««Пёсий двор», собачий холод» — это роман про студенчество, желание изменить мир и цену, которую неизбежно приходится за оное желание выплачивать. Действие разворачивается в вымышленном государстве под названием Росская Конфедерация в эпоху, смутно напоминающую излом XIX-XX веков. Это стимпанк без стимпанка: ощущение нового времени есть, а вот научно-технологического прогресса особенно не наблюдается. Поэтому неудивительно, что брожение начинается именно в умах посетителей Петербержской исторической академии имени Йихина. В Академии же за одной скамьёй оказываются выходцы из самых разных сословий, от портового бандита до высочайшей аристократии. Можно представить, к чему способно привести подобное соседство. Как минимум к переосмыслению привычных установок. В «Пёсьем дворе» много героев и ещё больше событий, ибо студенческая жизнь скучной не бывает. Да и никакая не бывает: рано или поздно на смену невинным юношеским забавам приходят дела куда более серьёзные. Кровь, любовь и революция.
1.1 — чистка, валидация — Starkosta
Здравствуйте, уважаемый читатель. Перед вами третий том романа ««Пёсий двор», собачий холод». Всего томов четыре, а ищут их по адресу http://pesiydvor.org/
«Пёсий двор» — развлекательное чтиво, но и к выбору развлекательного чтива следует подходить со всей ответственностью, всецело сознавая возможные последствия встречи с развлечением. Сие же развлечение предназначено лишь для тех, кто достиг совершеннолетия, будьте внимательны.
Лиц совершеннолетних, но подмечавших за собой склонность оскорбляться, возмущаться и нравственно страдать из-за несоответствия художественного вымысла своим ценностным установкам, мы тоже попросили бы воздержаться от чтения «Пёсьего двора». В книге не содержится брани, графических изображений насилия и прочего макабра, однако содержатся спорные мнения (ибо мнения всегда спорны) и поступки. Никто из героев не задуман как пример для подражания. Если вы всё равно опасаетесь, что чтение может смутить ваш ум и сбить вам ориентиры, пожалуйста, воздержитесь от оного.
Спасибо за понимание.
— Это мы-то — преступники? Да что ж ты такое говоришь, Андрюша!
Мальвин чиркнул спичкой, со вкусом затянулся и покамест углубился в чтение письма, что передал ему со Скопцовым хэр Ройш. Он нисколько не беспокоился о возмущениях
В конце концов, и впрямь странно сидеть на допросе у соседского сына.
Вчера и позавчера Мальвину самому было странно допрашивать отца, дядю и бабку, но не перекладывать же ответственность на кого-нибудь другого. Не потому даже, что в том была бы изрядная трусость, а потому, что никто лучше Мальвина в нынешнем прецеденте не разберётся. Как верно заметил однажды хэр Ройш, правом решать должен быть наделён именно тот, кто обладает полнотой знаний о происходящих процессах. И если уж и в родной купеческой среде некие процессы вздумали происходить, вникать в них — долг как раз таки Мальвина. В свете этого долга всё прочее сейчас казалось ему третьестепенным: да, город сочился недовольством, как переспелый плод, но никто ведь и не надеялся, что копившиеся годами претензии можно развеять одним широким жестом. А потому о
«Я просил бы вас, если это, конечно, возможно, — писал хэр Ройш, — разрешить проблему без потакания дурным склонностям Охраны Петерберга. Пора ограничить себя в кровавых расправах, поскольку целесообразность оных…»
— Андрюша! Андрей Миронович, вы… вы что это, всерьёз?
Мальвин отложил письмо хэра Ройша и посмотрел на старших Ивиных в задумчивости. Вопрос о серьёзности намерений показался ему на редкость нелепым. Нелепым и протухшим, как часть сгинувших от неправильного обращения запасов мяса для города. Ещё неделю назад — до второго расстрела — вопрос этот имел смысл, хоть и успел порядком надоесть. Теперь он звучал сущим анахронизмом, не в меру припозднившимся эхом прошлой жизни.
С другой стороны, Мальвин ведь тоже про себя посмеивался над тем, что неделя, оказывается, серьёзный срок. А жизнь, оказывается, запросто становится прошлой жизнью. Буквально-таки с одного широкого жеста.
— Воло́дий Вратович, Падо́н Вратович, Лен Вратович, — выдохнул дым Мальвин, — при всём уважении, я никак не могу закрыть глаза на ваше участие в акции, направленной против Революционного Комитета. Я не хотел бы преждевременно объявлять эту акцию «заговором», поскольку до заговора вашим необдуманным действиям далеко. Что, несомненно, ведёт к санкциям более мягким, чем ожидали бы заговорщиков. — Он помолчал и с улыбкой прибавил: — Не весь же город состоит из одних сплошных заговорщиков, это было бы слишком.
Слово «заговорщики» подействовало безотказно — неделю назад оно обрело подлинно, осязаемо дурную репутацию. Чрезвычайно удобно.
У старших Ивиных вытянулись лица. Мальвин смотрел в эти лица всё так же прямо, без спешки и без особого выражения. Чтобы закончились наконец все «Андрюши» и прочие панибратские закидывания удочек, нужно всего лишь подчёркнутое равнодушие — настоящее, без намёка на враждебность или замешательство. Мало ли, что с детских лет привык на старших Ивиных совсем иначе смотреть, не за всякую привычку цепляться стоит. А вот что точно стоит — так это давность знакомства себе на пользу развернуть, заранее просчитать отклик.
Володий Вратович — рослый человек за пятьдесят, грозный, но не в самом деле. Это в память о его покойной жене у Ивиных свой сиротский дом случился. Она всё не могла выносить ребёнка, отчего отчаялась, заговорила о приёмышах. Но Врат Никитич (отец нынешних старших Ивиных, тоже уже покойный) невестке такие мысли настрого запретил: стыд и подрыв устоев, приличной купеческой семье собственные дети полагаются. В попытках соблюсти устои жена Володия Вратовича и скончалась, и тот не женился повторно, а устои попрал с известным размахом. Но, что характерно, не сразу — сначала отцовской смерти дождался. Потому Мальвин тяжёлыми взглядами Володия Вратовича особенно не впечатлялся: может, мыслит он и свежо, и волю какую имеет, но от прямых конфликтов бегает. Вот и хорошо.
Падон Вратович, средний брат, к пятидесяти ещё только приближался, но раздался и состарился раньше срока, отчего вид имел обманчиво безобидный, хотя из них троих как раз с ним и надо держать ухо востро. Падон Вратович одарён в
Ну а Лен Вратович, четвёртого десятка не разменявший, репутацию в купеческих кругах имел невыгодную: мечтатель, нравом мягок и вроде как совсем не хваткий, но подобный типаж Мальвин уже привык на всякий случай записывать в стихийные бедствия. Мечтатели, бывает, такое выкидывают, что только и успеешь на землю упасть да голову прикрыть. В частности, это Лен Вратович ратовал за то, чтобы ивинские воспитанники не одним очевидно полезным вещам обучались, но и кругозор имели, и к высокой культуре как-никак приобщены были. Известно, куда этот кругозор и эта культура одного из ивинских воспитанников завели.
Впрочем, известно оно Мальвину, а вот старшие Ивины пока никак своей осведомлённости не проявили.
— Как судьба-то лихо поворачивается, — приторно осклабился Падон Вратович. — Мы и не верили, Андрей Миронович, что вы ажно целыми революциями заправляете! А у вас тут всамделишно и солдатики как ручные, и кабинетик рабочий, и револьверчик на поясе — я успел заприметить. Любо-дорого смотреть.
— Благодарю, — отбрил Мальвин, будто не слово произнёс, а сапожными каблуками клацнул.
Всё, всё теперь имелось в наличии: и солдаты, и кабинет, и револьвер на поясе, а главное — право на то и на другое, выпавшее почти что счастливым жребием, но жребий этот неотменяемый, и пусть кто-нибудь попробует усомниться.
Затея с Временным Расстрельным Комитетом была обоюдоострой подлостью — что понимали все, к пониманию вообще способные. Вопрос заключался лишь в том, которую сторону уколет первой. Кучке студентов, замешавшей всё это варево с листовками, страсть как хотелось закрепиться, перейти от тайного сеяния смуты к публичной позиции — ведь не для того варево мешалось, чтобы прихлёбывал его кто-то другой. А генералам, выставившим себя узурпаторами, нужен был способ преступную свою ответственность разделить, распылить, размазать слоем потоньше — но не взаправду, а так, чтоб и влияние удержать, и стороннего наблюдателя запутать. Потому что сегодня все наблюдатели, а завтра глядишь — и уже свидетели, судьи, палачи. Вот и сговорились на Временном Расстрельном Комитете: покивали, поулыбались, каждый про себя надеясь, что сомнительная сделка в итоге выйдет боком не ему, а тому, кто сидит напротив. Гныщевич потом взбудораженно смеялся, что это, мол, как ставки на портовых боях. Мальвин прежде не замечал в себе тяги к азартным играм, но правда была в том, что ему просто не попадалась верная игра. Выигрывать или проигрывать интересно только весь мир сразу — а в закрытом Петерберге, где за кольцом казарм без пропуска не погуляешь, город и есть весь мир.
И из всех опьянённых ставкой игроков был только один, против которого не найдёшь приёма, потому что он не дожидается удачного расклада, а готов рисковать головой на каждом ходу.
Твирин отдал солдатам приказ расстрелять наместника, хотя генералы выделяли людей только на конвой да живое заграждение — а большинство площадных зевак и не поняли наверняка, что такое им посчастливилось подглядеть. Вольности и самоуправство в казармах плохи, но это дело частное — как пристрастие к бутылке приличного человека, который не забывает проверить дыхание на перегар, выходя из дома. Другой коленкор, когда непотребства прилюдны.
К военным Пакт о неагрессии мягче, но только с одного ракурса, а если пристальней всмотреться — конечно, строже. За применение силы (тем паче — за убийство) ответ держит старший по званию, давший отмашку. По другим правилам европейские простолюдины, религиозные и богобоязненные, воевать не ходили бы вовсе — а сколь бы ни грезили о том европейские мыслители, без хоть каких-то вооружённых столкновений не живётся даже Европам.
Солдаты, выполнившие приказ гражданского лица стрелять на поражение, не просто на свой военный устав наплевали, они себя поставили в сомнительнейшую ситуацию относительно несчастного Пакта, а Пакт пока что в юридическом смысле главенствует над любыми уставами. Судить сообразно военным порядкам нарушителя Пакта о неагрессии — тоже преступление, поэтому генералам теперь тесно, куда ни повернись. На том ведь и держится военная иерархия, что отвечает за содеянное всегда командир, а не исполнитель — что перед требовательным европейским богом, что перед предельно реальными законниками в комичных париках. А если так сложилось, что не отвечает, то и лояльность ему под вопросом.
В принципе, эту мелодию уже насвистывали — с расстрелом Городского совета было ведь нечто похожее, но здесь тонкость: что же всё-таки там было, а чего не было, знают только сама Охрана Петерберга да Твирин, в безымянном внутреннем дворике Западной части лишним глазам неоткуда взяться. Оттого, собственно, первые слухи о Твирине и состояли сплошь из противоречивых домыслов. Теперь же не переловишь всех наивных зевак, способных дать показания на разбирательстве, если оно всё же грянет. О такой перспективе вслух не говорят, но думы о ней прилежно кладут за пазуху каждое утро.
И вся эта затейливая вязь юриспруденции, которую можно нескончаемо вертеть в уме с хэром Ройшем и Скопцовым, виновнику нынешнего положения не нужна и не слишком любопытна: у него чутьё и наитие. Бывают разные таланты — к искусствам или к наукам, к составлению смет на клочке обёрточной бумаги, как у Приблева, или к жонглированию словами, как у графа Набедренных, но талант Твирина так запросто по имени не назовёшь. Он словно слышит каким-то особым органом, чего хотят солдаты и куда они с наибольшим рвением побегут.
В день прилюдной казни заговорщиков и прочих неугодных солдаты хотели бежать подальше от пальбы в площадных зевак. Какие бы небылицы ни ходили об их жестокости, вслепую расстреливать напирающую толпу — иное дело, нежели разбой и мародёрство на улицах. Это «иное дело» — уже настоящая война, притом с собственным городом, не нужная вообще никому.
Напирать площадные зеваки стали, когда объявили о расстреле наместника. Вряд ли они задумали его спасти — толпа не может думать, толпа только пучит глаза да делает пару лишних шагов: как, неужели самого наместника, не нашего какого, а целого европейского политика — и в цепях на убой? Пару лишних шагов до давки, до паники, до необходимости отбросить людскую стену назад. Пару лишних шагов до войны.
Приказ сейчас же стрелять в наместника спас площадь: отрезвил толпу, освободил от страшной необходимости солдат. С чем после этого приказа остались генералы, никого уже не интересует, потому что Временный Расстрельный Комитет остался, к примеру, с кабинетами прямо в казармах.
До площади кабинеты эти служили для допросов заговорщиков. Допросы были формальностью, поскольку формальностью были и сами заговорщики, но уж по комнатёнке-то на каждую часть нашлось — чтобы всё чин по чину. Прямые распоряжения на сей счёт не звучали, но Временный Расстрельный Комитет не тешил себя надеждой, будто после площади сможет вернуться в казармы — роль исполнена, спасибо, до свидания, больше никаких игрушечных солдатиков, игрушечных солдатиков так и так европейская общественность не жалует, не каждому ребёнку выпадает это счастье в руках подержать.
Но на площади всё сложилось поперёк генеральских намерений, и никто теперь не мог захлопнуть казарменные двери перед Временным Расстрельным Комитетом. Тем вечером караульные протянули Мальвину ключи без тени сомнения — и посмотрел бы он на того, кто осмелился бы их за это отчитать. А к утру Мальвин подготовил бумагу: расписал, как уж сумел за ночь, права и обязанности Временного Расстрельного Комитета, чтобы доставшееся нечаянной удачей и впредь в руках держать покрепче. Гныщевич бумагу сперва засмеял, но всегда вдумчивый Плеть его осадил: как бы ни была наивна бумажная защита, с ней таки лучше, чем без неё. Твирин молча кивнул, но сам отнёс бумагу генералу Йорбу, и тот подписал. Генерал Скворцов подписал с ворчанием, и Мальвин вновь ему удивился: либо ворчи до последнего, либо соглашайся — а так-то зачем? Завидев полученные подписи, не стал мяться и генерал Каменнопольский, исповедующий политику флюгера, зато разошёлся генерал Стошев: кричал о юнцах и наглецах, отказал наотрез. Мальвин пожал плечами: генералов, положим, четверо, но цепью-то они не связаны, каждый сам по себе. Хочет Стошев сам по себе быть против — сколько угодно, ему же хуже. Он тогда ещё попрекнул Мальвина револьвером (конфисковали у кого-то из площадных зевак, беззастенчиво бросившихся обыскивать трупы), а Мальвин в ответ на упрёки зачитал из пресловутой бумаги пункты о ношении и применении оружия и про три другие подписи напомнил. Стошев выругался, пообещал палки в колёса, на что у Мальвина тоже имелся ответ, но он его озвучивать не стал.
Бумага бумагой, она для порядка нужна и для потенциальных разъяснений с теми, у кого власть: с самими же генералами, с высокими офицерскими чинами поупрямей, с аристократией оставшейся, с не сформированным пока новым подобием Городского совета, с Четвёртым Патриархатом, когда тот очнётся. А простым солдатам и без бумаги Временный Расстрельный Комитет хорош. Героем у Охраны Петерберга, конечно, персонально Твирин, но чтобы с тобой тоже считались, достаточно постоять с ним рядом в нужный момент.
Случаются в жизни такие нежданные минуты ясности, когда мерещится, будто просыпаешься, хотя и до того вполне бодрствовал, но тут просыпаешься
Такие мысли стекали струйкой пота по спине, но спину, спасибо лешему, посторонним не видать.
— Андрей… Миронович, н-да, — запнулся Лен Вратович, — раз уж мы с вами повстречались сегодня, пусть и по такому поводу, позвольте задать вам сторонний вопрос…
— Задать — это всегда пожалуйте, — Мальвин хмыкнул. — Ответ обещать не могу.
Падон Вратович зыркнул заинтересованно, почти одобрительно. Одобрение это было липким.
— Вы о Тимофее что-нибудь слышали?
Ещё час назад, ожидая, пока к нему сопроводят старших Ивиных, Мальвин буквально репетировал приличествующее случаю встревоженное удивление, чего прежде с ним не бывало. Ходил от стены до стены, перебирал подходящие реплики и даже открылся заглянувшему с письмом от хэра Ройша Скопцову — в одиночку задача не решалась. Рассыпалась мелочью из карманов, раскатывалась по углам, а собрать, выковырять из щелей не давало постыдное, если начистоту, беспокойство. Скопцов вздыхал и теребил краешек мягкого шарфа, не в силах высказать овладевшее им осуждение.
«Бросьте, своей оценкой вы меня не заденете», — взмолился Мальвин.
«Что вы, дело не в оценке! Или и в ней тоже, просто… Понимаете, мне совестно, что за всё время мы ни разу не задумывались об этом, кхм, аспекте образа Твирина, хотя подворачивались же оказии. Неужто он всамделишно таится? А документы, а…»
«Когда у вас в последний раз спрашивали документы? По возвращении с завода, перед признанием Революционного Комитета? А у Твирина какой безумец документы спросит?»
«Действительно».
«Он человек без биографии, вся его биография — казармы. И это хорошо. Он пуст, что значит — чист».
«Граф бы сказал, что он у нас метафора народной воли. Или даже самого города», — смущённо заулыбался Скопцов.
«Ай, чего граф только не говорил! Вспоминал, к примеру, европейскую религиозно-бюрократическую практику, когда грешники могут грамоту об отпущении грехов прикупить. Издевался: «ежели Твирин есть, всё позволено»…»
«Это он любя!»
«Не сомневаюсь. Он, в конце концов, прав, хоть и по своему обыкновению избирает для того спорные выражения. Твирин нужен Охране Петерберга таким, каков он сейчас, и биография здесь только помешает, — Мальвин побарабанил пальцами по столу. — Ну сами посудите: какой Твирин из скромного и послушного купеческого воспитанника? Заохают, смаковать будут каждую деталь, мигом выдумают изъяны и им подтверждения притянут. Ни к чему это. Был безличный эпос, а станет непонятно что!» — только по лицу Скопцова он и догадался, что повысил голос.
«Но ведь его семья… то есть не семья…»
«Воспитатели», — подсказал Мальвин уже спокойней. Не Скопцова же вина, что люди всегда рады обглодать до костей тех, кого вчера превозносили, как только представится повод. Ничья это не вина, просто следует держать все поводы за восемью замками и не искушать.
«Воспитатели, да. И прочие, к слову, воспитанники — их же много! Так вот, все они могли его уже видеть, хоть бы и на площади. И тогда от слухов не убережёшься».
«А думаете, узнали бы? — в который уж раз задался вопросом Мальвин и продолжил, убеждая скорее себя, нежели Скопцова: — Издалека не разглядишь, к тому же он и внешне теперь на прежнего Тиму Ивина походит весьма относительно».
«Глазам поверить сложно, тут вы правы, — Скопцов опустился на стул, вцепился в свой шарф мёртвой хваткой, страдальчески нахмурился. — Мне пришло на ум одно решение, но оно категорически безнравственно, и я не знаю, стоит ли — всё же не чужие люди… Но если вы полагаете необходимым…»
Необходимым Мальвин полагал Твирина. Неспроста же он, всегда мнивший себя скептиком и апологетом критического взгляда, сразу после образования Временного Расстрельного Комитета не остался со всеми обсудить дальнейшие действия, а вышел из кабинета генерала Каменнопольского прямиком за Твириным. Перед лицом подлинных феноменов меркнет всякий скепсис и потухает критика во взгляде.
Потому теперь головной болью Мальвина было защитить Твирина от блёклой и тем опасной биографии Тимы Ивина.
— Слышал ли я о Тимофее? — неуклюже потёр лоб Мальвин. Головная боль подразумевала что-то ещё: неугомонные руки, спрятанные глаза, спасительную суету. Мальвин знал, конечно, все эти признаки, но применить их к себе никак не мог, а потому решил обойтись без.
— Вы всё-таки префект в Йихинской Академии, у вас есть возможность быстро справиться о любом студенте, — укоризненно качнулся вперёд Володий Вратович.
— Я нынче нечастый гость в Академии, увы.
— Быть может, мы могли бы попросить вас? Вы ведь в детские годы водили с Тимофеем дружбу… — непривычно вежливым тоном напомнил Лен Вратович. Мальвин внутренне заёрзал: иерархия в купечестве тверда и незыблема, и тон этот резал слух.
— Понятно-понятно — вы человек занятой, важный, но минутку выкроили бы, Андрей Миронович! — подбросил дровишек Падон Вратович.
Володий Вратович будто весь надулся, как голубь Золотцева отца, и облик его стал совсем уж грозным.
— Тимофей не вернулся ночевать накануне того, как с Городским советом вышла эта история, — заговорил он против ожиданий тихо и глотая окончания. — Мы, конечно, искали, но такая кругом началась суматоха, что от поисков толку не было, попробуй кого-нибудь найди в рехнувшемся городе, когда одни сплетни страшней других. А потом прояснилось, что студенты Академии вроде как в общежитии, ну мы и поуспокоились немного, хотя не дело это всё равно, но тут уж ничего не попишешь, тем более что и других забот полон рот. Но время-то идёт, в Академии вон лекции опять читают, а от Тимофея ни весточки, и в общежитии его то ли не видели, то ли… — Володий Вратович оборвал вдруг сей захлёбывающийся монолог и шумно отвернулся.
Мальвин, признаться, оторопел.
И понял в полной мере Скопцова: «всё же не чужие люди». Промелькнули пыльные давно Тимины жалобы, к Твирину отношения не имеющие: торгаши и толстосумы, приютом владеть не лучше скотобойни, так и так откармливать, чтобы потом сожрать, а до того держать чисто, но всё равно в загоне. Что-то ещё он говорил, было у него какое-то совсем уж хлёсткое сравнение…
— Прошу прощения, что ходил вокруг да около, — с решимостью встал зачем-то на ноги Мальвин. — Не знал, как подступиться. У меня есть основания полагать, что Тима мёртв.
Сам не понял, как вместо «Тимофея» вырвалось другое — детское, жалостливое.
— Эвон как оно, — прищёлкнул языком Падон Вратович. Верно, значит, Мальвин его самым непростым из старших Ивиных назначил.
— Мне, в принципе, известно, где ночевал Тимофей перед тем, как в городе случились беспорядки, но это только в том смысле важно, что я знаю, кто и в котором часу его в последний раз видел. Когда же беспорядки случились, он, видимо, оказался неподалёку от казарм, что тоже вполне сообразуется с моими сведениями. Вы ведь знаете, Охрана Петерберга держит псов, псы натасканные, и если, не приведи леший…
— Довольно, — бухнул Володий Вратович.
И чего, спрашивается, «довольно»? Такая человеческая гора этот Володий Вратович, а одного упоминания уже довольно. Вот уж никогда не угадаешь, где у другого предел.
— И как же оно так, что вы узнали, а мы нет? — уточнил, но без рвения, Падон Вратович.
— Временный Расстрельный Комитет проводил ревизию казарм. Не уследивший за сворой пёсник сам сознался, что его безалаберность привела к жертвам. Тело — ещё до ревизии — было захоронено за пределами города анонимно, как это у Охраны Петерберга нередко, к несчастью, бывает. Но осталось кое-что из вещей, если нужно, я пришлю.
Скопцов уверял, что в отцовской Южной части у него есть с детства знакомый пёсник, который в случае надобности всё подтвердит, а задавать неудобные вопросы и рассказывать кому постороннему не станет: пожилой человек, всю жизнь служит, Скопцова жалеет и считает за внука.
Из обещанных же вещей в комнате общежития, которую Скопцов делит с Хикеракли, Тима когда-то забыл шейный платок. От шейного платка в этой роли у Мальвина свело зубы: представилось, как потешался бы над ними главный специалист в романном мышлении, будь он в Петерберге.
Скопцов неожиданно взъярился:
«А чего вы хотели? Чтобы он забыл в нашей комнате рубашку? Извините, пожалуйста, но такого не было».
«Да? — невпопад переспросил Мальвин, задумавшись над нюансами грядущей лжи. — А мне-то казалось…»
«Вам казалось, — возразил Скопцов и спохватился о вечном своём смущении: — Давайте прекратим сплетничать о покойнике, всё это и так невероятно омерзительно, меня уже трясёт от отвращения к себе».
«Спасибо вам, — со всей искренностью ответил Мальвин. — Без вашей помощи я не решился бы хоронить Тиму Ивина, а это наилучший путь, раз уж мне придётся прямо сейчас разбираться с его воспитателями. Мы с вами защищаем легенду от поползновений реального мира. Это нужное дело, пусть и грязное. Шейный платок так шейный платок, простите мне мою неуместную разборчивость».
Ну в самом деле! Радоваться надо, что хоть шейный платок нашёлся — не Твирину же досаждать вопросами, осталось ли у него при себе что-нибудь от Тимы Ивина. Мальвину беспричинно и навязчиво мерещилось, что с Твириным о Тиме Ивине разговаривать не следует вовсе — будто от таких неосторожных разговоров что-то сложное и хрупкое обязательно перекосится на сторону, споткнётся на ровном месте.
Никто ведь не питает иллюзий, что без Твирина сейчас можно было бы положиться на Охрану Петерберга?
— У вас найдётся выпить? — огляделся Лен Вратович потерянно.
О водке и нужном числе рюмок Мальвин позаботился сразу после ухода Скопцова.
— Шельмец, — неожиданно резюмировал Падон Вратович, опустошив рюмку. — Вот ей-ей, всегда чуял, что найдёт он свой способ из-под крылышка-то улизнуть. И что характерно, улизнул. Одно слово — шельмец!
— Ты что несёшь-то! — громыхнул Володий Вратович. — Это ж мы виноваты…
— В чём мы виноваты, того он не знает, — ничуть не устыдился Падон Вратович. — Не знал. В любом случае, дело прошлое.
— Леший с ним, с прошлым. Но вот за женитьбу мы с этим налогом зря взялись, тогда меня дурные предчувствия и одолели… — пробормотал Лен Вратович, а затем повернулся к Мальвину и всё так же потерянно и жалко принялся объяснять: — Думали женить его на дочке хозяина одной нашей скобяной лавки в Людском, хозяин совсем уже старик, помер бы — была бы экономия, он ведь себе хороший процент от сбыта в карман кладёт. Вот на такие места своих воспитанников расставлять и надо, чтобы все вложения окончательно в одно хозяйство объединить. Дочке хозяина половина от лавки причитается, а поженили бы их с Тимофеем, никаких бы трудностей и не возникло… Да и налог на бездетность опять же. Сказать не успели, конечно, всё искали момент получше — он же шебутной, обозлился бы непременно, хотя девка хорошая, даром что вертихвостка. Ай, тьфу… Не могу.
Мальвин решительно не догадывался, на кой ему это знание, но слушал смиренно: всё ж таки Тиму хороним, уже Скопцов в общежитие за шейным платком отправился.
В дверь постучали и передали, что Твирин (разумеется! кто ж ещё в такую минуту?) желает переговорить как можно скорее. Посланник был столь бел лицом, что Мальвин вышел с ним в коридор — расспросить. Тот отвечал, что сам ничего не знает, но у железной дороги найдены трупы нескольких солдат, а почему да как — прямо сейчас разбираются.
В кабинет Мальвин вернулся, всеми силами пытаясь загасить раздражение: что-то происходит, какие-то новые тревожные неожиданности сыплются на голову, нагло подчёркивая, что жизнь не стоит на месте, усложняется теперь с каждым часом, а он тут занят демонстрацией сочувствия Тиминым воспитателям! Не будь они Тимиными воспитателями, давно бы допросил, вынес вердикт, назначил санкции и двигался бы дальше — время-то задержавшихся не обождёт. Больно уж резво оно бежит для тех, кто играет в азартные игры сразу на весь мир.
— Господа, я скорблю вместе с вами, но не могу в честь этой скорби игнорировать непосредственные свои обязанности. Вам известно, по какому поводу вас вызывали. Полагаю, всем нам будет лучше, если вы объяснитесь самостоятельно.
Володий Вратович и Лен Вратович кивнули равнодушно — в связи с открывшимися обстоятельствами повод этот явственно перестал их занимать.
— А я вас прищучил, Андрей Миронович! — почти что радостно вскричал Падон Вратович. — Вы же как сказали? Хотите, мол, кое-что из Тимофеевых вещичек пришлю. А это что значит? Что вы, Андрей Миронович, нас ни расстреливать, ни даже в казармах заточать не намереваетесь. Ну и чем тогда пугать станете?
Мальвин скрипнул зубами: Падон Вратович — лешиный погадок, но прищучил по делу. Ошибка глупейшая и досаднейшая, внимательней надо со словами обращаться.
Всех предыдущих, включая собственного отца, дядю и бабку, Мальвин так и допрашивал: смотрел тяжко, вворачивал что-нибудь про «заговорщиков», напрямую не угрожал, но пользовался вовсю хмурой славой Временного Расстрельного Комитета. А тут сорвалось с языка, будь неладен покойный Тима Ивин!
— Опытный вы человек, Падон Вратович, — покаянно ощерился Мальвин, — я и не надеялся вас провести. Да и зачем бы мне это? Мы же с вами соседствовали, семьями конкурировали, друг на друга в окна косились — так неужто сейчас вдруг не поймём друг друга?
Интонация была чужая — вернее, наоборот, на удивление родная. Будто Мальвин вырос настоящим купеческим сыном, а не неудачей и просчётом, в Резервную Армию не попавшим и потому пристроенным в Академию, чтобы пристроить хоть куда-нибудь.
— Поймём непременно, — Падон Вратович огладил брюшко и лукаво прищурился. — Только вы уж, Андрей Миронович, больше соседей-то своих преступниками не обзывайте.
— А кто ж вы, если не преступники? — так же сахарно спросил Мальвин и сам себя не узнал.
— Ну кто-кто. Простые торговцы, о торговых делах без меры пекущиеся.
— В том и беда, Падон Вратович, что без меры.
«Без меры» — это вот как. Три дня назад один из хикераклиевских приятелей, носящих теперь орхидею, своими ушами слышал в кабаке, что какой-то буян, состоящий вроде бы на службе в богатом купеческом доме, похвалялся: хозяева, мол, целого члена Революционного Комитета захватили и по складам своим прячут.
Революционный Комитет своих членов пересчитал и убедился, что все в наличии, но беспокойству это не помешало: Революционный-то Комитет, в отличие от Временного Расстрельного, никто в городе толком по именам не знает. Что совсем молодые люди там есть — известно, что большинство из них вроде бы студенты — тоже ходят слухи, но сколько, к примеру, их и как с ними лично переговорить — уже нет. Систему подачи предложений и прошений наладили рабочую — и через Временный Расстрельный Комитет (публичные ведь фигуры), и лично через графа Набедренных (он ведь речи читает), и через учебные заведения, и через тех не расстрелянных секретарей Городского совета, которых хэр Ройш счёл надёжными в качестве перебежчиков.
Почему прятались? Потому что, как шутил граф, во всякой настоящей силе должна быть загадка, иначе сила силой быть перестаёт: покажешь все лица, и кто-нибудь непременно сочтёт, что лица эти никуда не годятся — по возрасту ли, по происхождению или по опыту. Те же примерно соображения, из которых Мальвин со Скопцовым сегодня Тиму Ивина псами затравили.
И следовало отсюда вот что: если буян из кабака не помутился умом от пьянства, некая купеческая семья уверилась, будто вычислила члена Революционного Комитета и теперь держит его у себя с неизвестными целями.
Ну, неизвестность целей тут для Мальвина самая фигуральная. Ясно же, недовольны тем, что вся торговля революционными событиями приговорена: Порт стоит, поезда не идут, банки заморожены, ещё и цены зимние Революционный Комитет погрозился устами графа сам установить. Вот они и пригласили мнимого члена на переговоры — убивать, конечно, не станут, а теми же «пилюлями» проклятыми погрозить могут.
С одной стороны, конечно, пусть себе травят, раз член всего лишь мнимый. С другой — нельзя им с рук спускать, а то силу почувствуют и потом, чего доброго, настоящего члена изловят, а то и другой способ выдумают условия диктовать.
И Мальвин взялся эти осиные гнёзда ворошить.
За вчерашний и позавчерашний день стало ясно, что у них круговая порука. Объединились и примирились перед угрозой фиксированных цен — это ж надо! Подтвердили, что разрабатывают перечень требований, но в том, что пленник вообще существует, не признаются — требования, мол, вполне мирным путём думают передавать.
Мальвин слушал третий день это воркование и понимал: врут. Считают, что есть у них в руках член Революционного Комитета, и потому блефуют до последнего. Самого Мальвина полагают членом именно Временного Расстрельного и надеются, что связи между комитетами не слишком крепкие, а потому можно ещё чуточку потянуть. Видимо, несчастный мнимый член чего-то им уже наобещал, и сдаваться сейчас до печёночных колик обидно.
Поэтому Мальвин давил на самое тонкое да рвущееся их место — желание подставить конкурента. Стоило посулить возможность стрелки перевести, они ей пользовались: не без экивоков, пленника по-прежнему отрицали, но изо всех сил намекали, у кого следовало бы спросить получше. Собственные отец, дядя и бабка вчера указали Мальвину на старших Ивиных.
Мальвин ещё раз взглянул на лоснящегося самодовольством Падона Вратовича и решил прежде дочитать-таки письмо от хэра Ройша.
«Всенепременно, — настаивал хэр Ройш, — выручите этого невольного самозванца, поскольку меня терзают опасения, что самозванцем он может быть вполне вольным. Делайте что хотите, уступите им какую-нибудь мелочь, но раздобудьте же его в кратчайшие сроки».
— Падон Вратович, я вам по-соседски советую: расскажите, что знаете.
— Ох, Андрей Миронович, Андрей Миронович! Если бы даже и творилось что, нам-то какая печаль? У нас своих печалей предостаточно — Тимофей вот умер, а до того пропал, только о нём целыми днями и думали, только о нём, дела забросили…
— Это правильно. Значит, и не почувствуете особенно грядущих изменений, — покачал головой Мальвин.
— Каких это таких изменений?
— Ну как же. Не найдёт Революционный Комитет пленника, так всех подозреваемых семей имущество городу перейдёт.
— Батюшки! — Падон Вратович притворно всплеснул пухлыми ручками. — Какой будет богатый город и какой при том бедный. Это ж кто ж всем этим добром ворочать вместо нас будет? Добро без умелых рук пропадёт, сами понимаете.
— Жалко до слёз, — не менее притворно завздыхал Мальвин. — Вот так из-за одной недальновидной семьи столько добра у всех сразу пропадёт.
Падон Вратович встрепенулся.
— А ежели б нашлась эта семья, какое ей наказание полагалось бы?
— Наивные у вас вопросы, Падон Вратович. Конфискация имущества, конечно. — Мальвин помолчал немного и хмыкнул с торжеством: — Ну и лишение купеческого свидетельства. А то мы-то с вами знаем, как оно бывает, когда у купца имущество пересчитывают, чтобы отнять: сразу выясняется, что добра у него за душой всего ничего, а годик пройдёт — и снова знай себе торгует. А в гору идёт так споро, что диву даёшься, как это он за годик столько подкопил! Так что если имущество забирать, то только с торговым правом вместе.
У Падона Вратовича мигом порозовели наетые щёчки. Мальвин не сомневался, что уж теперь-то они друг друга поняли — по-соседски.
Щедрый подарок перепал Падону Вратовичу: взять и лишить любую семью купеческого свидетельства, сделав вид, что именно она мнимого члена Революционного Комитета и изловила.
Что изловил оного сам Падон Вратович, Мальвин сомневался ещё меньше, чем в установившемся между ними понимании.
Пусть сначала отдаст, лешиный погадок, а там поглядим.
Прочь из кабинета Падон Вратович вышагивал победителем. Так-то промолчал, но с походкой уже не совладал.
И хорошо, что промолчал: вот Мальвин тоже пока промолчал про скорое удесятерение гильдейского сбора. Чтобы соседа раньше времени не расстраивать — у него как-никак воспитанник умер.
Когда Гныщевич вышагивал по улице, шпоры его ритмично звякали; так было испокон веков, и он давно уж прислушался к металлическому стуку. Но с недавних пор к тому прибавился ритмичный pas солдат, из коего шпоры снова вдруг всплыли. Топ-дзынь-топ-дзынь. Как бы сказал бесценный наш граф? Контрапунктом.
Щекотал он, этот контрапункт. Ух щекотал. Всё никак не нащекочется, даже неловко становилось: несоразмерное какое-то удовольствие. Тут не улететь бы в бесплодные мечтания.
Солдаты шли за ним, как ходили за ним не раз, но теперь они не догоняли, а сопровождали. L'accompagnement. Охраняли они его, хотя от кого Гныщевича охранять? Он как говорил, что не нужны ему защитники, так и продолжал это говорить. Но одно дело — телесная своя сохранность, а совсем другое — как оно выглядит. Ходить при шестёрке солдат статусно.
Не говоря уж о том, что они слушались.
Да и повод подвернулся.
Вообще говоря, не нужен был Гныщевичу повод. Как собаки да волки орошают углы и деревья, чтобы засвидетельствовать сферу своего владения, так Временный Расстрельный Комитет полил кровью ступени Городского совета, и с этого дня их стали слушать. Их стали слушаться. Расценили как полноправных — может, не совсем à part entière, но всё-таки тех, кому и полагается дальше принимать решения, определять судьбу города. Даже генералы склонились, не стали бороться. Почему? Гныщевич бы на их месте стал.
Каждый из четырёх членов Временного Расстрельного Комитета облюбовал себе одну из частей — это как-то само собой вышло, и Гныщевичу выпал, конечно, знакомый Стошев, к которому город и так уже попривык тянуться со всяческими административными жалобами. Когда Городской совет заворачивал, в смысле. И на Гныщевича эти жалобы тоже мигом распространились, по какому поводу он велел обжить себе кабинет. Даже, пораскинув умом, перенёс туда сейф из общежития. Общежитие выродилось в очаг болтовни и назойливых префектов, да и несолидно члену Временного Расстрельного Комитета через полгорода за бумажками носиться.
Жалобы же Гныщевич ссылал в Комитет Революционный, представленный на этом фронте либо графом (если жалобы духовного толка), либо Скопцовым (если организационного), либо Коленвалом, который отыскал-таки приложение своему несгибаемому духу. Занялся Коленвал вопросами поставки и распределения зимнего провианта. Получалось у него из рук вон, что было absolument уморительно.
Сам же Гныщевич всё больше упивался тем, что солдаты перестали задавать ему вопросы. И ещё переоборудованием производства, конечно. Но в первую очередь солдатами.
А потом как-то раз троих солдат недосчитались.
Ну то есть как недосчитались? Солдаты-то были на месте, в одном из казарменных зданий Южной части, прям рядышком с железной дорогой. И головы их тоже были на месте, но вот к плечам они крепились нерешительно. Смотрелось жутковато, даже Гныщевича передёрнуло: один сидит на месте, как живой, только всё пузо в крови; ещё двое — на полу. Они, значит, вскочить успели, ружья похватать.
Это кем же надо быть, чтоб всех перерезать, но при этом ни один из троих не успел в тебя выстрелить?
Таврская mythologie вся держится на том, что есть в мире верх, а есть низ, ну и в этом главный смысл. Разделены верх и низ горизонтом. Вроде верят они в то, что раньше верха и низа как раз не было, а была плоскость, но потом как-то развалилось. И по этому поводу резать врагу горло строго горизонтально — дело дурное; горизонтальным разрезом, мол, мир создался, негоже росам такие почести оказывать. Поэтому горло режется либо наискось, либо делается в конце специальное движение закорючкой, чтоб ровную линию попортить.
Тут не надо великим исследователем быть, чтоб, глядя на тройку солдат, понять, чьих рук дело.
Другие-то, может, в этом вопросе и не специалисты, но ведь Золотце, чтоб ему пусто было, голубил из Четвёртого Патриархата: поговаривают, направляется в Петерберг таврский бунтарь Хтой Глотка. Не то контрабанда ему нужна, не то надумал из Росской Конфедерации бежать. И потому хэр Ройш, чтоб ему того пуще было, при виде трупов только усмехнулся: а Золотце, мол, в Хтоя Глотку не верил.
Может, линии наискось да закорючки он рассматривать и не умеет, но само перерезанное горло уже напоминает о таврах. Тем паче когда у тавра прозвание — Глотка.
«И почему было не попроситься, не договориться? Ведь мы бы его пропустили», — посетовал Скопцов.
Твирин, конечно, взбеленился. Notamment, это Гныщевич, постучав в казармах задумчиво шпорами, понял, что Твирин взбеленится, как только о случившемся узнает. А тавра в Петерберге долго искать не надо — известно ж, где обретаются. Если Хтой Глотка, например, умный и, например, в таврский райончик сразу не кинулся, всё равно можно Цоя Ночку поворошить — рано или поздно ведь любому равнинному вожаку надо где-то нарисоваться!
Птицей бодрою полетел Гныщевич к Твирину, всё это осознав. Прилетел клянчить, чтобы тот тавров сгоряча не бил, дал самому разобраться. Твирин на это бледно и презрительно дёрнул головой.
«Mon garçon, — благопристойно указал ему Гныщевич, — у тебя прекрасная борода и — сейчас — абсолютная власть над Охраной Петерберга. Подумай секундочку не о ней самой, а о том, как её приложить. Власть, я имею в виду. Тавры отмалчиваются, но проблем не создают; пойди что не так, они нам — о, они нам ещё как помогут, уж поверь. Землю-то из-под ног у себя не выбивай».
«Он поднял руку на солдат», — равнодушно ответил Твирин.
«И потом, разве мы не на одной стороне с равнинными таврами? В борьбе с Четвёртым-то Патриархатом? У них тут свой интерес, у нас свой, но почему бы нам друг другу не помочь? Ну или хотя бы не мешать. Не мешать ты можешь?»
«За преступление против Охраны Петерберга нужно призывать к ответу».
Гныщевич скорчил гримасу.
«Non, милый Твирин, это упрощённый взгляд на вещи. Что нужно, ce qu’il faut, так это следить, чтобы затраты компенсировались прибылями. Вот пойдёшь ты Хтоя Глотку сейчас ловить. Думаешь, тавры его не укроют? Думаешь, наши, городские тавры салом заплыли и нож удержать не смогут? Если повезёт, припрячут его так, что и в закрытом городе не сыщешь, только дураком тебя выставят. А нет — сколько ты ещё солдат за свой ответ потратить готов?»
Это Гныщевич врал — сомневался он, что городские тавры так уж против солдат сильны, да и не имел представления, захотят ли они вообще Хтоя Глотку прятать. Цой Ночка своё сытое промежуточное положение любит, ему шибко принимать чью-то сторону не с руки.
Врал, да не врал. Твирин после расстрела пришёл в себя, перестал казаться бельмом на солдатском глазу, но в том-то и было дело. Ни минуты Гныщевич не сомневался, что сложит Твирин за пресловутый «ответ» пол-Охраны Петерберга под таврские кожаные сапоженьки. Или под чьи угодно другие.
А Охрана Петерберга была отчасти и Гныщевича. И потом, Твирин же хороший мальчишка — решительный до шельмочек, смелый, а главное… Passez-moi l'expression? Чуткий. Замкнутый, но чуткий — или, вернее, чующий, что под носом творится. Наверняка без головы, на одном только инстинкте, но это тоже по-своему талант. Знал ведь, чем солдат приворожить.
Но, как всё те же собаки да волки, от вони городской он слегка ослеп, и это желание непременно покарать Хтоя Глотку тоже из слепоты было. И очень Гныщевичу захотелось мальчишку на путь истинный вернуть, чтоб не растерял награбленное.
Мальчишка благих намерений не понял, но в конечном итоге позволил Гныщевичу «предварительно» разобраться самому. Préliminairement! Что он, европейская комиссия, предварительные проверки проводить?
А впрочем, и то дело.
«У тебя, mon garçon, нет перспективы, — поведал ему Гныщевич, совсем уж намереваясь уходить. — Соображения у тебя нет. Но ты мне нравишься. Дарю тебе по такому поводу подарок. Ты хоть знаешь, что когда хэра Штерца стреляли, он не был уже действующим наместником?»
Твирин не побледнел — куда уж! — но вперился в Гныщевича с надрывом.
«Уж потрудись мне поверить. Замена ему прибыла… когда? А вот дня через три, как мы хэра Штерца арестовали. Мсье Армавю, из самой Франции. Сидит под арестом в Алмазах. И я знаю это наверняка, поскольку сам его туда и проводил. Слышишь, Твирин? Ты меня пойми верно — я у тебя твоего не отбираю. Но за будущностью ты не следишь, если о таком précédent не знаешь. Смотришь внутрь казарм, когда надо на обе стороны. Это я тебе по-дружески говорю».
«Ему место не в доме господина Солосье, а под настоящим арестом, — отрезал Твирин. — В казармах».
Гныщевич нарочито всплеснул руками:
«И наглядно подтверждаешь мои слова. Хоть к нему солдат не посылай — хэр Ройш тебя съест».
Солдат Твирин не послал, но на следующий же день Гныщевич с Плетью сами переместили мсье Армавю из Алмазов в казармы — в затхлые и промёрзшие недра йорбовской Западной части, где новый наместник и сгинул. Выглядел он, кстати, для арестанта чрезвычайно цветуще. Мылся явно каждый день, кушать изволил отменно. Но рта не разевал — видать, из-за здоровенного синячины на скуле.
«По-французски лепетать вздумал, — с усмешкой пояснил господин Солосье. — А ведь я ему говорил: в этом доме что угодно можно, но по-французски болтать запрещено».
Выстроив солдат караулом у дверей Алмазов, Гныщевич тоже усмехнулся. К нему господин Солосье претензий никогда не предъявлял. Это можно было бы счесть знаком того, что не считает он гныщевичевский французский достаточно французским, но куда приятнее было предполагать свою исключительность.
— Ждать здесь.
Мсье Армавю чах и сох без своих costumes exquises, но Гныщевич, конечно, не пошёл бы за ними — тем паче самолично, — когда б не ещё одно дельце. То самое, за которое столь бесславно полегли трое солдат.
— Вы зря, monsieur Солосье, отказываетесь от охраны, — дружественно обратился Гныщевич к хозяину, открывшему ему дверь. — Общественного же значения дом у вас, да и посмотрите, как красиво они стоят.
— Что ваши солдаты против моих поваров, — ухмыльнулся господин Солосье, пропуская его внутрь. Внутри не наблюдалось никакого движения, что было весьма кстати. Мельком приподняв шляпу, Гныщевич направился на второй этаж — в маленькую комнатку прямиком под голубятней, где обретался до недавних пор мсье Армавю.
Сегодня в ней обретался хэр Ройш. Растянув в длинных пальцах рулончик бумаги, он кропотливо листал томик Фрайда и переписывал зашифрованное набело.
— Не следовало приводить с собой солдат, — недовольно заметил хэр Ройш, не спеша отрываться от гадания на голубях. — Благодаря тебе весь город знает, что здесь находится штаб Временного Расстрельного Комитета, а то и Комитета Революционного.
— А то и ты, — фыркнул Гныщевич. — С каких это пор ты мне тыкаешь?
— Потому что иначе ты будешь издеваться над тем, что я тебе выкаю, — хэр Ройш с сожалением отложил перо и потянулся. — Я был бы рад остаться в собственном особняке, но переучить голубей невозможно — прилетают они только в Алмазы, увы, а перспектива носить послания Золотца по улицам меня не слишком прельщает. Лучше, хе-хе, разобраться кулуарно.
Гныщевич, ухватившийся уже было за один из наместнических баулов, отнял руки и внимательно всмотрелся в хэра Ройша. Хехеканье — это что-то новенькое, voilà quelque chose de nouveau!
Ещё до дня расстрела — с кончины хэрхэра Ройша и, соответственно, хэрройшевской полной и окончательной реабилитации — последний вернулся в родной дом. Гныщевич не вникал, но юный любитель голубей будто бы выковырял откуда-то свою едва живую от страха мамашу, отвёл ей комнатушку в уголке и назначил остатки особняка безраздельной сферой своего влияния. Кухарок каких-то поувольнял. В общем, дал развернуться тяге к самоуправству.
Оттого, видать, что-то в нём и переменилось. Появилась старческая тяжесть — со смертью папаши, что ли, по наследству перешла? Хэр Ройш ведь был из тех дряблых и скучных людей, которые получают удовольствие от всяческих диких мелочей — вот от расшифровки голубя, к примеру.
А сейчас не получал, это было заметно.
Гныщевич себе хэром Ройшем голову не забивал, у него для головы другого содержимого хватало, но само собой подумалось: ну и pourquoi тогда? И хехеканье это.
— Я пришёл за наместническим барахлом, — сообщил Гныщевич. — Тебе пора сменить деятельность. Отрывай зад и помогай.
— Уволь, — снисходительно махнул ладонью хэр Ройш. — Ты Армавю Твирину отдал, тебе с нюансами и возиться.
— Отдал, — кивнул Гныщевич, возвращаясь к баулам. — Зачем ты вообще его от Твирина скрывал? Имеешь что-то против Временного Расстрельного Комитета?
— Очень сложно и неприятно играть в карты с тем, кто полагает, что всякий козырь нужно непременно сжечь как аморальное и оскорбительное явление.
— Тоже мне! Ты как будто меньше него расстрелов хотел.
— Расстрелов тех, кого не жалко. Уж тут-то ты меня лучше прочих понимаешь, — хэр Ройш вздохнул. — Ситуация с наместниками сложилась прекрасно, практически идеально. Нам необходимо было расстрелять крупную официальную фигуру, связанную с Европами, чтобы отчертиться от последних и подкрепить риторику графа Набедренных делом. Но при этом в действительности вы расстреляли лишь хэра Штерца,
Гныщевич прищурился.
— Так тебя Твирин не устраивает?
— Я никогда не любил людей, лезущих заниматься чужим делом. Твирин хорош на своём месте, но место это чрезвычайно конкретно: в городе, над солдатами.
Гныщевич пожал плечами. Он, пожалуй, был согласен: приди кто к Твирину с вопросом, каковы наши отношения с Европами, тот бы попросту его не понял.
— Ты разобрался с таврами? — хэр Ройш всё-таки оторвал зад, но подошёл не к баулам, а к окну, и уставился на Большой Скопнический.
— Это твоя забота? — огрызнулся Гныщевич. — Non, mon ami, это моя забота. Когда надо, тогда и разберусь.
— Раньше ты утверждал, что забота это
— Потому что твоё место — не в городе, а dans les cieux над всей Росской Конфедерацией? Повторяю для самых умных: когда разберусь, тогда и скажу, — отрезал Гныщевич и подхватил первые два баула. Заходов придётся сделать три, а то и четыре, но нечего солдатам бегать по Алмазам. Ещё надумают себе камушков повыковыривать.
Не был Гныщевич уверен в том, что с таврами разберётся, ох не был. Отбив у Твирина право поговорить с Хтоем Глоткой самостоятельно, сыскал он оного, конечно, в доме у Цоя Ночки, куда заявился без предупреждения и стука. И правильно сделал.
Не пустил бы его Цой Ночка, если б загодя о визите знал.
Хтой Глотка был для своего положения удивительно молод — тридцати набежать не успело. Хотя для какого положения? Даже росы знают, что таврские военачальники кличут себя «урагадами» — больно уж просто из такого имени шутки делать. Хтой Глотка же, как быстро выяснилось, скромно именовал себя просто «гадом» — воином, значит.
«
Ещё быстро выяснилось, что Цой Ночка его до дрожи в подбородке боится.
Хтой Глотка был именно таков, каким и представляешь себе равнинного головореза — правда, головореза средненького пошиба. Крепкий, но не детина, с тонкими запястьями и короткой, едва доходящей до ключиц косой. Раскосые его глаза смотрели прямо перед собой, не спеша даже подняться на собеседника, а по шее сбоку убегал под ворот рубахи широкий и злой шрам. Как если б ему голову отрубали, да не отрубили. Одет Хтой Глотка был просто, без равнинных выкрутасов, и простой же, ничем не украшенный нож плотно прижимался к его бедру.
«Мал’чик мой, — заспешил при виде Гныщевича Цой Ночка, — сейчас не время…»
Тот и слушать не стал — уселся за стол напротив Хтоя Глотки и подпер кулаком щёку.
«Чё коса-то такая неказистая?»
Хтой Глотка снизошёл перевести на Гныщевича глаза, и у того продрало морозом по спине. Было в нём такое маниакальное спокойствие, calme такая maniaco, что хотелось немедленно прикрыть зад шляпой и бежать куда подальше.
Сперва Хтой Глотка заговорил на таврском, но никто его не понял.
«…Ты, швал’, даже родного языка не знаешь, — с отвращением выплюнул он, обращаясь явно не к Гныщевичу; акцент у него был сильнее привычного, будто он сопел над каждой фразой. — Почему у тебя в доме рос?»
«Кому рос, а кому представитель нынешней петербержской власти, — фыркнул Гныщевич, не давая Цою Ночке и слова вставить. — Чё коса такая короткая, спрашиваю?»
«Это мой мал’чик, — всё же влез Цой Ночка, — он на нашей стороне».
«На нашей стороне росов нет».
«Вот поэтому вы и проигрываете, — Гныщевич как можно вольготнее откинулся на стуле. — И хорош мне воду лить. Не росы ли ваших же ущербных отсюда в Латинскую Америку переправляют? Или ты думаешь, местные тавры Петерберг в кулаке держат? Ха!»
«Так ты мне врал», — Хтой Глотка снова не повернул головы. Цой Ночка скромно жался в углу, в стороне — и где только хватка, где глазомер? Ясно же, что если грозный этот
Но Гныщевичу стало Цоя Ночку жалко. Разве он виноват, что весь из себя такой jouisseur? Что любит сытость да тепло, виноват разве? Цой Ночка по своим меркам и так за «равнинных брат’ев» из кожи вон, а тем, гляди-ка, всё мало. Тоже тут выискались, великие борцы.
Великий — это который побеждает, а не который косой потряхивает да рассказывает про подлость росскую.
«Слушай меня сюда, — решительно нагнулся вперёд Гныщевич. — Ты, умник, головой вообще подумал, куда едешь? Ты знаешь, что творится в Петерберге?»
«Что мне за дело до дел росов? У нас договорённост’».
Что ж, зато ответил напрямую. Это было уже хорошо.
«У тебя не договорённость, а чрезвычайно непрактичное мышление. Peu pratique! Поскольку, что б ты там ни думал, я до таврских дел не лишний, объясняю. В Петерберге — революция. Да-да, вот такая, какую вы, великие воины, себе всё устроить не можете. Городской совет расстрелян, наместник тоже — ты вообще знаешь, что это всё за чины? Росские власти, в общем. На их место пришли власти новые. Например, я. И эти новые власти старые порядки не любят. Эти новые власти вполне могли бы поддержать вас в вашей войне. Но ты, умник мой, перерезал троих ребят из Охраны Петерберга, а Охрана Петерберга — главная новой власти поддержка. Что тебе там нужно было, контрабанда? Поздравляю, свою возможность с Революционным Комитетом договориться ты уже почти уничтожил. Зарезал. Тебе вообще très chanceux, что к новым властям отношусь и я — я-то готов тебя выслушать. Остальные предпочтут застрелить без суда и следствия. Так что вперёд. Говори».
Хтой Глотка, конечно, не заговорил — сразу, по крайней мере. Он не шевельнулся и не изменился в лице, но зверский огонёк в нём приутих. Задумался, значит.
Что ж, пусть подумает. Гныщевичу тоже было о чём подумать.
О том, например, зачем он вообще всё это делает. Врывается тут, читает речи. Если без драматизма, то можно ведь было решить вопрос куда мягче — отдать Хтоя Глотку на откуп Твирину, но объяснить, что община тут ни при чём и вовсе не виновата. Кого-нибудь бы задело, но вообще нет Твирину резона на общину нападать. Обошлось бы.
Так зачем? Ради Плети, вроде бы к равнинному делу неравнодушного? Ради самой Равнины? Да ведь далеко она, и какой до неё Гныщевичу интерес.
Ради Цоя Ночки, с любопытством сообразил он. Даже ради репутации Цоя Ночки. Ради того, чтобы таврские дела оставались таврскими делами, не превращаясь в общегражданские. Чтоб даже Охрана Петерберга зубки поприбрала и понимала: тавры с таврами судятся по-своему, нечего тут лезть.
А это — зачем? Да просто затем, что так хочется таврам.
За то, что они способны подобрать на улице полумёртвого росского мальчишку и полюбить сильнее, чем требует того шкурный интерес.
«Мы проигрываем, — наконец подал голос Хтой Глотка, и в голосе этом больше не было рыка — скорей уж задумчивость. — Из упрямства проигрываем. Можно много говорит’ о чести, но чего стоит чест’, приводящая тол’ко к поражениям? Тавры всегда пол’зовалис’ ножами. Но ножи слишком дороги. Мы поддерживаем традицию, и традиция эта стоит нам слишком дорого».
«Так ты приехал за ружьями?» — немедленно сообразил Гныщевич.
«За патронами. Руж’я у нас ест’».
«Давно пора».
«Давно и ест’, — Хтой Глотка усмехнулся будто бы не без самодовольства. — У меня ест’, но меня не слушали. Тепер’ придётся. Тепер’ у меня ест’ орудия. Полевые, среднекалиберные, лёгон’кие. Которыми Европы за океаном порядок наводят».
Гныщевич присвистнул, и тут уж Хтой Глотка позволил себе самодовольство подлинное, но скоро помрачнел обратно.
«Орудия у меня с конца лета простаивают. Без снарядов они хлам железный».
«А тебе, значит, снарядов кто-то из местных обещался отсыпать? Или с моря?»
«Из Латинской Америки. Росы л’ют плохие гил’зы. В вашем августе мой человек уплыл туда с договором. Снаряды и ружейные патроны должны были вернут’ся, но на Равнине их нет».
Гныщевич задумчиво постучал себя по подбородку. Тавры решили вооружиться стрелковым да артиллерией! C’est nouveau! Они хоть залпы-то давать умеют? Кони их от пальбы не понесут? А впрочем, уж обучились как-нибудь.
Хтой Глотка по-прежнему не шевелился, но теперь на его смуглом лице с прямо-таки неприлично правильными чертами появилось новое выражение. Он ждал ответа.
«Нет ваших снарядов с патронами и не будет, — развёл руками Гныщевич, — и не бросайся тут мне на Цоя Ночку. Завернули все корабли, Порт закрыт. Вернее, завернули те, что от нас плыть хотели, но те, что к нам, сами передумали причаливать. Pardon».
«Если ты власт’, — спокойно отозвался Хтой Глотка, — сделай так, чтобы причалили».
«Из-за океана силой мысли перенесу, ага. Не поплывут они сюда, non. Ты хоть поинтересовался, когда к нам последний корабль приходил? Ай, что с тебя спрашивать, — досадливо прищёлкнул языком Гныщевич. — Ружья у вас тоже европейские?»
«Руж’я росские, ваши же. Патроны — специал’ный заказ».
«Временный Расстрел’ный Комитет стерпел, что мал’чик мой с тобой по-людски разговаривает, — снова влез Цой Ночка, — но корабля не стерпит. Это стол’ко внимания, стол’ко вопросов…»
«Временный Расстрельный Комитет — это я, — иронически воздел палец Гныщевич, — но в остальном ты прав. Корабля не будет».
Хтой Глотка не шевельнулся. Вот он, le prédateur parfait! Когда имеешь дело с простым человеком, даже если тренированным и на ринге, всегда видно, что он думает, что собирается делать — любого выдают инстинкты. Хтой же Глотка думал, видать, о том, прирезать ли Гныщевича с Цоем Ночкой за ненадобностью, но абсолютно ничто этих его мыслей не выдавало. Он будто спал с открытыми глазами.
О том, смог бы прирезать, если б захотел, Гныщевич аккуратненько размышлять не стал.
Потому что совершенно очевидно: смог бы, и даже бы не употел.
«Росы, — разомкнул Хтой Глотка уста, — убивают не всех. Они не трогают женщин, не трогают детей, не трогают мирные поселения. Делают самое отвратител’ное. Выжигают тех, кто горит, и превращают остал’ных в рабов. Заставляют верит’ в то, что жит’ под ними лучше, чем в постоянной войне. Они даже и не воюют. Ловят
«Может, они гуманны?» — хмыкнул Гныщевич.
«Гума… как ты сказал?»
«Человечны».
«Играт’ с жертвой — не человечно. Нет, они нарочно тянут эту войну».
«Четвёртому Патриархату нравится имет’ запасную армию, — со знанием дела качнул головой Цой Ночка. — А без войны оправдания армии нет».
Гныщевич умилился.
«Раз они тянут эту войну, мы должны её закончит’, — продолжал Хтой Глотка. — Последние нескол’ко лет… Росы стали делат’ с нами то, что делают с вами. Всех пленных мужчин, кто брал в руки нож, кормят такими…»
«Пилюлями?»
«Я не знаю этого слова. Кормят особым лекарством, чтобы люди сходили с ума. Не могли бол’ше воеват’, не могли бол’ше жит’».
«Да, пилюлями нашими, — кивнул Гныщевич. — Даже удивительно, что только теперь, я б на их месте давно уже начал. Пилюли для того и изобретены!»
Как ни странно, Хтой Глотка не обиделся.
«Мы должны эту войну закончит’, — с религиозной настойчивостью повторил он, — пуст’ для этого нужны руж’я и пушки. Три месяца назад я был на Равнине. Я держал в руках своего отца. Тело своего отца. Он дышал, но он был мёртв».
«И ты его, bien sûr, добил?»
Хтой Глотка долго молчал.
«Я не смог. Один рос подобрался ко мне со штыком, — он оттянул воротник, и Гныщевич увидел, что шрам на шее указывает на два других — у самого сердца, — и я ему позволил. Я не мог тогда сражат’ся. Потом я его убил. Но недостаточно убит’ одного роса. Они травят нас ядом и выжигают наше сердце. Они берут в жёны наших женщин и учат наших детей вашему языку. Они пришли на нашу землю, но им не нужна наша земля. Им нравится нас пытат’. И многие из нас верят, что лучше жит’ так, чем умерет’. Многие заразилис’ росским духом. Я это изменю».
Гныщевич закатил глаза и некоторое время внимательно изучал потолок.
«Я тебе поставлю вопрос прямо. Если успокоишься патронами — патроны не беда, патроны в городе всяко есть. Не заокеанские, не специальный заказ, но уж перебьёшься чем дают. Мы сейчас под это дело два завода переоборудовали. Вот со снарядами твоими может быть уже посложнее, европейских пушек у Охраны Петерберга на вооружении всего ничего. Зато те, что есть, как раз среднекалиберные. Что у тебя там полевое да лёгонькое — французские на семьдесят пять, германские на семьдесят семь? Ну шрапнель-то я, положим, сыщу как-нибудь, а на деликатесы всякие, дымовые и зажигательные, особо не рассчитывай. Но сначала… Давай уж как деловые люди поговорим, — он прищурился. — Какие ты мне дашь гарантии, garanties какие, что тавры, закончив эту войну, не решат продолжить её где-нибудь поглубже в Росской Конфедерации?»
И, кстати, не хотим ли мы этого?
«Тавры не завоеватели».
«Все не завоеватели, пока не начинают завоёвывать. Вы привыкли жить в постоянном кровопролитии. Вы вообще сумеете без него обойтись?»
«Наше военное дело — святое, — осклабился Хтой Глотка. — Закончив войну, мы вернём ему то значение, которое должно у него быт’. Мы будем учит’ся бою ради Небесного Табуна».
«Табуны свои оставь при себе, — Гныщевич встал. — Дело твоё такое. Сиди тут и не высовывайся. В прямом смысле — nulle part. Я что-нибудь придумаю. Сроков не даю. Гарантии даю. И соображай: я тебе жизнь спас, а вместе с тобой, как ты говоришь, и всей вашей великой войне. Начнёшь тут какие художества — второй раз спасать не стану».
Хтой Глотка, чуть ли не впервые за всё это время пошевелившись, медленно и глубоко кивнул. В одном этом движении было столько силы, столько владения совершенно бесполезным человеческим органом шеей, что Гныщевич снова почувствовал мороз по всей коже.
Этот
Гныщевич отсалютовал и направился вон.
«Тавр обрезает себе косу, когда его побеждают, — прозвучало ему в спину. — Моя коса никогда не была длинной, потому что каждое поражение в нашей войне — моё поражение».
Выйдя на свежий воздух и весьма судорожно его глотая, Гныщевич подумал, что на более веское выражение доверия, чем cette déclaration, рассчитывать не приходится.
И потому спустя почти неделю он, ритмично звякая шпорами, вышагивал по Людскому, через рынки и далее — промеж всяческих мануфактур — в направлении затхлых и промёрзших недр йорбовской Западной части, где сох и чах мсье Армавю, а шесть солдат несли оному его бесчисленные баулы с чемоданчиками.
Au demeurant, к самому наместнику солдат не пустили, что Гныщевича вполне устраивало. Не обращая внимания на наместнические гневные расспросы, содержимое баулов с чемоданчиками он вытряхнул прямо на койку, оставив в камере только совсем уж солидный деревянный сундук. Прочие же сумки были сложены друг в друга и с владельцем разлучены.
Сумки эти отличались добротным пошивом, вензелем Франции и запахом слащавых духов, а также какой-то пакости из Алмазов, где господин Солосье по-прежнему иногда занимался ювелирным делом. Очень европейским видом эти сумки отличались.
Что Гныщевича устраивало особенно.
Ему предстояло ещё неплохо так пробежаться по городу, но это не страшило. Страшила перспектива обманывать своих же людей.
Гныщевич ни секунды себе не льстил. Это был un acte de sabotage. Саботаж ведь чистейшей воды — ссыпать на сторону патроны, ни перед кем в этом деле не отчитываясь. Не говоря уж о снарядах.
Ему так Цой Ночка предлагал ссыпать предназначенные для «Метелей» бриллианты — заменять фальшивками, а настоящие перепродавать. И Гныщевич Цою Ночке рассказал всё, что о таких идеях думает. Воровать у себя же — затея бредовая, бредовей не сыщешь.
Только это не воровство. Это инвестиция. Un investissement в таврскую освободительную войну.
И потом, Плеть, Мальвин, хэр Ройш и даже Скопцов об инвестиции знали. Не знали только простые солдаты, лишённые умения смотреть на перспективу. Ну и Твирин как их глашатай.
А новые гильзы уже отливают — подумаешь, наука.
Собранное предстояло везти на «Метели», поскольку на себе живой человек такой вес ни за что не утащит. «Метели» по морозу и снегу лучше бы из стойла не выезжать, но что остаётся? Только проклинать таврскую освободительную войну за увеличение инвестиций.
Ну ничего, автошку свою он потом специально хорошенько смажет да переберёт.
Когда Гныщевич доделал все намеченные дела, спина его начала разламываться от веса баулов, на Петерберг снова посыпало, и над снегом сгустился вечер. Хтою Глотке Гныщевич выписал пропуск как общинному тавру — au bout du compte, ему ведь не предъявляли никаких обвинений! Оставалось только уповать на то, что пропуск за попечительством члена Временного Расстрельного Комитета что-то да значит. Мальвин, конечно, похвалялся тем, что соорудил им всем официальный статус, да только что эти статусы — бумажки.
Постовой на воротах, седеющий дядька лет сорока с широким лицом, на Гныщевича поглядел дружелюбно, а в «Метель» специально не полез — так, сунул глаза за стекло. Гныщевич же баулы с надушенными чемоданчиками специально не прятал, разложил по сиденьям открыто.
— Далеко ль вы?.. — в вопросе постового слышалось больше приятельского любопытства, чем бдительности, так что бдительность Гныщевич решил усыплять превентивно.
— Да вот, — кивнул он на баулы, — аристократическое барахло распределяю.
Патроны Гныщевич постарался равномерно собрать по тем трём частям, где не имелось Твирина. Ну просто чтоб не волновать мальчика лишний раз. Плеть заботливо раскопал шесть ящиков официальной некондиции, а остальное пришлось расхищать едва ли не горстями.
А уж со снарядами мудрили всю неделю. Поначалу таскали по паре за раз, потом Гныщевичу надоело, и он затеял ремонт заветного склада, где и хранились боеприпасы к малочисленным европейским пушкам. Тут очень кстати пришёлся обычный хозяйственный раж генерала Стошева, которому только дай что-нибудь подлатать да перестроить. Вот покуда он пил соки из солдат, перемещённый на время ремонта запас снарядов и ополовинился. Потом, правда, придётся опять что-то выдумывать для объяснения — не то крышу протёкшую, не то вешать на кого-то воровство. Та ещё морока.
Всё это, tout de même, меркнет по сравнению с одной простой мыслью: Гныщевич весь день ходит по городу с мешками ворованных патронов за плечами, и ни один хам не попытался его не то что проверить — остановить.
Вот оно, счастье.
— Сами таскать будете? — постовой уважительно хмыкнул. — Давайте Петрошку позову — подсобит.
— У твоего Петрошки дел получше нет? Так я придумаю. Не мешайся, mon troupier. Не так тяжело барахло, как бумажный труд по его переписыванию в пользу чугунолитейного завода. Ты мне выезд-то приоткрой.
— Что ж там такое, что на заводе сгодится? — полюбопытствовал постовой, наплевательски покидая свой пост и тренькая ключами.
Патроны были завёрнуты в тряпьё, и в полумраке можно было надеяться, что вглядываться не станут.
— Рубашечки, — нежно пропел Гныщевич. — Надо ж чем-то масло по станкам размазывать.
Постовой таким ответом полностью удовлетворился — уж не из-за внятности его, ясно, а из-за того, как образ чесал презрение к высшим сословиям. Позавчера, когда вывозили с Плетью через Восточную часть полсклада снарядов, пришлось куда бóльшую изобретательность проявить. Всем-то есть дело, в какие это дали члены Временного Расстрельного Комитета самолично на двух телегах навострились! А с другой стороны — не были бы членами Временного да Расстрельного, в жизни бы без досмотра не выехали, изобретай не изобретай поводы.
Вот и теперь постовой услужливо отворил ворота, ну и дальше обошлось без казусов: Гныщевич прошуршал шинами по свежему снежку с полчаса и остановился, не доезжая пары сотен метров до более-менее приметного дуба. Встречу ему Хтой Глотка назначил не в каком-нибудь населённом пункте, пусть бы и заброшенном, а буквально под броским кустом, и рисковать судьбой «Метели» Гныщевич не собирался. Ведь возжелает, изверг загребущий, прикарманить и автошку, золотом крытую! А она и так уже сегодня исстрадалась.
Гныщевич, до позавчерашней вылазки за пределами Петерберга бывавший только с севера, уповал на то, что приметный дуб — тот самый, а баулы с чемоданчиками сумеют добраться до него волоком. Пусть и в четыре захода.
Тавры выросли буквально из-под земли. Так рассказывают про волков или грифонов: стоишь, мол, себе возле опушки, а потом — бац! — и повсюду глаза загораются. И было их, этих глаз, добрых два десятка пар.
Гныщевич мысленно ещё раз возблагодарил свою дальновидность. Надумали бы Хтоя Глотку ловить да стрелять — одними пятнашками с общиной не отделались бы.
— Я не считал, — провозгласил он в темноту, подтаскивая последние два чемоданчика к дубовым корням, — но патронов на вас хватит. Чуть авто не надорвал. Шрапнель, осколочные, зажигательные, совсем по пальцем перечесть дымовых — уже здесь, лапником накрыты. Adieu.
И он развернулся уходить. Никуда бы не ушёл, конечно, не убедившись, что доставил обещанное действительно таврам и тавры — те самые, но развернулся.
Полдюжины грузных фигур сразу устремились вперёд него направо — хоть и не указывал им никто, где тот лапник, прикрывающий бесчисленные ящики. Ох и умаялись они позавчера с Плетью схрон в снегу выкапывать, маскировать его полночи под бурелом, подтащили даже обрушившийся ствол — а эти уже разобрались, подлецы. Но трогать не стали, дождались встречи. Неужто уважение у них такое?
— Гнышэвич, — позвали со спины. Исконно росский звук «щ» Хтою Глотке не удался.
Гныщевич остановился. На ногах и с соратниками за плечом выглядел Хтой Глотка ещё менее внушительно, но поверх рубахи он накинул одну только кожаную куртку; даже употев под весом саботажа, Гныщевич не мог не отнестись к подобной стойкости с уважением.
— Ты сделал бол’шое дело.
— Сделал бы больше, если б ты не начал с резни солдат, — прищурился Гныщевич. Хтой Глотка молчал и извиняться не спешил.
Соратники его, то есть прочие
— Ты сказал мне, что управляешь этим городом, — медленно проговорил Хтой Глотка, — но росы не умеют управлят’ и не умеют подчинят’ся. Я слышал у Цоя Ночки, что не все вами довол’ны.
— Все и не бывают довольны.
— Ест’ люди, которые говорят, что вы делаете тол’ко хуже. Что при Городском совете было понятно, как решат’ проблемы, а тепер’ даже этого нет.
— Я им сочувствую.
— В районе, где у вас в городской черте стоят заводы… При заводе, на котором делают мыло, ест’ склад. Они там иногда собираются. Я слышал у Цоя Ночки, что вы убили всех, кто хотел жаловат’ся, поэтому они не будут жаловат’ся, а будут действоват’. И тебя не любят бол’ше всех, потому что ты убил бол’ше всех.
— Росы! — рассмеялся один из тавров помоложе.
Этот смех отрезвил. Потому как без смеха выходило, что господа insatisfaits организовались как-то уж шибко быстро. Насмотрелись на красивый пример, сволочи?
Гныщевич вздёрнул подбородок и улыбнулся.
— У меня есть тебе и ещё один подарок. Да… тебе и не только тебе. От самых росских росов.
Он отстегнул поясную сумку и кинул её Хтою Глотке. Тот недоумённо нахмурился.
— Ты нас всё ругаешь, ругаешь — воевать не умеем, подчиняться не умеем. Есть у нас один такой рос, который particulièrement, вот просто до чрезвычайности не умеет ни подчиняться, ни воевать. Зато ум живой. Он ещё давно придумал — отыскал каких-то местных аптекарей, тоже росов, и сунул им для опытов наших пилюль. Тех самых, которыми папашу твоего затравили. Давно это было, года два назад. Аптекари химичили-химичили — ну и нахимичили. Не панацея… знаешь такое слово? В общем, гарантий нет, но вероятность излечения имеется.
А всё граф, его сиятельство граф. Взял да со скуки отстегнул пилюль на радость аптекарям. Гныщевич, как про хтой-глотковского папашу услышал, мигом к За’Бэю и метнулся. Оказалось — так точно, что-то из всей этой затеи вышло. Петербергу уже не надо, в Петерберге о пилюлях все забыли, но вообще-то перспективы проклёвываются блистательные.
Эдак ведь всех ущербных вылечить можно.
Граф-то, bien sûr, о перспективах не думал, а всё равно — золотой же человек. Платиновый. Посмотришь, как у Хтоя Глотки от содержимого сумки лицо покорёжило, и сразу становится ясно, что в этой жизни побеждает — умение резать по горлу с закорючкой или полёт фантазии.
— Это лучше колоть, мне сказали. Шприцы-то раздобыть сможешь? И не перебей мне в дороге ценнейшее invention scientifique. Ампула на человека, всего около сотни.
— Сто человек… — лицо Хтоя Глотки вдруг треснуло совершенно дикой ухмылкой. — Я знаю такие сто человек, которые росов и без патронов, и без снарядов бы положили. Если мы их обратно достанем… — И он, не зная, как лучше выразить светлые чувства, поднял на Гныщевича лицо и протянул по-росски руку.
Но никто из его соратников не возмутился.
Ту руку пожав и оставив обалдевших от счастья тавров трясти лапник, Гныщевич направился обратно к «Метели», поскрипывая свежим снежком. Морозило, конечно, жутко. Сведения о недовольных звучали, конечно, обидно. Ведь не сволочи ли? Им свободу суёшь, кушай да радуйся, а они возмущаются, что бумажку с прошением некуда поднести. Притом что есть куда, бедного Стошева завалили.
Но на обиженных воду возят в самом удачном случае, а обычно вместо воды обнаруживаются всяческие фекалии. По какому поводу нужно не ныть, а проводить беседы с умниками из мыловаренного склада. Наверняка ж они просто болтуны.
Хтой Глотка зато молчалив. Гныщевич напряг заиндевевшее лицо, улыбнулся «Метели» и с сожалением отметил, что по двери её уже пополз ледок. Уж конечно, созерцать, как эдакая скромная по таврским меркам, но всё равно махина трясётся при виде подарочка, заготовленного на случай его хорошего поведения, приятно. А le comportement оказалось вполне bien и даже bon. Сам догадался проявить благодарность.
Обратно по снегу «Метель» шла со стоном, но ходко, а город издалека выглядел мирным и совсем тёмным — только звёздочки казарменных окон и светятся, да желтоватое марево сверху. Как чашка хорошего горячего супа.
Хотя простое росское слово «спасибо» Хтой Глотка так и не сказал.
Ну да гад — он и есть гад.
— Благодарю, что согласились заняться этим расследованием со мной. Спасибо.
Плеть покосился на собеседника с любопытством. Мальвин не только хранил подчёркнутую вежливость, но и полагал, что за исполнение своего дела следует благодарить. Эта благодарность была как росчерк под документом, а под каждым документом должен стоять росчерк.
Росчерком шли они по Петербергу. Росчерком загорались фонари, отделяя сегодня от завтра.
Плеть и Мальвин заканчивали обход отрядов в гражданском, пытавшихся подметить недовольных. В последние дни Петерберг зафыркал недовольством, и на месте одного спасённого самозванца, называвшего себя членом Революционного Комитета, прыщами вскочили ещё четыре. Велели наливать им в кабаках в счёт городского бюджета, на чём и попались. Самозванцев в кабаках встретили прохладно, а затем Плеть своими глазами увидел листовку, гласившую: переворот ни к чему не привёл, пусть молокососы пустят к управлению городом людей опытных и разумных.
Революционный Комитет в ответ на это почесал в затылках и собрался на первое своё совещание. На первую встречу, которую назвали совещанием. Раньше встречались сами собой, без названий, а теперь вдруг потребовалось.
После расстрела многие ресурсы были отчуждены в пользу города. Состояния аристократов, банковские активы европейских предприятий, партии товаров, не успевшие выехать прочь. Вслед за Коленвалом и Приблевым Плеть заинтересовался подсчётами. И изумился.
Петерберг был богат.
Даже если не принимать в расчёт осиротевшие заводы, ставшие собственностью Союза Промышленников, а не города. Хватало товаров, хватало денег.
Не хватало только еды. Откуда браться еде в зажатом казармами городе? Объезд ближайших деревень и поселений показал, что там имеются достаточные запасы, но переместить их в Петерберг все разом было бы затруднительно. Негде хранить, не справимся с переработкой. А это означало, что для самостоятельной жизни следовало бы вернуться к прежней модели обеспечения, а проезд, соответственно, снова приоткрыть.
«Исключено, — качал головой хэр Ройш. — Золотце сообщает, что Четвёртый Патриархат за нами шпионит. Не все из присутствующих знали? Прошу прощения. Слухи о нашем положении наконец добрались до Столицы почти в полной мере, притом что мы старались поддерживать закрытый режим».
«Так может, и шут с ним, с режимом? Ведь не работает», — махнул рукой Драмин.
«Полагаете? С расстрела Городского совета прошло больше месяца, а Столица по-прежнему не предприняла меры и даже не созрела до внятной артикуляции необходимости оных. Я полагаю, что лучший способ сдерживать ситуацию — сохранять её».
«Сохранять, да… — поправил очки Приблев. — Вообще говоря, всё не так плохо, как можно предположить. Нас, конечно, очень спасает, что Петерберг и раньше был закрытым городом, так что ужесточение пропускного режима никого… ну, знаете, не оскорбило принципиально. Мы собрались по поводу самозванцев и общего недовольства, но я вообще-то думаю, что любое недовольство вызывается не теми проблемами, что озвучивают недовольные, а целым комплексом всяких… Давайте я вам по своим вопросам отчитаюсь, раз уж я, получается, глава экономического отдела».
«Голова, — хмыкнул Хикеракли, — голова экономического отдела. Больше-то там никого нет. Экономическая голова Приблева».
«Голова финансов! — засмеялся тот. — Рассказываю. У нас тут было небольшое обсуждение, но на нём не все присутствовали… В общем, Петерберг окончательно отказался от любых налогов в пользу столичной казны. В рамках заявленной автономии. И это, конечно, очень сильно играет нам на руку, потому что даже те, кого нынешнее положение притесняет, всё равно если не остаются в прибыли, то хотя бы могут надеяться на то, что прибыль получат в перспективе. Раньше промышленники платили примерно двадцать-двадцать пять процентов в пользу Росской Конфедерации и ещё процентов десять в пользу Петерберга. Я повысил внутреннюю ставку до пятнадцати, но вы понимаете, что разница разительная».
«Ещё сбор за членство в Союзе Промышленников, — лениво заметил Бася, — фиксированная сумма. Эти деньги идут на переоборудование предприятий, так что давление на городскую казну ниже».
«Да, да… — Приблев рассеянно кивнул. — С предприятиями вот как: есть норматив продуктов, которые те обязаны предоставить городу. Ну, полезных в нынешнем положении. Собственно, с переоборудованием помогает Союз Промышленников. Сейчас декабрь, так что ясно — тёплая одежда, товары бытового потребления, обогрев, зимнее обслуживание транспорта… В Петерберге почти все работали на экспорт, так что перестраиваться сложно. И потом, серьёзным планированием много где занимались владельцы самолично, но владельцев нет, а управляющие вообще не все умеют…»
«Вот с этим мы им и помогаем, — подхватил Бася. — И не ной, mon garçon! В Петерберге хотя бы есть промышленность. И резвая, а не полтора ржавых завода. Жили б мы в Куе…»
«В Куе бы переворота не случилось, — деликатно поправил граф. — Куйская гордость со времён Империи зиждется на феноменальном умении игнорировать бедственное и унизительное положение».
«Я расписал на все основные товары коридор цен, — продолжил Приблев, — и на закупку, и на перепродажу. Это вообще мера спорная — раньше регулирование было стихийным, в основном за счёт частных договорённостей между различными игроками рынка. Ну, в том диапазоне, который оставляли соглашения с Европами, конечно… Но я опасаюсь, что иначе мы уязвимы. Даже при наличии нормативов достаточно одного перекупщика, и Петерберг останется без какого-нибудь необходимого товара. Вот хоть бы без сапог. Будут себе пылиться на складе у какого-нибудь… А с учётом безработицы…»
«Безработицы, да, — мотнул головой Коленвал. — Этим я вплотную занялся».
Что с продовольствием у него не сложилось, стало ясно за несколько дней, поэтому он переключился на нечто более близкое и понятное. На работу, в которой мог подавать другим пример. На работу с работой.
«Биржу открыл в бывшем Доме письмоводителей — его всё равно разнесли, а после расстрелов новые кадры туда не рвутся. Можно было в здании Городского совета, но не хотелось ассоциаций. Каждое утро публикую у двери список имеющихся работ. Работ много — нужно чинить всё то, что успели раскурочить солдаты… Помощь на производствах. — Коленвал кивнул самому себе. — Рад сообщить, что у меня уже сложился постоянный контингент — из бедноты, из тех, кто остался ни с чем, когда город полностью закрыли… Ну там кабатчиков, раньше обслуживавших иностранных гостей, стенографистов, кормившихся в разгромленных конторах. И даже из вовсе случайных людей, бывших в Петерберге проездом. Конечно, на ручной труд идут не все, но тут уж сами виноваты. Кстати, из близкого же контингента взял себе пару секретарей. Оплата за работу не самая щедрая, но по желанию — напрямую товарами по производственной цене. Тут всё в целом движется гладко».
Плеть полагал, что Коленвал чересчур оптимистичен. Революция встряхнула город, и многих скинуло с насиженных мест. Возможность подыскать себе разовое занятие на бирже не отвечала на вопрос, как жить дальше.
«Ты, Коля, упомянул Гостиницы… кабатчиков, которые раньше обслуживали иностранных гостей, да? — тихо сказал Скопцов и застенчиво улыбнулся. — Я, выходит, здесь та голова, что болит по общественным делам… В Гостиницах много разорившихся. Они ведь зарабатывали на гостях, и, понимаете, там такая модель торговли… нерациональная. То есть кабаку в Гостиницах платят не за то, что он предлагает нечто полезное, а, как бы это, в порыве. И нашлось несколько добрых душ, приютивших у себя иностранцев — кормят их почти на свои деньги. Господин Приблев любезно согласился выкупить у Гостиниц за счёт города всякие побрякушки — ну, знаете, росские штучки, которые увозили на память, всяческие там золочёные табакерки да тарелки с надписями на росском, их же невероятное множество, а теперь надобность отпала. Но я думаю, что вот этим кабатчикам, принявшим к себе иностранцев, тоже нужно что-то заплатить. Это, конечно, не очень практично, но важно ведь — ведь важно не забывать тех, кто делает доброе дело!»
«И где-то в Петерберге, — пробормотал Хикеракли, — стоит и ждёт доброхотов целый склад золочёных табакерок».
«Не где-то, а в Усадьбах, — ухмыльнулся Бася. — В бывшем особняке барона Копчевига. Он близко к казармам, присматривать удобно».
«Но новые склады, к слову, нужны, — Драмин лежал грудью на столе, на скрещенных руках, и говорил почти мечтательно. — У нас ведь вся логистика построена леший знает как. Ресурсы везли через Петерберг в Европы, товары отправляли на продажу в другие города. Это смешно, но то, что производится, попросту негде хранить! Есть, да, опустевшие аристократические особняки, но как вы себе представляете всамделишные склады в Усадьбах? Так что генерал Стошев был с самого начала прав, Петерберг придётся расширять. Теперь, видно, нам. Вот. А в остальном всё хорошо. Благодаря бирже руки есть. Кому что-нибудь раздербанили или сломали — выдаём материалы на починку, если сам не чинит — чиним вместе с ним, отряжаем нуждающихся в грифончиках. Зима ведь, а в Петерберге и окна никто прямо заколотить не может! Ну, переделываем. Что же касается общего переустройства и расширения города…»
«Расширение пока что исключено, — поджал губы хэр Ройш. — Выпускать кое-как собранные группы строителей за пределы города, даже под присмотром солдат, небезопасно. Строительство, положим, провести ещё можно, но как потом позволить пользоваться этими складами? Казармы слишком выгодно защищают нас от возможных утечек и побегов».
«Но не всю же жизнь мы будем за казармами сидеть!» — возмутился Драмин.
«Вот когда перестанем, тогда и будет смысл обсуждать склады. Это в любом случае не самая насущная проблема. Господин За’Бэй, лучше расскажите, как обстоят дела с леший знает как построенной логистикой».
«Леший знает как они обстоят, — отплюнулся За’Бэй. — На санях таскаем. Теперь ведь нельзя позволить людям самостоятельно решать, что да как возить!..»
«Нельзя, — равнодушно согласился хэр Ройш, — нельзя безнадзорно выпускать случайных людей за пределы города».
«Поэтому возят не случайные, а специально нанятые в сопровождении солдат. За городской счёт! И солдат не хватает. Как работает, вы и сами знаете: до деревни, лесопилки или шахты пустыми, обратно с материалами. Спасибо хоть деревень много, там не артачатся, продают по нормальным ценам, мы у них перед носом машем купеческим дозволением с новыми заказчиками дела обустраивать — ну им и хватает. Они, по счастью, о наших переворотах особых мнений не имеют. А что делать, если снег сойдёт? — За’Бэй поёжился. — Хоть бы сошёл уже… Но где на такой случай крепкие телеги взять, я не знаю. И коней тоже не хватает».
«Дам я вам грузовые авто, — неохотно тряхнул пером на шляпе Бася, — дам! Je vais vous les donner. Это моё детище, мой главный проект личного обогащения, я его со второго курса лелею. Так что мотайте на ус, господа Революционный Комитет, чем я ради вас жертвую».
«Единственный ус Революционного Комитета сейчас находится в Столице», — хмыкнул За’Бэй.
«У Твирина тоже есть, к бороде прилагается», — сложил руки на груди Бася.
