёт бесстыже врал о массовом исходе петербержцев на территорию Грузового порта, где, как известно, законы Росской Конфедерации не соблюдаются с особенным нахальством. Ошеломительный прирост портового населения толкнул коренных обитателей Порта на решительные шаги, а какой породы эти люди и их шаги, не секрет ни для кого. Охрана Петерберга якобы была вынуждена принять самые экстренные меры для удержания ситуации под контролем. Четвёртый Патриархат на такие телеграммы ответил ворохом упрёков и требований, но все они хэру Ройшу пришлись по нраву — Веня своими ушами слышал, как он напевал под нос какую-то безделицу.

Вчера же, расшифровав голубя, хэр Ройш застыл в непосильных раздумьях, зато Веню вести Золотца впервые позабавили. Тому удалось разнюхать, что нынче обсуждали в Патриарших палатах действительно встревоженным шёпотом — и далеко не все их уважаемые обитатели, а лишь самые весомые.

Оборонительная Армия всем составом разыскивает на Южной Равнине таврского вожака Хтоя Глотку, самого молодого и самого кровавого лидера сопротивления. Разыскивать его, как объяснял Золотце, — привычная форма досуга Оборонительной Армии, но именно теперь есть основания полагать, что Хтой Глотка от Южной Равнины и впрямь далеко — его отряд головорезов в течение целых трёх месяцев так и не отомстил за пленение какой-то другой значимой таврской фигуры.

Представить, зачем бы Хтою Глотке могло понадобиться путешествие в Петерберг, весомым людям легко до чрезвычайности.

Золотце в таврского вожака не верил, но рекомендовал немедля воспользоваться разыгравшейся тревогой Четвёртого Патриархата, тем более что легенда о петербержской смуте уже содержала в себе сваливание вины на Порт. Где Порт — там контрабанда, а где контрабанда — там естественно оказаться молодому и кровавому лидеру таврского сопротивления. Хэр Ройш вчера так и не вышел из грозовой тучи своей умственной работы. Веня же, вернувшись вместе с графом из Алмазов в особняк, заперся в спальне и хохотал до слёз.

Курс на независимость от Европ, говорите? А на союз с Южной Равниной у вас духу хватит, господа Революционный Комитет?

Особенно хорошо смотрелось сообщение о таврском вожаке, зашифрованное по книге мистера Фрайда — перед спешным отъездом Золотца выбор пал именно на неё: переводной тираж невелик, поскольку мистер Фрайд этот свой труд разлюбил и едва ли не сам скупил большинство экземпляров, и трофеи остались разве что у студентов Академии, заставших прибытие светила.

Веня, прогоняя марево нездоровой дремоты, обнаружил светило совсем рядом, в обществе графа и незнакомого шумного толстяка из института Штейгеля.

— Не вздумайте ссылаться на меня в своих построениях, — холодно огрызнулся мистер Фрайд на толстяка.

Толстяк отмахнулся и подхватил графа под руку:

— Гений не в духе, но, между нами, откуда всё-таки орхидея? Я, знаете ли, впервые разглядев её на йихинских студентах, весь день потом потешался. — Граф вежливо приподнял брови, и толстяк застрекотал дальше: — Не разыгрывайте меня, я ни за что не поверю, что человек вашей эрудиции не припомнит ни единого пассажа из… Ну же, граф, Шарль Дарвен, «О безнравственности орхидей». Это ведь шедевральная работа, скорее философская, нежели биологическая!

— Тогда уж это поэзия, — улыбнулся граф.

— Вот! Сознались-таки, что сами учитываете — не при мистере Фрайде будет сказано! — фрайдистский смысл избранного символа.

— Будьте любезны, — подкрался к ним граф Ипчиков, — разъясните тогда и для тех, кто бесконечно далёк от ботаники.

— Это уж смотря насколько вы далеки, — толстяк довольно хохотнул. — Вам азбучные вещи про механизмы опыления раскладывать по полочкам необходимо? Нет? Тогда следите за рассуждением: нормальный цветок кормит опыляющее его насекомое — нектаром и пыльцой, к коим насекомые и стремятся. Это, конечно, затраты для организма растения, но получается равноценный обмен, взаимовыгодные и взаимоприятные отношения. Орхидеи же не таковы: у них в шпорцах нектара попросту нет! Зато у них есть бесчисленное множество собственных приспособлений для привлечения насекомых, которые выгодны орхидее и невыгодны опылителям. Невыгодны, но привлекательны для них, понимаете? В частности, орхидея способна выделять раздражитель, стимулирующий у насекомого поведение, характерное для спаривания. Более того, визуальные и тактильные раздражители для попавшихся на уловку тоже наличествуют, а нектара — нет. Да и настоящего объекта для спаривания нет, один цветочный мираж. А главное, что одним таким сомнительным актом насекомые удовлетворить свой половой инстинкт не могут и изрядно отвлекаются от жизнедеятельности, в которой для них есть польза и толк, ради несуразных сношений с орхидеями.

— Буквально притча, — покачал головой граф Ипчиков, — о растрате жизни на ложные идеалы.

— Но что принимать за идеалы подлинные? — вынужденно вздохнул граф. — Если «пользу» в значении неотступного осуществления вековечного алгоритма, то конечно-конечно. А если не пользу… С чего вы взяли, что эти насекомые заслуживают жалости? Казалось бы, крохотная, трагически безмозглая тварь — а и та может сбросить оковы необходимости и ненадолго выпасть из уготованного ей круговорота. Представьте себе: насекомое — и вдруг становится свободным.

— Мы всё ещё говорим о политике? — сумрачно усмехнулся мистер Фрайд.

— Политика всё же утомляет, утомляет невероятно! — граф Ипчиков с наигранной беспечностью ответил за графа. — Прошу извинить мне моё малодушие, господа, но наша петербержская политика видится мне сейчас такой, какой в романах описывают войну. И знаете, я совершенно не готов размышлять о войне круглые сутки, я хотел бы хоть немного отвлечься на мир. На какие-нибудь — да любые, любые! — дела, которые вернули бы в мою душу мир и, хе-хе, в мир мою душу. Что-нибудь простое, радостное и светлое — как детишки или свадьбы. Граф, Даниил Спартакович, — закончил он фальшивое предисловие, — так и не собрались жениться на моей Вишеньке?

Граф одарил его задумчивым взглядом.

Веня, по-прежнему слушавший их со своего приоконного кресла и до сих пор внимания ничем не выдававший, всё-таки фыркнул вслух.