«А Твирин и не состоит в Революционном Комитете, — спокойно сказал Мальвин. — Потому его сегодня с нами нет».
Повисло неловкое молчание.
«Вот что, господа мои хорошие, — Хикеракли вдруг хлопнул ладонью по столу. — Кончайте мне по ушам траву развешивать! Вы что, патриархи? Тут всё хорошо, там всё хорошо… А откуда тогда контрреволюционные листовки? Недовольство тогда откуда?»
«Есть листовки, а есть и самозванцы, — прищурился Бася. — То есть те, кто к нашей славе хочет присосаться. А значит, славу видит. Равновесие выходит».
«Я тебя умоляю!»
«Это я тебя умоляю, — хэр Ройш сложил пальцы, — вот ты нам и расскажи, откуда недовольство. Ведь именно ты, Хикеракли, ничего не делаешь, то есть отвечаешь за общение с людьми».
«И вам отвечай, и им отвечай… — Хикеракли закатил глаза. — А я тебе скажу, хэр мой Ройш, я вам всем скажу. Знаешь, милый Приблев, к чему приведёт твой коридор цен? К чёрному, что называется, рынку. Уже ведёт. Предприятие не может продать товар в лавку дороже, чем за сто грифонов. Зато может продать его весь одному торговцу, а торговец будет сбывать за сто двадцать официально, но только тем покупателям, кто согласится ещё сотню пожертвовать на развитие лавки. А из этой сотни половина возвращается производителю — в благодарность, так сказать… И поэтому, друг Коленвал, твоя биржа скоро станет единственным местом, гарантирующих обретение сапог по ценам производителей, и кинутся туда не нищие-обездоленные, а все подряд».
«Я умею отличать тех, кто хочет работать, от дармоедов!» — рявкнул Коленвал.
«Во-первых, Коля, не умеешь. Во-вторых, ты с наплывом не справишься и скинешь это дело на секретарей — ты ж сам для себя любишь, чтоб по-людски, чтоб с обеденным перерывом, чтоб без галдения… А они уж найдут способ со страждущими договориться, уж найдут, тут ты мне верь! Твоих, друг Драмин, бригад, — повернулся Хикеракли на стуле, — на всех не хватает, потому что они о биржу тормозятся. И те, до кого ты пока не дошёл, с каждым днём ненавидят тебя всё сильнее — почему соседу починили, а мне нет?»
«Могут сами явиться за материалами и сами всё сделать, объявления по городу висят», — флегматично заметил Драмин.
«А зачем, если сосед не ходил? Но это мелочи, мелочи. У тебя, За’Бэй, по деревням за ресурсами сколько солдат для присмотру ездит? А надо в два раза больше. Голова-то твоя где? Сам не заметил любви народа к дереву? Ведь зима ж на дворе, дома топить надо — у тебя ж давеча одни ребятки целые сани увели, да не только гружёный лес — сами сани распилили и распродали».
«Было такое», — расстроенно кивнул За’Бэй.
«А про тебя, друг Гныщевич, я вообще молчу. Странно, что до сих пор камушком по макушке не оприходовали. Больно ты, друг Гныщевич, наглый — на тебя и купечество собак повесило, и все те — помните о таких? — которым вообще идея расстрелов не ах. А вы тут поёте, как у нас всё прекрасно, пташки певчие».
Хикеракли раздражённо насупился. Плеть, хоть и был в Академии вольнослушателем, один раз сдавал с ним вместе экзамен, и тогда его детская почти обида на лектора была такой же. Что ж вы, мол, голоса логики не слышите.
«Всё, о чём вы сейчас говорили, решается ужесточением контроля, — спокойно сообщил Мальвин. — Нарушения закона не означают, что он плох. Просто нужно внимательнее следить».
«Солдаты, — фыркнул Хикеракли, и фыркнул очень невесело, — опять солдаты, всегда и везде солдаты. А ты, хэр Ройш, меня спрашиваешь, откуда листовки. — Он сдулся было, но вдруг подскочил, размахивая руками: — Так у вас ведь и солдат на всё не хватает!»
Плеть поймал полувопросительный взгляд Мальвина и, чуть кивнув, заговорил:
«Мы с господином Мал’виным полагаем, что у этой задачи имеется решение. Мы уже начали претворят’ его в жизн’».
Все заинтересованно обернулись, даже Хикеракли.
«Солдат действител’но не хватает. Обстановка стала спокойнее, но зато стало и бол’ше преступлений не по агрессии — краж, мошенничества, вымогател’ств. Город закрыт, и всех, кто зачем-нибуд’ выезжает, также нужно сопровождат’. Нужны патрули, нужна постоянная охрана всех важных объектов».
«В то же время, — подхватил Мальвин, — в городе имеется огромный рассадник преступности — Порт. Безработица там сейчас почти полная. И преступность растёт не потому даже, что люди в Порту так уж агрессивны, а из-за того, что им попросту нечего делать. На биржу такие не пойдут. И мы с господином Плетью решили, что в Охрану Петерберга следует добрать солдат — в первую очередь из Порта».
Хэр Ройш кивнул — не одобрительно, а принимая к сведенью. Давая понять, что это не его ответственность и не его решение.
«Как сказал бы господин Твирин, это невозможно, — иронично склонил голову граф, почти подмигивая Басе, с которым репетировал когда-то свои «как сказал бы». — Кхм-кхм, так как бы он сказал? Положим, особенное положение Охраны Петерберга — для солдат вопрос чести. Отберите его, и вы лишитесь солдат».
«Это
«Дружина «Кандидаты в Охрану Петерберга»?» — улыбнулся граф.
«Мы назвали эту организацию Второй Охраной. Хотя это не отдел’ная организация… Просто что-то вроде солдат рангом ещё ниже, чем рядовые».
«Поэтому у них только один погон, — этим своим решением Мальвин был будто горд. — Пришивают на гражданскую одежду. Имеют право носить оружие, но стрелкового мы им не выдаём: кто умеет обращаться с ножом — пусть, остальные пока обходятся самой сменой статуса. Непосредственно отвечают они перед теми солдатами, кто на эту роль вызовется, из ефрейторов».
«И солдаты вызываются, — заметил Плеть. — Людям нередко нравится учит’ желторотых. А мы в обмен получаем увеличение нашей силы. Патрулироват’ Вторая Охрана пока не будет, а вот за деревом можно послат’ только пару настоящих солдат и шест’-сем’ новых».
«А кроме того, ситуация в Порту разряжается», — подытожил Мальвин.
После этого Революционный Комитет ещё долго — всю ночь — обсуждал различные частности и нюансы. Хикеракли сперва бурчал: боролись, мол, боролись, а теперь других методов, кроме как силовых, изобрести не можете; сперва бурчал, но потом подключился к обсуждению.
Будь с ними тогда Твирин, он бы, наверное, не подключился.
И зря, полагал Плеть. В любом сообществе должен быть порядок. И порядок этот приходит изнутри: когда солдат стало не хватать, по городу начали выскакивать дружины, больше похожие на банды. Не со зла, просто людям хотелось наводить дисциплину своими руками. И такую возможность следовало им дать, но по уму, под присмотром. Размер Второй Охраны был строго ограничен — иначе не присмотришь, но желающие приходили каждый день.
Благодаря чему у Мальвина и появилась возможность заняться контрреволюционными листовками. Он схватился за неё с радостью, будто что-то хотел доказать. Отправил туда, где листовки в первую очередь разумно вывешивать, отряды солдат в гражданском — следить. Правда, обнаружилось затруднение, какое и на ум никому не могло прийти: не у всех солдат была зимняя гражданская одежда — привыкли к утеплённым шинелям. Пришлось второпях обеспечить, изъяв у швейной мануфактуры партию, и потому в некоторых отрядах попадалось по два-три человека в одинаковых чёрных пальто.
Может, из-за этого, а может, потому, что солдат успели выучить в лицо, отряды за пару дней так никого и не изловили. Завидев Плеть и Мальвина, они привычно вытягивались, уже наверняка выдавая себя любому внимательному прохожему. Мальвин качал головой, и вокруг него жирным дымом клубилась сердитость.
— Гныщевич вед’ называл склад, на котором собиралис’ недовол’ные, — напомнил Плеть. — Там ничего не нашли?
Напомнил и сам себе усмехнулся. Бася остаётся Басей только в доме, которого нет, а Мальвин слишком формален, чтобы говорить ему «ты». Слова требуют такого же порядка, как и люди.
— Вы знаете, у меня нет односложного ответа на ваш вопрос. Что-то да нашли, но вовсе не то, что найти было необходимо, — озабоченно покачал головой Мальвин, но потом хмыкнул: — Анекдот это, если взглянуть отстранённо, форменный анекдот. Как только Гныщевич поделился своими сведениями, мы опросили бедняков, отирающихся неподалёку от того склада. За скромное вознаграждение те подтвердили: да, мол, ходят туда-сюда какие-то люди, которым тут вроде как не место. Один даже назвал вечерний час, к которому есть надежда застать этих подозрительных ходоков. Застали, нда. Не уверен, что могу коротко объяснить, в чём суть. Вы вникали в историю с купеческим похищением мнимого члена Революционного Комитета? Где же всё-таки они его держали, мы вряд ли узнаем, но когда пошли допросы, кое-кто предусмотрительный выдумал от себя отвести взгляды, создав шевеление на чужой территории. Этот склад в совместном владении хозяина мыловарни и одной купеческой фамилии, вот туда и заслали людей — чтобы напустить для нас туману. Чтобы мы решили, будто пленник там содержится. Но люди — они же люди, из них всего двое и понимали, в чём настоящая цель хождений, а остальные знай себе выпивали да таскали мыло, сговорившись с лопухом-сторожем.
— Получается, очага недовол’ства там вовсе не было?
— В том-то и дело, что был. Самоорганизовался от пьянства и атмосферы секретности. Обсуждали каждый вечер всякую чушь: нужны или не нужны расстрелы, кого б убить или тоже похитить, чтобы о своих правах заявить. Какие права, это ж всё наёмные работники, грузчики в основном, которые для всех подряд купцов по очереди надрываются, — Мальвин снова покачал головой, теперь с досадой. — Напугали, разогнали, но как подумаешь, сколько по городу таких вот стихийных собраний…
Ещё на совещании Революционного Комитета Плеть отметил, что все меняются. Кто-то, как Хикеракли или За’Бэй, выглядел измученно и устало. Кто-то, как Бася или граф, пуще прежнего расцветал. Хэр Ройш с Коленвалом лучше устроились в собственных костюмах, распрямили спины, а Приблев с Драминым наточили любопытство.
И только в Мальвине не изменилось ничего, и револьвер на его поясе висел так, будто был там всегда, просто раньше не бросался в глаза.
— Если на таких собраниях тол’ко болтают, может, и не стоит тратит’ на них силы?
— Стоит, — отрезал Мальвин. — Это графу дозволено верить, будто город можно удержать за собой одним лишь предъявлением последовательных улучшений жизни. Но ведь нельзя. Улучшения не берутся из воздуха — и из щедрого кармана графа они тоже не берутся. Улучшения — это кропотливая работа, а работе нужна слаженность и дисциплина, без которых мы просто развеем по ветру весь бюджетный резерв, добытый расстрелами. Люди должны занимать себя этой работой, а не недовольствующими собраниями.
Плеть помолчал. Мальвин говорил так твёрдо и убеждённо, как умеют говорить только люди, неуверенные в своих словах.
— Проблема Городского совета состояла в том, что указы не исполнялис’, а методы были неэффективны. Вам поэтому так важно добит’ся этих арестов?
— Мне? — широко шагавший Мальвин не замедлился, но в движениях его появилось напряжение. — Я полагал, что
— Вы не на то слово упираете. Мне важно добит’ся этих арестов, чтобы показат’ самим людям, как верен и хорош порядок. Но меня не обижают неудачи. Неудачи — част’ любого пути. А вас — обижают.
Мальвин, взглянувший было на Плеть, снова обернулся вперёд. В себя.
— Признаться, не рассматривал нашу насущную необходимость под таким углом, — сыграл желваками он.
Плеть не любил так разговаривать. Когда всё видишь, слова излишни. Зачем рассказывать человеку то, что он уже знает? Может, потому Плети и было так просто с Басей, из которого мысли и чувства лились сами — через край.
И всё же этот разговор был нужен. Не Плети и не Мальвину. Просто — нужен.
— Ест’ люди, — медленно ответил Плеть, — которые много говорят о том, что и как они сделают. Многое хотят сделат’. И поэтому не могут. У меня ест’ такая теория: чем бол’ше в человеке желания, тем мен’ше в нём возможности. Их сумма — постоянное число.
— Ваш друг Гныщевич эту теорию опровергает.
— Он особенный, — Плеть не стал давить улыбку. — И вы тоже особенный. Вы очен’ мало хотите и поэтому у вас очен’ многое получается.
— Многое ли? — рывком потемнел Мальвин. — Не знаю. Я работаю. А жужжащее недовольство не работа, недовольным быть легко. Мы ведь все вышли из недовольства, но вышли, а эти, теперешние — остались. Почему? Потому что недовольство не только не работа, но и не поступок. Лишь поступки заслуживают восхищения и лишь работа — уважения, всему остальному попросту нет места. Нигде.
— Может быт’. — Плеть не стал напирать на то, что поймать недовольных Мальвину мешает именно неродное ему желание их поймать; когда такое говорят со стороны, это только вызывает раздражение. — Вы поэтому в тот ден’, когда мы впервые говорили с генералами, так решител’но ушли за Твириным? Потому что он совершил
— Да. Один он и совершил. Листовки — наши или теперешние — всего-навсего подготавливают почву, но конкретного ничего не дают. Вы задумывались о том, что было бы с Петербергом сейчас, не соверши Твирин свой поступок?
— Нет, — честно ответил Плеть. — Я никогда не думаю о том, что было бы. Я думаю о том, что ест’. И не с Петербергом, а с люд’ми. Я думаю, что всех поразило то, что вы тогда сделали.
— Почему? — искренне удивился Мальвин.
— Потому что Твирин один, а нас много. Мы должны быть бол’ше него. Разве вы сами не чувствуете? Его звали на совещание Революционного Комитета. Звал граф, и я тоже звал. Но он за нами не пошёл, а вы за ним — пошли. И всех это поразило, потому что вы тогда показали то, что остал’ным было неприятно видет’.
— Что?
— Что мы бол’ше него, но всё равно идём за ним.
— Так и должно быть. У него есть то, чего нет у меня. У всех нас нет. По-моему, вывод очевиден.
Нет, Плети вывод очевиден не был. И Мальвин ему очевиден не был. Но он не стал об этом говорить. О том, чего не понимаешь, говорить не следует. Следует прямо спрашивать или не спрашивать.
Плеть решил не спрашивать.
— Если не ошибаюсь, теперь мы с вами направляемся в «Петербержскую ресторацию», — заметил Мальвин голосом человека, не заметившего незаданных вопросов. — Просветите меня, зачем?
— У меня ест’ одно подозрение. Я не знаю, верно ли оно, и не рискую проверят’ в одиночку.
— Я бы предпочёл, чтобы о подозрениях мне сообщали заранее.
Револьвер у Мальвина был всегда — и как остальные умудрялись его не замечать?
— Мне пришла в голову мысл’, что новые листовки тоже инициировал Веня.
Теперь Мальвин всё же остановился — то ли бешеный, то ли оглушённый.
— Вы в своём уме?! — почти закричал он.
— Да. Это не значит, что мой ум всегда прав. — Плеть нахмурился своим мыслям. — Мы с ним похожи. Я тоже знаю, что такое жит’ в рабстве, и я знаю, что такая жизн’ делает с люд’ми. Я знаю таких людей — тех, кому дорог один тол’ко беспорядок. Одни принимают ограничения, другие от них убегают. Трет’и начинают видет’ их везде и везде их ломат’. Веня из трет’их.
— Но… Нет, подождите. Он ведь имеет непосредственное отношение к Революционному Комитету! Он, в конце концов, слишком многим обязан графу, и было бы попросту немыслимо, если бы он… Нет, так не может быть.
— Люди, которых освобождают, не умеют чувствоват’ благодарност’, потому что не умеют чувствоват’ свободу. К ней можно тол’ко прийти самому. Я не требую вашего присутствия. Но мы до сих пор не знаем, как Веня в одиночку напечатал свои первые листовки стол’ быстро. Если вас интересуют подпол’щики, задат’ этот вопрос было бы полезно.
Мальвин напряг руки так, что в щелях между перчатками и обшлагами вздулись вены, и притянул к себе голос разума. Трезво кивнул. Плеть раньше думал, что Вениной природы не видит один только граф; выходит, не только.
Бригадам Драмина не следовало ограничиваться жилыми домами: на площади перед Городским советом горела лишь половина фонарей. Приглашение встретиться Плеть отправил Вене письмом; даже не Вене, а просто в особняк графа. В ответ пришла короткая записка с местом: «Петербержская ресторация» — и временем: сегодняшнее число, восемь вечера.
Разбитое расстрелом наместника стекло заколотили щербато, нарочито неловко, не счищая сохранившихся стекольных когтей. Это памятник революции. Все окна были налиты шампанским внутренним светом, в котором купался дорогой хрусталь и беспечные люди, и только в одном случился расстрел. Теплолюбивые баскские клёны с языкастыми красными листьями заботливо от него отодвинули.
Веня сидел как можно дальше от клёнов и всего живого, как можно ближе к расстрелу. Он был один. Странно; Плеть не сомневался, что Веня придёт с графом, потому что графа ему не жаль.
На плечах у Вени была шубка из бесценного меха жемчужной лисицы, в пальцах — длинный чёрный мундштук. Шапку он положил на стол. Пил воду, ел какую-то распаренную крупу. Цой Ночка, строго следивший за формой бойцов для ринга, всегда смеялся над диетами — говорил, что тело само вберёт в себя то, что ему нужно, а от остального избавится.
Веня не смеялся. Он растягивал губы в вежливой и чарующей улыбке, но шампанские его глаза оставались злыми, а наброшенная на плечи шубка не скрывала ошейника.
Мальвин спешил. Извинившись не к месту за приглашение, он расспросил про листовки. Очень просто, ответил Веня. Я
Записав адрес типографии (имени помощника Веня не знал), Мальвин, покосившись на Плеть, поднялся уходить. Плеть не стал его задерживать. Было ясно, что его не стоит задерживать.
Веня выверенным движением вставил в мундштук очередную папиросу.
— А вам что от меня нужно? — насмешливо спросил он, и в этой насмешке было столько уверенности, что Плеть смутился. Ему померещилось, что Веня уже знает тему беседы.
Это иллюзия, поправился Плеть. Веня посвятил всего себя иллюзиям; иллюзия знания не может быть самой сложной.
— С тех пор вы бол’ше не были в типографии?
— Нет. Зачем мне? — Веня презрительно нахмурился, но потом на его лицо сбоку снова всползла усмешка. — Если вы хотите мне что-то сказать, говорите прямо.
— Хорошо. — Плеть ничего себе не заказывал, хотя соседние белоснежные скатерти «Петербержской ресторации» не пустовали, а белоснежные официанты ловили его взгляд. — Я думаю, что новые, контрреволюционные листовки могли напечатат’ вы же.
Веня распахнул глаза — один, тот, что виден был за волосами — и срывающимся голосом рассмеялся.
— Думаете, с одного раза происходит привыкание?
— Думаю, что одна и та же болезн’ может раз за разом имет’ одинаковые симптомы.
— Болезнь? — Веня нервно и вызывающе вскинул плечами. — Восхитительно! Болезнь! Вы полагаете, что я болен?
— Я знаю, что вы бол’ны, как болен я сам… Хикеракли в последнее время почему-то увлёкся европейскими сказками. Он рассказывал мне одну историю — про то, как фабричную куклу превратили в человека. И человек этот умер, потому что ему хотелос’ обратно в витрину, чтобы его купили. А когда его просто любили обычные, настоящие люди, он этого не видел. Думал, что любов’ — это тол’ко когда покупают.
В таврском языке есть слово «чаi: hto: boi», означающее что-то вроде «говорящий дважды». Оно сродни росскому «двуличный», но отличается.
Веня был таким по природе, и он сам это знал. Потому пытался не говорить прямо, а выскальзывать.
— И на этом основании вы сделали вывод, что я предаю Революционный Комитет? Восхитительно!
— Вы не можете предат’ то, чему не принадлежите. И я думаю, что вас контрреволюционные листовки в любом случае обрадовали. Петерберг худо-бедно приходит в порядок. А порядок вас убивает.
— «Убивает»? Какая чушь! — Веня присосался к мундштуку и нарочито вульгарным жестом выдохнул. — Нет, представьте себе, я им вовсе не рад.
— Я вам не верю, — просто ответил Плеть.
Веня сощурился.
— И откуда в вас столько самонадеянности! — иронически воскликнул он.
— Я вед’ сказал, что сам болен этой болезн’ю. Не имет’ себя, а потом себя получит’ — это очен’ сложно. Я видел тех, кто не сумел этого пережит’. И не знаю, пережил ли сам.
— Так, может, это вы напечатали листовки?
— Нет. Я не такой, как вы, и симптомы болезни у меня другие. Когда я понял, что не умею быт’ свободным, я отдал свою свободу одному человеку. У меня была такая возможност’, и у вас она тоже ест’. Но вы не такой, как я, и не хотите этим пол’зоват’ся.
На шампанском Венином лице запрыгали пузырьки. Он весь запрыгал в натянутом смехе, но понять, что чувствует чаi: hto: boi, очень легко: просто перевернуть все его чувства на вторую сторону.
— Мой
— Значит, вы никогда не найдёте покоя. Но это тол’ко обстоятел’ство. Вам попросту не хочется.
— Да что вы ко мне лезете? Не печатал я ваших листовок, и я им вовсе не рад! — Веня снова вскинул плечами. — Поверьте, я бы предпочёл радоваться. И откуда вам знать, чего мне хочется? Если бы мне, как вы утверждаете, хотелось бессмысленно рушить ограничения, я давно бы уже ушёл прочь и снял вот это, — он постучал мундштуком по ошейнику.
— Верно, — Плеть взял долгую задумчивую паузу; Веня не сводил с него злого взгляда. — Почему, когда Революционный Комитет пришёл к власти, вы не освободили своих брат’ев по несчаст’ю?
— Они свободны.
— Не вашими усилиями.
— А какое мне до них дело? — фыркнул Веня. — Они мне не братья. Они мне никто.
— Ясно, — медленно кивнул Плеть. — Вот поэтому вы и не ушли. Вам не хочется рушит’ мир тех, кто для вас неважен. Тол’ко тех, кого вы замечаете. Кого чувствуете.
— Я устал от этого разговора, — Веня раздражённо схватился за шапку, но с места не встал. — Я пытался сбежать, вы не помните? Сразу после появления Твирина, когда меня арестовали? Думал, что спрячусь хотя бы там, — он нервно засмеялся, и шапка ткнулась в скатерть. — Но он же меня нашёл. Он же меня вытащил. Он же людей за меня под ружья подвёл. Зачем? Зачем ему это, такому беленькому? Нравится красивый мирок, чистый мирок, где все добры и разумны? Какая чушь!
— Зачем вы ломаете над этим голову?
— Что вы имеете в виду? — отдёрнулся, как от дурного запаха, Веня.
— Его желания и ваши желания никак не связаны.
— Нелепость. Разумеется, связаны. Нельзя не принимать в расчёт чужие интенции.
— Но вы вед’ сами сказали, что не понимаете их. Так зачем ломат’ голову? Значение имеет тол’ко то, чего хочется вам. Чего вам хочется?
— Не думаю, что вас это касается.
— Я и не жду ответа.
— Мне хочется… А знаете, — истерическим жестом сплёл пальцы Веня, — знаете, вы, пожалуй, правы. Мне хочется трещин в этом бесконечном, постоянном статус-кво. Мне хочется движения. Мне хочется, чтобы люди открыли глаза и посмотрели на правду. Разве по мне не видно, что я… кто я… Разве нет? Разве не унизительно, когда вместо тебя видят размалёванную фарфоровую куклу?
Плеть кивнул. Веня много смотрел наружу и мало внутрь; а вернее, он смотрел внутрь только так, чтобы видеть то, что вписывалось в наружное. Он знал, но не знал, что являлся чаi: hto: boi.
— Я думаю, — ответил Плеть, — что человек не творит себя сам. Его творят и другие. Когда кто-то видит в тебе то, чего ты сам увидет’ не можешь, это значит, что ты плохо смотришь. А оно в тебе ест’.
— И я лучше, чем думаю сам? О, какая пошлость!
Но может ли он не слышать, сколько в этом его возгласе надежды? Может. Как не услышал бы её Мальвин. Плеть не уставал удивляться тому, как глухи бывают люди.
— Если бы вы в самом деле хотели кого-то уничтожит’, вы бы давно это сделали.
Веня не ответил. Истеричность его утекла тёплым вином, оставив только устало сникшие плечи. Он сидел за столиком бесценной фарфоровой куклой, которая очень хочет стать человеком; нет, которая стала человеком и теперь не может отличить людей от кукол. Плеть понял, что ошибался. Пошлость? Может быть — он не слишком хорошо разбирался в пошлости.
Но теперь точно знал, что Веня лучше, чем хочет быть.
— Я пытался сбежать, — почти прошептал тот. — Но меня вернули. Насильно. Я этого не хотел. Нет, нет, неверно… Я не пытался сбежать, мне просто было хорошо в городе. Мне хотелось быть там, где беспорядки, где волнения, где расстреляли Городской совет. В городе. В живом городе. Я просто забыл обо всём остальном — и не хотел вспоминать. А затем меня вернули — затем он меня вернул, и я был болен, я не смог… Я простудился в казармах. Мне нужно внимательно следить за своим состоянием, иначе… иначе конец. Видите, что я ем в самой «Петербержской ресторации»? Мне даже нельзя обычную еду, мясо и сладкое… И потом… Теперь я здоров. От простуды, а не в том смысле, который вы подразумеваете своими пошлейшими метафорами. Знаете, почему я не ухожу теперь? — он вскинул пляшущие глаза. — Думаете, привязался, привык? Нет, что вы. Вы неправильно всё понимаете. Я не хочу что-то рушить, я не хочу уничтожать, помилуйте, что за детские фантазии. Но я хочу влиять. Чтобы
Он тяжело дышал. Пузырьки на лице вытекли капельками пота — такими же аккуратными, стройными, красивыми, как и всё в нём. Такими же выдрессированными.
И ему было легко. Очень легко.
— А где — вы? — тихо спросил Плеть, хотя не нужно задавать вопрос, ответ на который знают оба собеседника.
Или, вернее, знают, что ответа нет. Но он приходит со временем. Ответы похожи на времена года: они наступают в срок, прячься не прячься, ищи не ищи. Как свобода, они находят только того, кто к ним готов.
Плеть извинился за свои ошибочные подозрения, кивнул на прощание и вышел из «Петербержской ресторации» прочь. Веня снова натянул на себя фарфоровое лицо и картинным жестом подозвал официанта.
Но, увидел через стекло Плеть, когда счёт мгновенно поднесли, Веня остался сидеть на месте, невидящим взглядом замерев между куцыми строками.
Веня остался сидеть — растерянный человек, накинувший поверх дорогой шубки костюм томной, шикарной и чуть небрежной куклы.
А Столица — она словно на подушках вольготно раскинувшаяся, томная, шикарная и чуть небрежная от собственной томности да шикарности. Золотце по сторонам смотрел с любопытством и даже, бывало, сердечным замиранием, но домой тянуло нестерпимо. В кривобокий, тесный, шумный, коротконогими переулками прихрамывающий, моряцким узлом на Порт завязанный, ошейником казарм задушенный Петерберг.
И ведь казалось же когда-то, что площадь перед Городским советом велика, а в Столице дворы попадаются что та площадь. Вот у Патриарших палат — площадь так площадь, Золотце привык, что столько пустого места только в полях и сыщешь. Из окошка под самой крышей Главного Присутственного вид открывался просторный и широкий, вполне головокружительный, а всё равно: собственно, площадь, нарядная вереница торговых рядов слева, справа — глупого яичного тона картинная галерея (разве ж в так выкрашенном хранилище может содержаться достойное искусство?) да ракушка балетного театра. Прямо напротив — штабные корпуса, «генеральские палаты», величественные, но будто нарочно склонившие голову с докладом перед палатами Патриаршими. Столичного Городского совета из этого окошка уже не видать, хотя до него отсюда всего полчаса, если пешком по снегу. А в Людском районе, помнится, с крыши доходного дома поновее можно и Порт разглядеть, и по рогатине расходящихся железных дорог Ссаные Тряпки поискать.
Найдётся ли на всю Столицу хоть одна такая крыша, с которой весь город перед тобой?
— Милый, ты грустишь? — прощебетала над самым ухом звонкоголосая горничная с пятого этажа Главного Присутственного. — Всё смолишь и смолишь без остановки, а у меня, между прочим, дед был фельдшером, он говорил, неполезно это!
Фельдшером Золотце и сам успел побывать — в последний свой день дома. Дома даже батюшке никогда дела не было до Золотцевых папирос, а тут какая-то горничная, пусть и звонкоголосая, пусть и тоненькая, пусть и большеглазая. Со всех этажей Главного Присутственного она, конечно, самая хорошенькая (только в Канцелярии есть одна, которой под силу тягаться, да Канцелярия-то и не в Главном Присутственном), но хорошенькая не хорошенькая, а от папирос и вздохов о доме нежные ручки пусть уберёт. Золотце ведь может ручки-то пообкусать.
— Как же тут не смолить, — нарочито трагично отвернулся он. — На кухне теперь о том только и разговоры, что в Петерберге — прости, дорогая! —
Бесчисленная обслуга Патриарших палат Четвёртый Патриархат величала исключительно «парчовыми мешками» — за накидки, положенные в дни особо значительных заседаний. И совсем не презрительное это прозвание, разве что самую малость. Отношение у бесчисленной обслуги к Четвёртому Патриархату было такое, как у добрых деревенщин к домашней скотине: неразумные твари, но полезные и потешные, ходишь за ними, спину гнёшь с утра до вечера, зато всегда есть о чём посудачить. Судачили так, что только успевай запоминать — а Золотцу-то по дороге в Столицу казалось, будто за каждую туманную сплетню придётся на клочки порваться! Ей-леший, смешно теперь.
— Милый, да как же не шевелятся? — всплеснула нежными ручками горничная. — Ты не переживай, разберутся уже совсем скоро с твоим Петербергом — вот вернется инспекция из Кирзани, так сразу и…
— Пффф! — Золотце поморщился. — Нам бы с тобой работать, как наши парчовые мешки! Ты подумай: вот на кухне если б сказали, что аперитив с закусками подадим, когда уж порося допечём?
— Разнос был бы, — горничная округлила и без того огромные глазки.
— А они себе шельм валять позволяют оттого лишь, что им-то разнос не грозит.
— Грозит-грозит! С утра опять европейская писулька пришла. Эта, ну, телеграмма!
— Ай, будто что толковое в этой писульке! — отмахнулся Золотце. Всем своим горничным (да и не только, собственно, горничным) он, не скрываясь, рассказывал: за Петерберг радеет, поскольку после Парижа прожил там целых два года и прикипел душой.
В чём оного прикипания причина, додумывали уже без его участия — и справлялись на славу. Чего только Золотце о себе и Петерберге не узнал! Особенно огорошивала версия, будто там у него любовь. Звучала она от тех же горничных, с которыми у него тут, в Столице, своё подобие любви нарисовалось. Загадочна человеческая душа, больно много любви ей требуется: и простая-осязаемая, в комнатке под самой крышей Главного Присутственного, чтоб жизни радоваться, и сложная-поэтическая, в далёком и опасном Петерберге, чтоб мечтательно вздыхать. А что есть в том некоторое моральное противоречие, это чепуха, выходит, полнейшая.
— Не слыхала я, что в писульке. Телеграмме. Но самый старший Асматов с такой физией её четыре раза перечитывал, что разнос наверняка. Ты самого старшего Асматова знаешь? Он даже чихвостит если кого, всё равно ни лешего у него по физии не поймёшь! А тут прямо борода вспотела.
Самого старшего Асматова (а также просто старшего и младшего) Золотце «знал» как облупленных. «Знать» — это на языке бесчисленной обслуги «прицельно подглядывать и собирать именно об этом человеке уморительные истории», словно в уморительных историях идёт нескончаемое состязание.
Асматовых хэр Ройш упомянул Золотцу в числе наиболее дальновидных и трезвомыслящих членов Четвёртого Патриархата и велел глаз с них не сводить. Но тут у Золотца и своё индивидуальное любопытство проснулось: дело делом, а он ведь к продолжению асматовского рода самое непосредственное отношение имеет! Супруга первого его клиента по печным вопросам — она как раз в девичестве Асматова, дочь самому старшему, сестра просто старшему и тётушка младшему. Печного ребёнка за своего выдавать готова, а значит, будет печной ребёнок по документам наполовину Асматовым. Факт этот Золотце веселил невероятно, но и ставил неминуемо перед размышлением: а как оно всё дальше-то?
Когда Золотце первого клиента очаровывал, у него в мыслях не то что свержения Городского совета не было, а даже и этого злосчастного налога на бездетность! Он думал стать поставщиком уникальной услуги для состоятельных господ, а теперь-то грифонью долю состоятельных господ Петерберга перестреляли, да и благополучие оставшихся под вопросом. Нет, ни о чём Золотце, конечно, не жалел, просто дивился обычной жизненной иронии: то ни лешего у тебя в перспективах, то всё разом — но всего-то не воплотишь, непременно несоответствие какое выползет.
О, Золотцу в Столице через ночь снились печи! Насмешливый мистер Уилбери прямо там, на выделенном графом складике препарировал сухонький труп лорда Пэттикота, роняя на него пепел с папиросы и то и дело нечаянно проливая виски. Говорил (почему-то по-французски): такова, мол, судьба всякого угнетателя, il ne pouvait pas être autrement. Печи за его спиной были и похожи, и не похожи на печи: конструкция (на дилетантский взгляд) прежняя, но металл какой-то незнакомый и окошечко в створке совсем большое и прозрачное, даже и склоняться не надо, чтобы полюбоваться содержимым. Внутри печей спали сном нерождённых солдаты Охраны Петерберга, сразу в шинелях. Приблев, бесконечно трогательный под бременем ответственности, возражал: нерентабельно вместе с шинелями выпекать, себестоимость взлетает, а проку чуть. Мистер Уилбери яро ему жестикулировал, и виски опять проливался: вот если б с ружьями пеклись, ух зажили б мы тогда!
Просыпался Золотце в чувствах самых растрёпанных: столичная его миссия была как раз такой, о какой всегда мечталось, чтобы батюшкины подвиги повторить, но до чего же вдали от дома одиноко. Тем более — когда дома невесть что творится.
— Дорогая… А когда, говоришь, инспекция из Кирзани обратно выезжает?
— Так того никто не знает. С Кирзанью тяжко, там ведь жуть высокий — как это называется…
— Процент неимущих.
— Да, вот он. Они ж там бунтуют, чтоб налог под них переписали, а инспекции велено как-то оценить, давать добро аль не давать — нешто у такого дела будет точный срок?
Золотце скривился: то, что горничная хорошенькая, увы, не гарантирует прочие удовольствия. Совсем уж бестолковой её не назовёшь, хотя чувство впустую потраченного времени всё равно постукивало по нервам. В батюшкиных историях все самые полезные непременно были и самыми хорошенькими, и тут бы усомниться в правдивости историй, но Золотце с покаянной ясностью сознавал: просто ему самому до батюшки ещё очень и очень далеко. Тому под силу любое неструганое полено обучить приношению пользы, да так при том, что полено о роли своей не догадается.
Батюшка, благодаря ювелирным делам вхожий в лучшие дома Европ, вплоть до королевских, торговал в молодости отнюдь не только браслетами да подвесками, а всё больше сведениями компрометирующего свойства. Шпионил и на тех, и на этих, получая то двойную выгоду, то лоскут неба сквозь решётку — как повезёт. Золотцу с детских лет хотелось — того же, туда же, так же.
Постучаться однажды ночью в собственную дверь — промокшим, продрогшим, голодным, пьяным и весёлым, в рваной шёлковой рубахе под деревенским тулупом — и, закинув гудящие ноги на стол, самому рассказать батюшке такую историю, чтобы он хохотал в голос, хватался за голову и, быть может, под конец задумчиво пробормотал: «Всегда знал, что ты красавец, но тут уж, тут уж… Прямо и слов-то подходящих не подберёшь!»
Золотце потянулся через колени хорошенькой горничной за следующей папиросой.
Комнатка под самой крышей Главного Присутственного была чем-то вроде кладовки, куда стаскивали, скаредно освободив от рам, устаревшую стилем или содержанием живопись. Золотце облюбовал комнатку за вид на площадь и шершавые потолочные балки, но вообще-то уединённых закутков по всем Патриаршим палатам было разбросано достаточно, чтобы всякий желающий из обслуги мог при необходимости улучшить свои жилищные условия. Официально, конечно, в гнезде росской государственности ночевать да кальсоны сушить не разрешалось, только разве ж так засилье остановишь. Золотце познакомился со здешним часовщиком, который из палат уже с дюжину лет, говорят, не выходил: кормился с кухни, одевался в форменное, устроился где-то за курантами — ну и кто его погонит? Замученные мужья оставались на пару дней, чтобы не слушать упрёки жён, неверные жены безопасно предавались утехам, прогулявшие арендные деньги балбесы спасались от уличной участи. Совершеннейший, одним словом, притон.
Золотце притону радовался невероятно: такой распорядок жизни превращал занятия шпионажем в увеселительную прогулку, коей — согласно батюшкой исповедуемым идеалам — он быть и должен. Кухонная работа Золотце обременяла не слишком, поскольку обслугу в Патриаршие палаты набирали щедрыми горстями — будто и таким тоже методом красовались перед целым миром, будто непомерно раздутый штат полотёров и прочих шторовыбивателей кому-то что-то доказывал. Одних младших поварских помощников, не доросших до специализации, на кухне числилось с полсотни, что обеспечило Золотцу изрядную вольницу. Правда, выписанная батюшкиным поваром рекомендация — о ирония! — оценивалась тут непристойно высоко, а потому Золотце отдали на растерзание усатому и остервенелому соусье, пара недель с которым должна бы приравниваться к службе в воюющей с таврами Оборонительной Армии, ведь соусы — занятие катастрофически нервное. Страшнее, вероятно, только прислуживать фритюрье, а вот помощники всяких там энтреметье, ротиссье, пуассонье и грильярдье казались теперь Золотцу жизни не видавшими, хоть и были в отличие от него всамделишными кулинарами.
Батюшка просто не сможет не улыбнуться тому, что самой трудной частью всей затеи с бессовестным обманом Четвёртого Патриархата оказались соусы!
Но на соусы, по счастью, достаточно было тратить в день всего часа четыре, остальное же время Золотце использовал на благо Петерберга: угощал хорошими папиросами шторовыбивателей и стелил на пол комнатки под самой крышей пуховое одеяло для горничных. От таких воистину промышленных объёмов сладострастия можно и погибнуть во цвете лет, не дождавшись возвращения домой, но по батюшкиным историям Золотце твёрдо выучил, что без сладострастия никуда. И правильно сделал: тревожный и не обсуждавшийся парчовыми мешками в открытую слух про путешествие таврского вожака в Петерберг пересказан был именно сладострастным шёпотом — ну, в качестве опорной точки фантазий. Вот тогда Золотце и понял разом примерно всё о человеческом устройстве — и запоздало сам перед собой признал, что проклятый-то персональный оскопист графа Набедренных наверняка разбирается в прежней петербержской политике получше даже хэра Ройша.
— О, гляди, Тепловодищев! — прильнула к окошку хорошенькая горничная, принявшись затягивать шнуровку, будто с площади кто-то мог такие нюансы рассмотреть.
По снежному полю, неэкономно раскинувшемуся в самом сердце Столицы, катилась вызывающе петербержская «Метель». Когда Золотце увидел её впервые, он — дурак дураком — остолбенел, но объяснение нашлось скорое и тривиальное: молодой граф Метелин (ха-ха), ради своего заводского переустройства разорвавший невыгодный контракт на металл с графом Тепловодищевым, перед оным графом эффектно извинился «Метелью». И это он ещё легко, по правде сказать, отделался.
Тепловодищев чудился Золотцу буквально по-романному тёмным двойником графа Набедренных. Да, он был лет на десять старше, с недавних пор заседал в Четвёртом Патриархате и к аристократии относился ресурсной, а не владеющей производствами, но общим контуром судьбы графа напоминал невероятно. Тоже единственный наследник богатейшей фамилии, тоже осиротел в возрасте самом юном, тоже получил семейные дела в цветущем состоянии и тоже занимался ими вполруки — но этого делам хватало, чтобы цвести себе и дальше, ибо организация тоже была отлажена до него. Даже славу эксцентричного интеллектуала Тепловодищев снискал удивительно родственную. Правда, отучился он не в Йихинской Академии, а в каком-то из европейских университетов, на факультете — граф, вы проигрываете этот раунд! — богословия, Европы всё-таки. Хотя «отучился» — это, конечно, преувеличение: сбежал с третьего курса. Но справедливости ради следует заметить, что у Революционного Комитета нынче именно третий курс — и где та Академия?
Феномен Тепловодищева обслуга Патриарших палат обожала, в чём вновь прослеживалась параллель. Из всех парчовых мешков он был самый непредсказуемый и взвивающий вокруг себя подлинные ураганы пересудов, но вот характер их заключался в ином. Золотце не знал человека более скандального, избалованного, капризного, обидчивого и доходящего в своей обидчивости до изощрённейших эскапад. Будто весь мир рождён, чтобы играть Тепловодищеву на арфе подле ложа, а ежели у мира другие планы, пусть пеняет на себя. Обслугу он увольнял толпами, предварительно отчитав за примерещившийся непочтительный чих, но всё не удосуживался сообразить, что на увольнение надо бы заявленьице если не подавать, то хотя бы подписывать — чай не своих домашних лакеев разгоняет! Так что никого, конечно, не увольняли — переводили только подальше от тепловодищевского кабинета, а то и просто советовали глаза не мозолить. Глаза же его — ну в точности как у графа! — смотрели скорее на люстры да потолочную роспись, нежели на всякую бренную чепуху, а потому некоторых смельчаков он увольнял по нескольку раз. Что смельчаков развлекало и толкало мериться числом инцидентов.
Несносный, то есть, тип — зато как оживлял он пейзаж! Упорно разъезжал по снегу на противящейся тому «Метели», раз в месяц оплачивал смену картин в кабинете на ещё более смущающие умы, не отказывал себе в швырянии бокалом в прочих уважаемых членов Четвёртого Патриархата, хлопал дверьми до обрушения лепнины, имел вечно перпендикулярное мнение по всем вопросам, неожиданно вдруг вгрызался в законодательные акты трёхсотлетней давности, чтобы только доказать свою правоту, с размахом пресекал попытки себя женить, по какому поводу бесстыже врал о взятом на душу ещё в Европах обете целомудрия. Золотце на Тепловодищева косился с особенным умилением: пусть и иначе исполненная, а всё равно в каком-то смысле та же ария. Хоть в Филармонию его зови, но в Столице, говорят, Филармония так себе.
— Он Фыйжевску-то отказал в инспекции, — тоже польстилась на папиросу хорошенькая горничная; и зачем только поминала деда-фельдшера? — Сказал, нечего инспектировать, в Фыйжевске хорошо живут, пусть платят весь налог. Сцепился с Жуцким, ух как перья летели! Ткнул этим, как его, которое про лоб?
— Лоббированием интересов родных краёв? — хмыкнул Золотце, в красках воображая, где же растут метафорические перья у безапелляционно лысого Жуцкого.
— Вот-вот! На заседании в микрофон жабой индокитайской породы его назвал.
Микрофоны в Четвёртом Патриархате любили — несмотря на то, что заседательные залы (Золотой, Пурпурный, Лиловый — и ещё полдюжины цветастых) построены были почти столь же удачными акустически, как аудитории Академии. За эту неоправданную любовь Золотце был всем причастным искренне благодарен: и придумывать не надо, как подробности заседаний подслушать, сами орут на весь этаж. Да и Золотцев интерес подозрительным не выглядел — на языке обслуги такой досуг звался «пойдём, что ли, радио послушаем». Столица вообще полнилась треском настоящего радио, чем опять не походила на Петерберг. В детстве Золотца, помнится, и дома буйствовала мода на радио, на приёмники тратились даже бедняки, но затем как-то всё зачахло. Потому, наверно, что радио разговаривало о Европах, европейском боге, европейских нравах, европейских знаменитостях и едва ли не о европейском крое сюртуков, а в портовом городе Петерберге этого добра и перед глазами достаточно, чтобы ещё и уши тем же терзать. Но в целом, говорят, Росская Конфедерация радио ценила — уж Столица-то точно, Золотце убедился.
— А Жуцкой так прямо и утёрся? — уточнил он для порядка, изучая индокитайскую как раз шелкографию, надоевшую кому-то из парчовых мешков и пылившуюся теперь в этой кладовке. И ведь роскошество немыслимое, не новодел, а подлинник эпохи древних династий, грифончиков с неё можно выручить на два десятка налоговых выплат. Оттого — где там? — в Кирзани и такой процент неимущих, что в Столице шелкографии как перчатки меняют.
— Дык с Тепловодищевым ни с того ни с сего Дубин согласился — и все так и сели.
— Ох ты ж что творится.
Дубин был тяжеловесом запредельным, обслуга величала его «дед-кувалда». По большинству проблем мнения он придерживался самого средненького, зато если уж попадала ему раз в сорок лет вожжа твёрдой позиции под хвост, носители противоположных точек зрения могли заранее заявлять об отпуске и отправляться в утешительный европейский вояж.
Это Дубин ещё месяц назад громыхнул: ну закрылся Петерберг и закрылся, молчит и молчит — у Петерберга
Спасибо дубоголовому Дубину за предоставление Охране Петерберга свободы разобраться, но анекдотично же до колик! Теперь-то кто в Четвёртом Патриархате поумнее локти кусают, а всё равно не решаются на внятную реакцию — Дубин не велел. Втихаря засылают шпионов, вот только о каждом шпионе Золотце исправно извещает хэра Ройша, а там уж они с Охраной Петерберга как-то решают вопрос — те, пройдя через кольцо казарм, словно растворяются. Четвёртый Патриархат изъёрзался весь, да раньше надо было думать. Шпионы тогда хороши, когда на товарный поезд вскакивают скорее, чем необходимость в них станет ясна каждому дубину. Вот уж практическим подтверждением этого закона природы Золотце всяко мог похвалиться.
— Сладкий!
— Котик!
— Что-что ты сказала?
— Нет, погоди… — расслышал Золотце из-за двери сразу два знакомых голосочка и еле удержался от глупого смешка: вот точно такая история у батюшки приключилась, он в её финале себя несчастным воздыхателем какого-то лорда объявил, от безысходности пустившимся в распутство. Дамы, конечно, с готовностью и любопытным сочувствием очаровались скандальным сюжетом, претензии свои отозвали, но то в Британии было. В Росской же Конфедерации этой дешёвкой не откупишься и тем паче не покоришь дам — для покорения запретность нужна, диковинность и угроза тюремного заключения.
Откуда следует вопрос: а Золотцу-то как выпутываться?
— Гийом!
— Мсье Бюаш! — возникли дамы на пороге.
Одна — как раз вторая самая хорошенькая горничная, из Канцелярии. Другая была не во вкусе Золотца, зато шепнувшая из страсти про таврского вожака.
Третья, оторопевшая, сидела подле на пуховом одеяле.
Золотце понял, что ничего лучше батюшкиного метода сейчас не выдумает, а потому понадеялся подменить один трагизм другим трагизмом — более уместным на росской территории, нежели роняющее рафинированных европейцев в обморок пристрастие к своему полу. У нас, в конце концов, города бунтуют и без вестей закрываются.
— Так я и знал, что этим кончится! — заломил он руки, по-прежнему давясь весельем. — Так и знал… Новая жизнь, выдумал тоже, тьфу. Не стоило даже пытаться — это, в конце концов, нечестно, грязно, низко! И делает только больней.
Спасала Золотце лишь мысль о том, что батюшка-то тысячу лет назад наверняка нёс околесицу ещё несуразней и пошлее.
— Выходит, сладкий, это правда? — пролепетала горничная из Канцелярии.
Золотце уронил кивком голову, чтобы не выдать себя перекошенной физиономией.
— Котик, зачем же ты молчал? — охнула горничная не в его вкусе.
— Да ты плачешь, милый! — разглядела-таки выступившие слёзы хохота горничная, сидевшая с ним на одеяле.
Золотце от души всхлипнул. В ту же минуту его принялись гладить три пары нежных ручек, что означало: бесконечные расспросы о новостях из Петерберга эффект возымели самый романный, жадные до всех форм любви горничные давно сочинили ему петербержскую судьбу на своё усмотрение и теперь оной упиваются. Ни одной мелодраматической подробности он пока не озвучил, а горничные уже со своим воображением договорились. Оно, конечно, не гарантирует, что и впредь удастся избегать выцарапывания глаз, но чем уж богаты.
— Ну не убивайся, сладкий! — ворковала горничная из Канцелярии. — Я знаю, что тебя утешит: скоро всё-всё про Петерберг твой прояснится. Прояснится, ты не бойся. Вот только что Тепловодищев прикатил, ему писульку из Европ в руки сунули, а он ка-ак заголосит: чего, мол, мы ждём? Срочное, мол, заседание уже объявил кто? А коли срочное — это, стало быть, всего за два дня соберутся. Ну, может, за три. По Петербергу заседать будут, по нему одному!
Золотце нахмурился: заседаний Четвёртого Патриархата, посвящённых именно Петербергу, прежде не созывали. Заседание — это ведь когда все-все члены являются, по протоколу не больше четырёх единовременно могут отсутствовать. А чтоб такая прорва надутых господ обсуждала всего один вопрос, нужен взаправду весомый повод.
Ох, неужто разобрались наконец?
Горничная не в Золотцевом вкусе на горничную из Канцелярии бросила взгляд столь гневный, что странно даже, как та от него не задымилась.
— Ты и не разумеешь, небось, о чём писулька! И не «писулька», милочка, а телеграмма.
— Да какая разница, главное — заседать будут. Она ж не из Петерберга, а из Европ! Что Европы-то знать могут такого, чего у нас не слыхали?
— А вот и могут, — клацнула зубками горничная не в Золотцевом вкусе и с торжеством обернулась к нему: — Европы, котик, телеграфируют, что в Петерберг новый наместник должен был в том месяце приплыть. А от него ни слуху ни духу. Теперь-то точно инспекцию направят!
После того, как весть прозвучала, минуло ещё полчаса нежных ручек — и в эти полчаса Золотце накрепко запомнил походку каждой устремившейся по позвоночнику мурашки. О таком надо немедля слать голубя, но от горничных попробуй сбеги, тем паче когда они тебя утешают. До вечера Золотце всё же терпеть не стал, сослался на соусы — пусть утешения и перемещались потихоньку за известную грань, суля обернуться действительно редким сладострастием.
Вот тогда Золотцева история про повстречавших друг с другом дам была бы позадорней батюшкиной, но пришлось честно сказать себе: с мурашками имени нового наместника так и так ни лешего бы не вышло.
Мы же не в авантюрном романе.
До обиталища господина Ледьера, голубиного собеседника батюшки, от Патриарших палат пути было часа на два: страшный, страшный город Столица, конца и края ему не видать! А уж в бедненьких сапогах и плохонькой шубейке, нужных для убедительности, пробежку не устроишь — скользко, тесно, неудобно. Какое, оказывается, счастье дорого одеваться. Пока не попробуешь обратного, не поймёшь.
В пустом омнибусе Золотце рискнул раскрыть труд мистера Фрайда, которым шифровались голуби, и тем сократить себе и будущему письму дорогу. Раньше шифровал он строго под кровом господина Ледьера — и конфиденциально, и ошибка глупая не прокрадётся — но сегодня мочи не было ждать.
Наместников обыкновенно посылали без лишнего шума. Слухи о скорой смене европейского надзирателя над городом, конечно, начинали расхаживать загодя, но мало кто умел отличать их от пустого фантазирования. В том и ценность тихого прибытия, чтобы Городской совет не успел подготовиться, причесаться на европейский манер и заглушить миазмы духами. Четвёртому Патриархату Европы тоже не докладывали до последнего — все всем родственники и деловые партнёры, непременно кто-нибудь да передаст в город намёк.
Будь оно всё иначе с оповещением, может, нового наместника и не решились бы внаглую хватать. А может, и решились бы — сведения Золотца из дома были скудны и шифровались по мистеру Фрайду.
Но раз Европы телеграфировали в Четвёртый Патриархат о наместнике, значит, волнение их за Петерберг сильнее устоявшихся правил игры в проверки. И уж после такого жеста Четвёртый Патриархат отсиживаться прекратит.
Хорошо это или плохо, отсюда Золотцу не разобрать. Очевидно, что переговоры перевернувшегося с ног на голову Петерберга с Четвёртым Патриархатом неизбежны, но когда для них лучшее время — теперь или потом, — пусть взвешивают в самом Петерберге.
А для того нужно поскорее выпустить голубя.
— Ну-ка повтори, кассахская шлюха! — с воплями ввалились в омнибус солдаты Резервной Армии. Золотце поначалу никак не мог привыкнуть к их красным знакам различия на таких знакомых шинелях. У Охраны Петерберга-то синие.
Мистера Фрайда с черновиком письма пришлось укрыть в шубейке.
— Как ты меня назвал? Да в твоём поганом рту зубов не останется!
Золотце и не понял, отчего мурашки вдруг стали настойчивей. Не понял, не поверил, не совместил в уме голос со столичными декорациями, тем более — с красными знаками различия на такой знакомой шинели, — но мимо ума, одним телесным инстинктом утопил кончик носа в растрёпанном воротнике.
Повезло: Метелин скользнул по нему пустым от злости взглядом.
— Все вы шлюхи, — ответил Метелину кто-то хриплый и спокойный, тоже в шинели рядового. — Я под вашим проклятущим плато полжизни прожил, насмотрелся.
— Клим, да будет тебе, — вплёлся новый голос, — у него фамилия росская…
— Эка невидаль! Они своих ещё и не так пропихивают.
— …и мало того — ты держись! — графская.
— Графская? А платочек с вензелёчком покажешь? Кружевной, а?
Разразился гогот.
Золотце живо представлял, что сейчас будет, и уже прикидывал, как бы половчее прошмыгнуть к дверце, когда омнибус из-за драки остановится. Лишь бы не перевернулся — это же Метелин!
Другое его размышление тоже заключало в себе тезис «это же Метелин!», но было куда более отвлечённым и при том поразительным.
В одинаковых-то шинелях людей видно чётче и чище: тот старше всех, хоть и держится молодо; этот, наоборот, молодой, а уже наклёвывается проплешина; третий всё детство недоедал и нынешнюю службу почитает за праздник; четвёртый редко пьёт, но вчера позволил себе лишнего; пятый любуется собой и к ночи надеется на приключения. А Метелин — кассах. Надо же.
Кассах несомненный, прям как другой помощник у Золотцева остервенелого соусье: волосы чернущие, едва не блестят — теперь же, когда аристократические локоны сострижены в пользу службы, ещё и сразу ясно, до чего жёсткие. Глаза хоть и серые, а всё равно кассахские, и линия скул, и контур рта, и совершенно всё на свете! И как только раньше удавалось не замечать.
Впрочем, известно как: у аристократа впереди всего вензель, фамилия, репутация — тем более в тесном Петерберге, где аристократов по сравнению с той же Столицей немного, а потому каждую семью как облупленную знают. А ведь и батюшка однажды обронил: мол, у метелинской-то семьи секреты имеются. Золотце тогда выкинул из головы — батюшка во времена их дружбы частенько по Метелину проходился, беззлобно, но с подковыркой.
Вот, значит, в чём подковырка.
Метелин ударил, конечно, первым. Остальные солдаты мигом повскакивали с мест, занятых полминуты назад, и Золотцу почудилось, будто омнибус уже накренился. Быстрым движением приподнял повыше свой воротник, покуда до него всяко никому дела не было. Вроде и не следовало никаких фатальностей из встречи с Метелиным в Столице, но отчего-то очень хотелось, чтобы не заметил и не признал. Мало ли что. Ну мало ли!
Набить Метелину его неожиданно кассахскую морду пытались двое, трое разнимали, но этого хватило, чтобы омнибус встал и снаружи донёсся окрик. Выбираться Золотцу не пришлось — буянов самих выволокли. Не то оказавшиеся поблизости другие солдаты из патруля, не то случайные храбрые прохожие, что вряд ли.
Оставшийся путь до обиталища господина Ледьера Золотце вертел в голове разницу между отношением к таврам и кассахам, сожалея, что нет с ним графа, способного прояснить некоторые нюансы становления оных отношений в историческом процессе.
От Метелина — свела же нелёгкая! — и благополучно миновавшей опасности узнавания на душе вдруг стало легко. Не то чтобы Метелин мог сойти за добрый знак, но в знаки Золотце верил не слишком и потому посмеивался: бывают же нелепицы! В бескрайней-то Столице на одном омнибусе трястись.
Голубятня господина Ледьера располагалась не на чердаке, как у батюшки, а в саду, в отдельной постройке — столичные сады, как и всё столичное, куда просторней петербержских. Сегодня над постройкой голубей кружило будто бы многовато: неужто господин Ледьер в такой морозный день — конец декабря! — надумал дать им порезвиться чуток?
Господин Ледьер, обычно кругленький и румяный, выкатился в гостиную ртутным шариком:
— Жорж, деточка, тебе телеграмма!
— Телеграмма? — Золотце потряс головой, толком не придя ещё в себя с мороза. Ну прямо праздник телеграфа нынче, ей-ей.
— Она, вроде как, мне, эта телеграмма, вызвали вот утром в почтовое отделение. Я и не предположил, мы же голубями, а послано из-под Супкова. Жорж, деточка, Супков — он же ближайший к Петербергу хоть сколько-то крупный город?
— Ыберг ближе, — эхом отозвался Золотце. — Но до Супкова по зиме добираться сподручней, дорога в Ыберг через скалы, крошечные, но скалы… Там, знаете, в декабре такие заносы, что без надобности никто не поедет, неразумно это… — тараторил он и не чуял пальцев, которые всё никак не справлялись с разворачиванием почтового листка.
«СКАЖИТЕ КВАРТИРАНТУ зпт ПУСТЬ БЕЗ СОЖАЛЕНИЙ БРОСАЕТ ВСЁ И МЧИТСЯ ДОМОЙ тчк БЕДА».
— И голуби тут, деточка… Ты видел — голуби?
Голуби хохлились между белым снегом и чёрной гарью. Их было немного, большинство разлетелось — наверное, в Столицу к господину Ледьеру, на дом которого они обучены. Приблев всё смотрел и отстранённо, пусто думал: любопытно, можно ли как-то установить признаки, отличающие тех, что предпочли беспечно улизнуть, от этих, надувшихся в щелях между кирпичами? Может, размер гипофиза или сила крыла? Или у голубей, как у людей, есть характеры? И что тогда принуждает остаться: верность или лень?
Золотце низко сидел на корточках и плакал. Не рыдал, не ревел, не выл и не хныкал, а просто плакал. По крайней мере, именно так Приблев всегда представлял себе то, что называют этим словом в книгах. Золотце плакал, как потерявшийся на улице ребёнок, не успевший устать от собственного горя. В нём не было ни упоения, ни истерики. Одни только слёзы.
— Вы понимаете… Мы стерегли то, что теперь… В нетронутом виде, до вас… — собственный голос звучал у Приблева так, как слышится через микрофон: настолько чуждо, что не противно, а удивительно. — Но, ну, хоронить, собственно, нечего. Простите.
Кое-где на обрывах кирпичей даже виднелись пятна крови, уже въевшиеся в их текстуру и замазанные гарью, но всё равно бурые. Драмин без энтузиазма заметил, что любые органические останки следовало бы счистить, чтобы их гниение не привлекло крыс или чаек из Порта, но на этом обсуждение и закончилось. К Алмазам не прикасались, лишь поставили охрану от мародёров.
К тому, что осталось от Алмазов, не прикасались.
Всю ночь не пытаясь лечь и марая лёгкие папиросами, Приблев репетировал слова. Он знал, что встречать Золотце ему, что никто другой из очевидцев не сумеет с ним поговорить.
Он не знал, что говорить будет так сложно.
Пару часов назад Золотце вернулся на повозке от станции за Перержавкой таким… радостным. Нет, он был обеспокоен телеграммой, но поверхностное его беспокойство блекло, поскольку из-под него торчала тоска по Петербергу — и радость оттого, что он возвращается в родной город, к друзьям, домой.
Домой.
— Простите. Простите, что мы ему не помешали. Простите, сейчас я вижу, как это было…
Золотце не ответил и не показал спрятанного в ладонях лица, лишь продолжали вздрагивать его плечи. Шляпу он уронил, и ту отнесло снежным ветром в сторону; она зацепилась за куст и трепетала теперь полями, как голубь, не решивший, стоит ли ему податься в Столицу.
Те вэльстерские дутыши, что остались, наверное, внесут какой-нибудь вклад в породу петербержских голубей — если, конечно, вообще способны с ними скрещиваться. Осталось немного, меньше десятка, но Приблеву думалось, что вклад этот всё равно можно измерить. Знать бы только как.
Знать бы четыре дня назад, что господин Гийом Солосье способен ошибиться.
Это ведь Золотце — это ведь Золотце так верил в непогрешимость, в абсолютную удачливость своего батюшки. Так верил, что никому и в голову не пришло усомниться. И когда молчаливый обычно слуга встревоженно распахнул дверь без стука, чтобы рассказать о бомбе, тикающей в щели между камнями декоративно выщербленного фундамента, Приблев, Коленвал, Гныщевич, Скопцов, За’Бэй и хэр Ройш невольно обернулись на господина Солосье. Они собрались, чтобы ещё раз уточнить некоторые нюансы общего плана экономического развития Петерберга.
Сущий смех: собрались обсуждать план экономического развития, но когда слуга ненормально тихим голосом сказал про бомбу, обернулись к старшему. К удачливому и непогрешимому господину Солосье, который усмехнулся и энергичным, скупым движением велел всем немедленно выметаться. Слуге он доверял, но пуще того доверял себе.
И когда члены Революционного Комитета отошли за садовую ограду, вынес из Алмазов импозантный ящичек с инструментом и принялся в бомбе копаться.
«Что же он делает? — обеспокоенно спросил Коленвал и крикнул громче: — Что вы делаете?»
Господин Солосье с улыбкой махнул рукой.
«Погодите, детишки… Давненько я такого не видал, настоящая Европа! Тут в два счёта… Да-да, было дело, как раз такую разбирал. И собирал, кстати! Эх, вот чего мне в Росской Конфедерации не хватало, так это традиции политических убийств. А вы идите-ка, отойдите подальше — от греха… Да не волнуйтесь, дело совсем пустячное…»
«Она с часовым устройством? Сколько там осталось?» — поинтересовался За’Бэй.
«Это только в литературе у бомб есть часики, на которых время до детонации указано. А эффективному взрыву они только мешают — зачем подсказывать?»
«Я полагаю, что вам также следует отойти, — хэр Ройш оглянулся по сторонам, но в ранний декабрьский час Большой Скопнический не успел вскипеть жизнью. — Давайте не будем рисковать и вызовем Охрану Петерберга».
Господин Солосье хмыкнул в усы.
«Вы думаете, в этом городе есть хоть один солдат, лучше меня понимающий в бомбах? Идите, детки, займитесь своими салочками. Я тут прямых улик не вижу, а вам ещё нужно понять, кто и зачем её заложил. Хорошо засунул, стервец, так просто не вытащишь — кладку разбирать бы пришлось…»
«C'est cela, — согласился Гныщевич, — тут вы правы, нечего тянуть. Я отдам приказ, чтобы оцепили район».
И он легко убежал в сторону ближайшей ставки патруля, но прочие, как вэльстерские дутыши, остались. И ведь Приблев видел — все видели! — как выверенная небрежность господина Солосье сменилась напряжением, как он переместился с корточек на колени, а пинцет перестал ловко придерживать пальцами и принялся зажимать зубами, пока орудовал кусачками. Все видели, как какую-то металлическую плашку он уронил, не успев перехватить в воздухе, и как на лбу его выступил пот.
«Слушайте, я так не могу, — тряхнул головой Коленвал, — я тоже в этом что-то понимаю, надо помочь».
«Коля, это опасно!» — схватил его за руку Скопцов, но Коленвал не стал слушать и решительно направился к Алмазам.
Приблеву даже казалось, что он видел тот самый последний момент — что видел, как болезненно жёстко замер господин Солосье, вздрогнув на секунду раньше, чем Коленвал вошёл в садик и упал.
Алмазы будто подпрыгнули на одной ножке, фыркнув сбоку веером камней, и косо осели, а короткая багровая вспышка, ахнув, тут же уползла внутрь, и её скрыл густой липкий дым. У Приблева зазвенело в ушах. Скопцов вскрикнул. Хэр Ройш оцепенел. За’Бэй побежал вперёд.
Верхний этаж Алмазов, балкончиком выпиравший над нижним, рухнул вниз одним величавым обломком, погребая под собой всё, что ещё могло оставаться. Из накренившейся, медленно заваливавшейся голубятни, как камни из фундамента, прыснули вэльстерские дутыши.
Почему-то беззвучные хлопки их крыльев были единственным, что пробиралось сквозь звон в ушах.
— А другие?.. — невнятно пробормотал Золотце.
Он уже спрашивал — спросил сразу, как только узнал, но Приблев рассказал ещё раз:
— Коленвала немного контузило — видимо, взрывной волной… А впрочем, ему досталось и обломками. Хикеракли всё шутил, что лицо его давно кирпича просило, вот так и вышло… — Приблев неловко сделал вид, что хихикает. — Больше жертв нет, слава лешему. Гныщевич быстро подоспел с патрулём, квартал оцепили, панику разогнали. В соседнем доме вылетели стёкла, там ребёнка сильно оцарапало, но ничего серьёзного. Ещё один мужчина от испуга выронил картину в тяжёлой раме и разбил себе палец на ноге. А Коленвал тоже обошёлся — от кирпича трещина в черепе, слух из-за контузии упал, но ведь он был близко к… Могло быть гораздо хуже. Так что настоящая жертва, получается, одна.
— Слух упал? У Коленвала? — недоверчиво, как спросонок повторил Золотце. — До чего навязчивая ирония… Он, выходит, теперь ещё громозвучней орёт? — и задрожал в припадке не то смеха, не то истерических слёз.
А может, это и не вэльстерские дутыши вовсе, подумал Приблев, они же на вид не слишком отличаются от обычных городских голубей. Может, все вэльстерские дутыши разлетелись, а в обломках Алмазов хохлятся вовсе не они. Приблев в этом совершенно не разбирался.
— Что же касается виновника, вы сами понимаете, бомба-то, ну… разорвалась, — невпопад сообщил он. — Мы не знаем даже, когда её заложили, а улик нет. Слуга господина… вашего отца, господин Тащорский, сообщил о бомбе в семь часов тридцать одну минуту утра, взрыв случился в семь часов сорок девять минут — это определённо, тут нашёлся один… циферблат. Конечно, мы ужесточили меры по пересечению городской границы, то есть Временный Расстрельный Комитет ужесточил, но около семи и около восьми из Петерберга за деревом выехали две группы — вторая успела, пока мы, то есть Временный Расстрельный Комитет, не проинформировали Южную часть. Обе группы вернулись в полном составе, но мы до сих пор не уверились полностью, что это те же люди, могла же произойти какая-то подмена… То есть не мы, а… Вы понимаете. И по-прежнему ведутся дознания, арестовали несколько человек, которых видели в окрестностях Алмазов около семи… Но пока что никакой определённости.
— Бомбу могли заложить хоть накануне.
— Да, теоретически, но это было бы не очень логично, — ухватился Приблев. — Чем дольше она там находилась бы, тем выше были бы шансы обнаружения. Так что мы исходим из того, что много времени пройти всё-таки не успело…
«Выше шансы обнаружения». Коряво, официозно, будто не друга Приблев утешает, а зачитывает какой-то отчёт.
Он репетировал совсем другие слова.
— Слишком уж явно собирались здесь, да? — уточнил Золотце новым, неожиданно спокойным тоном. Он всё ещё сидел на корточках, но ладони от лица отнял.
— Вероятно. Революционный Комитет ведь децентрализован. Сходу и не придумаешь, какое ещё место могло ассоциироваться со всеми нами сразу — кроме разве что Академии, но закладывать бомбу под Академию — это… Да и сложно, сложнее было бы.
— Кто, спрашивается, посещает нынче Академию… — усмехнулся Золотце и окунул ладони в снег. Ладони были голыми, и от холода по ним побежали красные жилки.
Снег отправился на лицо. Золотце долго им растирался, пока щёки и лоб не стали такими же мокрыми, как глаза; растирался с яростью, почти с обидой. Пытался, наверное, прийти в себя, вернуть трезвость мысли? Но какая тут трезвость?..
Слёзы были лучше. Слёзы — это неловко, неуютно, но естественно и понятно. Приблеву очень хотелось попросить: не стесняйся плакать столько, сколько тебе нужно, — но он не решился.
Рассыпав вокруг себя белёсую пыль, Золотце распрямил спину, покачнулся на затёкших, наверное, ногах и сделал неуверенный шаг вперёд. Перед ним были Алмазы — то, что осталось от Алмазов.
От Алмазов осталось чуть больше половины.
Не будет эффектной поимки, не будет очередного расстрела. Приблев понял это, пожалуй, когда в кабинет Плети в Восточной части, куда спешно набился испуганный Революционный Комитет, явилась свидетельница преступления. Явилась она сама, сама же выразила желание дать показания; симпатичная дама вся в чём-то вязаном, жила на краю Людского, видела через окно, как по саду в Алмазах кто-то ходил.
Описание подозрительной личности указывало на Тащорского — того самого слуги, что и рассказал о бомбе. И можно было бы представить, что в этом имелась какая-то хитрость, что Тащорский пытался кого-то обдурить, но в подобном ходе мысли напрочь отсутствовала логика. Дама просто подсмотрела не тот момент.
И тогда стало ясно: не будет эффектной поимки, не будет ловкого капкана. Будут долгие — до сих пор тянущиеся — допросы, будут сверяться показания, будут поиски улик, проверки закрытого режима. Будет враньё тех, кто не вовремя оказался у любовницы и не хочет в этом признаться, дополнительно запутывая расследование. Будет десяток подозреваемых, каждый из которых, скорее всего, невиновен. Будут солдаты у Алмазов, охраняющие присыпанные снегом драгоценности.
Всё будет долго, скучно и по-взрослому.
И нечего будет ни сказать, ни показать.
Приблев сам не имел к этому расследованию особой причастности — он давно дал Временному Расстрельному Комитету собственное свидетельство; что ещё ему оставалось, кроме как встретить Золотце? К тому же нельзя сказать, что за это право ожесточённо боролись.
Нельзя сказать и того, что в необходимости возвращения Золотца сомневались. Скопцов немедленно выехал в Супков — отослать телеграмму. Иначе бы не вышло — провода-то в Петерберге перерезаны, а теми, что не перерезаны, телеграмму в обычное столичное отделение не отправишь.
А ещё это удобный способ сбежать, наверное.
«Кто-то из нас сказать должен, — заявил За’Бэй. — Из тех, кто видел своими глазами. Как иначе?»
«И ты своими глазами посмотришь ему в глаза, мой заморский друг? — хмыкнул пририсовавшийся к очевидцам Хикеракли. — Расскажешь, как мы его папашу под нож подвели? А подвели мы, мы, уж не сумлевайся».
За’Бэй смутился.
«Но кто-то ведь должен сказать! Я, или хэр Ройш, или Скопцов — кому он в первую очередь верит…»
Хэр Ройш отвёл взгляд.
И тогда Приблев вызвался быть этим кем-то. В том имелась, пожалуй, некоторая самонадеянность — выходило, будто он утверждает, что верит Золотце и ему. Но разве нет? Как раз ему-то он ведь и доверил самую дорогую свою ценность, наследство лорда Пэттикота. То есть знал-то о наследстве не один только Приблев, но лишь ему Золотце как бы передал ключ, вручил своих чернокнижников лично. И потом…
И потом, Приблев надеялся, что, может быть, правда сумел бы как-то помочь если не верным словом, то хотя бы просто своим присутствием.
Ему бы, ну, ему бы этого искренне хотелось.
Золотце твёрдо поднялся по обломкам и заглянул в полуразрушенную комнату на втором этаже. Та торчала теперь в сад всем своим нутром, слегка присыпанная снегом. Свесившийся ковёр вымок и заиндевел, но где-то в глубине жилое пространство оставалось нетронутым.
Анатомический театр.
— В детстве я жил здесь, — обернулся Золотце. — Уже потом я перебрался на первый этаж, а детскую батюшка оборудовал в шлифовальную… Я вам не показывал? Ну взгляните хоть теперь.
Приблев смешался и неуклюже попытался забраться наверх. Под его ногами, однако, обломки крошились и раскатывались, так что усилий ушло немало. Руки Золотце не протянул.
— Знаете, у меня ведь тут никогда не было гостей… — заметил он вместо этого задумчивым тоном. — У меня вообще в жизни было мало гостей, батюшка не одобрял. А именно тут — вовсе, вовсе ни разочка, даже Метелин случился, когда я уже съехал из этой комнаты. И вот, принимаю. Располагайтесь, присаживайтесь, будьте как дома! — Золотце вдруг расхохотался и, хохоча, перепрыгнул с обломков прямо внутрь. — Правильно, выходит, не одобрял…
— Золотце, Жорж, — позвал его Приблев, — не стоит! Я не знаток архитектуры, но, боюсь…
— Ай, леший с ним — ну сломаю себе что-нибудь наконец! — беспечно отозвался Золотце. — Мы с вами дожили до революции, а я ведь даже ничегошеньки себе не ломал — меня, знаете, о чём-то таком аферистка Брада спрашивала, когда в Британию плыли… Почти совестно: столько раз из этого окна в сад выбирался — и нет, не навернулся… Теперь вместо окна сплошная дыра, а я… Так и не навернулся. Хотя maman, конечно, стращала и хваталась за сердце. Как будто оно у неё было, это сердце, пффф! А батюшка — наоборот, я же почти уверен, он меня в эту комнату определил, чтобы я окном чаще двери пользовался, ему-то кажется… — и он осёкся.
Мысленно повинившись перед здравым смыслом, Приблев поглубже вдохнул и тоже прыгнул в комнату. Прыжок был невелик, но за Золотце ему всё же пришлось уцепиться; тот отчётливо вздрогнул и обернулся с совершенной ненавистью на лице.
— Господин Приблев, — злобно воскликнул он, а потом вдруг прибавил совершенно иным, растерянным тоном: — я сейчас рехнусь. Вот от этого снега на паркете, от голубей этих нескончаемых… Что они вьются, что им не летелось в Столицу? Что я, леший забери, буду с ними теперь делать?
— Я, э-э-э, я не знаю, — смутился Приблев. — А вы сами любите голубей? Если любите, можно было бы восстановить голубятню — да и Алмазы мы восстановим, просто пока что, до вас, не трогали… До смешного: там, в снегу, лежат материалы вашего батюшки — в том числе драгоценные камни лежат! Они ведь разлетелись… ха, как остальные голуби. — Ему тут же захотелось откусить себе язык. — Простите.
— Я совсем не умею с голубями. И с
— Ну что вы, — немедленно затряс головой Приблев.
Но справедливо ли затряс? В этом ведь есть какой-то механизм навроде наследственности. Когда умирают родители человека, следующий на очереди он сам, верно? А значит, когда бы это ни случилось, именно что пора перенимать всё то, что родители делали. Если не растить кустики, то прицениться хотя бы к семенам.
Несмотря на отсутствие отопления и разбитые электролапмы, в комнате было теплее, чем снаружи, и Приблев почувствовал, что взопрел. Он стащил собственную лопоухую шляпу, и на это чересчур, видимо, резкое движение дальний угол отозвался хлопаньем крыльев. Там, оказывается, тоже примостились голуби.
Золотце обернулся будто бы заинтересованно, а потом вдруг с детским, смеющимся вскриком к ним прыгнул. Голуби забились и, слепо мазнув крыльями по обоям, выпорхнули из комнаты прямо под снег.
— Вы только посмотрите! — ахнул Золотце всё так же весело.
Приблев посмотрел. Под верстаком, где голуби и прятались, из каких-то щепочек и тряпочек было свито гнездо. В гнезде белели два яйца. И это посреди декабря! Да, пожалуй, объяснить такой феномен можно: обученные голуби со сбитыми ритмами привыкли к теплу своего домика, размножаются как-то иначе… А может, им господин Солосье и вовсе просто так размножаться не давал. И всё же яйца в декабре выглядели настоящим чудом.
Голубка далеко не улетела — скакала по обломкам в двух шагах от Золотца с Приблевым, не решаясь, однако, на них напасть.
Яйца белели столь же беззащитно, как и само анатомически вывернутое нутро Алмазов.
Золотце чуть отодвинул верстак и опустился рядом с гнездом, легко провёл по яйцам кончиками таких же белых пальцев.
— Вам грустно, господин Приблев? — тихо спросил он, не поднимая головы. — А зря. Совершенно, вот совершенно незачем грустить. Он бы над нашими переживаниями подтрунивал — и, быть может, даже в обидном тоне. Потому что… ну сами посудите, здесь же не о чем спорить! Ему было без году семьдесят, он прожил ту самую «большую жизнь», где всего набралось вдоволь — и удач, и неудач. Но последняя её глава — разве ж неудача? Отнюдь. Он ведь не от болезни, не среди лекарственной вони, не от слабости и немощности, а самым приличествующим ему образом! Бомба, да ещё и по политическим мотивам, во взбунтовавшемся Петерберге! И все выжили, все могут дальше бунтовать на здоровье, только его и не стало. Роман, проклятый авантюрный роман — неужто вам было бы грустно, читай вы такой?
— Мне грустно, что его не стало, — так же негромко ответил Приблев. — Я знаю, что все когда-нибудь… Но всё равно — грустно.
— А зря, — повторил Золотце и поднялся на ноги. — Ваша грусть тут уж точно неуместна.
И, почти не глядя, он что есть силы наступил в гнездо каблуком, а потом несколько раз провернул оный для надёжности. Теперь дёрнулся уже Приблев. Губы у Золотца скривились — вероятно, чтобы не дрожать.
Голубка на обломках забеспокоилась, но не успела ещё сообразить, что произошло.
— Я намерен переговорить с остальным Революционным Комитетом, — Золотце поднял каблук, с которого стекал тонкой нитью белок, и гадливо вытер его о ковёр. — Вы знаете, где их найти?
— Не думаю, что всех можно сыскать в одном месте, — Приблев не стал повторять, что место, где собирались бы все, действительно было одно. — Кто-нибудь сейчас наверняка есть в Южной части… У Временного Расстрельного Комитета новый проект, затея, так сказать, — пополнение Охраны Петерберга. Или вроде того, я не вдавался в детали. Они вроде бы обучают добровольцев, вроде бы сегодня в Южной части…
— Проводите меня, — коротко потребовал Золотце и, пряча от Приблева лицо, развернулся.
Когда они спустились по обломкам в садик, Приблев услышал сверху жалобный вопль голубки.
До казарм оба шли почти молча, как молчали и по дороге до Алмазов. Вернее, когда Золотце приехал, он сперва был очень говорлив — всё пытался спросить, в чём же беда, но перебивал сам себя, сыпал рассказами, мелкими всяческими вопросами. И Приблев малодушно отмалчивался, увиливал, надеясь довести Золотце сперва до Алмазов, чтобы тот увидел всё сам. Но, конечно, не вышло. Конечно, прямой вопрос прозвучал раньше.
И после ответа оба умолкли.
Молчание же по дороге до казарм Золотце прервал лишь единожды, поинтересовавшись, как поживают его печи. Приблеву было что рассказать: о том, как Юр нашёл с чернокнижниками общий язык, как взялся дорабатывать модель, как молил разрешить ему написать об этом монографию и получил отказ; как, несмотря на зимнее время и перебои со снабжением, всё остаётся в порядке, а сын господина Туралеева успешно зреет. Да, было что рассказать, но Приблеву померещилось, что Золотце не очень хорошо его сейчас расслышит, и потому он отделался общими словами, пообещав себе позже непременно изложить все подробности.
Возле Южной части, к западу от железной дороги, имелось нечто наподобие плаца — там, где к казармам подбирались склады и промышленные строения. Видимо, прежде здесь стояло какое-то здание, а потом его снесли, заровняли фундамент и получили голую площадку, мало к чему пригодную, но уместную для тренировочной стрельбы. Приблеву повезло, и он не ошибся: на плацу выстроились люди, на левом плече каждого из них виднелся один погон, а за людьми наблюдал весь Временный Расстрельный Комитет. Возглавлял шеренгу Твирин, Мальвин поправлял в руках одного из обучающихся ружьё, а Гныщевич и Плеть весело обсуждали что-то с обнаружившимся здесь же Скопцовым.
Скопцов заметил Приблева с Золотцем первым и побледнел.
— Чудесный день, господа! — нарочито громко воскликнул Золотце, делая рукой такое движение, будто собирался снять шляпу и только в процессе осознал, что она осталась в садике.
— Господин Золотце! — Скопцов сорвался с места, кинулся было вперёд, но, что-то разглядев, застыл. Гныщевич отсалютовал без тени заботы, Мальвин оставил осанку добровольца в покое и обернулся.
Золотце шёл к ним бодрым, упругим даже шагом. Приблев едва за ним поспевал.
— Ах, как вы возмужали, господа, за время нашей разлуки! Тяжко ли ваше властное бремя? Не жмут ли вашим амбициям сапоги?
— Жорж, — чрезвычайно
— Отчего же, господин префект? — фыркнул Золотце. — Вы, к слову, по-прежнему господин префект? Или новые ваши подопечные, — он покосился на шеренгу, — отнимают все силы?
— Послушайте, господин Золотце, я глубоко вам соболезную, мы все соболезнуем, поверьте, — зачастил Скопцов. — Но это, право, лишнее…
— Лишнее? Ах, простите, господин Скопцов, я наверняка не по моде одет, всё-таки больше месяца чах в Столице — куда мне уследить за веяниями! Нынче, как я погляжу, самый смак в стрелковом оружии?
Золотце остановился прямо напротив Скопцова. Губы его теперь дрожали однозначно, а щёки, совсем недавно красные от снега, пылали от злости.
— Слушай, mon chiot, ты чего на ружья напал? — довольно примирительно поднял брови Гныщевич. — Как заметил наш главный плакальщик, мы все тебе сочувствуем. И делаем всё возможное. При чём тут Временный Расстрельный Комитет?
— А вот это мне и хотелось бы прояснить, — язвительно улыбнулся Золотце. — Я слышал, что разбирательствами по инциденту занят как раз этот самый комитет. И слышал, что успехи его весьма и весьма относительны, — он выжидающе уставился на Гныщевича.
На дальнем конце плаца Твирин стоял, замерев, будто он работал на каком-то приводе, который сейчас отключили. По эту же сторону Гныщевич немедленно напрягся и сощурился. Люди из Второй Охраны ещё не были в полной мере солдатами, а потому косились на сцену с нескрываемым любопытством.
Приблев попытался успокоить Золотце, но тот сбросил его руку, коротко дёрнув плечом.
— Огонь! — скомандовал Мальвин. Опомнившись, Вторая Охрана дала не слишком точный залп.
— Успехи таковы, какими они могут быт’ в действител’ности, — сказал Плеть, когда грохот выстрела утих. — Мы ведём расследование. У нас ест’ подозреваемые, они находятся под заключением.
— Но ведь, если быть честным, вряд ли хоть один из них — на самом деле?.. — не смог промолчать Приблев.
— Это расследование и установит, — Мальвин всмотрелся в мишени и неодобрительно покачал головой.
— Расследование! — презрительно тряхнул мокрыми от снега волосами Золотце. — Я ведь коротко — длинно голубями не разольёшься! — но ознакомлен с вашими теперешними порядками. Кто лицом не вышел, того и пуля, так? Но лицо, как ни крути, относительное понятие. Мне, может, вот его морда не по нраву, — открыто ткнул он пальцем в Твирина. — А он у вас, говорят, главой всего, что есть временного да расстрельного. И как быть?
Твирин отреагировал на это почти удивлённо, моргнул, как если бы Золотце выдернул его из сна. Медленно прошёл через весь плац, наверняка нарушая какие-нибудь инструкции. Ведь вряд ли можно вставать между солдатами — даже ненастоящими — и мишенями, верно? Ну, вот Приблев бы такое запретил. Просто на всякий случай.
— Вы действительно провели в Столице слишком много времени, — приблизившись к Золотцу, Твирин тем не менее в лицо ему не посмотрел, сосредоточившись на верхней пуговице. — На вашем месте я бы прежде уточнил свои представления о
— А я на вашем месте, — возмутился Золотце, — озаботился бы расследованием, будь оно неладно! Не для меня и уж тем более не для моего батюшки — ему, к счастью, дела до того быть не может…
— Огонь! — снова скомандовал Мальвин, и снова прогремел несколько бессвязный залп.
— …не моему ведь батюшке бомбу подкладывали, а всем вам. Нам! И надо быть изрядными тупицами, чтобы не понимать, какие из того проистекают следствия!
— А какие следствия, гневный мой? — Гныщевич картинно возвёл глаза. — Или ты не догадывался, что на нас будут покушаться? Не припомнишь, кто показал всему Петербергу, как нужно взаимодействовать с несимпатичными политическими фигурами?
— Полагаете, господин Гныщевич, все одной грязью мазаны? — почти закричал Золотце. — Это вы себе льстите. Я-то из Петерберга отбыл вот именно тогда, когда Петербергу и показали… Показал. Один-единственный человечек, мы ещё гадали да охали — он, не он. И что ему в голову ударило? Да и имелась ли она, эта голова? — он попытался схватить Твирина за шинель и притянуть к себе, но пальцы соскользнули с толстой материи.
Твирин заледенел и открыл было рот, но Мальвин успел его опередить:
— Жорж, вы были и остаётесь истериком. Напейтесь, проспитесь, освежитесь, а до того — держите язык за зубами и руки при себе, а то как бы не пришлось пожалеть о своей горячности.
Золотце расхохотался и с детским энтузиазмом захлопал в ладоши:
— Почудилось — или вы мне в самом деле угрожаете? Именем Временного Расстрельного Комитета?
— Что же вы такое несёте! — охнул Скопцов. — Прошу вас, господин Золотце… Речь ведь не о вас, а всего лишь о том, что мы не одни, ах, разве вы сами не видите? Здесь ведь добровольцы, Временный Расстрельный Комитет проводит учения, и…
— Так этот позор — учения? — театрально изумился Золотце и присвистнул в сторону ближайшего добровольца с погоном. — Мужичок, а мужичок! Да, вот ты, в глупой шапке. Ты не разговоры подслушивай, ты сбегай, принеси нам отстрелянные мишени, а? Полюбоваться на ваши учения.
Мужичок вопросительно уставился на Твирина, потом на Мальвина, а потом уже на Гныщевича с Плетью; подтвердить приказ соизволил один Гныщевич. Прочие добровольцы опустили ружья и, видимо, приняли стойку «вольно».
Это тоже анатомический театр, подумал Приблев. Это всё. Анатомический театр имени Золотца и анатомический театр имени всего Временного Расстрельного Комитета.
И ему, Приблеву, кажется, выписана сюда контрамарка.
А впрочем, он вовсе на то не жаловался — лишь хотел бы понимать, кому именно оно может пойти на пользу.
— Ты мне надоел, — сквозь зубы проговорил Гныщевич, — tu m'ennuies. Беды случаются. В них не Твирин виноват, в них никто не виноват. Иди в самом деле проспись.
— Мешаюсь тут, от непосредственных обязанностей отвлекаю? — жалостливо сложил ладони Золотце. — Вы же трудитесь, света белого не видите, наш безрукий угнетённый народ к агрессии приучаете. Благое дело, даже благородное! А то зачем эти бомбы, действительно? Пусть лучше сразу в спину стреляют! Ежели попадут.
— Не беритесь разглагольствовать о том, в чём не понимаете, — голос Твирина гудел от тайного гнева. — Охрана Петерберга вне всяких подозрений. Эти люди, — коротко кивнул он на добровольцев, — пока что не Охрана Петерберга, но стремятся ею стать. И до того, как вы явились со своими эскападами, они самым прямым образом приобщались к духу Охраны Петерберга.
Золотце посмотрел на него с задумчивой иронией, стряхнув свой истерически ломающийся тон.
— Вот оно что, — хмыкнул он. — К духу, значит. То-то я думаю: учения, а стреляют — хоть плачь. Господин Гныщевич, угостите револьвером? Хочу и сам постоять красивый, к духу приобщиться.
Приблев и не заметил, что Гныщевич в самом деле держал на поясе револьвер — он же вроде недолюбливал стрелковое оружие? Наверное, это у него по поводу учений. Гныщевич, купленный, видимо, апелляцией к красоте, револьвер с некоторым любопытством протянул.
Мужичок в глупой шапке успел собрать почти все мишени и держал их, как стопку газетных листов; стоял он, соответственно, в противоположном конце плаца. Едва скользнув по мизансцене глазами, Золотце отвернул голову, щёлкнул предохранителем, прокрутил револьвер на пальце, одним плавным, точным движением поднял руку и — не глядя — выстрелил.
Мужичок охнул.
Глупая шапка оказалась на земле.
— Полагаю, мне следует предложить свои услуги Временному Расстрельному Комитету, — вежливо, но в то же время как-то очень зло скривил Золотце губы в улыбке. — Вероятно, для этого мне придётся в него войти. Так уж и быть.
Временный Расстрельный Комитет некоторое время размышлял.
— Не вижу причин отказываться, — сообщил наконец Мальвин таким тоном, будто не звучало минутой раньше гадких обвинений. — Ваши навыки несомненно будут полезны.
— А навыки, ежели они появятся у вашей Второй Охраны, полезны будут, или духа вам достаточно? — ядовито поинтересовался Золотце. — К следующему сеансу учений распорядитесь о стекле. Бутылки из кабаков, недобитые блюдца из аристократических буфетов — неважно. Главное, чтоб звенело. И тряпицы на глаза, непрозрачные. Тогда будет надежда, что они у вас хоть чему-то научатся. А теперь я бы и сам предпочёл переместиться для конфиденциальной беседы. Как я понимаю, моего последнего голубя, отправленного перед самым отъездом, принимать было некому?
— Некому, — кивнул Гныщевич и сделал приглашающий жест в направлении казарм. Мальвин скупо распорядился об окончании учений.
Пока Временный Расстрельный Комитет в обновлённом составе, Скопцов и Приблев шли в сторону конфиденциальной беседы, последний подумал, что анатомический спектакль окончен. Золотцу стало лучше. Или не стало? Он ведь не самый искренний человек — может, подобная вспышка как раз для него полезна, как бы бесчеловечно это ни звучало? Наверняка. Наверняка так и есть. Вот и сам Золотце, кажется, заметил-таки, что без шляпы ему нежарко, и потому из двух комнат: просторной и протопленной — выбрал вторую.
— Было бы небесполезно видеть здесь и некоторые другие лица, но не могу позволить себе медлить дальше, — Золотце не стал усаживаться, а вместо этого принялся без интереса разглядывать скромное убранство. — В день получения вашей телеграммы я как раз имел удовольствие обсуждать ещё одну. Из Европ телеграфировали в Четвёртый Патриархат о новом петербержском наместнике. Для тех, кто от международных отношений далёк, поясню: так делать не принято, новый наместник в свой город приезжает на цыпочках, кулуарно общается с наместником прежним, вступает в права и только затем самостоятельно извещает о себе росские власти. Европы, по всей видимости, крайне обеспокоены таинственным закрытием Петерберга, раз нарушают церемонии. Ваше здоровье, господа! — сняв с одной из полок бутылку, кажется, вина, он пальцами вытащил неплотно вставленную пробку и отпил.
Среди присутствующих не было хэра Ройша, а то они бы, наверное, успели от слов Золотца сосредоточиться, а теперь выдохнули бы с облегчением. А так только заулыбались — все, кроме привычно скупого на эмоции Твирина.
— Тут ты опоздал, — хмыкнул Гныщевич. — Мсье Армавю давно уж в казармах. Un prisonnier.
— И? — раздражённо свёл брови Золотце. — Мы выпустим его погулять, поиграть в снежки, когда к нам нагрянет инспекция из Четвёртого Патриархата?
— А она намеревается наконец-таки нагрянуть? — подобрался Мальвин.
Золотце оставил бутылку и принялся ходить по комнате взад-вперёд:
— В честь Петерберга назначено заседание полным составом. Видимо, оно должно состояться сегодня или завтра. Увы, теперь нам неоткуда узнать, что постановят на этом заседании. Однако следует иметь в виду: европейскую просьбу разобраться, как поживает ненаглядный наместник, они игнорировать не могут. Им необходимо что-то разузнать — и что-то телеграфировать в ответ. Инспекция, таким образом, самый ожидаемый шаг, хотя они её не хотят. Хотели бы — отправили бы гораздо раньше, как в ту же Кирзань.
— Так и пусть присылают, разве нет? — решил высказаться Приблев. — Нам ведь это тоже выгодно. Люди ведь… Петербержцам тоже нужно некое… общее решение. Я же не ошибаюсь, они же потеряли доверие к генералам как раз потому, что решения принимались слишком медлительно? Да, мы более открыты, мы активнее… За внутренними изменениями многие забывают о том, что главный вопрос — какой будет судьба Петерберга — пока не решён. Многие, но не все. Так пусть инспекция приезжает, вот мы его и решим. Верно, господин Скопцов?
К Скопцову Приблев обратился потому, что тот куда больше, чем Временный Расстрельный Комитет, сил уделял общению с простыми петербержцами. В сущности, этим занимались он, граф и Хикеракли.
— Верно, — Скопцов нахмурился, — но… Но есть тонкости. Я не могу назвать себя специалистом, тут лучше подошёл бы хэр Ройш, но мне кажется… Я думаю, из этого легко устроить, понимаете, ловушку. Готов поклясться, что инспекция не будет иметь никаких полномочий, не сможет самостоятельно принять какое бы то ни было решение относительно статуса Петерберга. Её задача ведь — только посмотреть… Боюсь, когда они приедут, у нас будет только два пути: отпустить их — или…
— Да-да, только посмотреть, — своевременно перебил его Золотце. — Та же инспекция, посланная в Кирзань, должна была провести ревизию бюджета, прояснить реальный масштаб волнений, оценить нанесённый волнениями ущерб… Но судьба города определится уже в Патриарших палатах, а никак не на месте. Одним словом, не представляю, чем нам может быть полезна инспекция, и представляю слишком хорошо, чем вредна.
— Но мы же в любом случае не можем на неё повлиять, верно? — не сдался Приблев. — Значит, нужно всего лишь сделать так, чтобы она нам не навредила. А польза может быть в том, что переговоры с Четвёртым Патриархатом после этого всё-таки откроются.
Кажется, оптимизма его не разделял никто, но ответил неожиданным образом Твирин, обыкновенно к подобным разговорам равнодушный:
— Или переговоры пройдут сразу, или никаким переговорам уже не бывать. Нам не простят всего того, что мы сделали, и не дадут диктовать свои условия.
— Как ни странно это признавать, — сморщил нос Золотце, — тут вы с огромной вероятностью правы. Нам нужна не бесправная инспекция, нам нужно выторговать себе привилегии
— Он не такой человек, — качнул головой Плеть. — Он хитрый и жёсткий. Мы не сможем его запугат’, и нам нечем его убедит’.
— Можно просто арестовать инспекцию, — предложил Мальвин. — Когда она не вернётся, Четвёртому Патриархату придётся послать тех, кто получит право принимать решения на месте.
Приблев в который раз поразился тому, как легко всё это звучит, пока остаётся фигурками на карте. Легко и очевидно.
— Да, но господин Золотце уже не в Столице, — Скопцов, склонив голову, напряжённо размышлял. — И так в неведении останутся не только они, но и мы. Конечно, если нет другого выхода…
— Занятно, — перебил его вдруг Гныщевич, и Приблев только теперь заметил, что он уже некоторое время молчит, задумчиво уперев пальцы в подбородок, и, запрокинув голову, созерцает потолок. — Занятно, — повторил Гныщевич. — Нам здесь кажется, что мы перевернули мир, сломили строй и так далее, а Четвёртый Патриархат всего несколько дней назад сподобился задуматься об инспекции. Мы в очереди аж за Кирзанью… c'est drôle. Qu’en pensez-vous, Georges, est-ce que je ressemble à un Français?
Золотце обернулся с любопытством. В тепле он совсем пришёл в себя: волосы его, подсохнув, снова закрутились кудряшками, а болезненный румянец схлынул. И это не возвращало Алмазы, не возвращало господина Гийома Солосье, не возвращало даже растоптанных яиц несчастной голубки…
Но это возвращало им хотя бы Золотце.
— Ты не мог бы перевести? — воззвал к Гныщевичу не слишком сильный в иностранных языках Приблев, но тот его проигнорировал.
— Personne ne sait à quoi monsieur Armavu ressemble, mais nous savons beaucoup de choses sur lui, — как-то задиристо улыбаясь, продолжил он, глядя за Золотце. — Est-ce que vous aimez ma prononciation?
— Il faut — nous en avons besoin que le nouveau gouverner se retrouve à Stolitsa, — понимающим тоном ответил тот, и на лице его заиграло пресловутое романное мышление. — Votre prononciation est terrible. Mais elle peut être amélioré. C'est le reste qui serait plus difficile à améliorer…
— Не зарывайся, — прищурился Гныщевич, но улыбка его не ушла. — Я щедр и остроумен, но мой нож по-прежнему быстрее твоего револьвера.
— Я бы не был в этом так уверен, — фыркнул Золотце.
— Вы объясните нам, что происходит? — воскликнул Приблев возмущённо, но сам почуял, что в возмущении этом куда больше облегчения.
Кажется, почувствовали это и остальные. Покровительственно ухмыльнувшись, Гныщевич потрепал его по плечу.
— Тебе, мальчик Приблев, стоило бы подучить иностранные языки. Кем бы ты ни был, врачом или нашим экономическим головой, пригодится. Вдруг когда-нибудь дорастёшь до международного уровня?
Сам Плеть иностранных языков никогда не учил. Он знал кое-что о таврском — достаточно знал, чтобы не обманывать себя: на Равнине таврским тоже пользуются единицы, большинству ведома лишь помесь его с росским. В Порту и на боях всегда слышались разные наречия, но для Плети они оставались пустым птичьим щебетом.
А Бася щебету подпевал. Он рисовался и гордился этим, но правда была в том, что щебет попросту легко ему давался. Бася неплохо говорил по-британски и по-германски, понимал хитрую баскскую речь и мог связать пару слов на греческом и итальянском. Но больше всего он любил французский. Кабак, при котором он родился и слишком рано начал работать, наполовину принадлежал заезжему французу. Бася своенравно твердил, что это тут ни при чём, а ему просто симпатично французское журчание, но Плеть сомневался в искренности этих слов.
До позавчерашнего дня Бася всегда стригся сам. «В общине цирюльников не сыщешь, — ворчал он, — т-тавры». Цирюльников можно было сыскать в городе, но почему-то он этого не делал. Даже в богатой одежде и с бесценными перстнями на руках венчался Бася всегда кое-как обстриженными лохмами, торчащими из-под шляпы.
Поэтому три дня назад, когда Бася прощался с Революционным Комитетом, это был не Бася.
Хэр Ройш одолжил ему личного цирюльника и личного портного, но конечные штрихи придирчивый Золотце дорисовывал своими руками. Мсье Армавю был ненамного выше Баси, но плотнее телом. Бархатный сюртук его с длинными фалдами ушили, украсили орденами и лентами; перешили и панталоны, и плащ с пелериной. Трудности возникли только с обувью и бижутерией. Драмин сказал, что знает, как растягивать кольца, но не умеет их сужать; в итоге Бася просто отыскал перчатки потолще и нацепил перстень мсье Армавю поверх оных. Обручальное кольцо, как и настоящий владелец, — под низ.
«И как они это делают? — интересовался Бася. — Не снимают перчатки за едой? Или стаскивают все перстни, а потом надевают снова?»
Его отмыли, остригли, надушили и напудрили. Он не был Басей. Сапфир у него под подбородком плескался водой, и поэтому спину Басе приходилось держать непривычно прямо, чтобы ничего не разлить. Золотце учил его правильно целовать руки.
Он даже, скривившись, согласился оставить в Петерберге шляпу, взяв взамен Плеть.
Это было неумно. Тавр в мундире наместнической личной гвардии остаётся тавром.
«А Гныщевич в сюртуке мсье Армавю становится наместником, — отрезал Бася. — И вы, дорогие мои, слушаетесь наместника. Il est en charge».
«Тебе страшно?» — спросил его Плеть позже, когда никто не слышал. Бася возмущённо фыркнул:
«Страшно? Мне?»
«Ты едешь обманыват’ огромное количество людей. Важных людей. Людей, которые наверняка знают, как разобрат’ся с неугодным, не нарушая Пакт о неагрессии».
«Именно поэтому, mon frère, — воздел палец Бася, — нужно делать то, чего они не ожидают. Привезти тавра. Закатить скандал. Потребовать, чтобы на стол не ставили шампанского вина, поскольку я считаю это дурной приметой. Не скрываться».
Басе было страшно.
Плеть говорил об этом с Веней, но недоговорил. Если поручаешь свою свободу одному человеку, неизбежно приходит час, когда этот человек прикажет совершить нечто опасное. Что тогда делать? И что делать, когда он прикажет
Нет, поездка в Столицу — не тот час.
Но тот час настанет, и к нему Плети следует отыскать ответ.
Осмотрев себя в зеркале, непривычно осанистый, подтянутый и даже слегка подросший Бася удовлетворённо хмыкнул.
«Я же говорил, что красоты не бывает. Ещё про Метелина говорил! — Он повертелся. — Красота — это ухоженность. Toilettage. А её можно соорудить из любого».
Наместническая карета катилась до Столицы долго. Лошадей решили менять не в Тьвери, а дважды — в деревнях. Уже на подъезде выяснилось, что у второй повозки — с гвардейцами, торопливо сколоченными в Петерберге из солдат, — треснула задняя ось, но более ничего не приключилось. Это была чинная, мёрзлая, размеренная, европейская поездка. Выспавшийся на перинах Бася критически косился в зеркальце и подкрашивал глаза, как показывал ему Золотце.
Сапфиры на горле призваны были создать иллюзию того, что глаза эти голубоваты. Но игра состояла в ином.
Столица поразила Плеть. Не размерами поразила, не богатством и шириной; поразила она его своей вкрадчивостью — тем, как незаметно начались за бархатными занавесями на окнах кареты домишки, как проросли они вдруг в дома и палаты. Он знал, но не верил, что город может начинаться вот так — исподтишка, что может он растворяться в своих окраинах.
Поразило Плеть и то, что никто не останавливал наместническую карету, не досматривал её, не вносил с хмурым видом в журналы — стража стояла лишь на подъезде к Патриаршим палатам, да и то разве стража? Бася думал о своём и кивнул рассеянно, и Плеть вышел разобраться.
«А потом прыгай в другую телегу и напомни им, чтоб рты не разевали. Не хватало нам тут родной росской брани».
Карету господина петербержского наместника мсье Гаспара Армавю пропустили без лишних слов — Плети не пришлось даже показывать документы, достаточно было лишь одёрнуть спешно перешитый гвардейский мундир. В мнимые гвардейцы отбирали тех, кто способен хоть что-то связать на любом из европейских языков. Но члены Четвёртого Патриархата наверняка говорили на этих языках лучше.
«Они, mon frère, говорят на европейских языках лучше, чем европейцы», — усмехался Бася.
Сильнее же всего Плеть поразили сами Патриаршие палаты. Огромное, невероятное Главное Присутственное было всё — от подножия до парных часовых башен — выложено маленькими блестящими плиточками, на каждой из которых хитро сплетались упругие тёмно-красные стебли. Плиточки различались по цвету, так что узор, увеличившись, оплетал весь фасад, и Главное Присутственное вырастало из земли, как Столица из окрестных деревень. И ещё здесь было очень чисто. Плеть никогда не видел такой чистоты в Петерберге. Даже в поздний уже утренний час на площади трудилось три дворника; жаль, не удалось увидеть, как отмывают плитки.
Взмахнув пелериной плаща, Бася устремился вперёд, и Плеть прилип к его плечу — клеем ему служили лычки начальника наместнической гвардии. Стража, что досматривала их на подъезде, наверняка поспешила предупредить Четвёртый Патриархат о высоком госте, но приветственная процессия перехватила Басю лишь в просторной, начищенной и напомаженной приёмной.
— À pas lents! Медленно, господа, медленно! — несвоим голосом рассмеялся Бася при виде встречающих. Тех было трое: лысый господин с сытыми глазами, молодой человек немногим старше самого новоиспечённого мсье Армавю и улыбчивый мужчина с бородкой, сюртук на котором сидел лучше, чем на прочих.
— Monsieur Armavu? Quel honneur! — учтиво заторопился последний. — Très franchement, nous ne vous attendions pas…
— Сударь, вы меня обижаете, — теперь уже очень своим жестом прервал его Бася. — Затем ли я ехал в Росскую Конфедерацию, чтобы слушать французскую речь?
— Прошу прощения. Я лишь хотел сказать, что ваше прибытие — неожиданная честь, и мы…
— Я вас с первого раза понял, — хмыкнул Бася. — Так и будем беседовать при входе?
— Мы, по всей видимости, вынуждены вновь извиниться, — заговорил молодой человек, кидая на своих спутников полувопросительный взгляд. — Нас не предупредили о вашем появлении, и мы не успели подготовить подобающий приём. Безусловно, распоряжения будут отданы сейчас же… Но, к несчастью, многие члены Четвёртого Патриархата лишатся удовольствия познакомиться с вами, поскольку полным составом мы собираемся далеко не каждый день. Если бы вы только известили нас заранее…
— Оh, non! Нет-нет-нет, так ведь куда лучше! — продолжил лучиться Бася. — Знаете, в Росской Конфедерации есть дурная традиция — а впрочем, почему в Росской Конфедерации? От неё не свободны и Европы. Есть такая манера — к приезду высокого лица всё вычистить, выбелить… Не вернее ли мне воспользоваться моментом и посмотреть, как у вас всё в самом деле устроено? — Подмигнув встречающим, он лихо схватил самого юного под руку и зашагал вперёд; Плеть не отклеился и остался у него за плечом. — Знаете, господа, я отношу себя к прогрессистам. Да, да! Сейчас в Европах набирает силу течение… И должен вам сказать, Петерберг тут меня чрезвычайно освежает! Я прибыл совсем недавно, но уже понял: это моё призвание!
— Вы готовы поговорить с нами о Петерберге? — лысый господин, отдав, видимо, обещанные распоряжения, поспешно подхватил второй Басин локоть. Бася уставился на него с ироническим недоверием.
— Зачем же мне иначе сюда ехать? Ха-ха! Да, как я и сказал, набирает силу течение… Прогресс, господа! Движение вперёд! И знаете, что для него наипервейшая вещь? Ну, знаете?
— Что? — вежливо переспросил самый юный из встречающих. Из-за плеча Плеть чувствовал, что ему неприятна Басина экспансия и особенно неприятен тавр в гвардейском мундире.
— Правда! Правда, сударь, правда! Главное — знать в точности, как обстоят дела. Мне сказали, что о Петерберге до вас долетают дичайшие слухи, и я понял: это моё призвание! Именно я — я сам! — должен приехать в Четвёртый Патриархат, развеять иллюзии… Может, и свои? Ха-ха! Да, эта поездка затруднительна, но зато мы все точно будем знать…
— Я счастлив вас видеть, — мурлыкающим тоном перебил его мужчина в хорошо сидящем сюртуке. — Жаль, что счастье позволило мне на мгновение забыть о манерах. Позвольте представиться: Тарий Олегович Зрящих.
— Зрящих! Вот это имя! — расхохотался Бася.
Плеть знал его и потому знал, чем он занят. Мсье Армавю должен быть неприятным. Тогда зрители будут думать о том, как он им не нравится, а не о том, правда ли это мсье Армавю. Бася всегда делал именно так.
В день отъезда возникло много вопросов, о которых Революционный Комитет прежде не задумывался. Наместнической гвардии дозволено ходить при оружии, но так ли это за пределами Петерберга? Тем более в Патриарших палатах. Судя по наведённым Скопцовым справкам, нет. Поэтому ружья остались в каретах.
Но на тот случай, если господину Зрящих не понравится Басин смех над его фамилией, в сапоге Плети прятался старый верный нож.
Конечно, вслух Зрящих неудовольствия не выказал, только посмеялся над тем, что и правда нелегко ему. Представились и два других: лысого звали Борис Жудьевич Жуцкой («Бжжж!» — пошутил Бася), а молодого — Ильян Асматов («А отчества пока не заслужили?»).
— Ну, моё имя вам наверняка известно, но позвольте соблюсти пустую формальность: Гаспар Армавю, именем Европ и милостью французской короны европейский наместник в Петерберге.
Несмотря на то, что это вроде бы Бася вёл встречающих, препроводили всё же его — в один из заседательных залов, завешенный пурпурными тканями. Продолжая рассыпать оскорбления направо и налево, Бася скинул плащ прямо в руки кого-то из членов Четвёртого Патриархата. В зале же вместо заседания обнаружилась огромная трапеза.
— Прошу прощения, — тронул Жуцкой Басю за плечо при входе. — По традиции уважаемые наместники воздерживаются от услуг своей гвардии в Патриарших палатах. Мы понимаем, что для вас это ново, что вы приехали из Петерберга, да и традиция — не закон, но уж в самом Пурпурном зале…
— Какая чушь! — без злобы отмахнулся Бася. — Я полагаю, что охрана человека должна быть от него неотделима. Разве могу я оставить при входе в зал свою руку? И разве может охрана охранять, не являясь при этом моей рукой?
— Но вам, право, нечего бояться. В конце концов, в зале находится и наш, столичный наместник…
При упоминании столичного наместника Бася на мгновение замер. Известно о нём было очень немного, поскольку был он баском, а баски славятся нелюбовью к сплетням. Черу Сорсано, сорок девять лет, в Росской Конфедерации пятый год, громких указов не издаёт, но однажды с показательным остервенением охотился на отшельническое братство, обосновавшееся в глуши к северу от Столицы. Покосившись в зал, Плеть сразу его разглядел: керамический человек с каплевидной головой, вытянутой к макушке, с нависшими бровями и большим ртом.
— Так и быть, — сокрушённо вздохнул Бася, — оставлю гвардейцев. Но начальник гвардии идёт со мной. Я доверяю этому человеку свою жизнь — неужто вы поскупитесь угостить его патриаршими яствами?
На том спор и завершился.
Пурпурный зал был громаден, величав и в величии мрачен. Потолок его венчался лепниной и росписью, изображавшей некую сцену европейского суда: вершитель закона в парике и мантии протянул грозный перст, а одинаковые люди в скорбных одеяниях уже поднимали серого преступника с колен. За спинами их занимался кровавый закат, очерчивающий фигуры судий красным.
Но Четвёртый Патриархат под этой возвышенной картиной ел. Нескончаемый стол подёрнулся блюдами, как ряской; их было так много, что ни одной изысканно выряженной птице, ни одному графину, ни одной туше с яблоком во рту не удавалось выделиться. Басю с почестями усадили напротив Сорсано, и Плеть устроился рядом; по правую же Басину руку примостился Зрящих.
— Egun on! — немедленно поприветствовал Бася второго наместника, не обращая внимания на прикованные к нему взгляды. Решил брать нахрапом и сразу хвататься за сложное. Он всегда делал именно так.
Сорсано благосклонно кивнул и не ответил.
— Сегодня нас собрал здесь не только долг перед отечеством, но и радостная весть, — провозгласил седобородый старец, восседавший во главе стола. — Четвёртый Патриархат решил почтить своим присутствием мсье Гаспар Армавю, наместник Европ в Петерберге. Уверен, мсье Армавю, что вам оказали достойный приём; позвольте же ещё раз заверить вас в том, что ваш визит для нас жизненно важен. Бесконечно любезно с вашей стороны было приехать именно теперь, когда из Петерберга доносятся тревожные вести. Надеюсь, путь до Столицы не слишком вас утомил? Позвольте представиться: Шурий Шурьевич Памажинный. Но о делах негоже говорить на голодный желудок, не так ли? — Памажинный довольно улыбнулся. — Откушаем, мсье Армавю, и перейдём к нашим беседам.
Сорсано быстро, не дожидаясь слуг, протянулся к рябчику. Мсье Армавю в Басином исполнении на это снисходительно поморщился.
— Не могу не заметить, — услышал Плеть под раскатистый перезвон приборов нежный голос Зрящих, — что начальник вашей гвардии чрезвычайно юн. Из какой он страны, если не секрет?
— Разве не видите? Он тавр! — Бася взмахнул руками, привлекая внимание всех, кто разместился поблизости. — Я сделал в Петерберге потрясающее открытие. Вы знаете, хаун Сорсано? Оказывается, наместников в Росской Конфедерации недолюбливают… И задним числом это кажется вполне естественным, но меня готовили к иному…
— Вы преувеличиваете, — поспешил лысый Жуцкой. — Конечно, некоторое предубеждение относительно власть имущих бродит в умах всегда…
— Но ведь от него так легко избавиться! — опять всплеснул руками Бася, и Плеть невольно усмехнулся. — Зачем так отгораживаться от местного населения? Первым же своим указом я постановил набрать в свою гвардию росов — или вот, как видите, тавров… Конечно, ими заняты не все места, только парочка, но каков косметический эффект! И я сразу перестаю быть для них — для вас, уважаемые господа, — врагом! Перенимайте опыт, хаун Сорсано!
— У меня достаточно своего, — буркнул Сорсано, не отрываясь от рябчика.
— Занимательно, — промурчал Зрящих. — И в остальном вы придерживаетесь столь же прогрессивных взглядов? Нам рекомендовали вас с несколько иных позиций.
— С каких же это? — уставился на него Бася.
— Не сомневаюсь, что вы знаете это лучше нашего.
— Тонкости, — из всех блюд Бася предпочёл рыбу, поскольку её уж точно полагалось есть вилкой с двумя зубчиками. — Что же до взглядов, вы правы. Вот, к примеру, ваши слуги без спросу налили мне вина. А знаете ли вы, что вино стремительно выходит из моды?
— Неужто? — с иронией вопросил даже за пудрой бледный молодой мужчина, сидевший возле Сорсано; ему и представляться не пришлось — Плеть не сомневался, что это пресловутый граф Тепловодищев. — Разве может вино выйти из моды?
— Из моды, мой друг, выходит всё. В одну моду нельзя войти дважды! — Бася был и вне игры доволен своим остроумием. — Разве достойно просвещённого человека ежедневно дурманить свой разум?
— Если слишком его оттачивать, он надломится.
— Значит, нужно не только оттачивать, но и укреплять!
Плеть вздохнул и позволил себе расслабить слух. Рябь воздуха всё равно ловилась телом, тело готово было подскочить в любой момент. Он не знал, грозит ли им опасность. Четвёртый Патриархат ни о чём не спросил, не потребовал подтверждений. Но Зрящих ловил и сверял каждое слово, а Тепловодищев горазд был поболтать про Европы. И почему все они представлялись без титулов? Следовало ли Басе на это отреагировать?
Что делать Плети, когда Бася оступится? Он знал, как защитить в драке или на суде, но не в этой банке с гадами. Плеть мог только следить, приглядываться, ждать, но чего? С каждым словом они оба только глубже вязли в мохнатых лапках, холёных ручках, тонких перчатках, учтивых улыбках. Скоро станет нечем дышать.
И тогда Бася оступится.
Это вновь обратная сторона препоручения своей свободы другому человеку. Ты отдаёшь ему право решать, и тем себя связываешь. А связанному труднее сражаться. Бася отказался продумывать действия на случай неудачи. Сказал, что всего не предусмотришь, а сочинять возможные беды — только звать их на свою голову. Но Плети было бы легче, если бы они всё же заготовили план бегства.
Выскакивая из кареты, Бася по-таврски чиркнул мизинцем по большому пальцу.
Плеть был бы рад, если б его самого успокаивали простые жесты.
Но пока что Бася не оступился. У него интересовались, где мадам Армавю, и он доверительно сообщал: во Франции, и хорошо б ей подольше там и оставаться, стерве. Его расспрашивали о последних веяниях европейской моды, и он без зазрения совести их сочинял. Он мимолётно поминал европейского бога и пересказывал слова настоящего мсье Армавю о прелестях пилюль. Запнулся Бася, лишь когда средний Асматов, Аркадий Ванович, пригласил его на смотр Резервной Армии.
— Вы ведь известный почитатель военного дела как искусства, — напомнил он, оглаживая такую же, как у сына, аккуратную бородку. — Я знаю, в Европах сильно убеждение в том, что росы понимают его дико, но это не так. Напротив! Думаю, вам будет приятно увидеть, что Резервная Армия всё дальше отходит от неизбежной для солдат агрессии и всё ближе оказывается, скажем, к спорту… К воспеванию красоты владения телом, но не ради жестокости. Мы, к слову, уделяем самое пристальное внимание их образованию…
У Баси не было ни малейшего желания отправляться на смотр Резервной Армии. В Резервной Армии служил граф Александр Метелин.
Но у мсье Армавю такое желание наверняка возникло бы, и поэтому Бася сделал то, что делал всегда. Напал.
— Мне начинает казаться, что у нас здесь светский раут, — недовольно протянул он, — не хватает прелестниц и танцев. Господа, я готов смириться с тем, что отдых и стол с дороги всенепременны, но смотр? Я прибыл сюда по делу, а в Петерберге меня ждёт своя армия. Не слишком спокойная, хочу заметить. Не пора ли нам перейти к серьёзной беседе?
Перезвон приборов немедленно оглох. Все здесь ждали этих слов.
— Самое время, — высказался первым Жуцкой. — Петерберг не единственный город, где разгорелись в последнее время недовольства, но без преувеличения самый загадочный. До нас доносятся совершенно кошмарные пересуды — будто там буквально-таки убили Городской совет…
— Во что непросто поверить, — поспешил смягчить его прямоту Зрящих. — Я сам только что вернулся из Кирзани. Там, будем откровенны, бунт, настоящий рабочий бунт, и там действительно погиб один из членов Городского совета… Весть об этом мгновенно разнеслась по соседним городам, почему мы и поспешили действовать. К счастью, выяснилось, что трагическая эта смерть была случайной, она просто совпала по времени с волнениями, но почти не имела к ним касательства. Но я хочу заметить, что сведения подобного рода не могут долго оставаться тайной или пересудами, такие преступления не скроешь.
Если у вас нет хэра Ройша, хмыкнул про себя Плеть.
— Это, конечно, немыслимо, но Петерберг — город своеобразный, наделённый, прямо скажем, известной спецификой, — прогудел во главе стола Памажинный. — Не томите же, мсье Армавю. Каково положение в Петерберге?
Бася выдержал хрустальную паузу.
— Так вы ожидаете от меня отчётов? Я, господа, приехал не за этим. В первую очередь мне нужно согласие Четвёртого Патриархата на то, чтобы признать хэра Людвига фон Штерца не вышедшим из должности наместника в рамках стандартной юридической практики, а уволенным с этой должности по причине некомпетентности. Это снимает с меня ответственность за его возвращение на родину — а возвращение оное сейчас затруднительно. Что же касается некомпетентности… — он развёл руками. — Да, в Петерберге бунт. Я крайне удивлён, что вы до сих пор не послали туда официальное представительство.
— Неужто кого-то в самом деле убили? — с показным испугом, но очень жадно спросил Тепловодищев.
— Разумеется. А вы думаете, Пакт о неагрессии исключает убийства? Ах, мой наивный мальчик! — Бася ничуть не смущался тем, что граф Тепловодищев его лет на десять старше. — Увы, никакой Пакт не может полностью искоренить людские пороки. Но учение о прогрессе гласит, что на проблемы не следует закрывать глаза — их следует сперва осознавать…
— При всём уважении, — перебил Асматов-младший, — так какова же ситуация? Кто и кого именно убил? И как Петербергу удалось это скрыть?
— Военные сняли и арестовали Городской совет. Некоторых его членов расстреляли.
— И хэра Штерца, если я верно понял ваш намёк? — уточнил величественный Асматов-старший.
«Следите за Асматовыми, — твердили Золотце и хэр Ройш. — Дочь старшего из них, сестра среднего и тётка младшего замужем за главой петербержского наместнического корпуса, господином Туралеевым».
Все трое Асматовых сочились благородством — своим у каждого, но единым. У них были свежие лица с правильными чертами, скромные по патриаршим меркам одеяния и хорошая осанка.
— Вы поняли верно, — кивнул Бася, и Четвёртый Патриархат ахнул.
— Преступление! — бухнул некий косматый старик. — Нужны, просто-таки необходимы скорейшие меры!
— Позволю себе согласиться с уважаемым графом Дубиным, — пробормотал Зрящих. — И вы взяли на себя ношу управления этим городом? После такого…
— Quelle… Ваши слова глубоко оскорбительны, — сверкнул сапфиром на горле Бася, — и столь же бесчеловечны. Это слова неумёхи, задающегося вопросом о том, нужно ли лечить больного. Да! Да, господа, Петерберг болен! Тем нужнее ему рука умелого хирурга — моя рука. Охрана Петерберга совершила преступление, и за это преступление её будут судить. Но не раньше, чем мы убедимся в том, что иных преступлений не свершится. Не раньше, чем установим порядок. Если цена этого порядка в том, чтобы перенабрать Городской совет, чтобы подправить законы — что ж!
— Перенабрать Городской совет? Подправить, как вы выражаетесь, законы? — оживился Жуцкой. — Не сильно ли вы хватили?
— Я ничего не хватал. Эти процессы уже начались — без моего ведома и без моей воли, силою некомпетентности хэра Штерца. Моя же задача — и ваша; наша задача, задача скромных слуг народа, состоит в том, чтобы эти процессы обуздать и направить в русло развития и процветания.
— Значит ли это, — вкрадчиво спросил Жуцкой, — что вы готовы объясниться с Европами по вопросу печальной для всех нас кончины хэра Штерца?
В Басе тёплой жилкой забилось понимание.
— Опасаетесь санкций? — пропел он. — Оставьте! Европы уже извещены. Ни я, ни вы не можете нести ответственности за некомпетентность этого человека — человека достойнейшего, но слишком, увы, мягкого… Ах, и не путайте с мягкостью учение о прогрессе. Оно подразумевает ясность, но не попустительство.
— Следует ли предположить, что у Петерберга есть требования? — осведомился Асматов-средний.
— У Петерберга есть новая власть — новый Городской совет. Весьма… как это по-росски? Излагающий весьма связные требования, вы правы. И я думаю, что в интересах Четвёртого Патриархата было бы их выслушать.
Все снова загалдели.
— Что ж, — мелодично прожурчал Тепловодищев. — Полагаю, это разрешает наш затянувшийся многими заседаниями спор о необходимости инспекции.
Бася снова сверкнул — но теперь уже не сапфиром, а своими, Басиными, глазами.
— Однозначно, — улыбнулся он. — Об инспекции не может быть и речи. — Чтобы перекрыть новую волну гвалта, Басе пришлось поднять ладонь. — Опомнитесь! Какая инспекция? Или вас не учили тому, что с сумасшедшими нужно быть предельно серьёзными?
— С сумасшедшими? — Зрящих почти не потрудился скрыть раздражение. — Вы только что сказали, что их требования-де весьма связны.
В отличие от Басиной манеры врать. Но его это никогда не смущало, и противоречия всегда выворачивались в правдоподобие. Всегда.
Чтобы верить в это, Плети не требовалось прикасаться большим пальцем к мизинцу.
— Именно так, — без промедления согласился Бася. — Послушайте, я молод, но даже я понимаю некоторые простые вещи. Люди, которые сейчас называют себя петербержскими властями, новым Городским советом — это всего лишь лидеры бунта. Лидеры бунта никогда не бывают способны управлять… да хотя бы городом. Подыграйте им. Уважьте их. Явите им почтение. Дайте им понять их собственную несостоятельность. Обсудите с ними их требования с самым серьёзным видом и разрушьте их наивную логику. А если где-то она окажется не столь и наивной — скажем, в желании отсрочить введение налога на бездетность, — пусть так! Они уже сделали за инспекцию её работу. Почему бы этим не воспользоваться?
— Потому что логика на местах всегда оказывается предвзятой. Не так ли, Борис Жудьевич? — Зрящих иронически покосился на Жуцкого. — То, что вы предлагаете, придаст преступникам веса в глазах простого народа.
— Подлинных преступников нужно отличать от простых болтунов, — отмахнулся Бася. — Это во-первых. Во-вторых, вы вообще бывали в Петерберге?
— Не имел чести, — смутился Зрящих.
— Так я и думал. Простому народу необязательно даже знать о вашем прибытии. Петерберг закрыт и снаружи, от чужих, и изнутри, от своих…
— О
— Вы должны были отрядить инспекцию месяц назад! — хлопнул Бася вилкой по столу. — А теперь, смотрите,
— Нет-нет, Шурий Шурьевич, мсье Армавю всецело прав, — спохватился Жуцкой. — Но здесь есть свои трудности… Одно дело — инспекция, которая только лишь собирает нужные для вынесения вердикта сведения, и совершенно другое — само это вынесение, некие договорённости и обещания, коих, по всей видимости, жаждут упомянутые вами лидеры бунта. По традиции любые подобные вопросы решаются всё же в Патриарших палатах.
— Да, — поддержал его Зрящих. — Из Кирзани, к примеру, со мной прибыли делегаты.
Бася развернулся к нему всем корпусом. В Басе взыграло слишком много Баси.
— Господин Зрящих, — он наверняка успел забыть, как того зовут, — ça suffit comme ça! Давайте начистоту. Несмотря на то, что скромная моя персона наделена на росской земле некоторыми полномочиями, я являюсь представителем Европ. И несмотря на то, что, хвала Богу, интересы Европ и Росской Конфедерации совпадают, первые всё же остаются для меня и моей короны главными. Думаю, здесь нет вопросов? Так вот: Европам не так важно, что творится в Кирзани и какое решение вы по этому поводу вынесете. Да, Кирзань поставляет металлы и уголь. Да, это значимый город для Росской Конфедерации. Но бунт в Кирзани несопоставим с бунтом в Петерберге — в портовом городе, в городе-достопримечательности, где мечтает побывать каждый второй европеец! Voilà un maigre sujet de discussion. С вашей стороны было крайне недальновидно заняться им в последнюю очередь, и я прилагаю массу усилий к тому, чтобы вашу ошибку исправить. Давайте же вы не будете этому сопротивляться. Acceptez-vous?
Занятно, подумал Плеть. Пока Бася играл француза, говорил он исключительно по-росски, лишь с ловкостью добавляя к тому навязчивый акцент, но стоило ему раздражиться и чуть выскочить из роли, как посыпались французские слова.
Заявление же его произвело должное впечатление. Устами обходительного пустомели Памажинного Четвёртый Патриархат сообщил, что посовещается по данному вопросу и вынесет решение к завтрашнему утру, и начал совещаться сейчас же. Никто не говорил с другим вслух, но каждый шуршал с самим собой. Перекладывал бороду, шелестел расписными рукавами, поводил косматыми бровями.
Старые, седые, мохнатые пауки. Только вокруг Баси собрались молодые; в дальнем же конце стола лениво шевелились бороды. И красота Патриарших палат, красота Пурпурного зала поросла в глазах Плети бородой.
— А вы моложе, чем надо, — сказал вдруг столичный наместник, — и хуже.
— «Худее», хаун Сорсано, — прыснул Тепловодищев.
— Худее. И не пьёте вино, хотя в Европах пили.
Плети показалось, что замер весь зал, что даже борода в нём перестала прорастать, курчавясь; но на самом деле замер только он сам.
— Зато вы столь же неучтивы, как мне представлялось, — спокойно улыбнулся Бася. — Разве мы имеем честь быть знакомыми?
— Я посвящал в веру вашу сестру. Или вы забыли?
— По всей видимости, я забыл и о том, что у меня есть сестра.
— Сестру в вере.
— Ах, вы об этом… Прошу меня простить. В минуту обряда человек перестаёт быть человеком, он выступает лишь как проводник Божьего провидения… Может, поэтому в последние годы я и отошёл от веры к учению о прогрессе. Его и благодарите за то, в какой я форме! — с трудом оторвав взгляд от Сорсано, Бася обернулся к графу Тепловодищеву: — Или, быть может, я неправ? Признаю, все мои помыслы крайне профанны — кажется, вы у нас настоящий знаток богословия. Не святотатствую ли я, когда оказываюсь неспособен запомнить даже лица тех, с кем разделил таинство? Быть может, я тяжкий грешник?
— Напротив, скорей уж святой, — охотно заговорил Тепловодищев. — К тому, о чём вы говорите, многие стремятся — более того, в трактатах Благочестивого Века постоянно встречаются настойчивые замечания о том, что отказ от плотского должен воистину простираться и на столь тривиальные детали, как черты лиц, но, как мы все понимаем, человеческая природа…
И речь полилась. Речь лилась ещё долго, и поздний завтрак перешёл в поздний обед, а тот начал подкрадываться к ужину. Конечно, не всё это время заполнилось щебетанием графа Тепловодищева — возвращался и Петерберг, и бунт в Кирзани, и волнения в Фыйжевске, и их причины, и необходимость выслать делегатов, и отсутствие такой необходимости, и разница между делегатами и инспекцией, и оскорбительность этой разницы, и гипотетическое мнение Европ, и личность мсье Армавю. Но даже заросший бородой Четвёртый Патриархат вскоре понял, что в своей жажде рассказать об идее прогресса мсье Армавю столь словоохотлив, что лучше побольше говорить самим. И речи лились уже без него, волнясь пурпурным бархатом.
Но Плеть видел, что на кончиках мизинца и большого пальца левая Басина перчатка взмокла от пота.
Отказавшись от смотра Резервной Армии, мсье Армавю всё же вынужден был чем-то занять своё время, и ему предложили экскурсию по Патриаршим палатам, на которую он с восторгом согласился. Никто из членов Четвёртого Патриархата отвлечься на оную не мог — им предстояло ещё совещаться и совещаться по поводу Петерберга, и Жуцкой представил мсье Армавю свою дочь, юную, свежую и незамужнюю.
Плеть рад был вырваться наконец из забороженного зала, но гибкая и прекрасная Жуцкая немедленно оплела Басин локоть. А Плети нужно было остаться с Басей наедине хоть на минуту, потому что Басе нужна была передышка. Потому что он целовал Жуцкой ручку вовсе не так, как учил его Золотце, а в самом деле.
Девицы давались Басе так же легко, как иностранные языки. Он не был ни самым красивым, ни самым умным, ни самым сильным, но в нём кипела смесь нахальства и искреннего восхищения, перед которым не могла устоять ни одна. И он этим без лишнего стыда пользовался, но и не кичился слишком своими победами. Девицы были для него завтраками, приятными и нужными, однако ни одна из них не доставляла ему столько удовольствия, как порыкивающая при старте «Метель».
Плети же общинные порядки запрещали заглядываться на росок, но сейчас вера его в порядки дрогнула, затрещала и накренилась: упоительная Жуцкая будила воображение и ускоряла ход крови, тем замедляя ход мысли. Простая белая юбка ниспадала с безжалостно крутых бёдер, а золотое шитьё волос служило лучшим украшением. Но дело было не в том, что она отказалась от корсета, предпочитая не прятать талии и неподдельного девического подъёма маленьких крепких грудей; не в том, как внимательно она следила за Басей и как приоткрывались при этом её губы. Дело было в том, что всю её собрали из мягких и упрямых округлостей, готовых в любой момент раздаться и откатиться, но не проседающих под пальцами, и в том, как легко и по-басиному она танцевала вверх по лестнице.
И Бася падал. Он не замечал даже, как для того, чтобы быть с ним одного роста, она надела мягкие сапожки без каблуков. Он хватал её за лишённую оков талию и улыбался.
— Ваша жена не одобрит, — рассмеялась Жуцкая, когда Басина рука переместилась ниже.
— Моя жена, grâce au ciel, в Париже, — не смутился он, — и, надеюсь, там она и останется.
— Разве? Я слышала, вы собирались её перевезти.
— Я помышлял об этом… пока не увидел своими глазами, как прекрасны росские девушки, — пропел Бася, после чего снова подхватил её за талию, опрокинул и поцеловал.
И дальше они ходили, сплетшись: по Главному Присутственному, по Канцелярии, по Библиотеке законников, по подлинным палатам патриархов древности, сохранённым под специальным кирпичным футляром и одарившим сегодняшний лабиринт строений своим величавым именем. На ночь Басе предложили апартаменты в Доме высоких гостей, и постель в этих апартаментах была достаточно широкой. Когда юная Жуцкая лично пожелала препроводить туда Басю, Плеть понял, что мохнатые паучьи лапы до него добрались.
Он не мудрствовал. Возможно, никто в мсье Армавю не усомнился, и желания Жуцкой диктовал обыденный политический расчёт её отца. Возможно, Бася неверно ответил на вопросы непроницаемого керамического Сорсано. Наверняка Плеть знал только одно: у Баси за голенищем тоже прятался нож, и раздеться так, чтобы этого не заметили, будет очень непросто.
— У вас невероятные глаза, — ворковал Бася, увлекая Жуцкую в свои апартаменты. — А ты не стой над распахнутой дверью! — бросил он Плети.
— О, я на четверть индокитаянка, — Жуцкая пробежала пальцами по Басиному сюртуку и медленно вытащила булавку, которой был заколот его платок. — Папа родом из Фыйжевска. Сам он рос, а вот матушка — наполовину из-за Канала…
Плеть же не стал стоять над распахнутой дверью. Он её запахнул.
— Удивительно, — Бася помог Жуцкой расстегнуть на себе сюртук и сбросил его, оставшись в одной рубахе, а сам потянулся к шнуровке на её спине. — La beauté incroyable!
Жуцкая уже успела нетерпеливо стащить с Баси перчатки — обручальное кольцо со звоном улетело в угол, и оба рассмеялись, — снять сапфир и размотать шейный платок, когда заметила Плеть и с вскриком закрылась. Собственное её платье держалось только на бёдрах.
Неожиданно для самого себя Плеть эти бёдра оглядел с изрядным хладнокровием.
— Вам известны, мс’е Армавю, правила моей работы. Не оставлят’ вас ни при каких обстоятел’ствах.
Бася поднял лицо, и в лице его были округлые бёдра Жуцкой, золотые волосы Жуцкой и — особенно — нежные и налитые ожиданием губы Жуцкой.
— Ни при каких? Помилуй, даже когда речь идёт о прекрасной даме?
— Ни при каких.
Бася шумно выдохнул и сощурился. Отпустил Жуцкую, сделал шаг назад, всплеснул руками. В деланном отчаянии рухнул спиной на кровать и чуть подскочил на её упругих перинах.
Упругих. Готовых.
Жуцкая смотрела на него с возмущённой надеждой, а Плеть смотрел прямо перед собой.
— Ну что ж, — поправив за спиной подушку, Бася устроился поудобнее. — Красота есть красота, а дружба есть дружба. Верный стражник ведь не может не быть другом своему хозяину? И он прав, у нас был уговор. Conformément au contrat я в самом деле никак не могу выставить его за дверь. Оставьте это, mademoiselle Жуцкая, — он похлопал по простыне рядом с собой, — и идите скорее сюда.
— Сюда?! Вот так? А как же он?..
Бася с любопытством склонил голову, и Плеть вдруг понял, что ответ на вопрос о препорученной свободе прост. Не может не быть прост. Басе нельзя не верить.
Смерив Жуцкую насмешливым взглядом с золочёной макушки до обутых в мягкие сапожки пят, Бася пожал плечами:
— Если он захочет присоединиться, он даст нам знать. Вы ведь не против? Après tout, дружба есть дружба!
Дружба — штука тонкая и, можно даже сказать, неуловимая. Дружил ли Хикеракли, например, с Хляцким-Дохляцким? Ну это ведь и не вопрос даже. Какое там «дружил» — так, приятельничал. Ежели каждого такого собутыльника другом звать, никакой дружилки не напасёшься.
А как тогда различить? Различить как, а? Что вообще такое друг? Ну, друг — это тот, с кем тебе хорошо. Так а что ж, Хикеракли с Хляцким плохо? Ничуть не плохо, а вполне, так сказать, распрекрасно.
Ладно. Друг — это тот, с кем тебе настолько хорошо, что ты ради этого готов мышцу понапрягать. Нет, тоже глупость. Звучит так, будто с лучшим другом гулять — это непременно должен быть бесконечный, что называется, экстаз, а экстаз вообще-то совсем в других местах водится. И потом, Хикеракли человек нежадный. Щедрый он, прямо скажем, человек. Если кому надо подсобить — подсобит, а хорошо там с этим кем-то или плохо, дело шестнадцатое. Как не подсобить-то, когда умеешь?
Можно ещё иначе попробовать. Друг — это тот, кому ты всенепременно веришь. А что значит «веришь»? Знаешь, что он всегда за тебя горой встанет? Ну это не друг, это так, подпевала. Нет такого закона, чтоб люди только за симпатию между собой обязательно соглашались. Или «веришь» — в том смысле, что понимаешь, можешь себе любое его действие предсказать? Ну эдак оно с дружбой вовсе никак не связано. Завзятого недруга, может, предсказать ещё того проще. И вообще любого, на кого внимательно смотрел.
Друг — это тот, на кого хочется внимательно смотреть? Ну, пожалуй, для кого-то и так. Для кого-то более самовлюблённого, чем Хикеракли. А ему на любого попялиться любопытно, он не гордый.
Вот эдак призадумаешься — и выходит, что нет ни дружбы, ни друзей. Только они ведь есть.
Дружил ли Хикеракли с хэром Ройшем? Какие ни выбери, как говорится, критерии, получится, что нет. А на самом деле да. Это ж ясно, как день столичный.
И это ещё если не лезть в различия дружбы и любви, там-то совсем уж всё запутанно. Некоторые вон и про жизнь говорят, что они-де её любят.
Они жизнь, может, и любят, а Хикеракли всегда с жизнью дружил. Ежели когда в пьяном бреду говорил как-то иначе, то что с него взять, с пьяного бреда? А по смыслу — именно дружил. И со всем, что живёт, посредством этого тоже имел приятельство.
Только вопросы — они там как раз начинаются, где жизнь норовит закончиться.
Это всё Мальвин со своим алмазным расследованием. Ух серьёзный человек стал Мальвин — на лбу чугуном выбито: «Не забалуешь». С Алмазами вышло дурно — совершенно паскудно вышло с Алмазами, что господин Солосье, человек хороший и вообще посторонний, на контрреволюционной бомбе подорвался. Коленвала вот тоже пришибло, а Золотце пришибло потом, как говорится, опосредованно. Ну да пережили ведь. Поплакали, поотскребали господина Солосье со стеночек и занялись своими делами.
А мальвинским делом, значит, как раз и было ловить преступников. И ловил! В такое ведь время живём, когда у каждого за душой грешок водится, тут потрудиться надо, чтобы не сыскать. Но и хорошее тоже имелось — с выловленными недовольными обходился Мальвин без истерик, по-людски. Штрафовал, журил, солдатами припугивал да выпускал. Самозванцев вот лихо отвадил. И когда докопался-таки до гнезда контрреволюционных листовочников, арестовал их тиражи и двоих зачинщиков, а остальные легко отделались. Всё по уму, по-хорошему.
Страшного человека Революционный Комитет на груди своей выносил, страш-но-го! Больно уж премудрого да методичного, с таким методизмом жить нельзя никак. Ни самому его носителю, ни окружающим.
Он ведь и Хикеракли к себе вызывал. Да-да, вот прям так: вы-зы-вал, по-начальничьи. Потому что Хикеракли — он ведь вроде как отвечал во всей этой заварушке за распространение информации. А значит, информация неправильная, нехорошая такая — на его совести.
«Распространение информации» — это тоже тьфу. Ну как так вообще можно? Посидеть с хорошими ребятами за пивком — это удовольствие, а никакое не распространение. Но Хикеракли-то человек послушный, добрый он человек; Революционному Комитету надо — ну значит надо. Так что сидел, распространял. И самому уже, что характерно, не в радость: наливаешь себе новую баклажку, а сам всё думаешь, чего и как сказать, чтоб прозвучало правильно, отложилось в умах. Никакой в этом радости беседы, а одна только работа. Но Хикеракли не жаловался. Чего ему жаловаться? Его ж не арестовывают, а так, просят потрудиться на благо.
Так вот: вызывал его к себе Мальвин и по поводу взрыва Алмазов тоже. Мол, вы, господин Хикеракли, с людьми общение имеете, вот и поспрошайте. Ведь бомбоносца-то вроде как вычислили самыми что ни на есть мальвинскими методами. Когда допросной руды достаточно накопилось, из неё вытащили-таки нужную драгоценность. Установили по косвенным свидетельствам.
Евгений Червецов, безработный молодой человек, недавний выпускник Йихинской Академии. Примечательных внешних черт не имеет, хотя в целом относится к типажу очкариков и слюнтяев, кто б на такого мог подумать. Хикеракли его сперва не припомнил, а потом припомнил: это ж тот самый тип, которого он на первом ещё курсе от гныщевичевского ножа спас, когда была вся та история про косу Плети. Ну спасибочки, Евгений Червецов, безработный, отплатил ты за спасение золотом.
Да Алмазами.
Хотя и понять его тоже можно. Живёшь ты себе, имеешь планы. Родители твои — из Конторского, и весь ты сам такой как Приблев, приличный молодой человек. С перспективами. А в родной твоей Академии вдруг заводится гныщеватая сволочь, с которой выходит у тебя неприятная история. Ну выходит и выходит, покривились и забыли; так ведь потом эта сволочь вдруг рисуется прямёхонько над Охраной Петерберга, всеми вокруг командует и вообще именует себя городской властью! А главное — главное, ты-то знаешь, что это за сволочь, а все вокруг её любят, а если не любят, то хотя бы уважают. А то и восхищаются. Тут как не обидеться.
А может, и не так всё было. Может, Червецов этот совсем идейный. На родителей его Мальвин, говорил, «слегка надавил», но они ничего не знают, и вообще при упоминании бомбы схватились за сердце. Он же у них такой умненький мальчик, даром что в двадцать пять безработный. Какие ему бомбы.
В общем, сказал Мальвин, мы его пока не нашли. Кто его знает, безработного, какая у него была тайная жизнь? Если сбежал из города, надо определить следы и виноватых, а если нет — из-под земли вырыть. И примерненько, как говорится, наказать, потому что бомба — это вам не листовки, это серьёзно. Но вообще сбежать он не мог, четырежды всех солдат опросили. Если только по льду да вплавь.
Вот Хикеракли как это услышал, сразу у него подозреньице зародилось. Известно ведь, кто у нас в Охране Петерберга главная дыра. И дыра, разморённая и распоенная, таки призналась: ну да, было что-то такое. Да ведь там ничего серьёзного, обычные шашни. К девке в деревню отпросился, ну чего б не пустить? Видно же, что не преступник, а простой растяпа. А когда вернулся? Ну, когда-то, когда другой на посту стоял.
Эх, Хляцкий-дурацкий, ну почему ж ты такой дундук?
И что, что теперь с тобой делать?
Тут ведь не только в том штука, что выпустил злодея, будто не для тебя особый режим объявляли. Так ведь ещё четырежды соврал, когда опрашивали, тут уж на одну дурную память не спишешь. Тут, Хляцкий, не усмотреть собственный твой коварный умысел довольно трудно. Это Хикеракли знает наверняка, что ты просто дундук, а другие?
Да и Мальвин ведь обозлился. Очень ему стало обидно, что работает вроде его методичность: допросили, выяснили, установили — а толку с того нет. Знаем имя преступника; знаем, чем он примерно в последние дни занимался; знаем наверняка, что со слугами из Алмазов в сговор не вступал, а бомбу собрал сам; знаем, а безработного Евгения Червецова, коего можно было б роскошненько эдак расстрелять, нету. Вот нету и всё. И получается, что методы и представления Мальвина вроде и правильные, а удовольствия никакого, да и пользы тоже. Так что он не поглядит на собственную проснувшуюся мягкость и здравость, не оштрафует виновника такого позора и не арестует. Не станет он в этом деле тетешкаться — и толку-то, что главному пострадавшему, то бишь Золотцу, кровавых жертв не надо.
Делать с тобой что, Хляцкий? Повелеть тебе хватать Сполоха под мышку и бежать поскорее? Да ты и не поймёшь, о чём вообще речь и зачем такие радости. А если объяснить?
Только ведь в этом деле не один ты, Хляцкий. Мальвин ведь обозлился. Он ведь продолжит на родителей и знакомцев Червецова «слегка надавливать», пока не сыщется среди них кто-нибудь, кто всё-таки был причастен, согласен, кается и винится. Вот и скажи, Хляцкий: должны они страдать из-за дундучьей твоей головы? То-то и оно.
Хикеракли уж и не знал, куда себя от всех этих мыслей девать. Вот, казалось бы, все друзья, все хорошие, а выпить не с кем — даже с Драминым без Коленвала душевности не выходит. А Коленвалу пока пить противопоказано, он лежит себе в лечебнице и истязает там сестёр. В бинтах лежит. Коленвал — он ведь белёсый, как вошь, на нём и не разглядишь. Ну его к лешему.
Долго ли, коротко, а так Хикеракли и пришёл к другу своему хэру Ройшу.
Он вообще-то никогда в особняке Ройшей не был. С чего б ему тут бывать? Сперва не звали его — конюхов через парадный вход не водят, а потом… Как хэр Ройш стал в своей семье главой, так и выяснилось, что не слишком-то он гостеприимен. Встречаться норовил в Алмазах, кабаках или, если уж совсем припечёт, у графа.
У графа в особняке пахло хорошо, какими-то индокитайскими благовониями, а у хэра Ройша — нафталином. Слуга на Хикеракли насупился, но признал сразу, тулуп давай с плеч тащить. И как признал? Это Хикеракли фигура такая в Петерберге заметная, али хэр Ройш своим людям списочек составил, кого пущать, а кого разворачивать?
Принимал хозяин в гостиной, где Хикеракли и успел передумать все эти свои думы, пока хэр Ройш соизволял к нему выйти. А гостиная очень была ничего, со вкусом деревом обставленная, но совсем нежилая. Чувствовалось в ней отсутствие женской, да и вообще человеческой руки. То есть нет: в гостиной было чисто и прибрано, графин на столе и дрова в камине, но в том-то вся и закавыка! Когда в доме люди живут, такой чистоты не случается. Даже при самых расторопных слугах непременно кто-нибудь что-нибудь куда-нибудь кинет, кресло перед камином будет промято или занавесь неровно отдёрнута. А тут — не гостиная, а картинка с книги, страх один.
— Господин Хикеракли? Какой любезный визит!
Господин Хикеракли, разогревшийся уже напротив камину, как укушенный подскочил. Выбрела к нему из недр особняка не кто-нибудь, а сама фрау Ройш — дама дородная, в годах, но очень красивая, с густющими волосами, утыканными какими-то драгоценностями. Красивая, только совершенно растерянная.
А что это фрау Ройш, сообразить нетрудно было.
— Бросьте, сударыня, какой я вам…
— Ах, к нам так редко нынче стали ходить! — перебила фрау Ройш. — Костя говорит, что занят важными делами… Но мне, знаете, мне иногда становится скучно — вы мне уделите внимание? Быть может, вам чего-нибудь подать?
Она хлопнула в ладоши, но Хикеракли спешно замахал руками:
— Бросьте, бросьте, говорю! Мне только хэра Ройша подать.
— Но, сударь, я вынуждена вас расстроить… Хэр Ройш скончался…
— Костю! Костю, я имел в виду!
Фрау Ройш захлопала выкрашенными ресницами и громко рассмеялась. Что же это такое в женской, как говорится, психологии, что так быстро ломается? И баронесса Копчевиг, и эта… Вот и поди сыщи себе нормальную девицу — из нормальных одна только аферистка Брада и есть. И ещё Генриетта.
Хотя это Хикеракли зря. Фрау Ройш не тронулась, просто ей было очень одиноко. Особняк сей вообще создан был для одиночества — одиночества, от которого самого хэра Ройша, то есть Костю, Костеньку, не спасали никакие люди.
А голуби спасали? Расстрелы спасали?
Тебе двадцать лет, Костенька, ты всё-таки уже не мальчик! Сам-то ты сказать можешь, что тебя спасает?
И во сколько грифончиков это что-то нам всем влетит.
— Ах, ну конечно! — фрау Ройш утёрла подкрашенные чёрным слёзы. — Конечно, Костя ведь теперь и есть хэр Ройш… Я такая глупая, совсем в этом не понимаю. А вы, выходит, пришли по делу?
— По главному человеческому делу: поболтать! — Хикеракли кинулся к графину, на лету примеряясь, что там и подают ли это приличным дамам. — Если хотите, и вам сейчас одну историю расскажу, настоящую хохму…
— Не надо историй, — донёсся со входа холодный голос хэра Ройша. — Матушка, я же просил вас не тревожить моих гостей. Пожалуйста, вернитесь к себе.
Хикеракли скривился. В графине было жиденькое яблочное вино.
Впрочем, скривился он не поэтому.
Фрау Ройш поспешно и сумбурно удалилась, извиняясь на ходу.
— Да ты тиран, Костенька, — фыркнул Хикеракли, повторно пригубливая вина. — Никакого уважения к старшим.
— Никакого уважения к дуракам, и тебе его иметь не советую, — пожал плечами хэр Ройш. — Я верно расслышал, ты пришёл без конкретной цели?
— Ну-у-у, — неопределённо протянул Хикеракли, — есть у меня одно завалящее дельце, с ним вообще-то и не к тебе. А я так, человек маленький, и радости у меня тоже маленькие. Поболтать со старым другом, поглядеть с ним в камин. Отечество меня возненавидит?
Хэр Ройш стоял прямо, как палка, и знай себе поблёскивал часовой цепочкой. Часовой… Нет, часовой — это тоже Мальвин, а хэр Ройш на такое не разменивается. Или Хляцкий вот часовой, только дерьмовый.
— Отчего же, — постановил наконец хэр Ройш. — Я рад тебя видеть. И, откровенно говоря, рад, что кто-то решил зайти ко мне не по делу. Это теперь редкое удовольствие.
Махнув о чём-то слугам, он прошествовал в гостиную и сел в нагретое уже Хикеракли кресло возле камина. Чинно так сел, но на душе всё-таки сразу стало теплее.
— Врёшь ты всё, — не дожидаясь слуг — что б это были за замашки такие? — Хикеракли со скрежетом подволок себе второе кресло. — Когда это тебе гости приносили удовольствие? Ты, хэр мой Ройш, и слов-то таких не знаешь.
— Однако же использую.
— Вот именно, используешь слова, которых не знаешь. Порочное дело, завязывай с ним! — с наслаждением протянув сапоги к огню, Хикеракли зажмурился. — А что, правда это, что ты папашку-то своего угробил?
Глаза хэра Ройша расширились, что бывало с ним редко, но всем остальным телом он, наоборот, замер.
— Откуда у тебя подобные сведения?
— А зачем сразу «сведения»? У меня своя голова на плечах, и не зря она подле казарм отираться любит. Вернее, я могу соврать, что от Скопцова, но ничего он мне не говорил и вообще не хотел, это только уж потом, когда я сам догадался, вроде как не оспорил… Я ж его с вот такого, — Хикеракли отмерил от ковра рост, — возраста знаю, уж могу разглядеть. Но вообще-то тут Скопцов не нужен. Или, скажешь, это добрые солдаты папашке твоему мышьяк в камеру поднесли? По щедроте, так сказать, душевной?
Хэр Ройш смотрел так пристально, что Хикеракли пощупал лоб — не провертелась ли там ненароком дырка. Вроде нет. Тянулось это дело долго, но в итоге хэр Ройш позволил векам величаво ниспасть.
— Яд лучше расстрела, — медленно проговорил он.
— М-м-м, — охотно кивнул Хикеракли, — ну и как оно? Хорошо ведь это — быть хозяином собственного дома, дуру-матушку подальше запирать… Бумажки, опять же, больше воровать не нужно…
— Не говори, пожалуйста, ерунды, — сердито попросил хэр Ройш. — У него не было возможности выжить. Не существовало такого варианта развития событий, при котором один из ключевых деятелей Городского совета остался бы в живых. Вопрос состоял исключительно в том, какой из способов достойнее.
— Досто-о-ойнее? Хотя нет, ты прав. Ты его так и так убил, но напрямую — оно всё же честнее…
— Его убили собственные действия и собственная недальновидность.
— Во много рук поднесли мышьяк, — фыркнул Хикеракли, но потом, самому себе на диво, притих. — И что, кошмары совсем не снятся? Ты там, в камере, смотрел, как он мучается, или раньше сбежал? Хотя как тут сбежишь — вдруг он чего учудить успеет, даром что слепой… Тут, конечно, надо сидеть и смотреть, а, Костя?
— Перестань меня так называть, — огрызнулся хэр Ройш. — И какое тебе дело до моих кошмаров?
Хикеракли задумался. А какое ему, действительно, дело? Кто вообще в наше время без кошмара? Гныщевич, между делом эдак уничтоживший фамилию Метелиных ради одного завода? Золотце, отлучившийся по указке романов в Столицу и обнаруживший, что его папашка убился, да не абы как, а за дело чада? Скопцов, вроде как поспособствовавший гибели кучи не слишком виновных людей? Или, может, Твирин? Или сам он со своим проклятым Хляцким? Если приглядеться, даже у графа наверняка имеется кошмар. У него вон с Веней отношения совершенно нездоровые, так не надо.
Но разница есть. Кошмары — они у каждого сыщутся, их переживают. Поплакали и поехали жить дальше. Это, как в металлическом каком деле, вопрос, что называется, обработки. И вот её-то хэр Ройш как раз не умеет, даром что евоные теперь шахты.
— А я тебе скажу, — Хикеракли глубокомысленно уставился в огонь. — То, что ты сделал, — ненормально. Не потому что плохо, а потому что не по-хэрройшевски. Ты ведь любишь чужими руками да косвенными методами, а тут… Я не говорю даже об опасности, о том, что тебя ещё в этом обвинить когда-нибудь могут, а вот если просто по-людски… Ты ж не бессердечный. Ты сидел там и смотрел. А папашку своего — раньше, когда он ещё живой был, — ну, не любил, может, но уж точно уважал, я наверное знаю. Самого себя сейчас слушаю — и выходит, что если уж ты сам, собственными руками, до конца — то это и есть проявление уважения самое, так сказать, наивысшее…
— Я очень не люблю, когда копаются у меня в душе, — недовольно пробормотал хэр Ройш. Он совсем скривился, как будто живот у него болел, хотя болел вовсе не живот. А может, и не болел.
— Я знаю, — развёл руками Хикеракли. — Тебе дай волю, ты б вообще душу запретил, а оставил людям одни только химические элементы.
Хэр Ройш чуть заметно усмехнулся.
— Это может быть не такой уж фантазией, как тебе представляется. Но если бы мне не нравилась, как ты выражаешься, душа, ты бы здесь сейчас не сидел, поскольку в тебе её чрезвычайно много. Но проблема ведь не в душе. Я бы предпочёл запретить людям делать глупости. Очень жаль, что это невозможно.
— Ну почему? — Хикеракли мечтательно возвёл очи. — Издай декрет, Мальвин тебе его подпишет… Так и так, с — надцатого января в Петерберге запрещается делать глупости, иначе — иначе всё, расстрел-с… — Он оправился, сел на стуле попрямее и спросил: — Хэр Ройш, а ты вообще бывал за пределами Петерберга?
— В детстве, — непонимающе свёл брови хэр Ройш. — Отец возил меня в Ыберг и в Столицу. Я не принимаю сейчас в расчёт деревни и шахты, конечно.
— И зря не принимаешь, в них вся соль! Вся, вся соль земли росской! Я ж на первом курсе катался по отечеству нашему — помнишь пихтские праздники, Безудержное Веселье? Да-с. Но катался не только по пихтам, а вообще… Ты себе представляешь, например, степь Вилонскую? Знаешь вообще, что у нас пол-Зауралья ей занято?
— Знаю, разумеется. К чему ты клонишь?
— Вилонь красивая — ух! Стоишь — а там, как бы тебе сказать, волны травы… И, понимаешь, лето на дворе, а они золотистые, как посевы, только любые посевы — эта штука, как говорится, прагматическая, их сажают с целью и для дела, а степные травы, конечно, целебные, их собирают, но выросли они всё-таки сами… Вот просто так, потому что могли. И в этом есть, понимаешь, такая особая красота. Понимаешь? Не понимаешь, вижу. Тут ведь, выражаясь если образно, природа совершила глупость. Эдакая растрата!
— Ты передёргиваешь мои слова. Я не утверждал, что всему непременно должно быть сугубо утилитарное применение. И к чему ты клонишь?
— Клоню? — Хикеракли пожевал губами. — А вот смотри. В Петерберге у нас правит теперь Революционный Комитет — худо-бедно, но правит. А Революционным Комитетом в смысле политики и задания курса правишь ты. Так? И не начинай мне прибедняться! Вот-с. Ежели Гныщевичу всё удастся, я так понимаю, приедут к нам из Столицы какие-то люди, с которыми мы будем заключать договоры и всяческие сделки. Так?
— Так.
— Так вот я и думаю: ты не хочешь, чтобы сделки эти ограничились Петербергом. Ты хочешь сидеть заместо Четвёртого Патриархата. А как ты там будешь сидеть, ежели даже Вилонской степи не видел? Ежели Росской ты Конфедерации и в лицо-то не смотрел?
Хэр Ройш не ответил. Два маленьких чёрных каминчика отражались в его глазах, с непристойной игривостью сыпля искорками.
Это ведь Плеть Хикеракли на мысль навёл — ну, когда на расстреле рассказывал, что нельзя ради малого идти против большого. И как Хикеракли сие подумал, так ему сделалось понятно то, что, может, не понял ещё и сам Революционный Комитет. Остановиться-то не получится. А почему не получится? А потому что вот эти вот два чёрных каминчика — очень они жадные. Они предела своего не поняли.
Вот есть, скажем, люди, для которых предел — это законы или там правила, но хэр Ройш их нарушил. Есть те, кому предел — семья, но хэр Ройш отца убил и мать запер. Какие-то нравственные ценности? Ну, тут он никогда не прикидывался.
Так где предел и с чего мы вообще взяли, что в границах Петерберга?
В гостиную наконец-то явились слуги — прикатили на колёсиках маленький столик, сервированный всяческой вкуснятиной, и Хикеракли временно отвлёкся.
— Помнишь, — прочавкал он, — мы когда-то с тобой говорили, когда ты дела свои карнальные обустраивал. О политике и вообще воззрениях. Вот, и ты мне, хэр Ройш, толковал — я точно помню! — что думать, мол, нужно с вечера, а то и с прошлого утра. Ну, значится, заранее думать, чего творишь и как это обернётся. И отсюда у меня вопросец: так ты подумал? Разобрал загодя, когда и на чём останавливаться?
— У меня сформулированы требования к Четвёртому Патриархату.
— И зачем тебе вся Росская Конфедерация? Нет, я понимаю, власть кипятит кровь, кровушку-то, да… Ну то есть не понимаю, но выучил уже, на Временный Расстрельный глядючи. Ну а дальше что? Поплывёшь завоёвывать Индокитай? Где он, где предел, как говорится, амбициям?
Хэр Ройш вдруг встал. Хикеракли аж поперхнулся — испугался, что их благородие изволило прогневиться, больно уж не в духе его были подобные высокие жесты. Но нет: хэр Ройш сцепил за спиной пальцы, и проявилось в нём неожиданное чувство, и было это чувство досадой.
— Люди, — изрёк он, — в массе своей очень глупы. Они задёшево продают металл Европам и задорого покупают там древесину, хотя могли бы обратиться к соседнему ызду. Они являются на приёмы с протеже, когда могли бы слегка изменить привычки и называть вещи своими именами. Они бездумно превозносят Пакт о неагрессии и не менее бездумно восторгаются расстрелами. Люди, Хикеракли, в массе своей жалкие создания, которых мало что интересует за пределами собственной плошки. Но и это не так отвратительно, как тот факт, что даже плошку они не могут себе обеспечить, а постоянно, бесконечно действуют собственным интересам во вред, верят в гадалок, заводят небезопасные любовные связи и засыпают с папиросой в руке. Я далеко не стар, но полагаю, что имею полное право экстраполировать: здравомыслящих и просвещённых людей очень мало. — Он качнулся с носков на пятки и обратно. — Я не Скопцов и не мистер Фрайд, я не хочу всеобщего блага. Я хочу лишь не видеть всеобщей тупости. И мне не придумать другого способа от неё спастись, кроме как взяв управление людьми в свои руки и устроив их жизнь так, чтобы она была хоть немного более осмысленной и рациональной. Искусственно выстроенными границами Петерберга это желание оканчиваться не может.
Хикеракли, чуть не выронивший изо рта отменный маринованный рыжик, поражённо зааплодировал. Речь сия пронзила самое его сердце. Речи хэра Ройша вообще имели такое свойство, больно уж редко он к ним прибегал.
— Ну так шёл бы в Четвёртый Патриархат, сидел там и обустраивал программу всеобщего образования, — несколько обескураженно выговорил Хикеракли. — У нас вон даже в Академию девок не пускают. Не знаешь, что делать, начни с баб! Я всегда так говорил.
— Четвёртый Патриархат — это апогей человеческой тупости, — раздражительно поджал губы хэр Ройш. — Медлительный, бесполезный, неэффективный. Сколько дней там уже Гныщевич, три? Не сомневаюсь, они ещё принимают решение и заседают заседание. А ему наверняка сказали, что порешат быстро, — он издал неприязненный смешок. — Не думаю, что мне было бы сложно в Четвёртый Патриархат попасть, и совершенно уверен, что если у меня и есть кошмар, его содержание является именно таким.
Хикеракли почесал в затылке. Ну а что ему ещё оставалось делать? Рассказать хэру Ройшу, что нет, не всё так с людьми плохо, а попадающаяся местами людская, о ужас, нецелесообразность — не такой уж туши свет? Да ведь не поймёт. Вот как Хляцкий бы не понял, зачем ему из города бежать.
Может, по такому поводу Хикеракли тоже встать в позу и возмутиться, что какие-то люди больно непонятливые, почему и необходимо срочно захватить над миром власть?
— Но ты прав, — медленно проговорил хэр Ройш и вздохнул. — Как ни прискорбно, ты опять прав. Я до сих пор не задумывался… Вернее, я задумывался, но не формулировал достаточно ясно. В самом деле, изменения, о которых я говорю, не могут быть мгновенными — они требуют времени и постепенности. Пожалуй, я захотел слишком многого и слишком быстро. Более того, пожалуй, нужно признать, что я и сам не вполне свободен от эмоций. — Он обернулся и растянул губы в неожиданно искренней улыбке. — Пожалуй, мне нужен человек вроде тебя, способный вернуть ускользнувшую трезвость мысли, поскольку впредь я не хотел бы её терять. Четвёртый Патриархат нельзя сместить усилиями одного ума. И поэтому, — он вдруг протянул руку, — я бы хотел, чтобы ты присутствовал на переговорах с представителями Четвёртого Патриархата. Если сумеешь воздержаться от избытка шутовства, само собой.
Хикеракли ошалело моргнул на узкую хэрройшеву ладонь. Нет, наверное, он и сам тоже непонятливый. Что это за логика такая? Поговорили по душам, становись теперь дипломатом? Если это такое спасибо — а это, конечно, такое спасибо, — то хэр Ройш всё же стукнутый. Вот ей-ей, другого слова не подберёшь. Человек из химических элементов, чей кошмар — оказаться членом Четвёртого Патриархата.
— Ты требуешь от меня, как говорится, невозможного, — буркнул он, пожимая руку. — Но хоть не во Временный Расстрельный зовёшь, и на том спасибо.
Вот они, издержки того, что все-то ему друзья. Друг Хикеракли, а давай вместе убивать людей, тебе понравится! Друг Хикеракли, а давай вместе искоренять людскую тупость, это так занятно! Друг Хикеракли, не изволите ли откушать плоти европейских младенцев? Что же вы молчите, друг Хикеракли?
Скажите, а честно ли пожимать протянутую руку и не припоминать то дельце, за которое эта рука так хотела бы ухватиться?
— Слушай, хэр мой Ройш, — опасливо поинтересовался Хикеракли, — а что, если б я сказал, что мне наверняка известно: взрыватель Алмазов из города сбежал, и известен человек, который это допустил?
Хэр Ройш преисполнился удивлённого любопытства.
— Тебе следовало бы доложить об этом Мальвину.
— Да, но… что допустившему побег грозит?
— Он из Охраны Петерберга?
— Положим. Но он не виноват, он просто дундук.
— Ты сам знаешь ответ. А глупость не оправдание.
Понимаешь, Хляцкий, ответ-то прост — ответы вообще имеют такую, как говорится, тенденцию, они обычно короче вопросов и какие-то даже односложные. Ну, если мы не на экзамене, но пора экзаменов давно прошла. Глупость не оправдание, глупости не должно быть в этом мире места. Ты виноват не тем, что выпустил кого-то поперёк режима, а тем, что не так тебя и жалко, дундука. Понимаешь?
Вот и Хикеракли не понимает. Такая у них, у непонятливых, выходит, судьбинушка.
Помнишь, Хляцкий, кухарку копчевиговскую, Ладу? Были у вас с ней сношения, помнишь? Она ведь тоже, прямо скажем, не светоч, однако ж и не дура. Обеспечила себе плошку, пошла с солдатами на соглашение — и кухарит теперь не где-нибудь, а при самом при бароне Репчинцеве, её Охрана Петерберга настойчиво порекомендовала и выдала благодарность. А барон Репчинцев нынче — не абы какой аристократик, а крупнейший собственник всея Петерберга за вычетом графа, потому как остальных собственников толком и не осталось. В общем, хорошие теперь Лада мешает харчи, покрепче прежних. Вот она — молодец. А ты дундук.
Ты дундук, а хэр Ройш один. Совсем один. А ему нужно, чтоб был ещё кто-то. Это вообще всем нужно. И кто-то не может просто быть — он должен непременно быть с дарами, с подтверждениями, с доказательствами своей цены. Иначе как ему поверить? Истрепался, брат, наш инструмент, слово нынче дёшево стоит, тут дело требуется. Дельце. Маленькое, но ценное.
Чтоб установилось, так сказать, доверие.
Хикеракли посмотрел на хэра Ройша. Жалостливый Хикеракли человек — вот и этого долговязого ему было жалко, в его нежилой гостиной, с запертой мамашей, с кошмарами, о которых он никогда и никому не расскажет, потому как не столько их боится, сколько стыдится. Тоже по-своему дундука.
— Знаю я ответ, — тихо сказал Хикеракли. — У вас он на всё один. А ещё я знаю имя человека, по дурости выпустившего Евгения Червецова, взрывателя Алмазов, из Петерберга.
Хэр Ройш — более не младший — знал, что Евгения Червецова, взрывателя Алмазов, из Петерберга выпустил конюх Хляцкий, но не знал, что стало с конюхом.
Но другое незнание вызывало только раздражение. В Четвёртом Патриархате восемь десятков человек, так что вполне естественно не иметь представлений о том, кто именно доберётся до Петерберга. Более того, естественно и не возлагать на авантюру Гныщевича однозначных надежд. Эти переменные были для хэра Ройша затруднениями, но не бедой.
Бедой оказалось состояние бумаг покойного хэра Ройша-старшего.
Всю свою переписку он, разумеется, сохранял, равно как и копии большинства документов, с которыми ему доводилось иметь дело. Неудивительно, что в кабинет эти бумаги вместиться не могли, занимая нечто наподобие библиотеки. Но вот навести в ней порядок отец — хэр Ройш-старший — не удосужился, хотя вполне располагал на то ресурсами. Да, письма отдельных членов Четвёртого Патриархата лежали в соответствующих ящичках, но основной интерес всегда представляют не слова человека, а слова о человеке. Из посланий Бориса Жудьевича Жуцкого не удалось бы узнать, почему три года назад его супруга перебралась обратно в Фыйжевск: такие сплетни необходимо восстанавливать по контексту, а составить контекст без должной разметки практически невозможно. Хэр Ройш сталкивался с этим и ранее, но в петербержских делах проблема стояла менее остро.
Любому архиву требуется дотошная и тщательная разметка; иное — просто оскорбление его содержанию. Больно было представлять, сколько полезных сведений хэр Ройш так и не смог извлечь, слепо тыкаясь от одного письма к другому.
— Делегаты наши, однако же, спешить не изволят, — посетовал граф Набедренных, одним своим присутствием придававший казармам светскости и респектабельности. Как бы хэр Ройш ни относился к данным свойствам действительности, сейчас Петербергу требовался именно граф.
— Да они, может, вообще не приедут, — хмыкнул Хикеракли. — Они, может, передумали. Чай не лето на дворе, выбираться в наши дали накладно, а дороги — сами знаете…
— Они прислали извещение, — сухо напомнил хэр Ройш, — несмотря на то, что формально их к подобному ничто не обязывает. Я не вижу причин ожидать, что решение сменится.
Извещение действительно прозвенело на генеральском телеграфе, когда пошёл седьмой день с отъезда Гныщевича и, по всей видимости, четвёртый день его пребывания в Патриарших палатах. Не нужно быть осьми пядей во лбу, чтобы понимать: каждый лишний час в роли мсье Армавю для Гныщевича опаснее предыдущего, и затянувшиеся совещания Четвёртого Патриархата нервировали хэра Ройша. Впрочем, сомневаться в актёрских талантах посланника не приходилось, а его неподдельная манера бросаться французскими словечками должна была сыграть на руку в том случае, если кто-нибудь попытается подловить мсье Армавю со сна или в ином неподготовленном состоянии.
Возможность довериться глуповатому и наглому, но, без сомнения, талантливому актёру Гныщевичу тоже давала чувство свободы. В конце концов, для того революция и затевалась, чтобы каждый мог заняться именно тем, к чему имеет наибольшую предрасположенность, а не тем, что продиктовано его статусом и происхождением. И потому хэр Ройш не стал составлять перечень людей, которые встретят делегатов, самолично, а позволил оному сформироваться естественным образом.
Совершенно естественно, что здесь был нужен граф, способный показать, что в Петерберге не чинится кровавых расправ над всеми подряд. Всю последнюю неделю хэр Ройш провёл в библиотеке отца, да и ранее больше общался с голубями, чем с людьми; он давно уже перестал чувствовать себя аристократом. Но представители Четвёртого Патриархата аристократизма требовали, иначе уровень перемен попросту бы их шокировал, и это испортило бы перспективы переговоров. А Хикеракли не только умел складно болтать, но и имел внятное, из первых рук представление о жизни широких слоёв горожан. Именно его устами, а не устами графа или самого хэра Ройша, обычно говорили наиболее здравые компромиссы.
— Делегацию на подъезде
И был ещё Твирин. Когда Хикеракли его увидел, он ухохатывался так долго и заливисто, что хэру Ройшу пришлось оттащить весельчака в сторону и выспросить, в чём состоит причина веселья. «Твирин! — утёр слёзы Хикеракли. — Временный Расстрельный Комитет у тебя представляет Твирин! Не Мальвин, не Золотце — а ведь теперь мог бы и Золотце, — но нет, Твирин! Тот, кто и должен по уму, и никаких интриг, никаких тут интрижек!»
«Слово «интрижка» имеет несколько иное значение», — буркнул хэр Ройш, но кривить душой не следовало: он понимал, что имеет в виду Хикеракли. Разумеется, ему было бы спокойнее в присутствии Мальвина или Золотца. Но Временный Расстрельный Комитет являлся отдельной сущностью; Временный Расстрельный Комитет по тем или иным причинам выдвинул своим представителем Твирина; и если хэр Ройш хотел сохранить ту
В конце концов, Твирин производил определённое впечатление, а всё необходимое хэр Ройш мог сказать и сам.
— С утра времени утекло немало… — покосился на часы граф. — Неужели многоуважаемые делегаты там, в Перержавке, и бросили свой роскошный патриарший поезд? Пробираются до казарм по грудь в снегу?
— Никакого поезда замечено не было, — Твирин единственный из присутствующих стоял, подпирая оконную раму; остальные обживали переговорные места. — Пять карет, включая наместническую, две дюжины подвод и одна «Метель».
— Вы хотите сказать, что они едут от Столицы конным ходом? — неприятно изумился хэр Ройш. — Тогда мы можем прождать их ещё полдня. Должен заметить, я удивлён таким выбором. Даже если их смутили сведения о том, что город закрыт, нужно ведь понимать, что до Перержавки состав способен добраться без сомнения.
— Да брось, — лениво потянулся Хикеракли. — Им, может, прокатиться по морозцу надумалось, ух! Тебе всё дело да дело, а у них печалей нет — одна только росская зима! И потом, ты почто, хэр мой Ройш, жалуешься? Хорошо ведь сидим, благочинно. Сюда бы только бальзамчику…
— Не надо тебе бальзамчику, — осадил его хэр Ройш, — хватит постоянно хвататься за бальзамчик.
— А и то верно, мало нас, — согласился Хикеракли, — не разгуляешься. Размаху нет, народу нет. Сидим тут вчетвером, как фиги турко-греческие.
Приходилось, опять же, признать, что он прав. Хэра Ройша самого удивило, что другие члены Революционного Комитета вовсе на эти переговоры не рвались — в отличие от, скажем, давешних переговоров с генералами. По всей видимости, они по-прежнему мыслили в рамках Петерберга, а может, рассматривали делегацию из Четвёртого Патриархата как пустую формальность, неспособную принести плоды. Рвался один только Коленвал, но Хикеракли сообщил ему, что с глухими не слишком удобно поддерживать диалог. А хэр Ройш и правда очень хотел бы видеть Золотце, но тот заявил, что не желает опять любоваться на морды, ради любования которыми бросил то, чего теперь уже не вернёшь.
Быть может, на равнодушие Революционного Комитета как-то повлияли самозванцы? Самозванцы хэра Ройша смущали чрезвычайно — кажется, сильнее, чем кого бы то ни было. Ему не нравилось, что образ тех, кто стоит во главе текущих петербержских процессов, размывается.
Хэр Ройш был скрытным человеком — не только по природе своей, но и по убеждениям, однако же мысль о том, что кто-то в этом городе присваивает себе заслуги Революционного Комитета, почти искушала его показаться на публике лично. Почти. Он надеялся пережить это искушение и лишь поддерживал решительные меры Мальвина, беспощадно самозванцев ловившего.
Пока же хэр Ройш предпочитал ожидать столичных делегатов в недрах казарм, подальше от площадей и открытых пространств.
— Во-первых, — улыбнулся тем временем граф, — мы блюдем сакральное число. Откуда, господин Хикеракли, напрямую следует «во-вторых»: вчетвером собираются отнюдь не турко-греческие фиги — выдумали тоже! — а, прошу прощения за чрезмерность, росские патриархи. Не эти, теперешние, а подлинные. Древние и летописные.
Граф был в своём репертуаре и забыл упомянуть, что летопись древних патриархов закончилась тем, как они друг друга переубивали, и на смену им пришёл Четвёртый Патриархат. Кроме того, вот уж кто не мог похвастаться свободой. Хэр Ройш не поручился бы за подлинность этой легенды, но имелись ведь более или менее убедительные свидетельства того, что исконные патриархи были скованы друг с другом единой цепью.
Во избежание размытия образа.
— Едут, — неожиданно прервал ход его мыслей стоявший у окна Твирин, после чего распахнул наружную дверь и отдал распоряжения.
Твирин, Хикеракли, граф и хэр Ройш ожидали делегацию в одном из проходных казарменных строений Западной части. В большинстве своём те предназначались для досмотра и не слишком располагали к беседам, больше напоминая стойла, но недели более чем хватило на терпимое переоборудование. Помещение вычистили от соломы и всяческой дряни, отмыли и снабдили длинным столом. Выяснилось, что здесь даже есть камин, который удалось растопить.
Хэр Ройш ещё раз окинул глазами собравшихся. Присыпанный бриллиантами граф; Хикеракли, в последнее время несколько пополневший и отказавшийся снять свой тулуп, подбитый мехом какого-то куцего животного; Твирин в шинели рядового и с нервными, голодными глазами. Они выглядели именно так, как нужно было выглядеть, чтобы суть революции прояснялась немедленно.