Вот же пронырливый болтун! Не можется ему от размышлений о войне и политике, как же — будто желание всучить графу его Вишеньку не политика и не война. Поверил, выходит, в перспективы революции в Петерберге, раз надеется обезопаситься, породнившись с членом Революционного Комитета аристократического происхождения.

До чего же все они примитивные существа, хуже тех самых насекомых.

Промеж рёбер кольнуло так, что Веня непроизвольно закусил губу.

— Что я слышу! — подошёл тем временем граф Метелин-старший. — А ведь клялись, Саврас Вальевич, что ваша Ависенья Саврасовна обещана моему Сашеньке.

— Господа, — громче привычного позвал граф, но не столько даже графа Ипчикова с графом Метелиным-старшим, сколько всех, кто его услышит, — господа, я всё не любопытствую и не любопытствую, а стоило бы. Скажите, господа, в грядущую субботу вы намереваетесь слушать «Кармину Бурану»?

На другом конце гостиной господин Пржеславский неудачно скрыл смешок папиросой и зашёлся в кашле.

Всегда серьёзный до пасмурности барон Репчинцев не сдержался:

— Даниил Спартакович, не заставляйте собравшихся разочароваться в вас так скоро. Какая «Кармина Бурана», о чём вы толкуете? Это нелепо: город переходит на самообеспечение в начале зимы, а вы о Филармонии! Да даже если и о Филармонии — наш оркестр с самого расстрела не даёт концертов.

— В том-то и дело, — в искреннейшей печали кивнул граф. — С самого расстрела, сезон даже не доиграли. Но в грядущую субботу исполняют «Кармину Бурану», я уже переговорил со всем руководством по четыре раза.

— Вы невозможны! — наплевав на этикет, хлопнул себя по лбу барон Репчинцев. — Вы решительно невозможны. Сами ведь с час назад столь пламенно вещали о том, что всё чрезвычайно серьёзно, что в Петерберге революция…

Веня смотрел на графа и впервые в жизни чувствовал солидарность с этим чудовищным скотом, бароном Репчинцевым. Кто бы мог подумать. Заикнись кто о подобном повороте ещё летом — Веня бы испепелил предсказателя на месте.

— Революция, да… — пробормотал граф и потянулся к колокольчику, на звон которого приволакивался старый лакей Клист. — Действительно, у нас же революция. Шампанского!

И ведь выдумали тоже словечко — «революция». Словечко имперское, да и в самой идее ничегошеньки росского нет; у росов оно всегда само, так сказать, преобразуется, как на волнах или посевах — вырастает новое из старого, и не нужно никаких резких движений. Ан поди ж ты, экая оказия: ежели уж назвался Революционным Комитетом, будь добр проследить, чтоб в городе именно она, революция, а не жалкий какой переворотик или, того хуже, волнения.

Хикеракли шмыгнул носом, и солдат ему сочувственно улыбнулся. А то как же. Зима — она у всех одна, в шинели ты али без шинели.

Зимний тулуп Хикеракли хранился где? Уж конечно, не в общежитии, где комнатушка два на два. В хозяйском доме тулуп хранился. И кто б в этот дом помешал Хикеракли зайти, кроме самого Хикеракли, да и того пуще — весь же город к услугам своих славных освободителей!

А всё равно мёрз в осенней кацавейке, разве только бальзамчик и согревал.

— Сперва тащит, потом морозит, — пожаловался Хикеракли казармам, — никакого к личности уважения.

— У них дела, — охотно откликнулся солдат, — день такой, сами понимаете.

— «У них» — это ты, брат, почтительно… Что же, к ним уже по старой дружбе не пущают, а едино только по вызову?

Солдат развёл руками — сам, мол, понимаешь, брат. То есть это, «понимаете». Уважение-то к Революционному Комитету не проявить — дело дурное. А за что уважение? Даже и за аресты ведь другой Комитет отвечает, даром что рыла в нём те же.

За исключением их.

Бати-светы, осенило вдруг Хикеракли, да «Революционный Комитет» ведь он сам и придумал! А в голове почему-то сложилось, будто Венино словцо — да словцо Венино и есть, только у него были… как это… «Дети Революции», во. Он, значит, революцию в город притащил.

И куда смотрел граф? Смотрел бы куда надо — обошлись бы скромным переворотом.

А Веня это всё со злобы одной. Да ему и есть, видать, на что злобствовать, тут интерес в другом: отчего таким не-три-ви-аль-ным образом? Нет бы повесился или убил кого! Так надо ведь воды намутить, каши наварить, комитетов насоздавать. И чтоб всё кругом носилось, как листья осенние. Нешто ему мерещится, что вокруг него носится?

А может, и вокруг него. Вопрос, кто подле чего вьётся, — он же всегда, что называется, субъективный.

Дверь в казармы наконец-то хлопнула, и сквозь серенький пар из собственных рта и носа Хикеракли разглядел Мальвина в строгом пальто, со спины достаточно похожем на шинель, чтобы не быть случайным. Вот тоже человек — не человек, а с рождения портрет достойного предка в фамильной галерее. Плечом Хикеракли почуял, как солдат за ним выпрямился — не навытяжку, но так, по приличиям чтоб.

Мальвин им обоим вежливо и равнодушно кивнул.

— Через город — по Конной дороге, потом по Большому Скопническому, — сообщил он солдату. — До здания Городского совета, разумеется. Процессия отходит через, — покатым движением выудил из кармана часы, — пятьдесят три минуты. Будьте, пожалуйста, на месте в срок.

Или вот ещё словечко — «процессия». Торжественное такое, красивое.

Все-то сегодня слова Хикеракли удивляют.

— Да вы идите, — подпихнул его в спину солдат, — меня ж не отпущали, я и не знаю, мне бежать или как. Тут, конечно, недалеко…

А до каморки между Западной и Южной частью — того ближе.

Хикеракли-то надеялся хоть внутри согреться, но коридор был вымерзший, ненатопленный. Они изволили обитать в одном из старых бараков — из тех, что просятся на снос, да ни у кого рука не подымется рушить кольцо. По внутренней, городской стене тянулись окна — доска на доске, а между ними — заиндевелые стекольные уголки. По стороне же внешней шли двери, и лишь перед одной горела тусклая лампочка. Пол был засыпан пылью и грязью, притоптанными посерёдке ногами бесчисленных солдат.

Роскошно устроились, только гобеленов не хватает, но это оно по первости, вы уж не серчайте.

Когда Хикеракли дёрнул на себя дверь, первой ему в глаза бросилась пустота. Тощая ширмочка в углу, стол, стул, ещё одна лампочка в жестяном плафоне, ещё одна изморозь на окне. Ни коврика какого завалящего, ни картиночки на стене, ни даже раскиданных бумаг несомненно важного вида. Одни повсюду сплошные доски.

На досках стола лежал обрез — кажись, так ружьё наполовину отпиленное называют. Над обрезом стоял Твирин. На плечах у Твирина висела шинель, на лице наблюдалась почти настоящая бородка, а над бородкой снова как будто бы начинался обрез. По крайней мере, ежели б кто попросил Хикеракли описать, как такое лицо называется, он бы нечто в этом духе ответил.

Шинель. Так, кажись, пальто солдатское называют.

— Гражданский Хикеракли по вашему указанию прибыл! — мягкие сапоги отказались молодецки щёлкнуть каблуками, так что пришлось заместо того пониже поклониться.

Твирин вздрогнул.

— Из постельки ваши мальчики меня под белы рученьки вытащили, — заунывно пояснил Хикеракли, — да вот аккурат сюда и приволокли. Сам Твирин, говорят, видеть меня желает. — Он ещё раз промчался глазами по комнате, но цепляться взгляду было не за что. — Нуте-с, извольте.

Твирин отрывался от обреза неохотно. Оно и понятно, штука увлекательная: было ружьё, а теперь от него как бы только половина осталась. Тут, конечно, подойти надо обстоятельно, всячески осмотреть. Большое дело впереди, работа немалая — никак нельзя душевно не приготовиться.

То За’Бэй, то Скопцов, а то и кто-нибудь другой — все твердили, что выглядит Твирин паршивенько: мол, малюет из себя фигуру, что называется, героическую, а сам употевший и воняет тоже не кондитерской выпечкой. Но сегодня он к торжеству принарядился со всем тщанием. Умылся, выбрил щёки, новую рубаху сыскал. Натянул солдатские сапоги. Чистенький, иными словами, был да свеженький, как покойник.

— Будь добр, не шути не подумавши, — потребовал у обреза Твирин. — Вдруг у меня — или не у меня — ум за разум зайдёт, покажется, что в самом деле «приволокли» и «под рученьки». И кому-нибудь за вольности аукнется.

— Так то ж эффект, как говорится, неожиданности, — хмыкнул Хикеракли. — Растормошили меня тёпленького, трясут-трясут, а я всё никак в толк взять не могу, чегой-то они хотят, какой такой Твирин и зачем бы ему мной интересоваться.

Тот намёк, что больно уж господин Твирин споро старых друзей позабыл, мимо цели прошёлся со свистом. Цель всё не могла на своё ружьишко никак наглядеться, пялилась да пялилась, прям обида брать начинала: раз уж позвал, то и говори, нечего тут!

Ну и заговорил. Помялся слегка, вдыхая побольше, и тряхнул заготовленно головой:

— Хикеракли, я интересуюсь тобой по делу. Конкретный состав Временного Расстрельного Комитета — случайность. Ты не видел переговоров с генералами, но тебе наверняка пересказывали в лицах. Так вот: состав этот не кажется мне оптимальным. Я предлагаю тебе присоединиться, — Твирин сделал короткую паузу. — Сегодня же.

Заговорил он рублено, поспешно, почти затараторил, и пауза вышла куцей. Вот же, однако, штука: форма сего высказывания Хикеракли удивила, потому как с чего бы Твирину, коего солдаты аж за глаза во множественном числе кличут, перед кем бы то ни было в этом городе тараторить? Да, форма удивила, а вот содержание почему-то — ничуть. Будто он заранее знал и даже предугадывал. Но не знал ведь? Не знал, конечно.

Однако же над тем, зачем бы его вдруг вызвал к себе нынче Твирин — впервые со дня расстрела Городского совета, впервые с момента признания Революционного Комитета генералами, впервые с основания Временного Расстрельного Комитета — так вот: не ломал себе Хикеракли голову над тем, почему вдруг Твирину понадобился. Тот же никогда ничего не просил, а даже отказывался — ну или, скажем так, отводил любые щедрости в сторону презрительной рукой. А теперь позвал — что-то ему, значится, потребовалось, какая-то помощь.

В делах своих некоторое участие. Кого за участием звать, как не Хикеракли, первого в Петерберге всякому помощника?

— Мне? Ко Временному Расстрельному Комитету присоединиться? — Хикеракли вытащил из кармана крошечный золотцевский револьвер, подкинул, против воли поймал и тут же показательно уронил. — Да вы что, ваше благородие, я и обходиться-то со всем этим не обучен. Эдак как бы чего не вышло, глядишь, помрёт ещё кто.

— Обучен с самых детских лет, чем ещё пару месяцев назад беспрестанно похвалялся, — раздражённо отрезал Твирин и наконец-то развернулся. — Барон Копчевиг владел, в числе прочего, охотничьими угодьями. У него даже супруга с ружьём управиться в общем-то могла.

— Ружьё, господин Твирин, такая штука — тут ещё поучиться надо, чтоб с ним не сладить… А ответ мой — нет.

Господин Твирин, будто дурачок какой, ответа не понял, растерянно захлопал светлыми ресницами.

Чего ты хочешь, господин Твирин? Чтоб уж непременно все хорошие люди руку в кровушку окунули? Али это подарок такой от щедрот твоих невообразимых? Был бы ты, господин Твирин, Гныщевичем — был бы подарок. Оно ведь ясно: положение, уважение, приложение бурной молодецкой силы. Бояться, опять же, будут. Но ты-то не Гныщевич.

Тебе ведь нельзя тем помочь, в чём ты просишь помощи. А чем можно, ты не знаешь.

И, что паскудно признавать, Хикеракли тоже не знает.

Твирин же снова отвернулся, скользнул пальцами по обрезу, сделал вдоль стола пару нерешительных шагов, подбирая аргументы. Даже странно как-то: не обиделся, не выгнал резким движением прочь, а надумал уговаривать, сочинять доводы. Нахмурил брови, будто опять не Твирин он, а обычный Тимофей — слегка сбитый с толку, пристыженный, но из высокомерия и упрямства не желающий сдаваться.

Изменился он тоже странно: вроде совсем другой человек, а вроде бы и тот же самый. От какого ненормального и даже противоестественного сочетания к Хикеракли в голову вдруг полезли мысли — будто бы не его, хикераклиевские, а чьи-то чужие.

Препаршивейшие мысли ему в голову полезли.

— Кого из них ты убил? — тоже несвоим, тихим голосом спросил он.

Твирин оглянулся всё так же рассеянно, нахмурился пуще прежнего — с недоумением. Потом разом весь заиндевел.

— Что, прости?