Разношёрстно.
Делегаты причаливали долго, как корабль, посмеивались и охлопывались от немедленно налетевшего снега. Твирин с видимым трудом сел. Когда дверь наконец раскрылась, первыми внутрь шагнули Плеть с Гныщевичем — или, вернее, с цветущим и улыбчивым мсье Армавю. Делегаты проследовали за ним стыдливой, почти детской вереницей.
— Добрый день, — учтиво поклонился тот из них, что оказался во главе, средних лет мужчина с фигурной бородкой. — Мсье Армавю, я верно понимаю, что это встречающие? Хотелось бы не тратить времени впустую, а как можно скорее перейти к диалогу с новым Городским советом.
Последнее наименование он выплюнул с заметным сарказмом.
— Да вы с дорожки небось устали, вы присядьте на минутку! — подскочил Хикеракли. — Куда бежите-то? А говорят, молодёжь жить спешит! Чушь, чушь свинячья. Садитесь, располагайтесь, щас мы вам водки-соли…
— Не сочтите за неуважение, — ответил красивый молодой человек, в котором хэр Ройш сразу опознал графа Асматова-младшего, — но без водки и соли вполне можно обойтись. Мы действительно несколько устали с дороги…
— Тем не менее говорить мы будем здесь, — ровно отчеканил Твирин.
Делегаты смутились. Пока они переглядывались, хэр Ройш с облегчением отметил, что способен с достаточной степенью уверенности опознать их всех.
Помимо графа Асматова-младшего, Ильяна Аркадьевича, в делегацию также вошёл граф Асматов-старший, Ван Ванович. Это было совершенно неудивительно, поскольку дочь второго и, соответственно, тётка первого являлась супругой господина Туралеева, главы петербержского наместнического корпуса. Асматовы происходили из Старожлебинска и стремились при этом оставаться столичной аристократией, но имели и значительную связь с Петербергом: старший брат Вана Асматова в Петерберге прежде жил, а ещё раньше, около пятидесяти лет назад, сразу двое представителей этой фамилии сложили с себя должности в Четвёртом Патриархате и уехали сюда из Столицы. С точки зрения личных качеств Асматовы демонстрировали, пожалуй, лучшие стороны высшего света: они были относительно честны и готовы при необходимости действовать решительно — по меркам Четвёртого Патриархата, само собой. В частности, Асматов-младший выступал категорически против единообразного налога на бездетность во всех регионах Росской Конфедерации, а старший и средний воздержались. С другой стороны, все они чрезмерно гордились древностью своей фамилии, и панибратство графа Набедренных с чернью вроде Хикеракли могло показаться им оскорбительным.
На «Метели» приехал, очевидно, граф Тепловодищев, о котором много распинался Золотце, называя его столичной версией графа Набедренных. Он был относительно молод, с придурью, а политику расценивал как игру и способ самолюбования. Следовательно, выкинуть он мог что угодно.
Два старика с косматыми бородами были, вероятно, графом Дубиным и бароном Ярцевым, хотя во втором хэр Ройш сомневался. Это Четвёртый Патриархат во плоти: консервативный, медлительный и не имеющий никакого желания идти на компромиссы. Говорить с ними было заведомо почти бессмысленно.
Но наиболее сложной фигурой являлся первый из вошедших, мужчина с фигурной бородкой; по всей видимости, барон Зрящих. Из отцовской переписки можно было заключить, что это человек исключительно себе на уме, не имеющий отчётливо выраженной лояльности, но готовый во всём увидеть личную выгоду. На подобных преференциях легко сыграть, но и цена им невелика; с другой стороны, хэру Ройшу удалось обнаружить намёки на то, что барон Зрящих с недавнего времени занят формированием в рядах Четвёртого Патриархата новой фракции, куда входит, к примеру, граф Тепловодищев, и фракция эта, ориентированная на частичную перестановку акцентов в отношениях с Европами, уже обладает изрядным весом. Означенные намёки пришли от не слишком расположенных к сплетням Асматовых, что наводило на мысли об их собственном к происходящему отношении.
— Настоящий таможенный контроль! — рассмеялся граф Тепловодищев. — Вы забываете, господа, что Петерберг — городок опасливый… Наверняка им нужно принять в наш адрес какие-то меры, и подобную дотошность можно только похвалить. Ну, что вас интересует? Досмотр? Или нужно подписать документы?
— Да что вы ломаетесь? Садитесь, говорят же вам, — фыркнул неожиданно Гныщевич, доселе благостно созерцавший сцену со стороны. — Садитесь-садитесь, никуда вам за новым Городским советом ходить не надо. Новый Городской совет courtoisement пришёл к вам на своих двоих.
— Это что же… — загудел граф Дубин, — это вот они?!
— Невкусно? — дурашливо наклонил голову Хикеракли.
— Это какая-то ошибка, — брезгливо заметил граф Тепловодищев. — Гаспар, дорогой мой, мы по вашей же рекомендации прибыли вести серьёзное обсуждение, принять во внимание позицию бунтовщиков, но это просто насмешка!
Граф же Набедренных, петербержская версия графа Тепловодищева, посмотрел на Гныщевича лирически и тепло, всем своим видом выражая, как светски по тому стосковался.
— Не рискну обращаться к вам «дорогой мой», — заметил он, — а посему лишь смиренно передаю вам из рук в руки ваш петербержский атрибут власти и на том умолкаю.
Граф снял с колен гныщевичевскую шляпу, которую принёс с собой и которую хэр Ройш старался не замечать. Увы, соприкосновение с графом шляпу вовсе не облагородило: она осталась поношенной, ободранной и украшенной лысыми перьями. Владелец в неё, разумеется, немедленно вцепился.
— Гаспар, дорогой мой, бросьте, — воззвал граф Тепловодищев. — Не нужно носить такую дрянь, вам совершенно не к лицу.
— Да я вообще-то не Гаспар, — пожал плечами Гныщевич, взлохматил волосы и нахлобучил шляпу на привычное место, — я вообще-то Бася. Только это для друзей, а для тебя я Себастьян. Себастьян Гныщевич. Так что кончай cette comédie, садись и начинай общение с петербержскими верхами. А у меня других дел хватает. И вот ещё что, — угрожающе сощурился он, — больше никогда — слышишь, jamais! — не гоняй «Метель» по такому снегу. Ей это не нравится.
И, отсалютовав «петербержским верхам», он вышел через ту дверь, что вела в город, не забыв забрать Плеть. Делегаты стояли с таким видом, будто из-под земли, гремя цепью, только что вылезли древние патриархи.
— А что, правда Себастьян? — громким шёпотом поинтересовался Хикеракли.
До сих пор делегаты смотрели мимо, что было несколько неожиданно: в конце концов, и граф Набедренных, и сам хэр Ройш должны были произвести на них успокаивающее впечатление, да и Твирин, если принять за чистую монету шинель рядового, выглядел здесь вполне уместно. Вряд ли их настолько возмутил юный возраст собравшихся; наверное, делегатам просто не пришло в голову, что переговоры могут проходить прямо в казармах, без привычной трапезы и прочих церемоний.
Хэр Ройш испытал прилив злорадства.
— Значит, это всё был обман, — барон Зрящих опомнился первым и принялся усаживаться напротив хэра Ройша, — что ж. Не тратьте силы на пустые угрозы; полагаю, что так просто вы нас в Столицу не выпустите. Смею ли я осведомиться, что случилось с настоящим мсье Армавю?
— Да всё с ним путём, — ответил Хикеракли. — Сидит себе в камере, потягивает кофий.
— Вы хоть понимаете, что творите? — граф Асматов-старший, тоже опустившись за стол, потёр виски. — Вы представляете себе реакцию Европ — реакцию, успокаивать которую, замечу, придётся не вам?
— Вы можете хоть слово сказать от себя, не ссылаясь на Европы? — холодно осведомился Твирин.
— Действительно, господа, оставьте, — граф Тепловодищев картинно махнул рукой. — Мы ведь прибыли сюда, чтобы вести диалог с петербержскими бунтовщиками — то есть, прошу покорно меня простить, новыми властями. Насколько я понимаю, это они и есть. Что ж, давайте беседовать.
— Мы уже побеседовали с мсье Армавю, — отрезал барон Зрящих, — и поплатились за свою доверчивость. Я вижу здесь солдата Охраны Петерберга — даже не офицера! — сына хэра Ройша… Вес имеет разве что ваше слово, Даниил Спартакович, но и вы, не сочтите за оскорбление, крайне молоды. Каковы, собственно, наши основания полагать, что вы действительно обладаете в Петерберге некоей властью?
— Дядя, ты меня забыл, — обиженно прогундосил Хикеракли.
— Непростительно забывать простой народ, — согласился граф и кокетливо улыбнулся. — Как только вы забываете простой народ, он отвечает вам тем же, и всякая власть, коей вы обладаете — где бы то ни было, — перемалывается в пыль.
— Если вы сомневаетесь в степени нашего влияния, можем поставить эксперимент, — хэр Ройш сложил пальцы домиком. — Выйдем наружу, и мы подтвердим, что вы представители Четвёртого Патриархата, а потом отдадим солдатам приказ вас задержать. Ну а вы, соответственно, попросите их этого не делать. Проследим, чьи слова окажутся для них более весомы, и сделаем из этого выводы о том, кто какую роль в Петерберге играет. Согласны?
Твирин чуть заметно усмехнулся. Делегаты, судя по всему, вовсе не жаждали проверок.
— В последнем законном созыве вашего Городского совета было более десятка представителей, — пошевелил седой бородой граф Дубин. — А вы, значит, управляете Петербергом вчетвером?
— А вы Росской Конфедерацией — вшестером? — фыркнул Хикеракли. — Что вы как дети малые, пока мы здесь сидим, там — у-у-у, процессы движутся! И ими тоже руководят. Но на нашей встрече полагается всё по уму сделать, чтоб красиво и, так сказать, символически. Вы, значится, члены Четвёртого Патриархата, ну а мы вчетвером, как древние патриархи. Которые летописные.
— Хотите быть святее Первых Божьих Слуг? — снисходительно улыбнулся граф Тепловодищев.
Граф Набедренных на его улыбку ответил смущённо нахмуренными бровями:
— Разве же они при вступлении в сан сразу объявляются святыми? Ах, эти тонкости духовной жизни Европ! Виктор Арчибальдович, извините нам нашу дремучесть — мы росские националисты.
— В первую очередь вы преступники и захватчики, — барон Ярцев покачал головой. — Где командование Охраны Петерберга?
— Охраной Петерберга командует Временный Расстрельный Комитет, — коротко сообщил Твирин.
— А Временный Расстрельный Комитет — это он, — ткнул в него пальцем Хикеракли, — ну и другие, по слухам, тоже имеются, но брат Твирин над солдатами теперь главный. И кончайте обзываться, так мы каши не сварим и ничего другого хорошего тоже.
— Росские националисты? — прищурился барон Зрящих, и хэр Ройш понял, что не ошибся: именно он наиболее трезво смотрел на ситуацию, что и делало его наиболее опасным. — Петерберг — портовый город, главное связующее звено в отношениях с Европами. Не поймите меня неверно, я сам в известной степени разделяю ваши чувства; снижение влияния Европ на Росскую Конфедерацию является одним из ключевых направлений моей работы. Но это долгий процесс, требующий аккуратного и внимательного подхода, причём вестись такая работа должна изнутри Четвёртого Патриархата. Я не сомневаюсь в том, что вы хотите своему городу блага, но отдаёте ли вы себе отчёт в том, что перекрыли торговые пути всей стране? — Он держался чрезвычайно серьёзно, ничем не выдавая презрительного отношения к представителям Революционного Комитета, если таковое вообще имелось. — Я был в Кирзани, где шахтёры нарушили работу одной из главных железных дорог. И знаете, нам даже не пришлось самим предпринимать решительных мер: против бунтовщиков выступили жители соседних городков поменьше, оставшиеся без коммуникаций. Остановка Петербержского Порта не только сделала невозможной своевременную доставку товаров, но и оскорбила Европы, так что они не спешат перенаправить ресурсы по суше. Вы настраиваете против себя всю страну, тем самым несколько обесценивая имя росского национализма.
— Осторожность, граничащая с полной невидимостью, тоже не набивает ему цену, — пробормотал граф в воздух, после чего обратился непосредственно к барону Зрящих: — Понимаете ли, сударь — простите, не имею чести знать вас по имени, в Четвёртом Патриархате слишком уж много имён… Так вот. В ваших словах явственно прозвучала двусмысленность. Вы, если мне не померещилось, сказали «ресурсы»? Увы, рухнула моя надежда на встречу с родственной душой! Мы с вами исповедуем будто бы некие различные — сорта? жанры? тональности! — национализма, раз вы полагаете, будто земля росская бедна ресурсами, а земле европейской есть что нам в этом смысле предложить, — и граф рассеянно принялся искать портсигар.
— Мне кажется, вы зря цепляетесь к словам и упускаете содержание того, что сказал Тарий Олегович, — заметил граф Асматов-младший. — Речь ведь не о ресурсах, а о том, что ваши чересчур радикальные методы ставят под угрозу отношения с Европами как таковые. Но ведь даже вы вряд ли всерьёз верите, что Росская Конфедерация может существовать в изоляции?
— А почему нет? — Хикеракли лирически подпёр кулаком щёку. — Я не на-ца-на-лист, я и слов-то таких не знаю, зато у меня голова с фантазией. Не одними Европами живём, есть ведь Индокитай, есть Латинская Америка… А коли нет, то и шут с ними. Росская Конфедерация — страна немаленькая. Нешто вы и вообразить не можете, как она сама с собой разберётся, будто взрослая уже? Нам тычете в нашу молодость, а сами как детишки неразумные мыслите.
— Процессы, о которых вы берёте на себя смелось рассуждать, гораздо сложнее, — раздражился граф Асматов-старший, — и вы…
— Мы не о том говорим, — с неожиданной неучтивостью перебил его граф Дубин. — Мы прибыли обсуждать Петерберг. В вопросах мировой политики решения, к счастью, остаются за Четвёртым Патриархатом, и если нам потребуется консультация, мы, без сомнения, к вам обратимся.
Хикеракли с иронией покосился на хэра Ройша. «Ты хочешь сидеть заместо Четвёртого Патриархата», — говорил он на днях, и хэр Ройш того не отрицал; да, хочет. И когда ему это удастся, он не станет обращаться за консультацией к бессмысленным ретроградам.
— Хорошо, — медленно произнёс хэр Ройш и сам удивился тому, сколь сухо звучит его голос. — У Петерберга есть к Четвёртому Патриархату ряд требований, без исполнения которых мы отказываемся признавать вашу власть в какой бы то ни было мере. Пока что всё свидетельствует о том, что Петерберг способен существовать автономно — быть может, даже открыть собственные торговые каналы с Европами. Прислушаться к нам — в ваших интересах.
— Ах, не размахивайте кулаками, — граф Тепловодищев недовольно поморщился на дым папиросы графа Набедренных, — это, право, лишнее. Не сомневаюсь, что отец научил вас внятно излагать свои мысли — так излагайте…
Хэр Ройш вовсе не страдал излишней раздражительностью, но это неуместное упоминание отца его задело. Он не отрицал вклада хэра Ройша-старшего, ныне покойного, в своё воспитание и образование, однако низведение до них любых способностей злило, равно как и манера ради веселья вставлять шпильки.
— Во-первых, налог на бездетность в Петерберге отменяется, — спокойно сообщил он, — и я хочу подчеркнуть, что это не
— Наглецы, — выплюнул граф Дубин.
— Во-вторых, Петерберг получает право частичной законодательной автономии. Де юре она имеется у каждого ызда, однако де факто практически не используется. Речь идёт в первую очередь о смене принципа отбора в Городской совет — кучка ресурсных аристократов попросту не может представлять интересы всего населения. Во властном органе должны присутствовать спикеры от разных гражданских групп, причём они должны сменяться. Если вы полагаете, что такое положение в Петерберге способно деморализовать другие города, стоит задуматься о том, чтобы отменить Городской совет в принципе, а на его место поставить иной орган с иным названием. Должен, кстати, заметить, — хэр Ройш слегка улыбнулся, — что
— И этим новым органом будете, конечно, вы? — мрачно осведомился граф Асматов-старший.
— Нет, глава Союза Промышленников самолично, — под нос хихикнул Хикеракли.
— В-третьих, — продолжил хэр Ройш, — есть ещё одно принципиальное требование. Я говорю «принципиальное», поскольку перечень менее значимых аспектов вроде полной амнистии и предложений по компромиссному налоговому регулированию предпочту предоставить вам в письменном виде. Так вот: третье принципиальное требование заключается в смене положения Охраны Петерберга. — Делегаты отреагировали недоумённо, и хэр Ройш продолжил: — Сейчас роли Охраны Петерберга и Резервной Армии неравновесны. В Резервной Армии не столько служат солдаты, сколько готовятся будущие чиновники, готовые отправиться на службу в прочие города и ызды Росской Конфедерации и защищать там интересы Четвёртого Патриархата. Это, разумеется, даёт вам серьёзное влияние на страну, но влияние слишком централизованное.
— А вы так жаждете с нами его разделить? — барон Зрящих иронически вскинул брови. — Помилуйте, хэр Ройш. Ваше первое предложение было ожидаемым, второе… более острым, но хотя бы внутрипетербержским. Однако последнее несколько чересчур, не находите? Столица одна, Четвёртый Патриархат один, и я не понимаю, на каких основаниях часть столичных полномочий должна переходить Петербергу.
— А на каких основаниях вы — то есть ваши предшественники — поставили вкруг Петерберга армию? — Твирин впервые повернулся к делегатам. — Пустые слова о портовом городе оставьте себе, повторять их в лицо жителям этого города смешно. Повторить же их солдатам той самой армии у вас не хватит духу. Не сомневайтесь, не хватит. Вы ведь даже не представляете, о ком и о чём идёт речь. У вас есть одна армия, которой обещают сытое и холёное будущее, и вторая армия, которая действительно проливает кровь в интересах отечества. А вашей третьей армии у вас нет — потому что вы не дали ей ничего, кроме самодурского приказа из года в год сторожить один проклятый город. И того, что ей не дали, она готова взять сама. Но вам придётся признать: холёное будущее самостоятельно отхватить труднее, чем возможность проливать кровь.
Вторую, то есть Оборонительную Армию хэр Ройш не упоминал сознательно, хотя в изложении Твирина положение Охраны Петерберга прозвучало более чем отчётливо. Но о том, что происходит с Оборонительной Армией, можно было только гадать — и догадки получались чрезвычайно любопытными: пару дней назад За’Бэй признался, что отправившегося в Столицу Гныщевича настойчивей обыкновенного искали тавры. А значит, совсем скоро они его найдут и чем-то с ним поделятся.
— Выражаясь афористичней, — продолжал тем временем граф, — если повесить на чью-нибудь спину ружьё, не стоит изумляться, что рано или поздно…
— Оно уже выстрелило, — отрезал Твирин. — В Городской совет. Вы желаете продолжения? Прежде чем ответить, уясните себе, наконец: мы — желаем. Охрана Петерберга желает.
Угрозы показались хэру Ройшу лишними, но в то же время он вынужден был признать, что без дополнительных стимулов горькую пилюлю требований делегаты проглотить не сумеют. А отступаться Революционный Комитет не собирался ни на шаг, поскольку в том не имелось острой необходимости.
«И поскольку ты нахватался методов у Гныщевича, — резюмировал Хикеракли утром, когда хэр Ройш в последний раз изложил встречающим суть требований. — Откуси побольше, авось что переварится».
Он был неправ. Хэр Ройш кусал ровно столько, сколько требовалось. Четвёртый Патриархат не Городской совет, который можно просто перестрелять; сеть его влияния раскидывается куда дальше. А значит, и смещать нужно постепенно, и потому водворение некоторых офицеров Охраны Петерберга на чиновничьи роли в других городах было очень важно. Сейчас таким правом в Петерберге обладали только генералы, и в Городские советы они обычно попадали в том возрасте, когда у них не оставалось ни амбиций, ни сил что-то менять. Но можно было добиться того, чтобы в Старожлебинск, Кирзань Куй, Фыйжевск и так далее приезжали люди помоложе и поживее.
Граф Набедренных заявил, что он росский националист. Хэр Ройш был, видимо, националистом петербержским; ему казалось, что, по здравом размышлении, у портового Петерберга куда больше прав выступать центром росской политической жизни, чем у Столицы, только тем и примечательной, что она была когда-то ядром Столичной Роси.
— Вы расстреляли Городской совет и не скрываете этого, — старческие узловатые пальцы барона Ярцева скрутились в кулаки. — По слухам, не только Городской совет. И при этом выдвигаете весьма бесстыдные требования. Я не понимаю, почему вы рассчитываете на положительное решение.
— Не понимаете, — охотно кивнул Хикеракли, — ничего не понимаете. У нас тут революция, братцы. Ре-во-лю-ци-я. Полный, так сказать, переворот, мы кого только не перестреляли. А вы не понимаете и думаете, что у нас, как в Кирзани, нужно провести инспекцию. Не понимаете, что из казарм вас никуда не выпустят. И главное, чего вы не понимаете, так это что не вам принимать решение — Петерберг ведь уже отделился, не заметили? У вас выбор-то не между тем, удержать нас или нет. Он между тем, сохранить ли при этом приличную физию или осрамиться — а вы в Кирзани, говорите, были? — обратился он к барону Зрящих. — То есть вас не только в портовом городке не любят? Поберегли б физию.
— У нас в союзниках Европы, — снова махнул рукой граф Тепловодищев, сверкнув перстнями.
— Да нет у вас Европ, — Хикеракли досадливо крякнул, — где они, ваши Европы? Шлют вам ноты порицания? Во всех Европах одному только настоящему мсье Армавю наши дела и сдались. Но настоящий мсье Армавю не в Европах.
— Это потому что мы пока не стали всерьёз… — начал было увещевать барон Зрящих, но Твирин чеканно его оборвал:
— И не станете. Решение будет принято в Петерберге.
— Мы не требуем ничего умопомрачительного, — откинулся на стуле хэр Ройш, — вы ведь, Тарий Олегович, и сами сказали, что отчасти были готовы. У вас нет серьёзных способов воздействовать на Петерберг: Европы нас не пугают, поскольку сами находятся от нас в большей зависимости, чем мы от них, а административные меры вряд ли окажутся успешными, поскольку мы способны существовать автономно. Переговоры — это, если хотите, жест нашей доброй воли в ваш адрес. Но в то же время было бы нелепо называть себя росскими националистами и желать отколоться от росской земли. Мы этого не хотим, мы лишь хотим прогресса.
— И у вас прогресс, — фыркнул граф Асматов-младший.
Барон Зрящих барабанил пальцами по столешнице.
— Ваши требования остаются
— Решение будет принято в Петерберге, — холодно повторил Твирин.
— Но мы не вправе… — залепетал граф Асматов-младший, однако хэр Ройш не дал ему продолжить:
— Давайте постараемся обойтись без прямой лжи, это неизящно. Главной задачей господина
Делегаты раздосадованно вздохнули, что означало точное попадание. Хэр Ройш с довольством улыбнулся. Документы были у него при себе, в портфеле; это выглядело несколько студенчески, но в то же время для серьёзности и прочего внешнего впечатления имелся граф, а себе хэр Ройш мог позволить хранить бумаги поближе к сердцу.
— Никакого решения не будет, — пробасил вдруг граф Дубин. — Вы, наглецы, широковато машете. Налог на бездетность введён на всей территории Росской Конфедерации, допустимы лишь временные послабления, но никак не отмена. Об остальном и говорить смешно! А угрозы свои оставьте себе.
— Никит Санович, не спешите, — забеспокоился граф Асматов-младший. — Вы ставите Тария Олеговича в неловкое положение…
— Не говоря уж о том, что он прав, — согласился граф Тепловодищев. — Конфликты существуют для того, чтобы их разрешать, не так ли? Давайте уважим господ бунтовщиков, рассмотрим их идеи…
— Слушайте, братцы, вы все картавые, что ли? — насупился Хикеракли. — Трудно слово «тр-р-ребования» произнести?
— Требования, — иронически отеческим жестом успокоил его граф Асматов-старший. — Я считаю, что их следует рассмотреть. Самым пристальным образом, — хмыкнул он. — Думаю, вы понимаете, господа, что на это понадобится время…
— Сколько угодно, — участливо кивнул хэр Ройш.
— …А кроме того, с нами прибыли секретари, слуги и так далее — как видите, мы с самого начала подошли к переговорам серьёзно. Их необходимо будет разместить…
— Не беспокойтесь, им место тоже найдётся.
— Полагаю, в течение недели…
— Не позволю! — грохнул граф Дубин.
— Никит Санович!
— Я думаю, господа, эти распри лучше отложить до внутреннего обсуждения, — твёрдо проговорил барон Зрящих, а после отвернулся от коллег: — И думаю… простите, как вы назвались все в совокупности? Я думаю, господа Революционный Комитет, что чем быстрее вы препроводите нас в город, тем быстрее вся эта неприятная ситуация получит подобающее разрешение.
Хэр Ройш с неподдельным наслаждением растянул губы в улыбке.
— Видите ли, Тарий Олегович, тут имеется некоторое затруднение. Господин Твирин справедливо заметил, что решение вы должны принять не в Патриарших палатах, а здесь, в Петерберге, но Петерберг — закрытый город, в который вас, к сожалению, не пропустили. Полагаю, из этого парадокса имеется лишь один выход: вам придётся остаться в казармах. Но не беспокойтесь, — с самой нарочитой заботой, на которую он был способен, прибавил хэр Ройш, — вашей челяди место тоже найдётся.
Твирин мрачно усмехнулся, и даже в извиняющейся гримасе графа читалось искреннее блаженство. Делегаты, до сих пор преимущественно квохтавшие, разом поскучнели. Судя по всему, ситуация наконец-то предстала им во всей полноте.
— Я отдам распоряжения караульным, — бросил Твирин и вышел.
Хэр же Ройш был доволен. Он был
Если не слепить себя попыткой контролировать всё происходящее, а частично передавать власть в другие руки; если не требовать сразу всего, а начинать с предложений, на которые можно согласиться, — результат оказывается потрясающим. Граф зачастую отрывается от действительности, а Твирин непредсказуем, но без витиеватой лирики первого и безучастных угроз второго переговоры могли бы завершиться совершенно иначе.
Хэр Ройш был равнодушен к погодным явлениям, но сейчас его тянуло заявить, что перспективы Петербергу открывались радужные.
— Когда вы говорите, что нам придётся остаться в казармах, — бледно поинтересовался граф Асматов-старший, — вы имеете в виду «в камере»?
— По-вашему, солдаты в камерах живут? — Хикеракли поднялся на ноги и укоризненно покачал головой. — В казармах значит в казармах. Тут не Патриаршие палаты, но жить можно без особых, так сказать, затруднений. Вы сидите, размышляйте, взвешивайте, документы подписывайте, и всё будет хорошо. — Он всплеснул руками и обратился к хэру Ройшу с графом: — Вот люди-то, а! Думают, что ежели мы Городской совет расстреляли, так и всякого другого тоже арестуем. В головах одни, как это, сте-ре-о-ти-пы. Мы-то ведь тоже бунтовать устали, нам мир да согласие нужны. А вы — «в камере», эх! Ну что мы, разве мы звери?..
Вряд ли бы хоть кто в мире мог счесть Скопцова знатоком дамской красоты. И не потому, что дамы ему попадались некрасивые или что рассмотреть их достоинств он не умел, а в некотором роде наоборот. В каждой, будь то робкая воспитанница девичьего интерната или бойкая торговка из Людского, имелась своя драгоценность; можно сказать, что и надменной дочери аристократической фамилии, и самой простецкой бабе как бы полагалось своё небо, в котором она была бы самой яркой звездой. Ну а рассмотреть это небо — задача уже для звездочёта.
Подумав об этом, Скопцов немедленно вспыхнул. Не зря Хикеракли ухохатывался над его попытками писать любовные послания.
И не зря он ни одного так и не отправил.
Если бы незадачливого звездочёта прижали к стенке — что Хикеракли, конечно, делал, — тот признался бы, что самому ему милее красота простая, жизненная, даже слегка изгвазданная, что ли. Ведь как бы высоко истинные звёзды ни реяли, мы обитаем на земле, и способность не гаснуть даже в пыли стократ дороже рафинированных чар. Была в Людском одна лавка, а у хозяина её имелась дочь…
Об этом Скопцов предпочитал не думать. Так уж вышло, что из Революционного Комитета он более прочих занимался с людьми, и люди естественным образом начали его привечать. Но в том заключалась обманка: как отличить приязнь искреннюю от приязни к статусу? Скопцов не умел. И какой бы подходящей партией он дочери лавочника ни являлся — а теперь уже ей пришлось бы, пожалуй, доказывать в его глазах свою цену; какой бы подходящей партией он ни являлся, он вовсе не хотел быть партией. Он хотел быть человеком. Но человек Скопцов не умел завязать беседу даже с болтливой и румяной торговкой, а потому занимал себя делами революционными.
— Господин Скопцов, прошу вас быть со мной откровенным, — спокойно и решительно пропела супруга господина Туралеева, — есть ли конкретные мысли, которые мне следовало бы, м-м-м, внушить своим родственникам? Я ищу с вами сотрудничества, и мне бы не хотелось кого-то невольно обмануть из-за недопонимания.
— Право, не сочтите, что мы рассматриваем вас как
— Не желаете конфликтов, однако же арестовали столичную делегацию прямо на въезде, — супруга господина Туралеева иронически улыбнулась. — Арестантов непросто убедить в благорасположенности.
— Но они не арестанты! Петерберг — закрытый город, им самим было бы небезопасно разгуливать по улицам! А раз так, то какая, право, разница, под каким замком сидеть?
— Вы и сами выросли в казармах, верно? — Она поправила на плечах шубку. — Тогда вам вряд ли удастся в полной мере прочувствовать, как велика привычка всегда иметь доступ к горячей ванне.
Супруга господина Туралеева, без сомнений, была звездой небесной —
Вряд ли хоть кто в мире мог бы счесть Скопцова знатоком дамской красоты, но всё же он готов был поручиться, что Элизабету Туралееву назвали бы великолепной многие. Как и патриаршие её родственники, она отличалась глубокими синими глазами и особой осанкой, подобающей только самым древним аристократическим фамилиям. Ворот шубы не мог скрыть длинной белой шеи, а жестковатые черты оборачивались на женском лице изысканной, восхитительной строгостью.
И тем не менее в замужестве графиня Асматова сменила фамилию. Тем не менее она сама явилась на днях к Революционному Комитету — к Золотцу — и сказала, что её отец и племянник наверняка прислушаются, если она решит вселить в них некое убеждение.
Она была до глубины души петерберженкой, она была Туралеевой, и из-под шубы её слегка выпирал фальшивый живот.
Господина Туралеева, главу наместнического корпуса, должны были расстрелять — уж конечно, его-то должны были расстрелять в первых рядах.
«Не смея полагать себя вправе утверждать что-то в подобном вопросе, — заметил тогда граф, — я всё же хотел бы напомнить вам, что одного нашего общего друга гибель четы Туралеевых изрядно бы огорчила».
Граф странно относился к расстрелам. Он никого не подталкивал и никого не выгораживал; он просто делал вид, будто ничего не происходит, будто помнить надо только о договорённостях с генералами и лекциях перед горожанами. И потому Скопцов смутился, но хэр Ройш быстро разъяснил ему, в чём дело.
Ах да, наследие лорда Пэттикота, алхимические печи, в недрах которых варятся будто бы люди! Оказалось, что господа Туралеевы являются первыми — и покамест единственными — клиентами Золотца. Революция революцией, а за дело своё он расстроится. Так?
О, как это нелепо!.. И как по-золотцевски. Так по-золотцевски, что Скопцов немедленно принял сторону графа.
Впрочем, другой стороны и не имелось — хэр Ройш, постучав друг о друга пальцами, заключил, что глава наместнического корпуса, на коего имеется рычаг воздействия такой силы, удобнее альтернативного главы наместнического корпуса и даже простреленной дыры на этом месте. Факт: господин Туралеев любит свою супругу и её графский титул. Факт: если афера с наследником раскроется, супруге не избежать немилости, а что из этого выйдет — одному лешему видно. Вывод: с господином Туралеевым есть о чём говорить.
«В погоне за прагматизмом хэр Ройш запамятовал ещё об одном факте, столь существенном для нашей абсурдной действительности, — улыбнулся граф, когда они со Скопцовым остались одни; они редко оставались одни. — Плод в печи
«В каком смысле?»
«О, в незначительном — только лишь в биологическом. Ведь причиной этой афере то, что Туралеевы не могли обзавестись потомком… Но, как выяснилось в ходе экспериментов, вины супруги тут нет. Увы, господин Золотце вряд ли мог сообщить клиенту, что тот бесплоден».
Граф, наверное, был расстроен. Наверняка был — иначе зачем, к чему выдавать Скопцову чужие секреты; золотцевские секреты, которые тот, без сомнения, ревностно охраняет?
Граф, наверное, тогда вспомнил, что сама необходимость решать, кого подводить под расстрел, а кого обойти стороной, — это его же детище, следствие беспечного, бесчеловечного, чудовищного обещания Твирину. И не Скопцову графа судить — Скопцов мог бы, пожалуй, выступать порой в роли совести своих друзей, но следствия подобных шагов лежат уже далеко за пределами совести.
«И чей же в таком случае плод?» — без особого интереса уточнил Скопцов. Граф рассмеялся, как над забавной байкой:
«Твирина».
Как всё запутанно. Скопцов прознал недавно, что дочь владельца скобяной лавки из Людского — леший, ему ведь неведомо даже её имя! — но он прознал, что она должна была стать женой… Нет, конечно, не Твирина — Тимофея Ивина. О, это ведь так закономерно. Лавка мелковата для прямых наследников купеческой фамилии, но идеально пошла бы одному из
Какое гадкое слово. Твирин ведь не виноват в том, что ему подобрали партию, — если он вообще об этом знает, то наверняка ненавидит сей неслучившийся вариант своей судьбы. Неслучившийся, неспособный случиться — Тимофей Ивин давно уже умер, убит, похоронен, остался лишь шарф.
Шарф и зависть, непонятная и бессмысленная.
Зачем завидовать тому, что где-то в Порту в печи зреет плод из его семени? Об этом трудно и подумать без содрогания. И никто не сватался к торговке из Людского, и Скопцов не подал виду, что знает правду, когда господин Туралеев, сидя напротив него, спешно прикуривал папиросу, позабыв о мундштуке. По эту сторону было ещё двое: Мальвин — как представитель Временного Расстрельного Комитета — и хэр Ройш.
Они предлагали главе петербержского наместнического корпуса жизнь, ребёнка и счастье в обмен на беспрекословное сотрудничество. И Скопцов знал, что жизнь предлагать подло (ведь какое право они имеют ей грозить?), ребёнок чужой, а счастье человек способен отыскать лишь сам; знал, но не подал виду.
«Если хотите, я вам помогу, — без сочувствия улыбнулся хэр Ройш. — Вы ведь сами это устроили. Когда расстреляли Городской совет, хэр Штерц пропал, и на протяжении нескольких дней его не могли отыскать. Сейчас, когда он переведён в казармы, вы, разумеется, понимаете, что всё это время хэр Штерц находился в руках Революционного Комитета. Но разве в ваши обязанности не входили его поиски? Чем вы вместо этого занимались, скажите на милость?»
«Этим и занимался, — отрывисто ответил господин Туралеев. — Я ж ему не нянька. Только к вечеру сумел разобраться, что Штерц выехал из города и не въехал обратно. А дальше я всё равно ничего сделать не мог».
«Вы могли попытаться связаться с Европейским Союзным правительством, с Четвёртым Патриархатом…» — не без издёвки подсказал хэр Ройш.
«Я ему на крови не присягал, — хмыкнул господин Туралеев, — у меня жена и сын. И последний, насколько я понимаю, тоже в ваших руках. Ну что ж, я знал, что легко из этой истории не выпутаться. Выкладывайте».
Но выкладывать пришлось ему: сперва все бумаги наместнического корпуса, позже — гвардейскую форму для Плети и солдат, изображавших сопровождение мсье Армавю. Как просто некоторым людям отчеркнуться от старой жизни в новую!
Ах нет, это звучало так, будто Скопцов считал сие дурным. Напротив; отчеркнуться от старой жизни в новую просто тем, кому есть что беречь, защищать, хранить. У кого есть любимая жена, сменившая древнюю аристократическую фамилию на незнатную, и будет сын, победивший саму биологию.
А главное — воля к жизни, воля вырвать свой кусок и не выронить его. Кто-то назвал бы это приспособленчеством, но Скопцов не мог не видеть в действиях господина Туралеева любовь.
— Вы, верно, за этим не следите, а меня заманивал давеча на приём барон Каменнопольский, — супруга господина Туралеева, тем временем, будто бы держала Скопцова под руку, но на самом деле — вела. — Конечно, я вынуждена была ему отказать, не в моём положении… Он, видимо, прослышал о наших с вами нынешних деловых связях. Чрезвычайно интересовался планами хэра Ройша на Анжея…
— У хэра Ройша есть на вашего супруга планы?
— Вы не знали? — госпожа Элизабета Туралеева сверху вниз улыбнулась Скопцову, и на гладких щеках её, как водоворотики, вдруг вскипели ямочки. — Наверное, меня всё же можно считать
— Вот как, — пробормотал Скопцов, — вы удивительно хорошо осведомлены.
— Семейный очаг теплее, когда у мужа и жены нет друг от друга секретов. Поверьте, в своё время вы и сами это поймёте. — Заметив смущение Скопцова, а то и расслышав его немое сомнение, она немедленно сделала вид, что не произносила последних слов, и вышло это так необидно, как бывает только у опытных в свете людей. — Как бы то ни было, речь я вела о бароне Каменнопольском. Вам никогда не казалось странным, что он так и не попал в Городской совет? Конечно, Петрон Всеволодьевич — самый молодой из генералов, но всё же он ведь и аристократ. Причём ресурсный — не то чтобы теперь это имело значение, но…
— Я знаю его давно, но не слишком близко, — осторожно заметил Скопцов, — однако мне не казалось, что у него есть амбиции такого рода.
— Значит, и правда не слишком близко.
— Но когда мы беседовали, он ни разу о подобных чаяниях не обмолвился!
Госпожа Туралеева сдержанно рассмеялась.
— Неужто вы много беседуете? Не поймите меня неверно, Дмитрий Ригорьевич, вы член Революционного Комитета… но генералов, если верить барону, сейчас жалует совсем иной комитет.
Скопцов закусил губу. Генералов жаловал другой комитет, а с другим комитетом возникали общие дела — постоянно, ежедневно. Ходить к Твирину было страшно, к Гныщевичу — неуютно (а может, наоборот?). Конечно, самым понятным, привычным и близким оставался Мальвин, но Мальвин обретался в Южной части, у генерала Скворцова, а поддерживать с генералом Скворцовым хоть сколько-нибудь деловые связи было решительно невозможно. Да и другие тоже…
Плеть же не был Мальвиным, но он был Плетью. Спокойным и, с позволения сказать, мудрым. Когда он отдавал солдатам приказ, Скопцов мог быть уверен в том, что ничего чрезмерного не случится. По крайней мере, если верить, что таврская мораль не распространяется на росское население.
А Плеть обитал в Восточной части — части барона Каменнопольского, самой большой и прежде — самой тихой. Там не было ни границы с Портом, ни железнодорожных депо — только аристократические особняки, в том числе и собственный особняк барона.
Скопцову барон Каменнопольский казался приятным человеком — быть может, не слишком хорошо сложенным для военного дела, но ему ли кого-то в этом упрекать? А не далее как пару недель назад Скопцов обнаружил у барона — не в особняке, а прямо в казармах — самого мистера Фрайда. Мистер Фрайд в недрах Охраны Петерберга смотрелся фантастически, но в то же время на удивление уместно; можно даже сказать, что его мрачность скрашивала окружение, превращая то в некое подобие гравюры.
На Скопцова мистер Фрайд зыркнул с неожиданной злостью и немедля засобирался прочь.
«Ах, постойте, Сигизмунд, постойте… — не отпустил его барон Каменнопольский. — Не удивляйтесь, господин Скопцов, мистер Фрайд здесь не только с визитом доброго вкуса, но и по делу… Представьте себе, он решил написать про нынешние петербержские события книгу!»
«С вашего позволения, я ещё ничего не решил, — плохо скрывая раздражение, процедил мистер Фрайд. — Я говорил лишь о том, что для европейского ума революция — событие исключительное, и этот опыт, конечно…»
«Надо осмыслить! — барон Каменнопольский так и сиял. — Но в то же время мы, жители замкнутого города, вряд ли способны сделать это в должной мере компетентно… Представьте, господин Скопцов, мы — герои книги, монументального психологического труда!»
Скопцов тогда улыбнулся. В бароне Каменнопольском всегда было не по чину много восторга, кажущегося, быть может, нарочитым, а на самом деле — столь детского! Но сейчас, перекатывая в голове слова госпожи Туралеевой, Скопцов подумал вдруг: обычно детская радость любит переплетаться в людях с детскими же обидами, один лишь граф Набедренных тому исключение. А вот, к примеру, Золотце… Иными словами, нетрудно вообразить, что барон Каменнопольский и впрямь мог обидеться на то, как обошёл его стороной Городской совет. В конце концов, он в самом деле вполне соответствовал требованиям.
— И что же, Петрон Всеволодьевич просил вас перед нами походатайствовать? — спросил Скопцов у госпожи Туралеевой, но та лишь вновь заулыбалась:
— Нет, разумеется, он не
— Но почему было не заговорить напрямую?.. Впрочем, я понимаю, что такие беседы могут быть очень неловкими, тем более что Революционный Комитет вряд ли способен дать барону Каменнопольскому положительный ответ.
— Вот как? По всей видимости, состав будущего Городского совета уже определён?
— Не совсем. — Скопцов тоже улыбнулся, и ему показалось, что улыбка эта вышла столь же спокойной и понимающей, как у неё. — Речь идёт скорее о том, что Городского совета в Петерберге вовсе не должно быть, а его место следует занять иному органу, основанному на иных принципах и остроумно названному Городским Комитетом.
Неловкую иронию она восприняла благосклонно, и сапфиры в её ушах заискрились.
— Смело.
Смело, и сложно, и спорно — сам хэр Ройш по вопросу нового городского управления будто бы не имел с собой согласия. Однако же граф рассыпал на улицах обещания допустить простых горожан к власти, и хэр Ройш выставил-таки это требование столичным делегатам.
Но госпоже Туралеевой о метаниях внутри Революционного Комитета знать вовсе ни к чему.
— Да, это один из пунктов договора, особенно смущающий вашего уважаемого отца и графа Дубина. Я смею надеяться, что вы, быть может, сумеете их переубедить.
— Сумею, — твёрдо сказала госпожа Туралеева. — Не буду скрывать, ваше видение кажется мне — не в обиду вам — нахальным. Но дело не в том, что я полностью вас поддерживаю, и не в том, что хочу превратить наше с вами общение сугубо в сделку… Просто меня ждёт мой малыш, — голос её задрожал от нежности. — И я хочу, чтобы мой малыш рос в мирном, спокойном и процветающем городе.
— А для этого нужно как можно скорее договориться со столичными делегатами, — подхватил Скопцов, — ведь ваш ребёнок, насколько мне известно, совсем скоро появится на свет.
— Да… — она отстранённо провела варежкой по фальшивому животу, будто забыв, что плод созревает не в утробе её, а в Порту. — Жаль, что мне не дозволяют своими глазами ознакомиться с процедурой, и жаль, что господин Золотце отказался сегодня меня проводить. Он, правда, передал мне на днях бумагу за подписью господина Юра Придлева — это имя, которому я доверяю, но дело не в доверии — будь дело в доверии, мы с Анжеем с самого начала бы не согласились. Просто мне хотелось бы самой…
— Господин Золотце, к сожалению, никак не может вырваться, — чересчур поспешно прервал госпожу Туралееву Скопцов. — Вы ведь слышали, что он вступил во Временный Расстрельный Комитет?
Так в лазейку между ловко составленными правдивыми словами пробирается ложь. Золотце не мог вырваться — не из путаницы дел, но из путаницы самого себя; и во Временный Расстрельный Комитет он действительно вступил, в некотором смысле приняв ответственность за подготовку Второй Охраны. О, это было так гармонично: не совсем член Временного Расстрельного Комитета, обучающий не совсем солдат!
Но уделить минутку госпоже Туралеевой он не мог по иной причине. Просто Золотце, вернувшийся на обломки Алмазов, был не тем Золотцем, что заключил с ней когда-то договор. Старый Золотце любил порой уязвить точно отмерянным молчанием, во время которого собеседник должен сам сообразить, какую глупость он сморозил; Золотце нынешний, замолкая, будто чего-то ждал — а потом вдруг не к месту восклицал, руша старательно возведённый купол тишины. Золотце нынешний громче обычного смеялся и резче обычного дёргал плечами.
И всё же это был Золотце.
Тогда, месяц назад, нужно было отослать ему телеграмму. И пока Скопцов ехал до почтамта в сонном городке Супкове, пока выцарапывал короткую записку, его вальяжно глодал страх — страх, что вернётся не Золотце, что Золотце останется там же, в руинах Алмазов, что он разделит судьбу своего батюшки. Но Золотце одобрил решение относительно господина Туралеева и был любезен, когда пять дней назад к Революционному Комитету пришла его супруга — обсудить, как все они могут быть друг другу взаимно полезны.
Она верила, что ребёнок её выберется из алхимической утробы и будет жить в мирном, спокойном и процветающем Петерберге.
И Золотце тоже в это верил. Он не стал трогать обломки Алмазов, но вместо этого решил снимать комнаты вместе с Приблевым, покинувшим родной дом, хоть тот и стоял по-прежнему на месте. Что погибло, то погибло, и незачем собирать обломки неверными руками.
Оставалось только надеяться, что Приблев не позволит Золотцу потонуть в тоске.
Скопцову казалось, что ситуация с делегатами зашла в тупик, но хэр Ройш беззлобно над ним смеялся, потирая длинные пальцы. Не далее как позавчера члены Четвёртого Патриархата наконец-то прислали пухлую папку с поправками и предложениями.
«Диалог затянется, — удовлетворённо промурлыкал хэр Ройш, шурша листами, — но он будет плодотворным. Полюбуйтесь, господин Скопцов! Они даже не отвергли идею нанимать всероссийских чиновников из Охраны Петерберга! Вернее, они
«Насколько это возможно в казармах, — развёл руками Скопцов. — Граф Асматов-младший и барон Ярцев, кажется, даже вошли во вкус — барон, оказывается, охотник до азартных игр, а этого добра у солдат, как вы понимаете… Граф Тепловодищев недоволен, всё-таки никто в казармах не будет для него бегать… Ему бы стоило предоставить слугу, но Твирин не позволил. Говорит, не место слугам в Охране Петерберга».
«И он прав, — кивнул хэр Ройш, — ни к чему оставлять
Скопцов удивлённо наморщил лоб.
«А что с ним? Ничего особенного».
«Странно. Я убеждён, что это человек, который своего не упустит. За ним стоило бы присматривать повнимательней».
«Зачем вы говорите это мне? — улыбнулся Скопцов. — Я ведь не состою во Временном Расстрельном Комитете, я лишь помогаю с обустройством, поскольку немного знаю казармы…»
— Пока мы не подошли к казармам вплотную, давайте ещё раз уточним, — вырвала его из мыслей госпожа Туралеева. — Что важнее: чтобы делегаты приняли решение быстро или чтобы они приняли как можно больше ваших условий?
Скопцов встряхнулся. Наверное, очень невежливо выглядят его постоянные воспоминания и грёзы. Но Элизабету Туралееву это не смущало; интересно, смутило бы графиню Асматову?
— Важно, чтобы решение было принято. Но, если уж выбирать, то, пожалуй, второе. Мы ведь никуда не…
Закончить он не сумел: чуть не сбив их с ног, из-за угла выскочил молодой тавр, намерения которого были написаны у него на лице. Задним числом вдруг сделалось болезненно ясно, как глупо было Скопцову — Скопцову! — провожать женщину в одиночку, без охраны, вдоль складов… Всё проклятое желание ещё раз поговорить с глазу на глаз.
По январскому морозу тавр был очень легко одет — в кожаную куртку, из-под которой виднелась кожаная же рубаха. Поперёк груди его зигзагом вился узор из сине-жёлтых треугольников — ах, Плеть что-то рассказывал про эти узоры, — а в косу его вплетены были ремешки.
В руке его тускло блестел нож.
— Сымай сер’ги, — коротко повелел он, — и остал’ное тоже сымай.
Узор показывает принадлежность к правящей элите — любого рода, но у тавров только один род, военный. Вот только в Петерберге это не так, в Петерберге у тавров главный давно уже не брал в руки ножа.
Госпожа Туралеева вскинула подбородок, и всё асматовское высокомерие, вся величавость и насмешка загорелись в ней, как зимнее солнце в сапфирах. Насмешка, но в то же время что-то материнское, вовсе не злое.
— Перестаньте, — почти ласково сказала она и вновь провела варежкой по животу. — Разве вы не видите, что я не в том положении, в котором женщин можно обирать?
— Скоро мы все будем в положении, — оскалился тавр, — кораблей нет, торговли нет, денег нет. Революционный Комитет тащит что хочет у кого хочет. Чем мы хуже?
Раз он сказал «мы», значит, мыслит себя в рамках общины. Но община на грабёж средь бела дня не пошла бы, это даже Скопцов знал. Выходит, кто-то мятежный, норовистый…
— Господин Ночка, как вам не стыдно! — закричал он и вспыхнул от того, как визгливо этот крик прозвучал — но вспыхнул немедленно и тавр.
— Как ты меня назвал?
— Тырха Ночка, сын… сын… сын своего отца, вечно недовольный…
Тырха Ночка, когда ввели налог на бездетность, хотел уйти в Порт и в настоящую преступность, Плеть рассказывал; хотел, но отец — да как же его звать! — осадил. Вот только желание взяться за нож, наверное, глубже сидит, чем любые отцовские заветы.
Скопцов же почти не чувствовал ног, зато отчётливо чувствовал, как трясётся его подбородок.
— Вот именно, — гневно кивнул тавр, —
— Хорошо, — икнул Скопцов, — хорошо, господин
Тавр захлопал глазами и недоверчиво осклабился.
— Мне? Стыдно? В особое время живём, — хищно выговорил он. — У тебя пал’то дорогое, наверняка часы, портсигар, ден’ги. Выкладывай.
Но Скопцов не мог молчать.
— Как вам, Тырха Ночка, не стыдно! Ходите грабить людей, как мелкий бандит, бандитишка, безоружного человека и беременную женщину… Да что бы про вас сказали равнинные братья!
Тырха Ночка зарычал и прыгнул вперёд — от переживаний, не чтобы покалечить; пока не чтобы покалечить — но Скопцов всё равно отшатнулся, буквально-таки спрятался за спиной побледневшей госпожи Туралеевой — да как же он дальше будет жить с таким позором — если будет жить…
— Не смей даже рот разеват’ про равнинных брат’ев! Что тебе про них знат’?
— Что мы — мы, Революционный Комитет — помогли Хтою Глотке! Что равнинные тавры не беременных женщин обирают, а занимаются войной — настоящей войной, вы такой и не видели! Что они впервые за двадцать лет готовы победить! Что они вот-вот нанесут решающий удар!..
Это всё было правдой — большей, чем можно было бы разобрать из бессвязного скопцовского лепета. Он узнал случайно: в начале недели, почти уже утонув в делах делегатских, Скопцов затосковал. Как это бывает — по давним дням, ушедшим и не вернувшимся; по переживаниям об экзаменах, по посиделкам в «Пёсьем дворе», по отцу, который не обязан всегда быть генералом.
Чин отца так просто не забудешь, в «Пёсьем дворе» всех не соберёшь, но из Академии членов Революционного Комитета не выгоняли, а лекции — их же волею — всё-таки возобновились, как в те самые ушедшие дни. Не так давно начался второй семестр — можно было и заглянуть. Скопцов не сразу уловил нить повествования — лектор продолжал тему с середины, — но всё равно дотошно записывал, вслушивался, передавал по рядам записки и улыбался, улыбался, улыбался. А потом вдруг заприметил в учебном зале За’Бэя.
За’Бэй тоже устал от революции.
От усталости, как и от всех прочих состояний, он становился болтливым — вот и сболтнул, что старому другу по общежитию Гныщевичу пришла записка с Равнины. На конверте так просто и значилось: «Гныщевичу», и все в Петерберге понимали, о ком речь, да только получатель уехал из Петерберга на свой завод, а денщиками из солдат он так и не обзавёлся, и остолоп-посыльный попытал счастья в старой общежитской комнате — а там как раз случайно оказался За’Бэй, тоже член Революционного Комитета. Вот такое совпадение.
«Хэр Ройш скончался бы от такого отношения к информации», — улыбнулся Скопцов. Его омывали тёплые волны ностальгии по временам, когда потерять чью-нибудь записку было так же страшно, но на дне ты знал, что это только игра.
Теперь на дне не было ничего.
Гныщевич скрываться от соседа по комнате не стал. Равнинные сепаратисты выбрали день решающего удара по Оборонительной Армии. День, когда Хтой Глотка намеревается сравнять её с тёплой южной землёй. Представления о чести обязывали его рассказать об этом тому, кто сделал нападение возможным.
««Мой отец будет стоять в первых рядах», — восторженно размахивая руками, цитировал За’Бэй. — А ведь это и я сделал, это мои аптекари! Мне Гныщевич потому и показал. Здорово, а? Понимаешь? Жизнь человеку спасли!»
Чтобы тот мог забрать их побольше, подумал Скопцов, но занудствовать не стал — уж За’Бэй тут всяко ни при чём.
«Я знаю, о чём ты думаешь, — посерьёзнел он, — я тоже об этом много думал. Но теперь мне известен ответ. — За’Бэй отложил перо. — Нет, пишут тавры без акцента».
— Ты это всерьёз? — вдруг без акцента заговорил Тырха Ночка, и Скопцов вспомнил: да, порой бывает.
— Вам должно быть стыдно, — как болванчик, повторил Скопцов. — То, что вы делаете, недостойно.
Но это было излишне; Тырха Ночка уже опустил нож. Он был сумрачен.
— И вы — какой-то там Революционный Комитет — узнали об этом ран’ше, чем Цой Ночка? — акцент снова зазвучал. — Я говорил ему, что
И он, сплюнув, ушёл, будто забыв про своих неслучившихся жертв. Госпожа Туралеева, оттаяв, рассмеялась — немного нервно, но без намёка на истерические нотки.
— Я не имею ни малейшего представления о том, что здесь сейчас произошло, — ласково проговорила она, — но, кажется, вы только что пристыдили бандита. Таврского! — Госпожа Туралеева вдруг наклонилась к Скопцову, и его против воли обдало огнём. — Простите за то, что я сейчас скажу, и не примите это как инсинуацию относительно вашего возраста… Но я надеюсь, что мой сын будет таким, как вы.
— Я… Я… э-э-э… я бы не был так уверен, что у вас родится сын, — кое-как проблеял Скопцов; нежнейший взор госпожи Туралеевой лишил его дара речи даже успешнее, чем нож Тырхи Ночки.
— Судя по всему, — она стянула зубами варежку, залезла оголённой рукой под шубу и что-то там поправила, — у меня родится подушка. Но господина Золотце я просила о мальчике.
Проклятое желание поговорить с глазу на глаз оказалось бесполезным — за оставшиеся полчаса пути они так и не обмолвились больше ни словом о делегатах. До самого момента, когда Скопцов учтиво открыл перед ней дверь комнаты; до момента, когда он пожал руки Зрящих и Асматову-младшему; до момента, как снял с плеч госпожи Туралеевой шубу и как охнул, глядя на живот, её племянник — до самого их со Скопцовым прощания госпожа Туралеева никак не показала, что видит потрескивающий на его щеках (и глубже, главное — глубже!) огонь. Но она, конечно, видела — видел весь Петерберг, весь мир.
О, это не был огонь желания. Вернее, был, разумеется, был; но он один не ужасал бы Скопцова так сильно.
Несколько месяцев назад он был сыном члена Городского совета — не аристократом, но человеком, наверняка способным рассчитывать на хороший секретарский чин; он был бы не самой очевидной, но вполне подходящей партией дочери владельца скобяной лавки. Она вела бы дело и обеспечивала достаток, он — положение в обществе; и солдаты, конечно, внимательно отнеслись бы к любому, кто попытался бы лавочке помешать.
Но нельзя ведь, нельзя, до слёз нельзя прятаться за шинелями Охраны Петерберга, за шубой госпожи Туралеевой, за статусом члена Революционного Комитета! Нельзя быть таким трусом — но и просто решить, что он не заслуживает любви и счастья, просто поставить на себе крест нельзя!
Выбежав из казарм на улицу, Скопцов спрятал лицо в ладонях, глотая сквозь пальцы морозный воздух.
Нельзя ставить на себе крест — это подло по отношению к природе, к отцу, к покойной матушке, даже к друзьям; если каждый поставит крест, выйдет одна сплошная решётка — и никаких людей.
Да, его жгло желание и жёг стыд. И тем не менее Скопцову следовало затаить дыхание, как перед прыжком на глубину, зайти в скобяную лавку и спросить её имя.
Так и станет ясно, может ли спалить человека этот невыносимый огонь.
— Огонь! — толкнулся в горло приказ, но горло было ледяное, стеклянное, хрусткими осколками пересыпанное — осколки намертво вцепились в звуки, изранили, исцарапали, отхлестали злыми голыми ветками за спешку, затормозили, замедлили, всё не давали и не давали проходу.
И выходил приказ ободранным, прихрамывающим, засиженным репьями.
Такого никто не станет слушать.
А докричаться нужно, иначе — конец, точка, занавес, тишина, переломанный хребет палочки дирижёра, сложите оружие, сдайте пропуск, руки за голову, лицом в землю, по лицу сапогом, другому бы тихую пулю в затылок, а ты не кривись, попробуй уж всё, что подносят, чего не знал и не умел, ловко обходил по краешку. С краешком оно как? Ходить-то ходи, но не вещать же оттуда, как с трибуны.
Нет никакой трибуны, только тысячи глаз да шинели против шинелей — память не держит, почему и за что, не до памяти сейчас, просто скомандуй, протащи сквозь горло единственное слово, успей до сомнений, перехвати до бездорожья, отправь строевым шагом в завтра мимо поворотов на позавчера.
— Огонь!
— До чего же вы все молоды, — вздохнул Людвиг фон Штерц, ставленник Европ и подданный германской короны.
— Но беда не в том, а в одном лишь вашем дрожащем голосе, — примирительно добавил барон Копчевиг, член дискредитировавшего себя петербержского Городского совета.
— Соберись, мальчишка. Ну же, — против ожиданий без тени гнева поторопил полковник Шкёв, предатель и изменник, пытавшийся воспрепятствовать аресту ненадёжных аристократов.
И пока не заговорили
— Огонь!
Никто и не шелохнулся.
Никто в шинели — зато послушались тысячи глаз, но навыворот: заблестели огоньками насмешек, того и гляди подожгут.
И никак нельзя было не взглянуть на себя этими глазами, этими тысячами глаз.
На нелепого, растерянного мальчишку с досадным порезом неумелого бритья на щеке.
…Очнулся Твирин весь в испарине.
Как и в прошлую, и позапрошлую ночь — и так на множество ночей вглубь, к невероятным теперь первым месяцам в Академии, когда испарина, дрожь и ненависть к себе приходили после стыдных сновидений об утехах. Тогда мерещилось, будто вот он, кошмар, недостойный и жалкий, но из сегодняшней ночи о подобном сновидении можно только мечтать — как о благословенной передышке.
Новые сны куда недостойней.
С кушетки кое-как просматривалось оконце, за оконцем же стояла караулом ночь. Твирин досадливо скривился: ночь редко требует вмешательства, а значит, не удастся перебить послевкусие сна, поспешно окунув голову в заботы. Тут не надо быть мистером Фрайдом, чтобы со значением изречь мнимую мудрость о бесполезности забот в избавлении от кошмаров — о нет, бесполезность эту Твирин яснее ясного видел и сам. Никакой текущий успех не спасёт от глубинного сознания собственной уязвимости, выскакивающего на тебя среди ночи — из-за угла, с намерениями самыми кровожадными.
В доме Ивиных, будь он четырежды проклят, воспитанникам без устали твердили: нужно учиться вещам практичным, переводимым в твёрдую монету, и всякую монету считать да откладывать в дальний ящик, потому что только так и живут на свете. Никто, мол, не станет тебя кормить-поить ни за что, польстившись на сладкие речи. Сладкими свои теперешние речи Твирин бы не назвал, но в остальном он максиму воспитателей давно опроверг. Завалялась ли у него в карманах хоть одна монета, Твирин представления не имел и иметь не собирался, однако же кормили и поили его исправно, даже вон — кабинет соорудили, кушетку постелили и шинель на плечи набросили. И всё без малейшей даже практичности, всё даром и
За то, что в твёрдую монету всяко не переведёшь — за умение слышать момент и моменту отвечать, не оглядываясь на здравый смысл.
Но по ночам — таким непривычным без шорохов дыхания ещё полудюжины человек в спальне для старших воспитанников — о, по ночам здравый смысл брал своё, буквально хватал за шкирку и тыкал в каждую неувязку, каждое тонкое место на льду.
Жизнь без твёрдых монет красива в пересказе, а на деле насквозь мокра от испарины.
Твирин рывком поднялся с кушетки и плеснул в лицо водой прямо так, из кувшина — толку-то аккуратничать. С пола лизнуло холодом ступни, из угла подал голос сквозняк, даже шинель — и та была изнутри проморожена. Подле кувшина жались к стене бутылки: водка и бальзам — твиров, какой же ещё. Откуда они брались, Твирин не следил, как не следил за содержимым карманов и возможностью пообедать, — вся эта бытовая суета не его печаль. У него своя имелась, родом из недостойных и жалких кошмаров. Бутылкам ведь полагается время от времени становиться пустыми.
Самому бы и в голову не пришло, но его однажды напрямик спросили: мол, надо что другое поднести, раз водку с бальзамом не пьёте? Он и не сообразил сразу, отговорился кое-как, сказал, некогда, мол, в стакане топиться. Но полночи потом и кошмара посмотреть не мог, всё вертелся как на углях, из-за этого безобидного, заискивающего даже вопроса.
Вот Гныщевич не пьёт — громко, с апломбом, напоказ. И ничего. Попробуй его тем обсмеять — такое про поклонников возлияний услышишь, мало не покажется. Но Твирин не мог, как Гныщевич. Не потому, что тех же слов на свой лад повторить бы не сумел, а потому, что слишком уж хорошо сам про себя понимал: не пьёт он не от убеждённого трезвенничества, но от отсутствия навыка. В доме Ивиных — будь он проклят бессчётное количество раз! — за этим строго следили, так что и в Академии Твирину нужно было изыскивать способы от возлияний увильнуть.
А сейчас никакой Академии, никакого дома Ивиных, но унижение-то никуда не делось, просто повернулось другим боком: прежде пить было нельзя, нынче — не то чтобы обязательно, вовсе нет, но везде ведь свои представления о хорошем тоне. И самое гадкое, самое унизительное из всех унижений тут заключается в том, что и представления-то эти вовсе не абсолютны, что абсолютность их для себя он выдумал сам. Непьющий Гныщевич несколько лет прожил в Порту, где жидкость без градуса встречается разве что в виде моря, а граф Набедренных ходит по измельчавшим теперь, но всё ещё светским приёмам под руку с оскопистом. И они имеют на то право, только вот с таким правом не рождаются, им никогда не наделят сверху, его не выдаст никакая революция, потому что источник его — внутри человека. Человека, которому нечего бояться.
Твирин — боялся. За Твирина, который один лишь и может держать Охрану Петерберга в готовности к чему угодно. Хоть к расстрелу Городского совета, хоть наместника, хоть Четвёртого Патриархата, буде понадобится.
Боялся и через отвращение к себе время от времени водку и бальзам из бутылок выливал. Глупее занятия не придумаешь, но не учиться же пить здесь и сейчас! Пьянел он мгновенно, чувствовал прямо, как меняется от хмеля всё вокруг, как просятся на язык не те слова, как тянет на неуместные глупости, а потому решил, что даже ночью, даже в одиночестве кабинета — всё равно не стоит.
А этой ночью вдруг подумалось: можно же так прятаться от кошмаров и холода. Самому-то обратно заснуть точно не удастся — может, хоть водка поможет?
В поисках стакана думал зажечь свет, дошёл до двери — и расклеился, расползся по швам уже окончательно.
За дверью караульный чесал языком с каким-то припозднившимся приятелем:
— …Что ж получается, он там до сих пор живой? Это ж сколько уже с ареста!
— Ну, — скупо отвечал приятелю караульный.
— Во даёт! И как такое неповиновение приказу терпят?
— Может, нужен он ещё для чего.
— Тогда так бы и сказали, чего зря воду мутить.
— Твоя правда.
Твирин от двери отшатнулся, будто от заразы. Будто, отшатнувшись, получится вытряхнуть из себя досадную чужую болтовню.
Резкий запах водки обещал тепло, но больше не обещал сна без сновидений — болтовня всё испортила, и Твирин так и стоял с нетронутым стаканом, пока не сознался себе: пора. Всю подобную болтовню пресекать надо прямо сегодня, не дожидаясь полного провала.
А ведь каким верным, каким метким казалось решение! Вот только впервые его осуществлять выпало совершеннейшему трусу и ничтожеству, и вся задуманная красота обратилась фарсом.
Камертон внутри — тот самый, что с первого дня в казармах не позволял обмануться с выбором слов и дел, — заныл, точно сквозняк: красоту следует спасать. Шулерством, грязной ложью — пусть, плевать. Если итогом будет красота, изнанку её достаточно понадёжней сокрыть. Изнанка всегда неприглядна — и тут уж сколько ни морщи нос на аксиомы, аксиомами они от этого быть не перестанут.
Стоило выйти на зов камертона из кабинета, кивнуть болтливому караульному и зашагать в сторону Западной части, как к Твирину наконец вернулась расплескавшаяся во сне уверенность. Уверенность всегда рождалась от камертона, неведомого дополнительного органа чувств, умеющего состроить Твирина с ситуацией столь точно, что в результате одной такой настройки город за день перевернулся с ног на голову.
И только сейчас, утопая в эхе собственных шагов, Твирин догадался: сны его страшны именно потому, что в них камертон безмолвствует.
Генерал Йорб, как он и рассчитывал, тоже не спал. То ли просто не умел спать по ночам, то ли так выторговывал себе время на требующую сосредоточенности бумажную работу.
Вспомнилось: когда Твирин пришёл в казармы впервые, генерал Йорб сидел вот так же — безупречно прямой, весь словно металлический, торжественный в своей непроницаемости. Идолище, перед которым даже и не страшно произносить самые безумные слова, потому что идолище не засмеёт, не окатит обыденным человеческим презрением, в худшем случае — так и останется недвижимым.
И потому тогда, в первый раз, Твирин начал сразу с дерзости, хотя предполагал иное. Спросил: а почему вы до сих пор не арестовали Городской совет?
Это была шутка, родившаяся из неведомо какого по счёту спора в Алмазах. Весть о законодательном запрете листовок, готовившемся отцом хэра Ройша, взвинтила всех. На чьё-то очередное возмущение — кажется, Коленвала, коего хэр Ройш изрядно недолюбливает, — он утомлённо фыркнул: вам-де знаком устав Охраны Петерберга? У неё особые полномочия, которые вообще-то — с чисто бюрократической точки зрения — и так позволяют арестовать кого угодно и за что угодно. Потому что в самом посещаемом иностранцами городе Росской Конфедерации должно быть
Всегда убийственно освежающий в суждениях граф Набедренных, дослушав хэра Ройша, полюбопытствовал: ежели устав предписывает Охране Петерберга бросать в темницу всякого, кто это самое петербержское спокойствие нарушает, отчего бы ей не устремить свой взор на, собственно, Городской совет?
Хэр Ройш меленько хихикал: да, волнения в городе именно Городской совет и спровоцировал — не пожелав бороться с Четвёртым Патриархатом за смягчение нового налога. По бюрократии — можно и арестовать, можно-можно, даже интересно, чем бы всё кончилось, если бы у Охраны Петерберга хватило пороху на такой жест.
И все потешались потом целый вечер, но никто почему-то и мысли не допускал, что пороху Охране Петерберга всё же хватит. А Твирин почувствовал вдруг себя уязвлённым: потешаться легко, потешаться приятно и выгодно самомнению, но разве не должно быть — всем, каждому — стыдно? За то, что они живут в мире, где Охрана Петерберга никогда не осмелится арестовать Городской совет?
Это уродливый, тоскливый мир — и, промаявшись несколько дней, Твирин пошёл его менять.
Вот как теперь — ночью к генералу Йорбу.
— Конюх Хляцкий, — вполголоса произнёс Твирин, убедившись, что дверь заперта.
— По-прежнему надеется неведомо на что, — отозвался генерал, протягивая портсигар.
Папиросы не водка и не бальзам, с папиросами Твирин быстро совладал. Спасибо, леший, хоть за это.
— Пора прекратить это недоразумение, — спичка брызнула искрами и вероломно надломилась. — В казармах уже судачат.
— Расстреливаем на рассвете? Или стоит приурочить к какому-нибудь событию? — уточнил генерал Йорб.
Твирин всмотрелся в непроницаемую маску идолища, заменяющую ему лицо: генерал Йорб ведь понял тогда, что такое уродливый и тоскливый мир. Не отмахнулся от дерзости.
Твирин солгал ему, что со дня на день город оденется в листовки с этим самым вопросом.
Почему — вы — не — арестовываете — Городской — совет.
Твирин пообещал ему листовочников. В обмен на честный ответ: так почему?
(Спасибо, леший, и за сказочную дурость оскописта, который не стал отсиживаться у графа или в Алмазах, чем невероятно упростил Твирину выполнение сего обещания.)
О расстреле речи, конечно, не шло. Расстрел — заслуга камертона внутри Твирина, впервые зазвучавшего, когда барон Копчевиг принялся убеждать генералов, что арест Городского совета поставит Охрану Петерберга в сложнейшее положение, поскольку прецедентов не было, поскольку реакция Четвёртого Патриархата непредсказуема, поскольку без властного органа город затопит хаосом и далее, далее — навстречу уродливому и тоскливому миру. Три других генерала не были тверды в своём мнении, они всё примеривались мысленно к тому факту, что срочное совещание на территории казарм может завершиться для Городского совета препровождением в камеры. Зато солдаты хмелели на глазах: неужто им прикажут препровождать? Им — Городской совет?
И камертон внутри Твирина звякнул: они способны на большее. Они уже прожили в воображении триумф ареста, и если барон Копчевиг заморочит-таки генералов, они будут разочарованы. Но если выстрелить теперь — подхватят. Без приказа, без размышлений. Камертон настаивал.
Если бы камертон ошибся, расстреляли бы Твирина. Приставив обрез к говорливой голове барона Копчевига, он успел спросить себя, страшно ли это.
Страшно. И одновременно — вовсе нет. Только близость пропасти и делает любое твоё движение предельно точным.
«Вы террорист», — сказал ему потом генерал Йорб. Ничуть не изменив непроницаемую маску лица.
«Можете арестовать вместо Городского совета меня».
«Во-первых, я жду, что вы приведёте листовочников. Во-вторых, это означало бы отказаться от причастности к расстрелу Городского совета — что глупо. В-третьих, успеется».
Как же много кошмаров тому назад это было.
Докурив папиросу до половины, Твирин всё-таки убедил себя, что и в этот раз генерал Йорб непременно воспротивится уродливому и тоскливому миру.
— Я не намерен отменять первоначально избранное наказание. Никто не будет расстреливать конюха Хляцкого как обыкновенного преступника. Он солдат Охраны Петерберга и заслуживает чести самостоятельно прервать свою жизнь.
— Но за всё время, проведённое наедине с револьвером, он так и не сподобился это сделать, — генерал Йорб медленно, по крошке стряхнул пепел. — Вы знаете, как его заставить?
— Нет. Но я знаю, что другим солдатам его пример необходим. Больше, чем самому конюху Хляцкому.
Генерал Йорб обернулся к часам. Чуть сдвинул брови, мгновенье поразмыслил, извлёк связку ключей и поднялся из-за стола.
И уже у самой двери произнёс:
— Спасибо, что пришли с этим ко мне. Вместо того чтобы решать проблему силами Временного Расстрельного Комитета.
Твирин коротко кивнул. Он и сам знал, что правильно — так. Камертон не даёт сфальшивить.
Камера Хляцкого была здесь же, в Западной части — подальше от главных его знакомцев по службе. Знакомцам ни к чему соблазн повидаться, поговорить и всеми прочими способами ослушаться приказа. За два поворота до камеры генерал Йорб замедлил шаг, осмотрелся и бесшумно ступил в какое-то хозяйственное помещение. Зажёг керосиновый фонарь и, кажется, опрокинул его. Выскользнул он столь же проворно и бесшумно, терпеливо дождался, пока сгустится дым и соберётся тяжёлый запах горелой краски, — и вот тогда уже поспешил к камере.
Караул как раз начал принюхиваться и сам. Генерал Йорб с подчёркнуто пасмурным видом позволил им временно покинуть пост ради тушения пожара. Твирин только усмехнулся этому незатейливому, зато исполненному без единой помарки шулерству. На связке, которую прихватил генерал Йорб из своего кабинета, был и ключ, отпирающий камеру Хляцкого.
Хляцкий спал, и копошение у двери ничуть его не потревожило. Даже рот его был глуповато приоткрыт во сне, что лишало всю сцену последних капель достоинства. Револьвер, оставленный Хляцкому для свершения правосудия над самим собой, пришлось поискать — он валялся в самом тёмном углу, красноречиво прикрытый тряпицей. Дальнейшее же заняло всего несколько мгновений: генерал Йорб поднял револьвер, сел на корточки перед спящим Хляцким и выстрелил. Конечно, в приоткрытый рот.
— Повезло, — бросил он, возясь над трупом Хляцкого. — Бодрствовал бы — так убедительно бы не вышло.
Твирин не ожидал от себя, но проклятый, нелепый — совершенно какой-то детский! — приоткрытый рот вдруг напомнил ему, что про Хляцкого он слышал в той жизни, где был ещё Тимофеем. Думал даже, будто никакая это не фамилия, а прозвище — как оно обычно и бывает у Хикеракли.
И вот уж точно незачем пускаться сейчас в романные размышления, отчего это всё самое принципиальное, самое значимое, всё, что в первый раз, достаётся Хикеракли. Что первым застреленный член Городского совета, что первым приговорённый к высшей мере солдат Охраны Петерберга.
К лешему романное.
Вернувшийся взмокшим караул шулерства вроде бы не заподозрил. Генерал Йорб, нарисовав раздражение, распорядился выяснить, какой растяпа оставил горящий фонарь, — и решительно направился в сторону Южной части по змеиному телу внутренних коридоров.
Твирин со стыдом обнаружил, что вынудил генерала окликнуть себя, поскольку замер на месте.
— Когда я по юности служил ещё в Оборонительной, — безо всякого выражения прогудел на ходу генерал Йорб, — у нас были модны самоубийства в защиту чести. На противника насмотрелись — сами знаете наверняка, как оно у тавров. Командование, конечно, холодным потом обливалось: по неагрессии влететь могло со всей дури. Только то и спасало, что Южная равнина даже из Столицы край света, где неведомо что творится, — куда уж там Европам до истины докопаться.
Твирин давно не обманывался йорбовской непроницаемостью и комплимент распознал сразу. Впрочем, из генералов один лишь Стошев в открытую выступил против изменения высшей меры для солдат, остальные, быть может, и удивились, но существенных возражений не подобрали. Стошев же в очередной раз доказал, что он человек вовсе без камертона, опирающийся на самые рассудочные построения.
Нельзя казнить преступников обыкновенных и преступников-солдат одинаково, в этом нет уважения. Всё та же история, что и привела к расправе над некоторыми офицерскими чинами — начиная со злополучного полковника Шкёва, который отчего-то не мог взять в толк: Охрану Петерберга в сброд превращает не что-нибудь, а именно его собственный ор, зловоние нескончаемых оскорблений и прочие замашки дрессировщика.
Не стой между солдатами и генералами так много этих нечутких дрессировщиков, никакой Твирин бы не понадобился, не материализовался бы из смутных чаяний.
— С вас ответная любезность, — генерал Йорб всмотрелся в постепенно рассеивающуюся заоконную темень. — Я хотел бы перехватить генерала Скворцова, как проснётся, и кое-что ему втолковать, а вас попрошу сделать внушение молодчикам из Второй Охраны, приписанным к Южной части. Мне поступило донесение, будто кто-то из них слишком бойко перенимает наши традиции и уже наловчился резать ружья на продажу в Порт. Могу я на вас рассчитывать?
— Перепродажа оружия Охраны Петерберга недопустима, — скороговоркой постановил Твирин, не в силах сознаться, что сам бы он на себя тут рассчитывать не стал.
Это было оно, второе дыхание недостойных кошмаров: так называемая Вторая Охрана метафорическим вторым кольцом обхватывала шею Твирина, передавливая подсказанные камертоном слова.
Твирин — материализовался из смутных чаяний и пытался, как уж мог, им соответствовать (исподтишка выливая приносимый ему в кабинет алкоголь, о да). Но то были чаянья
(Поделись Твирин хоть с кем-нибудь сим тривиальным соображением, ему бы непременно съязвили в ответ: «Охрана Петерберга — и идеалы! Держи карман шире». Он, впрочем, не делился.)
Приставив обрез к голове барона Копчевига, Твирин, забрезживший вдруг за мальчишкой Тимофеем Ивиным, согласился нести бремя именно этих идеалов. А потом Временный Расстрельный Комитет смухлевал и против воли подсунул ему другие.
Сначала речь и вовсе шла о том, чтобы разом призвать в Охрану Петерберга большое количество новых людей, ибо таковы необходимости города. Твирин нелепость отверг: если всякий сможет называться солдатом, прозвание это растеряет свой смысл. Тогда Временный Расстрельный Комитет извернулся, отыскал компромисс — и Твирин со всей ясностью разглядел, до чего же подла природа компромиссов.
Новые люди солдатами не назывались, но всё равно их было столько, что камертон теперь на каждом шагу улавливал разрушительную какофонию. Многим из них казармы были развлечением, этаким таинственным запретным миром, который вдруг взял и отдёрнул занавес. И, конечно, их так и тянуло по мелочи испытывать этот мир на прочность — вместе с тем, кто рискнул его воплотить.
Вот тогда кошмары и стали непобедимыми. Прежде он каждый миг опасался разочаровать солдат, поломать неверной рукой их вымечтанного Твирина, который откуда-то всё знает о солдатских нуждах самого трудноуловимого — экзистенциального — свойства (не ляпнуть бы ненароком такое словцо!) и умудряется их отстаивать перед генералами. Теперь же он ждал, как Твирина начнут по кусочку растаскивать другие. Чужие. Те, которых своими сделать не удалось.
Проклятые водка и бальзам вновь звякнули по нервам бутылочным стеклом — Твирин ведь понимал, чуял, слышал в камертоне, каким надобно быть, чтобы очаровать ни лешего не смыслящую в казарменных проблемах Вторую Охрану. Громким, самоуверенным, со всяким готовым выпить, перекинуться в картишки, поделиться анекдотом, но обязательно щедрым на снисходительные, где-то даже обидные поучения. Повидавшим жизнь со всех мыслимых сторон и чрезвычайно тем возгордившимся.
Понимание — страшная кара, если следовать ему не можешь.
И кошмары сыпались снегом за шиворот: кошмары, что кто-нибудь прознает, как он хмелеет с половины кружки пива, как не держит в уме карточных правил, как выстрелил единственный раз в жизни (и тот в упор), как не ударил никого и вовсе ни разу, как от некоторых анекдотов до сих пор краснеет, как не может похвалиться хоть каким завалящим постельным подвигом — всевозможные стыдные «как» так сразу и не сосчитаешь.
И снова: Гныщевич — трезвенник, Плеть — тавр, даже Андрей, будто бы подходящий казармам, вырос в чрезвычайно состоятельной семье, что уже повод придраться. А последним присоединившийся к Временному Расстрельному Комитету Золотце не снимает бриллиантовых брошей, размахивает кружевными манжетами и, кажется, даже иногда по светской моде подводит глаза. Зато потом подведённые глаза закрывает — и стреляет точно в монетку с совершенно немыслимого расстояния. Вот и весь разговор.
Но Временный Расстрельный Комитет не Твирин. С Твирина спрос куда строже.
Когда они с генералом Йорбом выбрались из казарменных переходов на городскую сторону, колкая хватка мороза всё же чуть приободрила. Изматывающие умствования порочны, поскольку ничего не дают, а только отнимают. За привычку к ним надо в очередной раз поблагодарить дом Ивиных, тесный и скучный. Единственная же известная Твирину микстура от умствований — живая жизнь.
На которую они с генералом Йорбом сейчас имели возможность налюбоваться сполна.
— …Ах, вы меня всё-таки не пропустите? Очаровательно! И к каким именно средствам вы собираетесь прибегнуть? Схватите, повалите в снег? И быть может, отходите сапогом по рёбрам — поговаривают, у вас в Охране Петерберга это самая мягкая из вольностей, кои вы себе разрешаете. Будьте так любезны, дайте ознакомится с полной редакцией меню, в Патриарших палатах его с неподдельным интересом обсудят!
Граф Тепловодищев о приближении Твирина с генералом Йорбом не догадывался, поскольку весь был поглощён тирадой, хоть и опирался при том вальяжно на капот своей прославленной уже «Метели». Тем прославленной, что ему хватило сумасбродства волочиться на ней зимними дорогами прямо от Столицы. Стёкла «Метели» чуть подёрнулись рябью узоров, а значит, в удовольствии многословных препираний граф Тепловодищев себе сегодня не отказывает.
И верно: на этих воротах стоять полагается по двое, но второго постового не видать — наверняка отправился звать на помощь офицерский чин повнушительней. Оставшийся же постовой молчал весь обескураженный, бесконечно несчастный и, к тому же, усталый сверх всякой меры (до сдачи поста всего ничего осталось, ему бы только снять с одеревенелого плеча ружьё, согреться и поскорее уснуть). Постовой был, вероятно, ровесником Твирина и служил в Охране Петерберга первый год, пусть и столь насыщенный, — поперёк всего его силуэта великолепно читался росчерк растерянности.
Чем граф Тепловодищев беззастенчиво забавлялся.
Кровь немедля стукнулась Твирину в висок — и застучала того быстрее, когда он заприметил поодаль злополучную Вторую Охрану, насмешливой вороньей стаей рассевшуюся по каким-то ящикам. Собрались с раннего утра к учениям, а тут такой спектакль?
— Ваше, э-э-э, благородие…
— Сиятельство!
— Ваше сиятельство, никак нельзя ворота отпереть. Всегда так было — и при Городском совете тоже. Без пропускного документа — нельзя, вы уж поверьте.
— Пффф! — только и рассмеялся граф Тепловодищев, но вдруг сменил тон на притворно-медовый: — Милый мальчик, вы хоть раз задумывались,
— Если оно так, если вам в самом деле можно, то сходите уж, ваше бла… сиятельство, за бумагой, — взмолился постовой. — Подпишите у Комитета — и езжайте себе. А я наши порядки нарушать не могу. И не хочу, — без вызова, но на удивление твёрдо прибавил он.
— Ах вот как. Вы, милый мальчик, в плену трагического неразумения иерархии: рядом с Четвёртым Патриархатом все ваши комитеты, генералы и так далее — пшик.
— Ваше сиятельство…
— Опять спорить изволите? До чего же вы меня утомили! Ну что ж, как вам будет угодно, — граф Тепловодищев стряхнул себя вместе с вальяжностью с капота «Метели». — Поскольку членство в Четвёртом Патриархате превосходит всякий другой чин, тем паче ваш собственный, — выплюнул он с невероятным презрением, — я мог бы вас разжаловать. Но вас ведь и не разжалуешь особенно, вы и так рядовой, а потому, милый мальчик, я вас попросту увольняю со службы. Без права восстановления.
И тут граф Тепловодищев рванул с постового погон.
Твирин с генералом Йорбом как раз подошли достаточно близко, чтобы слышать, как хрипя расставались с плотной шерстью зимней шинели металлические скобы.
Камертон вторил им столь мощно, что Твирин сам не успел понять, когда это он перехватил руку в изящной перчатке.
— Дрянь, — вылетело следом. — Вы дрянь и дешёвка, граф, раз прибегаете к столь лакейским методам утвердить своё превосходство.
— Какая приятная встреча, — чуть оторопело усмехнулся граф Тепловодищев и скосил глаза на перехваченное запястье: — А вот и знаменитое петербержское рукоприкладство! О неподобающих выражениях мы с вами побесе…
— Заткните рот, — приказал камертон внутри Твирина и обратился теперь к побелевшему постовому: — Благодарю за безупречное несение службы.
Тот вздрогнул, смущаясь сверзившегося в снег за погоном ружья, но вернуть его на плечо не решался — так и стоял навытяжку, будто обледенев.
А вокруг ворот набился уже целый зрительный зал: вернулся, по всей видимости, второй постовой с подмогой, подтянулись случайные патрули, как раз отправлявшиеся в утренний обход, вспорхнуло с ящиков ехидное вороньё Второй Охраны, выглянул на шум граф Асматов-младший.
Камертон настаивал, что целый зрительный зал заслуживает более впечатляющего финального аккорда.
— Генерал, — тем временем проворковал граф Тепловодищев Йорбу, — ну вы-то уважаемый человек, в годах, в Городском совете числились! Вы-то не можете не сознавать, что это уже выходит за все мыслимые рамки…
— Пока что за рамки норовили выйти вы и только вы, — равнодушно возразил генерал Йорб. — Насколько мне известно, разрешения покидать территорию казарм вам никто не давал. Даже если вы всего лишь надумали от скуки прогулять своё авто по ближайшим сугробам.
— А мы ведь с вами в одной лодке, генерал. Если тут и членам Четвёртого Патриархата указывают, что можно, а что нельзя, то уж какого-то там генерала тем более заткнут за пояс. Запрут в четырёх стенах и велят с восторгом принять оный поворот судьбы.
— Всё это уже говорили до вас, — заметил генерал Йорб.
— Вот как? Значит, пора признать, что Петерберг погиб задолго до расправы над Городским советом, — театрально продекламировал граф Тепловодищев. — Раз тут умудрялись дослужиться до генеральских погон такие ничтожества!
Воронья стая Второй Охраны встретила этот выпад, присвистнув. Пара каких-то гнилых душонок осмелилась даже на аплодисменты.
А камертон ведь предупреждал.
— До чего же неровно вы дышите к нашим погонам, — процедил Твирин. — Потому что можете их срывать? Потому что в Патриарших палатах кто-то когда-то — задолго до вас — принимал наш устав? Что за нелепый ход мысли. — Запястье графа Тепловодищева он наконец выпустил. — Вы попрекали постового неразумением иерархии, но если у кого и есть с ней трудности, так это у вас. Давайте мы вас от них избавим, — освободившейся рукой Твирин ухватился за погон на собственной, полученной в обход устава шинели. — Охрана Петерберга более ни в коей мере не подчиняется Четвёртому Патриархату. Так понятней? — швырнул он бессмысленный труп погона графу Тепловодищеву в лицо.
Хорошо было хотя бы то, что воронья стая притихла. Хотят быть и сами Охраной Петерберга? Пусть мотают на ус.
Сквозь обрушившееся на Твирина молчание зрительного зала пробился вдруг хрип скоб, расстающихся с плотной шерстью. И ещё один. И ещё.
Ещё, ещё.
Только тогда он и позволил себе не натягиваться дальше струной, повинуясь камертону: нота найдена. Принята, понята, и оркестр её подхватил.
Потому что никакой это, конечно, не зрительный зал, если в нём готовы срывать погоны.
— О идиллия! — закатил глаза граф Тепловодищев. — Прошу простить меня, господа, за некоторую стилистическую неуместность моего замечания… Но я всего лишь спешу вам напомнить, что вас ожидают трудности, если я не получу официальных извинений. Трудности стратегического характера. Это я о том, что не видать вам с такими замашками достаточного количества подписей членов Четвёртого Патриархата под прошениями Революционного Комитета. Запамятовали уже? Налоги, поправки, диалог со Столицей, чиновничьи кресла по всей земле росской для лиц, отслуживших в Охране Петерберга… Как обидно будет лишиться столь блистательной перспективы из-за недоразумения с одним бестолковым постовым!