— Да нешто так сразу в привычку вошло, что и не оберёшься? — усмехнулся Хикеракли, сам в себе злобу какую-то ощущая. — Ходит по городу сплетня, будто весь переворот начался, когда какой-то парень из гражданских кокнул одного из членов Городского совета. Слыхал?

На это Твирин тоже по-своему озлобился, но не наружу, а внутрь.

— А, — в пространство ответил он. — Да, в городе наверняка слухи чрезвычайно туманные, но у тебя же столько приятелей среди Охраны Петерберга. Неужели до сих пор не уточнил у очевидцев, раз уж это имеет значение?

— Не уточнил, — Хикеракли посмотрел ему прямо в лицо, — потому что имеет.

Он ожидал… ну, понятно, ожидал правильного ответа. Или неправильного, если Твирин не барона пристукнул, а кого другого — вот бы комедия вышла. Ожидал, что Твирин отвечать не станет или, может, выгонит.

Не ожидал Хикеракли, что Твирин опешит.

— Имеет? — в ужасе шепнул тот.

Да как же не иметь? Или в этом городе кто до сих пор не выучил, что любил Хикеракли хозяина своего, в самом деле любил, настоящей человеческой любовью? Ты чего, господин Твирин, так изумился-то?

Ты потому изумился, что выяснить, кого тогда первым прикокнули, и в самом деле труда не составляло, однако же Хикеракли этого делать не стал. Потому как дырки в затылке у всех различаются, но тела-то на ступенях лежат совершенно одинаково, и плевать хотела история, кто туда в каком порядке приземлился. Не в этом же дело, а едино только в том, чего ты, господин Твирин, раньше не понимал, а теперь, кажется, угадываешь.

Как вот это, в котором дело, назвать, Хикеракли не знал, а потому расхохотался:

— Да ну нет, конечно! Шучу я, шучу, леший! Трупики — они все одинаковые, все холодненькие, это я и сам себе говорил. Ну заварил ты кашу, ты хлопнул барона, не ты, что с того переменяется? Ни-че-го-шень-ки. — Он всмотрелся в Твирина так, будто тот и впрямь не расстреливать, а расстреливаться сегодня надумал, и прибавил куда тише: — Верно ведь, Тимка?

Тимка весь задрожал. Хикеракли уж и сам не рад был, что спросил. Вроде бы оно и важное, даже самое важное, а в то же время — не надо ему, всё утро свой обрез изучавшему, за полчаса до большого дела дрожать, никуда это не годится! Этих, которые на ступенях, уже не вернёшь, а революцию ещё попортить можно — ей только дай волю, революции-то.

— Да. Или… Не знаю, нет, понятия не имею, — нервно забормотал Твирин, не поднимая глаз и не зная, куда деть руки. — Я не предполагал, что кого-нибудь, как ты выражаешься, «хлопну». Это же нонсенс, кто же мне даст, так просто не бывает! Я вообще ничего не предполагал, просто там, в этом треклятом внутреннем дворе буквально в воздухе висело, что солдаты рады такому повороту: Городской совет — и у них, почти что в кандалах, вот сейчас возьмут под стражу и в камеры поведут как предателей интересов Петерберга. Их созвали, обманули срочным совещанием, но командование само не понимает, можно или нельзя, что будет дальше, отдать приказ никто не решается. И, конечно, в Городском совете не все поголовно дураки, нашёлся один хороший оратор, который пытался уладить. И если бы уладил — всё бы закончилось. Рассыпалось бы. Наверное…

Так бы он и частил этой исповедью до вечера, все б расстрелы проворонил. Ну и что Хикеракли оставалось делать? Он решительно шагнул к несчастному главе Временного Расстрельного Комитета (главе-главе, уж не сумлевайтесь), схватил его за плечи и хорошенько так тряхнул. Твирин пискнул и заткнулся.

— Если вы, ваше высокопревосходительство, продолжите языком махать, вам потом за откровенность станет стыдно. Совестно станет-с. По какому поводу вы — с вашим-то остроумием — ещё и меня расстреляете, чтоб не трепал и чтоб в глаза не смотреть. — Хикеракли обнаружил под пальцами погоны, и пальцы как-то сами собой сползли. — Помнишь, Тимка, я говорил, что превыше всего почитаю свободу? Так вот: превыше. Почитаю. И не для того я её почитаю, чтоб во всяческие комитеты вступать, пусть бы тебе и казалось, что за правое дело. Я, Тимка, пока твой солдатик меня сюда волок, думал попросить, чтоб ты хэра Штерца не расстреливал. Он больной старик, ему ещё неделька в казармах — сам помрёт, зачем унижать к смерти? Но теперь я тебя просить об этом не буду.

— Почему? — одними губами проговорил Твирин. Твирин, нарисовавший себя дорогими европейскими карандашами, у бароньей дочки такие были, двести цветов в коробке; красиво нарисовавший, ага, спору нет, да бумага попалась паршивая, и на празднично выбритых щеках — сплошь порезы, потому как сколько он прежде раз в жизни брился, а? Два? Четыре?

— Потому что ты мне не откажешь.

— И тогда всё закончится. Рассыплется, — эхом откликнулся Твирин.

Вот какого лешего Хикеракли это делает? Ах да, он ведь себя об этом уже спрашивал, когда таскал Тимофея Ивина за ручку по всяким людям и местам занимательным, чтобы тот хоть немного развеялся. Из вредности, видать. Ах, мол, не хочешь радоваться? Ужо я найду на тебя управу, подлец, принудить и заставить сумею!

Да только разве не вышло вот сейчас, что он в угоду этой вредности положил хэра Штерца?

В дверь робко постучали, и Хикеракли мигом отпрыгнул на добрых два шага, будто занимался тут чем непристойным. Хотя непристойным и занимался — погоны вон марал самому Твирину, а он всё-таки во множественном числе, негоже.

— Пора б уже идти, э-э-э, Твирин, — проблеял из-за двери всё тот же несчастный солдатик, — время.

«Э-э-э, Твирин» кивнул; сообразил, что за дверью кивка его не видно; прочистил горло; велел подождать минуту и принялся что только не отряхиваться. Засуетился весь, и эти его резкие, несоразмерные движения дело того сильнее усугубили, так что Хикеракли пришлось себя за руку поймать, дабы не поправить мальчику шинельку.

Но потом мальчик снова увидел обрез, и обрез снова увидел мальчика, и Хикеракли — ну а что Хикеракли? На выход пошёл Хикеракли. У Твирина свои прихлебатели имеются, а он свободный человек, куда хочет, туда и пойдёт. Он же не шваль городская, на расстрелы пялиться.

Но перед выходом Хикеракли всё же разок обернулся. И увидел белое, как у всех рыжих, только даже ещё белее лицо. Как из снега, можно сказать, вылепленное. У Твирина даже пар изо рта не шёл — и восьми пядей во лбу не надо, чтоб понять: затаил дыхание, орудие труда своего созерцаючи, но показалось, что это у него просто температура тела тоже, как бы это, снежная.

Этот снег никогда не растает, бессмысленно подумал Хикеракли, выбираясь из казарм.

С неба сыпало — впервые за год сыпало не обманно, по-ноябрьски, а в самом деле, и на промышленных структурах, ползших в город сразу за бараками, водрузились могучие шапки. Настоящая зима пушисто щекотала лицо, ухватывая город лапами той специальной тишины, какая при одном лишь первом снеге и бывает. Воровала она не только звуки, но и направления — как иначе объяснить тот факт, что в конечном итоге ноги всё ж таки привели Хикеракли не на вольные его четыре стороны, а на площадь перед Городским советом?

Там пока зевак собралось немного, хоть и было всем заранее объявлено. Но арестантов — вот тоже дикость — вели в цепях по городу, и те граждане, кому жаждалось, так сказать, зрелищ, наверняка процессию сопровождали. Хикеракли примерился было к фонарному столбу, но почему-то ему туда лезть не захотелось. Член он Революционного Комитета или мальчишка какой?

А заливал-то, заливал, что в комитетах никаких состоять не хочет.

Постепенно на площадь начали стекаться люди, а вместе с ними текло и нервическое какое-то возбуждение, но Хикеракли было лень в него вникать. На волосы и плечи ему насыпало, и под этой мантией он чувствовал себя очень толстым, неповоротливым, даже солидным — стоял бы себе под столбом и стоял денька эдак два-три.

А потом, как-то незаметно, объявился и Временный Расстрельный Комитет. Без арестантов объявился — арестантов, как быстро разнеслось по площади, проволокли чёрным ходом в «Петербержскую ресторацию», дабы выводить уже оттуда. В «Петербержскую ресторацию» — заведение шикарное, где только городские сливки и сбивались. Самое оно для расстрельничков.

На трибуну, возведённую у здания Городского совета, но не на ступенях, чуть сбоку, первым взошёл Твирин, вслед за ним — всё такой же равнодушный Мальвин. Гныщевич нацепил под распахнутое пальто ослепительно-красную рубаху и поминутно тряс головой, избавляясь от снега на шляпе. Плеть непривычно улыбался. Тор-жест-во.

Рядом с Временным Расстрельным Комитетом на трибуне скромно примостился граф Набедренных со своим Веней, а вот генералы подниматься не стали. Оно и понятно: конные люди, куда им ещё на трибуну. Встали от неё слева, боком. Эдак и не разберёшь: то ли они с людьми вместе за действом наблюдают, то ли вместе с Временным Расстрельным Комитетом временно расстреливают.

Солдаты выстроились, образовав до «Петербержской ресторации» зеленоватый коридор.

Площадь умолкла сама собой.

Бегло переглянувшись с Твириным, Гныщевич вспорхнул к засыпанному снегом микрофону с видом самым что ни на есть завзятым — будто только тем всю жизнь и занимался, что приговоры зачитывал. Улыбнулся площади точно музыкант, того и гляди сейчас запоёт. Пока Твирин бледнел да промораживался, Гныщевич, наоборот, пуще прежнего расцветал.

— Уважаемые господа и дамы, messieurs-mesdames! — разнёсся по динамикам его звонкий, из-за микрофонной аппаратуры вовсе незнакомый голос. — Повод, собравший нас сегодня здесь, печален, но в то же время и радостен. Больше радостен, чем печален. Поскольку, господа и дамы, революция в Петерберге — это лучшее, что произошло с Росской Конфедерацией за долгое, долгое время. Да, лучшее! А путь к лучшему всегда épineux… тернист он, путь. Если вас много лет приучали жить в грязи, умываться бывает зябко, — Гныщевич картинно поёжился, вызвав у площади смешок.

Поразиться можно, сколько праздничного интереса наблюдалось на лицах. Али они не догадываются, что, невзлюби тот же Гныщевич кого из них, стояли бы сейчас в «Петербержской ресторации», ожидали сигнала? Нешто радости, что их самих не задело, для этого торжественного чувства достаточно?

Но на лацканах то тут, то там мелькали белые хвосты орхидей — в основном сложенных из бумаги, однако же порой и вышитых, и настоящих даже. Это не зеваки, привлечённые зрелищем, так сказать, экзотическим. Это всё люди, которые, может, и сами-то от ружьишка в руках бы не отказались.

— А кое-кто в старых порядках пригрелся, — продолжал свои климатические метафоры Гныщевич. — И вы понимаете, господа и дамы, в чём беда? Не в том ведь, что им эти налоги нравились, это устройство нравилось. Non! Нравилось им сытно жить, и ради собственного благополучия они только и рады были изобретать ухищрения, чтобы из вас подарочков повыбивать. Зачем делать жизнь других лучше, когда в своей всё хорошо? Но и это ещё не конец, ce n'est pas le tout. Когда Революционный Комитет и Охрана Петерберга решили вас освободить, нашлись те, кому хватило наглости воспротивиться!

Гныщевич картинно умолк, и возле «Петербержской ресторации» обрисовалась некоторая возня. «Выводи!» — разобрал Хикеракли. «А что, пора уже?» — «Выводи, говорю!»

И смертничков, приговорённых-то, вывели — первую, так сказать, порцию. Вывели усталых, вялых каких-то, вот как сам Хикеракли; в обычной своей одежде, где мелькнул даже мундир корабельного капитана, разношёрстных, но в то же время одинаковых, измятых, запылившихся. Смерть всех равняет, говорят? Уж конечно, все эти бредни про «умереть достойно» Хикеракли совершеннейше не тревожили, но в то же время он и не ожидал такой вот буквальности. На одном хороший пиджак, на другом какие-то обноски, у третьего и вовсе фрак с петлицей, однако же все они — равно серые.

Что ж они идут-то так покорно, не кричат — не вырываются? Арестанты были сцеплены наручниками в единую человеческую колбасу, но синяков да ссадин на них не наблюдалось — могли бы и побунтовать. С площади тянулись сотни любопытствующих шей, вот же время хоть что-нибудь сказать, оправдаться!