Твирин медленно, до самого дна лёгких выдохнул, будто бы курил сейчас папиросу.
Раз нота найдена, сфальшивить не получится. Как бы ни просил о том здравый смысл, туманный политический расчёт и всё остальное, что обыкновенно и мешает людям без камертона слышать момент.
— Сколько раз за сегодня вы уже оскорбили солдата Охраны Петерберга и — прямо или косвенно — саму Охрану Петерберга? Вы сознаёте, что не оставили нам выбора? Диалог и количество подписей того не стоят.
— Ах, так вы ещё и смеете утверждать, будто оскорблены больше моего? И что, сами собираетесь требовать сатисфакции? Бросьте, это смешно.
— Отнюдь. Тот факт, что вам — смешно, развеивает все сомнения относительно полагающейся вам меры наказания.
Граф Тепловодищев фыркнул и поискал было очередную театральную позу, но стоило Твирину наклониться к ружью — тому самому, что полетело в снег вслед за погоном постового, — как вся капризная его наигранность пошла трещинами, съёжилась вмиг горящей бумагой.
— Вы не станете этого делать, — неожиданно сипло пролепетал он. — Чепуха, какая чепуха! Конечно, не станете — члены Четвёртого Патриархата нужны Революционному Комитету, у нас переговоры, мы почти пришли к согласию по ключевым пунктам, мы только вчера отправили молодому Ройшу наши принципиальные уточнения к его законопроекту, у нас назначена встреча…
— Да, я слышал об этом, — бросил Твирин, отряхивая ружьё.
Хэр Ройш, законопроект, переговоры, дальнейшая роль Петерберга во внешней и внутренней политике Росской Конфедерации — всё это правда, но правда рассудка, а не чутья. Не будет у Петерберга никаких ролей, если благодушно извинить сейчас плевок в лицо петербержской армии. Самим солдатам ещё можно попытаться что-то объяснить, но уж вороньё Второй Охраны непременно разнесёт по городу сплетню, как новая власть платит честью своих подчинённых за дипломатические выгоды.
— Перестаньте ломать комедию, господин Твирин, а то я уже начинаю вас страшиться! Давайте же пройдём в какое-нибудь более располагающее к беседам место и всерьёз обсудим сей досадный инцидент, я уверен, мы могли бы…
— Могли бы. Но не станем. Сорвав погон с солдата Охраны Петерберга, вы переступили черту, за которой беседам места нет.
— Нет, постойте… Подождите, одумайтесь… Не намереваетесь же вы в самом деле…
Но — под оглушительный звон камертона — Твирин протянул постовому ружьё.
— Как едко высказался насчёт всех подобных случаев совокупный народный ум, слышит звон, да не знает, каков наносимый урон, — вольно обошёлся с народным умом граф и припал улыбкой к мундштуку.
Веня потянулся и, поразмыслив, всё-таки забрался на софу с ногами. Ранним утром простительно.
— И что же сделал с ним хэр Ройш?
— О, хэр Ройш, душа моя,
— Для нашего знатока светских сплетен оказалось неожиданностью неистовство графа Ипчикова в стремлении выдать замуж свою Вишеньку? Что же он так оплошал!
— Стремление воистину легендарное, но не теперь же.
— Как раз наоборот, именно теперь, — с притворной серьёзностью воздел перст Веня. — Граф Ипчиков, как настоящий патриот, готов навязать революции всё лучшее, чем он владеет! Правда, по моему скромному мнению, патриотизм и революционность его бесспорно яростны, но пока что драматически невинны. Пора бы ознакомиться с идеологической доктриной и отбросить наконец предрассудки. Вы, хэр Ройш — куда это годится? Хочет состоять в родстве с революцией, пусть предлагает Вишеньку Гныщевичу!
Граф негромко рассмеялся, и в том было столько беспечности, что Веня почуял, как с концами теряет чувство реальности. Ведь «не теперь же»: теперь революция, переворот, захват власти леший знает кем в портовом, торговом, близком к Европам Петерберге — не время для расслабленной болтовни ни о чём за чашкой чая! Настоящего, индокитайского, шелковистого. Но с приездом столичных делегатов жизнь упрямо свернула в уютную колею самого оптимистического и безмятежного ожидания. О нет, занятий у Революционного комитета было предостаточно, однако занятия эти будто излечились от лихорадки первых недель самостоятельного Петерберга, когда любая трудность была в новинку и потому требовала невероятных душевных, умственных и физических вложений. Это называется «всё шло своим чередом», и оный черёд допускал расслабленную болтовню и шелковистый чай.
Которое уж утро Веня сам спускался в малую гостиную, чтобы застать графа за нацеленным на пробуждение чтением и отвлечь той самой болтовнёй. В конце концов, не желай граф отвлечений, велел бы подавать ему чай в кабинет, а то и в спальню.
Привычная тишь Усадеб по утрам наполнялась покалывающим сонным теплом, нарочито простая индокитайская керамика шершаво укладывалась в ладони, бережный свет одной только лампы для чтения не соревновался с неспешной зимней зарёй — одним словом, благолепие.
Завораживающее и тошнотворное.
Ничто не может быть дряннее, пошлее быта — пусть даже шикарного и утончённого, баснословно дорогого и наполненного куртуазнейшими беседами, но всё равно быта. И в то же время — ничто не может быть заманчивей.
— Как же вы жестоки, душа моя! Сжальтесь над графом Ипчиковым, не приговаривайте его к господину Гныщевичу. Граф Ипчиков любит своё резиновое производство, он вряд ли захочет обменять его даже на счастье Вишеньки.
— О резиновом-то производстве я и не подумал. Действительно, оно бы так пригодилось автомобилестроительному заводу! Граф, признайте: это идеальная партия.
— Вы так усмехаетесь, будто я протестую из каких-то оскорбительных соображений, — сам с чрезвычайным лукавством склонил голову граф. — Я высочайшего мнения о господине Гныщевиче! Он вон и петербержским наместником уже успел побывать. Если это и мезальянс, то как раз таки благодаря Вишеньке. Давайте дождёмся открытия границ и женим господина Гныщевича на одной из европейских принцесс.
— Одной не хватит, — нахмурился Веня, и они рассмеялись уже вместе.
Дряннее, пошлее — и заманчивей.
Что-то неуловимо размягчается внутри от злосчастного утреннего чайного ритуала. Это размягчение вредно и ненужно, и всякий раз Веня клялся себе, что с него хватит, больше никогда, что за обывательщина, как можно покупаться на такую дурацкую мелочь?
И всякий раз просыпался ровнёхонько к тому времени, когда граф в малой гостиной приводил свой ум в порядок перед дневными делами. Будто в теле поселились точнейшие часы.
— Раз мы коснулись неожиданных фигур в роли петербержских наместников, позвольте поделиться с вами одним соображением…
— Граф, а как всё-таки вы сами избавились от бремени Вишеньки? — перебил Веня. — Граф Ипчиков не стал бы свататься к хэру Ройшу, будь у него по-прежнему призрак надежды на вас.
— Пусть это останется моей дипломатической тайной, — отмахнулся граф.
— Не даю вам своего согласия.
— Вы вьёте из меня верёвки. А я, меж тем, хотел обсудить с вами занимательнейший законодательный курьёз. Воля ваша, тайна будет раскрыта, но дайте же мне набраться мужества, а пока — курьёз, — граф столь комично изобразил мольбу, что Веня вынужден был ответить великодушным кивком. — Благодарю вас. Так вот: я изучил на досуге кое-какие архивные документы, и мне открылось немыслимое. Как известно, многоуважаемый господин основатель Академии год пробыл в должности петербержского наместника. Совершенно, разумеется, незаконно — поскольку назначили его в непростой ситуации фактически сами горожане, а никак не высочайший европейский указ. Да и гражданством он на тот момент давно обладал росским и только росским. И это не говоря уж о том, что человека его сомнительной биографии Европейское Союзное правительство попросту никогда бы не стало рассматривать в качестве кандидата. Фантастический год наместничества Йыхи Йихина помнят в первую очередь по водопроводу, крематорию, реорганизации Порта, новым нормам пропускного режима и сокращением числа европейских храмов до, собственно, одного-единственного прихода в Гостиницах. Но вчера ночью я докопался до совсем уж удивительного штриха.
— Не надейтесь, что я забуду про Вишеньку, но продолжайте же, — и вовсе растянулся по софе Веня, сознательно составляя контраст безукоризненной осанке графа, уместной скорее на приёме, нежели в собственном доме ранним утром.
— Вы когда-нибудь задавались вопросом, как так вышло, что Петерберг не имеет непосредственного и официального представительства в Четвёртом Патриархате? Да, аристократы родом из Петерберга в Патриарших палатах встречаются, но статусом представителя ни один из них не обладает, хотя для прочих росских городов это в порядке вещей, — граф извлёк из портсигара следующую папиросу. — Представьте себе: именно в год наместничества Йыхи Йихина эта норма пересматривались — ничего серьёзного, Четвёртый Патриархат хотел всего лишь законодательно зафиксировать некоторые естественно сложившиеся, скажем так, традиции выбора сих представителей. Нюансы, нюансы. И вдруг в эти нюансы ворвался Йыха Йихин, действующий петербержский наместник — и умудрился добиться для нас полной отмены представительства. С первого взгляда — глупость, вредительство и понижение Петерберга в иерархии до ступени, на которой находятся совсем небольшие городки вроде нашего Ыберга или Супкова. Но если взглянуть на проблему пристальней, с точки зрения реальных процессов, протекающих в Патриарших палатах, выяснится, что то был ход чрезвычайно полезный.
— Всякий представитель после нескольких месяцев в Столице становится ангажированным и излишне открывается для давления со стороны остальных членов Четвёртого Патриархата? И таким образом, вместо разумного противостояния политике центра в интересах своего города, наоборот, к ней присоединяется?
— Увы, вы совершенно правы, чаще всего так оно и бывает. Йыха Йихин же усложнил нам бюрократию общения с Четвёртым Патриархатом — все обсуждения с тех пор велись не с представителем, а с Городским советом и наместником, что требует нескончаемой переписки, поездок и прочих проволочек. Но парадокс в том, что Петерберг по крупному счёту от того только выиграл. Мы ведь на самом деле не городок вроде Ыберга, спорные вопросы возникают регулярно, но в итоге решались они на выгодных для нас условиях, — задумчиво затянулся граф и через паузу добавил со смехом в глазах: — К тому же, будь у Петерберга представитель в Четвёртом Патриархате, вся наша
— Возблагодарим же Йыху Йихина за нашу счастливую революционную юность! — поднял Веня шершавую индокитайскую чашку; немного странно благодарить изобретателя оскопизма, но до чего не дойдёшь в минуту душевной слабости. — Однако Вишенька, граф, Вишенька.
Граф поднялся с кресла и маятником шатнулся к окну, но тут из-за двери раздались шаги, не узнать которые, к несчастью, решительно невозможно.
— Ваше сиятельство! Кончайте чаёвничать, конец света прочаёвничаете! — заголосил, не успев войти, старый лакей Клист. — Послание вам. С казарм, солдатик принёс — весь конверт пóтом полил, как бежал. Комитет этот ваш пишет смертоубийственный, вы уж уважьте кровопийцев — сейчас читайте. Они вас вроде в казармы зовут. В такую-то рань, ну точно кровопийцы.
У Вени от самой короткой встречи с этим лакеем начинала раскалываться голова. Попросить, что ли, графа всё-таки вышвырнуть его из дома? Граф к лакею питает необъяснимую приязнь, а потому сцена выйдет прелюбопытная. Да, пожалуй, непременно следует нарваться на прелюбопытную сцену.
Граф же, наскоро пробежав глазами по строчкам, явил выражение величайшей озадаченности и щедро посыпал пеплом с папиросы редчайшего дерева паркет.
— Душа моя, мне, увы, придётся прервать нашу беседу. Твирин только что расстрелял графа Тепловодищева.
— Ну! — удовлетворённо крякнул лакей. — Говорю ж, кровопийцы — они и есть кровопийцы.
Веня приложил немалое волевое усилие, чтобы не запустить в него шершавой индокитайской чашкой.
А за оградой опустевшего особняка, кажется, Славецких дети запускали друг в друга снежки (Веня, конечно, упросил графа подождать, пока он соберётся; негоже прогуливать встречу по столь громкому поводу — тем более что Веню на неё никто не звал). Да, дети, снежки, стылый и гулкий дом, сад, непривычный к запорошенности своих аккуратных дорожек, — скоро здесь простучит сапогами патруль и разгонит голодранцев, но до того особняк, кажется, Славецких ещё поживёт странной, приснившейся, выдуманной жизнью. Если бы за сюжет о революции взялся художник, ему стоило бы показать с высокой точки просторный, не смазывающийся до самого горизонта пейзаж и до самого же горизонта населить его крохотными фигурками, соединёнными в карикатурно доходчивые сценки. Дети дворовой городской породы — прокравшиеся мимо патрулей в сад к расстрелянным хозяевам прежнего мира, чтобы поваляться в сугробах, — обязательно попали бы на такую картину.
Зрители исторических полотен ведь нуждаются в лобовых высказываниях.
Веня скривился в ответ на собственные раздумья и ускорил шаг. Граф был рассеян (что отнюдь не ново), граф был хмур (а вот это почти невиданное зрелище). Оставалось только покривиться теперь на графа: до чего же на одно лицо все «серьёзные люди». Эта озабоченность, этот нервический анализ, это душное напряжение мысли! Мерещилось, будто граф — вопреки своим верфям и контрактам — не из них. Как же. Когда мерещится, плеваться надо.
Что за глупое свойство души — при всяком удобном случае надеяться, будто из правил бывают исключения? Будто именно тебе повезёт исключение обнаружить.
— Невероятно огорчительная погода, — заявил хмурый граф. — С такой погодой ни за что не дождёшься возможности оказаться на катке. А как бы хотелось.
Пристыженный Веня спрятал взгляд. Воистину — плеваться, когда мерещится.
Конторский район на картине неведомого художника просыпался рано, крошечными фигурками волочился к бирже, заранее перелаиваясь за самый сочный кусок тяжелого труда. Впрочем, здешний лай с революцией словно даже добрее стал: сменить одну рутину на другую — тоже обновление, особенно на первых порах. По Старшему же району разлилась осторожная лень — прежде тут кипела показательная суета, вдохновляемая соседством с Городским советом. Последний чернорабочий на променад по Старшему району натягивал свой лучший, наименее затёртый зипун, а теперь всё чаще старым правилом пренебрегал — памятникам-то лучший зипун без надобности. А что нынче Старший район, как не свалка памятников свержению власти? Тут расстреливали, там вели на расстрел, а во-он там вывозили уже на тележке.
Веня покосился на отражение в одном из уцелевших окон «Петербержской ресторации» — в нечаянных отражениях есть своя правда беспристрастности. Сегодня она без всякой жалости голосила о безымянных пока изменениях, помыслить которые в себе — ещё полгода назад — у Вени никак не хватило бы воображения.
И снова пошлость, какая же пошлость.
Полгода назад скучать в «Петербержской ресторации» Вене доводилось с известной регулярностью — некоторые
В солнечном начале сентября один
Бесконечная история пошлости, стыдно даже вспоминать: хозяин салона, разрешавший табак только при
А граф… О, граф повёл себя так, как всегда и ведёт себя граф. Ни за что не уразуметь, в каком направлении текут его мысли, когда он с нездешней улыбкой создаёт вокруг себя самые возмутительные ситуации. На фоне благообразных трусов и восторженно-завистливых путешественников к свободе граф, конечно, смотрелся более чем выигрышно.
Впрочем, и без фона тоже.
Это кошмарное признание, но бывают ли на свете признания, не содержащие в себе доли кошмара?
Уже у бурых по-кровяному казарменных стен графа и Веню догнал Плеть, этот дотошный копатель кошмаров. Зыркнул пристально, явственно выдумал там себе очередной мираж, но заговорил, разумеется, о главной сегодняшней вести.
— Одно утешает: в казармах довол’ны, будто праздник какой. Важност’ свою чувствуют, раз за оскорбление одного их брата такую персону из Патриарших палат не пожалели.
— И отчего натура человеческая не умеет обходиться вовсе без оскорблений? — поёжился граф.
— Оттого, что бол’шинству людей дорога собственная ценност’, — чрезвычайно серьёзно взялся отвечать на риторический вздох Плеть. — И это само по себе не так и дурно. Человек, который с собственной ценност’ю не в ладах, — ненадёжная для других опора.
Веня не удержался:
— Действительно, кто бы мог соревноваться в надёжности с покойным графом Тепловодищевым, ценность свою сознававшим твёрдо до оторопи!
— Хот’ мы и разделили с покойным графом пут’ до Петерберга, я бы не брался оголтело судит’ о нём.
— Вы не возьмётесь, а я возьмусь, — поморщился Веня. — Пару лет назад имел несчастье налюбоваться.
Плеть на это только опять посверлил глазищами отнюдь не покойного графа. Пусть себе сверлит, всё равно не доберётся до нутра. Неисполнимая это задача.
Встречу назначили в Северной части, а значит, в кабинете, который откусил себе Гныщевич. Веня ожидал там бестолковых роскошеств, но ошибся: обстановка была самая скромная и деловитая, только напротив входа красовалась вычурная маска (наверняка из коллекции За’Бэя), а стол что только не прогибался под тяжестью стыда за совершенно гныщевичевское пресс-папье. Золочёный — а то и золотой — рычащий лев над трупом какой-то неудачливой шипастой твари. Хоть плачь, хоть плачь.
— …Вы шутите? Нет, вы шутите?! Он умудрился ещё и остальным делегатам наговорить этой чепухи про честь? Прямо вместе с официальным объявлением о состоявшемся расстреле? — заламывал руки Золотце.
Хэр Ройш, Гныщевич и Мальвин созерцали его припадок с непозволительным терпением.
— Граф! — Золотце обернулся, взметнув манжетами и кудряшками. — Всё погибло, граф!
— Пока что — только граф Тепловодищев, — осадил его Веня. — У вас, господин Золотце, каждые два дня всё погибает. Не пора ли остепениться?
Золотце, конечно, мигом вскипел.
— А
Вене подумалось, что Золотце и старый лакей Клист — при всей разнице между ними — не терпят его на диво одинаково. Поскольку, помимо разницы, наличествует у них и одно очевидное сходство.
— Мой друг, вы перенервничали, — ласково, но категорично вмешался граф. — Это понятно и простительно, но давайте же не будем усугублять наше печальное положение распрями.
— Vous croyez aux miracles, граф. Думаете, мы тут заняты хоть чем-то кроме распрей? — ухмыльнулся Гныщевич. Он единственный не демонстрировал особенной озабоченности.
— Ещё бы, — Золотце напыжился. — Вот господин Мальвин, например, в целом одобряет выходку Твирина.
— Да и я не то чтобы осуждаю, — так и не стряхнул с себя иронию Гныщевич. — Вот уж кого-кого, а Тепловодищева я бы и сам с превеликим удовольствием расстрелял. Кто бы знал, до чего непросто было всю дорогу от Столицы сдерживаться, чтобы не надавать ему по шеям за издевательство над «Метелью»! Трогался ведь, не прогревшись толком, и оси у него…
— Спасибо, нам в деталях известно ваше компетентное мнение, — огрызнулся Золотце. — Если уж вообще низводить это обсуждение до декларации личных отношений, должен вам заметить, что я, например, даже питал к графу Тепловодищеву некоторую приязнь. Иррационального толка. И вероятно, подниму за него бокал сегодня вечером. А вы, господин Гныщевич, можете реквизировать осиротевшую «Метель», ежели это залечит ваши душевные раны. Но к решению наших подлинных проблем так не приблизишься!
— Нашими проблемами могли стать и бунты в казармах, — отчеканил Мальвин, разглядывая заоконные дали.
— А могли не стать! — Золотце безуспешно поискал во владениях Гныщевича чем бы наполнить бокал ещё до вечера. — С чего вы взяли, что капризы графа Тепловодищева, не будь они наказаны расстрелом, имели бы хоть какие-то отрицательные последствия?
— Здесь я всецело полагаюсь на Твирина, — пожал Мальвин монументальными плечами. — Он, вне всякого сомнения, не идеал и способен допускать ошибки, но не в том, что касается казарменных настроений. Значит, у него была причина поступить так, как он поступил.
— Вы верите, будто в этой голове когда-нибудь гостили причины? Мне бы ваш оптимизм. Вам не кажется, что ваша лояльность Твирину…
— Господа, — помешал Золотцу исходить гневом хэр Ройш, — господа, мы тратим время. Вы сами только что на это указывали, господин Золотце, так будьте последовательны. Вне зависимости от наших субъективных оценок, расстрел крайне заметного члена Четвёртого Патриархата — свершившийся факт. И работать нам предстоит именно с ним.
— Сколько же у нас расстрелов, — пробормотал граф, — стороннему наблюдателю могло бы показаться, что мы одними лишь расстрелами и занимается.
— La note juste! Пора уже разнообразить подход: вешать, рубить головы, забивать розгами, четвертовать, в конце концов, — веселился Гныщевич.
Граф прикрыл глаза — кровожадности в нём не хватало даже на подобные шутки. А Веня ощутил вдруг какой-то нерасчленимый ещё азарт. Просто завозилось нечто внутри, защекотало предчувствием.
— Граф, я хотел бы сразу прояснить, — хэр Ройш проигнорировал досужую трескотню, — что настоял на вашем спешном появлении здесь с прицелом на дипломатию. Ваш статус и ваша репутация позволяет вам вести с господами делегатами именно тот диалог, который им по формальным критериям наиболее приятен. А потому я был бы чрезвычайно благодарен вам, если бы по завершении нашей беседы вы нашли время на господ делегатов.
— Одна беда, — ядовито заметил Золотце, — до того нам придётся понять,
— Придётся, — кивнул хэр Ройш, и в кивке этом проступила неожиданная, не сочетающаяся с его обыкновенным хладнокровием нервозность. И на хэра Ройша нашлась управа?
— Говорит’ с делегатами будет нелегко, — Плеть прошёлся до гныщевичевского стола, будто хотел удостовериться, что всё на месте. — Господа Мал’вин и Твирин уже с ними встречалис’ — чтобы сообщит’ новост’. Я тоже захотел взглянут’ кое-кому из них в глаза и готов утверждат’, что доверие делегатов мы потеряли бесповоротно.
— Так ли уж бесповоротно, — не справился хэр Ройш с вопросительной интонацией.
— Бесповоротно и окончател’но. Молодой граф Асматов наблюдал сцену почти целиком и сделал свои выводы.
— Quel dommage! Молодой Асматов сам по себе весит не так и много, но он в делегации был главным нашим поклонником. Сменив преференции, il fera fureur среди своих старших и тем гордящихся коллег. А следовательно, — не постеснялся улыбки Гныщевич, — и с коллегами нам церемониться уже ни к чему.
— Предлагаете сделать их в полном смысле арестантами? — уточнил Мальвин. — Это разумно с точки зрения нашего бытового удобства, но вы ведь понимаете, что тут сложно не усмотреть однозначный жест в адрес всего Четвёртого Патриархата?
— Жест, говорите? Pourquoi pas. Мы жили всё это время без патриаршего благословения — и жили прекрасно. Да, вероятно, благословение открыло бы нам доселе невиданные перспективы, но, быть может, пора остановиться? Заметьте, это говорю я — не кто-нибудь! Поиск выгод не может продолжаться aux siècles des siècles, иначе некогда будет пожинать плоды. Переоборудование предприятий почти закончено, мы и без него доказали, что можем продержаться самостоятельно. Петерберг — наш.
— Вы так думаете? — брезгливо переспросил хэр Ройш, будто обходил лужу в новых ботинках. — Спешу вас разочаровать. Половина наших экономических нововведений по природе своей временна и имеет довольно чёткие границы применимости. Не верите мне, послушайте господина Приблева — он, кажется, заслужил ваше уважение. Но ужас сложившейся ситуации в том, что с посылом вашим я всё равно вынужден согласиться. Нам ничего не остаётся, кроме как готовиться к продлению самостоятельного существования, — последние слова прозвучали совсем уж угасшим шёпотом.
— C’est magnifique!
— Нет, это более чем печально.
Хэр Ройш и Гныщевич одарили друг друга самыми скептичными усмешками: о чём, мол, говорить с этим человеком! Содержательная симметрия при столь карикатурной разнице исполнения привносила в эту картину излишнее, близкое к дурновкусию совершенство.
— Вы оба считаете перья пока не пойманного павлина, — заключил вдруг граф. — Чтобы сокрушаться или радоваться петербержской будущности после реакции Четвёртого Патриархата на расстрел графа Тепловодищева, необходимо для начала
— Мы могли бы отправить кого-то из делегатов обратно, — призадумался Мальвин.
— И дат’ ему свободу изложит’ в Патриарших палатах собственное мнение о Петерберге вообще и конкретно об обстоятел’ствах расстрела? — покачал головой Плеть. — Это честно, но разве мы сейчас ищем честности?
— Умеете же вы прямо поставить вопрос! — воспрянул Золотце. — А что, если… Если мы из любви к разнообразию поведём себя честно сверх всякой меры и публично признаем вину за виновником? Революционный Комитет ведь не санкционировал расстрел графа Тепловодищева, это твиринский произвол — и ответственность тут всецело ложится на Твирина.
— В том случае, если мы её положим, — прошуршал по-прежнему подавленный хэр Ройш. А может, «подавленный» и неудачное слово. Хэр Ройш сомневался, дрожал стрелкой пришедшего в негодность компаса, он весь был само колебание.
Зато твёрдостью позиции мог похвастаться Мальвин:
— Вы говорите ерунду, Жорж. Да, Революционный Комитет не санкционировал расстрел, но, хочу вам напомнить, Твирин и не причисляет себя к Революционному Комитету. Твирин — глава Временного Расстрельного Комитета.
— Хэр Ройш не дал нам побеседовать о вашей сказочной лояльности, о чём я изрядно сожалею.
— Жорж, никакой проблемы лояльности не стоит. Существует документ, регламентирующий деятельность Временного Расстрельного Комитета. Вы с ним, между прочим, ознакомлены. Увы, его составили и подписали во время вашего пребывания в Столице — и вы, к сожалению, не могли внести в него свой вклад. Так или иначе, в соответствии с оным документом, глава Временного Расстрельного Комитета имеет право не согласовывать свои решения с кем бы то ни было ещё.
— Как любопытно. И с чего бы это такой пункт попал в ваш злосчастный документ? — Золотце нарочито закатил глаза. — Не потому ли, что глава Временного Расстрельного Комитета попросту неуправляем, а ваше, господин Мальвин, неравнодушное к бюрократии сердце не успокоилось бы, не формализуй вы сей факт как можно скорее?
Веня прыснул. Сколь бы натянутыми ни были их отношения с Золотцем, во владении искусством уязвлять тому не откажешь.
— Мы все ценим вашу помощь со стрелковой подготовкой Второй Охраны, — скрипнул челюстями Мальвин, — однако же вам следует иметь в виду, что фантазия выставить Твирина единолично виновным в глазах Четвёртого Патриархата ведёт в тупик.
— Нет смысла объявлят’ расстрел случайност’ю, — поддержал его Плеть. — Как сказал всё тот же молодой граф Асматов, если мы допускаем случайности такого рода и масштаба, мы недостойны называт’ся петербержской власт’ю. Думаю, в этом вопросе остал’ной Четвёртый Патриархат будет с ним полност’ю согласен.
— Но ирония в том, что мы как раз таки допускаем! Случайности именно такого рода и масштаба, — возмущённо выдохнул Золотце.
— И хотим в лоб поведат’ об этом Четвёртому Патриархату?
Золотце прикусил язычок. Наверняка каждый вечер твердит себе, что неограниченная власть Твирина творить вокруг себя хаос вовсе, вот ни капельки не на его совести — он-то укатил в Столицу и на установление внутренней иерархии никак не влиял. Блажен, кто сочинил себе оправдание.
Сам Веня феноменом Твирина от души развлекался. Возражений против хаоса у него не имелось — даже, пожалуй, наоборот. Но чистоту удовольствия портило понимание, что этот вихрь дёргает за ниточки стеснительный мальчик, чьим главным страхом ещё недавно было показаться своим новым приятелям нелепым и неуместным. В литературе от феномена Твирина крови полагалось бы стынуть, а дыханию — восхищённо замирать, но реальность предлагала тем, кто успел познакомиться ещё с Тимой Ивиным, лишь широкий спектр сомнений и опасений за прочность его теперешней позиции.
— Потрудитесь уяснить себе, — продолжал кипеть на медленном огне Мальвин, — что без Твирина бесспорной поддержки Охраны Петерберга мы лишимся. А ваше предложение, если доводить его до логического финала, подразумевает, в частности, требование Четвёртого Патриархата выдать им Твирина как преступника. Даже оставляя в стороне вопросы морали — мы не вправе обменивать Твирина на благосклонность Столицы. Наше ключевое преимущество — Охрана Петерберга. Своими руками сдав Твирина, мы это преимущество тотчас потеряем.
— Своими, да, — азартно подскочил Золотце. — А ведь он у нас герой романов! Давайте убедим его раскаяться в содеянном и сдаться по собственной воле. Тогда я первый о нём возрыдаю.
— Исключено, — Мальвин посмотрел на Золотце едва ли не со злобой. — Сколько ещё раз я должен повторить: нет Твирина — нет Охраны Петерберга? Очнитесь, Жорж. Временный Расстрельный Комитет ни при каких условиях не станет перекладывать ответственность за расстрел графа Тепловодищева на Твирина. А при необходимости — разделит её.
— Ах вот оно как! Вы знаете, господа, меня уже мутит от этой слепой лояльности. Твирин — глава Временного Расстрельного Комитета, Временный Расстрельный Комитет будет предан Твирину до гробовой доски, что бы тот ни выкидывал, Временный Расстрельный Комитет ко дну отправится вместе с Твириным, не попытавшись выплыть и тем бесчестно спасти свои шкуры. Замечательно, волшебно, трогательно до обморока! Боюсь, правда, что совершенно не про меня. А потому, господа, выйду-ка к всеобщему удовлетворению из Временного Расстрельного Комитета. Чтобы не портить сюжет.
— Жорж!
— Что, господин Мальвин? Я неверно интерпретировал ваши высокие речи? Если нет, сделайте, пожалуйста, шаг в сторону — у вас за спиной моё пальто.
— Господин Золотце, — хэр Ройш каким-то отроческим движением вжал голову в плечи, — выходя из Временного Расстрельного Комитета, вы не обязаны заодно выходить и из этого кабинета.
— Премного благодарен, но я предпочту разговорам свежий воздух. Ни единое моё слово здесь услышано не было, а потому я считаю бессмысленным своё дальнейшее присутствие. Делайте что хотите! Расстреливайте всех остальных делегатов, расчленяйте их и посылайте по частям на кухню Патриарших палат! Могу подсказать имя лучшего тамошнего ротиссье, а в остальном — увольте.
— Вы вед’ пожалеете о том, что не станете дал’ше обучат’ стрел’бе Вторую Охрану, — подался вперёд Плеть.
— Городские надобности не ограничиваются казармами. Найду уж чем заглушить тоску, — Золотце всё-таки подхватил пальто.
Когда же он пинком отворил дверь, встрепенулся Гныщевич.
— Эй-эй, mon chiot, не горячись! Не стоит оно того. Я вон тоже член Временного Расстрельного, но свою голову слагать за Твирина никогда не собирался. Это всё слова, можно же пропускать их мимо ушей.
— Видимо, у меня слишком чуткие уши.
Чуткие и большие, подумалось Вене. Бывают такие комнатные собачки — для комнатных собачек изрядно боевитые, но всю их боевитость перечёркивают огромные уши бабочкой. Вот точь-в-точь Золотце.
— Мой друг, я вас порицаю, — ласково и безнадёжно прибавил свой голос к хору граф.
— Наконец-то мои чувства взаимны! — фыркнул Золотце и комнатной собачкой вылетел за дверь. Только воображаемые уши и развевались.
Веня не мог не высказаться в пику всеобщей удручённости.
— Зато больше некому паниковать и закатывать истерики. Неужто господа серьёзные люди ни капли не ценят спокойствие при обсуждении важнейших вопросов?
— Прекратите, — рыкнул помрачневший вконец Мальвин. Усомнился-таки в верности своего выбора между неуправляемым Твириным и сочащимся ядом Золотцем? Какая неловкость.
— Хорош зубоскалить, — с шумом опустился в кресло Гныщевич. — Ты ж тут следующий, comme on dit, кандидат на выбывание — если по крепости нервов судить.
— Если судить по общей крепости нервов — возможно, — не остался в долгу Веня. — Но есть ещё ситуативная, — и послал улыбку хэру Ройшу.
Тот, впрочем, не заметил — будучи поглощён своими невесёлыми думами.
— Так нельзя, — постановил граф, заправляя папиросу в мундштук. — Нам давно следовало сменить тон дискуссии, если мы стремимся найти лучшее решение, а не расплеваться друг с другом. Итак, какие варианты мы имеем? Во-первых, не оповещать Четвёртый Патриархат о расстреле графа Тепловодищева и ждать, пока они сами заинтересуются судьбой делегации. Тогда мы сможем ещё некоторое время водить их за нос, но время это конечно. Такая тактика не требует от нас практически никаких дополнительных усилий — кроме помещения господ делегатов под однозначный арест во избежание дальнейших неожиданностей. Результат же её будет соответствовать тому, на что мы употребим отсрочку. Во-вторых, мы могли бы попытаться дезинформировать Четвёртый Патриархат и выставить расстрел случайностью, виной Твирина, виной какого-нибудь одного солдата и так далее. Или же мы могли бы вовсе не признавать расстрел и убедительно рассказать Четвёртому Патриархату, как граф Тепловодищев гулял по лесу и его заклевали грифоны. Но, кажется, этот вариант уже был отвергнут как несостоятельный.
— Troisièmement, мы могли бы взять и признать расстрел! — Гныщевич снял шляпу и поклонился. — Одним больше, одним меньше. Согласились же они вести переговоры, несмотря на расстрел Городского совета, прежнего наместника и прочих? Поартачились, но согласились. Вот и графа Тепловодищева съедят.
— Вам всё-таки приглянулось предложение господина Золотце послать останки на патриаршую кухню? — усмехнулся Веня.
— Должны же мы après tout продемонстрировать, что им пришло время нас бояться! — в тон ему ответил Гныщевич.
— Вы надеетесь запугать Четвёртый Патриархат? — невпопад вынырнул из дум хэр Ройш. Было в нём сейчас что-то жалкое, разваливающее весь публичный образ.
— Я надеюсь, мы придумаем, как на примере графа Тепловодищева дать им понять, что в Петерберге теперь свои порядки. Réputation! В первую очередь — réputation.
— Расстреливаем и гордимся этим? — граф выпустил струю дыма в потолок. Так привычно уже и так утренне, будто они с Веней и не выходили из малой гостиной.
— Внятная артикуляция методов была бы уместна, — одобрил поворот беседы Мальвин. — Мы можем ещё долго хитрить, увиливать и окутывать Петерберг непроглядным туманом, но что мы выиграем? Рано или поздно правда о судьбе графа Тепловодищева вскроется — и лучше будет, если мы откроем её сами. Поскольку только так у нас будет хоть какой-то контроль над тем, на пользу ли нам эта правда.
— Это смело, а смелост’ вызывает уважение, — проголосовал Плеть. — Если же Четвёртый Патриархат узнает правду по слухам, мы будем выглядет’ в их глазах слабыми. Сил’ных могут атаковат’, а могут предложит’ переговоры на новых условиях, но со слабыми уж точно нет причин нежничат’.
— Не знаю… Нет, не знаю… — хэр Ройш меленько затряс головой, ещё немного и зажмурится, прикинется ветошью. — Нужно ещё подумать, взвесить все за и против, обратиться к бумагам, задать некоторые вопросы имеющимся в нашем распоряжении членам Четвёртого Патриархата. А даже если и да, следует предельно внимательно отнестись к форме нашего жеста. Кто отправится с посланием, в каких именно выражениях мы хотим передать нашу позицию, чтобы избежать ложных толкований… Нет, пока не знаю.
— Зато знаю я, — как можно бархатней промурлыкал Веня. — Господин Золотце убивался о том, что ни единое его слово не было услышано, а ведь было, было к чему прислушаться! Он шутил расчленением графа Тепловодищева, а я бы рассмотрел сию
А среди ночи примерещилась «Метель». С пьяных, конечно, глаз — спешной тенью за углом. И в груди сразу разнылось, разлилось жгучей какой-то лужей всё прежнее да перечёркнутое.
Может, это злокозненное свойство прежнего — всегда заявляться в лучшем своём сюртуке, позировать в самом удачном ракурсе и тем морочить голову.
А может, это то, о чём твердил когда-то Гныщевич:
Мысль эта наполняла Метелина каким-то тоскливым ликованием — или, наоборот, ликующей тоской. Вкладываешь силы, средства, нервы, до рассвета не гасишь свет, до навязчивой горечи куришь, целыми библиотеками глотаешь то, в чём раньше не понимал, до хрипоты препираешься с людьми, чьи стол и дом обеспечены на твои же деньги, тыкаешься вслепую, ошибаешься на каждом втором тычке, холодеешь, вскрывая каждый первый конверт, ждёшь результатов нетерпеливей, чем ждал совершеннолетия, — чтобы в конце концов мерещилось. Спешной тенью за углом.
Что-то, что сделано тобой, но дальше будет жить и без тебя.
Так, наверно, тоскуют о детях — всё тот же с ума сводящий парадокс причастности вне обладания.
Метелин сплюнул под ноги и решил уже окончательно, что со всеми этими думами лучше не возвращаться в «квартиры». «Квартирами» в Резервной Армии звали всё те же казармы — для пущей значимости. Впрочем, со «всё теми же казармами» он погорячился: Резервная Армия в разы богаче Охраны Петерберга, да и цели у неё другие — а потому «квартиры» разбросаны по окраинам вразнобой, зато и организованы с шиком. Метелин же привык, что казармы как река или скалы — естественное препятствие на пути, явление буквально природное, так разве пристало природное явление рассматривать с позиций бытового удобства или, того хуже, престижа? Вся Резервная Армия состояла из престижа, оценивающих взглядов и статусных атрибутов, к коим «квартиры» относились несомненно. Чем глубже в город заползли корпуса, где тебя поселили, тем больше поводов поглядывать свысока — за исключением корпусов на Ямищах, их лет десять обходят с ремонтом. Целая наука презентовать себя и оплевать другого, не хуже неписаных правил светских приёмов.
Да и приёмы, к слову, имели место — как-никак чиновничество готовят, без заведения знакомств не обойдёшься. Метелина здешние приёмы удивляли не меньше здешних казарм: после тесного и через два рукопожатия всяко перезнакомленного Петерберга столичная разобщённость казалась книжной выдумкой. Как это — знать и вдруг поделена столь явно на сорта? Дóма преспокойно раскланивались в одной гостиной и члены Городского совета, и крупнейшие монополисты, и поиздержавшиеся за поколения мотов аристократические семьи, которым аристократического остались только фамилия да особняк. Не заведёшь в маленьком городе дюжину гостиных так, чтобы гости не пересекались. А в Столице Городской совет отдельно, оставшаяся только при фамилии знать отдельно, а уж Четвёртый Патриархат и поминать нечего — небожители! Ежели мелькнут на горизонте, разговоров будет на целый год.
И мечты, всюду мечты: на чьей бы дочке жениться и не прогадать, в какой бы городишко после отправиться бумажки перекладывать, с кем бы за компанию в гостиную поперспективней просочиться, как бы половчее по карьерной лесенке взбежать, заручившись симпатиями нужных людей уже сейчас. Метелин, поначалу оскорблённый необходимостью заступать на службу не в офицерском чине (как полагалось бы аристократу, не уезжай он в Резервную Армию затемно и тайно — от нарушения Пакта о неагрессии), в конце концов только радовался собственному положению. Виделся он каждый день с людьми попроще, чьи чаянья не вызывали у него ни усмешки, ни суетливого гула в голове. Нет, в Резервной Армии и распоследний рядовой грезил для себя о жизненных улучшениях, но улучшения улучшениям рознь.
Жизнь, как выяснилось, не такая уж простая штука.
Метелин нахохлился внутри шинели и зашагал быстрее — мимо отодвинутых с дороги сугробов, мимо погасших в честь ночного часа фонарных хребтин и притихших окон в чужой домашний мирок. Через три улицы позвякивал кружками наваривающийся на солдатах кабак, где в увольнительную всегда можно купить несколько часов сна за запертой дверью. Метелин не признавал в себе неженку, но главное удобство, к которому он не был равнодушен, никаким богатством Резервной Армии не компенсируешь — так и так не увернёшься от ежедневной, изнуряющей многолюдности.
Кабацкая многолюдность совсем иного свойства — Метелин ведь не бежал от разговоров, но постоянное присутствие, толкотня и бездумные вторжения в физические границы за пару недель превращают здорового человека в какого-то калеку с невидимыми увечьями. Видимо, это и есть та самая «дисциплина», коей, по мнению сварливых стариков, так не хватает богачам, юнцам или студентам. Видимо, «дисциплина» — это звериная покорность, происходящая от мелкого и в каждом случае вроде бы сносного, но постоянного ущемления. Как возможность умываться только в отведённое на то время и выждав свою очередь — ну совершеннейшая чепуха, а до чего скоро отбивает желание спорить или в порядке имеющемся сомневаться!
Подобные наблюдения и привели Метелина кривой дорожкой к заочному, теперь уже ненужному согласию со всеми теми, кто убеждал его: «А ведь хорошо тебе графьём-то жить, très bien, и зачем кочевряжишься».
Зачем-зачем. Хорошее житьё высвобождает силы на раздумья.
А уж прознав, что хорошее житьё досталось тебе не по праву, не по крови, а по случайности и шельмовским расчётом, неужто можно и дальше из фарфора откушивать, не давясь?
Стоило переступить порог, как кабак дохнул Метелину в лицо сытым и нетрезвым теплом. Кабак был неплох, но по столичной моде весь светел, а потому оттаивающая с сапог жижа бросалась в глаза и нагоняла мартовский какой-то неуют. Заправляла здесь дородная старуха со своими сыновьями, но ночами всегда обслуживала сама, ссылаясь на старческую потерю сна. Солдаты из близлежащих «квартир» величали её мамашей и любили, когда при деньгах, смущать букетами — хмурая старуха уморительно отмахивалась, обещая «отходить вот этим самым веником за разбитые кружки».
Сегодня вместо веника промеж бутылок белела одинокая орхидея.
Вероятно, Метелин в недоумении чересчур на неё засмотрелся — старуха глухо покряхтела и буркнула себе под нос:
— Вот и я говорю, уродище. Индокитайский небось?
— Скорее уж латиноамериканский, — пожал плечами Метелин. — Хотя я не знаток.
— Петербержский, мамаша, петербержский! — выкрикнули из-за самого людного стола. — Так и запомни.
— Эй, Метелин, ты? Ты ж из Петерберга? А ну-ка давай к нам!
Метелин обернулся.
Хороших приятелей за столом видно не было, зато имелся один неприятель, выпивать с которым — себе дороже. Полузнакомые лица, запомнившиеся по паре торжественных смотров и общих учений, аргументом присоединиться тоже не являлись.
— Мужики, лыка не вяжу, переночевать завернул — до квартир уже ноги не донесут.
— До стола донесут? Тут и падай, — гостеприимно заулыбался усатый здоровяк, кажется, не из метелинской части.
Метелин нарочито потёр лоб, попутно соображая, как бы так внятно отказать и при том не обидеть обидчивых.
Прямой и жилистый Клим — тот самый один неприятель — уже цепко вперился в него, что предвещало очередной виток бессмысленных, без повода разгорающихся разбирательств. Надоело до зубовного скрежета.
Тем временем кто-то взъерошенный всё потрясал кружкой, спотыкаясь о собственные слова:
— …и брешет, будто взорвал какой-то дом прямо на ихней главной улице, как бишь её… Большая Скопская.
В груди ухнуло.
Наплевав на цепкий взгляд, Метелин примостился подле усатого здоровяка. Сразу запротягивались нескончаемые руки, а дородная старуха стукнула перед ним пивом.
Вот этот взъерошенный — он кто такой? Вроде пили вместе разок, но так и не сообразишь — болтун дурной или дельный человек.
— Взорвал и тут же, штаны теряя, из города помчался…
— Так как же помчался, если наглухо закрыли?
— Не бывает так, чтобы наглухо, не стена ж у них там!
— Чего бы это не стена? Барак к бараку жмётся.
— Ну уж, заливай.
— Барак к бараку, крыса не проскочит!
— Ты будто видал.
— Я-то? Я-то не видал, но мне…
— Метелин! Ну-ка, Метелин, излагай. Можно Петерберг наглухо закрыть? — навалился на столешницу тот, кто Метелина первым и подозвал. То ли Тощак, то ли Тощакин — нелепая какая-то у него фамилия, вероятно, ещё нелепей, чем припоминается. Словно Хикеракли обозвал.
— Крыса всяко проскочит, — усмехнулся Метелин, — а так сказать не могу. Без пропусков всегда непросто было, но умельцы находились. Тут либо хитрость нужна выдающаяся, которую в Охране на заметку пока не взяли, либо связи — с Охраной как раз.
— А на лапу если?
— Я не пробовал.
— Уразумели? — взъерошенный приосанился. — Можно, можно из Петерберга улизнуть!
— Погоди, — не сдавался то ли Тощак, то ли Тощакин, — это при обычных, значится, условиях. А теперь-то у них совсем строго, иначе откуда разговоров столько?
Метелин отхлебнул пива, но глаз с взъерошенного не сводил. Достойные доверия или нет — а всё же вести из Петерберга.
Из Петерберга, родного и выученного назубок, однако выкинувшего в последние месяцы нечто такое, что заставляло теперь Метелина мучиться сомнениями: в том ли Петерберге он рос, о котором слухи бродят один фантастичней другого? То Порт там взбунтовался, то вдруг тавров равнинных ловят с оружейной контрабандой, то Пакт о неагрессии по четыре раза на дню всем населением нарушают.
Положим, про Кирзань и про Фыйжевск тоже слухов хватает — и если уж с самим собой быть честным, не Метелину судить, походят эти слухи на правду или нет. Только упрямое чутьё твердило: эти походят, а петербержские — вот ни капли. Сколько ни силься, не вообразить, как можно город ещё строже в кольце запереть. Кто ж согласится? Такая уйма сделок в прах рассыплется, что непременно давить начнут на командование Охраны Петерберга, подкупать или грозить жалобами в Четвёртый Патриархат. Какая тут может быть причина, чтобы мера столь радикальная была оправданной? И с точки зрения тех, кто её принял, и тех, кто от неё пострадал.
— Нашли к чему придраться, — громыхнул усатый здоровяк, не без величия откинувшись на стуле. — Весь нерв рассказа заболтали! Ты не отвлекайся, Гришаня, — кивнул он взъерошенному, — что, говоришь, этот твой человечек взорвал? И, собственно, на кой?
Взъерошенный Гришаня расплылся в ухмылке:
— Революционное гнездо!
От хохота в кабаке стало будто тесно — он заполнил собой всё пространство, шмякнулся о стены и подпрыгнул к потолку, взбаламутил пивную пену. Только старуха-хозяйка сощурилась, как на стёртую монету из рук оборванца.
— Революционное! Гнездо! Ну даёшь!
— Яйца-то в гнезде не забыл раскокать?
— А что ж он сбежал? Заклюют?
Метелин к общему веселью приспособиться не мог — слишком громко стучало в висках, слишком быстро загорелись ладони. Дикость ведь: слушать обыденный пьяный галдёж и пытаться за ним угадать контуры подлинных событий. Всё равно не рассмотришь отсюда Петерберг, не поймёшь и не докричишься.
Когда он только приехал, только сунул пристыженно бумаги от наместника красномордому полковнику, поставил торопливо царапину росписи, облачился в шинель и срезал у первого попавшегося цирюльника волосы (цирюльник охал и хотел даже приплатить, чтобы пустить в дело) — да, когда он только приехал, он думал было написать в Петерберг. Ходил больной, в уме складывал какие-то слова, но даже в уме они выходили скособоченными, смазанными, совершенно не теми, которые следовало сказать. И Метелин решил, что лучше обождёт пока с корреспонденцией.
Обождал: через некоторое время почтовое и телеграфное сообщение с Петербергом оказалось вдруг под вопросом. Все, кто развлекал себя слухами о городах, не согласных с введением налога на бездетность, кроме развлечения не видели в том ничего — и потому не стремились ни к точности, ни к проверке. Если и были рядом люди взаправду взволнованные, Метелин о них не знал. Быть может, в своём волнении они были подобны ему самому: виду не подавать, не вступать в досужие споры — чтобы кто-нибудь не вступил ненароком тебе в душу сапожищем. Не растревожил захороненное.
Отказался ведь Метелин от Петерберга, давно отказался — как отказался от всего себя. Умереть или попасть в центр действительно громкого скандала, тем ославив отца, не сложилось, но что-то мёртвое так и лежало теперь поперёк повседневных забот, заболачивая их течение. Что-то мёртвое, неповоротливое, окоченевшее — его же собственной решимостью взлелеянное, поскольку никак не вышло бы рыть себе с усердием могилу, будучи живым.
Только от тревожных вестей из Петерберга мёртвое-окоченевшее вздумало шевелиться. Что, леший дери, там происходит? Встал ли после закрытия города завод? И как, как мирится с таким положением Гныщевич? Не досталось ли ему, чего доброго, за непримиримость? Он ведь только Метелина отговаривать здравый и рассудительный, но если придумает себе, что ему где-то дорогу переходят, не удержится, полезет на рожон.
А Коленвал, Драмин, Приблев? Они же в завод влюблены, для них он тоже —
А остальные знакомцы из Академии? Когда закрывают целый город, это каждого касается.
Даже отца.
— …Нет, мужики, ну почему сразу «сочиняю»? — надулся взъерошенный Гришаня и демонстративно потянулся за брошенной в угол шинелью. — Раз «сочиняю», хорошо, пойду других дураков поищу, ночь длинная.
— Ой, да будет тебе! Цену-то не набивай, — грубовато, но дружелюбно остановил его то ли Тощак, то ли Тощакин. — Тебя о чём спрашивают? Только сам ты языком чесал с этим взрывателем аль не сам. Потому что если приятель напел, то тут на шестнадцать делить надо. Вот и всё.
— Ну приятель. Но приятель толковый, не пустобрех какой. Вратыч, ну ты-то его знаешь, Петрошку-то Вихрова?
— Знаю — это ты сильно сказал, — усатый здоровяк качнул всей своей внушительной тушей, Метелину аж почудилось, что скрипнет сейчас, как вековой дуб. — Деньжат до жалования занимал, было такое.
— Ну а откуда у него деньжата? Дядька комнаты на севере сдаёт, вот там как раз, где дорога с Петерберга причаливает.
— Ты не заливай всё же. Не комнаты у него, а притон притоном.
— Так я о том и говорю! Эти дядькины комнаты — лучшее на севере место, если затихариться надо. Отлёживается взрыватель, от болезни лёгочной отходит, он, говорит, полпути досюда на своих двоих пропахал.
— Опять сочиняешь?
— За что купил, за то и продаю. Лёгочная болезнь имеется, а уж где подхватил — леший знает. Но Петрошке моему объяснял, мол, вокруг Петерберга все деревни скорее за ихнюю революцию, чем против, вот и не хотел лишний раз показываться, лесами мёрз.
Метелин уже и позабыл, что через три стула здесь сидел Клим, собутыльник едва ли не самый нежеланный из возможных, как он вышел из задумчивости и надтреснутым своим голосом задал чрезвычайно верный вопрос:
— И что ж такое обещает революция, если все деревни за неё?
— Ну дык… — взъерошенный Гришаня замялся. — Налог на бездетность не вводить.
— Маловато будет, — припечатал его усмешкой Клим, но усмешка получилась жутковатая, одними губами, а глаза как были колючими и ледяными, так и остались.
— И не деревенская это беда, а городская — наш налог-то, — присоединился усатый здоровяк.
— Маловато… — Клим размял папиросу, но прикуривать не спешил. — Даже если про деревни взрыватель со страху преувеличивает, всё равно недостаточно одному налогу воспротивиться, чтобы вот прямо
— Чего-то ты, Гришаня, недопонял, — постановил то ли Тощак, то ли Тощакин. — На кой взрывателю взрывать, если об одном налоге речь? Платить, что ли, так рвался?
С ответом взъерошенный Гришаня не нашёлся, ссутулился обруганным псом и так же жалостливо завздыхал. Метелин подобному беспорядку в голове всегда удивлялся: что ж за торопливость такая — мчаться со всех ног, надеясь как можно скорее похвалиться вестью («Взрыватель! Из Петерберга!»), вместо того чтобы сначала разобраться, что там к чему? И похвальба бы краше вышла, знай взъерошенный Гришаня, за какую именно обиду взрыватель взрывателем стал.
Непостижимый всё-таки ход мысли у некоторых людей.
— Зато они вон, орхидею носят, — проскулил неудавшийся рассказчик и, поднявшись, поплёлся справлять нужду.
Метелин вытерпел только треть папиросы и устремился за ним — шанса переговорить без свидетелей могло больше и не подвернуться.
— Слушай, а адресок комнат этих дашь? Меня на днях один человек именно о таком жилье расспрашивал. Чтобы тихо и без проблем.
Взъерошенный Гришаня замер над умывальником. Метелин и сам успел подумать, что не всякий станет беседы с незнакомцем заводить, пусть даже и шинели у них с незнакомцем одинаковые. Подумать-то успел, но мысль эту отринул: взъерошенный Гришаня показался ему эталоном той самой человечьей породы, у которой напрочь стёрты границы между мимолётной встречей и закадычным приятельством. Напрасно, значит, показался?
— Так нету у меня адреска, — пролепетал Гришаня. — Нету, я на севере вообще редко бываю, в те комнаты пару раз всего заглядывал, но спьяну. Спьяну разве упомнишь?
— А Петрошку твоего как найти? — не сдавался Метелин. — Он в какой части служит?
— Ни в какой! Мы раньше на одной улице жили. Давно. Никак его не найти, перекати-поле он, сам, бывает, ищу — а толку…
Чтение в душах Метелину, конечно, давалось с изрядным трудом, в чём он убеждался едва ли не ежедневно, но тут и сомнений-то не оставалось: врёт взъерошенный Гришаня — и врёт нелепо, впопыхах, накручивает детским жестом на палец выбившийся край рубахи. Только зачем ему? Обещал своему Петрошке о жильце-взрывателе помалкивать и сейчас спохватился? Может, и вовсе он не настолько бестолков, как прикидывается? Может, и в петербержской новоявленной «революции» куда больше понимает, чем за кружкой пива готов разболтать?
— Дурак ты, граф Метелин, — бесшумно подошёл со спины Клим, и Метелин против воли всем телом напрягся.
Взъерошенный же Гришаня быстро-быстро заморгал — изумился, разумеется, титулу, а то и шуткой счёл. Все изумляются: у Метелина погоны рядового, а знать сразу с офицерского чина начинает. В том случае, если по собственной воле служит, а не выбирает Резервную Армию альтернативой наказанию за нарушенную неагрессию — но кто ж в этих бюрократических уловках разбирается?
Деньгами Метелин не сорил, перстнями бриллиантовыми не сверкал, говорить по-простому, спасибо лешему, ещё за Академию выучился — так что заподозрить в нём графа удавалось лишь самым внимательным. Он бы и сам теперь не заподозрил: будто со срезанными волосами в тазу у цирюльника сгорела и прежняя осанка, и вальяжность, и привычка к ухоженности, а в зеркале обосновался кто-то нарисованный резкими линиями, не поймёшь — не то злой, не то голодный.
— Гришаня, отомри уже, — хмыкнул тем временем Клим. — Это мне, мне тихое жильё понадобилось. Брат по делам приедет, а он у меня скупердяй, но с целым списком требований. Вот и поглядываю без спешки, куда б его поселить.
— А… эвон как. Извиняйте, мужики, шельмы попутали! Да, попутали… Петрошка по утру на Глиняную обещал зайти, в ваши как раз квартиры. Долги собирает, у него же половина части в должниках. Его про жильё и спросите, не к дядьке же через весь город переть — мало ли, цена не устроит или ещё чего, — оттараторил взъерошенный Гришаня, явственно успокоившись, но выскользнул за дверь прытко — чтобы шулерским фокусом припрятать в рукав неловкую ситуацию.
Причину неловкости Метелин по-прежнему не разумел.
— Дурак ты, говорю, граф Метелин. Ничему тебя жизнь не учит, — Клим лениво выдохнул целым облаком папиросного дыма. — До сих пор не сообразил, что с такой рожей, как у тебя, надо к любой реакции быть готовым?
Метелин нахмурился, подобрался и в то же время ощутил остервенелый азарт: ну раз уж опять, хорошо, что один на один.
Гныщевич учил его к боям, а Золотце ещё раньше — стрелять, а потому официальная сторона службы в Резервной Армии никакой особой трудности для Метелина не представляла. Наоборот, регулярно убеждаться в своём превосходстве было вполне даже лестно. Другой вопрос, что у службы имелась и неофициальная сторона.
Бои не бои, а против полудюжины человек в одиночку устоять — задача та ещё. Зато уж одному из той полудюжины Метелин с превеликим удовольствием кое-что объяснит.
— Ощерился-то, ощерился! — покачал головой Клим. — Вот кто тебя сейчас щериться подбивал? Прячь звериные замашки, а то обратно мнение о тебе поменяю.
— Плевал я на твоё поганое мнение.
— И зря. Объясняю на пальцах: ты б лучше в лоб Гришаню про петербержского взрывателя и спрашивал. Попутно растолковав, что ты оттуда родом, вестей из дома ждёшь. Знаешь, что он разглядел за твоей сказочкой «одному человеку жильё понадобилось»? Что ты его приятеля вместе с дядькой, который комнаты сдаёт, в кассахские дела впутаешь.
Метелин остолбенел.
А потом как-то исподволь, лихорадочно раздирая глотку, из него посыпался смех.
Кассахские дела? И вот поэтому надо было изворачиваться, метаться взглядом по углам и нести околесицу — и адрес-то позабылся, и приятеля так просто не сыскать?
Вздор, какой же всё-таки вздор!
— Опять! То шипишь, то хохочешь. Ты ведь граф, словами-то обучен изъясняться? Мог бы и поблагодарить — ты бы без меня ни единого слова из Гришани не вытащил, он пуганый.
— Такой же, как ты?
— Нет. Я на плато с детских лет любовался, у меня к кассахам свои вопросы, а он столичный — совсем другая история. Нарвался всего разок, но ему, как видишь, хватило.
— Ну и зачем же ты, такой налюбовавшийся, мне помог?
— Прямо здесь, в нужнике будем беседовать? Извиняй, что-то нет настроения, — Клим развернулся, взялся уже за дверь, но вдруг прибавил: — Пойдём наверх. У меня там койка уже оплачена, а при всех ни до чего мы не договоримся — им бы только галдеть и галдеть.
Такого предложения Метелин не ожидал, но остервенелый азарт всё никак не хотел затухать, и потому подумалось: да леший с ним, наверх так наверх. И, если уж начистоту, с Гныщевичем тоже посредством мордобоя познакомились — а теперь нет у Метелина человека ближе.
Впрочем, в перспективу особой близости с Климом всё равно не верилось — главное между ними противоречие Метелин успел уяснить задолго до этой встречи. Не мог он уважать того, кто выносит суждения по признакам совершенно случайным, содержания в себе не имеющим. То есть — смешно даже перечислять! — буквально по цвету волос и физиогномическим характеристикам.
До Резервной Армии Метелину один-единственный раз про национальность в глаза говорили, да и то — Хикеракли, который вечно без разбору мелет что только на ум взбредёт. В казарменных конюшнях молол, когда наказание за драку отбывали. Только разве ж это сравнится со всем прочим, что он в тот раз наговорил? Он ведь подтвердил дикие, мучительные, спать не дававшие подозрения Метелина об отце — и ох далеко не на цвете волос они основывались.
Потом и Скопцов вскользь упоминал: да, тот охранник, которого его сиятельство Александр Сверславович Метелин подвёл под высшую меру за бои, по всей видимости, был кассах, причём дезертировавший из Резервной Армии. В Петерберге жил уже по поддельным документам на росское имя — наверняка его сиятельство Александр Сверславович те документы и справил. Но вот уж что волновало тогда Метелина менее всего, так это национальность его настоящего отца. Кассах и кассах, представитель очередного малого народа, затерявшегося где-то на обширной росской территории, — и что дальше?
Как он теперь понимал, петербержские головы не болели по кассахам потому, что в Петерберге имелась своя головная боль и звалась она таврской общиной. Это в Столице тавры — экзотика и редкость, вовсе не рядовое явление, а Петерберг таврское присутствие чувствует остро. Закрытое сообщество, что там внутри творится — леший знает, но близость к Порту сразу настраивает на определённый лад. Такие соображения Метелину были совершенно прозрачны своей житейской логикой. Но в чём дело с кассахами, постигать пришлось через неприятнейшие эпизоды, прямо-таки на собственной шкуре.
В первую очередь смущало его то, что внешние кассахские черты такими уж приметными вроде не были. У тавров раскосые глаза, яркая кожа и обязательная тяжёлая комплекция — тавра невозможно не узнать, а кассахи сойдут и за росов, и за практически любых европейцев. С тем же успехом можно было бы делить жителей деревень близ Петерберга на росов и чухонцев — теоретически исполнимо, но измучаешься быстро. Нет, теперь-то Метелин кассахов отличать наловчился, но до Резервной Армии в этом умении надобности не возникало.
Во-вторых, кассахской общины — такой, как таврская в Петерберге — в Столице не имелось. И потому Метелин всё не мог взять в толк, что же понуждает изрядное количество новых его знакомцев вообще на кассахов внимание обращать. С таврами ясно: растят свои косы, носят свою одежду, невыносимо коверкают росскую речь, всячески подчёркивают различия, да ещё и принципиально не идут ни служить, ни работать вне общины (и как только Плеть в Академию отпустили?). Кассахи же просто иногда попадались — то тут, то там, и не задумывайся Метелин нарочно, он бы с лёгкостью их не замечал.
Не задумывайся — и не будь он всё ж таки кассахом по тем самым сугубо внешним признакам.
После первой стычки с полудюжиной беспричинных врагов Метелин предпочитал ни с кем из них лишних встреч не иметь. Вот в попытке очередной встречи избежать он и прошмыгнул как-то раз в дверь незнакомого кабака, столь удачно незапертую ранним утром. Над заказом размышлял слишком долго — вернее, не до заказа ему было вовсе, голова гудела от стыда: и зачем свернул с дороги? Зачем сам себя унизил игрой в прятки? Лучше уж ходить битым, чем отпрыгивать крысой в угол. И лучше уж вовсе лежать мертвецом, чем чувствовать, как растёт и крепнет ничтожный рефлекс отпрыгивать!
Метелин поначалу и не понял, отчего хозяин кабака держался с ним до странности приветливо, отчего без спросу поднёс хорошее вино и пряный сыр, и уж тем более — отчего не хотел брать денег. И вдруг за каким-то оброненным словом Метелину открылось, как выглядит вся эта сцена со стороны: хозяин был кассах, а Метелина — в шинели рядового, взмокшего, злого на себя и оттого несчастного — хозяин принял… А, собственно, за кого?
За не успевшего пока освоиться в Столице кассахского мальчика, которому грозили на этой почве неприятности? Так разве он ошибался?
Ошибался или нет, но Метелин почувствовал себя обманщиком: он ведь не бывал на проклятом кассахском плато, он вообще едва представлял тамошнюю жизнь, у него была совсем другая — петербержская, графская, несомненно росская.
Что значит: ворованная, случайная, не принадлежащая ему.
Вот тогда впервые и прокрался в голову вопрос, страшный в своей простоте: не признай его граф Александр Сверславович Метелин, через что пришлось бы ему пройти?
Конечно, он думал о том и прежде — много, в красках, примеряя на себя разные судьбы, подсмотренные по большей части в Академии. Но до Столицы национальная принадлежность в этих фантазиях не играла вовсе никакой роли, потому что
Тем утром в кабаке он убедился в этом сполна. По одному заходили какие-то люди, многословно здоровались с хозяином, заказы делали без единого взгляда в меню. Вскоре собрались за большим столом — всего человек двадцать, не меньше. Не нужно было быть восьми пядей во лбу, чтобы догадаться: собирались они по делу, и дело это носило характер самый конфиденциальный — хозяин аккуратно заворачивал всех случайных посетителей, а люди за столом хмурились и оглядывались. Метелин, конечно, думал ретироваться, чтобы своим присутствием никому не мешать, но хозяин, подметив, что трапезу он не закончил, замахал руками и велел не смущаться.
Метелин до того оторопел, что поначалу даже послушался. Посидел ещё на другом конце зала и не мигая посозерцал тарелку. Выходило, что у проклятущих внешних признаков — никогда Метелина не занимавших! — в самом деле наличествуют следствия. Когда ему впервые досталось от предвзятых к кассахам сослуживцев, он испытал не страх и не гнев даже, а возмущение ущербной логикой: какой бардак в голове надо иметь, чтобы призывать человека к ответу за цвет волос и остальную физиогномику? Однако же в случайном кабаке физиогномика послужила Метелину пропуском и валютой, а это с необходимостью означает, что в чём-то предвзятые сослуживцы всё-таки правы.
Зрелище сбора за большим столом довершило картину: торчащая занозой таврская община, несомненно, пугает петербержцев, но заноза эта — видимая, наделённая более чем чёткими очертаниями. А вот такая
И Метелин сбежал, когда хозяин запропал на кухне. Потом мучился совестью — к нему со всей душой, будто он потерянный сирота (сирота и есть!), а он не выдержал, деньги подле тарелки бросил, хотя от платы его отговаривали, угощали искренне.
До чего же дрянное чувство.
И ещё дряннее спустя несколько дней подловить себя на мысли: люди за большим столом были в том числе и изрядно молодые, но все с соляными проседями в смоляных волосах. Видать, ещё один внешний признак — да, случайный, да, содержания в себе не имеющий, да, не заслуживающий хоть какого-то отношения. Не заслуживающий — а Метелин всё равно гадал, как скоро поседеет он сам. Через десять лет? Через пять?
И не случится ли так, что через пять лет он тоже найдёт повод сесть ранним утром за большой стол?
Потому что — сколь бы ни было в том ущербной логики — нечто в самых потаённых глубинах ведь отозвалось, пожелало ведь уцепиться за промелькнувший призрак общности! Глупо, жалко, просто. Когда всю жизнь тот, кто называется твоим отцом, смотрит мимо тебя, опровергая всякий смысл родства, нечто в самых потаённых глубинах терпеливо ждёт своего часа, чтобы всё-таки уцепиться.
Будь она неладна, эта потребность цепляться!
— Любишь ты свой Петерберг, а, граф Метелин? — сощурился Клим, подперев спиной дверь.
Внизу всё галдели и галдели, от галдежа они и поднимались в оплаченную Климом комнату, но Метелина так далеко уже отнесло шальной волной размышлений, что вопрос этот застал его врасплох.
— Какая тебе разница?
Клим досадливо выдохнул, поморщился, кивнул на графин с водкой.
— Тугодум ты. Ну или витаешь где-то. Ты приземлись ненадолго и пораскинь мозгами-то: нам всем Гришаня разболтал про какого-то петербержского взрывателя, которого он, правда, в глаза не видел. Может, брешет — сам, или Петрошка его, или дядька Петрошкин, жильё сдающий, или жилец, взрывателем представившийся. А если не брешет?
— Если не брешет, — пренебрёг предложением выпить Метелин, — взрывателя можно о нынешнем положении дел в Петерберге расспросить. Я бы этого, не стану отрицать, хотел. Но твоих мотиваций не понимаю. Как же полжизни под кассахским плато? Неужто неправда? — сколь мог едко усмехнулся он.
— Отчего же неправда? Правда. И рожа твоя мне по-прежнему противна, ты не подумай. Но не настолько, чтобы выгоду свою упустить, — кривым зеркалом отразил Клим усмешку. — А выгода здесь простая. Я про тебя спрашивал, разобрался уже, что тебе не до выгод — ты ведь не по своей воле на службу подался? А я по своей. Я ж до капитана дослужился, а теперь вот, — приподнял он плечо, — хожу разжалованный. За такую чушь… Хотя не уразумеешь ты, ты нашей офицерской грызни пока не видел. Каждый на местечко потеплее после службы метит, только так друг другу ноги отдавливают.
— Ах вот оно что. Репутацию поправить желаешь, а вместе с ней и чин? Даже с кассахом не погнушаешься в комнате запираться? — Метелин развеселился. — А говорил-то, говорил!
— Ты судьбу-то не испытывай, — подошёл Клим совсем близко, задышал в лицо.
Все удары, показанные когда-то Гныщевичем, разом заныли в мышцах. С такого-то расстояния, да если левой и потом сразу по коленям…
— Ты вспомни, как тебе Гришаня отвечал. Без меня можешь и не добраться до взрывателя, так что дурака не валяй, — Клим преспокойно развернулся и взялся за водочный графин.
— Как ты выслуживаться-то собрался? — всё ещё напружиненный, выдавил из себя Метелин.
— А это от того зависит, что взрыватель скажет. За вести из Петерберга можно многое получить, тут главное верно выбрать, кому рапортовать. Но оно ясно станет, только когда поговорим. А ты мне пригодишься как человек из Петерберга — негоже ведь об откровенном вранье рапортовать. Ты всего ничего как оттуда, враньё от правды отличить сможешь.
— До определённого приближения.
— Мне хватит. Я Петерберга не знаю вовсе — даже если этот взрыватель из головы выдумает улицу, на которой взорванный дом стоял, я не пойму. А ты поймёшь. И уж всяко лучше меня разберёшь, что могло быть, а чего не могло быть в твоём городе, откуда эта «революция» взялась, какие силы в ней бы стали мараться, а какие — никогда. Ты ж если граф, должен бы побольше в этом соображать.
— Допустим. Только откуда бы такое доверие моей оценке? Я ведь и обмануть тебя могу.
— Не можешь, — глянул через плечо Клим. — У тебя ж все твои мысли обычно прямо на лбу отпечатаны, вот я — спокойствия ради — за лбом следить и буду.
За дверь Метелин вылетел пулей всегда точного золотцевского револьвера, но в спину ему донеслось: «Всё равно ж ещё до утра ко мне вернешься, мог бы и не бегать лишний раз!»
Без драки слова оседали в нём гадкой мутью, но пришлось стерпеть — драка в этом кабаке, столь близком к «квартирам», тайной не останется. Слишком легко из-за наказания за драку лишиться свободы распоряжаться собой в ближайшие дни.
А свобода эта нужна — чем дольше Клим говорил, тем яснее становилось Метелину, что упущенного свидания с взрывателем он себе не простит.
Если это действительно человек, бежавший из Петерберга, Метелину он нужен. Невозможно ведь заниматься бесконечной чепухой в Резервной Армии, пока в Петерберге
День за днём Метелин твердил себе, что ему не принадлежит ни собственное имя, ни титул, ни обеспеченные именем и титулом блага. Вот только город, в котором прожита почти вся эта бестолковая, ворованная и случайная жизнь, у себя не отнимешь. Он, наверно, и есть то единственное, что было с Метелиным на самом деле.
То, за что не стыдно цепляться, если уж предусмотрена в человеческом устройстве эта потребность.
Внизу же успело прибавиться ещё шинелей — но с офицерскими погонами. Новые ночные посетители сгрудились вокруг орхидеи, так изумившей при входе и Метелина.
— Мамаша, да вы, как я погляжу, придерживаетесь самых радикальных взглядов! — приставал к старухе-хозяйке чрезмерно, буквально до тошноты надушенный поручик. Кошмарный шлейф его духов даже привёл Метелина в чувства.
— Сгиньте, окаянные! Битый час выручку не могу сосчитать, больно много вас сегодня, идёте и идёте.
— Ах, мамаша, скоро вы от нас отдохнёте, скоро вы поплачете о нас! — раскривлялся молодой совсем капитан. — Мы, мамаша, отправляемся на войну.
Старуха-хозяйка замахала полотенцем, всё пытаясь обойти офицерскую толпу.
— Не верите, мамаша? А будете, непременно будете корить себя, что не наполнили нам прощальных стопок, когда утром объявят о мобилизации!
— Вы так не шутите, ваше благородие! — откликнулся из-за стола рядовых усатый здоровяк.
— Так разве же мы шутим? — до тошноты надушенный поручик лихо перемахнул к орхидее и воздел её над головой совершенно театральным жестом. — Мы с балета, но в этом городе никак нельзя посмотреть достойный балет, не посмотрев заодно на Патриаршие палаты и Штаб. Знали бы вы, какой балет сейчас творится там!
Метелин с тревожным каким-то предчувствием ещё раз оглядел раскрасневшихся от шутовства и мороза офицеров.
— По площади между Штабом и палатами шныряют посыльные, но нам повезло, — белозубо улыбнулся капитан, — мы имели честь лицезреть самого генерала Грудова! И он, представьте себе, шёл через площадь на поклон к Четвёртому Патриархату, едва не срываясь на бег. Староват, староват генерал для таких забав — поскользнулся, бедняга, от спешки и перед самой лестницей сверзился прямиком на личное авто графа Тепловодищева!
Очень хотелось тряхнуть хорошенечко за грудки это офицерское дурачьё и переспросить, непременно переспросить, в самом ли деле они видели личное авто графа Тепловодищева.
Примерещившуюся этой ночью «Метель».
— Так что будьте любезны, похмеляйтесь скорее! — карикатурно приказным тоном гаркнул надушенный поручик. — К подъёму все должны быть по месту квартирования. Штаб желает скомандовать нам пройтись строевым шагом по орхидеям. Скоро — быть может, уже в понедельник — Резервная Армия выдвигается на Петерберг!
В понедельник у хэра Ройша испортился почерк. Он затруднялся объяснить, в чём именно состояло дело, но пальцы его правой руки стали вдруг непослушными и деревянными, так что меленькие хэрройшевские буквы разъехались, будто размытые дождём. Кроме того, в безымянном пальце отчётливо покалывало.
Во вторник хэр Ройш почувствовал сонливость, что было удивительно, поскольку раздражение из-за невозможности писать теоретически должно было держать его на ногах. Однако спать хотелось весьма, и голова, в минуту невзгод склонная ныть, на сей раз тоже обернулась деревом.
Но лишь в четверг, когда матушка пожаловалась, что в перетопленном особняке невозможно дышать, хэр Ройш вынужден был признать, что заболел. Болеть он не умел: отец видел в неспособности предугадать хворь заранее и избавиться от неё профилактически такую же недальновидность, как в неспособности предугадать настроения Четвёртого Патриархата, и потому лечение в доме Ройшей не почитали.
Тем не менее известно, куда завела отца профилактика, злорадно подумал хэр Ройш, забираясь в одеяла. Недуг его был, во-первых,
«Вы знаете, хэр Ройш, я же не врач, — задумался тот, окончив осмотр, — ну, ха, не совсем врач. Я понимаю, что вами, наверное, руководят соображения безопасности, но, право… А впрочем, брат мой нынче совсем поселился в Порту! Подружился с забэевскими аптекарями — слыхали?.. Кто-то упоминал, что вы с ними знакомы, а Юр возьми да и подключи их к наследию лорда Пэттикота…»
«Мой диагноз, господин Приблев», — сухо потребовал хэр Ройш.
«Не имею понятия, — Приблев беспечно развёл руками, — я не врач! Мне не кажется, что у вас некая инфекция, и в подушки вы зря лезете — температура тоже нормальная. Можно, конечно, посмотреть кровь, но, по-моему, ничего у вас не воспалено… Думаю, вам просто нужен отдых».
«Отдых?»
«Отдых. Когда вы в последний раз расслаблялись?»
«Глупости. Я вовсе не чувствую себя усталым».
Приблев досадливо постучал хэру Ройшу по запястью стетоскопом.
«Во-первых, это даже фактически неверно, сонливость является очевидным проявлением усталости. Во-вторых… Знаете, на росской земле любят говорить, что недуги тела — это отражение недугов души. Интересно, кстати, может ли так быть у людей из печи. Но вы точно не печной, так что я вас заверяю: это усталость, переживания какие-то… что-то подобное. Вообще европейская медицина подобное отрицает, так что нет ничего удивительного и в вашем скепсисе… Думаете, случайно мистер Фрайд уехал сюда, к росам? Не хотят Европы душу лечить! А я так считаю, росскому человеку без лечения души никуда».
«Во-первых, души нет, — сердито передразнил хэр Ройш, — а во-вторых, у меня с ней всё в порядке».
Приблев снова задумался, на сей раз постукивая стетоскопом по собственным наверняка нестерильным губам.
«Полагаете? То есть я, конечно, не суюсь, и тут никто, кроме вас, доподлинно знать не может — ну, ха, разве что мистер Фрайд. Но сугубо житейски предполагаю: неужели в такой момент душа может быть спокойна? После того, что мы сделали… Мы, конечно, много чего сделали, и с логической точки зрения с графом Тепловодищевым вышло не хуже, чем, скажем, с бароном Копчевигом, но я, знаете, чем дольше живу, тем яснее вижу, что логическая точка зрения обычно мало кого интересует. Четвёртый Патриархат ведь наверняка… — он осёкся, вгрызся в стетоскоп, но через минуту вновь заулыбался: — Я, не буду прикидываться, не слишком политик, это ваше занятие. Вам, наверное, виднее, зачем было нужно… Н-да, и как именно Четвёртый Патриархат отреагирует — они ведь небось как раз сейчас то и обсуждают? Ну, что мы им отправили? В общем, я о том лишь, что вряд ли хоть чья-то петербержская душа может быть сейчас в полной мере спокойна. Так что я вам советую отдохнуть. И ещё, может… — Приблев смутился, — подумать».
«Подумать», — иронически хмыкнул хэр Ройш.
«Подумать, — чрезвычайно серьёзно кивнул Приблев, — и попытаться понять, что вас так тревожит, что вы и сами этого почувствовать не можете».
Подобный оксюморон показался хэру Ройшу, откровенно говоря, крайне неубедительным диагнозом, однако странный набор симптомов, непохожий ни на одну болезнь из отцовского «Общего справочника недугов человеческих», от этого не уходил. Можно было бы созвать ещё докторов, но тут Приблев попал в точку: докторам хэр Ройш не доверял, и затея подпустить к своему ослабевшему телу постороннего человека, чьи желания легко могут быть вредоносными, казалась ему пустым куражом. Юр Придлев, к сожалению, письма попросту игнорировал, а Ларий Придлев, явившись, выписал некие соли. Те сняли лихорадку и сбавили сонливость, однако ровный почерк к хэру Ройшу так и не вернулся, а в пальцах кололо теперь постоянно.
Следующий понедельник он встретил в гостиной, и количество дров в его камине было выверено математически, поскольку разобрать, холодно ему или жарко, хэр Ройш не мог. Одеяла он также оставил в спальне, ввиду чего чувствовал себя весьма неуютно.
Осторожно постучав в дверь, слуга доложил, что явились посетители.
— Кто там? Я никого не звал, — нахмурился хэр Ройш.
— Ну, право, к чему подобная подозрительность? — укорил его Скопцов. — Я бы предположил, что вас заглянул проведать кто-то из наших общих друзей. Вы нездоровы.
Скопцов? Хэр Ройш не помнил, как и когда тот пришёл, хотя в этом не виделось ровным счётом ничего удивительного. В самом деле, выпадение из жизни почти на неделю не может не привлечь разносчиков слухов, оппортунистов и просто любопытствующих. Это естественно. Выглядел хэр Ройш вполне благопристойно, чрезмерной слабости не ощущал, так что, по всей видимости, разумнее всего было бы не скрываться, а принять гостей. Кивнув слуге, он позволил себе на мгновение прикрыть глаза.
— Приблев сказал, вам дурно, — в гостиную вошёл Золотце, одетый чуть скромнее прежнего, но в целом самый обычный, от недавней ссоры и выхода из Временного Расстрельного Комитета ничуть не изменившийся; замерев возле дверей, он усмехнулся: — И я вижу, он был прав.
— Я в относительном порядке, — аккуратно произнёс хэр Ройш и обратился к Скопцову, вынырнувшему из-за золотцевской спины: — А вы самолично, вижу, вышли встретить гостя? Не стоило, для этого есть слуги.
Скопцов захлопал бледными ресницами и удивлённо переглянулся с Золотцем; на лицах обоих проступила однозначная озабоченность.
— О чём вы? — Золотце прошёл в гостиную и достаточно бесцеремонно схватил хэра Ройша за запястье в поисках пульса; помолчав, пожал плечами. — Мы с господином Скопцовым встретились почти случайно, и он, конечно, тоже о вас волнуется…
— Вам стоило кого-нибудь к себе пригласить, — укорил Скопцов, — за вами нужен уход. Вам хорошо готовят?
Хвост его весь вымок от снега, хотя жар камина должен был давно его высушить. Хэр Ройш потёр виски, вложив в это движение больше силы, чем требовалось.
— Я снимаю комнаты вместе с господином Приблевым — вы ведь это помните? Хэр Ройш, — Золотце легонько потряс его за плечо, — хэр Ройш, послушайте меня. Я понимаю, что последняя наша встреча была… разгорячённой, и не вздумайте полагать, будто ваша болезнь что-то меняет в моей позиции. И то, как Революционный Комитет извратил мою шутку… Всё это проблемы, требующие решения. Но вы верно тогда сказали: выходя из комитета, необязательно выходить из кабинета. Совершенно ненормально, что я узнал о вашем состоянии только по рассказам Приблева. Слышите? Я, в конце концов, беседую порой с мистером Уилбери — это не делает меня врачом, но…
— А я и вовсе никак не врач, — подхватил Скопцов, — но мы ведь ваши друзья! Как бы то ни было, как бы ни поворачивались события в городе, мы ваши друзья, так что не нужно прятаться…
— А кто ещё мне друг? — поинтересовался хэр Ройш. — Твирин мне друг?
Золотце немедленно взъерошился.
— При чём тут Твирин? Вы ещё, право слово, Веню помяните.
— Я имел в виду, — тщательно выговорил хэр Ройш, подбирая слова столь же математически, как дрова в камине, — что деловые отношения любого толка размывают понятие дружбы — если даже оставить в стороне его размытость изначальную. Мне показалось, господин Золотце, что свою позицию вы выразили весьма прозрачно.
— Даже и не думайте опять попрекать меня кабинетом! — фыркнул Золотце. — Это был фарс и скандал, а не деловые отношения. И потом, — просиял он, — вы, право, преувеличиваете. Когда я лишился дома, вопрос съёмных комнат встал естественным образом — у города нет возможности, а у меня желания восстанавливать Алмазы. И не менее естественным образом господин Приблев пригласил разделить его временное обиталище, где он скрывается от чрезмерной родительской любви. И знаете что? На третий же день, стоило мне привести свои чувства в порядок, господин Приблев заявляет: нам, мол, стоит чётко распределить, а то и зафиксировать на бумаге, кто и какую долю этих комнат будет оплачивать!
— Весьма… смело, — Скопцов подошёл к стоящему возле камина креслу, но садиться в него не спешил. — Наверное, он подумал, что подобное предложение поможет избежать неловких ситуаций в дальнейшем.
— И был в этом решительно прав, — Золотце хмыкнул, — освежающе прав, позволю себе заметить. Я припомнил эту историю для того как раз, чтобы указать, как деловые отношения только укрепляют дружбу. Батюшка любил рассказывать,
— То же можно сказать и про вас, — Скопцов улыбнулся.
Повисло молчание, и в его парах хэр Ройш напряжённо задумался о том, когда же именно последний пришёл. Кажется, утром? Утром было снежно, хэр Ройш дремал урывками — наверняка слуги могли пропустить гостей, или матушка, или он сам, того не запомнив, повелел…
Какая чушь. Очевидно, что Скопцов пришёл только что, с Золотцем. А это, к сожалению, указывает на то, что нервное расстройство серьёзнее, чем хотелось верить. Нужно его лечить, но хэр Ройш этого не умел, да и как лечить без докторов?
— Я хотел поднять этот вопрос, — неприятно поджал губы Золотце, — тот самый, что портит людей. Если говорить прямо, мне кажется, что члены Революционного Комитета заслуживают определённых выплат. Вы знаете, что члены Временного Расстрельного получают жалование?
— Это сугубо бюрократический момент, — донеслось от дверей. — Когда составлялась должностная инструкция членов Временного Расстрельного Комитета, следовало как-то их, то есть нас, классифицировать. Если бы я взялся создавать всецело новую категорию, к ней потребовался бы целый свод дополнительных правил, что было в той ситуации неоправданно громоздко. Тем временем, в Охране Петерберга есть чин «рядовой с гражданской профессией» — для поваров, конюхов и тому подобных вспомогательных людей. Было вполне естественно отнести к этой категории и членов Временного Расстрельного Комитета. А любым рядовым полагается жалование.
Хэр Ройш не доверял своим ушам, и потому с усилием перевёл взгляд; на пороге стоял Мальвин. Когда того было дозволено впустить? Или это тоже расстройство? Следует спросить, настоящий ли он. Но это выдаст хэра Ройша с головой, тут уж любой догадается о степени недуга.
Впрочем, он ведь и сам степени оной не понимал. Приблев велел подумать, что его тревожит. Не глупость ли? У них, у Четвёртого Патриархата, есть армия. Не так важно, хороша она или плоха. Мы слишком привыкли полагаться на то, что статус единственных, кто способен говорить с силовых позиций, даёт нам неограниченные возможности. Но мы не единственные. Почему же неделю назад, когда Веня столь уверенно озвучил свою дикую мысль, все об этом будто позабыли?
— Я счастлив за Временный Расстрельный Комитет, — окрысился Золотце вместо приветствий. — При создании Второй Охраны, впрочем, потребность в новой категории никого не смутила.
— Это было несколько позже, — невозмутимо качнул головой Мальвин. — В момент создания Второй Охраны время не играло против нас. — Не предлагая никому руки, он прошёл к хэру Ройшу и замер над ним колонной. — Граф Набедренных смущён тем, что выжившие делегаты остались исключительно на его совести. Он хотел прислать к вам Гныщевича, чтобы уточнить ряд нюансов, но я предпочёл перехватить инициативу. Однако вижу, что уточнения излишни. Вы определённо не в состоянии сейчас заниматься делегатами.
— Что ж граф не пришёл сам? — с ехидцей встрял Золотце.
— Веня против, — Мальвин отказался перемениться в лице.
Золотце отчётливо хлопнул себя манжетой по лбу.
Хикеракли говорил, что хэру Ройшу не следует заглядываться на Столицу, на Росскую Конфедерацию, на Четвёртый Патриархат. Но разве можно просто приказать себе не заглядываться? Отосланный на «Метели» графа Тепловодищева наглый вызов не может не спровоцировать реакции, способной быстро превратить внутригородской конфликт в вопрос управления всей страной. И задаст этот вопрос вовсе не Четвёртый Патриархат.
Люди всегда будут делиться на тех, кто хочет стоять во главе колонны, и разумных, как хэр Ройш. Неужто его потянуло заявить о себе? Да, нельзя спорить с тем, как сладко и убедительно говорили тогда, неделю назад, все собравшиеся обсудить непредвиденный инцидент с графом Тепловодищевым. Прямая конфронтация со Столицей казалась наиболее разумным вариантом.
Но ведь это классическое, как по нотам стремление ухватить за лапы цаплю в небе.
Оно не приводит к добру.
— Граф писал вам, — Мальвин неодобрительно покосился на стопку неоткрытых писем, которые хэр Ройш, видимо, принял прямо в гостиной, не потрудившись донести до кабинета, — безуспешно. Насколько я могу судить, вы не читаете корреспонденцию.
— Господин префект, — зашипел Золотце, — Белый район, где мы с вами волею случая сейчас находимся, чрезвычайно невелик, и от казарм его, по счастью, отделяет прелестная роща. Не волоките же оные за собой в особняк хэра Ройша, пощадите архитектуру!
— С каких это пор вы не желаете обсуждать насущные проблемы? — заиграл желваками Мальвин.
— С тех самых, с которых вы разучились замечать, что один из ваших друзей не в порядке.
Оба сердито друг от друга отвернулись. Да, да, у них ведь имеются некие разногласия; какие? По всей видимости, Твирин. Золотце упоминал давеча «фантастическую лояльность» или нечто наподобие этого.
Лояльность Мальвина. В ответственный момент тот ушёл от Революционного Комитета в сторону Твирина, и последствия это имело самые положительные, но нельзя быть уверенным, что приключились они по воле Мальвина, а не вопреки оной. Но ведь нет и оснований его в чём-то подозревать?
Есть основания подозревать кого угодно. Четвёртый Патриархат тоже не подозревал Петерберг в
— Простите, господин Золотце, мне мою прямоту, — робко начал Скопцов, — да, простите, и простите, что я раскрою сейчас то, что вы раскрывать не хотели бы, но… Не пытаетесь ли вы выставить себя в оппозицию только лишь из куража? Ведь не вам, право, обвинять кого бы то ни было в невнимании к друзьям.
— И вы меня простите, — ядовито улыбнулся Золотце, — но я не понимаю, о чём речь.
— С тех пор как… с тех пор как не стало вашего дома, не стало его и у вас в душе.
— Души нет, — вклинился хэр Ройш и хихикнул; прочие посмотрели на него странно, и Скопцов с запинкой продолжил с того же места:
— Да-да, так вот: вам нет покоя. Но вместо того чтобы лечить свою… своё сердце, вы делаете обратное, вы нарочно прячетесь, нарочно отталкиваете друзей!
— Вы перечитывали под одеялом мистера Фрайда? — комически нахмурился Золотце. — Зачем бы мне так поступать?
— Потому что… — Скопцов осёкся и закончил еле слышно: — Потому что, удерживая в сердце эту потерю и эту злобу, вы удерживаете в нём и вашего батюшку. И боитесь, что потеряете, отпустив.
Золотце вскинул было кисти, чтобы рассмеяться, но Скопцов не позволил, непривычно резким движением развернувшись к Мальвину.
— А вам, друг, вам тоже следовало бы навести порядок не только в бумагах и казармах, но и в голове! Вы ходите, и молчите, и исполняете, и исправляете, и невозможно понять, на чьей вы стороне: нашей или твиринской!
— Не знал, что это разные стороны, — скупо отозвался Мальвин.
— Ай, бросьте это, — неожиданно спокойно высказался Золотце; он успел отойти к окну и стоял к комнате спиной, так что у хэра Ройша шевельнулось где-то подозрение о мотивациях такого перемещения. — Бросьте, в самом деле. Вы ведь оцениваете ситуацию трезво, и на том проклятом обсуждении у вас не возникало сложностей с рассмотрением двух наших комитетов раздельно. А Временный Расстрельный — это Твирин. — Золотце потёр лоб и обернулся. — Не стройте из себя дурака.
Нет, это неверно. Действия Революционного Комитета до сих пор отличались чрезвычайной рациональностью и эффективностью. Инцидент с графом Тепловодищевым был деянием Твирина, и на Твирине же лежит за него ответственность. Дальнейшая импровизация с телом — это декларация, манифестация, провокация и прочие «ции», всецело встраивающиеся в принципиальную стратегию отношений с Четвёртым Патриархатом; отношений, кои способны мгновенно перерасти в давление. А давление — это единственно верный выбор, позволяющий сильному говорить с позиции силы. Нарастая, оно естественным образом распространяется, и наступает этап, на котором мы получаем возможность диктовать условия — или не диктовать; мы можем выбрать более тонкую, непубличную тактику. Мы знаем — я знаю; я знаю, как уничтожить Четвёртый Патриархат, я выстроил последовательность действий. Инцидент с графом Тепловодищевым протягивается к полной и окончательной победе чередой переменных, связанных причинами и следствиями. На столе в кабинете лежит черновик должностной инструкции. Дурной почерк можно перепечатать. Золотце уже единожды пробирался в самое нутро Патриарших палат. Мальвин недаром учредил Вторую Охрану. Скопцов тоже недаром. Реакция на уехавшую в Столицу «Метель» будет незамедлительной, и я знаю, как ей воспользоваться.
Где-то здесь есть ошибка. Здесь, в этой логической цепочке, в этой комнате. Отыскать, подчеркнуть. Пожалуйста, при исполнении задания пользуйтесь линейкой.
Так где же?..
— Твирин — великий человек, — медленно проговорил Мальвин, и хэр Ройш догадался, что в гостиной прежде висело долгое молчание. Золотце дрогнул усиками.
— Жаль.
— Твирин — великий человек, — повторил тот, кивнул самому себе и продолжил: — Но великие люди не могут… очевидно, не способны создавать жизнь.
Золотце прыснул, и Мальвин, кажется, в самом деле смутился. Кажется, хэр Ройш впервые видел его смущение.
— Я не люблю и не слишком умею говорить о подобных материях…
— Нет, я всего лишь о том, что наследие лорда Пэттикота позволяет уверенно судить о пригодности господина Твирина к созданию жизни, — ещё пофиглярствовал Золотце, — а сантимент ваш мне вполне ясен. Я думаю, мы все его разделяем — вопрос лишь в том, какие из него следуют выводы.
— Очевидные. Каждый должен находиться на своём месте. Окажись я тогда рядом с Твириным, расстрела удалось бы избежать. Но меня там не оказалось, и теперь мне остаётся лишь разбирать последствия… Всю эту неделю я об этом думал и понял: это означает лишь, что моё место — не рядом с Твириным.
Золотце удивлённо приподнял брови. Скопцов уцепился за пуговицу своего жилета:
— И вам не…?
— Это не имеет значения, — пожал плечами Мальвин. — Место есть место.
— Знаете, господа, а ведь наука и промышленность давно решили этот вопрос, — заявил вдруг хэр Ройш, и собравшиеся от звуков его голоса вздрогнули, ожидая, по всей видимости, дальнейших высказываний про душу. — Мне тоже всегда казалось, что корнем социальных проблем являются люди, влезшие не на своё место и занятые не своим делом. А ведь в науке и промышленности имеется ответ. Вы знаете, господа, что такое патенты?
— Патенты?.. Документы, которые покупает промышленник… Или не покупает, а, наоборот, подписывает? — ученически наморщил лоб Скопцов. — Как бы то ни было, они дают право использовать некую технологию в своём производстве. Насколько я помню, Гныщевич — или, вернее, граф Метелин — покупали патенты на авто у Старожлебинска…
— Да, верно. Обычно за патент платят; в том случае, когда технология изобретена на месте, платить не нужно, но всё равно необходимо пройти процедуру согласования. Если не ошибаюсь, патенты выдаёт крупное учреждение соответствующего профиля вместе со специальной комиссией из Столицы. Это разумно, не так ли? Изобретатель может не понимать, что его изобретение опасно или бесполезно; если же мыслить в масштабах страны, он может не понимать, что кто-то другой сумел бы использовать его детище с большим толком. — Хэр Ройш почувствовал, как сами собой сложились в домик его пальцы. — Послушав вас, господин Мальвин, я вдруг подумал, насколько лучше была бы жизнь, если бы патенты выдавались людям
— Ну, в некотором смысле подобное существует, — осторожно заметил Скопцов. — В военные, к примеру, не берут женщин — можно сказать, что у них по природе нет на военную службу патента…
— Да, но это как раз чушь, — отмахнулся хэр Ройш, — и частность к тому же. Просто представьте себе организацию, способную оценить каждого по его талантам и определить, чем именно ему следует заниматься. Не потому ли Революционный Комитет столь успешен, что каждый из нас отыскал именно ту сферу, к которой наиболее лежит его… к которому он лучше всего расположен?
— Взять хотя бы господина Приблева, — кивнул Скопцов, — плохой врач, отличный финансист.
— Вполне он приличный врач, — пробурчал Золотце, но хэр Ройш не стал ему отвечать, а ответил вместо этого Скопцову:
— Именно. Вообразите, насколько хуже был бы мир, пойди господин Приблев, как требовало от него окружение, по стопам отца? Заметьте, я говорю сейчас не только о Революционном Комитете — в конце концов, Союз Промышленников, пожинающий от талантов Приблева наибольшее число плодов, является личным проектом Гныщевича.
— И вы готовы признать, что это хорошо? — хмыкнул Мальвин с каким-то нерасчленимым выражением на лице.
— Да, — не дал хэр Ройш уйти мысли в сторону, — да, это хорошо. Это лучше ещё одного посредственного врача. Да.
Мальвин задумался, и вновь повисла тишина. Тишина — это плохо, в тишине мысли укорачиваются. В тишине приходит призрак Скопцова и садится в кресло. Призрак? Души нет, а призраки есть?
Это не от тишины, сообразил вдруг хэр Ройш, это Скопцов с Золотцем переговаривались в передней, вот и примерещилось в полудрёме.
— Такой организации, которая оценивала бы каждого человека по его талантам, пришлось бы оказаться чрезвычайно… обширной, — улыбнулся Скопцов. — Всё-таки немало работы, а у нас один только Четвёртый Патриархат… вон какой.
— Нет-нет, — взмахнул манжетами Золотце, — не сравнивайте, такая организация ни в коем случае не должна быть лицом государства! Она должна быть специальной, буквально тайной… Ну, называйте как хотите — конторой или там бюро. Это помогло бы вдохнуть в слово «бюрократия» новую жизнь, поскольку бюрократия как она есть любую жизнь убивает.
Все рассмеялись, даже Мальвин заулыбался, и хэр Ройш не был на них в обиде. По всей видимости, дело заключалось в том, что он знал: в целом они с ним согласны.
Знал он и о том, где
Знал, что решай они дальнейшие судьбы Петерберга вот так — вчетвером, без Твирина, без графа, без Вени, без Гныщевича с Плетью и неуместным азартом, не вышло бы, что Революционный Комитет отрезал голову графа Тепловодищева и отправил её на хозяйской «Метели» в Столицу.
Без Плети некому было бы отрезать.
Им же четверым: хэру Ройшу, Золотцу, Скопцову и Мальвину — осталось только разбирать последствия принятого в пылу решения. И они справились с этим вполне успешно.
Мальвин молча привёл двух человек из Второй Охраны, готовых сопроводить жуткий кортеж прямо до Патриарших палат.
Скопцов неожиданно привёл секретаря Кривета, чей отец, как выяснилось, был дальним родственником дяди хауна Сорсано, столичного наместника, и в самом деле баском. Кандидатура секретаря Кривета на роль гражданского сопровождающего вызывала у хэра Ройша вполне обоснованные сомнения, но и одних только людей из Второй Охраны отправлять было неразумно. Не потому даже, что столь велики были подозрения в их нелояльности, а потому, что любых посланцев в Патриарших палатах должны были задержать и расспросить, и методы таких расспросов напрашивались. Наличие восьмой баскской воды на киселе гипотетически могло бы смягчить удар, подводить под который честных людей казалось неразумно. Имелись, впрочем, подозрения в нелояльности уже секретаря Кривета, но Скопцов клялся, что у того к хауну Сорсано имеются свои баскские счёты. Хэр Ройш решил рискнуть, тем более что от всего сопровождения требовалось, по сути, одно: довезти голову до порога Четвёртого Патриархата.
Золотце не привёл никого и не пришёл сам, ибо почитал себя оскорблённым, но вдруг прислал с курьером некие препараты (от мистера Уилбери?) и письмо, где с неожиданным врачебным цинизмом объяснял, что голову, несмотря на мороз, предпочтительно забальзамировать, поскольку кое в чём Гныщевича слушать следует. Если тепловодищевская «Метель» в дурном состоянии, она может и задержать груз в пути поломкой. Лучше подстраховаться.
Хэр же Ройш — а что сделал хэр Ройш? Велел утилизовать тело, отдал распоряжения относительно живых делегатов, пообещал барону Зрящих непременно вернуться к пухлой папке и обсуждению дальнейшей стратегии взаимодействия (барон Зрящих единственный согласился продолжить диалог).
Хэр Ройш принял решение.
Принял решение отрезать члену Четвёртого Патриархата графу Тепловодищеву голову, забальзамировать оную, погрузить в его «Метель» с двумя недосолдатами и секретарём Йихинской Академии и отправить сей кортеж в Столицу.
Принял решение сделать всё это, хотя отдавал себе отчёт в том, что Столица — единственный кроме Петерберга город Росской Конфедерации, в распоряжении которого имеется целая армия.
Принял решение, хотя понимал, что подобной дикости Четвёртый Патриархат всё же не снесёт, поскольку это — глумление не над нелепым и навязанным Европами Пактом о неагрессии, а над основами человеческой природы.
Принял,
Принял, потому что поспешная и отчаянная реакция Четвёртого Патриархата была необходимым звеном в череде причин и следствий, ведущих к победе, к обретению силы, к окончательному торжеству разума и рациональности.
Принял, потому что хотел не только отстоять свой город, но и освободить от этой бредовой, бесполезной, медлительной власти остальные города.
Решай всероссийские судьбы они вчетвером: хэр Ройш, Золотце, Скопцов и Мальвин — этот процесс прошёл бы успешно, и на месте бредовой, бесполезной, медлительной власти очень скоро оказалась бы новая — полезная и эффективная.
Но есть не только они вчетвером. Есть неуправляемые твирины и бестолковые хикеракли, азартные гныщевичи и строптивые коленвалы, неотмирные графы и безумные вени. Есть те, кто откажется подчиняться, и те, кто откажется справиться.
Если Столица нанесёт ответный удар, будут те, кто умрёт.
«Люди умирают», — сказал бы Мальвин.
«Дорогие люди тоже умирают», — поправил бы его, отвернувшись к окну, Золотце.
«Вы ведь сами убили дорогого себе человека», — прошептал бы Скопцов.
Нет никаких оснований с уверенностью утверждать, что Столица нанесёт ответный удар, что она нанесёт его быстро, что она нанесёт его успешно. Есть все основания возлагать на этот удар надежды, поскольку, согласившись со спонтанной и эксцентрической задумкой отослать в Столицу голову графа Тепловодищева, хэр Ройш сумел разобраться, как извлечь из гипотетических последствий этой задумки пользу, как вывернуть провокацию на петербержскую сторону, как именно действовать далее, чтобы выиграть больше, чем кто-либо мог ожидать. Перспектива открывалась интереснейшая — лучше, чем когда-либо в жизни.
Но хэр Ройш боялся.
Боялся, леший подери! Разве он не имеет права бояться? Разве неясно, что тогда — что если Резервная Армия выступит на Петерберг — а она может! — разве неясно, что умрут не просто люди, не просто дорогие люди, умрут
Это гадко! И это страшно! Ведь можно? Ведь можно же бояться?!
Страшно, что хэр Ройш своим умом принял решение, способное поломать всё —
Он вскочил, как в пелене, и, кажется, опрокинул кресло, ударившись при этом ногой и не почувствовав. Скопцов охнул, а Мальвин с Золотцем кинулись хэра Ройша не то ловить, не то удерживать от падения, однако не сумели: одним прыжком подскочив к столику, он перевернул графин, смахнул салфетки и письма, и лишь когда на столике не осталось ничего, сумел остановить своё движение.
— Да какого же лешего вы — какого же лешего
Краем глаза он видел, как растерянно нахмурился Мальвин, как вцепился в него мёртвой хваткой Скопцов и как ринулся за слугой Золотце, однако осмыслить это было почти невозможно. Гортань хэра Ройша скрутило жгутом, и он знал, что ему следовало бы сейчас расплакаться, и готов был, пожалуй, это сделать, но плакать он, как и лечиться, не умел, он никогда не плакал; оставалось лишь спрятать лицо за пальцами и закудахтать, будто у него першило в горле.
Хикеракли был прав: протянув отцу мышьяк, хэр Ройш вынужден был сидеть в камере и следить за его агонией. Но хэр Ройш-старший не был хрупким — сложнее всего в жизни было бы представить механического, заводного отца хрупким.
Хэр Ройш-старший не был, а хэр Ройш-младший, теперь уже не младший, был.
И он знал, что струсит и сбежит, если Резервная Армия подойдёт к его воротам; знал и то, что, сбежав, откажется от всего достигнутого. Обманет собственные же расчёты, окажется ржавым звеном в цепочке причин и следствий.
И ему омерзительно было сознавать эту трусость.
Омерзительно — сознавать постыдную и мучительную привязанность к тем, кем он должен быть способен при необходимости пожертвовать.
Сознавать, что умудрись Четвёртый Патриархат вдруг взять в заложники Мальвина, или Скопцова, или Золотце, он не смог бы не принять их требований.
Золотце протянул раздобытый у слуги стакан воды.
Кончиками пальцев собрав с пола осколки графина, Скопцов неловко похлопал хэра Ройша по плечу.
Мальвин же, качнувшись с носков на пятки, тихо сказал:
— Если они в самом деле нападут, это будет последней глупостью Четвёртого Патриархата.
Он сказал так, потому что всё это время все они думали об одном и том же. Не о недуге хэра Ройша, не о переговорах с оставшимися в живых делегатами, даже не об опасности очередного произвола Твирина.
О том, что эксцентрический шаг Революционного Комитета не может не привести к первой за долгую историю Росской Конфедерации гражданской войне, поскольку на наглое убийство с надругательством нет иного ответа.
— Если они нападут, — выдавил хэр Ройш, — я… я струшу.
— Они не нападут, — зачастил Скопцов, — помилуйте! Мы ведь не равнинные тавры, чтобы с нами воевать, право слово, Европейское Союзное правительство никогда не простит… Да ведь на росской земле никто и не умеет воевать, о чём вы!
— И вы не струсите, — с каменным лицом продолжил Мальвин, — я не позволю. Если потребуется, заключу под стражу. И свяжу.
Хэр Ройш нервно усмехнулся — и понял, что пальцы его впервые с понедельника перестало колоть.
— Бросьте вы все, — воздел очи Золотце, усаживаясь на пол рядом с хэром Ройшем, — нападут не нападут… Это была провокация, призванная передать почётное право на головную боль в Четвёртый Патриархат. Провокация глупая, поспешная и порождённая вашими, хэр Ройш, непомерными амбициями. Но уж теперь-то, господа, давайте пожнём её плоды! Нам остаётся только ждать, собирать информацию, по мере сил готовиться, но не забывать заниматься городом и надеяться на лучшее. — Он подхватил один из осколков и жестом заправского ювелира перекатил его в ладони. — А пока что я считаю необходимым обсудить некоторые действительно важные вопросы. К примеру, согласны ли вы с тем, что когда мы создадим пресловутое бюро патентов, первым делом нам придётся запретить
Первым делом его обыскали.
Грубо, бесцеремонно, а всё равно будто бы в оторопи — разглядывали, глазам не веря, красные знаки различия на зелёной шинели. Метелин разглядывал в ответ: синим по зелёному его не удивишь, сам мчался, коня понукая, но с каких пор они без погон?
— Не подчиняемся мы больше Четвёртому Патриархату, — угадал незаданный вопрос один из солдат, — не его мы армия, а петербержская. Это Твирин правильно сделал, давно пора было.
О Твирине — не то рядовом, не то и вовсе гражданском, стоящем теперь будто бы выше генералов, — за последние дни Метелин слышал бессчётное количество раз. Резервная Армия — медленно, сороконожкой по снегу — шла на Петерберг, а по ней самой — мимо орудий, мимо палаток, мимо обозов — ходили слухи.
И с теми слухами, что прежде, ещё в Столице, тревожили Метелина своим неправдоподобием, их было не сравнить.
Командование разослало по «квартирам» неправдоподобный приказ: выдвигаться на Петерберг. Штабные чины деревянными голосами зачитывали неправдоподобное сообщение: петербержский Городской совет расстрелян, петербержский наместник расстрелян тоже, расстреляны все, кто только можно, граф Тепловодищев отправился вместе с несколькими другими членами Четвёртого Патриархата на переговоры — расстреляли и его. Расстреляли,
Какие могут быть претензии к правдоподобию слухов, когда официально объявленные факты таковы?
— Я граф Александр Александрович Метелин, — голос, конечно, дрогнул. — У вас в руках мой документ, можете убедиться ещё раз. С октября по февраль находился за пределами Петерберга ввиду поступления на службу в Резервную армию. Я вернулся в свой город и хочу как можно скорее переговорить с тем, кто уполномочен пропускать лиц, имеющих жилую и производственную собственность внутри кольца.
Собственность, перешедшую в единоличное владение в связи с кончиной графа Александра Сверславовича Метелина.
На первом привале — медленная, неприспособленная к снегу сороконожка орудий, палаток и обозов! — подбежал взъерошенный Гришаня. По своему обыкновению ни лешего не умел объяснить, но позвал к какому-то офицерскому костру, где тайком читали раздобытый у штабных список петербержских покойников. Метелина там никто не ждал, не знал и видеть не желал, но Гришаня дёрнул за рукав поручика с самым незаносчивым взглядом, возбуждённо шепнул: «Это Метелин из Петерберга, он граф».
Незаносчивый взгляд поручика вильнул и спрятался в мешанине следов на снегу:
«Соболезную, граф Метелин».
Список подержать ему дали.
Хэр Штерц — барон Копчевиг с сыном — хэр Ройш (без сына?) — граф Идьев — граф Верин с сыном — барон Славецкий с супругой — барон Мелесов с супругой, сыновьями и дочерью — граф Плинский — граф Усов — граф Бердич — граф Тыльев — граф Карягин — барон Грудиков —
Граф Метелин.
После этой строчки буквы перестали собираться в имена.
«Список неполный, приблизительный, — протянул щегольскую, совсем не армейскую фляжку кто-то смутно знакомый. — Здесь только знать, а расстреливали и корабельных капитанов, и офицерский состав Охраны Петерберга, и просто состоятельных людей…»
«Они перешли все мыслимые границы!»
«Потеряли совесть, честь, человеческий облик!»
«Они поплатятся за содеянное!»
«Мы должны вернуть Петерберг!»
Метелину нечего было с чувством выкрикнуть подле офицерского костра. Он, в конце концов, рядовой, а рядовые кипят негодованием в несколько иных выражениях.
«Вернуть Петерберг», выдумали тоже.
— Я вернулся в свой город, — повторил Метелин для высокого и угрюмого человека, которого обескураженные постовые привели пролистать предъявленный документ. Без погон ориентироваться было сложнее, но, успев мельком увидеть шевроны, Метелин предположил в нём капитана.
— Где же твоя увольнительная бумага, рядовой Метелин? — пробормотал под нос высокий и угрюмый человек.
— Там же, где ваши погоны, — с вызовом ответил он, силясь не вспыхнуть.
«Чего уставился? — с неожиданной злобой рявкнул то ли Тощак, то ли Тощакин, когда Метелин столкнулся с ним вьюжной ночью у подводы. — Иди куда шёл, ты ничего не видел, мы с тобой из разных частей, никто с тебя не спросит. И не отговаривай меня, слышишь, не отговаривай!»
То ли у Тощака, то ли у Тощакина за спиной болтался увесистый мешок, потолстевший наверняка благодаря подводе.
«И в мыслях не было отговаривать, — пожал плечами Метелин. — Какое мне дело».
То ли Тощак, то ли Тощакин ещё пуще озлобился. Будто хотел, если по правде-то, чтобы его отговаривали, и оттого сам собой тяготился.
«Коли не теперь, то уже и не выйдет — завтра на их землю ступим, там караул будут тройной выставлять. А так мы с мужиками обратно до Тьвери скоренько доберёмся, по этой вьюге и не вынюхают, в какую сторону мы сиганули. А уж в Тьвери и шинели можно оставить, тулупы прикупить — гуляй, рванина!»
«Про Тьверь я не слышал», — Метелин улыбнулся замёрзшими губами, и то ли Тощак, то ли Тощакин полез вдруг к нему с объятьями.
«Ну не хочется, до чего не хочется подыхать! А ведь подохнем мы под этим Петербергом, как пить дать подохнем — они же там все рехнувшись, коли такое творят. Коли такое творят, то и нас не пожалеют — правильно я сказал, Метелин?»
«У командования на сей счёт другие соображения».
Что согласия у командования нет, лучше промолчать — вот уж знание, спокойствия никак не прибавляющее.
«Соображения! Драл бы их леший без передышки с такими соображениями! Разве это дело — своих же стрелять? Не тавров на Равнине, своих! Или не стрелять, а того хуже… Я ещё как услышал, к чему мы готовимся, как представил… Нет, к шельмам, не могу я так. Ну не могу. Сяду на лошадочку — вот и вся служба. После службы-то, надеялся, большим человеком стану, а выходит, дезертиром, потом ещё сколько по деревням глухим без документов мыкаться… А всё равно оно лучше».
«Откуда у тебя лошадочка?» — не слыша собственного голоса, спросил Метелин.
«Так я ж не один, я с мужиками, — качнул увесистым мешком то ли Тощак, то ли Тощакин. — Конюх тоже нашёлся, тоже того… дезертиром готовый жить».
«Конюх? Будь другом, отведи меня к твоему конюху», — сорвалось с языка быстрее, чем Метелин успел хорошенько поразмыслить.
Ночь ведь, вьюжит, затеряться в самом деле легко, то ли у Тощака, то ли у Тощакина план отхода должен быть готов, раз даже конюх с ним, а если выйти из лагеря, караулу не попавшись, все вопросы снимутся сами. И о том, в чём у командования согласия нет, и о том, как поступать, если б было.
Не обратно же до Тьвери поворачивать. Места пока не родные, но до родных — рукой подать, а там уж…
Правда, впопыхах пришлось расплатиться с конюхом оружием, так что прибыл Метелин с пустыми руками.
— Правда, выходит, граф Метелин? — вчитывался и вчитывался в документ высокий и угрюмый человек. — Ну дела… Тебя… то есть вас, — осёкся он, — надо бы привести к Комитету. А лучше, конечно, персонально к Твирину, но до того придётся в камере обождать — у Комитета сейчас с Комитетом Революционным совещание. Не знаю, сколько продлится, только начали.
— Благодарю, — поспешно кивнул Метелин и отвернулся. — Разумеется, я готов ждать столько, сколько потребуется.
Чтобы только привели персонально к Твирину.
К тому самому Твирину, который отдавал приказы о расстрелах. Ни с кем, пожалуй, в жизни Метелин так страстно не желал повидаться, как с человеком, возомнившим себя хозяином чужих судеб.
Хэр Штерц — барон Копчевиг с сыном — хэр Ройш (без сына?) — граф Идьев — граф Верин с сыном — барон Славецкий с супругой — барон Мелесов с супругой, сыновьями и дочерью — граф Плинский — граф Усов — граф Бердич — граф Тыльев — граф Карягин — барон Грудиков —
«И корабельных капитанов, и офицерский состав Охраны Петерберга, и просто состоятельных людей…»
И того, кого Метелин всем своим существом презирал, ненавидел, кому хотел отомстить, себя со скандалом уничтожив…
Но себя же,
Длинный проход по казарменным коридорам переворошил душу, напомнив об обстоятельствах отъезда из Петерберга. Каблуки Гныщевича стучат куда громче солдатских сапог, даже тех четырёх сразу пар, что сопровождали его сейчас до камеры.
Метелин ведь думал повернуть сначала всё-таки на завод, взглянуть, спросить кого-нибудь из рабочих, из инженеров — если они по-прежнему там. А если не там, так убедиться сразу, не гадать больше, не строить теорий. Дёрнуть на себя дверь в кабинет управляющего — и, быть может, даже…
Но завод на Межевке, а путь со Столицы — пусть и не Конной дорогой, пусть лесами — совсем по другую сторону. И какие-то патрульные заметили его по красным знакам различия на зелёной шинели, окрикнули, наставили ружья. Сопротивляться было бы неумно.
Высокий и хмурый человек, шагавший перед Метелиным, вдруг выпрямился. Честь не отдал, но без сомнения разглядел впереди какую-то начальственную фигуру — эту осанку после первого же месяца службы выучиваешь назубок.
Метелин сделал шаг в сторону и обомлел.
Предполагаемая начальственная фигура была мала ростом и при том широка в плечах, кудрява головой и небрита лицом. И очень узнаваемой, хоть и не вприпрыжку, походкой двигалась навстречу.
Предполагаемой начальственной фигурой на деле оказался Хикеракли.
Заморгал, головой кудрявой потряс, перерезал лоб морщиной — Метелин ожидал, что и заголосит истошно в обычной своей манере, но Хикеракли только расплылся в улыбке и без особенного шутовства спросил:
— Ваше сиятельство? Какими судьбами?.. — а следом и вовсе шикнул на высокого и угрюмого человека: — А ты чего встал, аль не вишь, граф перед тобой? За тобой. Ну-ка давай мне его сюда, а сам брысь!
Тот будто бы даже замялся.
— Никак не могу отпустить арестанта, принадлежащего к армии противника, без указаний Временного Расстрельного…
— Да ты, брат, совсем не силён в конъ-юнк-ту-ре. Твирин мне не откажет! Или, думаешь, откажет? А? — Хикеракли, так ответа и не дождавшись, вздохнул с подлинно начальственной усталостью, которую отчего-то не получалось заподозрить в деланности. — То-то. И это… пукалку человеку отдай, не марай военную честь.
— Оружие при арестанте не обнаружено.
— Ну так организуйте! — раздражённо отмахнулся Хикеракли. — Раз без оружия приехал — значит, к вам уважение проявил, вот и вы теперь проявите-с. В такое уж время живём, когда в шинели да без револьвера ходить — дело гиблое. Верно я говорю, ваше сиятельство? Верно.
— Не могу знать, — нарочно подхватив тон высокого и угрюмого человека, отрапортовал Метелин. — Час назад прибыл по вашему… тьфу, без вашего указания в Петерберг, не успел оценить обстановку, виноват!
Кто-то же должен хохмить, если Хикеракли вдруг бросил?
И что-то же нужно предпринять, если уму не управиться с открывшимся фактом: высокому и угрюмому человеку Хикеракли, выходит, не предполагаемая, а совершенно действительная начальственная фигура.
— Это хорошо, Саша, что ты приехал, это очень хорошо. — Хикеракли проводил глазами одного из солдат, отправленного, по всей видимости, за оружием; какое безумие. — А то нынче налево пойдёшь — Комитет, направо сунешься — совещание исторической важности… Эдак даже я сразу не сочиню, куда улизнуть. И, главное, совсем негде человеку развернуться, душу свою потешить. А тут гляжу: Саша! И сразу тепло-приятно, так сказать, в груди. Ну что, заложим по стаканчику? А то и по два!
Безумие, как есть безумие.
— Я всё ж таки арестант. Принадлежащий, как было сказано, к армии противника — меня пред ясны очи этого вашего Твирина вытолкать намеревались. Невежливо как-то сбегать.
Невежливо — и бестолково. Очень уж удачно складывалось, что его, петербержского графа Метелина и в то же время рядового Резервной Армии, лично к Твирину перенаправили.
В точности, как и предполагал генерал-лейтенант Вретицкий.
— Да ну зачем тебе этот Твирин, чего ты там не видал! Или ты не видал?.. Удрал зачем-то в армию, эту, противника… Да ты не боись, я тоже в камеру посадить умею. Успеется.
Отосланный солдат обернулся быстро, протянул высокому и угрюмому человеку рукоятью вперёд револьвер:
— Портовая конфискация, с последнего изъятия. В получении расписался, но вы там у них тоже объяснитесь — прежде, чем господин Мальвин с совещания прибудет.
Высокий и угрюмый человек кивнул, револьвер взял и протянул уже Хикеракли.
Господин Мальвин? Послышалось — или в самом деле?
— Кому тычешь? Не тому тычешь! — снова вдохнул Хикеракли.
— Постой, ты это всерьёз? В Петерберге нынче разрешено оружие? Зачем бы? — уставился на револьвер Метелин, изо всех сил заглушая внутреннее ликование.
Сколько ломал голову, обнаружится ли в спальне собственный
Хикеракли одарил Метелина взглядом долгим и внимательным, но вместе с тем чуть отстранённым.
— Затем, Саша, что можно. Из бывших слуг получаются самые суровые господа, — выдав сию глубокомысленную сентенцию, он мигом смахнул серьёзность и совсем привычно, переучивай не переучивай, а всё равно панибратски хлопнул Метелина по плечу: — Ну что, в «Пёсий двор»?
— Расписку, господин Хикеракли, — ответил за него высокий и угрюмый человек. — И за револьвер заряженный, и за арестанта. Вы пропадёте, а нам перед Комитетом отвечать — у нас канцелярия теперь строгая.
Хикеракли на него похмыкал, но опять обошёлся почти без шутовства, смиренно проделал дюжину шагов до какой-то двери, а выбравшись, махнул Метелину и тем избавил наконец от конвоя.
Постовые на внутренней стороне кольца их тем более не задерживали, один только спросил про совещание — закончилось ли? Хикеракли отшутился в том духе, что совещания по природе своей бесконечны, а потому всякому, кто к ним приговорён, следует совершать над собой усилие и заканчивать с ними индивидуально.
И казармы очутились за спиной.
— Честно признаюсь: голова у меня пока что кругом, — сообщил Метелин. — Что ты ого-го какой начальник, я догадался. Как оно вышло — ещё нет, но это, подозреваю, история не из тех, какие по трезвости слушают. Ты мне одно скажи: ты вправе вот так лихо арестантов под расписки забирать?
Хикеракли даже задумался. Попинал выщербленные ледышки на дороге, поперебирал мелочёвку в карманах.
— А шут меня знает, что я вправе! — выдал он в конце концов. — Я тебе так скажу, Саш: ежели по духу, по революционному-то, то господин Мальвин и более даже человеческие господа мне спасибо, конечно, не скажут. Ну как ты шпиён? Или того пуще: ну как ты про планы Резервной-то Армии знаешь? По красным лычкам оно ежели судить, знать должен. Да-а… — всё-таки вытащил мелочёвку на ладони, воззрился недоумённо. — А значит, надо бы тебя допросить. Но тут ведь и другая сторона имеется! Кому допрашивать, как не мне? — от души над собственным остроумием посмеявшись, Хикеракли ссыпал с ладони всяческую дрянь в ближайший сугроб. — Да не куксись, шучу я. Я тебя чего так с казарм-то уволок? Иду себе тихонько, никого не трогаю, а тут — бац! — граф Метелин! И сразу мне, понимаешь, видение было. Понял я, что из всех моих знакомцев, вот кого ни ткни, ты один, Саша, знаешь, как пить надо. И не смейся! Это большая наука, так сказать, душевная. А мне давно уж надо по этой науке провести семинар. Так что подождут господа мальвины, ничего, они крепкие.
Про господ мальвиных Метелин и теперь уточнял не стал — убоялся не выдержать такой лавины впечатлений.
Он ведь вернулся в свой город.
Вернулся, а тут Хикеракли капитанам, пусть и без погон, указания раздаёт. Арестанта ему подайте, а самому арестанту револьвер. Так уж и быть, под расписку.
Необходимость в семинаре по большой и душевной науке возлияний Метелин ощущал всем своим существом.
Потому, наверно, и согласился выйти из казарм, хоть пребывание там куда лучше отвечало первоначальным его намерениям. Намерения намерениями, но от общества Хикеракли в такую минуту не откажешься. Был, конечно, в Петерберге человек, на общество которого Метелин бы что угодно променял, но это одно дело, а Хикеракли — совсем другое. С Гныщевичем при всём желании не выпьешь, да и спокойствие не сохранишь — нервы вмиг разъедутся на льду, после столь долгого-то ожидания. Хикеракли же и расспросить можно с толком, он всегда о всяком происшествии первым узнавал, а нынче, в роли начальника, тем более владеть информацией обязан.
И расспросить, и выпить, и нервы в порядок привести.
А может, и посоветоваться.
Шли они от Южной части прямо вдоль железнодорожных путей, на которых попадались то колёса, то целые остовы вагонов. Когда его вели в казармы, Метелин собственными глазами видел добротно заколоченный въезд, но поверить, что поезда в городе действительно заперли и разобрали, было трудно. И уж тем более трудно поверить, что по левую руку — вокруг складских коробок и корпусов выстроенных в самом городе предприятий, — в условиях изоляции по-прежнему кипела работа. Как они без поставок из-за кольца? Или поставки всё же организованы, но по незнакомым правилам?
Вот какие сведения точно пригодились бы командованию.
На первом привале взъерошенный Гришаня повёл Метелина к офицерскому костру, чтобы там ему показали список петербержских покойников. На втором же привале Метелина официально вызвали к командованию его собственной части.
Не слишком много петербержцев служит в Резервной Армии.
Увидев высоких чинов, склонившихся над картами, Метелин почувствовал, как озноб пробирается с кончиков пальцев прямиком в какие-то прежде ничем о себе не заявлявшие глубины. Чтобы освободить город, город нужно знать.
Чтобы освободить город, город нужно либо взять с разбегу, либо задушить.
Чтобы освободить город, городу нужно навредить.
Карты были десятилетней почти что давности, и кто-то из петербержцев Резервной Армии уже подрисовал на них новый изгиб казарменного кольца у Пассажирского порта, новые границы Шолоховской рощи (неужто десять лет назад она упиралась прямо в запасное депо?), новое ответвление Большого Скопнического возле таврских владений. Перебарывал ли этот кто-то озноб на кончиках пальцев или водил карандашом уверенно, ничуть не смущаясь цели, к которой он командование приближал?
Сейчас, когда Метелин с Хикеракли шли мимо всех этих оживших в камне картографических обозначений, пальцы едва не скрутило судорогой.
В ту же ночь его вызвали и второй раз — заснуть после переучёта поселений на Межевке близ завода он даже не пытался, и оттого извращённо порадовался приказу явиться теперь уже к объединённому командованию Резервной Армии.
Безупречные осанкой генералы смотрели на него, не скрывая сомнений.
Конечно, вперёд надо снарядить лазутчиков — и по деревням, и в сам Петерберг. Конечно, шансы попасть за кольцо есть только у тех, кто до службы в Петерберге жил. Конечно, выбор небогат, но кандидаты всё же наличествуют. Конечно, каждую кандидатуру надо рассмотреть.
Конечно, кандидатура Метелина неоднозначна.
Он граф, он крупный собственник — мятежникам есть о чём с ним говорить. В том случае, если разговаривать они готовы — отца Метелина ведь расстреляли. С другой стороны, он
«В Петерберге расстреляли его отца», — настаивал генерал-лейтенант Вретицкий, седой человек с умным лицом.
«А потому велика вероятность, что Петерберг расстреляет и его», — возражал генерал Ослувьев, самый, наверно, древний старик из всех штабных чинов.
«Дайте же мальчику хоть одну попытку!»
«А больше одной ему так и так не предложат, — усмехался генерал Грудов, самолично бегавший через площадь до Патриарших палат той ночью, когда в Столицу въехала «Метель» графа Тепловодищева. — Если пойдёт под собственным именем, разбираться с ним будет сразу этот их комитет по расстрелам. Толку-то от такого лазутчика».
«Думаете, человек, чьего отца расстреляли, не ляжет сам костьми, чтобы принести толк?»
«Ну не зубами же он комитету за отца глотки перегрызёт!»
«Всему комитету — вряд ли, — взглянул в глаза Метелину генерал-лейтенант Вретицкий. — А на какую-нибудь одну глотку можно и покуситься, чем леший не шутит».
«Вы мне это прекратите! — генерал Ослувьев стукнул костяной трубкой по столу. — Это разве «лазутчик» называется? Это чистейшей воды терроризм! Мы так не воевали и воевать не станем».
«
«Замолчите и подумайте хорошенько, что вы несёте! — оборвал его генерал Ослувьев. — Четвёртый Патриархат пока не получил ответа от Союзного правительства, мы не знаем, где кончаются наши полномочия и какое спасибо нам скажут, когда мы освободим Петерберг. Это политика, а вам бы только ваши у тавров подсмотренные манёвры протащить! — он перевёл дух и обратился к Метелину: — Можете идти, мальчик. Мы будем голосовать по вашей кандидатуре после того, как собеседуем оставшихся. Забудьте наши разговоры, мы тут все несколько на взводе — не каждый день города берёшь. Идите-идите, вам до подъёма два часа осталось».
Слушать, как посторонние люди обсуждают твои чувства к расстрелянному отцу и возможные практические из этих чувств следствия, было невыносимо. Надо было прямо там и брякнуть: «Ваше превосходительство — и ваше высокопревосходительство тоже, — а расстрелянный-то граф Метелин мне не отец, я сын кассаха, говорят, жившего по поддельным документам и дезертировавшего из вашей же Резервной Армии. Не знаю, почему да как, но уже настораживает, не правда ли?»
Сын дезертира. Смешно.
— А вот и собачие подворье, — ухватился Хикеракли за такую знакомую, такую родную, что помнишь каждую щербинку, дверь.
До Академии два шага, а перед Академией толпятся студенты. Будто и нет никаких расстрелов, комитетов, армий противника.
И, наверно, всё теперь совсем иначе, но если не останавливаться, если только скользнуть взглядом и тут же скрыться в приветливой полутьме «Пёсьего двора», можно на мгновение даже решить, что все жизненные перемены с поры спешного отъезда из Петерберга — сон, блажь, порождение затуманенного неясными тревогами ума.
Метелин отчего-то мнил, что в «Пёсьем дворе» они непременно столкнутся с кем-нибудь ещё из
Думал?
Ждал. Разумеется, ждал.
Место они нашли себе сразу — то ли почудилось, то ли и правда народу в «Пёсьем дворе» маловато для такого часа. Всегда строгий хозяин с неожиданной улыбкой подошёл за заказом сам, на Хикеракли глянул без заискивания, однако же трактовать его жест можно было единственным образом: проявляет уважение к большому начальнику.
С ума сойти.
— А ты похорошел, — деловито избавляясь от тулупа, заявил Хикеракли, — космы обрезал, на людей клыками вперёд не бросаешься… оно и верно. И что, как тебе нынче Петерберг?
— Знаешь, а я не понял. Про ваши дела каждый небылицы сочиняет, и я уже себе нафантазировал… — Метелин даже смутился. — Всякого нафантазировал. Можно расписывать, как у вас — согласно небылицам — людей прямо на столбах вешают и чайкам скармливают, но давай я лучше ограничусь метафорой. Будем считать, я представлял, как пропустят меня через казармы — а Петерберга нет. Вовсе нет. Снежная пустыня или море сразу у поста плещется. Или попросту туман — туман, туман, туман, и ни лешего не нащупаешь, — он торопливо потянулся за папиросами, чтобы спичечным огнём разогнать хмарь. — А выходит, что нащупать можно. И даже глазами посмотреть, удостовериться: всё вроде бы по-прежнему. То есть наверняка не по-прежнему, но по сравнению с туманом — вполне.
— Туман, брат, это бы хорошо, а то больно всё у нас ясно видно, — задумчиво и чуть невпопад отозвался Хикеракли. — И что же, скажи на милость, сделала из тебя служба человека?
— Да разве ж это служба? С конца октября всего, там почти никто за такой срок и солдатом считать не станет, не то что человеком.
— Так ведь важен-то не кто-то, а ты сам! Ну, скажи мне, кто передо мной: самостоятельный кассашеский юнец или следствие жизненных решений графа Александра Сверславовича Метелина? Говори!
— Жестоко, — присвистнул Метелин, но на удивление не отыскал в себе порыва немедля бить морду, или чего там обыкновенно в таких ситуациях хотелось. — Жестоко и крайне своевременно. Потому что, как ни верти, и то, и другое. По отдельным ингредиентам это блюдо не подают.
— Это хорошо, что ты освоил душевные задачки из двух слагаемых. Что не врёшь про свободу, так сказать, мысли, тоже хорошо. Эдак, глядишь, хоть ты не скатишься к лешему.
— Уже скатился. На радостях от успешного сложения бессовестно дезертировал.
— Что и заметно, чай не вошла пока Резервная Армия торжественным маршем в Петерберг. — Хикеракли самым житейским тоном крякнул, никакой другой эмоции не продемонстрировав. — А что, в самом деле идёт?
Метелин помолчал, но потому лишь, что подоспел хозяин с водкой и вечными хикераклиевскими соленьями, от поглощения коих в таких количествах у всякого нормального человека давно бы приключился острый живот.
Хозяин на непетербержскую шинель, конечно, глазел, но и Метелина тоже в лицо вспомнил — поприветствовал будто бы и впрямь искренне. Когда же он удалился, а Хикеракли набросился на соленья, ничего не оставалось, кроме как в лоб заявить:
— Через три дня должна быть здесь.
Грибом своим Хикеракли не подавился — экое было бы расточительство! — но на секунду отвлёкся всё же от блаженства, жевать перестал и посмотрел пристально.
— Ишь как. Ты, ежели не надумаешь через три дня спешно нас покинуть и к стану противника вернуться, шинельку-то припрячь, а то сам понимаешь… Хе. Прям уж и идёт? Мы вроде ребята автономные, нешто штурмовать нас будут? Эдак получается, что идеологически, так сказать, победила революция, коли сам Четвёртый Патриархат на Пакт плюнул.
— Штурмовать или не штурмовать, плюнул или не плюнул — вопрос тонкий, — усмехнулся Метелин. — Командование всем объединённым составом день и ночь совещается, поскольку тут патриаршее возмущение, там потенциальная нота европейского протеста, а сбоку так и вовсе тривиальная солдатская неготовность. Я ведь дезертировал стихийно — знакомца повстречал, у него там ещё с десяток было таких же красавцев, навострившихся обратно в Тьверь. В общем, давай-ка уже выпьем, а то что ты всё закуску уминаешь, совесть имей!
Яснее ясного сознавал Метелин: если Хикеракли — «большой начальник», как по казармам показалось, то сейчас деяние страшнее даже дезертирства свершится.
Только наплевать. За казармами не простиралась снежная пустыня, не плескалось море, не стоял пеленой туман, а значит — Петерберг никуда не исчез, вот он, здесь, за этим столом и особенно за этими окнами. Разбегается по Людскому кривобокими переулочками, выкатывается, запыхавшись, на Большой Скопнический и прогулочным уже — где степенным-аристократическим, а где хромым-нищенским — шагом движется себе к кольцу.
Если и осталось у Метелина в жизни что-то несомненное, то уж всяко не устав Резервной Армии. Куда ему с Петербергом тягаться.
— За отечество, — буднично, безо всякой патетики кивнул Хикеракли и подставил стопку для прикосновения. — Я, знаешь, не верил, что Резервная Армия в самом деле пойдёт, все говорили, а я не верил. А как тебя увидел — поверил. Потому как ежели б ты из самой Столицы примчался зачем-то, то был бы в том ненужный надрыв, ну а ежели с полпути — так это сам леший велит. Не обидно столичных-то выдавать? А хотя… — махнул он рукой, — я вон тоже на совещание шёл, да и ну их всех псу под хвост. Верно говорю? Верно говорю. — И они опрокинули-таки по первой. — А вот теперь, когда знаю, задним, как говорится, числом кажется: ну да, всё так, не могла Резервная Армия не выступить. Смешная штука — мысль человеческая! И как им не выступить, после графа-то Тепловодищева?..
— За одну ночь решение приняли, — подтвердил Метелин. — Всего за одну ночь, где такое в наших краях видано? Точнее, как: наутро Резервную Армию вдруг официально проинформировали о петербержских зверствах, сам приказ о мобилизации позже отдали… Но буквально все уже знали, что отдадут, что задержка эта — на сборы, проработку плана наступления и всякий там хозяйственный пересчёт пригодного добра по закромам. И кто б прежде догадался, что способ столичную оранжерею вдруг оживить — это отрезанная голова члена Четвёртого Патриархата на его собственном авто? Н-да.
— Н-да. Но, Саш, профанов можно и простить: не каждому в голову придёт… голова… Н-да. Это ведь только кажется зверством и, как бишь, эк-заль-та-ци-ей. А на деле расчёт верный, как по часам — не такой и дурной, ежели ваши за ночь решились. Графа-то Тепловодищева пальнули случайно, надо было как-то объясниться, вот Революционный Комитет и подумал: а чой нам объясняться? Пусть Столица сама себе объясняет. Ежели не стерпит, то я ж не шутил про революционную идеологическую победу! Ты, как и я, йихинский, ты знаешь: в исторических трудах запишут, что Четвёртый Патриархат сам войну развязал, на нём и вина. Ну а коли стерпит… — тоскливо вперился Хикеракли в водочный графин. — Тогда, выходит, совсем уж всё можно. Давай-ка, Саш, сразу по второй, а?
Метелин молча разлил, и выпили они тоже молча.
Значит, «случайно пальнули» графа Тепловодищева. Впрочем, с его-то норовом тому на роду написано было расплатиться когда-нибудь головой — Метелин до сих пор с содроганием вспоминал скандал вокруг разорванного контракта на металл, результатом которого и стала та подаренная «Метель».
И всё же, всё же.
— Я вот и не сомневался никогда, что — по крупному если счёту — всё можно. Как же нельзя? Кто не допустит — бог европейский? Смешно. Но ответь мне, Хикеракли: ежели всё можно, ежели всё
— А разве же тут
— Фантазия как роскошь? А ты, пожалуй, прав. Это кто же так роскошно живёт, что подобные экзерсисы себе позволяет, Твирин ваш?
Метелин разлил снова — с глубочайшим равнодушием к грядущему ответу. От первых двух стопок на пустой желудок в голове загудело зимним ветром, который всё частное будто бы уносил, заглушал протяжным воем, смахивал поспешным снежным рукавом.
— Твирин? Твирин не умный, он смелый. Да ты сам… Погоди, ты нешто не знаешь, из кого Революционный наш Комитет состоит?
Зимний ветер в метелинской голове ничего этого не знал и знать не хотел. У командования наверняка имелись сведения хоть какой-то подробности, но доносить их до рядовых никто не торопился. Действительно полно инструктировали бы Метелина, пройди он отбор в лазутчики — генерал-лейтенант Вретицкий ведь намекал, симпатизировал (вероятно, жалел), всё раздумывал и дал наедине пару невнятных обещаний. Которыми Метелин не удовлетворился и, не дожидаясь благословения сверху, прибыл в Петерберг самовольно.
Потому что Петерберг, карты десятилетней давности, дополненные его же собственной рукой, завод, Гныщевич, многие другие славные люди…
И перспектива посмотреть на приговаривающего всех подряд к расстрелам Твирина.
Начало хикераклиевского рассказа Метелин пропустил — вернее, не столько пропустил, сколько принял за шутку, Хикеракли же известный любитель пошутить. Только когда дошёл черёд до бывшего его хозяина, барона Копчевига, на Метелина снежной лавиной обрушилось: так и Хикеракли шутить бы не стал.
Да и для всех прочих
Метелин ошалело переспрашивал, вытряхивая зимний ветер из головы, а Хикеракли отвечал многословно, весь обратившись в сборник своей житейско-лакейской мудрости — даже водка кончилась раньше солений, и хозяин поднёс ещё, и кто-то из посетителей намеревался к Хикеракли, как к лицу должностному, пристать с просьбой, раз уж в одном кабаке очутились, но здешние грузчики, прежде помогавшие хозяину с драками, этого просителя спугнули. Хикеракли и не заметил — всё говорил и говорил, а на зал не оборачивался.
— …Понимаешь, Саша? У нас отделы есть, каждому своё занятие — Драмин дома восстанавливает, Приблев деньги считает… Зачем ты приехал, Саша? У тебя ведь целая Столица есть и ещё больше. А мы свободные, сво-бод-ны-е. Это значит — значит, нельзя нам, Саша, по желанию, а надо по обещаниям. Говорили-говорили, что можем порядок перевернуть, по уму всё переделать, ну и договорились… У Коленвала, Валова то есть Коли, три секретарши, три! Было, пока не оглох. Теперь, наверное, сестёр в лечебнице с десяток… А тут ты, ч-честный человек. Да не оглох он совсем, не трясись, на поправку идёт. И каждому дана воля разгуляться — ух! Ежели б тебе позволили сделать всё, чего душа попросит, ты б как? Тоже б головы резал? Ты б не резал… Вот и я не знаю, как мне. Наливают, вишь, бесплатно, и то радость. И поговорить нашлось с кем. Да только я на тебя смотрю, а вижу — нас я вижу, Революционный Комитет, как на ладони. — Хикеракли оборвал тираду, выдохнул, влил в себя очередную стопку и вместо закуски окатил тоской: — Ну зачем ты приехал, Саша?
— Смеяться будешь, ухохатываться. Ещё водка носом пойдёт.
Завывания о судьбе Хикеракли затолкал в себя поглубже, склонился любопытно — будто он от любопытства трезвел.
— А ты попробуй.
— Это, Хикеракли, тоже долгая история. Куда короче вашей, но всех нюансов я так разом и не соберу. Ты ведь понимаешь, что если на Петерберг идёт армия, армия эта пошлёт лазутчиков? Из местных, конечно. Ну вот и ко мне тоже присматривались. Нет, нет, не присмотрелись, я всамделишно без стыда и без совести дезертировал! Но пока присматривались, состоялся у меня разговор… Даже и не один — с высоким чином из смелых и толковых, который не о дипломатии международной переживает, а готовит настоящий план возвращения Петерберга Четвёртому Патриархату. Он думал, я рвусь за расстрел графа Александра Сверславовича мстить… — Метелин хмыкнул, выпил ещё и продолжил: — И ведь прав он, этот высокий чин. Хоть ни лешего в моих рвениях, конечно, не разбирает, но прав. И очень стройная у него гипотеза имелась, кто в Петерберге главная проблема — он ведь в Оборонительной служил, говорил, ежели по слухам, очень на таврских вожаков похоже, которые
Хикеракли замер, будто свежесхваченная морозом ледяная скульптура. Не засмеялся, не сморщил лоб, не проявил ни единого признака жизни. Метелин от такой реакции как-то даже потерялся.
И потерялся того сильнее, когда Хикеракли спустя неведомое число мгновений отмер и безыскусно переспросил:
— А?
В памяти засвербело: а ведь был, был уже такой эпизод! Именно с Хикеракли. Ждал Метелин обычной хикераклиевской реакции на некие свои слова, а тот только переспрашивал, как с неба свалившийся, и ничем на себя не походил.
Но когда, почему, в чём был нерв — не вспомнишь. Просто отпечатался момент нечаянно и вот теперь всплыл.
— Что ж тут неясного? Подумываю вот пристрелить вашего Твирина. Присоветуешь мне что-нибудь на сей счёт — или будем считать, не говорил я этого?
Хикеракли в недоумении сдвинул брови, что в сложившейся ситуации уже прогресс:
— Зачем тебе это?
— Ты знаешь, — закурил Метелин и расслабленно прислонился спиной к стене, — вот это-то я сейчас и взвешиваю. Я держал в руках список расстрелянных… Тебе уж сознаюсь: не смог дочитать. А там ведь, в варианте, который у нас ходил, аристократы были и никого больше. Держал проклятый список и не понимал: как можно брать на себя такую ответственность? Вот как? Ну ладно, ты генерал, ты Городской совет, Четвёртый Патриархат или какой-нибудь европейский король. Тебе полагается, у тебя на этот случай толстенные тома кодексов, уставов, уложений и толпы законников, готовых их растолковать. Ну ладно, ты солдат — ты подчиняешься приказу. Но этот ваш Твирин не солдат даже. Ты ведь сам мне сейчас рассказывал! Листовки, листовки, а потом — бац, Городской совет кучей тряпья на ступенях. Ни с чего. Просто потому что один наглец решил, что он может. И об этом тоже мы с тобой сейчас побеседовать успели: ежели можешь, неужели надо непременно возможность использовать? — папироса успела на четверть прогореть впустую. — И потом… я графу Александру Сверславовичу такого не желал. Мук совести, скандала, позора, раскрытия правды о том давнем деле — да. Но не казни по прихоти какого-то наглеца! Я… я, в конце концов, достаточно получил в Столице по кассахской своей физии, чтобы сообразить уже, сколь от многого меня графский титул уберёг. И я, Хикеракли, хотел однажды всё-таки поговорить начистоту с гра… с отцом, — выдохнул вместе с дымом Метелин. Смог.
Дым медленно, кудряво и кружевно поплыл к потолку. Он успел по-сиротски забиться в закопчённый угол, когда Хикеракли прервал наконец паузу:
— Брось ты это, Саша.
— В смысле?
— Брось, говорю, такое паскудство. Зачем тебе? Думаешь, человека убьёшь, и дела его сразу перечеркнутся? Твирин первый же с тобой и согласится, да не так это. Хоть режь меня — не так.
— Не сразу, а ведь именно что перечеркнутся. Не отменятся, дырами зиять продолжат — это я как раз хорошо понимаю. Но, Хикеракли, леший тебя дери! Убить человека — единственный верный способ его дела
— А тебя кому потом останавливать? А? И того, который тебя остановит, кому? Или не соображает твоя башка, что Революционный Комитет с того и начался — с желания
За окном грохнуло, и Метелин от неожиданности посыпал пальцы горячим пеплом.
Всего лишь патруль беспогонной теперь Охраны Петерберга. Всего лишь остановили какого-то торговца с тележкой, а тележка всего лишь покатилась с уклона, в Людском все улочки неровные — вот и перевернулась с грохотом.
— Твирин виноват в том, в чём виноват, — Метелин взял папиросу в другую руку; пальцы пекло. — Каждый человек виноват в том и только в том, что сделал сам — с городом ли, со всем миром, с самим собой. Мне и в голову бы не пришло на кого-то одного вешать всех псов разом. Но и без этого остаётся действительная, своя собственная и потому неотменяемая вина. Быть может, я спешу с выводами, я готов признать. И всё же выводы — нужны. Задумываться о — наказании? искуплении? — задумываться о последствиях ведь кто-то должен. Хорошо, пусть не я. Но вы-то сами задумываетесь?
Хикеракли без намёка на веселье хмыкнул.
— Да нет в этом мире ни наказаний, ни искуплений.
— Когда ты о них не думаешь, они не…
— Я не думаю?! — непривычно зло вскричал Хикеракли, и стало ясно, до чего же он пьян. — Саша, да я один тут думаю! Будь моя воля, думаешь, вышло бы так и с Городским советом, и с наместником, и с… — запнулся, сплюнул, перевёл дух. — Эх, да по моей воле мы б знаешь в каком городе жили? Мы б вообще в городе не жили, вывез бы всех в степь Вилонскую — кра-со-ти-ща! И трава до горизонта… А ты наливай, чего сидишь.
— В Вилони я б тебе водку не наливал, — примирительно заметил Метелин. — Там вообще водка-то есть? Там хоть что-нибудь есть? Сравнил тоже — город-то с концом мира! Город — он же мир человеческий, а в человеческом мире, в отличие от твоей глухой Вилони, без наказаний и искуплений никуда.
— Да что ты о Вилони знаешь, — опустошил рюмку Хикеракли, — что ты вообще знаешь. Твирина он убивать собрался, держите меня четверо! Знаешь ты, кто такой Твирин?
— Я тебе своё мнение по вопросу сегодня уже высказывал. Наглец зарвавшийся, выскочивший невесть откуда на беду Охране Петерберга.
— Мальчишка он. Как и все мы. — Патруль Охраны Петерберга за окном доказывал торговцу, будто в перевернувшейся его тележке сыскалось что-то не то, что ему дозволено. — Это ж Тимка Ивин.
Метелин нахмурился — заоконные крики изрядно сбивали с мысли.
Ивин. Ивины — богатая купеческая фамилия, три брата, сиротский приют на дому, большие они по купеческим меркам оригиналы.
Купеческие мерки? Так, у префекта Мальвина, купеческого сына, ныне члена Временного Расстрельного Комитета, был некий с детских лет приятель из родной среды — и приятель тот минувшей осенью в Академию вроде как пришёл учиться.
— Тимка Ивин? Постой, кажется, сообразил. Вот когда мы тут все вместе, за сдвинутыми столами сидели, обсуждали, понятно, налог, к нам прибился какой-то мальчик… Ты его ещё в тот раз — дошутился, в общем… Хочешь сказать, это он Твирин? Опять насмехаешься?
Хикеракли развёл руками.
— Не расхотел крови?
— Вздор какой, чепуха. Не бывает так, Хикеракли. Вчера мальчишка мальчишкой, а теперь, так скоро…
— Посмотри на себя, Саша. Посмотри на меня. Да не криви морду, лучше посмотри. Видишь? Ведь можно же вместо Твирина любого… Да если ты пойдёшь стрелять, то и тебя можно! У тебя ж есть жизнь, как говорится, новая, другая, вот её и живи. А на нас не гляди.
— На вас не захочешь, а всё равно смотреть будешь — столько шуму.
— Э, пустое это. Ты налил? Мо-ло-дец… Дай-ка я тебе лучше сказку расскажу, я сказки шибко полюбил нынче. Ну чего пялишься? Послушаешь — сразу всё и поймёшь. — Хикеракли аж горло водкой прочистил. — Вот-с, значит. Жил на свете мальчик, и были у него… ну, пусть папаша, сват и брат. И всё хорошо, а то как же, и по бабам, как говорится, и пожрать имелось чего. А потом как-то раз приходит к ним из лесу волк… да в деревне они жили, неважно! Приходит, значит, волк. Почему приходит? А потому что такая вот она, волчья суть. И говорит… Ну я тебе диалоги пересказывать не стану, да и не было диалогов, мальчик умный был, сам всё понял, без слов. Волка кормят ноги и такие вот мальчики. Ну поплакал он да и отдал ему папашу. А что? Остальным ведь жить надо. Только волк папашу съел, а сам как был, так и стоит, пуще прежнего зенками сверкает. Не наелся, значит. Дальше всё ясно — сказка ведь, в сказке так и причитается, отдал мальчик свата. У волка слюна течёт, а сам он… даже и не рычит, зачем ему? Мальчик-то умный. В общем, тоже не спасло. Мальчик уже думать начал: может, мол, я что не так делаю? Что это такая за биология, что не нажрётся всё тварь? Ну а с другой стороны — ты двоих человек уже ему скормил, умник, давай теперь ещё, как говорится, по-реф-лек-си-руй! Ясен пень, не рефлексировал. Поплакал-погоревал да и скормил волку брата. Тот облизнулся — только косточки хрустнули.
На том он потух и занялся рассматриванием света сквозь рюмку, приняв вид самый безучастный.
— И каков же финал?
— Финал? — встрепенулся Хикеракли, будто и правда про Метелина забыл. — Не знаю. Хотел бы, да не знаю.
— Ну и сказки у тебя нынче! Лучше б к прежнему шутовству вернулся. Впрочем, леший даже с этим. Сказке, Хикеракли, полагается внятный финал с изменением одного состояния на другое. Итак, отдал ему мальчик брата… А что волк?
Опять невесело усмехнувшись, Хикеракли взмахнул руками, указывая не то на весь «Пёсий двор», не то и вовсе на целый Петерберг.
— А волк — вот он, Саша.
Хуже извечных разговоров под водку могут быть только разговоры под водку в городе, на который прямо сейчас идёт армия.
— Хикеракли, послушай, — вздохнул Метелин. — Не стану утверждать, будто в полной мере понял твои метафоры, но суть не уловить… затруднительно. Так вот: скоро не будет уже никакой разницы, что по поводу этого всего думаешь… чувствуешь ты — или я, или кто-то ещё. Три дня, а то и два — и Резервная Армия здесь. Я ведь и не офицер, подробностей мне взять было неоткуда. Почти неоткуда. Но даже мне известно: сначала они потребуют открыть им дорогу через казармы и выдать убийц графа Тепловодищева, а в случае отказа — встанут вокруг казарм и будут стоять. Генеральское большинство за неагрессию, вас хотят попросту заморить голодом. Они перекроют вам связь с деревнями, и они уже послали людей вверх и вниз по берегу, чтобы исключить возможность ближнего морского сообщения. А дальним озаботился Четвёртый Патриархат — все европейские порты будут пристально следить за своей контрабандой, поскольку получили самые красочные объяснения петербержских странностей последнего месяца. Включая расстрел наместника и удержание в плену многочисленных европейцев, оказавшихся здесь на момент бунта. Хикеракли, я не хочу, чтобы мой город загибался от голода.
Хикеракли, пока внимал, подобрался и привёл себя кое-как в состояние более сознательное. Прищурился деловито:
— За два-три дня из деревень можно немало еды подвезти.
— Да. Потому я и говорю тебе об этом сейчас. Но и нет тоже. Если Европы не дадут отмашку штурмовать Петерберг, забыв о неагрессии, Резервная Армия будет стоять здесь год, а то и два. Она так медленно движется не столько от снега или отсутствия привычки, сколько из-за необходимости организовать себе снабжение — договорится с Тьверью, договорится с крохотными городками, в которых есть хоть какое-то чиновничество, и оставить офицеров в деревнях, чтобы цепь была непрерывной. Они подготовились стоять здесь год или два. А вы?
— Год? Два? Ваше сиятельство, помилуйте, вся революция месяцочков эдак в пять уложилась, и это ежели по щедрому расчёту! — рассмеялся Хикеракли, и в смехе этом слышалось неверие, какое бывает перед лицом подступившей уже вплотную опасности.
Невозможно сравнивать, но когда полдюжины молодцов в первый раз окружили Метелина, чтобы выразить так своё отношение к кассахам, он тоже не верил. Как это может быть? Ну смешно же, смешно, за такую глупость — и вшестером на одного, не гнушаясь самых подлых ударов? Вот чепуха!
— Сколько лет Оборонительная Армия держит позиции на Южной Равнине? Больше, чем я или ты на свете живём. Да, это другая история, но сама мысль о долговременной мобилизации командованию такой уж новой и дикой не кажется. Однако в командовании раскол — не все согласны обрекать на голодную смерть простых горожан за преступления конкретных людей. Конкретным людям предложат сдаться, — очередная стопка едва не встала поперёк горла. — Всё, что ты мне рассказал про ваши комитеты, указывает на единственный безболезненный выход — застрелить сейчас этого несчастного Твирина, а когда Резервная Армия подойдёт и потребует выдачи преступников, сказать, что преступник был один, самоуправствовал, ни с кем властью не делился, а потому был закономерно застрелен негодующими жителями города Петерберга. Или даже провести расследование и выяснить, что стрелявший — дезертир и сын казнённого графа Метелина. Не думаю, что кто-то с той стороны удивится такому повороту, мне почти в открытую именно это и предлагали, но поклонники неагрессии воспротивились. Мёртвый преступник не утянет за собой остальных, а командование Резервной Армии даже растеряется, ведь формальные требования будут выполнены, но не так, как они рассчитывали. Выдать каких бы то ни было преступников означает признать за собой вину. А предъявление трупа вопрос вины переворачивает: город сам разобрался, сам отсёк свою больную часть, вмешательство Резервной Армии не понадобилось — зачем она вообще, спрашивается, пришла? Вот так конфуз. Я уже упоминал: когда мою кандидатуру рассматривали в качестве лазутчика, я кое-что понял о том, что творится там наверху. Наверху есть те, кто с готовностью поверит в одного-единственного виновника — так, в конце концов, удобней и проще. А вы заново выйдете на переговоры, которые сорвались из-за головы графа Тепловодищева. И никакого голодающего Петерберга. — Метелин посмотрел на покоящийся на столе револьвер: — Неужто тебе кажется несправедливым обмен многолетней осады на жизнь единственного негодяя, который к тому же действительно виноват во многих омерзительных вещах, с городом произошедших?
Хикеракли отвечать не хотел — изъёрзался весь, повозил грибочком по тарелке, помолчал в одну сторону, в другую, в третью.
— Это как посмотреть, — медленно начал он наконец. — Ежели по справедливости, то вопрос твой — нравственная задачка для младых благовоспитанниц какого-нибудь девичьего интерната. «Можно ли человека убить, чтобы прочих спасти»… тьфу. А ежели судить политически, то всё и того хитрее. Почему нас Охрана Петерберга слушает? Как по мне, в этом, Саша, и состоит для Петерберга первейшая загадка… Ну да шут с нею. Говорят, из-за Твирина. Говорят, когда он погоны снял, солдаты в его примере не сомневались. Может, враки. Да только одно я тебе наверняка скажу: убей Твирина — слушать они бросят, потому как станет это если не поводом, то, как говорится, символом. А есть ведь ещё Вторая Охрана — вот они на пару город и порвут. Верное дело, Саша, а твоя многолетняя осада — дело, наоборот, э-фе-мер-но-е. Эф-фе-мер-р-р… — привычка натужно выговаривать длинные слова, маскируясь под мужицкий говор, Хикеракли подвела, он остановился на «р-р» и словно забыл, что ж делать дальше. — И это я тебе ещё описал вариант, так сказать, оптимистический. В пессимистическом солдаты вдруг начинают слушать Гныщевича. А что? Он тоже во всех подряд комитетах, он тоже человек примечательный!.. — подался вперёд, затряс вилкой для убедительности. — Ну то есть я, конечно, не знаю, в каких он с Охраной Петерберга сношениях. Может, они его ни во что не ставят. Но коли ставят… Ты представляешь себе Гныщевича во главе армии?
— Нет.
— А я представляю — посредством обширной фантазии. Страшная картина. Страшная!
— Хикеракли, я тебя прошу как пьяный человек пьяного человека: вот Гныщевича — не трожь.
Что Гныщевич теперь во всех подряд комитетах — в том, не поспоришь, есть неожиданность. Но так всяко лучше, чем если бы и он попал в список петербержских покойников, который даже не читали бы у офицерского костра, поскольку не аристократия.
Конечно, лучше.
— Что, в друзей стрелять неохота, только в полузнакомых детишек?.. Слизь ты, Саша, а я уж было поверил, будто идейный.
— Леший тебя…
— Ну и хорошо, ну и славно, Сашок, идейными-то только чудовища и бывают. Ты меня сейчас ещё чуток послушай, я умную вещь скажу.
— Хороша альтернатива: либо слизь, либо чудовище, — буркнул Метелин, а Хикеракли тем временем с чувством выпил ещё и натянул на себя вид совсем уж сказительский или, пожалуй, летописный.
— Был тут сперва один наместник, потом другой наместник — мсье, так сказать, Армавю. Очень он любил… а чего «любил»? Чай живой! Любит он поговорить о том, о чём ты тут тоже брякнул. Город, мол, отсёк больную часть. Вырежем воспаление, а простые граждане не виноваты. Вам ведь в вашей армии небось рассказывают, что вы освободители, спасёте сейчас тысячи бедолаг от захватчиков? — он ударил по столу, и посуда с соленьями почти подскочила. — Бред это, Саша! А-хи-не-я! Рыба гниёт с головы, говоришь? Ни шиша подобного, с зада она рыбьего своего гниёт, с пузыря и чешуечек! Не бывает так, чтобы десяток человек захватил власть и сидел на ней ровненько! Власть люди сажают! Запихай в свою дурью башку:
Раскричался он громко, а потому весь «Пёсий двор» на него воззрился. На них — на члена, соответственно, Революционного Комитета и какого-то кассаха в шинели Резервной Армии. Загляденье, конечно.
А может, и впрямь любит?
Работа идёт, на улицах спокойно, в кабаках привечают. Метелин не видел пока всего, только если недовольство значительное, должно же оно как-то выражаться?
— Но ведь был же этот, как его, взрыватель, в Столицу сбежавший? — потише, чтоб уберечься от любопытных, возразил Метелин. — От большой, наверно, любви что-то взорвал и сбежал. Ладно-ладно, ты сейчас мёду в уши нальёшь, что он один, а если и не один, всё равно процент недовольных мал, недовольные-де всегда есть. Допустим. Но что же это получается, что вы с людьми-то сделали, что вы им наврали, ежели они вас любят? При расстрелах, при закрытом городе, при Порте опустевшем!
— Нас любят за то, что мы решительны, честны и справедливы. — Хикеракли и сам усовестился своего крика, покосился на другие столы задумчиво. — И ещё за то, что самых недовольных мы расстреляли, а для остальных имеются складные речи графа Набедренных.
— Выходит, всё-таки на вранье и держитесь?
— Враньё — тонкая штука, поди разбери, где в нём отличие от подачи, так сказать, вдумчивой и аккуратной… — ухмыльнулся, подмигнул. — Такой ответ выдаёт вруна, да, Саша? Выдаёт-выдаёт. — И продолжил без подмигиваний, даже горько: — А я не знаю, врёт ли граф. Может, плетёт, а может, всерьёз говорит. Зато наверное тебе скажу, что люди, его послушамши, начинают верить в то, во что на самом деле не верят. Вдохновляет он, это правда. А вдохновение — оно ведь как продажная девка: наутро непременно будет стыдно. Такова уж паскудная суть любого порыва, а что есть революция, как не порыв?
— «Стыдно наутро»! — отплюнулся Метелин. — К чему ты это ведёшь? К тому, чтобы я Твирина всё же не стрелял, а Резервная Армия вас голодом морила? Ведёшь — так веди уж вернее, пока получается только, что не Твирин негодяй, а все какие-то… не без греха.
Метелину такие размышления и без того были неуютны — кто ж знал, что вокруг не родной «Пёсий двор», а один лишь собачий холод, — но Хикеракли неуют порядком усугубил, загоготав.
— Да ты гений, Саша! Светоч современной мысли, и место твоё — посреди лекторов Академии!
— Перестань. Слушай, с Твириным мне всё понятно — он расстреливать приказывал. Это деяние конкретное, в Четвёртом Патриархате классифицируется как преступление — и тут я с Четвёртым Патриархатом согласен. Но остальные-то в чём повинны? В чём конкретном, осязаемом?
Не может же быть так, чтобы взаправду: старые приятели, подлецы, «Пёсий двор», собачий холод.
— Повинны? В наличии права голоса, — всё не мог унять гогот Хикеракли, — ладно, ладно, я не издеваюсь, Саша! Только это ведь совершенно серьёзно. Во-первых, не один Твирин людей расстреливал, даже ежели мы с тобой о тех исключительно, кто ручки, так сказать, напрямую приложил. Он, вообще говоря, тут меньше всех замарался — ну, знаешь, если пересчитать поголовье… Во-вторых, а как выбирать виноватых? А ежели я мог под расстрел человека не подвести, но подвёл, виноватый я? А ежели умолчал, когда надо бы говорить? Я не об высоких тебе сейчас, что называется, материях, я о самых что ни на есть практических результатах! Ну давай рассмотрим… да хотя бы того же графа — не тебя, значится, а второго нашего. Хороший же человек, не маниак какой убийственный, не злодей. Однако же людям голову дурит? Дурит. — Он вдруг совсем понизил голос и даже лишний раз огляделся. — Однако же был эдакий моментец: Твирин, значит, хотел в городе отыскать людей, причастных к расклеиванию листовок, поносящих Охрану Петерберга. Твирин такого человека нашёл — ты с ним не знаком, Веней его звать. А потом граф к нему является и Веню этого выменивает на выдуманных заговорщиков, потому как графу ценен Веня, а Твирину сподручней и красивше сразу многих пострелять, а не одного чахлого. Вот тебе, девица ты моя интернатская, и задачка: кто из них тут злодей? Да никто, а все мы — все, кто представление имел, а вслух возмутился только За’Бэй, шваль неросская! Тут, Саша, никакого злодейства нет, а есть один лишь политический, так сказать, процесс! — Налил, выпил. — Так и папашу твоего, между прочим, положили.
В голове опять — вот же напасть! — гудело зимним ветром. Хорошо, конечно, пить не считая, но где-то недалеко забрезжила перспектива рухнуть свинцовым лбом на стол — между соленьями и револьвером.
— Подожди, что ты про отца сказал?
Сквозь ветер не слышно.
— Да он, как по мне, случайно попался. Ежели ты собираешься упокоить кучку людей для красоты, можно уж потрудиться и пострелять тех, кого полезно. А полезно аристократов, — пожал плечами Хикеракли. — Граф предложил, Твирин не отказался. Не один твой папаша там был.
— Граф Набедренных по фальшивому обвинению аристократов под расстрел отдавал? Неземной граф Набедренных, эрудит, эталон и чистоплюй?
— И владелец оскописта, — фыркнул Хикеракли.
— Какой владелец, какого оскописта? Слушай, мне уже кажется, мы с тобой до зелёных шельм перепились, раз я через слово тебя не понимаю.
— Зелёных шельм в зелёных шинелях… Эх, Саш, да пустое же это всё, ну его к лешему! Ты мне лучше о хорошем расскажи. Коль уж нас голодом морить будут, покорми мне хоть это, воображение. На что похожа Столица?
Пьяная голова возмущённо не разумела, как это так Хикеракли за пределами Петерберга был, даже вон до самой Вилони доехал, а Столицы не видел. Хикеракли что-то путанно объяснял — города, мол, это города, в городах всякий дурак живёт себе на чужом добре, а интересно, мол, узнать было, как на своём-то живётся. Метелин не менее сумбурно ему доказывал, что за городами будущее, что настоящее тоже уж сколько за городами, мирами человеческими, а все эти поля, леса, степи и прочая этнография — так, копилка поэтических образов для разговора за водкой, леший его.
И разговор за водкой наворачивал круги, потому что хоть и проговорили они уже целую утомительную вечность, а не всё, не всё было обговорено о негодяях, о Петерберге, о мобилизации Резервной Армии; ну и потому ещё, что наворачивание кругов есть первейшее свойство разговора за водкой.
Драматургия его обязывает также всенепременно вскочить на ноги и возжелать прямо сейчас идти к Гныщевичу, к этому злосчастному Твирину, к оказавшемуся негодяем графу Набедренных — но лучше, конечно, к Гныщевичу. Друзья важнее негодяев, поскольку с негодяями можно и по трезвости разбираться, а сентиментальничать Метелину удавалось только пьяным — иначе не идут с языка честные слова, разбиваются будто о стену, и черепки этих слов потом ещё долго хрустят внутри.
В спешке уезжая из Петерберга, Метелин не сказал слишком многого — а теперь, когда Петерберг уже другой, несказанность эта так и повисла камнем на шее. Он не объяснился с отцом — отец мёртв, не с кем объясняться.
И раз уж человек смертен, объясняться, клещами из себя вытаскивать честные слова нужно безотлагательно. Все честные слова — разные и о разном, но тяготят, становясь камнем на шее, наверняка одинаково.
…Так думал Метелин, пробудившись в одной из верхних комнат «Пёсьего двора» с чрезвычайным похмельем. Похмелье прибивало обратно к койке, но думы о честных словах волокли вперёд — до двери, по лестнице, через Людской на Большой Скопнический, потом по Становой до Шолоховской рощи (Хикеракли ведь указал на казармы Северной части?).
Однако не удался Метелину даже и первый пункт — дверь оказалась предательски заперта снаружи.
Сами ведь заперлись, сами!
Всю жизнь заперты были, но теперь-то и последние щели залатали. Сами взяли Порт под жесточайший контроль — не продохнёшь, сами навели порядок в деревнях, сами приказали искать и уничтожать все затерянные в лесах тайные склады, все укрытия и ничейные хижины. Сами со всех лесников четыре шкуры драли.
Сами Резервной Армии дорожку подмели и уже чистую лепестками роз устелили. Орхидей.
Полотнище с весьма условной орхидеей трепетало от ветра на чьём-то балконе. Золотце же от ветра только поёжился.
Поголодает город пару месяцев (какие там пару лет!) — и уже хозяев таких вот балконов растянет полотнищем. Кому нужны орхидеи, когда укропа-то не достанешь?
Золотце ни на мгновенье не сомневался: осада Петерберга силами Резервной Армии в лёгкую перечеркнёт все достижения в области городского единодушия. Подлинное единодушие возможно лишь в одном: все хотят хорошо есть, крепко спать и располагать кое-какими средствами на прочие нужды. Даже пить по кабакам и предаваться утехам желает не каждый, встречаются природные аскеты — так что уж говорить о материях менее уловимых! Свобода? Достоинство? Прогресс? Свершения? Ну что вы, право слово, как дети.
О да, Золотце злился — на себя, на Резервную Армию, на человеческую натуру. И если последние два пункта влиянию подвержены не слишком, то уж с первым-то можно было не оплошать! Но нет. Разумеется, нет. Разумеется, он тоже приобщился к копанию на удивление просторной петербержской могилы.
Вот какого лешего надо было хлопать дверьми на Временный Расстрельный Комитет? Ему ведь говорили, его ведь убеждали, удерживали все подряд, Плеть так прямо и заявил: пожалеете, мол, ещё о возможности обучать стрельбе Вторую Охрану. Обучат’, то есть, стрел’бе.
Сегодня, когда Золотце спозаранку прилетел в казармы, Плеть, монумент этакий, даже головой качать не стал. Не усмехнулся, не припомнил — и никто не припомнил! Ни любитель поучений Гныщевич, ни ничего не делающий сгоряча Мальвин, ни вцепившийся в свою правоту Твирин. Да что там! Хэр Ройш, от казарм далёкий, зато всегда готовый рассказать, где и что у нас сегодня из рук вон плохо, тоже не поставил Золотцу в вину снятие с себя обязанностей.
И это было тяжелее всего. Обругай его кто-нибудь, Золотце бы… О, Золотце бы доказал, что он поступил верно, что иного пути у него не было, что он и не подумает сокрушаться о своём выборе!
Но если никто не хочет сыпать упрёками, упрёки заводятся в собственной голове.
Честное слово, хоть к Вене иди за порцией презрения.
Но покамест Золотце шёл домой. Даже получается без запинки называть нынешнее обиталище «домом», вот что угроза осады с человеком делает!
Усмехнулся про себя: а ведь именно то и делает. Заставляет протереть глаза и провести ревизию ценностей — как материальных, так и всех прочих. Признаться заставляет, что у тебя на день сегодняшний за душой имеется.
Вчера хэр Ройш собрал срочное совещание, что было удивительно, поскольку последнее срочное — срочнее некуда! — состоялось только позавчера. С хэром Ройшем был Хикеракли, позавчерашнее действо проигнорировавший — как оказалось, для того как раз, чтобы дать повод вчерашнему.
Спорили до крика, так что похмельный Хикеракли, предвестник конца света в этом несчастном городе, не выдержал даже до конца совещания и сбежал. После же конца хэр Ройш чуть жалобно попросил остаться Золотце, Мальвина и Скопцова.
Хорошо бы после конца света было вот так же.
А сегодня действовали уже по порождённому в муках и криках плану. Граф читал во всех районах нескончаемые речи, типографии печатали листовки для тех, кто речи не услышит, из деревень мартовскими в феврале ручейками стекались телеги, телеги, телеги да гныщевичевские грузовые авто. Казармы же торопливо превращались в крепость, которой — возблагодарим хоть за это лешего! — они и были задуманы.
Пока Золотце сбивал звонкие сапожные набойки на крышах казарм, он сорок раз мысленно помянул батюшку.
И, кажется, впервые в полной мере прочувствовал, что же именно потерял.
Возможность пристыженно влезть с ногами на ящик в голубятне и еле слышно буркнуть: «Я не знаю, что мне делать».
Нет уж сколько того ящика. Большим мальчикам ящиков не полагается, удовлетворитесь, пожалуйста, крышами казарм. Достаточен ли обзор, благоприятен ли рельеф, не нужно ли нам немедленно разровнять вот тот холм и вырубить вот тот подлесок? Не следует ли оторвать руки тем, кто расставлял внизу мишени, — да и тем, кто по мишеням палит, развеивая последние иллюзии? Не желаете ли прогуляться до складов, удостовериться в выполнении указаний по боеприпасам? Только смахните сначала вот эту капельку со щеки, невесть что подумать можно, сами понимаете.
А всё Приблев с его терапией! Среди ночи присоветовал лечить тревоги бумагой и чернилами — внезапный взбрык хэрройшевской душевной организации пробудил у Приблева интерес хоть к какой-то области медицины. В перерывах между сметами для Гныщевича и сметами для Революционного Комитета он хватался теперь за сочинения то Сигизмунда Фрайда, то менее одиозных мыслителей и, соответственно, более однозначных лекарей. Делал пометки, хмурился, снимал и надевал обратно очки, а если обнаруживал дома Золотце, начинал с произвольного места взахлёб пересказывать прочитанное — милый, милый Приблев!
Повинуясь его совету, Золотце и настрочил письмо прямо на казарменных крышах, поглядывая на беременную Резервной Армией даль. Вообще-то сначала он строчил вослед упорхнувшему Гныщевичу, который позабыл о нужде в портовых умельцах для главного сюрприза незваным гостям, — но бумаги подали целый ворох, да и не осмелится никто заглядывать через плечо члену Революционного Комитета и более не члену Комитета Временного Расстрельного.
Настрочил, ужаснулся незамысловатости своего слога, ругнул Приблева и поджёг от батюшкой же гравированной зажигалки.
Но до того — сложил-таки в бумажную птичку, подсмотренную у графа.
Вот такие люди надеются переиграть Резервную Армию, леший-леший.
От казарм Золотце шёл, где мог, самыми тесными двориками — чтобы только не натолкнуться на речи графа перед толпой или толпу самозародившуюся. Мутит уже от поднятия народного духа, кто бы Золотцев дух поподнимал. В Людском районе все улицы — в некотором роде тесные дворики, там не разберёшь, где у дома сторона лицевая, а где чёрная, но уж по Людскому маршрутов он знал бесконечность.
И надо же было так случиться, что, поднырнув под арку к совершенно хозяйственным строениям при какой-то лавке, Золотце повстречал Скопцова! Ну то есть как повстречал.
Скопцов Золотце не приметил, поскольку занят был чрезвычайно: он убегал от девицы.
Красный, как не пролитая пока кровища, лохматый и на ногах едва держащийся, помыслами своими он явственно был уже на другом конце города, однако девица преградила ему путь к побегу. Не будет же Скопцов в самом деле отталкивать девицу!
— …ведь согласились! Согласились, и до конца своих дней я буду вам за это благодарен, за этот благороднейший поступок…
— Дмитрий Ригорич, ну не крутите мне уши! Я всё понимаю, я и правда согласилась, но не кажется ли вам, что мне за то причитаются хоть какие-то объяснения? А?
Девица была бойкая. Даже, пожалуй, девка: в теле, с косицей вокруг русой головы, ярким ртом и по зиме в слишком уж лёгкой кацавейке, которая позволяла предположить, что выскочила девка второпях из ближайшей двери.
А за руку девица держала девочку лет десяти — всю аккуратную, конфетную, в таком капоре, который дороже всей девкиной одёжи разом. Девочка единственная смотрела в сторону Золотца и состроила ему уморительную мордашку.
— Послушайте… Душенька… Я не… Быть может, я полагаю, что здесь, в Людском, самое сейчас для детей безопасное место — я ведь разъяснил вам про бедственное положение интерната, вам ведь известно про бедственное положение города! Быть может, — запнулся Скопцов, — быть может, я вижу, сколь вы добры и заботливы, я знаю, что за детками вы усмотреть сумеете. Быть может…
— Да я ж торговка! — смутилась, но и порадовалась девка.
А Золотце смекнул, чьи глаза лукаво сияют под конфетным капором.
— И что с того? Разве этим определяется душа человеческая? Вы умная, и ласковая, и — и столько времени я это знал, столько времени смотрел издалека… — Скопцов спохватился, что выпалил лишнее. — Не пугайтесь, душенька, умоляю! Я ни о чём вас не прошу и никогда не попрошу, клянусь, кроме того, о чём попросил уже. И я не в коей мере не смею… и не посмею…
— Что это вы такое говорите? — девка кокетливо оправила кацавейку и улыбнулась просто, но оттого тем более прельстительно.
Какая сцена! В назавтра осаждённом-то городе.
— Пожалуйста, не пугайтесь, это всего лишь… Я ни в коем случае не стану, не буду вас ни о чём просить… Ах, но нельзя ведь никак и покончить с тем, что я вас люблю! Понимаете? Попросту невозможно! Но не бойтесь, это лишь… Я сам справлюсь со своими внутренними чувствами. Только присмотрите за Еглаей!
И тут уже Скопцов не вытерпел, вспомнил, вестимо, что проход через двор сквозной, и обернулся прямиком к Золотцу — вот сейчас его удар и хватит. Ох, леший, что ж делать с этими друзьями и сердечными их недугами, что делать.
— День добрый! — громче нужного воскликнул Золотце и, воровато слазив в карман, потянулся к уху; якобы вытащил ушную затычку, поглупее хмыкнул: — Эти учения, такой грохот, на второй час в казармах сквозь затычки глохнешь!
Девочка в конфетном капоре прыснула в кулачок, но Скопцов с девкой будто бы подвоха не заподозрили: Скопцов от облегчения, девка от обиды — дальнейших признаний при свидетелях ей всяко не видать.
— Господин Золотце! Я… я шёл… возвращался, то есть…
— Надо же! Я вам писать намеревался, а вы тут! Невероятная удача! — снова смилостивился Золотце, но вопить, подражая Коленвалу, не перестал. От ушных затычек так скоро не оправляются.