«Я не виноват, я же не виноват», — прочитал Хикеракли по губам одного из арестантов. Того самого, во фраке с петлицей, в запонках — ба, да ведь это же граф Метелин-старший! Да ведь он-то трусливый и глупый, он-то чем не угодил? Волею несчастного случая оказался владельцем собственного завода?

И никто на площади не верил, что этих разных, затравленных людей сейчас по одному в холодной совести перебьют. Это Хикеракли нутром, так сказать, чуял. А сам — верил. Верил, конечно.

Первый в колбасе — импозантный, несмотря на измождённость, мужчина с обвисшей хитрой стрижкой — вдруг завопил нечто нечленораздельное и рухнул на колени. Кажется, он каялся и молил о пощаде.

По наслаждению, ясно проступившему на Венином лице, Хикеракли догадался, что это и есть его бывший хозяин. Куда уж без него — на нём вся история про заговорщиков и держится. Мол, ходил граф по борделям, а в борделе — кружок, да не простой, а со злым умыслом. Графа пригласили, а он во гневе отказался. Ну а кто кружком таким заведует? Ясное дело, владелец учреждения. И потом, у него ведь третья грузовая теперь, да и Веня его ненавидит, а значит — не любит и сам граф; разве надо ещё поводов искать, чтобы счесть дядьку преступником? Уж конечно, сам просится.

Импозантного владельца борделя грубо дёрнули с колен и, как мокрую тряпку, поволокли дальше на руках.

— Того, кто не противился власти Четвёртого Патриархата, кто покорялся ей по инерции, простить можно, — торжествующе поведал Гныщевич, — не каждому дано родиться un révolutionnaire. Но эти люди не молчали, о нет! Они вступили в преступный заговор с целью подорвать дело революции, в том числе — предав Охрану Петерберга, сменив её на любую дрянь, какую пожелает отрядить к нам Европейское Союзное правительство. Они не чувствуют раскаяния, а те, кто о нём заявляет, исходят лишь из личной выгоды, пытаются спасти шкуры. Дело революции многогранно и непросто, в нём есть место разным мнениям — но нет в нём места тем, кто готов ради собственного благополучия пойти на саботаж. И потому, — он коротко вдохнул, — именем Временного Расстрельного Комитета эти люди приговариваются к расстрелу. Приговор будет приведён в исполнение руками того же Временного Расстрельного Комитета.

Дальше началось перечисление имён и званий. Их много было, заговорщиков: владелец Вениного борделя; граф Метелин-старший; владельцы скотобоен с Перержавки и Пинеги, отказавшиеся пожертвовать барыши и мясо в пользу города; капитан «Алёши Зауральской», возмутившийся остановкой Порта и возжелавший выйти в море — это на пассажирском-то корабле; банкир, отвечавший за средства важных иностранцев, а потому нынешними делами из всех банкиров самый недовольный; главный заведующий шахтами хэрхэра Ройша, тоже не пожелавший делиться прибылью; и вслед за ними — ещё череда фамилий. Управляющий вагоноремонтного депо, уведший в том году из-под носа у Гныщевича договор на дешёвый металл из Средней полосы. Граф Карягин и барон Грудиков, делившие между собой Петербержский керамический комплекс — а его управляющий числился в Союзе Промышленников ни много ни мало секретарём. Управляющие фабрики по изготовлению аграрной техники, три пузатых дядьки, справедливо отославших Гныщевича с его инициативами куда подальше. И ещё, и ещё, и ещё. Даже заместитель управляющего центральной медоварни. Наверное, сам управляющий попросил.

Люди, перешедшие дорогу Гныщевичу. Люди, не понравившиеся Гныщевичу. Одно только и неясно: к чему было сочинять этот заговор? Разве не хватило бы обвинения в саботаже революции? Можно же было просто пригрозить, выжать, так сказать, соки. Всё равно ведь испугались бы.

Или Гныщевичу — как Твирину, как солдатам — просто хотелось крови?

Сам же он отрепетированным жестом скинул пальто, оставшись в одной только пылающей рубахе, и всё так же ловко, почти танцуя, перепорхнул с трибуны на ступени. Арестантов выстроили перед дверью Городского совета, лицом к площади; по краям цепь держали два солдата, но и это, кажется, было излишне.

Все замерли.

Гныщевич подхватил у одного из солдат ружьё. С иронией склонив голову, прикинул, откуда лучше начать. Зашёл к веренице слева, как будто читал. Дуло уставилось во владельца Вениного борделя.

И раздался хлопок. Когда тело упало, второй в цепочке, капитан «Алёши», под его весом дёрнулся, но Гныщевич плавно перевёл одно движение в следующее, и пошатнувшийся капитан немедленно упал рядом с владельцем борделя.

На четвёртом, или пятом, или шестом арестанте площадь отмерла. Кто-то засвистел, другие захлопали, многие затрясли головой и попятились. На четвёртом, или пятом, или шестом патроне обойма закончилась, и Гныщевичу пришлось сделать короткую паузу, подхватить новое ружьё.

Их много было, заговорщиков. Человек тридцать.

На каникулярном времени после первого курса Хикеракли в поисках пихтских деревень немало повидал обычной Росской Конфедерации — крошечных городков, изб, коров. И под конец лета там косили — косили уборочными машинами, но и руками тоже, и это было очень красиво. Как когда написанное карандашом вытирают. Ух — и там, где стоял колос, теперь только лысина.

Ну и ясно, в общем, к чему это воспоминание вдруг явилось.

Только скошенные люди не лежали. Гныщевич не рисковал, стрелял в грудь, и умирали арестанты потому не сразу, успевали хорошенько покорчиться, а кто не корчился, тот просто дрожал меленько. Хикеракли-то сам приспособился сбоку, недалеко от зеленоватого солдатского коридора, но ряды зрителей перед ним тоже потихоньку выпалывались. Кому дурнело, кому противно было. Зато оставшиеся…

О, оставшиеся всем сердцем уверовали в дело революции.

Когда арестанты закончились, Гныщевич развернулся и коротко отсалютовал ружьём. Любому бы такая жажда порисоваться над трупами показалась оскорбительной — но нет, он знал, что всё делает правильно. Это ведь не люди, это преступники, и к телам их не может быть уважения.

Тела убирать не стали. К микрофону шагнул Мальвин.

— Можно простить тех, кто покорялся власти Четвёртого Патриархата по неведению и инерции, — тяжёлым, но в то же время совершенно будничным тоном сказал он. — Но нельзя — тех, кто сделал из угнетения простых горожан свою профессию. Именем Временного Расстрельного Комитета преступниками против Петерберга объявляются и к расстрелу приговариваются все члены Городского совета, а также те их подчинённые, что имели возможность воспрепятствовать злонамеренной деятельности бывших властей, однако этой возможностью не воспользовались.