— Значит, вы уже уходите? — заглянула девка Скопцову прямо в раскрасневшееся его лицо.
— У вас дела? О, тогда я могу подождать! — Золотце кивнул с видом предельно почтительным. — Всё-то вы с людьми, Дмитрий Ригорьевич, всё-то с людьми! Нуждами в преддверии исторических событий интересуетесь? Или о потенциальном уплотнении Людского беседуете?
— Какое ещё уплотнение? — встрепенулась девка.
— На случай радикальных действий противника! Всё ж таки самое сердце Петерберга, дальше всего от казарм! — голосить Золотцу изрядно надоело. — Но до этого не дойдёт, не беспокойтесь! Нам сейчас особенно важно, чтобы сердце Петерберга билось ровно — и тем нас поддерживало!
— Давайте же поторопимся, господин Золотце, — пролепетал Скопцов и ринулся к арке. Порыв его был столь стремителен, что о необходимости проявить вежливость и хоть бы одним словом попрощаться он напрочь позабыл.
Девка по этому поводу испытала очередной прилив самодовольства, а вот маленькая племянница Скопцова, дочь его покойной сестры и воспитанница интерната, загрустила.
— Всего наилучшего, красавицы! — раскланялся Золотце. — Правда, не беспокойтесь слишком о Резервной Армии, мы подготовим ей достойнейшую встречу! Только берегите слух, — и, наклонившись, протянул племяннице Скопцова ушные затычки, ничуть от неё не скрывая, что вторую уж точно достал прямо сейчас из кармана.
А пока догонял самого Скопцова, вдруг сообразил, что и дурацкий трюк с затычками посреди чужих любовных объяснений тоже был батюшкин. Разумеется, батюшкин.
Но если трюк выскакивает сам, без мучительных поисков ответа, какова была бы тут батюшкина рекомендация, не доказывает ли это, что приблевская терапия бумагой и чернилами эффективна?
— Господин Скопцов! Господин Скопцов, а что же приключилось с интернатом вашей племянницы? — напрямик спросил Золотце, не став строить из себя безнадёжного тупицу. Не разглядеть у девочки скопцовские глаза было бы чересчур.
Скопцов сбавил шаг, резким и бессмысленным жестом достал часы, не посмотрел на них, но всё же чуть успокоился.
— Интернат, да… Вы знаете, господин Золотце, интернат меня неприятно удивил. Я намеревался проведать Еглаю перед… перед тем, что нас всех ожидает, быть может, уже завтра. Её отец ведь из Охраны Петерберга, ему сейчас не позволят отлучиться — хотя я мог бы, конечно, за него попросить, но это как-то…
— Я понимаю, — поторопился заполнить паузу Золотце. — У каждого солдата есть кто-нибудь в городе, и мы не имеем права случайным образом выделять немногих.
— Да, не имеем права… Так вот, я отправился в интернат сам, мне, в конце концов, было бы о чём переговорить с дирекцией, но дирекции, представьте себе, не оказалось на месте.
— Как же так? Впрочем, у них наверняка найдутся занятия — хоть бы и пополнение продовольственного запаса, там на въездах, знаете ли, сейчас такие толпы. Господин Приблев обозначил нормы — каким категориям учреждений сколько полагается, но мы же понимаем, что на месте всякому хочется поспорить, выгадать побольше…
— Только к дирекции интерната это никакого отношения не имеет, — вздохнул Скопцов. — За продовольствием отправился старый сторож, что мне известно наверняка. Мне всегда казалось, у Еглаи хороший интернат — с музыкой, с языками. Не где-нибудь, а в Белом районе.
— Ах, тот самый, куда незаконнорождённых аристократических отпрысков на воспитание чаще всего отдают? Что ж вы раньше не сказали? — Золотце, кажется, сглупил. — Нет-нет, вы меня не так поняли, это всего лишь очередные батюшкины россказни! Не берите в голову.
А то она у вас закружится, эта голова. Батюшкины россказни касались ещё и следующего факта: дирекция у женского и мужского интерната в Белом районе была одна, и водила она самую нежную дружбу с ныне покойным бароном Мелесовым — членом Городского совета, наиболее плотно занимавшимся вопросом сиротства. Благорасположенный барон Мелесов позволил той дирекции переписать парочку своих приютов поскромнее на подставных лиц, чтобы отмежеваться от кое-каких некрасивых историй. В частности, от пополнения бывшими воспитанниками тех приютов приснопамятного оскопистского салона — ну и грешки менее изысканные за ними водились.
Так что, когда Резервная Армия перестанет маячить подле казарменных стен, надо бы подыскать племяннице Скопцова воспитателей с руками почище. В обход, разумеется, самого Скопцова, ни к чему ему такие волнения.
— В том интернате числится не слишком много работников, но сегодня, только вообразите, я застал с детьми всего одну даму! И старый сторож, да, взял на себя хозяйственные приготовления, которые, по уму, вовсе не его печаль, — возмущённый Скопцов нравился Золотцу поболе Скопцова, припадочного от любви. — Конечно, я без промедления забрал Еглаю, я не хочу, чтобы она — особенно теперь! — оставалась без должного присмотра, это просто-таки немыслимая безответственность со стороны дирекции… Да, всем нам непросто, да, страшно, но если мы будем пренебрегать своими непосредственными обязанностями…
— Вам ещё требуются люди для интерната? — переспросил Золотце, мысленно сокрушаясь о том, что Коленвал, во-первых, по-прежнему нездоров, а во-вторых, прямо сейчас категорически занят сюрпризом для Резервной Армии. Он, в конце концов, начальник трудовой биржи, он мог бы решить проблему быстрее, чем кто бы то ни было другой.
— Мне? Люди? — Скопцов потряс головой, будто со сна.
— Я вовсе не хотел вас обижать, однако же мне представляется, что подыскать новых воспитателей за столь короткий срок и для вас может быть нелёгкой…
Золотце смолк на полуслове — по обескураженному лицу Скопцова он догадался, что во всех своих представлениях ошибся: никаких новых воспитателей тот не подыскивал, вовсе о том не задумывался. Просто забрал племянницу, отвёл к этой самой девке-торговке, поскольку отчего-то счёл её достойной, попутно признался в высоких чувствах — и, собственно, всё.
Вот так умора. Пожалуй, сенсация даже: Скопцов, первейший из них гуманист, всегда о простых горожанах пекущийся, печься вдруг перестал. И о ком — о детках интернатских!
— Мы все утомились, — постановил Золотце, не желая принуждать Скопцова к оправданиям. — И по такому случаю я приглашаю вас в наше с господином Приблевым обиталище. Час ещё обеденный, вечером я опять нарасхват, но без передышки толку от меня будет мало. Давайте же выпьем по бокалу вина за закрытыми дверьми.
— Да-да, конечно, у вас ведь было ко мне дело — вы хотели мне писать, да, вы упоминали…
Тьфу, надо же, запомнил!
— Дело подождёт, господин Скопцов. Должны же подождать хоть какие-то из наших дел, иначе я чувствую себя сверх меры деловым человеком, это дурно сказывается на характере! — разумеется, про дело Золотце соврал на лету, чтобы смягчить вторжение в интимную беседу.
Скопцов с готовностью рассыпался согласием, а Золотце подумал, что успеет дома незаметно черкнуть две строчки коленваловским — помощницам? секретаршам? — девицам, в общем, которыми окружил себя Коленвал, о ситуации в интернате.
По переулку, где Золотце намеревался срезать путь, двигалась целая колонна с провизией — видно, сразу несколько лавочников объединили усилия и согнали всех своих грузоподъёмных работников. Золотце знал, что тут за углом можно пройти насквозь через доходный дом, если подняться на чердак и спуститься оттуда по внешней лестнице, но беготня по чердакам совершенно не вязалась сегодня ни со статусом, ни с целями. Испустив умеренно горестный вздох, он выбрал маршрут менее экономный.
Тогда-то Скопцов, без малейшего к тому повода, надумал вдруг потерзаться совестью:
— А разве я обязан всенепременно своими руками защищать этот интернат?.. Разве я обязывался? Ведь не означает же это, право слово, что я желаю ему зла!..
— Бросьте, я вас ни в чём не обвинял.
Скопцов не слушал, он говорил для себя.
— Да, разумеется, я взялся за заботу об общественных организациях Петерберга, и я забочусь, и… Есть налаженные механизмы… Но когда я пришёл в интернат — понимаете, господин Золотце, ведь Еглаин отец завтра может умереть, и кто тогда за ней присмотрит? Я должен был обезопасить её
— И сейчас вам по-прежнему так кажется?
— Я не знаю.
Это была неправда: изменись Скопцов в своём мнении, не шёл бы он с Золотцем вино распивать, он бы вновь покраснел и заметался — быть может, и не столь сильно, как при предмете воздыханий, но заметался бы обязательно.
— Я со вчерашнего дня всё корю себя за похожее решение, — признался Золотце, — нетрудно, наверное, догадаться, о чём речь. Когда я хлопал дверьми, я был уверен, что более не желаю быть как-либо связанным с Временным Расстрельным Комитетом, что и вступать-то туда не стоило, что всё это фарс и оскорбление здравого смысла, что самолюбие мне дороже. А вчера, когда Хикеракли принёс свою залитую водкой карту с предположительными позициями Резервной Армии, самолюбие увиделось мне таким ничтожным оправданием… — он зябко приподнял воротник. — Я ведь по свободной воле бросил свою сферу ответственности, это из-за меня Вторая Охрана — да и первая, знаете, тоже — не будет готова к встрече с противником. И можно твердить себе, будто эту вину я выдумал — времени-то с моего выхода прошло всего ничего, такие смешные сроки не могут играть существенной роли. Можно к тому же вспомнить, что у Охраны Петерберга есть своё офицерство, которое тоже что-то умеет — кто-нибудь тут бы непременно встрял с вопросом, почему это я считаю себя в обучении стрельбе незаменимей опытных военных.
— Я бы сам мог встрять с таким вопросом, — бледно улыбнулся Скопцов.
— Понимаю. Но досужие размышления меня ничуть не спасают, зато есть сугубо практический момент, который хоть отчасти остудил мой пыл самобичевания. Сегодня утром я выяснил, что после моего ухода из Временного Расстрельного Комитета учения продолжались в прежнем объёме, но главное — продолжались они именно в той форме, которую я утвердил. Господин Мальвин, оказывается, счёл необходимым следовать большинству моих рекомендаций. — От переполнявших душу чувств Золотце даже дозволил себе пробежаться по хребтине собранного дворником сугроба. — Это не отменяет моего поступка, это не означает, что всё прекрасно и перспективы наши безоблачны, однако же следуют из этого, господин Скопцов, два важнейших вывода. Во-первых, все мы имеем право на ошибку — в том, разумеется, случае, если до ошибки успели что-нибудь создать, как-то зримо воплотить свои убеждения. Тогда есть шанс, что они будут живы и без нашего участия. А во-вторых, все мы имеем право на ошибку, потому что нам есть на кого положиться. Смел ли я надеяться, что господин Мальвин — после всего, что я ему наговорил! и до того, как мы пришли к примирению — будет руководствоваться моим мнением при организации учений?
Стоило произнести вслух то неясное, что всё утро ворочалось в голове, и немедля снизошло всамделишное облегчение. Попадающиеся на каждом втором шагу грузчики с продуктовыми запасами перестали вызывать внутреннее содрогание, полотнища с орхидеями на особенно верных делу революции балконах не навевали больше мрачных дум, а план встречи Резервной Армии показался не таким уж дырявым.
Скопцов некоторое время шёл рядом в молчании, но потом с чрезвычайной серьёзностью взглянул Золотцу в глаза:
— Я услышал вас, и мне кажется, что ваши слова даже весомей, чем вы предполагаете. Вы знаете, я по природе своей скромен — иногда, приходится признать, скромен излишне. Мне непросто даётся понимание, что мы Революционный Комитет, что мы что-то значим. Я то и дело не принимаю в расчёт, что мы уже добились… многого. А следовательно, что бы ни произошло — завтра ли, или позже, — мы всё равно будем жить дальше, даже если умрём.
— Метите в лекции по новейшей истории? — хмыкнул Золотце. — Боюсь, если мы умрём и, соответственно, сдадим Петерберг, Академию сейчас же закроют. Научила, понимаете ли, начитала лекций, взрастила на беду отечеству!
— Это не всё, что я хотел вам ответить, — смешался Скопцов. — Я хотел, раз уж вы упомянули господина Мальвина… Ох, я хотел поинтересоваться, как вы относитесь к стремлению хэра Ройша… не знаю, как бы это вернее всего назвать…
— К стремлению хэра Ройша завести внутри Комитета ещё комитет для избранных?
— Да, да… И без публичного объявления и конкретного повода, какие были у Временного Расстрельного.
Золотцу пришлось приложить некоторое усилие, чтобы не потянуться за портсигаром. Курение на ходу удовольствия ему не приносило, но эта беседа оборот принимала самый располагающий к нервическим размахиваниям папиросой.
Сильнее на табак тянет только от Резервной Армии под стенами — ну или от совместного с За’Бэем плача по сердечным недугам графа. Что, впрочем, явления безумным образом взаимосвязанные.
— Как, спрашиваете, отношусь… — запрокинул голову Золотце. — Мне лестно. Лестно, что столь требовательный человек, как хэр Ройш, видит во мне не только друга, но и ценного союзника. Правда, сам я от этого мыслить в категориях «союзников» не начинаю.
— Я, признаться, рад, что у вас те же сомнения… Мне было ужасно неловко наедине с собой возражать хэру Ройшу! Его предложение нам с вами и господину Мальвину порядком выбило меня из колеи.
— Я люблю хэра Ройша без памяти — кто ещё способен с каменным лицом вырядиться в женское платье и отправиться так допрашивать наместника! Знаете, когда я вернулся из Столицы и мне рассказали в подробностях про наместника, я понял, что
— Более всего я опасаюсь, — прошелестел Скопцов, отсмеявшись, — что разделение на фракции породит противоречия, которых без разделения мы могли бы избежать. Создание Временного Расстрельного Комитета как самостоятельной сущности продиктовала необходимость, Временный Расстрельный Комитет занят важной работой, я согласен — но ведь у него формируются собственные потребности, которые, как мы уже убедились, способны конфликтовать с потребностями общими. И дальнейшее дробление лишь подогреет конфликт потребностей.
— Тут я не могу не напомнить вам, что желания хэра Ройша произрастают из уверенности, что сей конфликт уже назрел.
— С кем, с Твириным? — Скопцов тоскливо нахмурился. — Я, наверно, оскорблю сейчас заочно аналитические построения хэра Ройша, но мне думается, что дело тут не в какой-то политике, а в том всего лишь, что с Твириным мы — большинство из нас — совсем мало знакомы. Я уверен, если бы он на полгода дольше сидел за общим столом в «Пёсьем дворе», договариваться с ним было бы куда легче.
— Быть может, вы правы. Но давайте продолжим обсуждение наших конфликтов уже за вином? Поскольку всей лестнице ни к чему знать, кто сколько сидел в «Пёсьем дворе» и что из того следует, — Золотце послал Скопцову улыбку и как раз начал пересчитывать ступени.
Приблев снял комнаты под самой крышей в довольно скромном доходном доме — первоначально его интересовал комфорт душевный, а не телесный. Вопли под окнами были для него менее серьёзной проблемой, нежели вздохи так окончательно и не покорившихся судьбе родителей. Рассказывал, как весь второй курс вкладывал сметы по контрактам метелинского завода в черновики фармакологических расчётов — и родители уверовали, что уж фармакологию-то он выучил. Разумеется, когда сметы понадобились уже не на один-единственный завод, сохранять видимость сыновьей покорности стало невероятно убыточным предприятием. Теперь Приблев еженедельно проведывал семейство, но вещи свои демонстративно перевёз, чтобы не подпитывать иллюзии.
Золотцу вся эта ситуация была в новинку: пока было перед кем, и он время от времени изображал независимость, но батюшка всегда до того убедительно подыгрывал, что всякая независимость вскоре приползала за советом на тот самый обшарпанный ящик в голубятне, которого больше нет.
А госпожа Придлева однажды нанесла им внезапный визит явственно инспекционного характера. Золотце буквально покорёжило от её недальновидности: ну кто же так делает, ну чего так можно добиться, ну как можно не разуметь таких очевидных материй! Хоть отводи её в сторонку и учи детей растить, о ирония.
Растит ведь Золотце детей? Растит — от электрических генераторов, которые, к слову, нуждаются в частичной замене, и это с учётом потенциальной осады удивительно некстати.
— Очень уютно! — поспешил высказаться Скопцов, Золотцева обиталища толком не увидев.
Золотце рассеянно кивнул и едва не позабыл о приличествующих первому визиту ритуалах гостеприимства: на паркете отчётливо сырели следы. Они с Приблевым слуг, разумеется, не держали, раз в четыре дня вызывали кое-кого из прежних батюшкиных, а потому в сапогах по дому не разгуливали. Закрались нехорошие подозрения, но тут, по счастью, в дверном проёме возник Приблев.
— Сандрий, день добрый! Не ожидал вас застать, у вас ведь мрачные вести для Союза Промышленников.
— Здравствуйте! — просиял Приблев. — Господин Скопцов? Здравствуйте, чувствуйте себя как дома, присаживайтесь, не желаете с улицы парижского чаю? Господин Золотце передал мне своё искусство, впрочем, сомневаюсь, что я когда-нибудь достигну в нём подлинных высот, но не беспокойтесь: попытки после шестнадцатой я поборол в себе отравителя и стал обыкновенным бездарным кулинаром, так что опасность погибнуть вам не грозит, разве только от разочарования…
— Сандрий, — покачал головой Золотце, — господин Скопцов ещё не удовлетворил зрительное своё любопытство, не набрасывайтесь на него так яростно с предложениями для прочих органов чувств. Лучше попробуйте услышать мой вопрос: почему вы не на заседании Союза Промышленников, и кто напачкал тут сапогами?
— Ах да, сапоги, — Приблев огорчился. — Конечно, он не разулся… Простите, что проглядел, но Гныщевич, вероятно, и спит тоже в них.
— Гныщевич? А я уж перепугался очередных взрывателей — или, в наилучшем случае, воров… Подождите, Гныщевич? — сообразил Золотце. — То есть он не в Северную часть направился, а в город? Вот же необязательный человек! А я ему вслед записку по портовым делам посылал, чтобы он распорядился поскорее. Тьфу! И когда он её теперь получит?
— Это важно, да? Увы, могу вас лишь расстроить: Гныщевич передумал доверять мне сегодняшний Союз Промышленников и полчаса назад убежал к нему сам.
Золотце рухнул в кресло и проглотил немало воззваний к лешему.
— Нет, в самом деле, у вас чрезвычайно уютно, господа, — попытался заглушить не озвученные, но без того громкие воззвания Скопцов. — Никогда бы не подумал, что жилище это обустроено всего два месяца назад.
— О, до господина Золотце у меня была тут бессмысленная свалка предметов первой необходимости, я всё никак не находил времени на быт.
— Зато Гныщевич на всё находит время… — тихо фыркнул Золотце и встал за вином.
В другой момент он бы с удовольствием послушал заслуженные комплименты уюту. Две невзрачные комнаты с кухонным помещением и крохотной прихожей превратились в подлинное
Голубятня взорвалась, голуби разлетелись, забились под стреху, натащили ветоши и греются.
— …и тогда он подумал, что все второпях завезённые в город дрова нам без блокады не будут нужны, — разливался соловьём за тоненькой стеной Приблев, — и мы можем продать излишки Ыбергу, чтобы Ыберг, в свою очередь, перепродал их Европам, которые с нами вести торговлю пока не готовы. А вырученные средства поделить между потерявшими поголовье скотопромышленниками и новым проектом Союза. Да и вообще, Ыберг давно следовало внимательнейшим образом рассмотреть в качестве обходного пути товаров в Европы, тот же лес из Ыберга подозрений в принципе вызвать не может, мы сумели бы и дальше…
— Ну здравствуйте! — влетел со штопором ещё в пробке Золотце. — Когда это мы сменили свои взгляды на продажу природных ресурсов земли росской по старым соглашениям?
— Вы не расслышали, — деликатно поправил Скопцов, — речь шла о реализации излишков, которые будут у нас на руках, если блокада не состоится.
— О нет, я расслышал. Стремительную поступь перспектив обогащения поперёк тех положений, о которых мы — в лице графа — каждый день талдычим горожанам.
— Отчасти, — виновато похлопал глазами Приблев. — Но Гныщевич мечтает реформировать керамический комплекс, он в кошмарном состоянии, а это, как вы понимаете, значительные расходы, которые, конечно, восполнятся, но не сразу — кирпич-то нужен на строительство новых рабочих общежитий за кольцом казарм, что приведёт, в конечном счёте, к интенсификации…
— Сандрий! — Золотце рванул штопор. — Сандрий, если вы скажете мне, что Союз Промышленников прямо сейчас обсуждает эту вашу интенсификацию, а не потенциальные блокадные ограничения на использование сырья, Гныщевич больше никогда не напачкает паркет в этом доме сапогами. Потому что я прострелю ему ноги в не поддающихся восстановлению местах.
— Об этом я ничего не могу утверждать, — пошёл Приблев на попятную. — Он сам, кажется, не успел принять решение, он ведь просто заглянул ко мне спросить, как я оцениваю излишки…
— И вы их ему, разумеется, оценили, — утёрся манжетой Золотце. Вопросительная интонация тут, право, была бы излишком, какой даже Европам через Ыберг не продашь.
— Но разве не должен был?
— Что вы, вы же наверняка руководствовались неподсудной логикой — информация предоставляется по запросу, в объёме самом полном, секреты только помешают общему делу. Сандрий, прекратите уже вертеть очки — расколете. И совершенно зря, я ведь от чистого сердца говорю: секреты помешают, всё верно.
— Вы действительно так полагаете? А я и не знал, как же вам сознаться… Понимаете, мы ведь коснулись в беседе электрических станций, я нечаянно сболтнул про нужду в генераторах, Гныщевич стал расспрашивать, и я решил, что теперь-то — накануне столкновения с Резервной Армией, когда всем важным объектам выделяется защита — может быть даже вредно таить печи от того, кто заправляет ближайшими к ним казармами, — над очками всё ещё нависала угроза упасть-таки и расколоться, однако улыбнулся Приблев до того обезоруживающе, что Золотце чуть не взвыл.
Благие побуждения и неподсудная логика — первейшие враги спокойного сна ближних!
Пришлось разлить вино по бокалам и свой тотчас же опустошить.
Приблев ведь прав, прав — с позиций благих побуждений и неподсудной логики. Печи всё ещё в Порту, на пожертвованной графом территории верфей, сам Порт служил им лучшей охраной — тем более что мистер Уилбери явил поражающие воображение таланты в налаживании контактов с портовым населением. Но если допустить мысль, что Резервная Армия в какой-то мере осуществит свои планы, следует внести печи в перечень объектов, чью оборону надо держать до последнего. Золотце хотел просить на то у Мальвина солдат Западной части — сколько даст, да Северная воистину гораздо ближе.
— И как Гныщевичу печи? — полюбопытствовал Золотце голосом упавшим, но вполне дружелюбным.
— Ой, мы с ним до такого договорились, пока я объяснял, что они вообще возможны! — Приблев наконец-то водрузил очки на нос. — Гныщевич подкинул мне фантазию, над которой я и бился, когда вы с господином Скопцовым заглянули.
Господин Скопцов медленными глотками потягивал вино, остановив взор на хромоногом кофейном столике. Феерическое вышло приглашение в гости.
Особенно накануне столкновения с Резервной Армией.
— Поделитесь фантазией?
— Она несколько обескураживающая, но если вникнуть… В печах образуются человеческие тела, увы, это тела младенцев, но мистер Уилбери сам говорил, что ещё до Петерберга проводились эксперименты по передерживанию, имевшие противоречивый результат — ну, мы с вами об этом целую ночь как-то проспорили, — обратился Приблев к Золотцу, но украдкой покосился на не отличающегося крепостью нервов Скопцова. — Прошу вас, не будем сейчас вновь закапываться в детали, но ведь фактически — вдумайтесь — мы имеем возможность в черте города производить некоторое количество белковой пищи! И если наша встреча не впечатлит Резервную Армию, если осаде быть, если она затянется, у нас будет хотя бы такой козырь в рукаве. Слабые места затеи мне очевидны, не трудитесь перечислять, процесс ресурсоёмкий, но сам факт успокаивает.
Приблев бы чирикал и чирикал до вечера, но когда Золотце, плюнув на этикет, глотнул вина из бутылки, чириканье смолкло.
— Сандрий, меня мутит. Придётся признать: по пути в Британию перед аферисткой Брадой — помните такую? — я покривил душой. Я доказывал ей, что покуда человек не родился, это и не человек. Я правда верил в свои слова — что тогда, что минуту назад. Но вашу проверку мои убеждения не прошли, — Золотце передёрнуло. — То, чем вы предлагаете кормить Петерберг, растёт, безусловно, в печах, но ведь растёт оно из человечьего семени! Знаете, давайте тогда уж сразу, без печей, к чему церемониться… Бросим жребий — или, не знаю, спросим Гныщевича, какие ещё люди в этом городе ему мешают, устроим охоту.
— Слушайте, ну зачем же так! — смутился Приблев. — Да, я перегнул палку, но вообще-то нам стоит уточнить у мистера Уилбери, проводились ли печные эксперименты, например, на свиньях. Вы когда-нибудь спрашивали его о свиньях? Я нет, а идея-то на поверхности! И никакого хлева в городе, о котором вчера все сокрушались, — всего один племенной хряк…
— И очень много электрических генераторов, а также прочих сущих мелочей. Дорого, — отрезал Золотце.
Разведение свиней в его драгоценных печах оскорбляло всё, что способно было оскорбляться.
Наверное, отчасти ради того и ввели злополучный, глупый, всеми ненавидимый Пакт о неагрессии. Не ради спасения лишь жизни — умер, ну и леший с тобой! — а ради спасения рассудка.
Когда на город движется армия, а ты ждёшь, ждёшь, ждёшь, рассудок рождает чудовищ, избавиться от которых потом крайне затруднительно.
— Господа, — Золотце откашлялся, — господа, я не хочу ни разводить свиней, ни есть людей. Думаю, никто из нас не хочет. По-моему, это достаточная мотивация, чтобы оказать Резервной Армии блестящий, категорически незабываемый приём. А потому, с вашего позволения, я откланяюсь. Я думал до вечерних дел отдохнуть, но отдых, боюсь, добьёт меня окончательно. Займусь-ка я лучше тем, в чём рассчитывал на господина Гныщевича — быть может, портовые знакомства мистера Уилбери окажутся не хуже гныщевических. Осада нам не нужна.
Приблев, сам записной трудоголик, Золотце горячо поддержал и тут же ринулся искать у себя на столе письмо для брата, проводящего с мистером Уилбери теперь больше времени, чем где бы то ни было ещё.
Когда за Приблевым захлопнулась дверь, отмалчивавшийся весь спор Скопцов вполголоса заметил:
— О кошмаре каннибализма я предпочёл бы не говорить более никогда, но до него был и другой кошмар… скромнее, ближе и реалистичней, — он отставил винный бокал и сцепил руки в напряжённый замок. — Я склонен оправдывать многие поступки, да, только существуют поступки, а существует линия поведения, в которую они выстраиваются. Накануне такого события искать личной выгоды, делить не полученные ещё излишки, строить планы процветания своих предприятий вместо того, чтобы исполнять в казармах непосредственные обязанности, — это слишком. Господин Золотце, я переосмыслил предложение хэра Ройша о комитете для избранных внутри Комитета. Конфликт потребностей в самом деле назрел, я был слеп. С господином Гныщевичем мы определённо преследуем разные цели — и то, что все мы знакомы давно, только усугубляет ситуацию. По-моему, нам действительно пора отмежеваться.
Золотце прошёлся от стены до стены, затушил прямо в бокале недокуренную папиросу.
— Чтобы у нас были цели, потребности и конфликты, для начала придётся всё же выиграть Петерберг.
«Выиграть Петерберг» говорили те, кому страшно было произнести слово «отвоевать».
Плети не было страшно, но он испытывал неловкость. Умственную, не душевную. Можно ли назвать происходящее «войной»? Это грозное слово даже к Равнине относили со смущёнными полуулыбками. Всерьёз его произносили лишь в Порту, когда шли стенкой на стенку вопреки любым Пактам.
Петерберг не боялся войны, и в глубине этого факта имелось нечто категорически неверное. Это не война, это усталые от перехода люди, разбившие лагерь в полукилометре от казарм.
Слово
— Они ни за что не пойдут на штурм! — воскликнул генерал Каменнопольский, отрываясь от мембран малых динамиков. — Я знаю, вы что-то задумали, мне даже отчасти известно что, но… Посудите здраво, зачем им нападать? Мы фактически сидим в крепости, это было бы сущей глупостью, очевидной любому!
— А зачем вам было идти на расстрел Городского совета? — оглянулся Плеть. Радиотехника очаровывала генерала Каменнопольского: он быстро с ней освоился, однако так и не позволил себе поверить в то, что понимает, как работают эти коробки с проводками.
Радио являлось для жителей Петерберга обыденностью — когда-то оно вызывало ажиотаж как всякая новинка, однако давно уже опостылело, наскучило, затянулось пылью привычки. Но в праздничный день радостными становятся вдруг самые привычные вещи, родные стены и звон случайного омнибуса.
Накануне же войны торжество наполняет и радиоприёмники.
Плеть никогда не думал за других, и потому ему не было обидно, что росы не боялись, хотя таврский язык не считал их воинами; и всё же храбрость эта была храбростью ребёнка, бездумно хватающего рукой кипящий чайник. Росы по другую сторону казарм тоже не боялись. Усталые от перехода люди, разбившие лагерь в полукилометре от Плети, успели уже согреть котелки, вырыть первые траншеи и оглядеться с любопытством детей, восторженно вскинувших глаза на первый в их жизни корабль.
— …Рядовой Багабаяшкин, Гнат Никитович. Рядовой Бапрелов, Ватутий Андреевич. Ефрейтор Баравихли. Рядовой Баранный, Клист Смурович, — бормотали большие динамики, — Рядовой Баремыка, Ван Жребьевич. Полковник Баренев, Арчибальд Дмитриевич. Рядовой Басяров, Саврасий Вальевич. Рядовой Беднячьё, Влас Власович. Рядовой Бедов, Врат Петронович. Подпоручик Бедоносцев, Юр Сергеевич. Поручик Безблагодатных, Карл Вратович. Рядовой Бездарников, Ван Галович. Капитан Белгемотов, Константий Трифонович. Поручик Белобережный, Дарий Воротьевич. Поручик Белоблудов, Гарий Вольдемарович. Рядовой Белобойников, Всеволодий Добрынович. Рядовой Беловязкин, Федюний Гнатович. Капитан Белогнёв, Александр Даниилович. Рядовой Белоголодцев, Ильян Стасьевич. Рядовой Беломотов, Сан Евгеньевич. Рядовой Белоцветов, Виктор Фимович. Подпоручик Белфигорский, Максимилиан Людвигович. Рядовой Бельян, Лад Тарьевич. Рядовой Беменький, Ригорий Вальевич. Рядовой Бескоряжич, Петрон Удьевич. Ефрейтор Бессребчук, Ухогляд Ванович…
Плеть почти не прятался, но росы по ту сторону казарм не спешили в него стрелять. Шершавой лапой бинокля можно было выхватить из их толпы красноватые лычки и красные носы, настороженно взъерошившиеся ружья и нахмурившиеся временными укреплениями телеги.
Неужели это — война? Неужели это воспевали, неужели это запрещали дикими законами Европы? Это ведь встреча двух зверей, но не тех, что рвут друг друга в клочки, а тех лишь, что чутко обнюхиваются, не забывая вздёргивать мех на холке повыше. Это нестрашно, и достоинства здесь можно проявить не больше, чем в быту.
Это танец.
Плеть слегка улыбнулся собственному мальчишеству. Он был спокоен. Нет смысла тосковать о том, что копыта небесных табунов не ступают на землю; нет смысла жаждать воплощения легенды. Война — это миф, и нет ей места в реальности. Она вырождается в стычку стенка на стенку, в обнюхивание, в танец. И это не то, о чём складывают песни, но в земном есть своя, земная красота.
— Они беспокоятся, — забеспокоился генерал Каменнопольский. — Запись из динамиков… У кого-то из них была там родня. Они догадались и беспокоятся.
— …Капитан Бицын-Рокоссовский, Дмитрий Сандриевич, — продолжали большие динамики, — Рядовой Благодарищин, Шурий Падонович. Ефрейтор Благонемый, Жудий Добрынович. Рядовой Благополучный, Мирон Никитович. Рядовой Благопристойников, Скобий Воротьевич. Поручик Бланбоне, Жиль Гаспарович…
А ведь это ещё только начало алфавита.
— С вашего позволения, генерал, у нас как раз весьма спокойно, — позволил себе высказаться денщик Каменнопольского; ему поручили сегодня малые динамики за страсть к техническим изобретениям. — Вы послушайте! На юге стреляют.
— Стреляют? — всполошился генерал.
— По динамикам.
Динамики были большие, малые и третьи. Большие располагались по всему кольцу казарм и глядели расширенными своими зрачками на столичных гостей. Именно из них рассыпались сейчас фамилии, каждая из которых падала на снег со щелчком, и — Плеть знал — каждую из которых кто-то поспешно подбирал с земли.
Это только начало алфавита. Догадка пролетит по кольцу нападающих, и большинство затаится, слушая издевательски медленный перестук фамилий. Ожидая. Надеясь. Боясь.
Малых динамиков имелось не столь много, и малыми они назывались условно: далеко не все большие динамики могли похвастаться исключительными габаритами. При помощи малых динамиков разметавшиеся по всему городу члены Революционного комитета поддерживали между собой связь.
И большие, и малые динамики соединялись с одинаковыми радиоприёмниками, собранными у жителей города. И большие, и малые динамики смастерили за эти два дня умелые руки студентов Корабелки.
Радио являлось для жителей Петерберга обыденностью, и поэтому приёмников набралось достаточно. Плеть не мог поручиться, что у Резервной Армии нет собственных приёмников, которыми те могли бы перехватывать внутренние переговоры, но Коленвал с Драминым велели об этом не беспокоиться. Никакой шифровки не имелось, Революционный Комитет не успел даже сформулировать код — это оказалось сложнее, чем воображаешь себе, если нужно иметь возможность быстро передать широкий спектр сведений. Просто на других частотах пустили те же переговоры в записи с опозданием, на третьих — многозначительные бибиканья и потрескивания, а на четвёртых и вовсе музыку. Понадеялись, что противник запутается.
— О том, что стреляют, Коленвалу уже сообщили? — формально осведомился Плеть.
— Сообщили господину Драмину, — поспешил отрапортовать денщик.
— Они обратили внимание на радиовышку, — генерал Каменнопольский был бледен. — Уже?..
Плеть вскинул бинокль. Петербержская радиовышка располагалась недалеко, но всё же за городом — на севере, в Басином ведении. Басе досталось следить и за вышкой, и за морем; до моря окулярам было не дотянуться, но долю ответственности Плеть всё же мог подхватить.
Солдаты Резервной Армии деловитой группой трусили ко входу в радиовышку. При входе пучились баррикады, а солдаты не захватили с собой инструментов для их разрушения, но у любого человека имеются руки. Девять пар справятся.
За спиной рассмеялся денщик.
— Гныщевич следит? — Плеть не хотел звучать слишком уж напряжённо, но сомневался, что ему удалось.
— Да-да, минуту, он как раз говорит… — прильнувший к малым динамикам денщик снова прыснул; Плеть стоял от него всего в пятке шагов, но разобрать слов за плеском ветра уже не мог. — Да. Говорит — я дословно не возьмусь цитировать, но по сути: с моря уже притащили лазутчика, пытался проскользнуть между Пассажирским и Грузовым. Притащили, а его даже допрашивать не нужно, господину Гныщевичу обидно.
— А про радиовышку? — воскликнул генерал Каменнопольский.
— Про вышку ни слова.
Генерал досадливо скривился. Плеть предпочёл ничего не говорить.
Это он настоял на том, чтобы в Восточной части основные малые динамики разместили прямо на крыше одного из бараков. От выстрелов крышу защищало укрытие по пояс, а динамики бубнили негромко, так что денщику приходилось сидеть прямо на кровле. Самому же Плети хотелось видеть в обе стороны, да и расплачиваться за это приходилось разве что промозглостью ветра.
Росы готовы стрелять по динамикам, но они не тронут людей.
Пока — не тронут.
На том конце бинокля вышку обошли по периметру в поисках чёрного хода и, не найдя его, принялись робко тыкаться в баррикады.
— …Подпоручик Бравицын, Андроний Аркадьевич. Подпоручик Бравуров, Тарий Ильянович. Рядовой Брагин, Саврасий Юрович. Подпоручик Брадолюбьев, Саврас Сергеевич. Поручик Бранабант, Александр Рихардович…
Внутренние сигналы летели со всех сторон. В малых динамиках, топя друг друга и игнорируя приказ не вступать в диалог, захлёбывались десятки людей. Отыскав на карте географический центр города, хэр Ройш обустроил в Академии целый радиокабинет, куда можно было прибежать за указаниями, если неясно было, что делать.
Но динамики большие гремели записью, и запись эту транслировали Золотце с За’Бэем.
Солдаты Резервной Армии выцарапали из баррикады первый мешок с песком.
— Я пройдус’, — сообщил Плеть.
Казармы Охраны Петерберга являли собой почти настоящее кольцо, в коем полудрагоценные камни укреплённых строений чередовались с деревянными бараками. Сколько Плеть себя помнил, он был убеждён, что кольцо это сплошное, в самом деле сплошное, как стена; и только накануне войны стало вдруг ясно: это обман зрения. Между бараками зияли дыры — где в метр, где в пяток, где в несколько десятков.
За два дня до войны дыры сумели завалить мешками, а поверху, на крышах, уложить доски. Теперь Петерберг можно было обойти вкруг от обновлённых генералом Стошевым казарм у самых верфей графа Набедренных до Пассажирского порта.
Плеть почти не видел на крышах людей. Там и тут за укрытиями горбились фигуры с ружьями, но людьми они не были, а были лишь орнаментом, бессердечной инкрустацией кольца, и куда бы ни ступала нога Плети, снег там оставался чист и нетронут.
— Они волнуются, — доложил один из витков этого орнамента, опуская собственный бинокль. — Разрешите говорить откровенно? Я сперва думал, что вся эта ваша идея с радио… как это? Нерациональная. Столько сил потратили, а на что? Но поэтому, с вашего позволения, вы и управляете, а не мы. Сами глядите: эвон как дёргаются, а? Второй взвод к вышке послали, да мы её хорошо заколотили! И главное, ловко же устроено, что фамилии ещё до того начали читать, как они тут… расположились. Они подходят, а тут уже приёмчик тёплый! А главное — непонятно: что это, как это? Лихая, в общем, штуковина вышла.
— Докладывайте по существу, — спокойно напомнил ему Плеть.
— По существу? — спохватился постовой. — Ну, никаких пока особо изменений. Они ведь надолго тут обосновались, верно? На инструктаже вы говорили, что будет бой, но… Разрешите говорить откровенно? Боя ведь не будет, так? Нас ведь будут осаждать? Ну вот они и не рыпаются особо… Слышал, на юге стреляли по динамикам, там включили запасные. Ну, на юге вообще жарче, там вроде волнуются, а у нас тишь…
— Не вер’те тиши, — Плеть в который раз вскинул бинокль, — тишь всегда обманчива. Взорвётся.
— Есть не ослаблять бдительность, — кивнул солдат, помолчал и прибавил: — Господин Плеть, разрешите говорить откровенно по таврской линии? Вам приятно это слушать? Ну, то, что из динамиков?
Плеть обдумал ответ.
— Да, — сказал он наконец, — но не из-за содержания и не потому, что я горжус’ хитрост’ю с динамиками.
— А почему тогда? — удивился солдат.
— Потому что появляется ритм. С ритмом легче ждат’.
Солдат кивнул — не так, как кивают вежливые люди, а с пониманием. Солдаты всегда были многословнее — откровеннее с Плетью, чем с остальными членами Временного Расстрельного Комитета, не считая, быть может, Твирина. Откровеннее они были потому, что он проявлял к ним уважение. Уважения заслуживает всякое живое существо.
Плеть обращался к ним на «вы». Он перенял это у Мальвина, потому что ему лишь недавно стало заметно, что от учтивого обращения у любого расправляются плечи. Плеть никуда не торопился, ему не было сложно выслушать лишние слова.
Так он узнавал, что творится не только в Резервной Армии, но и в Охране Петерберга.
К явлению Резервной Армии следовало подготовиться лучше. Паники в Петерберге не было: напротив, горожан истерически воодушевила мысль о том, что на них идут войной. Но мало кто верил всерьёз в возможность штурма. Мало кто понимал последствия затяжной осады.
Долю подвезённых за эти два дня ресурсов распределили между важными учреждениями, долю развезли по лавкам и торговцам, снабдив охраной. Так можно было выделить жителям еду, не привлекая чрезмерного внимания к необходимости этого действия. Но солдаты патрулировали город, солдаты сидели по казармам; еду же охраняла преимущественно Вторая охрана.
Часть этой еды неизбежно пропадёт.
Два дня назад город вновь категорически закрыли, и Бася настоял на том, чтобы попытка бегства каралась сурово: арестом не только беглеца, но и его семьи. При скромном расходовании подвезённой еды должно было хватить на две недели, а с учётом предположительных запасов самих петербержцев — на три. Дров имелось с избытком, зато очень мало было керосина; но это нестрашно, ведь без керосина легче, чем без дров.
Главная проблема заключалась в электричестве, поскольку без особенных трат его поставляла только станция на Межевке, а городские требовали жечь уголь — ресурс ограниченный. Под Петербергом прятались подземные водохранилища, которым можно было открыть доступ к морю и тем самым получить крошечную станцию, но она сумела бы оживить разве что малые динамики. Угольные станции тоже отличались невеликой мощностью, зато требовали многого; пока что они работали в полную силу, но совсем скоро это придётся прекратить.
Петерберг не был готов к осаде. К осаде нельзя приготовиться за два дня, даже если прежде город перешёл в почти автономный режим. Склады с запасами еды охранялись из рук вон плохо, и мародёрство могло вспыхнуть в любой момент. Вспыхнуть могли и росы. У них нет дисциплины. В любой момент их истерическое воодушевление обернётся ненавистью. Об организации жизни в случае длительной осады не шло и речи — Революционный Комитет не знал даже, как устроил бы раздачу еды и дров. А недостроенное второе кольцо казарм давало Резервной Армии идеальный доступ к морю, прикрывая их от наблюдения.
«Что делать? Espérer le succès! — смеялся на памятном совещании Бася. — Что нам остаётся, как не верить в победу? На иной случай у нас не может быть плана, потому что выживание невообразимо».
— …Ефрейтор Виноглотов, Удий Петронович, — отвечали ему теперь большие динамики. — Рядовой Владейников, Ильян Борисович. Рядовой Владецкий, Олехий Гаврилович. Рядовой Влевель, Николий Евгеньевич. Ефрейтор Влипши, Воропай Тимофеевич. Рядовой Влитой, Фим Петюньевич. Ефрейтор Влынькин, Франсуа Володьевич. Капитан Вновьев, Валентин Шурьевич. Ефрейтор Вняч, Сверслав Зиновьевич…
Северной части, Басиной части, почти не выпало солдат Резервной Армии, но Бася, «чтобы не было скучно», потребовал права следить за морем и радиовышкой. Тягу к морю кое-кто счёл подозрительной, ведь это была самая хлипкая, самая сложная часть кольца.
Но Бася просто обратился к общине.
Он мог бы дать Цою Ночке приказ или попросить его о помощи, но их отношения давно уже позволяли ему
Дошагав до Северной части, Плеть развернулся и направился обратно. Даже в иные времена он никогда не заявлялся к Басе, если тот был занят.
Чего бы ему ни хотелось.
Всего два дня назад Революционный комитет собрался на совещание, куда не явился один только Хикеракли, и лишь позже стало ясно, что по веским причинам. Тогда же это показалось нелепостью.
В Петерберг прибыл личный посланник от Хтоя Глотки. Он привёз толстую стопку листов с именами, забранную из разорённого штаба росской Оборонительной Армии.
Равнинные братья победили.
Бася почему-то решил тогда лишний раз не красоваться, но Плеть помнил о лекарствах, исцеливших отца Хтоя Глотки, и сознавал: не случись того подарка, в казармах не сидел бы теперь посланник с Равнины. Но тавры знают благодарность — а вернее, знают, как выверить удар, чтобы отдача оказалась равной по силе. Каждый подарок требует ответного.
Революционный Комитет так до конца и не понял, что Бася для него сделал.
— …Рядовой Вуев, Петюний Вратович. Генерал Вуй, Трифон Гарьевич. Рядовой Вукный, Гидеон Никольевич. Рядовой Вульев, Гриша Сандриевич. Подпоручик Вульф, Тимофей Карлович. Рядовой Вурлеев, Дмитрий Климович. Ефрейтор Вывозельских, Зинаид Венианович. Рядовой Вырываев, Гаврила Ригорьевич. Капитан Вьюжин, Виктор Викторович. Ефрейтор Вьющин, Лен Ладович. Рядовой Вюлье, Луи Доминикович. Рядовой Вярский, Даниил Тарьевич…
Резервную Армию нужно было любой ценой спровоцировать на штурм. Когда Плеть отделял тело графа Тепловодищева от головы, он не чувствовал в себе ни доблести, ни твёрдости. Это была мясницкая работа. Почему ему прежде казалось, что в мясе может скрываться некая святость? Просто он не догадывался отделить перерезанное горло от прекращения жизни.
Это не было приятно, и Плеть ничего не понимал в провокациях. Он предпочёл бы честный бой, он предпочёл бы выйти из города наружу, начать наступление самим.
Но не использовать преимущества глупо, и потому он шагнул в сторону, позволив другим писать сценарий сегодняшнего дня.
Как спровоцировать тех, кто видел уже голову одного из своих правителей? Падающие из больших динамиков имена и фамилии погибших на Южной Равнине тревожили солдат Резервной Армии. У многих были там родственники, друзья.
У многих прежде не было и мысли о том, что армия способна погибнуть.
Сведения о разгроме Оборонительной Армии и о наступлении Армии Резервной пришли в один день, в один час, и это не могло быть совпадением. Совпадений не бывает; весь мир перевязан тонкими, но зримыми нитями, золотыми летом и стеклянными по зиме. Выходит, началось время войн.
Но армии всего три, а после схватки в Петерберге, продлись она хоть день, хоть годы, останется лишь одна.
С кем же они тогда будут воевать?
Даже прежде, ещё при погонах, солдаты не любили промеж себя называть генерала Каменнопольского по чину, предпочитая титул. Барон. Прежде, при погонах, солдаты скрывали своё к нему презрение — презрение к честолюбию, к возбудимости, к хорошим манерам и хорошей библиотеке. Теперь нужда скрывать ушла. Плеть его не жалел.
Но называл генералом.
Они проводили вместе больше времени, чем Бася с генералом Стошевым, Мальвин с генералом Скворцовым, а Твирин — с генералом Йорбом. Плеть сумел подробно рассмотреть, как сперва генералу Каменнопольскому было обидно и страшно, но потом он от этого устал. Он примирился.
Он больше не прятался за укрытием, а стоял теперь с биноклем прямо, не отрываясь от радиовышки.
— Осталась пара минут, — обречённо выдохнул генерал Каменнопольский, когда Плеть вернулся на крышу с радиоточкой, — пара минут, а потом они сломают баррикаду. Прорвутся на вышку…
Хэр Ройш предлагал Золотцу остаться с ним в Академии. Временный Расстрельный Комитет предлагал Золотцу остаться с солдатами. Приблев предлагал Золотцу помочь ему на главном складе, который опасно было доверять одним только солдатам.
Но Золотце предпочёл посылать имена погибших росских солдат вместе с За’Бэем.
День задался серым, но на крыше было хорошо, и Плети показалось вдруг, что он слышит над Петербергом звенящий комок переплётшихся нитей судеб.
— Петрон Всеволод’евич, — обратился он к генералу Каменнопольскому, — почему вы не в Резервной Армии?
— Простите?
— Не сейчас. Вообще. Вы вед’ аристократ, вам было бы просто пойти туда офицером. И вы не любите Охрану Петерберга. А Резервная Армия дала бы вам то, чего вы хотите: перспективы, уважение, круг. Вы не вписалис’ сюда, а туда бы вписалис’. Так почему?
Глаза генерала Каменнопольского гневно засверкали.
— Я служу Охране Петерберга, — ухватился он за горло, чтобы поймать дёрнувшийся от злости голос, — потому что я петербержец.
С крыш Восточной части этого слышно не было, но Плеть знал, что баррикада, заслонившая вход в радиовышку, рухнула с треском. На мгновение лицо генерала Каменнопольского сделалось по-детски обиженным. Он до самого конца верил в чудо.
— За что вам любит’ этот город?
— Родной дом не любят за что-то. За что вам любить свою общину?
Плеть усмехнулся.
— Но мы вед’ отобрали у вас Петерберг. Он бол’ше не ваш. Почему вы не попыталис’ столкнут’ меня с крыши, когда могли?
Приникший к малым динамикам денщик навострил уши и пуще прежнего затих. Генерал Каменнопольский раскрыл было рот в возмущении, но подхватил собственные несказанные слова и ответил лишь позже, подумав:
— Вам никогда нас не понять. Мы люди другого времени. Мы все хоть раз да принимали пилюли, в нашей юности иначе быть не могло. Мы не умеем бунтовать. — Он вцепился тонкой рукой в ворот шинели. — Думаете, я вас люблю? Я никого не люблю, господин Плеть. Из всех нас, четырёх генералов, любить умеет один только Ригорий, да и тот… извратил это чувство. Наши солдаты, господин Плеть, наши молодые солдаты — другие люди, ваши люди, и потому они так легко пошли за Твириным, и потому… О, я хотел бы, чтобы они были моими. Я хотел бы их заставить. Я хотел бы вышвырнуть вас, щенков, прочь из Петерберга. Но не сделаю этого, никогда не сделаю, потому что вы, хоть и не научили меня любить, научили иному.
— Чему?
Когда он обернулся, Плеть неожиданно вспомнил, что «молодому генералу» Каменнопольскому уже далеко за сорок, и на правильном, беспечно гладком лице его успели за последние месяцы проступить морщины, отчего он перестал быть вырезанной из фамильной книги иллюстрацией и сделался человеком. Быстро оторвав взгляд, генерал Каменнопольский снова вперился в росов по ту сторону казарм.
— Ненавидеть.
Солдаты Резервной Армии вывалились из радиовышки несошедшимся пасьянсом. Плети не нужно было поднимать бинокль, он и так знал, что первый из них держит в руках белую орхидею.
Губы генерала Каменнопольского обиженно поджались, чтобы запереть в себе улыбку.
— …Рядовой Егерец, Фим Корнеевич, — фыркнули большие динамики. — Рядовой Еглаин, Ларий Клистович…
— Всё это время… Я ведь верно понял? В радиовышке…
— Радиовышка нужна лишь тогда, когда запис’ звучит по бол’шой территории, — улыбнулся Плеть. — Для передачи до одних тол’ко казарм в вышке необходимости нет. Петерберг невелик.
— В радиовышке никого не было? Только, — генерал всё же не сумел сдержать улыбки, — только белая орхидея?
— За’Бэй и Золотце сидят где-то на крышах в Людском. Я слышал, они любят крыши. И могу тепер’ понят’ их любов’.
— Это издёвка, — с горькой желчью усмехнулся генерал Каменнопольский. — Вы выспрашиваете меня, как я к вам отношусь, выбиваете… добрые слова — затем только, чтобы ткнуть меня носом в то, что меня не поставили в известность относительно самых основ нашего — простите,
— Нет, — без промедления покачал головой Плеть, — мне в самом деле было важно знат’. Я не сказал вам, потому что тогда вам не за чем было бы следит’, и вы принялис’ бы ожидат’, пока перечен’ фамилий на записи дойдёт до буквы «к».
— Я и так видел списки. Я не питал к брату тёплых чувств.
— Но всё равно ожидали бы.
Генерал Каменнопольский раздражительно бросил бинокль, и тот повис на его шее качелями.
— Что толку с вами спорить. Не хочу и спрашивать, что будет дальше. Никогда бы не подумал, что вы — вы, господин Плеть! — лгун.
Плеть не стал его разубеждать. Генерал Каменнопольский был доволен. Он не знал, но чувствовал, что сегодня Революционный Комитет разыгрывал в Петерберге пьесу, ставил танец, играл величайшую симфонию в новейшей истории Росской Конфедерации.
И ему, безусловно, было приятно, что одну из многочисленных мелодий этой симфонии сыграли лично для него.
Ради внимания он готов был даже отвоевать Петерберг.
«Отвоевать Петерберг» говорили те, кому гордость не позволяла произнести вслух «шулерство».
Твирин привык чувствовать шулером себя, но разделять участь со всем Революционным Комитетом было внове…
…Нет, не так.
Совсем не так, леший!
Всё не так, всё неправильно, даже слова — и те подводят, складываются неуклюже, спотыкаются друг о друга, увечные. Их таких и девать-то некуда.
Как некуда девать замёрзшие руки, свинцом налившуюся голову, порезавшиеся о снег глаза — с недосыпа, наверное: вчера снег был тот же самый, а то и ярче. Верно?
Верно ведь, господин Твирин?
Да вас самого некуда девать.
Вдох, выдох, папироса. Не с того конца. Табак безвкусный. Снег белый, небо синее. Зачем ему быть таким синим, пощадило бы, окаянное, глаза.
И другой папиросы у вас, господин Твирин, нет, высмолили уже, вам без папирос всё утро не дышится. Ищите теперь, обирайте солдат, распорядитесь подать — вы же большой человек, вы и не о таком распорядиться можете!
Распорядились же пристрелить графа Тепловодищева — наслаждайтесь теперь.
Твирин отвернулся от неба, от снега, от Резервной Армии, что притрусила аж из Столицы на запах пролитой крови, и зашагал прочь.
Где-то на столе наверняка остались ещё папиросы.
Его окликнули, к нему обратились, у него спросили дозволения, от него ждали — указаний, объяснений, подтверждений, ободрений, вдохновений. Едва ли не смысла жизни — смысла смерти за Петерберг так точно.
Но ни лешего у него сейчас не было, даже папирос.
«И запомните хорошенько: ни лешего от вас не требуется! — метал ночью гневные взгляды Золотце. — Можете же вы хоть раз в жизни придерживаться намеченного плана? Это и не план, это лёд весенний — шаг вправо, шаг влево, и мы провалились. Отыграйте свою роль и на том уймитесь, мы вас тут все на руках носить будем, если вы в кои-то веки ничего не выкинете!»
«Мой друг, зачем же так, — качал головой граф Набедренных и сладчайшим голосом обращался к Твирину: — Это не план, это лёд весенний, а того точнее — музыка. Симфония, даже, пожалуй, симфония-кантата — у нас ведь предусмотрен не только оркестр, но и хор, и солисты. Не сомневаюсь, вы понимаете важность соотношения частей симфонии по тональности и темпу! Господин Золотце, как и все мы, просит вас лишь об одном — не разрушить ненароком хрупкое здание этой гармонии».
«Симфония, да, — задумчиво постукивал пальцами хэр Ройш. — Будьте уж любезны, выступите как по нотам. Партия ваша невелика, разучить успеете».
И следующие полчаса весь остальной Революционный Комитет так или иначе развивал метафору, но Твирину хватило и первых её черновиков.
Конечно, он понимал важность соотношения частей по тональности и темпу, конечно, он знал, как многое зависит от взятой ноты — он же сам нарёк своё проклятущее чутьё камертоном! Даже лёд — не весенний, ноябрьский — и тот был ему знаком. По ноябрьскому льду он прошёл от Тимофея Ивина к Твирину, и в декабре лёд окреп, но разве можно было хоть на мгновенье усомниться, что под ногами по-прежнему лёд?
А лёд не вечен — и иногда в Петерберге напоминает об этом как раз февраль.
На лестнице, ведущей с казарменной крыши, попадались плевки наледи — ощутив потерю равновесия, Твирин усмехнулся: сверзиться сейчас к лешему, свернуть шею, и столько вопросов разрешится!
Только Революционный Комитет опять останется недоволен: вот же тяга к импровизации, ну неужто нельзя было обождать до той самой своей партии?
Ждать недолго. Наверняка.
К лешему Твирин не сверзился и шею не свернул — но хорошенько приложился локтем, и локтем подлая боль не ограничилась, ринулась от ушибленного места прямо к сердцу. Этот момент оцепенения — совсем короткий, зато властный, вынуждающий терпеливо проследить за распространением импульса — словно парализовал Твирина.
Парализовал Твирина, вытряхнув из каких-то кладовок души Тимофея Ивина, которому в казармах делать нечего. И вообще, и уж тем более в день, когда перед ними выстраивается в грозные фигуры Резервная Армия — Тимофей Ивин и приблизительно не догадывался, как назвать эти построения и для чего они нужны. Твирину разъяснил генерал Йорб, но даже Твирину было под конец разъяснений сказано: «Не забивайте голову, Западной частью командовать буду я, у вас другие задачи».
У Тимофея Ивина в такой день была бы одна задача — вырваться из дома, из-под надзора непреклонных воспитателей, чтобы хоть что-то услышать, чтобы хоть что-то увидеть, чтобы не вспоминать потом до чинной старости, как во время подлинно исторических событий сидел взаперти и прилежно переписывал конторские книги.
Прилежный Тимофей Ивин мечтал обмануть судьбу, избавиться от конторских книг и непременно совершить что-нибудь значительное.
Если бы Тимофей Ивин только знал, если б знал…
А если бы и знал — куда ему понять! Твирин вот тоже не понимал до тех пор, пока Хикеракли не хмыкнул наигранно: «Поздравляю вас, господа! Сбылись чаянья и надежды — братоубийственная война таки стучится в наши ворота! Вернее, братоизводительная и, как бы её этак, братоголодомморительная, во! Пива? Водки? Шампанского для утончённых натур?»
Твирин отряхнул рукав, сморщившись в попытке распрямить локоть. Дурацкое его падение внимания не привлекло — по динамикам опять стреляли. В том была гнусная ирония: да лучше б привлекло! Лучше б увидели его наконец ничтожеством, пусть в мелочи — из малого большое складывается!
Он так боялся быть смешным, жалким, недостойным своей власти над Охраной Петерберга, так трясся за каждую деталь — из бутылок этих несчастных водку и бальзам украдкой выливал!
Чтобы ему верили.
И верили же: до того верили, что посрывали погоны и пристрелили члена Четвёртого Патриархата.
А теперь — братоубийственная война. Стучится в наши ворота.
Зато никаких конторских книг. Доволен, Тимофей Ивин? Полюбуйся на свершения, подавись подвигом — не зря жизнь прожил? Будет что вспоминать до чинной старости?
Тимофей Ивин, спрятавшийся в кладовках души, кусал губы и отводил взгляд. Твирин же ступил с лестницы на внутреннюю сторону казарм и холодно бросил первому подвернувшемуся капитану:
— Передайте по внутреннему радиоканалу, что я у себя. Ожидаю, когда противник предложит переговоры.
Свою партию следует отыграть как по нотам. Сочинители симфонии строги, но ещё взыскательней публика, занявшая лучшие места за казарменным кольцом.
Капитан — мрачный, небритый, с чернущими кругами под глазами — кивнул, но посмотрел вопросительно.
— Разрешите обратиться? В рядах Второй Охраны Южной части пресечены две попытки дезертирства. Требуется провести повторное внушение…
— Позже, — оборвал его Твирин. — Все распоряжения на случай дезертирства были отданы ещё два дня назад. Исполняйте, — и, не желая слышать «так точно», устремился к границе Южной части и Западной.
«Повторное внушение», леший. Вот же чудовищная в правдивости своей формулировка.
Господин Твирин, вы столько раз доказывали свою власть над умами и — того хуже — сердцами Охраны Петерберга! Так внушите им необходимость братоубийственной войны, ну что вам стоит.
Стоит? Камертона внутри, будь он четырежды проклят.
Камертон ведь улавливает, до чего солдатам отвратительна сама возможность сцепиться с Резервной Армией. Не с преступниками, не с нарушителями очередных пактов или границ, не с инородцами даже — с точно такими же росскими солдатами.
Но вы, господин Твирин, не переломитесь — уже не переломились, уже выговорили достаточно слов поперёк камертона, уже перекричали его вой. Целых два дня перекривали. Понадобится — будете кричать ещё.
Потому что это не ваша симфония. Вы свои таланты сочинителя продемонстрировали чуть раньше, спасибо, достаточно.
А впрочем, ложь: симфония и ваша тоже. Зачем же вы не слушаете имена, сыплющиеся из динамиков? Зачем столь старательно не пускаете их в свои размышления? Вам что-то не по нраву?
Но разве не вы это предложили?
«По крайней мере, на нас идёт всего одна армия, quelle aubaine!» — кривлялся Гныщевич.
«Наше счастье, что вчера нам стало известно о поражении другой», — хмурился Андрей.
«Я бы не назвал это «поражением»… — шелестел Скопцов. — Если верить бумагам…
«Это, — тыкал в бумаги трубкой За’Бэй, — не вся катастрофа. А та только её часть, о которой своевременно доложили их штабу. Здравый смысл подсказывает, что погибших и пленных куда больше».
«Включая, собственно, сам штаб», — рассеянно замечал Приблев.
«Господа, ситуации на Южной Равнине мы посвятили всё вчерашнее срочное совещание, — фыркал хэр Ройш. — Меня куда больше занимает высказывание господина Мальвина — действительно, наше счастье, что нам стало известно. Вопрос в том, известно ли Резервной Армии».
«В Столицу должны были отправлят’ сообщения о начале масштабных боевых действий, — отвечал Плеть. — Я говорил об этом с генералом Каменнопол’ским, он уверен, что хотя бы в общих чертах они картину представляют».
«Командуй я одной росской армией, намеревающейся задушить вторую росскую армию, — хватался за винный бокал Золотце, — о печальной судьбе третьей росской армии я бы умолчал. А ну как солдаты огорчатся, боевой дух ещё растеряют».
Тут-то вы и не выдержали, господин Твирин.
«Это бесчестно до омерзения. Вчера, когда мы объявили солдатам о, как вы изволили выразиться, печальной судьбе, они всецело поддержали предложение траура по Оборонительной Армии — если бы вы были свидетелем этому отклику, господин Золотце, вы бы не смогли рассуждать столь хладнокровно. Случившееся имеет более чем принципиальное значение для Охраны Петерберга. Полагаю, и для Резервной Армии тоже».
«Даже наверняка, — деланно возвёл глаза к потолку Веня, дерзнувший явиться на совещание. — И потому командование Резервной Армии поступит мудро, если повременит с объявлениями. Я не знаток концепций боевого духа, однако некоторые вещи достаточны очевидны любому — вне зависимости от личной близости к казармам. Трудно блюсти траур по одной армии и желать дурного другой, есть в том нравственное противоречие. У вас, господин Твирин, идёт нынче полоса блистательно провальных решений — то расстреляете кого-нибудь не того, то траур закатите в самый неудачный момент…»
«Ваш цинизм неуместен. Я считаю нашим моральным долгом донести до солдат Резервной Армии эти сведения».
«Считайте как вам угодно, — пожал плечами Веня, — вот только возможностей для отправления ритуалов морального долга у вас никаких».
«Возможность пропорциональна силе желания», — огрызнулись вы тогда, господин Твирин.
А граф Набедренных, выпустив лиричное колечко дыма, улыбнулся:
«И опирается на уровень технического прогресса. В конце концов, всякие сведения можно записать на магнитную ленту и передать при помощи радио».
«Заглушат, как только разберутся, что мы им подсовываем, — возразил Коленвал. — Да и кто услышит, горстка связистов? Толку-то. Тут бы, граф, динамики установить — как на встречах с горожанами. Но на всё казарменное кольцо мы динамиков не наскребём».
«Коля-Коля, — прокряхтел Драмин, — ну ты чего? Простой динамик всякий дурак соберёт, тоже мне наука. Звучать, ясное дело, будет грязно, но нам и не романсы слушать».
«Почему бы и не романсы? — воссиял граф. — Списки погибших длинны, их нужно чем-то перемежать».
Отмахиваясь сейчас от хрипящих из динамиков имён солдат и офицеров Оборонительной Армии, Твирин возблагодарил лешего за то, что хотя бы паузы на романсы остались шуткой. Вернее, романсы переродились в фантазию ещё кошмарней, так что музыки хватит — но уже после того, как сам он отыграет свою бессмысленную партию.
«Не судите поверхностно — бессмысленных партий не бывает, все партии сплетаются в ослепительное единство симфонии, и только это единство способно должным образом воздействовать на публику».
«Граф, шансы того воздействия, на которое все вы так уповаете, откровенно ничтожны».
«Господин Твирин, вам ли быть пессимистом в разговоре о воздействии на публику? Кто ещё может похвастаться целой влюблённой армией?»
Как же вам претило это обсуждать, господин Твирин.
«Господин Твирин, сделайте нам очередное одолжение — начитайте на магнитную ленту надгробную речь. О, если бы мы имели дело с чистым искусством, я бы не снабжал нескончаемые имена никакими пояснениями, не всем смыслам к лицу артикуляция. Но, тысячу раз увы, мы скованы кандалами наличной действительности, которая вынуждает нас приносить в жертву эффективности художественную форму, — заигрывался всё сильнее граф. — Я настаиваю на надгробной речи вашего авторства, так и знайте! У вас подлинный дар находить именно те слова, которые слышат солдаты, — и прошу, не умаляйтесь из скромности, я ни за что не поверю, будто этот дар созвучен одной лишь Охране Петерберга. Скажите своё слово Резервной Армии».
Тимофей Ивин дорого бы дал за такие увещевания, тем паче увещевания графа Набедренных. Твирину же было гадко — будто он летел, окрылённый самыми высокими чувствами, а приземлился в борделе. Впрочем, что он в том понимал.
Но ведь так и было: желание донести до Резервной Армии вести об Оборонительной подсказал камертон, но и это желание Революционный Комитет вывернул наизнанку, обратил в уловку, поставил на службу своему шулерству. Что это, если не способ продавать себя?
Когда из динамиков заскрежетали всё-таки выпрошенные у него слова — сочувственные к солдатам и злые к командованию, утаившему вести об Оборонительной Армии, — Твирин едва не сорвался на бег. Барак, в чьём чреве промерзало его убежище, как раз показался за поворотом. Оставшиеся шаги Твирин считал — чтобы не слышать, не думать, не ждать реакции по ту сторону кольца, поскольку слишком неприглядно было бы сейчас узнать, что реакция
Шестнадцать.
Что самолюбию плевать на камертон.
Двадцать три.
Что камертон для самолюбия — всего-навсего инструмент, который можно приспособить к любой работе.
Тридцать один.
Что и приспособленный к самой скверной манипуляции, он по-прежнему не даёт сфальшивить.
Сорок четыре шага.
В бараке после белого снега и синего неба было неожиданно темно, а потому по коридору Твирин шёл практически вслепую, с трудом разыскивая ушибленной рукой ключ, да вот только ключ не пригодился — кажется, запереть кабинет он забыл, отправляясь на рассвете смотреть в глаза Охране Петерберга и в глаза же врать ей о необходимости братоубийственной войны.
Приспосабливать единственное, чем он в самом деле владел, ко лжи, которую почему-то назначили спасительной.
Вдох, выдох, папироса, кушетка — и пропади оно пропадом.
Да вот только между вдохом и выдохом обнаружился Хикеракли — в кабинете Твирина, с ногами на столе Твирина, с одной из бутылок, к которым Твирин прикасался для того лишь, чтобы украдкой их вылить.
Твирин вздрогнул и между вдохом и выдохом напоролся ушибленной рукой на дверь.
— Недурственный подают Временному Расстрельному бальзамчик, недурственный… Душа болит, как подумаешь, что достаётся он одному тебе да во-о-он тому углу за половицами, — Хикеракли обернулся. — Не боись, не забыл ты про замок. Ты забыл, что простые замки просто вскрываются.
Повертел в воздухе какой-то железкой, будто бы и вовсе гнутым гвоздём. Ничего абсурдней этого гвоздя Твирин в жизни не видел, почти даже потянуло рассмеяться, но смеяться нельзя — дашь всплыть на поверхность одному порыву, как потом сдержишь другой? Не хватало ещё слёзы размазывать.
А потому Твирин просто спросил:
— Зачем?
Хикеракли уставился на него да так и просидел с полминуты — не то пьяный, не то взвешивая что-то в уме и пьянством прикрываясь.
— А и правда, незачем. Вон, от бальзама тебя избавил, — швырнул гвоздь в тот самый угол, поднялся и нацелился на дверь.
И никак невозможно понять, хорошо это или плохо, именно так и нужно или добьёт уже насмерть, потому что никак невозможно выбрать, кем быть дряннее — Твириным или Тимофеем Ивиным.
Кем хочется быть.
— Они же тебя убьют, понимаешь ты это?! — рявкнул Хикеракли, поравнявшись с Твириным. — Им же самое теперь милое дело — чтоб ты помер, и все тогда твои бесчисленные поклонники сыскали в себе злость… Ты это вообще понимаешь?
Тимофей Ивин кивнул бы поспешно, затравленно, подбирая оправдания.
Твирин же ответил:
— Я понимаю, что в нынешней ситуации это пошло бы всем на пользу. Всем.
— А ты за других не суди, ты своей головой сперва научись! «Пошло-о-о бы на по-о-ользу»… малолетка проклятый. Понимаешь ты, малолетка, что такое умереть? Или одни только слова покрасивше ты понимаешь? Умереть — это, значит, я не буду на тебя больше кричать, и солдаты не будут за тебя погоны снимать, и генерал Йорб не будет тобой доволен, и никто не будет о тебе гадать, и бальзам в угол выливать не придётся, и ничего,
И лжи, которую почему-то назначили спасительной. И камертоньего стона внутри, когда эта ложь звучит. И солдат, не желающих поднимать оружие на других таких же солдат, но зачем-то готовых опять поверить тому, кому они верят до срывания погонов. И обвинений, и увещеваний, и вязких споров, и страха ошибиться, и вечно голодного самолюбия. И даже руки, ушибленной до искр из глаз.
Твирин бы, не изменившись в лице, прошествовал к столу за папиросами.
Тимофей же Ивин стоял как вкопанный.
— Я устал, — выдохнул он.
— Ты мне это прекрати! Все устали. Все… Устал — дерябни хорошенько, завались спать. К девкам в дом сходи. — Хикеракли сам заговорил тише, успокоился, глянул пронзительно: — Тимка, это же жалко. Ведь не то страшно, что генералитет Резервной Армии на тебя окрысится, а то, что с нашей стороны тоже метких стрелков хватает, а ты к ним спиной.
И Тимофей Ивин не совладал бы с краской, бросившейся в лицо, и тем бы не раскрывая рта объяснил, что не умеет он ни дерябнуть, ни к девкам — а теперь учиться точно не время. Не время, да и не хочется, если начистоту, потому что тогда ложь и самолюбие победят не только Резервную Армию, но и его самого.
Твирин же добрался до своих папирос, скрипнул спичкой и усмехнулся:
— Жалко — повернуться спиной, пойти и не спотыкаться, всё сознавая? Что-то ты путаешь, Хикеракли.
— Чтоб мамке обидно было, уши отморожу? Жалко быть фигуркой в чужом расчёте. Жалко, когда ты доиграл, а тебя по такому поводу с доски снимают.
«Я не доиграл», — возразил бы равнодушно Твирин.
— Я не доиграл! — сорвался Тимофей Ивин. — Не могу я доиграть и на все четыре стороны. Либо я здесь вечно буду сливать бальзам, либо — вот так, сейчас или позже. Потому что если я всё брошу — это ведь дезертирство. Не поймут, в голове не уложат, станут и вовсе неуправляемы. Нельзя заслужить доверие и выкинуть его на свалку, когда надоест.
— А блистательная мысль научиться им в самом деле пользоваться тебя не посещала?
«Не время учиться», — вспомнил бы, краснея, Тимофей Ивин. И до того это было бы невпопад, что тут бы и выдал он себя с концами — со всеми отнюдь не блистательными мыслями, разбегающимися в стороны, с тягой наговорить глупостей просто за проявленное беспокойство, с подкашивающимися, леший их, коленями.
Твирин ни в чём таком не сознавался и потому чувствовал себя свободным, ничем сему пьяному адепту житейской мудрости не обязанным.
— Мы обсуждаем конкретное действие, которое, к тому же, состоится с минуты на минуту — вот только сообщат о готовности противника, и я отправлюсь на никому не нужные переговоры, которые, согласно нашему бессовестному плану, не принесут ни малейшего результата. Досужие размышления о том, что можно было бы сделать раньше, положению не помогут. Решат убить — пожалуйста, я сам виноват.
— Ты хочешь, чтобы тебя убили?
Твирин бы до ответа не снизошёл, но Тимофей Ивин брякнул с нелепым, неуклюжим вызовом:
— Да.
Они оба хотели закончить то, что началось из-за расстрела графа Тепловодищева, казалось — верного, казалось — единственно уместного, казалось — необходимого Охране Петерберга в качестве последнего подтверждения неприкосновенности её достоинства. А оказалось — притащившего под стены казарм братоубийственную войну, в коей проблема достоинства уже не встаёт.
Они оба — и Твирин, и Тимофей Ивин — хотели расплатиться за чуткость к моменту, которая обернулась фантастической, почти что неправдоподобной слепотой к последствиям.
Только Тимофей Ивин ещё хотел, чтобы его горячо разубеждали.
— Дурак! Ты меня совсем не слышал? Дур-рак… Проклятый безответственный осёл. И зачем я только… этого… отговаривал! — в сердцах сплюнул Хикеракли и вдруг лукаво прищурился: — Э-э-э, думаешь, поймал? Меня не проведёшь, знаю я ваши, так сказать, коварства. Не можешь ты такого хотеть, потому как нельзя хотеть, чего не знаешь, а тебя чай пока ни разу не убивали… ежели не на бумаге. Вот и скажи мне, Тимка: что ты
И
— Выкурить вторую папиросу, — криво улыбнулся Твирин. — Папиросы я в самом деле знаю, а следовательно, могу хотеть.
И, пожалуй, уточнить, не надоело ли Хикеракли задавать один и тот же вопрос, впервые прозвучавший не то в сентябре, не то в октябре.
Хикеракли в раздражении сам полез за чем-то в карманы, когда из коридора донёсся сапожный гром, смысл которого был ясен и без воспоследовавшего рапорта.
— Командование армии противника предлагает переговоры в зоне видимости обеих сторон. Кого прикажете в сопровождение?
— Никого. Передайте по внутреннему радиоканалу, что я выхожу, — отозвался Твирин и ощутил, что сам способен покраснеть не хуже Тимофея Ивина.
Колени у него подкашиваются, выдумал тоже. Знало бы командование армии противника, кому переговоры предлагает — сдалось бы без всяких тяжеловесных симфоний. Из одной лишь невозможности разумом постичь такое несоответствие: осада, угроза братоубийственной войны — и колени эти.
Вот какие речи надо было на ленту магнитную записывать!
Дверь, по счастью, закрылась, не требуя дополнительных окриков.
— Ты возьмёшь с собой в качестве охраны двух солдат, — спокойно и непривычно твёрдо заявил Хикеракли.
Твирин подавился только что прикуренной второй папиросой.
— А ещё господина Скопцова и господина За’Бэя, ценящих всякую человечью жизнь без разбора. Пусть спасут меня силой своего гуманизма. Тебя тоже взять?
— Если рядом с тобой будут стоять солдаты Охраны Петерберга — и не абы какие, Тимка, а чтоб верные! — если они будут рядом с тобой стоять, в тебя не смогут выстрелить со стороны Петерберга, — Хикеракли деловито нахмурился. — А если не будут, кто там разглядит, со спины дырочка проковырялась али с лица?
От незваной хикераклиевской уверенности, от оставленных Тимофею Ивину воспоминаний, как это вообще бывает, когда тобой распоряжаются и за тебя решают, Твирина взяла оторопь.
Хикеракли ругнулся под нос, и стало вдруг очевидно, что и пьяным он не был вовсе, и в кабинете ждал именно ради этого решения-распоряжения, и отступить он не отступит — исхитрится как-нибудь, твиринским именем солдатам прикажет сопровождать, а они и поверят.
— Ты пойми, пойми, пожалуйста: гордо идти навстречу опасности — это, как по мне, всё одно дурость, но хоть в каком-то смысле достойно, даже, как говорится, героически. Ежели эта опасность тебя одолеет, ежели Резервная Армия сподличает — в том имеется своя справедливость, всё же риск. Но ведь во всей нынешней симфонии дело заглавное — Охрану Петерберга раззадорить, а ты человек неудобный, наивный и бескомпромиссный, положить тебя сейчас обманом — вот и победа в руках, и завтра о глупостях Твирина голове болеть не надо. Или, думаешь, пока ты будешь там переговаривать, Золотце из Людского не успеет до казарм добраться, ежели понадобится? Думаешь, промахнётся? — схватил за плечи, тряхнул легонько, кто ему только дозволил, который уж раз хватает. — Ты же смелый, Тимка, так найди в себе смелость противостоять не только чужим, но и своим. Ну не сдавайся ты хэру Ройшу, если уж ни Городскому совету, ни Четвёртому Патриархату не сдался, а?.. — и совсем проникновенно добавил: — Пожалуйста. А? Пожалуйста!
— А ты меня, пожалуйста, больше не жалей, — тихо ответил Твирин. — Растрать, пожалуйста, свою любовь к человечеству где-нибудь в другом месте, мне она не нужна. Я не знаю, что здесь страшнее — Золотце, который в спину выстрелит, хэр Ройш, который его об этом попросит, Гныщевич, который придумает, как на этом выиграть, или ты с твоими нравоучениями. Я убил твоего барона Копчевига и твоего предателя Хляцкого, а ты с гнутым гвоздём являешься меня спасать. Когда они убьют меня, когда — когда-нибудь потом — спасать потребуется уже их, подготовься получше. К хэру Ройшу в особняк с гвоздём наверняка не войдёшь.
Коридор опять загремел железом обитыми подошвами, хлопнул суматошными дверьми и наконец омертвел.
— Нешто ты думаешь, что других людей заради них самих жалеют? Ну уж нет, когда всех уже скормил — поздновато рефлексировать… — Хикеракли отстранился, плечи держать перестал и разговор невыносимый свернул: — Я солдат так и так пошлю, ты и сам это знаешь. Я б на твоём месте остерёгся, как говорится, неловкости. Бывай.
Из кабинета Твирин вышел медленным, тяжёлым шагом, будто вероломные колени устали подкашиваться и в пику сделались каменными. Приметил за окнами с трупами динамиков кое-кого из тех как раз солдат, с которыми копчевиговскую семью разыскивали и полковника Шкёва расстреливали, — бери любого, хоть всех, вернее не придумаешь.
Оглянулся всё же:
— Хикеракли, а если без моей смерти у них план спасения Петерберга шельмам в подхвостье сорвётся? Они ведь сами твердили без конца, сколь хрупкое у них шулерство.
«Шулерство» говорили те, кого уже не впечатляло говорить «жестокость».
А то и верно. Сколько можно мнить себя тиранами, злодеями живодёрскими да убивцами честных людей? Ведь наскучивает же, кому хошь наскучит. Оно куда красивше иначе вывернуть: самозванцы мы, ничего не могём, зато с какою же музыкой это наше ничего деется!
Хикеракли в который раз запустил пятерню в волосы. Стареешь ты, брат. Портишься. Вон и нравоучения твои уже аудитории приедаются, а тебе всё мерещится, будто ты только-только их для себя открыл. Увидел, так сказать, суть истинную. Звериный оскал человеческий.
Тьфу на тебя, брат Хикеракли, и ещё раз сверху тьфу. Рассупонился тут, понимаешь, душеискательством увлёкся. А кому оно надо? А ежели так, ты-то, ты-то зачем по ним бегаешь, каждому дурь его доказать пытаешься?
А с другой стороны посудить: какая же в тебе иначе польза, когда не дурь выискивать? Кто за тебя им морду их покажет, коли зеркала занавешены?
Вот только в душе, в душонке-то — копошится же там за себя паскудная гордость. Копошится, брат Хикеракли? Да не юли, не юли, тут все свои. Копошится. За то, что они — они же звери, но ты-то человек, ты-то их хари насквозь видишь. Ты-то ещё можешь понять, как это всё страшно.
А ежели ты тут не самый умный? Ну как всё они поняли, поигрались со своей жестокостью, властишки самого омерзительного толку вкусили, а теперь следующий у них, так сказать, уровень — или, вернее, этап обучения. Теперь шулерство-с. Ты знай бегаешь, как оглашенный, вопишь: «Волк! Волк!» — а от волка того одни только косточки.
С пяток на носочки Хикеракли перевалился и обратно. Вот мы говорим «добро», а делаем уж безо всяких сомнений зло; и сперва это навроде как смешно, а потом навроде как страшно, а потом…
А потом всё равно — ну всё ведь равно. С Драминым об этом трепали языки давеча: ведь ежели б по каким-то законам так нельзя было, то воспротивилось бы что-нибудь в душе, а? Хикеракли в ответ: противится, нешто не видишь? А Драмин ему: да ну? Да ну нет, я ж и не по бездействию тебя сужу, это пустяки. Такой уж ты, положим, человек, что и уйти не можешь — а ну как без тебя хуже сделается, и не восстанешь. Да только противится ли вовсе?
Да не, брат Драмин. Не противится. Хикеракли человек вольный, Хикеракли вовсе поплевать.
Только раньше, когда сидели на какой крыше да на головы людям поплёвывали, оно как-то в радость было, а теперь всё сплошь в тоску.
Хикеракли переложил тулуп из одной руки в другую, движением плеча поправил на спине тюк. Эк оно выходит занятно — вроде и не к первому сегодня стучится, а всё как-то неловко.
В камере Асматова-младшего воняло какой-то гнилью, а с запястий его тускло щерились кандалы. И кто сообразил? Умнейшего, благовоспитаннейшего человека — и в кандалы, будто знает он, как из камеры с боем вырываться. Эти, благовоспитанные, дай-то леший дверь от окна отличат. Сам же Асматов-младший на Хикеракли вскинулся с очевидной надеждой: окошко его предусмотрительно выходило на сторону, но прощёлкать под городом целую Резервную Армию — это даже аристократия не сумела.
— Ну чего, скучаешь? — дружелюбно воззвал Хикеракли. — Не скучай, свобода по твою душу пришла.
И кинул Асматову ключи от кандалов. Тот, надо заметить, их поймал, принялся неловко ковыряться. Бледненький он был совсем, небритый, глаза как-то запали. Немытый тоже.
— Эх ты, аристокра-атия, — беззлобно укорил его Хикеракли. — Что ж не спрашиваешь, откуда свобода, по какому такому поводу свобода?
Асматов вроде насторожился, но с достоинством, так сказать, высоким — без истерики или чего там у нормального бы человека на его месте приключилось. Аккуратно положил кандалы на край своего лысого арестантского стола. Ключик там же примостил. Вежливый какой.
— Мне неоткуда знать детали, — Асматов говорил осторожно, не стремясь рисоваться, — но, насколько я понял, Петерберг сейчас находится под ударом Резервной Армии. Очевидно, вы хотите некоего моего участия в переговорах?..
— Угу, — хмуро кивнул Хикеракли, — раздевайся.
— Что, простите?
— Раздевайся, говорю. И не до исподнего, а весь, чтоб как перед лешим, голенький. Будут тебе переговоры.
На лице Асматова, измождённом и заросшем, но сохранявшем эдакую благочинность и даже, пожалуй, доброжелательность, отразился искренний ужас. И не того ужас, о чём его просили, а того, что поди сочини, как на предложение сие ответить. Вежливость вроде не к месту, но и для грубости повода нет.
А вот как они, интересно знать, в своих будуярах с девками говорят?
Хотя с другой стороны — вовсе и неинтересно.
Асматов сидел прямо, приспособить дрожащие пальцы к пуговкам не спешил. Хикеракли всегда любил созерцать такие вот произведённые, что называется, эффекты, и сейчас бы пронаблюдал, когда б не заметил вдруг, что на столе у арестанта валялась книжечка. Не слишком из себя казистая, задрипанная, зачитанная.
С детскими европейскими сказками. Оно ведь и верно: уж конечно, аристократия столичная по-европейски читает.
Камера-то, выходит, хэрштерцевская — тут Хикеракли не проведёшь, он именно эту книжечку, эту самую, в лицо признал, — а убрать никто и не потрудился.
И такое тогда Хикеракли зло взяло — словами не передать. Книжечку он со стола схватил, да у арестанта ведь ни камина, ни шиша, один только горшок жестяной под койкой, да и тот небось пустой. Вот и сиди, брат Хикеракли, со своим злом на горшке, коли ничего поумнее придумать не можешь. Не за пазуху же книжечку пихать, леший знает чьими руками зацапанную.
— Или я говорю непонятно? — без особой, тем не менее, злобы поинтересовался Хикеракли у Асматова. — Или вам в письменном, как говорится, виде договор предоставить подобает? Скидай штаны!
— Да мне, собственно, не так и затруднительно, — Асматов вцепился руками в край койки; и отыскал же в голосе твёрдость, подлец. — Но хотелось бы пусть и в общих чертах понимать…
— Мне что, отвернуться, девица ты моя непуганная? Развёл тут! — Хикеракли наконец-то свалил со спины на койку тюк и в самом деле отвернулся. — Ну слушай сюда. Ты нам правда нужен в переговорах, да не так, как думаешь. Ты, друг мой сердешный, сейчас тряпки скинешь, а в новые переоденешься. Не какие-нибудь, а революционные. Смеёшься? — Асматов не смеялся. — Ну смейся, смейся… Специально орхидеи на всём вышивали, руки себе искололи. Зачем, спрашиваешь? А затем. Затем, чтобы пришёл ты к генералитету Резервной Армии и доложил: так, мол, и так, в Петерберге об арестантах заботятся чинно, кормят-поят, одевают-пеленают. По душам беседуют, или что у вас важным почитается. Создал положительный, так сказать, образ.
— Но это ложь! — закричал из-за его спины Асматов. — Я сижу тут в клопах и без камина, какое там «по душам»! Одну только книжку нашёл, а вы и ту отобрали…
— Верно, — развернулся Хикеракли, — а скажешь ты наоборот.
Льющий бунтарские речи Асматов был уже в революционных панталонах с орхидеей прямиком на гульфике, и до смерти уморительно он в них смотрелся. Это кто же так с вышивкой постарался? Вышивкой занималась Лада, когда-то кухарка копчевиговская, когда-то репчинская, а теперь вот швея-с. Потому как вышивка орхидей на гульфиках — дело деликатное, тут такого человека подыскать надо, кто согласится после до вечеру в четырёх стенах посидеть, чтоб наверняка языком не молола.
Так уж расписаны ноты сегодняшней симфонии, или как оно называется.
Ну молодец Лада! Ей такое дело — а она и тут нашла способ посмеяться. Хороша девка! И Хикеракли это без иронии. Не можешь противостоять — так хоть вышей орхидею на гульфике, дело благое.
Асматов тем временем застегнул на себе сорочку и принялся устраивать носки. Эти вот, аристократические, с эдакими подтяжечками. Хикеракли всегда, как он на них ни посмотрит, в смех кидало.
— Я не понимаю, чего вы хотите этой… глупостью… добиться, — сердито ворчал Асматов, краснея над подтяжечками. — Вероятно, намереваетесь шантажировать меня судьбой тётки? Я уже понял, что она с вами, раз уж супруг её, господин Туралеев, так к вам, хм, проникся… Предположим даже, что я не совру, сделаю всё по вашим указаниям. Явлюсь к генералам Резервной Армии и буду убеждать их в том, что Революционный Комитет всецело милосерден к пленникам. Неужели же вы думаете, что подобный… выразимся так, фактор способен повлиять на их тактические решения? Я вас умоляю.
— Ну уж, не способен, — укорил его Хикеракли, — им так куда проще сдаться будет.
— Сдаться? — Асматов замер и ошалело замигал. —
— А ты не комментируй, ты портки натягивай.