Вторая колбаска была куда короче. Из Городского совета остались только чудом выживший по причине отъезда барон Мелесов да пара барончиков побледнее — от главного, так сказать, блюда в лице хэрхэра Ройша пришлось отказаться по причине его, блюда, несвоевременной кончины под арестом. Вторым прицепили неожиданного представителя — секретаря али помощника — одного из членов Четвёртого Патриархата, сдуру прибывшего в Петерберг решать тяжбы с Копчевигами. Вот что он, что Мелесов — додумались же в город соваться, когда на них уже и засады были устроены! Хорошо хоть не собственной персоной член Четвёртого Патриархата прикатил — вот что б с ним делали? В конце плелись всяческие стрекулисты — секретари да личные помощники попроще столичного франта — из нашинского Городского совета. Ну, наверное, не все, всех-то поболе насчитается. А этих как отбирали? По делу али по покладистости?

Это не люди, это преступники, но до чего ж они похожи на людей.

Мальвин взял ружьё куда крепче Гныщевича, а с приговорёнными обошёлся скромно: всех уложил почти одной чередой, не делая лишних шагов и не разбрасываясь ружьями, а скупым движением единожды сменив обойму. Вторые трупы бухнулись на первые.

— Говорят, самое важное в жизни человека — сем’я, — когда заговорил Плеть, площадь вздрогнула; а то как же, говорящий тавр, — но это вран’ё. Правда, что сем’я важнее одного человека. Бол’шее всегда важнее мен’шего. Но ест’ и то, что важнее сем’и: совест’. Даже ради дорогих людей нел’зя идти против совести, как нел’зя ради успеха своего предприятия идти против города.

А ради города против страны, выходит, можно? Выходит, что так.

Если, конечно, нам нужен только город.

— Не всякий, кто связан с преступником кровными узами, виноват, — продолжал своим раскатистым, бархатным голосом Плеть. — Виноваты лишь те, для кого эти узы оказалис’ кандалами. Те, кто выгораживал преступления своих семей. Дети и родственники членов Городского совета, не признавшие их деятел’ност’ преступной.

Сын барона Копчевига, например, не для острастки же его арестовали. Он пухлый был, как сам барон, но, как баронесса, высокий и светлоглазый; и, подумал Хикеракли, он один тут наверняка за дело. У барончика б язык не повернулся обозвать папеньку преступником, шкура не шкура.

И ведь пытался драть когти, просто сгинуть из города, а не повезло. Вот и другому тоже не повезло: двоюродному брату графа Идьева, прибывшему из Кирзани в Петерберг всего с месяц назад. Отдыхал он тут. Ну и дальше: Мелесовы, Верины, Славецкие… Баронессу Копчевиг не тронули (она сама тронулась, без сторонней, так сказать, помощи), а вот Славецкая была, и держаться пыталась гордо. Оно и верно: Революционный Комитет недолюбливает предрассудки половые, он всех перестреляет.

То есть, конечно, Временный Расстрельный.

Плеть стрелял обстоятельно. Останавливался перед каждым, заглядывал в глаза, даже что-то там себе бормотал. Душу на таврские пастбища отпускал, не иначе.

А куча трупов на ступенях всё росла.

Когда к микрофону подошёл Твирин, на площади вновь захлопали — ну на площади-то почему, им-то он чем любезен? А может, это солдаты были, промеж людей затерявшиеся. Смотрел Твирин сосредоточенно, и Хикеракли понял вдруг по запорошенной белым шинели, что до сих пор он ни разочка не шевельнулся.

И не нужно быть осьми пядей во лбу, чтоб понимать, чьим расстрелом может командовать сам Твирин — один-одинёшенек такой человек есть, после самовольной кончины хэрхэра Ройша-то. Один старый человек, просто выполнявший свою работу. И честно выполнявший, взятки не бравший, но поверивший в то, что Петерберг только жёсткими мерами можно усмирить, а силу эти меры подкрепить притом не нашедший.

А знает ли Твирин, что хэр Штерц больше даже и действующим наместником не является? И если знает, нешто ему не противно?

Честно выполнявший, взятки не бравший, «Грифоньи сказки» недорассказавший. Такая вот у него неудачная судьба вышла.

— Некоторые преступления, — негромко заговорил Твирин, — не нуждаются в перечислении, поскольку преступна сама система, позволившая им совершиться. Петерберг более не подчиняется этой системе, более не подставляет свою шею под ярмо, которое норовят навесить на нас другие государства. Государства, по недоразумению получившие право распоряжаться в нашем доме. — Он вздёрнул подбородок и продолжил ясным, что только не радостным голосом: — К смертной казни приговаривается ставленник Европ, разжалованный — именем Временного Расстрельного Комитета — из наместнического чина подданный германской короны Людвиг фон Штерц.

Подданный германской короны на ногах стоял с трудом, но идти пытался самостоятельно, надменно глядя перед собой. Хикеракли понял вдруг, что сам тянет шею, поскольку ему бессмысленным, бесполезным образом хочется, чтобы хэр Штерц заметил его в толпе, заметил в ней хоть одного человека, не раззадорившегося от кровавого месива на ступенях. Но чтоб Хикеракли в толпе заметить, взгляд надо острый иметь, а лучше — искать специально, невысокого такого.

— Да ведь он же болен, — под нос себе пробормотал Хикеракли, — ну куда вам его ещё стрелять?

А не сам ли он Твирина на это дело благословил? Нет, нет, Хикеракли можно простить. Он не виноват, он покорялся по неведению и инерции, но сам никого не расстреливает — а ему ведь вкладывали в руку ружьё.

Или Твирин, осенило Хикеракли, хотел, чтобы он хэра Штерца своими руками покончил? Чтоб хоть не от безразличного абы кого, а с уважением?

А не сам ли Хикеракли хэра Штерца арестовал? Да ведь арестовали бы и без него, ещё б и хуже вышло. Нет, нет, Хикеракли состоит в, так сказать, пассивной фракции Революционного Комитета, он только сочувствует да болтает, а все эти дикие, чудовищные эти потехи — людей горкой по ступеням раскладывать — это не его ума детище, не его ума дело, или уж точно — не его рук. А покойничками всё равно все закончимся, ну что за разница, на ступенях или в постельке?

Ну ведь нету же разницы?

— Да вы совсем, мальчишки, сдурели, — завопили вдруг где-то слева, — Европы вас за это растопчут!

— Европы не примешивайте, их Четвёртый Патриархат запустил!