— Нет, право слово, господин Хикеракли… Мне казалось, что в целом я понимаю modus, скажем так, operandi Революционного Комитета. Вернее, понимал его в рамках гражданской деятельности… А ещё вернее, взаимодействия гражданских лиц с вашей Охраной. Тут, право, от вас не требуется особой изобретательности. Но вполне ли вы отдаёте себе отчёт в том, что делаете сейчас? Вы сознаёте, что Резервная Армия — это
— А то, — обиделся Хикеракли. — Которые с ружьями, те армия.
— Просто я… Либо чего-то категорически не понимаю, либо… всё равно не понимаю, — Асматов потряс головой. — Честно говоря, тут моё личное к вам отношение отступает на второй план. Объясните же мне, раз уж намереваетесь меня использовать, какие ещё у вас есть аргументы в пользу того, чтобы Резервная Армия сдалась?
— А тебе какие аргументы надо?
— Ну как же… Даже если представить, что Охрана Петерберга превосходит Резервную Армию тривиальной огневой мощью — что, вообще говоря, спорно, поскольку Резервная Армия может неограниченно подвозить ресурсы, и даже если учесть вашу выигрышную тактически позицию… Я мог бы понять, если бы речь шла о том, чтобы они отступили. Может, о перемирии, если вы совсем уж амбициозны — о прекращении не самых перспективных боевых действий. Но вы сказали «сдаться»… или вы пошутили?
— Я что, на шутника похож? — хмыкнул Хикеракли. — Нет, брат Асматов. Это ж, понимаешь, дела тонкие. И-де-о-ло-ги-чес-ки-е. Думаешь, мы за Петерберг сейчас воюем? Мы за сердца всероссийские воюем! Тут ведь важно не просто живу быть, тут важно показать, что путь наш вернее…
— Какой бред, — раздражённо отфыркнулся Асматов. — Поймите меня верно, мне безразлична ваша судьба. Или, вернее, я бы даже предпочёл, чтобы жизнь преподала вам настоящий урок — после того, что вы сотворили с графом Тепловодищевым, да ещё эти подленькие теперь приёмчики: переоденься, соври… Пожалуйста. Но это бред.
Хикеракли прищурился. Асматов, натянувший уже на себя почти всё, что было орхидеями расшито, даже в этой одёжке не слишком в размер выглядел статно и пристойно — может, на приём и рановато, но в Дом письмоводителей пустили б. И такая в нём неловкость чуялась — борьба, значится, обид на Революционный Комитет с пытливостью разума. Вроде, мол, и не стоят они того, но больно уж здравый смысл вопиет, что ж они за чепуху-то задумали, это ведь просто ни в какие рамки!
Так, наверное, и генералы резервные на Твирина смотрели, когда он к ним переговоры переговаривать заявился. «Мы держим вас в надёжном кольце, последние коммуникации вот-вот будут отрезаны, лучше мирно сдавайтесь». — «Не-а, это вы сдавайтесь». Твирин так с оттяжечкой говорить не умеет, но положим уж для красного словца. «Что, простите?» Это вот, как говорится, классическое «что, простите», когда не знаешь, с коего боку наперёд явно бредовую идею ткнуть. «А я как птица летать обучился». — «Что, простите?» — «А в Латинской Америке, говорят, люди на головах ходят, и мы с коллегами решили сию полезную практику ввести для всего люда всероссийского». — «Что, простите?» — «А сдавайтесь-ка, господа Резервная Армия, пока мы добрые, а не то-о!..»
Что, простите?
Ну конечно, переговоры вышли бесплодными, как по нотам бесплодными, и Твирин вернулся с них таким же, как ушёл, и Хикеракли, покряхтев, вступил со своей партией. Уж ему всё складно расписали-распланировали, ошибиться негде, знай себе гарцуй ровненько.
«Ошибиться можно разве что в психологии, — сомневался хэр Ройш, а потом не сомневался: — Но тут уж я полагаюсь на тебя».
Э, брат Ройш, да Хикеракли психологии знаток, он кого хошь перепсихоположит! Кто тут, в конце-то концов, самый умный? Вот то-то и оно.
А почему Петерберг решил, что Резервная Армия не только кровушку лить передумает, но и оружие сложит?..
— А хочешь пари? — оживился Хикеракли. — Ну, спор, уговор? Говорю тебе, что к вечеру Резервная Армия нам добровольно сдастся. На четвертак грифонов, а?
— Да что вы, право, — Асматов даже смутился. — Зачем мне ваш четвертак? Но ведь… Послушайте, вы ведь даже не сможете проверить, в самом ли я деле буду создавать у генералитета, как вы выразились, положительный образ Петерберга. Положим, я человек слова… А вдруг нет? Они ведь умеют с людьми верно разговаривать.
— Ты думаешь, мы совсем дураки, за одно твоё слово держаться? — набычился Хикеракли, и Асматов, почуяв дух здравого смысла, немедленно просиял. — Мы ж не тебя одного и не с одними только словами пошлём. Смотри сюда.
Хикеракли зарылся в тюк, что лежал на койке, и извлёк из него сумку поменьше — из таких, что на боку носят, навроде ученической или почтовой. Сумка была туга и крутобока. Встряхнув в руках тулуп, что мешался, надо признать, всё это время неимоверно, Хикеракли ещё раз ностальгически его оглядел, за ремешочки даже подёргал, по уму справил. Тулуп был самый обыденный, что только не крестьянский — из тех, что любого толстяком делают, но зато щеголял мохнатым медвежьим воротом.
В тулуп немедленно был завёрнут Асматов, а поверх, пока не начал протестовать, накинута оказалась сумка.
— Это что?
— Это чтоб не простужался. Или ты про сумку? А там — всё то, что ты генералитету всё равно не скажешь, а потому они сами прочитают.
— Опять чья-нибудь отрезанная голова? — иронически поинтересовался Асматов и прислушался. — Или… бомба?
— Совсем осёл? — обиделся Хикеракли.
— Тикает!
— Да часики это — в подарок генералитету. С революционной гравировкой, прям как панталоны твои. Не веришь? — Хикеракли подбоченился. — Да сам посмотри, ладно уж.
Асматов немедленно распахнул сумку, из коей уставились на него часики, табакерки, пепельницы, пресс-папье — всё с гравированными орхидеями — и пухлая папка бумаг. Бомбы в сумке в самом деле никакой не имелось, отчего аристократические ресницы захлопали совсем уж растерянно.
— Это… Правда… Вы дарите армии противника сувениры? — Асматов ещё немного ресницами похлопал, а потом вдруг рассмеялся: — Знаете, а мне даже жаль, что так сложилось. Что родился я не в Петерберге, что оказался в Четвёртом Патриархате… Понимаете ведь, как с этим у аристократов, а тем более у Асматовых? Для меня Патриаршие палаты — единственное место, где я имею хоть какой-то выбор, пусть даже он незначительный и всё равно в скромном политическом диапазоне. А в жизни… Фамилия за меня решила, кем мне быть, чем заниматься и как думать. Сложись иначе, родись я с другой фамилией — чем леший не шутит! Может, был бы сейчас в вашем комитете.
— Это ты зря, — тихо ответил Хикеракли. — Никто не может за человека решить, как ему думать.
— Вам легко говорить, — Асматов неловко поправил на себе колом стоящий тулуп. — Меня ведь, знаете, не гибель графа Тепловодищева оскорбила — не могу сказать, что питал к нему такую уж симпатию. Оскорбило меня, что вы ради пустяка, в сущности, нарушили главный в жизни закон, закон гостеприимства. Унизили славный город Петерберг своим поступком. Я тогда счёл, что вы, Революционный Комитет, будучи людьми, признайте, в политике неопытными и наивными, решили… как бы это? Взять у старших самое худшее — самый бессмысленный цинизм, который стал вам и самоцелью. Ну, захотели почувствовать себя взрослыми. А теперь смотрю я на эти табакерки… — Он снова улыбнулся. — Я искренне озвучу генералам Резервной Армии своё мнение. Вы безумны, но, быть может, этой толики безумия нашему отечеству давно уже не хватает.
И ведь честно пел, подлец, не кривил душу. Рассентиментальничался. Это ничего, пустяк это, Хикеракли сентиментальничать не будет; у него на своих часах, для отсчёта партии выделенных, стрелки уже подобрались к процарапанной ногтём отметке — мол, пора. Ещё разок одёрнув на Асматове тулуп, он поспешил выдворить того из камеры.
— Ты сопли не распускай, — пробормотал Хикеракли, — тут ещё один, как говорится, ньюанс имеется.
Солдат из караула протянул заготовленный флаг — золотой с белоснежной орхидеей. Флаг предполагалось передать Асматову для несения в стан противника, и тот, конечно, сразу сообразил, в чём подвох:
— Но если я пойду с флагом, по мне ведь и свои открыть огонь могут…
Хикеракли только руками развёл.
— А уж тут, брат Асматов, выходу нет. Тут уж как тебе повезёт, брат Асматов. Ты у нас не последний делегат.
— Жестокие вы, — вздёрнул он подбородок и в который раз улыбнулся: — Но в этом имеется даже некоторый азарт. Мне, может, никогда больше такого рискового случая и не выпадет.
Под локоток довёл его Хикеракли до поста у ворот, потомил там чуток, чтоб совсем уж к процарапанной отметке стрелка подошла. Шибко тут важен точнейший расчёт.
В больших динамиках имена погибших солдат Оборонительной Армии подходили к концу.
Потомил-потомил, да и пустил вперёд, не забыв напомнить, чтоб флаг повыше держал.
И тут бы Хикеракли уйти, чай не последний и не первый делегат, да разве уйдёшь? Надо бы спешить, дальше поспешность важна, паузы отмеряны, паузы выверенные, с какой скоростью по стану противника распространяется молва? Первым был Дубин, Дубин был на севере, где потише, но на юге уже знали, и даже из казарм видно было, что солдаты Резервной Армии нервически подскочили на своих позициях, замахали руками. Асматов тоже в ответ махнул, опасливо приспустил флаг — мол, я свой, я свой! — и в ответ ему что-то крикнули.
А потом фамилии в больших динамиках вдруг пересохли, и заместо них, протыкая барабанные перепонки, грянула музыка.
Кармина, эдак её, Бурана.
«Кармина Бурана», которую так любит граф.
И тут бы Хикеракли уйти, но кого и зачем обманывать? Кто в такую минуту уйдёт — в эту расписанную по секундам историческую минуту? Ежели уйти, это что ж потом внукам рассказывать?
Третьим должен быть Зрящих — рискованная затея, Хикеракли спорил, Зрящих подозрителен, а третий после второго должен выйти быстро, пока не опомнились, не привыкли, не сообразили метод.
Асматов в стоящем колом тулупе, с тугой ученической сумкой и почти уже опущенным флагом улыбался — Хикеракли не видел, но знал наверняка. Знал по позе с неловко расставленными руками: эй, вы чего, я же свой? Шёл он медленно, запинаясь и сомневаясь, ибо в пяти сотнях метров от него, напротив Южной части, там, где собрался весь цвет Резервной Армии, солдаты вели себя не по уставу, паниковали и о чём-то просили, да только Кармина, эдак её, Бурана перекрикивала любые крики, и ни лешего Асматов не слышал. Он мог только догадываться — догадывался, что что-то не так, но что именно? Как разумно поступить? Как поступит через десяток минут Зрящих? Как быстро на севере организовали полевой лазарет?
А ты, смешной, ходил к Твирину и пытался ему доказать, что умирать не нужно, что никто не хочет умирать. Ты, дурак, не видишь очарования в смерти. Как думаешь, Твирин сейчас смотрит? Или выдохся, напился, забылся?
Как, думаешь, он к этому относится?
«Кармина Бурана» неслась не только из больших динамиков — она гремела из самой земли, из-под снега, где Коленвал с Драминым схоронили вчера третьи, специальные динамики, прикрытые от влаги и пожирающие нечеловеческие объёмы электричества. Кто-то из солдат Резервной Армии кинулся вперёд — не к Асматову почему-то, а к самой земле, принялся лихорадочно раскидывать снег, хотел позвать себе подмогу, но строгий офицер, видать, не дозволил. Пела земля, земля пела. Завывала дурацким хором, и Асматов, выходит, шагал аккурат по нотному стану.
Он замер на месте, потерянно оглянулся на Петерберг. Приказ был: стрелять, если замешкается, по земле же, чтоб не зевал там. Но Асматов одумался сам, тряхнул непокрытой головой, швырнул в сторону флаг и побежал к Резервной Армии бегом.
Смешной.
Можно было гадать, как обернётся дальше: когда исхода два, гадать приятно и весело, что кости бросать. Комитету-то Революционному всё равно было, он так и так в выигрыше, делегатов ещё много.
Но Резервная Армия — не боевая. Это ж чиновники, карьеристики, они ж жизни не видели! И у кого-то из них хватило истеризма вскинуть ружьё, и Хикеракли будто даже расслышал панический приказ отставить, и первые две пули прошли мимо, и Асматов начал уже останавливаться, сообразив, что на той стороне его не ждут, но другой солдат, с рукой потвёрже, закончил начатое и убил Асматова.
Он успел вовремя. Хикеракли сегодня хорошо чувствовал время и потому мог уверенно сказать, что всего секунд через пять на месте Асматова пукнул красным пузырьком взрыв.
«Все подснежники раскурочит», — недовольствовал вчера Коленвал; это он так выдумал тайные динамики называть, подснежниками.
Бомбы не было в сумке. Бомба была вшита аккуратными руками Лады в тулуп — тоненькие струйки проводков, убегающие к ювелирному часовому механизму подле правого кармана, где будет висеть сумка. Потому так важно было нацепить её самому — а ну как делегат привык на другое плечо вешать? Потому так важно было обойтись с тулупом быстро, пока не сообразит, не освоится.
Бомбы принёс из Порта, конечно, Золотце — он теперь заинтересовался этим делом, а уж к тончайшим механизмам было ему не привыкать. И ему потребовалось всего полчаса, чтобы бывшая кухарка Лада перестала сомневаться и сама вызвалась утягивать проводки под мех, подыскивать в толстом воротнике участки, куда можно ловко вшить стройные палочки динамита, так чтобы и при прощупывании их было не угадать. Тулуп стоит колом, а революции много взрывчатки не нужно — нужно столько, чтобы первый делегат, добравшийся до стана противника безо всякой отвлекающей «Кармины Бураны», убил пяток ближайших солдат.
Потому что второго тогда подпускать будет страшно.
Но ведь мы сильнее, у нас и Вторая Охрана есть. Мы могли бы организовать засаду, раскидать партизанские отряды. Даже с нынешних позиций могли бы пойти в настоящую атаку без лишних экивоков — мы ведь победили бы!
Так зачем?
Зачем
Это способ минимизировать жертвы — благородный порыв, благороднее некуда. Нет, в самом деле, оставь мрачную иронию. Даже хэр Ройш в конечном итоге хотел именно этого: минимизировать жертвы. Мы всегда можем устроить бойню. Давайте попробуем обойтись без неё.
У нас есть музыка.
У нас есть музыка.
Хикеракли не глядя вышвырнул часы под ноги. Так было удобнее: на новых часах процарапана новая засечка, и вот не дай леший в них запутаться, да и к чему нам экономить ресурсы. Ноги же сами понесли его к «Метели», навострённой в сторону Восточной части, где томился в ожидании Зрящих, где следовало быстро разобраться со Зрящих, потому что через десять минут подле Восточной части будут уже готовы, а через двадцать — придумают, как одолеть «Кармину Бурану» из-под земли. Всё будет сделано по плану и по нотам.
Ноги сами понесли, и поэтому он едва услышал, как сзади, за стенами да воротами, грохнула пальба. Наверняка ей предшествовал вой, но «Кармина Бурана» его схоронила.
Нервы Резервной Армии не выдержали.
Таков и был расчёт — дерзкий до умопомрачения и в то же время по-своему благородный. Если финал не сорвётся, мы станем победителями самой бескровной битвы в истории. А ты, Хикеракли, просто трус.
Нет-нет, это не мрачная ирония. В самом деле трус. Умный, да? Умный — но тебе бы никогда не хватило смелости придумать такую, как говорится, партитуру. Не смеешь ты мысль свою в подобный полёт отпускать. И поэтому ты у них на побегушках — и никакой ты не душеспаситель, ты помощник, полезный помощник, и как здорово, что попались тебе в жизни такие отчаянные и смелые люди, и как ты будешь через десяток лет гордиться знакомством с ними!
А сейчас «Метель» гонит к следующему делегату, и едет в ней трус.
Трус, которому никогда не хватит широты мысли на подобную жестокость.
«Жестокость» говорили те, кто не обладал в должной мере развитым слухом.
Граф Набедренных вполне допускал, что его собственные нравственные терзания могли бы истерзать его в прах и пух, не сосредоточься он на гармонической составляющей. Нельзя доказать или опровергнуть тезис «красота спасёт мир», поскольку нельзя дать удовлетворительное определение «спасению мира», однако же отдельно взятая душа через красоту спасаема. Во всяком случае, через размышления о красоте — занятый ум всегда имеет преимущества перед праздным.
Допустим, действо с участием делегатов мы обозначим как скерцо. Потеряет ли оно от того свою неприглядную суть? Нет, вовсе нет. Зато над сутью появится зацепка для ума: классическая симфоническая форма предполагает в третьей части скерцо или же менуэт, но менуэт был почти полностью вытеснен скерцо — благодаря выразительным возможностям последнего. Менуэт ограничен в своей непременной галантности, а скерцо легко бросается в крайности, сочетает комическое с подлинно трагическим, эксплуатирует контрасты. Оно позволяет себе нарочито фальшивить струнными, перебивать одним голосом другой, без подготовки вводить чужеродный тон, бежать в неестественно быстром темпе — и вдруг спотыкаться самыми ломаными синкопами, чтобы затем побежать снова, но не с того места, где остановилось. Скерцо прекрасно тем, что эту прихотливую игривость невозможно предсказать, и даже если слушатель с первых тактов уловил, что сейчас его будут дурачить, он по-прежнему не знает, как именно. Менуэт со слушателем куда нежнее — и потому устарел, перестал справляться с художественными задачами симфонической формы отнюдь не вчера и даже не позавчера.
И можно со скепсисом отнестись к художественной задаче «дурачить слушателя и пытаться сразить его парадоксами», но в том лишь случае, если не видишь за парадоксами и дурачеством задачи более значительной. Графу Набедренных импонировало мнение одного музыкального критика, который довольно смело назвал скерцо в симфонии полем развёртывающейся борьбы с тьмой и искушениями перед моментом финального преодоления. Была здесь некоторая натяжка, но идея, прямо скажем, завораживающая.
Лучше быть завороженным ею, чем вздрагивать от того, как взрываются обманутые, понадеявшиеся на благополучный исход люди.
— Последний, — коснулся Веня щекой приёмника, настроенного на внутренний радиоканал. Без припадания к мембране разобрать не выходило ни звука — сама земля, казалось, грохотала голосами более могущественными.
Будь он свободен в своём выборе, граф Набедренных навряд ли использовал бы здесь первый хор «Кармины Бураны», он бы предпочёл, например, мотив судьбы из одной легкомысленной европейской оперы про неудачное стечение обстоятельств, тянущее за собой всё следующие и следующие ошибки. Но о свободе речи не шло: хитроумно сокрытые под снегом динамики предъявляли свои требования к качеству записи на магнитную ленту, а записей таковых у Петербержского филармонического оркестра в принципе имелось не слишком много. Пришлось обуздать желания и в величайшем смирении исходить из наличной действительности. Но получалось, будто всюду-то граф Набедренных таскается со своей «Карминой Бураной». Некоторым утешением мог служить разве что тот факт, что кантата эта за пределами Петерберга совершенно не известна, а значит, познакомить с ней целую Резервную Армию — дело само по себе благородное.
С другой же стороны, увы, после подобного знакомства её fortissimo навсегда останется омрачено тяжёлыми воспоминаниями.
— Последнего, старшего Асматова, изрешетили сразу, — Веня поднялся от приёмника и с изяществом отряхнул шубу, — более того, у них всё же вспыхнула перестрелка в собственных рядах! Был приказ не стрелять, но его то ли не услышали, то ли из страха проигнорировали — и теперь подле Северной части солдаты Резервной Армии убивают друг друга. Граф, пожалуйста, давайте же взглянем!
— Полагаю, пока мы будем добираться, старшие офицеры изыщут, как прекратить неповиновение.
— Граф, прошу вас, — улыбнулся Веня, и вопрос был решён.
Мимо по-хищному быстрым шагом пронеслась группа солдат — наших солдат, Охраны Петерберга. Всё верно: если действо с участием делегатов завершилось, пришло время плотно занять огневые позиции. Орудия разместили на многострадальных крышах ещё позавчера, и хотя залпов из них по-прежнему хотелось бы избежать, с этого момента артиллеристы должны быть всецело готовы вступить.
Генерал Йорб — единственный из генералов, кто был посвящён в малейшие детали плана — жёстко высказал своё мнение об артиллерии: до последнего не давать отмашку, иначе противник почувствует себя вправе ответить тем же. Да, спровоцировать на активные действия необходимо, но действия действиям рознь: потери от наших артиллерийских залпов могут быть значительны — личный состав, аналогичные орудия, припасы; мы же в случае ответных залпов начнём терять само кольцо. Кирпичная кладка обрушится, деревянные бараки загорятся, зазияют бреши, а бреши соблазнительны. Генерал Йорб был уверен: Резервной Армии под силу взять Петерберг штурмом, среди командования есть кому штурмом руководить, и мы, безусловно, можем упиваться самонадеянностью, однако исход штурма в известной степени непредсказуем. Следовательно, главный наш шанс, сколь бы это ни было странно, обеспечен Пактом о неагрессии: помышляй Резервная Армия с самого начала о штурме, а не блокаде, всё могло обернуться для нас более чем плачевно. Нам остаётся тонкая, буквально ювелирная или даже алхимическая работа: довести температуру Резервной Армии до той, что выше блокадной, но ниже штурмовой. Генералу Йорбу такая возможность представлялась маловероятной.
«Чем их проймёшь после того, как вы обошлись с членом Четвёртого Патриархата?» — хмурил он без сомнения выдающиеся брови.
«Тем, как обойдутся с членами Четвёртого Патриархата они сами», — ответил тогда Веня, пока все остальные искали осторожные слова, чтобы разъяснить сей чрезвычайно спорный ход. Результаты вдохновенного обсуждения в своём кругу бывает не так просто отдать на суд посторонним, пусть оные посторонние и находятся в подчинённом положении. Веня же смущения ничем не обнаружил — возможно, оттого что действительно не сомневался в успехе.
Совсем скоро станет ясно, стоило ли сомневаться.
Поравнявшись с лестницей, граф Набедренных предложил Вене добираться по Северной части по земле, чтобы не стеснять солдат, коим в столь напряжённую минуту требовалось то и дело прибегать к живости народного языка и прочим практикам повышения концентрации, но Веня только помотал головой.
Мелькнул — немного неожиданно в Восточной части — господин Мальвин в сопровождении двух полковников, решительно не отличимый от них лицом, даром что в два раза моложе. Одарил праздношатающихся строгим взглядом: на крышах сейчас от шатания не было пользы, но мог приключиться вред — о, граф Набедренных полностью разделял эту точку зрения, но как откажешь человеку, с таким восторгом всматривающемуся в зазеленившиеся шинелями поля?
Это весна — весна до весны. Революции к лицу весна, и есть надежда, что буйства красных красок преждевременной осени Петерберг не допустит.
Там, где кольцо крыш вдруг размыкалось, смычками служили доски, и переход по ним отчего-то был волнителен, хоть высота эта и уступала обыкновенной высоте прогулок над Петербергом, которые раньше так любили инициировать Золотце и За’Бэй. Идти же по доскам под руку не получилось бы в любом случае, и граф Набедренных с непонятной опаской обернулся: происходящее до того захватило Веню, что к тому возвратился шальной хмель листовочной поры.
И хмель этот стыдил: мы выигрываем, при том не по правилам, навязав правила собственные — почти что бескровные, неслыханные доселе, неправдоподобные от лежащего в их основании абсурда — чем не повод для воодушевления?
Чего, спрашивается, неймётся не ко двору придирчивой душе?
Когда граф Набедренных ступил с доски на крышу, Веня влетел ему в спину, вцепился в рукав, словно вздумал падать.
— Прошу прощения, — выдохнул он погодя в самое ухо, — померещилось, всего лишь померещилось. Будто они начали-таки палить по казармам.
— Мы всё ещё можем спуститься, если вы опасаетесь стрельбы, — напомнил граф Набедренных, не придумав лучшего способа сгладить неловкость непреднамеренного контакта.
— Я всё ещё предпочитаю близость к небу. Если вы позволите хвататься за вас и впредь.
Как ответить смеющимся Вениным глазам в должной мере светски, граф Набедренных не знал, но тут весьма кстати замолк первый хор «Кармины Бураны». Динамики повторили его столько раз, что можно было поверить: он вечен и обязателен для миропорядка — подобно ежеутреннему восходу или закону тяготения. Что случится, когда закон тяготения ни с того ни с сего прекратит своё действие? Наверняка все свидетели сего знаменательно события замрут вот так же — с изумлением и едва ли не благоговением. И воспарят, разумеется, занятые по горло своими сложными чувствами.
Графу Набедренных было прекрасно известно, что первый хор «Кармины Бураны» замолчит не «ни с того ни с сего», а строго в соответствии с договорённостями, кои пристало именовать партитурой нашей парадоксальной батальной сцены, но в первый миг вкрадчиво потрескивающая динамиками тишь и на него произвела совершенно фантастическое впечатление. Так иногда описывают посмертную встречу с европейским богом: жизненная суета обрывается на случайной ноте, и открывшееся взору безмолвное величие вынуждает обратить пристальнейший мысленный взор на собственное греховное ничтожество.
Но это всего-навсего эстетская иллюзия.
Граф Набедренных не верил ни в европейского бога, ни в европейское посмертие, но то была неверная постановка вопроса: как постиг он только теперь, он не верил в смерть саму по себе. Где-то в отдалении щёлкали выстрелы, они означали смерть, но если смерть так легка, так скора на расправу, так приручаема всяким, кто осмелится ей распоряжаться, не значит ли это, что мы понимаем её превратно?
Люди и книги ведь твердили, будто укачанная индокитайскими волнами смерть родителей должна была оставить графа Набедренных безутешным, но ничего подобного он в себе не обнаружил — ни четыре года назад, ни потом. Право, странно сокрушаться из-за финального аккорда пусть даже самого чарующего концерта! А что финал неизбежен, следует уже из композиции: композиция попросту бессмысленна без финала, без финала она теряет всякую ценность. Быть может, финалу приличествует не посрамить всё, что прозвучало до него, но о чём ещё печалиться?
Смерти нет, есть лишь финальный аккорд и тревога за то, чтобы не сыграть его фальшиво.
— Солдаты Резервной Армии, — не утруждая себя восклицанием, разрезали тишину пополам динамики, — вы зверски расстреляли членов Четвёртого Патриархата, поддавшись панике, порочащей ваши погоны. Вы трусы — и вы преступники. Такие же, какими полагаете Охрану Петерберга. А то и хуже: всё, что совершила Охрана Петерберга, она совершила сознательно и без сожалений. Вас же под наши стены согнали ваши генералы, как сгоняют скот. Они не снизошли даже до объявления о разгроме Оборонительной Армии на Южной Равнине. Так неужто вы верите, что о положении Петерберга они сказали вам правду?
— Радио! Радио! На паузу ленту, срочно! — булькнул приёмник внутреннего канала. Барон Каменнопольский, весь неестественно белый и оцепеневший, на непочтительный к моменту приёмник воззрился в высшей степени потерянно — словно оказался тут ненароком, а не нёс пост подле точки связи.
— Есть на паузу ленту! — весело отозвался из приёмника голос, в котором признать За’Бэя позволяла только вечно приподнятая интонация. — Казармы, что там у вас?
Но разъяснения граф Набедренных с Веней не услышали, поскольку останавливаться не намеревались: шли они всего-навсего с середины Восточной части, но до границы с частью Северной до сих пор не добрались. Да и вид барона Каменнопольского так и вопиял о том, что куртуазная беседа над приёмником сейчас неуместна.
Впрочем, предполагаемую причину паузы можно было пронаблюдать непосредственно, буквально в дикой природе — полк, вольготно расположившийся в поле зрения графа Набедренных и Вени, выкатил откуда-то телегу, гружённую двумя большими динамиками, и готовился сказать своё слово.
В самом деле — случился бы конфуз, если бы За’Бэй и Золотце не принудили к молчанию магнитную ленту! Не сознаваться же, что обличительная речь записана ещё ночью. Ах, до чего невежливо.
Веня сполна насладился тем, что преодолевали они как раз такой участок крыш, где дополнительные укрепления собирались устанавливать по остаточному принципу, читай: не устанавливать вовсе. Прильнул к внешней стене между бойницами и подался вперёд, словно обзирал пейзаж с балкона. Переждав неизбежные неодобрительные шепотки солдат, граф Набедренных позволил себе мысленное признание: это чрезмерное, но во всех отношениях правильное сумасбродство. И такое восхитительное.
— Вы только подумайте, граф: они желают спорить! И не на переговорах, а во всеуслышание, тоже из динамиков! Надеются, глупцы, обратно завладеть умами своих солдат? Невероятно, просто невероятно. Они уже приняли наши правила игры — мы уже победили, граф.
— Не спешите так, душа моя.
— Пожалуй, мне нужно посмотреть в глаза людям у аппаратуры.
Сам граф Набедренных предпочёл бы смотреть им в погоны, чтобы представлять настроения на разных ступенях иерархической лестницы, но бинокль подал тотчас же. Разумеется, театральный — уважение к военному ремеслу не позволяло ради забавы лишать какого-нибудь неудачливого солдата столь важного атрибута.
— Командование Охраны Петерберга! — донеслось из-за стены. — Ваши террористические выходки только сильнее укрепляют наше убеждение, что власть в Петерберге узурпирована преступниками! Не усугубляйте конфликт! У вас нет поддержки внутри кольца и не может быть поддержки снаружи! Вы погибнете! Не тяните за собой в могилу целый город! Откройте ворота — и вы предстанете перед судом! Кому-то из вас суд может сохранить жизнь! Простые солдаты Охраны Петерберга и вовсе расплатятся за соучастие отставкой со службы! Если же вы продолжите неподчинение приказам Четвёртого Патриархата, вы все обречены на голодную смерть! Смерть преступников, не знающих чести! Оказавшись на её пороге, вы возненавидите свою гордыню! Четвёртый Патриархат проявил невиданное милосердие, предложив вам сдаться! Благодарите мудрость наших правителей и Пакт о неагрессии!
— Вы зверски расстреляли членов Четвёртого Патриархата, — внезапно ответил хладнокровным Твириным хор казарменных динамиков.
Веня опустил театральный бинокль и, усмехнувшись, тихонько поаплодировал.
Граф Набедренных вторил ему со всей искренностью — неведомо, случайный ли это успех, или же господа Коленвал и Драмин умудрились по радио передать Золотцу и За’Бэю содержание воззваний противника, но не обладающая волей магнитная лента вступила в живой диалог вполне сносно.
Преклоняясь перед хорошей — а следовательно строгой — режиссурой, граф Набедренных нечасто вспоминал о прелести импровизации. Какое счастье, что вокруг хватает тех, кто в импровизации одарён.
— Кровь членов Четвёртого Патриархата на ваших руках! Ваших! И вы за неё ответите! — возмутились динамики Резервной Армии.
За возмущением следовало что-то ещё, но Веня повернулся к ним спиной и лукаво заметил:
— Не голосили бы так, вышло бы убедительней. То ли дело Твирин — если записать его на бумаге, не понадобится ни единого восклицательного знака. Хозяину ситуации восклицательные знаки ни к чему.
— Поскольку у хозяина ситуации, душа моя, полное кольцо недурственных динамиков. Он может хоть шептать в своё удовольствие, а наш противник приговорён к ору. Боюсь, огня сих речей не достаётся даже северу, а уж близ железной дороги о них и вовсе никто не подозревает.
— Думаете, не сумевший предугадать, с чем придётся столкнуться, заслуживает жалости?
— Думаю, жалости не заслуживает никто, ибо заслужить её в принципе нельзя. Жалость исходит из душевной избыточности жалеющего, а к жалеемому она не имеет прямого касательства.
— Наконец-то вы это произнесли, — непривычно резко бросил Веня и зашагал в направлении Северной части.
Пару оглушительных мгновений граф Набедренных так и стоял, блуждая взглядом по успевшему растерять шик своего построения полку Резервной Армии. С одного края перед шеренгами кто-то чеканно расхаживал и о чём-то кричал, на том же краю, который вытолкнул ответные динамики, копошилась подлинно мышиная возня.
Зачем они пришли? На что они уповали? Взять и вырвать Петерберг из когтей самопровозглашённых
Небывалая наивность!
Не заслуживающая жалости. Конечно, нет.
Небо безжалостно разродилось снегом — будто утомилось от зрелища и решило накрыть его старой простынёй, как и поступают с неугодным хламом.
Граф Набедренных нагнал Веню перед импровизированной амбразурой, которую обойти можно было только по спешно возведённым лесам.
— А ведь жалость чужда росскому характеру — она была столь обширно насаждена нам через европейскую просьбу
— Опять скрываетесь за приверженностью росскому национализму? — вздёрнул бровь Веня.
— С вашего позволения, я бы скрылся под зонтом — снежно! Вы присоединитесь ко мне? Хотя бы чтобы осмеять мой росский национализм.
— Вы его придумали, — скользнул под зонт Веня с видом самым заносчивым, но вновь засмеялся одними глазами. — Такого росского характера, о котором вы толкуете, наверняка никогда не было.
— Бросьте, душа моя. Кому какое дело, если придумано складно? Лет эдак через дцать он обрастёт столь полнокровными деталями, что ставить его под сомнение будет опасно для репутации всякого образованного человека!
— Вы без содрогания заглядываете лет на дцать вперёд?
— Почему же без содрогания? — граф Набедренных улыбнулся. — Лет через дцать мы будем жить в нами же построенном государстве — это уже предлог для беспокойства! Разве нам можно доверить построение государства? О, у нас получится чудовище — очаровательное, занимательное, по-своему милое чудовище. Его фантасмагорические очертания уже сейчас не дают мне засыпать по ночам.
— Раз по ночам вы всё равно не спите, я бы хотел прозревать очертания этого чудовища вместе с вами. Если вы не возражаете.
— С превеликой радостью разделю с вами сию скорбную участь. Вот только сдастся Резервная Армия — и все чудовища грядущего к нашим с вами услугам.
Веня поднял смеющиеся глаза к зонту и наконец рассмеялся сам.
— Граф… А если Резервная Армия сдастся сегодня, вы могли бы… Впрочем, нет, это истинное чудовище! Чешуйка с его спины.
— Не вы ли жаждали чудовищ, душа моя? Договаривайте, прошу вас.
— Вы могли бы уговорить Петербержский филармонический оркестр сыграть почти что в пустом зале?
Чешуйка со спины чудовища блестела совершенно неприлично, избыточно и, пожалуй, безвкусно, но есть особый, священный род безвкусицы, грандиозный и неподсудный.
— Никогда прежде не пробовал, — пожал плечами граф. — Не подворачивался повод.
Уже на мельтешащей гонцами границе Восточной и Северной частей Веня несвоим голосом переспросил:
— И вас не отвращает… чешуйка чудовища? Целиком оно ещё отвратительней.
— Я устроен проще, чем вы, вероятно, вообразили. Когда нечто меня отвращает, я отхожу в сторону и оставляю это нечто в покое. Довольно тривиальная стратегия, не находите? И уж точно не предпринимаю бесконечные попытки рассмотреть поближе.
И спасибо человеческому гению за изобретение метафор. Интуитивно постигаемое множество их пластов позволяет выразить любую мысль, одновременно упрятав её понадёжней на случай дурной погоды.
Граф Набедренных даже вздохнул с облегчением, снова заслышав выстрелы — теперь отчётливей. Что-то определённо происходило, но временные укрепления крыш мешали удовлетворить любопытство.
— Ваши генералы согнали вас под наши стены, как скот, — пробудился хор динамиков; магнитную ленту, судя по повтору тезиса, поменяли, недаром же граф Набедренных настаивал, чтобы Твирин начитал несколько вариантов. — Ваши генералы предали вас. Вы знаете о состоявшихся переговорах, но не знаете, что на переговорах вас и сделали преступниками. Пройди переговоры иначе, вы не расстреляли бы членов Четвёртого Патриархата. Ваши генералы утаили от вас условия перемирия, гибель Оборонительной Армии и правду о положении Петерберга. Вы верите, будто пришли освобождать эти стены, но вы пришли не к стенам — вы пришли к зеркалу. Отразившему без прикрас вашу суть и суть тех, кто отдаёт вам приказы. Вы расстреляли членов Четвёртого Патриархата — в панике за собственные ничтожные шкуры. Петерберг же расстрелял Городской совет — и всех прочих, — шкурой сознательно рискуя. Рискуя, чтобы более никогда не подчиняться приказам тех, чья власть держится на лжи и предательстве интересов своих солдат. Своего народа.
— А мы ничуть не лжём, обращаясь к вам с заранее записанной магнитной ленты, — пропел Веня.
— Мы провидцы, — со всей серьёзностью кивнул граф Набедренных.
В этих магнитных лентах сам он, признаться, не видел особенной нужды — Твирин мог бы беседовать с Резервной Армией и напрямую. На магнитных лентах настоял вечно перестраховывающийся хэр Ройш, отчего-то убеждённый, что с переговоров Твирина живым не отпустят. Понятный, но всё же излишний пессимизм — отпустили ведь.
Граф Набедренных и Веня как раз миновали очередной ненадёжно дощатый мостик с крыши на крышу — и по воздуху разлился штормовой волной грохот. Золотце предупреждал о затычках для ушей, но их, в отличие от театрального бинокля, зонта и некоторых иных мелочей, захватить не удалось.
Обернувшись, граф Набедренных увидел, как в небо тянется первым контраргументом столб грязного дыма. Ну что ж: если на поле уже к увертюре выставлен целый осадный парк мортир и гаубиц, к финалу какая-нибудь да не сдержится.
Удивление вызывал разве что тот факт, что грязный дым струился из очага, будто бы расположенного не на кольце казарм, а внутри его.
Граф Набедренных переборол желание отвлекать расспросами сразу возникших из ниоткуда офицеров разнообразного калибра; те, укрывшись щитами собранных лиц, шли и бежали — вперёд и назад, вглубь Северной части и к её границе с Восточной, вверх по лестницам и вниз по лестницам, не хватало только спуска с неба и подъёма на него.
— Вам известно о потеря… — начали и захлебнулись динамики в следующей штормовой волне грохота, а за ней накатила ещё и ещё одна — но где-то далеко.
— Вы вовремя раскрыли зонт, — нервно усмехнулся Веня.
Это было неожиданно — неожиданно, что человек, сам восторженно отказывавшийся спуститься с крыш, искрившийся воодушевлением от близкой опасности, испытает вдруг страх. Артиллерийские залпы предсказать куда проще.
— Да что зонт! — граф Набедренных собрал в кулак всю свою хвалёную беспечность, коей не попрекал его лишь ленивый. — Душа моя, вы готовы к воистину ужасающему признанию? У меня с собой бутылка шампанского вина. Однако бокалы нам навряд ли сейчас подадут, а предлагать вам распитие в манере портовой и студенческой я не решаюсь.
— Граф!.. — воскликнул Веня, и более разъяснений не потребовалось, тем более что динамики опять попытали счастья.
— Вам известно о потерях Оборонительной Армии. Вам известно, что Оборонительная Армия уничтожена. В награду за взятие Петерберга вас немедленно перебросят на Южную Ра… — шампанское вино выстрелило пробкой созвучно новому залпу.
Веня приник к горлышку с доселе невиданным выражением, кое граф Набедренных не смог бы описать, но силился запомнить.
— Солдаты Резервной Армии, — не сдались динамики, — вы взорвали один пустующий особняк и две дюжины переполненных хижин в трущобном районе, жителей которого не принудить к эвакуации. Вы взорвали консервный завод, не прервавший свою работу из-за угрозы осады, мыловарню и три бедняцких кабака, где заливают дешёвым пойлом страх, — беспощадно перечисляли динамики, и граф с опозданием понял, что такой магнитной ленты не было, что импровизация снова подставила плечо строгой режиссуре, что с Резервной Армией заговорил-таки живой Твирин. — Ваши генералы приказали вам целиться в город, покорные скоты?
Загрохотало снова, но граф Набедренных принял у Вени бутылку в самом благостном расположении: если живой Твирин снизошёл всё же открыть рот, его уже не перегрохочешь.
— За непокорных скотов, — только и успел провозгласить граф, как длинно свистнуло и загрохотало где-то совсем рядом.
Бутылка разбилась, а граф Набедренных с Веней обнаружили себя возлежащими в луже шампанского вина. Снаряд улетел в Конторский район, но удар всё равно свалил с ног.
— Я говорил вам: не следует спускаться, — пьяно рассмеялся Веня.
— Покорные, — мерещилось, будто Твирин презрительно кривится за треском динамиков. — Покорные, трусливые и несообразительные — настоящий скот. Кого, кроме вас, винить в том, что вы не додумались, как избежать убийства членов Четвёртого Патриархата? После членов Четвёртого Патриархата, после залпов по мирному населению Петерберга десятую часть от личного состава Резервной Армии расстреляют тоже, а остальных сошлют на Южную Равнину — а вам и возразить будет нечего. Потому что вы не умеете возражать. Цельтесь в казармы. В казармы, не в город. Или разверните орудия и цельтесь в собственные генеральские шатры. Не можете огрызнуться на командование, начальство, власть? Вам не тягаться с теми, кто уже смог. — Динамики зловеще замолчали; граф Набедренных, подавая руку Вене, разобрал неподалёку надсадный ор приказов, предваривший твиринское: — Артиллерия, огонь.
И теперь залпом грохнул Петерберг.
Бессчётными залпами, после которых весь прежний грохот показался деликатным mezzo-piano.
Этого fortissimo в партитуре не было.
Граф Набедренных молча посетовал, что им с Веней не довелось услышать обсуждение сего незапланированного хода по внутреннему радиоканалу — абсурдно ведь полагать, что скупое и даже теперь не удостоенное восклицательного знака «артиллерия, огонь» могло быть настоящим приказом. Настоящий приказ включает в себя цели залпов и команду конкретному орудию, пусть даже всем орудиям.
Твирину, конечно, сам леший не брат, но как дал согласие отсоветовавший артиллерию генерал Йорб, да и все остальные?
— Отряхнитесь от снега, скоты, — ожили динамики, когда граф Набедренных и Веня устремились к внешнему краю крыши, загромождённому укреплениями. — Вас в вашей праздничной армии воспитывают выстрелами перед самыми пальцами ног? Так вот, знакомьтесь. И с количеством наших боеспособных орудий тоже знакомьтесь. Не расходуйте снаряды на город, повторяем: цельтесь в казармы. Или в свои генеральские шатры. Или вывешивайте белый флаг. По белому флагу мы не стреляем — мы-то не скоты. У вас две минуты на размышления.
У укреплений толпились ошарашенные солдаты, которые даже и не заметили графа Набедренных с Веней — и потому выражали свои чувства во всей бранной полноте.
— Как жаль, что мы ничего не увидим, — шепнул Веня.
— Представьте, душа моя, какой стеной стоит там сейчас поднятый снег, — таким же шёпотом ответил граф Набедренных. — А если не стоит, мы о том не узнаем и, соответственно, не разочаруемся.
Веня всё равно безнадёжно вытянул шею. Шарфы его от падения разметались, и обнажилась грубая кожа ошейника, будь он четырежды всё то, что имели сейчас сказать ошарашенные солдаты.
Граф Набедренных обладал весьма посредственным чувством времени, а потому не знал, сколько это — две минуты.
Но лишившись шампанского вина, переждать их оказалось не так и легко.
— Флаг, етить, — сдавленно просипели впереди, — три сучьих взвода с самодельным флагом, леший их дрючь.
— Белым?
— Ну а каким? Как эта, поганка лешиная, как её… одрихея!
— Ещё взвод, северней!
Кто-то из солдат возопил невоспроизводимой тирадой и бросился с объятиями на соседа.
Четырёх взводов с самодельными флагами ничтожно мало, конечно, мало. Сейчас опять начнётся пальба — по городу ли, по казармам ли, по собственным ли нестройным рядам Резервной Армии.
Наверное, граф Набедренных и сам был пессимистом не хуже хэра Ройша, однако же — в отличие от хэра Ройша — солдатское ликование и объятия вызывали у него искреннейшую улыбку.
А Веня, бросив попытки что-нибудь разглядеть, вдруг взял графа Набедренных за руку. Не под руку — за руку.
Переплёл пальцы и приблизился ещё на шаг.
За последний пяток лет Гныщевич никогда не приближался к детским воспоминаниям плотнее, чем сегодня.
Когда ему не было ещё и десяти, Базиль Жакович, владелец кабаре, где работал сторожем папаша, заявил, что далее кормить дармоедские рты не намеревается. Хочешь супу? Потрудись — благо у хозяина имелся на сей счёт недурственный план. Держать у себя на приработке детей некрасиво, но кое-где могут и не заметить, а заметив, простить.
Вот, скажем, если б стояло при входе, дверь открываючи, эдакое белокурое чудо!..
Даже выдраенный, выстриженный и завитый, белокуростью Гныщевич не отличался, да и чуда из него при всём старании не выходило. Что-то было в его физиономии решительно нечудесное. Он стиснув зубы позволял застёгивать на себе истёртый камзольчик с зацарапанными латунными пуговицами, расшаркивался и кланялся, но на чай ему давали неохотно. А от многократных манипуляций со здоровенной дверью, entre autres, плечи ныли покрепче, чем заноют позже от таврской науки.
В общем, спустя пару месяцев Базиль Жакович от своей затеи отказался, камзольчик вышвырнул, а Гныщевичу объявил, что тот теперь будет прибирать со столов да чистить полы, ибо до официантов тоже не дорос пока. И было жутко обидно, что зарабатывает он себе на плошку супа не актёрскими талантами, не руками и не мастерством, а тем, на что девок беспризорных обычно подбирают — метлой да тряпкой махать. Это уж спустя годы, в Порту, Гныщевич сообразил, что актёрский талант у него вполне имеется, а хозяин просто сыскал ему неверное emploi. Ну какое из него белокурое чудо?
Гныщевич отсчёт себя вёл со срока более позднего — когда вышел из кабаре, хлопнув дверью погромче, и пошёл искать счастья куда глаза глядят. Вскоре кабаре прогорело, а потом и погорело, и с той, совсем детской поры в душе осталось немного: бережное отношение к несчастной официантской братии, нелюбовь к напудренности да данный самому себе навсегда зарок никогда больше не прибирать с чужого стола.
Вот только именно этим Гныщевич сегодня и занимался — чистил последствия чужой трапезы. Развороченный артиллерийскими снарядами и гражданской паникой Петерберг выглядел как кабаре после особо буйной попойки. Брызги осколков, поломанные стулья, размокшие в луже вина конфетти да сочный храп тех, кто не дошёл до комнат наверху.
Не было в детстве ничего обиднее чужого праздника, а нынче в нём виделся своеобразный уют. Гныщевич сам поражался тому, как спокойно переносит эту мысль — осада Петерберга, un événement без малого historique, почти полностью прошла мимо него. Нет, выпало, конечно, веселья и на Северную часть: оттуда как раз запускали самого первого и самого последнего взрывного делегата, там было больше всего пальбы промеж солдат Резервной Армии, туда приволокли и лазутчиков, выловленных в Порту. Ну так и по тарелкам клиентским нетрудно было собрать себе богатейший ужин, да только твоим он от этого не становился.
Где бы ни звучала пальба, все знали, что решалась судьба Петерберга на юге — там, где был Твирин. И Гныщевича это не смущало. А ведь если посудить, оба они на одно и то же претендовали — на солдатскую верность да уважение; однако же умудрялись не наступать друг другу на пятки. Был у Твирина свой особый charme, который Гныщевич хватать не пытался, а у Гныщевича зато имелся здоровый метаболизм.
Вечер и ночь прошли в лихорадке, так что сегодня утром Петерберг валялся в тяжёлом похмелье. На ногах остались лишь трезвенники да те, кто по природе своей был крепок. И ещё самые увлечённые: не далее как полчаса назад под окнами Гныщевича протрезвонила, прости леший, карета с шестёркой лошадей, содержащая в себе графа Набедренных и Веню. Они не то затеяли утренний променад, не то завершали ночной; граф поклялся, что днём будет в своём уме и в состоянии прочесть торжественную речь. По какой такой прихоти он раздобыл карету, шестёрку лошадей и, видно, доброго картографа, способного проложить по Петербергу для кареты маршрут, — одному лешему и ведомо.
«Да чего тут гадать, — пробурчал тогда За’Бэй. — Известно, по какой прихоти».
Гныщевич только хмыкнул.
«И ведь не скажешь, что укатил с вином да беспутными девками. И вино-то у него шампанское, и девки… какие-то не такие».
За’Бэй рассмеялся. Он не был трезвенником, зато крепостью как раз таки по природе своей отличался завидной. Гныщевич столкнулся с ним под утро возле временного штаба внутреннего патруля, куда господин За’Бэй явился в поисках полезного дела.
Не сиделось человеку на месте, никогда не сиделось. И в комнате их общежитской он почти не ночевал (что искупал раз в две недели громкими попойками), и теперь, уже после революции, постоянно болтался незнамо где. С людьми. Прям как Хикеракли, только Хикеракли вечно норовил залезть в душу, а на лбу у него отпечатывались какие-то глубочайшие выводы, а За’Бэй просто закатывал широкие рукава. В общем, Гныщевич его встретить был рад.
А дел сыскалась уйма. L’engagement de l'artillerie был очень коротким, но когда это размер имел первоочерёдное значение? Две минуты — тоже немного, но Резервной Армии для сдачи Твирин выделил лишь их. А до того — ещё меньше выделил армии своей, петербержской, чтобы под свист и грохот разобраться, палим мы в ответ или всё-таки не палим. Выдумал давать из всех орудий «по ногам», рявкнул, что с духом собираться надо быстрее, а то ни лешего от Петерберга не останется. Надо заметить, что все чины, имеющие доступ ко внутреннему радиоканалу, успели высказать всё, что они по этому поводу думают. Да, орудия были предварительно налажены, залп был подготовлен.
Но когда это подготовка означала непременное намерение?
Меньше (хотя кто ж считал?) чем за две минуты артиллеристам пришлось вернуться на позиции, если кто гулял, примириться с мыслью о том, что залп действительно будет, прицелиться и навострить уши на финальную команду. И ведь справились! Это была самая короткая война в истории. И самая бескровная.
И без Гныщевича.
Зато после он всем люб да дорог оказался. Твирин, раздав свои приказы, слёг не то с горячкой, не то от экстаза — autrement dit, плюнул на бразды. Но пока одни взводы храбро маршировали к петербержским казармам с белыми флагами навытяжку, другие не менее храбро палили. Из артиллерии — по городу, из ружей — по спинам своих соратников. Или своих артиллеристов. Или просто абы куда.
В общем, запутались ребята в себе.
Петерберг помог распутаться, открыв новоиспечённым пленным ворота. Тут уж, конечно, случился ажиотаж, будто в лавке мясной в привозной день. А ведь, казалось бы, взрослые мужики.
У Гныщевича в Северной части в этом смысле имелась своя spécificité régionale. Поскольку именно там случился единственный взрыв, доковылявший до рядов Резервной Армии, солдаты её заразились ожидаемой паранойей. Боялись, болезные, что Петерберг себе же под бочок бомбу подложит, желая их всех непременно истребить. И тут же, на севере, командование в Резервной Армии было самым скудным, поэтому и внутренние перестрелки солдат получились самыми жестокими. Плюс целый батальон противника героически сбежал в направлении Межевки. Грабить родимый метелинский завод, не иначе.
Но это было ещё не веселье — настоящая festivité началась, когда солдаты Резервной Армии начали вступать в распахнутые ворота.
Как бы это ни выглядело со стороны, в действительности большинство из них были живы и целы, по которой причине занимали в этом мире некоторую площадь. Девать их было решительно некуда — у Гныщевича руки отвалились самостоятельно разоружать, прохлопывать на предмет диверсий, украшать кандалами (а потом, когда те закончились, верёвками) и направлять в камеры. Он, конечно, это делал не один, но ведь и в обороне кого-то оставить было нужно! А тут ведь главное не потерять момент — ясно же, что противник сдаётся, запаниковавши, но может вообще-то и успокоиться, и опомниться, и учинить акцию неповиновения, аки девица младая. Хотя казалось бы — пришёл сдаваться, так сдавайся уже, чай не убьём.
Убивать и не планировали (потому что вообще не планировали, что делать в случае успеха), но быстро выяснилось, что противник прекрасно справляется с этим делом и сам. Согнанных в камеры солдат нужно было хотя бы поить (согреются-то теплом тел, да и от голода за день никто ещё не умирал). Это, естественно, целых.
Но была ещё куча раненых. Не такая большая, как в летописных войнах, но на наш век хватит. От раненых Гныщевич впервые несколько опешил: вроде бы и полагается к ним проявлять сострадание, это создаёт тебе хороший image в глазах интересующихся. С другой стороны — а зачем? С третьей — так не добивать же их собственными прикладами? Вот ещё, силы тратить. В общем, раненых Гныщевич запихал в отдельный барак, после чего вернулся к радиоустановке — искать мудрости коллег.
Выяснилось любопытное. Во-первых, со своей долей страждущих Гныщевич умудрился справиться первым. В Южной части, у Мальвина, всё-таки развязалась активная перестрелка между Резервной Армией и Охраной Петерберга. В Восточной, у Плети, всё было наиболее спокойно, но Плеть по привычке своей никуда не спешил (нетрудно было представить, как пленники входят в его камеры, выстроившись по двое). В западной, твиринской части командовал генерал Йорб, пренебрегший теперь радиосвязью.
Во-вторых, мнения относительно раненых тоже разделились. Мальвин коротко порекомендовал их «не жалеть». Плеть не менее коротко заявил, что исцелят’ раны — долг любого воина. Твирин молчал, но Гныщевич ничуть не сомневался в том, что его представления о солдатской чести распространяются на всех.
По этому поводу он пожал плечами и отрядил пяток солдат да пару десятков Второй Охраны на поиски беглого батальона. Не бросать же завод на произвол судьбы!
Вся ночь ушла на последовательную конфискацию несметного числа пожитков, кои Резервная Армия притащила под стены Петерберга ради осады. Палатки, кони, обозы с едой. Оружие и орудия, конечно. В одной из палаток обнаружилась также кучка испуганных девиц, которым явно сулили вовсе не залпы по ногам, а в другой — два генерала и три полковника. Они прострелили себе виски, причём один явно сопротивлялся.
Подобная vaillance Гныщевича изумляла. Ладно, напали; ладно, сдались ради сохранения шкур и нервов; но зачем же головы себе дырявить? В прогулке по лагерю противника его сопровождал сам генерал Стошев — проявивший, кстати, во время осады впечатляющую смётку, а во время пленения — навыки укладывания врагов аккуратными и ergonomique стопками.
«Что вам неясно? — хмуро буркнул Стошев. — Они не сумели справиться со своими солдатами, вот и…»
«Вы, мой друг, тоже не сумели, однако не валяетесь у себя в кабинете в красной лужице».
«Не валяюсь и не буду. Это Йорб с вашим Т-твириным, — слово «Твирин» он всегда выплёвывал, — пытаются ввести в Охране Петерберга такую моду. Ну уж нет. Если ты ошибся, вынести себе мозги — худший способ хоть что-то поправить. Нужно жить, принимать вину и исправлять содеянное».
«Вы не солдат, — покачал головой Гныщевич, после чего лучезарно улыбнулся. — Мне это нравится».
Стошев проворчал что-то о том, что, мол, об этом-то он всю жизнь и мечтал, и забыл о Гныщевиче, погрузившись в извлечение из мёртвых вражеских генералов их документов. Он из всей четвёрки бывших командующих Охраны Петерберга принял позорное падение наиболее здравым образом: стукнул кулаком по столу, выругался через зубы и вернулся к своим делам.
Это Гныщевичу тоже нравилось.
У Резервной Армии остались и другие командующие, пусть бы и чинами пониже, но Гныщевич предпочёл им набитые снаряжением обозы. Когда забрезжило утро, он сообразил, что не спит уже заметно более суток, однако намеревается продолжать в том же духе и далее. С ранеными (теми из них, кто ещё не откинул копыта) всё же следовало разобраться, и Гныщевич направил свои шпоры к Скопцову, ибо кому ещё заведовать в этом городе исцелением пострадавших?
Скопцов всю недолгую осаду просидел во временном штабе внутригородских патрулей — те нынче, ясное дело, усилились. Наверное, соломинку тянул или вроде того — никак иначе это magnifique назначение Гныщевич объяснить себе не мог. Скопцов и патрули? Даже мальчику Приблеву сыскалось дело по натуре — он восседал на складах, куда спешно свезли все ценные ресурсы вроде керосина и провианта, что не стали раздавать прежде срока. Осада-то могла и настоящей оказаться, так что кое-какие запасы следовало придерживать руками Революционного Комитета самолично.
Как бы то ни было, Скопцов и патрули. Но, что важнее, Скопцов и городские врачи. Врачи, собственно, к подходу противника были мобилизованы в казармы, а стоило залпам затихнуть, ринулись они к петербержцам. Вполне оправданно: вышагивая к штабу патрульных по Конторскому, Гныщевич внимательно изучил целый квартал, развороченный снарядами. Алмазы и те после взрыва выглядели грациозней. И там почти не было жертв. А тут были, и весьма неаппетитные.
Гныщевич даже позволил себе отклониться от маршрута и быстренько удостоверился в том, что дом мальчика Приблева не пострадал. Развороченный квартал был с ним совсем рядом.
Повезло!
Временный патрульный штаб организовали на задворках Конторского в обычном жилом доме — впрочем, жилые дома там выглядели весьма присутственно. Скопцова Гныщевич обнаружил в дверях оного: тот вежливо объяснял За’Бэю, что работы у него не имеется.
«У меня имеется», — поприветствовал обоих Гныщевич, после чего коротко изложил ситуацию. В ситуации же наличествовал немаловажный nuance.
У городских врачей были дела поважнее раненых солдат Резервной Армии, это Гныщевич и сам понимал, а если б кто из них полез вперёд с излишним человеколюбием, пообломал бы. На первом месте всегда свои, и пусть Гныщевич никогда не чувствовал себя особенным петербержцем, своих от чужих он отличить умеет, спасибо.
Но у Резервной Армии водились собственные врачи, аккуратно отсортированные в отдельные камеры. Они, конечно, рвались, рыдали и молили допустить их до больных. Но были при этом врагами — да такими, которых и не досмотришь толком. Леший же знает, что у них там в ампулах!
«И вы просто заперли их в отдельных камерах? Не позволили ничего сделать, не позволили хотя бы облегчить страждущим боль, наложить простейшие повязки?» — свёл бесцветные брови Скопцов. Гныщевич закатил глаза.
«Вот только не начинай мне тут! Боль и перетерпеть можно, а кровь сворачивается. А если кто умрёт — так умрёт, мало ли. Пара целых генералов у нас есть, а петербержским врачам найдутся петербержские дела. Показать тебе, кому тут повязки нужнее?»
«Не нужно мне разжёвывать, я вашу позицию понял, — тихо ответил Скопцов, помялся и прибавил: — Всё верно».
За’Бэй недоверчиво на него вылупился, да и сам Гныщевич оторопел.
«Верно? Скопцов, mon cher, ты в порядке? Ничем не стукнулся?»
«Вы тоже хотите укорить меня в том, что я не рыдаю по умершим и больным? Это старо и неостроумно, а у меня есть дела».
«Просто непривычно видеть в вас такую холодность», — осторожно заметил За’Бэй.
«Это не холодность, — Скопцов медленно вздохнул и потёр переносицу, — это… Это врачи Резервной Армии. Вы же сами, господин Гныщевич, резонно заметили, что с уверенностью досмотреть их нельзя — а для работы им нужна… определённая свобода. Мы не можем таковую предоставить. Это небезопасно во всех смыслах».
«Если ты переживаешь за осведомлённость Четвёртого Патриархата, беглецов всё равно хватает. Не сомневаюсь, что половина из них уже на полпути к Столице».
«Но не тех, кто видел изнанку казарм. — Скопцов замер, задумался, а потом с детским надрывом затряс головой: — Нет-нет-нет, вы приняли верное решение. После, после, вечером или даже днём мы направим к ним, к раненым солдатам, своих же врачей. Но пока у нас есть собственные пострадавшие, и… Не нужно рисков».
«Даже с конвоем?» — уточнил на всякий случай Гныщевич. Он, вообще говоря, шёл сюда в твёрдой уверенности, что Скопцов заохает и возьмёт это дело на себя, а тут эвон как.
«Даже с конвоем. Что-то ещё? Нет? В таком случае простите, я спешу».
И он торопливо умчался прочь, не выдавая походкой никакого излишнего волнения. В спокойном пред ликом массовых страданий Скопцове имелось нечто куда более жуткое, чем в самих этих страданиях. Гныщевич с За’Бэем переглянулись, не особо скрывая растерянность.
«Нет, ну в некотором смысле он, конечно, прав, — развёл руками За’Бэй. — Ты много видел дисциплинарных наказаний? Я вот видел. У нас в деревне розгами почти что не секли, неагрессия же, но любили за всякие пакости запереть в погреб. Это верно, поскольку ломает дух — ну или смиряет, тут уж какое слово выберешь. А мы Резервную Армию как раз за счёт духа и смирили. Если из одних казарм в другие будут бегать врачи, утешать, разносить новости, они и воспрянуть могут…»
«А караул через сутки стояния на ногах способен кого-нибудь и упустить, — кивнул Гныщевич, — любой нормальный человек это понимает. Вопрос в том, с каких пор Скопцов заделался нормальным человеком».
За’Бэй пожал пухлыми плечами своего тулупа.
«Ещё и убежал куда-то, — Гныщевич неодобрительно скривился. — Ну ему-то, ему тут куда бежать?»
«Наверняка к хэру Ройшу», — уверенно заявил За’Бэй. Чужая уверенность всегда вызывала в Гныщевиче лёгкие подозрения.
«Все там будем».
— Да наверняка тебе говорю, к хэру Ройшу, — За’Бэй убеждённо скрестил руки на груди. — И не в том смысле. С ним, конечно, все советуются…
— Я не советуюсь, — незамедлительно хмыкнул Гныщевич.
— Хорошо. Все, кроме тебя, советуются. И Твирина. Но у них ведь там этот… кружок отличников.
С момента их встречи возле патрульного штаба прошла уже пара часов, и теперь За’Бэй с Гныщевичем восседали в кабинете последнего. Утро успело разгореться в полную силу, залив улицы тепло-розовым светом. Внутри от этого тоже делалось тепло и как-то уютно. Спать по-прежнему не хотелось, но хотелось просто вот так присесть и часок никуда не бежать.
Мы ведь победили, отстояли, разбили и не слишком пострадали. Утренние горожане до сих пор не вполне в это поверили, но Гныщевич проследил за тем, чтобы каждый патруль носил при себе и расклеивал по стенам листовки с кратчайшим описанием событий.
Мы победили. Резервная Армия сдалась. Нас признают и уважают. В городе снова безопасно.
Спите и ничего не бойтесь.
За’Бэй в последние месяцы хорошо изучил пути снабжения города, так что немало помог Гныщевичу в сортировке конфискованных у сражённого противника ресурсов. Иными словами, подсказал, какую ворованную телегу куда катить. С основным массивом дел они управились, а теперь просто сидели вдвоём и болтали.
Убирать с военного стола на пару с За’Бэем оказалось не так уж дурно, тем более что он был рукастым малым.
— Un cercle des intellos? — переспросил Гныщевич. — У кого там кружок отличников? — Он туповато потёр лоб. — И зачем?
— Ты плохо в Академию ходил, — ухмыльнулся За’Бэй.
— Я прекрасно в Академию ходил, радетельный мой.
— Ну хорошо, ты туда не за тем ходил. Как, собственно, и все приличные люди. А некоторые ходили за тем — за знаниями. Не замечал? Они ведь как были отличниками, так и остались — хэр Ройш, Скопцов, Мальвин… Золотце вот тоже, хотя на него последнего подумаешь. Ну, такая у них психология. Всё непременно по плану, по линеечке, аккуратненько!
— Не замечал, — хмыкнул Гныщевич.
— Конечно, не замечал, и экзамены ты всегда сам по себе сдавал, ну или с Плетью. А им после беседы с лектором непременно нужно было вместе собраться и обсудить. Не расписание попоек на каникулярной неделе обсудить, а кто как ответил и какой им балл выдали. — За’Бэй крайне выразительно фыркнул. — Ну ты понимаешь. Думаю, так и теперь.
— Балл обсудить, quelle absurdité, — Гныщевич лирически подпёр кулаком шляпу, — а говорят, люди меняются.
— Да ни лешего! — махнул рукавами За’Бэй. — Это всё враньё и происки разных фрайдов.
Они похихикали. А За’Бэй, пожалуй, и прав; отличники! И это в тот момент, когда нужно изо всех сил спешить с подготовкой торжественных речей, объясняться с горожанами, устранять плачевные последствия веселья… А тут эти уселись баллы проставлять, а граф им в оппозицию так и вовсе карету выискал.
Эх, леший с ними; Гныщевич не мог найти в себе сил обозлиться на то, что другим требуется отдых. Изнеженная аристократия и сочувствующие, что с них взять. За’Бэй приволок в кармане тулупа флягу с каким-то пойлом. Гныщевич обычно пойла у себя в кабинете не допускал, но сегодня сделал исключение. В конце концов, в былые времена он вполне терпимо относился к тому, что на соседней лавке привычно закладывают за воротники, обшлага и прочие детали костюма.
Забэевское пойло хоть пахло приятно, да и хмелел он не слишком.
— Я, между прочим, с самого начала говорил, что нужно было организовать партизанские отряды, — сообщил За’Бэй после щедрого глотка. — Мы ж заранее знали, что они идут! Вся эта композиция с «Карминой Бураной» вышла здорово, но всё равно обидно.
— Мечтал поползать по лесам с ножом в зубах?
— Да-а… — не стал лукавить За’Бэй, но тут же поправился: — Ну то есть нет, конечно, по вашим снегам — бррр! Это только росы могут, я б не выдержал. А вот в Турции-Греции это дело любили. Вернее, в Греции, мне папа рассказывал. Когда он совсем маленький был, лет десяти, Турция и Греция же ещё не объединились — объединялись который год, но мешало сопротивление. Как раз таки партизанское, с ножами. От папиного дома в сотне километров и сейчас мемориал есть — где была большая их стоянка. Конечно, там теперь всё ненастоящее, но всё равно.
— Стоянка — это уже как-то не по-партизански.
— Ну, она импровизированная. Они сперва на пару дней остановились, а потом оказалось, что место удобное — со всех сторон гористо, их там не найти. Вот у росов повсюду леса, а в Турции-Гре… ну то есть в Греции — горы. По ним дороги знать надо. Они ведь за счёт этого и побеждали, там всякие уловки есть. Знаешь, буквально как птицы! Прикинуться раненым и заманить в ущелье, а потом камнями забросать. Здорово же!
— У нас тут только снежки, — Гныщевич сонно потянулся, но За’Бэй не заметил, а продолжил увлечённо жестикулировать:
— У меня папа и дед не партизанили, они вообще за объединение были, а вот мамин брат ушёл в горы. Вернулся, кстати, целый и невредимый. Любой организованный отряд, говорил, оставляет за собой очевидные следы. А по ним можно идти долго — хоть день, хоть неделю. Следить только, чтоб не нашёл что важное. Говорил, это вроде рыбалки: закинул удочку, рыба заглотила, а ты ждёшь, когда подсечь.
— Если твои папаша с дедом не партизанили, может, у них и советы по борьбе с такими рыбаками есть? — поинтересовался Гныщевич. — Они нам сейчас полезней будут. Я нынче к допросам не расположен, но Стошев у нас любит считать — говорит, одна пятая Резервной Армии по лесам разбежалась.
За’Бэй задумчиво почесал грудь. Под тулупом на него была надета цветастая турко-греческая рубаха, лишённая пуговиц и застёжек. С чего это, спрашивается, ему всё время холодно.
— Собираетесь ловить?
— Ну не бросать же ребят в беде, им там голодно и одиноко. Правда, ловить их особо некем — даже с учётом Второй Охраны половина наших сил стережёт пленников, кто-то отлёживается или вообще убит, а остальным нужно заниматься городом. Но у меня есть одна мысль…
В дверь постучались. Солдат, имени которого Гныщевич не помнил, доложил, что к нему явились посетители. «Ну пусть посещают, только по делу», — кивнул Гныщевич. За’Бэй и не подумал вежливо убраться, а гнать его как-то не хотелось.
Больно уж ладно сидели. Как год назад, когда в общежитскую комнату к любому из них мог заявиться незваный гость.
В данном случае гость оказался воистину деловым. Цоем Ночкой собственной персоной он оказался. Со свитой из обоих живых сыновей и парой головорезов покрупнее.
— Мал’чик мой, у меня к тебе разговор, — Цой Ночка выразительно покосился на За’Бэя. Свита органически растеклась по стенам, не привлекая к себе чрезмерного внимания.
— Если ты о благодарности, то я своё слово сдержу, — отмахнулся Гныщевич, — дай мне денёк на передышку. Община и правда здорово помогла, il me semble que всех лазутчиков переловили. Это хоть настоящие лазутчики были?
Лазутчиков тавры и правда приволокли, как по часам, — десяток не слишком смелых ребят. Уже прибитых и потому готовых во всём раскаяться. О том, что через Порт в Петерберг может пролезть кто угодно, поскольку Порт не проконтролируешь, очень переживал хэр Ройш, и Гныщевич был с ним в кои-то веки согласен. Но община справилась. По крайней мере, эксцессов не наблюдалось.
Вот Гныщевич бы на месте Цоя Ночки не преминул выдать за лазутчиков пару-тройку несимпатичных парней, если таковые завалялись. Ну так, чтоб число вышло посолиднее. А правда ли они лазутчики, разбираться пока времени не было.
— Зачем ты меня обижаешь? — немедленно надулся Цой Ночка. — Да при посторонних. Нехорошо так делат’, мал’чик мой.
— Ладно-ладно, bien, — Гныщевич миролюбиво воздел ладони. — Мне всё равно — главное, что всё обошлось. Временный Расстрельный Комитет в лице меня официально выражает благодарность общине. Будет тебе и грамота, и подпись. Завтра.
— Завтра нел’зя, — покачал Цой Ночка головой с таким видом, что Гныщевич немедленно подобрал вытянутые ноги и сладким голосом попросил За’Бэя обождать за дверью. Только не уходить далеко — больно уж хорошо сиделось.
— Что такое? — серьёзно спросил Гныщевич, когда За’Бэй сокрылся. Тавры ощерились.
— Головой ты не думаешь, вот что, — позволил себе буркнуть сквозь зубы Тырха Ночка. — А все говорят, сообразител’ный.
— Ты мне тут повыступай, — огрызнулся Гныщевич, — я тебе такую предысторию на Южной Равнине отыщу, костей не соберёшь. Станешь у меня завзятым убийцей росов.
— Да я родился в Петерберге! — сжал кулаки Тырха Ночка, но отец его осадил:
— Я же говорю — сообразител’ный, — Цой Ночка повернулся к Гныщевичу и вкрутился в него тем своим глазом, что не забегал; этого одного глаза было достаточно. — Послушай, мал’чик мой. Ты думаешь, что мы помогли тебе с Портом за награду.
— Когда вы что-нибудь делали не pour une taxe!
— …Ты думаешь, что мы помогли тебе за награду. Но это не так. Община всегда помогает своим.
Он замолк, и Гныщевич почти испытал беспокойство. Впрочем, показывать его не спешил.
— В том числе и своему городу, исполняя патриотический долг, — скрестил он вместо этого руки. — К чему ты клонишь?
— Мы тебе помогли, — с нажимом продолжил Цой Ночка, — а ты нас обманул. Ты не рассказал, как испол’зуют имя тавров в бою. Мы должны были знат’ заранее. И мы знали про бол’шую победу на Равнине, спасибо тебе за это, мал’чик. Но мы не знали, что ваш Комитет так её испол’зует.
— Это сработало, — заупрямился Гныщевич, но потом вздохнул: — Да понял я, понял. В вас теперь видят врагов. Резервная Армия, может, и угрожала Петербергу, но у самих петербержцев тоже имелись друзья и родные в Армии Оборонительной. Pas? Верно же говорю?
— Если тавры напугали даже вражеских солдат, простым петербержцам тем более нужно нас боят’ся, — печально кивнул Цой Ночка. — И они боятся.
— Ты ж всегда хотел, чтобы тебя боялись.
— Общину, а не выдуманных тавров с Равнины. Понимаешь, мал’чик? Когда боятся за твои дела, это верно. Когда придумывают себе то, чего ты не делаешь и не делал, это неправил’но.
— Понимаю, папаша, — Гныщевич вспрыгнул на стол и впал в задумчивость. Цой Ночка заблуждался только в одном: предупреждать о хитрости Революционного Комитета общину было бы бессмысленно. Что та могла поделать? В худшем случае — саботировала бы расписанный как по нотам план. Это уж точно лишнее.
Но для того, чтобы счесть врага своего врага другом, нужна душевная твёрдость, а большинство горожан ей не отличались. Они, без сомнения, ликовали победе над Резервной Армией. Это вовсе не означало ни ненависти к Армии Оборонительной (далёкой и безопасной, более не существующей), ни любви к равнинным таврам.
Скорей уж наоборот. Тут Цой Ночка был прав. Если тавры способны уничтожить целую армию, как их не бояться, даром что тавры эти совсем другие? А если кого-то боишься, как не совершить une attaque preventive? Не поджечь домище Цоя Ночки, к примеру?
Или не взорвать. Это модно.
— У меня есть предложение, — выдал наконец Гныщевич. — Но оно тебе не понравится, поскольку подразумевает работу. Настоящую работу, слышишь меня?
Цой Ночка слушал.
— Одной благодарности за помощь при осаде недостаточно, ты прав. Даже с грамотой. Люди дураки, а грамота слишком абстрактна. Тут нужен, как это, критерий, по которому простой человек сможет отличить хорошего тавра от плохого. И хорошего не бояться. Да не ворчи ты, я не о себе говорю! Так вот, — Гныщевич спрыгнул со стола, подошёл к конторке для бумаг и принялся яростно там копаться, — героической помощью при осаде и поимкой коварных лазутчиков… кстати, всё-таки отыщи мне ещё пяток для солидности… героической помощью таврская община Петерберга подтвердила свою лояльность городу и интересам города, а не какой-то там Равнине. Тавры — народ храбрый и честный, в чём-то честнее нас самих… Мы вот боялись Европ и Пактов, трепетали, а они тренировались на подпольных боях. — Вытащив желанный листок, Гныщевич театрально им взмахнул. — Но не бойтесь, жители Петерберга! Таврская община не просто на нашей стороне, она готова охранять наш честный сон! Ибо указом Временного Расстрельного Комитета она отныне производится в добровольную таврскую дружину! Вы же свыклись со Второй Охраной, вот и с таврами свыкнетесь. Только придётся вам — вам, Цой Ночка, а не жителям Петерберга — выдумать какую-то символику и носить её. Хотя бы повязки или что-то вроде, quelque chose dans ce goût-là. Чтобы отличать хороших тавров от плохих, с Равнины.
Головорезы зашевелились и запереглядывались, но Цой Ночка глубокомысленно кивнул. С некоторой неловкостью Гныщевич приметил в его взоре умиление и даже нежность.
И гордость.
— Это ты хорошо сочинил, — продолжил Цой Ночка кивать тяжёлой головой, — очен’ хорошо. Я вед’ и сам о таком думал.
— Хорошо? — возмутился Тырха Ночка. — Я один, дурак, ничего не понимаю? Росы нас боятся. Ты предлагаешь дат’ нам официал’ную над ними власт’. И они нас от этого перестанут боят’ся?
— Во-первых, это не власть, — хмыкнул Гныщевич, — это служение. Во-вторых, да. Они ведь не того боятся, что вы с ножами. Петербержцы вообще привыкли к тому, что в городе есть люди при оружии. Они того боятся, что на вас управы никакой нет, один только общинный закон. А так вы вроде бы под Временным Расстрельным Комитетом будете — по закону гражданскому. Видишь разницу?
— А если мы тебя слушат’ не станем? — продолжил вертеть мысль один из головорезов.
— А вы станете, — ласково поведал ему Гныщевич и обратился к Цою Ночке: — Сейчас Петербергу нужнее всего дисциплина. Сможете патрулировать улицы? Это большого ума не требует, город вы знаете.
— Патрулироват’ сможем, — не замедлил согласиться Цой Ночка. — Я сам раздумывал даже о том, чтоб во Вторую Охрану вступит’, но обидно… А ты хорошо сочинил. Тол’ко ты, мал’чик, нас в самом деле под гражданский закон не подводи. Мы без него разберёмся.
— Делать мне больше нечего. Пусть на улицах будет порядок, а на вас не слишком жалуются, и это я у вас, а не вы у меня в долгу останетесь.
Цой Ночка довольно улыбнулся. Ну конечно, драгоценное слово «долг».
— А ты правда можешь это сделат’? — подал голос другой детина, прежде молчавший. — Написат’ бумагу, чтобы вся община стала дружиной?
— Господин наш Мальвин Вторую Охрану организовал единолично, — Гныщевич потряс бумажкой, — вот у меня фотографическая копия. Сейчас перепишу, подмахну — и дело сделано. Вернее, не совсем: тут, уж простите, по одной nationalité нельзя, потребуется список имён. Да, да, только так! Иначе не поверят. Но его можно подшить позже. Собственно, чего тянуть?
Раздобыв из ящика чистый лист и сосредоточенно покусав перо, Гныщевич быстро переписал чеканные формулировки Мальвина, переправив их как нужно, чтобы тавры считались теперь петербержской особой дружиной. Расписался. Прибавил слова о том, что перечень оных тавров следует искать в приложении.
— Печатей не надо, бланк специальный, — пояснил он, протягивая Цою Ночке второй экземпляр, полученный при помощи копировальной бумаги. — Размножишь сам. Добро пожаловать в круги тех, кто трудится во славу Петерберга. Не перетрудись.
Цой Ночка прижал листок к груди с воистину отеческой лаской. Приглядевшись, Гныщевич сообразил, что в глазах у него стоят слёзы, и совсем уж растерялся.
— Вот только не надо мне тут sentiments, — поспешил рассмеяться он. — Мои бумажки не защитят вас от отдельных росов, желающих набить таврские морды. Конфликты будут, стычки будут. В такое уж время живём.
— Дело не в бумажке, мал’чик мой, — покачал головой Цой Ночка и засверкал очень белыми на смуглом лице зубами. — Дело в том, как ты вырос. Каким вырос.
— Я уж точно рос, — не слишком ловко отшутился Гныщевич.
— Нет, — Цой Ночка отказался меняться в лице, — ты настоящий сын общины. Лучший сын.
Краем мысли Гныщевич отметил, что не стоит говорить подобное при родных сыновьях, но… Но они ведь община. В общине все сыновья и все братья. Разве не так? Все — семья. И Тырха Ночка, пусть и насупился, не стал спорить, и младший сын Цоя Ночки, Бура Ночка, тоже смолчал. Даже улыбнулся.
— Косы вы от меня не дождётесь, — ухмыльнулся Гныщевич, выставляя их за дверь. Ему было приятно, чего уж скрывать. Очень приятно, потому что приятно, когда тебя ценят за дело.
Никакой даже самый родной отец не может быть важнее отца названого, потому что — что с него, родного, взять? Он тебя не выбирал.
А этот — выбрал.
В коридорах, меж тем, по-прежнему миловался с флягой За’Бэй. И очень кстати, поскольку спать в таком трепетном состоянии души было бы неразумно — эдак просыпаться не захочется. За’Бэй на промедление поворчал, но в кабинет вернулся, и уютный, по духу своему студенческий разговор вернулся вместе с ним.
Впрочем, студенческим он был только по духу. Круг тем остался весьма прикладным.
— Ты хотел мне рассказать о том, как будешь ловить беглых врагов, — напомнил За’Бэй, в который раз набивая трубку. — Советы я тебе кой-какие придумал, пока вы там судьбы решали — в самом деле, папа с дедом любили поохать, как деревням тяжко живётся, когда вокруг с оружием скачут. И что конкретно деревни для облегчения своей участи выкинуть могут. Но ты сначала сам выскажись.
— Ситуация изменилась, — Гныщевич задумчиво всмотрелся в собственную чернильницу, — ситуация всегда меняется! Хотя моя идея от этого хуже не становится.
— Какая идея-то?
— А! — чернильница отблёскивала тусклым боком, пуще прежнего навевая воспоминания. — Что привёз в Петерберг Йыха Йихин?
— Академию и оскопистов, — загнул пальцы За’Бэй, — ну и себя, конечно.
— А ещё?
— Водосборники под городом.
— Их он, я надеюсь, не привёз, а на месте прорыл. — Гныщевич покачал головой. — Эх, mon cher! Это не я, это ты плохо учился в Академии! Йыха Йихин привёз в Петерберг свою собственную породу псов. Больших, лохматых, быстроногих и прекрасно натасканных на людей. В предпоследние годы их использовали для того, чтобы поплотнее закрыть Петерберг на въезд и на выезд, в последние — и вовсе не использовали. А зря. У нас по-прежнему есть как минимум две отличные псарни.
За’Бэй присвистнул.
— Это ты круто хватил.
— Это эффективно, — Гныщевич почесал шляпу, — я надеюсь. Но сам посуди: кто может выследить и поймать беглого — быть может, окровавленного — противника лучше, чем породистый, натасканный и наверняка заскучавший у себя в конуре пёс?
— Что-то мы, братцы, заскучали, а? Заскуча-а-али, — Хикеракли как уж смог высоко запрокинул голову, пялясь в серенькое небо. — Оно, конечно, дело понятное, революции, войны, а ведь негоже…
— Некоторые, в отличие от тебя, работают!
Слух к Коленвалу так до конца и не вернулся — глуховат наш Коленвал стал на левое ухо. Всяческие специальные аппараты он из гордости носить отказывался, а потому беспрестанно теперь орал. Не то чтобы он раньше поорать не был мастер, но теперь попрекать его этим считалось вроде как негоже.
— А ты не дери глотку, — попрекнул Хикеракли. — Про работу свою да занятость великую ты с пелёнок говорить начал, уж не сомневаюсь. Не завопил, как младенцам полагается, а сразу давай: мамаша, режьте пуповину, у меня встреча!
Коленвал повыше закатил глаза, а Драмин хмыкнул:
— Ну, Хикеракли, ты не кривляйся, дела и правда имеются. Вы взрывами да артиллерией всё вокруг города переворотили — надо бы подснежники демонтировать. От них ток, конечно, отвели, но чем леший не шутит?
— Траншеи резервные разровнять, чтобы поставки возобновились, — согласился Коленвал. — Проверить, не оставили ли нам каких неприятных сюрпризов.
— Порешить что-то с радиосвязью, ведь наладили уже.
— Вернуть населению собранные у них радиоприёмники. Перенести динамики из казарм в город, развесить в важных местах. Эффективнее глашатаев и листовок получится.
Хикеракли как можно однозначнее зажал уши.
— Ваши рты шевелятся, но произносят лишь «мы зануды», — воскликнул он. — Мы же победили! Ради чего, когда не ради празднеств?
Коленвал покосился на него странным взглядом, но смолчал.
Они втроём вышагивали по Людскому, намереваясь хорошенько напиться — да не по-чёрному, а с песнею и радостью. Город вчера в самом деле поворошило, вот как на востоке делают с кротами. Хикеракли своими глазами видел: берут, значит, лопаточку да выкапывают наружу их ходы и лазы. Зверьки не убиваются, однако же земли столь негостеприимные покидают. Тут важно только лопаточку поострее сыскать, ну и, ежели крот упрямится, полить ещё его нору чем-нибудь вонючим.
Резервная Армия с лопаточкой обошлась умело — прошла почти по всякому району города, равномерно во что-нибудь потыкивая. Уж и Людскому, конечно, досталось — в той его части, что ближе к Порту. Как на заказ! Ведь именно там, у Гостиниц, в Людском лесенки самые зыбкие, а переходики — тонкие; уж они все пообвалились! И «Уголья» разнесло, где любил в былые времена посиживать Гныщевич. Без особых, кажись, жертв обошлось. Там, в «Угольях», люд сообразительный.
Хикеракли, что занятно, сам и не помнил, где всё это время изволил почивать. Артиллерия ещё не отбухтела, а он уж сыскал себе какие-то комнаты в Людском, да с таким грозным видом сыскал, что с него и спрашивать ничего не стали. Завалился и уснул. Может, и ещё чего было, но рантье наутро не жалобился, так что и шут с ним.
Ну уж а наутро — вестимо, что такими утрами бывает. Пользуясь своим положением, так сказать, привилегированным — чай не абы кто, а член Революционного Комитета! — Хикеракли немедленно реквизировал себе Коленвала и Драмина, с коими намеревался провести славный денёк. Пусть «Уголья» разносят, пусть трущобы рушат, пусть! Пока цел «Пёсий двор», Петерберг проживёт.
Коленвал и Драмин артачились, но на деле и сами рады были вырваться. Побродили втроём по развалинам возле «Уголий» — хвала Великой Столице, тела там прибрали. Обнаружили доселе неведомый чёрный ход, выводящий от Грязного проулка во дворы, а оттуда — прям к Конной, почти к Корабелке. Эх, и где ж вы были, вражеские залпы, в годы студенческие! Вот бы со временем вышла Коленвалу да Драмину экономия.
— Я сегодня думал про Йыху Йихина, — сообщил оным Хикеракли, продолжая волочь их по направлению к «Пёсьему двору». — Я про него всегда думаю, но сегодня особенно. Он для Петерберга фигура значимая, можно даже сказать, знаковая. А что нам о нём ведомо?
— Многое, — улыбнулся Драмин.
— А вот шиш! Я сегодня как проснулся, было мне откровение. Что, думаю, если я — его потомок, пра-пра-пра-сынок? Как думаете, может такое быть?
— Это по материнской линии, — буркнул Коленвал, — а по отцовской прямиком к тому пророку восходишь, что Имперскую Башню свалил.
— Папашу не трожь! — Хикеракли возмущённо взмахнул руками. — Папаша мой — пихт, пихче некуда, тут никакого экивока. А вот про мамашу — это ты верно. Потому как что мы знаем о йихинских потомках али наследниках? Вроде наследник у него был — но сомнительный, конечно. Неродной, так сказать. А вдруг и родные имелись?
— Не исключено, — пожал плечами Драмин, — но ты-то здесь при чём?
— А как же! Сам погляди, сколько у нас похожего. Один рост, лицом тоже смахиваю, ежели по портретам судить.
— Не смахиваешь.
— И фантазия, богатая фантазия!
— Хикеракли, — Коленвал остановился так твёрдо, что упомянутый чуть не ухнул лицом о брусчатку, ибо друга своего в этот момент как раз по спине хлопал; и не только остановился, но и заговорил вдруг совсем тихо: — Твоё веселье выглядит совершенно нездоровым.
Драмин скорчил физиономию, ясно выражающую, что он к подобным, как говорится, инсинуациям никакого отношения не имеет. Хикеракли растерянно поскрёб небритость.
А что он делал-то в тех комнатах, пока спать не свалился? Ведь не пил в кои веки.
— Веселье, друг мой, нездоровым не бывает, — воздел Хикеракли нравоучительный перст. Коленвал только раздражительно поджал губы:
— Я тебе не мамка и не нянька, но мне гадко смотреть. Ты для кого выделываешься?
— Да о чём ты?
— Шут гороховый, — сердито бросил Коленвал и зашагал вперёд.
Хикеракли однако же вслед за ним не поспешил — снова ему потребовалось поскрести, теперь уж затылок. И что в нём, скажите на милость, не так? Что неправильно? Или он всегда с таким лицом ходить должен, будто весь этот город ему одному на попечение выдали?
Э, нет, брат, не обманешь. Хикеракли всё теперь понял. Он, брат, тоже не мамка и не нянька. Он человек свой собственный, а не общественный, будто тавр какой. Как-то до его рождения люди своим умом обходились, чай и дальше не перемрут-с.