— Наместник — старый человек, имейте совесть!

Подле процессии, где шагал непреклонно прямой хэр Штерц, приключилось шевеление. Вот ведь странная же, так сказать, психология: пока стреляли управляющих, да секретарей, да аристократов, все только и впитывали, созерцали; а тут вдруг — европейский ставленник, первый очевидный враг, но его защищать надумали! Али это просто усталость, плохо подгадали, чересчур затянули потеху? Как бы то ни было, шевеление приключилось знатное. Люди из третьих-четвёртых рядов возмущённо надавили, и ряды первые врезались прямиком в солдат.

А солдаты ведь не умеют ограждать, лениво подумалось Хикеракли. Они-то к тому привыкшие, что сами их шинели всех в метре заставляют держаться. Так и есть: перевернулись к толпе лицом, упёрлись в давящих людей поперечными ружьями, но смешавшуюся, самой себя испугавшуюся толпу пойди удержи.

Сейчас ведь стрелять начнут, иначе-то не сладят. Секунд, наверное, через двадцать устанут держать руками, ткнут в толпу прямо дулами, ну а там у кого-нибудь палец и сорвётся. Толпа этого, правда, пока не поняла, продолжает давить.

Тут пригнуться бы, но какая-то больно уж покойная лень по членам разлилась. Это было бы, уж конечно, делом ироническим чрезвычайно: не потому пулю словить, что, как все, не сообразил о ней заранее догадаться, а потому, что догадался, да поленился пригнуться. Что-то в этом есть эдакое правильно росское, а Хикеракли-то пихт всего наполовину, ему и полагается.

Вот, так и есть: один из солдат, коему отвесили вдруг здоровую оплеуху, остервенело уткнул ружьё прикладом себе в грудь, а к людям — дулом. Хэр Штерц криво усмехнулся и не пошевелился — ни вперёд не пошёл, к Городскому совету, ни сбежать не попытался.

— Щ-щ-щас я тебе покажу, что такое совесть! — зарычал солдат, потряхивая у груди ружьём.

— Отставить беспорядки на площади, — замороженным, почти ледяным голосом проговорил в микрофон Твирин, не пытаясь сделать с трибуны и шага. — Вы здесь не для того, чтобы проливать кровь горожан, Охрана Петерберга. Привести в исполнение приговор Людвигу фон Штерцу. Огонь.

— Что? Какой огонь? Нет! — закричал из того конца площади генерал Стошев и попробовал пришпорить Линзу, но не по головам же горожан ему было скакать? Умная Линза загарцевала кругами, и перед ней не расступились — а хэра Штерца почти швырнули обратно к огромным, даже в революцию до прозрачности намытым витринам «Петербержской ресторации». Солдаты вскинули ружья, и толпа качнулась прочь.

— Огонь, — спокойно повторил Твирин.

В хэра Штерца выпалило сразу человек семь, а то и больше, в мешанине не разберёшь. Знатно изрешетили старика! Одна пуля попала в голову, и когда хэр Штерц — когда тело хэра Штерца, хореографически провернувшись, принялось падать, стало видно, как ему раскурочило затылок. Вслед за телом посыпались стёкла «Петербержской ресторации», вслед за стёклами — прочь посыпались люди, увидевшие убийство слишком близко, вплотную, на расстоянии вытянутой руки.

— Охрана Петерберга не должна никого расстреливать, у нас же был уговор! — продолжал кричать генерал Стошев, но никто его не слушал. А ведь и правда же был уговор: сунуть ружья в руки случайным людям, чтоб солдаты больше не убивали. Отдать ответственность на сторону. Потому как ежели палит Временный Расстрельный Комитет, это захват власти Временным Расстрельным Комитетом, а ежели палят солдаты, то в ответе, как ни крути, генералы.

Да они ведь и не велели стрелять. А Твирин — велел. И подчинились не генералам.

Означает это… что? Да поди ж разбери. Солдаты ходят под гражданским, а на собственные чины плюют. Всегда поплёвывали, а теперь уж совсем обхаркали. Выводы промороженная голова произвести отказывается.

В кипучей площадной круговоротице Хикеракли с недоверием рассмотрел, что какие-то люди успели пробраться к ступеням Городского совета и теперь рвут с расстрелянных одежду, знаки различия, лычки с капитана, запонки с графа Метелина. Гныщевич с солдатами поспешили людей отогнать, но это уже вроде как и не было важно.

И поверх всего этого, поверх покатившейся от «Петербержской ресторации», леший упаси, скрипучей ручной тележки для трупов, из микрофона излился граф Набедренных. Голос его, привычно тихий и мирный, падал сверху, как этот первый и ка-ри-ка-тур-но пушистый снег.

— …Невозможно вступить в новую жизнь, не попрощавшись со старой. Печаль, одолевающая нас в моменты прощания, горька, неизбежна, но в известном смысле целебна. Запомните эту печаль — она есть цена, которую все мы сейчас платим за наступление завтрашнего дня. Без неё мы продолжили бы барахтаться в трясине нескончаемого «сегодня». Но впервые за многие годы в Петерберге завтра будет действительно новый день…

Хикеракли и сам не понял, как оказался под разбитыми окнами «Петербержской ресторации», каким образом там образовалась дыра в человеческой массе. Хэр Штерц лежал ничком.

Дело революции победило. Конечно, дело революции победило. Кровавая истерия уляжется, и — прав граф — настанет новый день, вычищенный от противостояний, от захватов, от борьбы. Этот день будет лучше сегодняшнего. Лучше вчерашнего. Революционный Комитет неопытен, но он желает городу блага. Молод, но ему хватит ума это благо изобрести.

В «Грифоньих сказках» многословно описывается холод, обступающий мальчика-скрипача. Так рассказывал хэр Штерц, явно намекая на то, что холод и есть главный герой книги, а мальчик, соответственно, зиму не переживёт.

Что ж.

Искрошившееся стекло тоже выглядит зимне, и саван из него выходит куда как надёжнее, чем из перелётного непостоянного снега. Саван этот укрыл хэра Штерца любовно, почти бережно, не раня истрёпанное пулями тело пуще прежнего; под солдатскими сапогами стекло перемололось в белую пыль. Тем, кто лежал на ступенях, под козырьком, савана не досталось, но пока тележка скрипела обратно в «Петербержскую ресторацию», припорошить успевало и их. Они холодные, но в прогретом ресторане с них стечёт.

А вот хэра Штерца — преступника, не человека — вряд ли кто-нибудь станет перед погребением от стекла отмывать.

Этот снег никогда не растает.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА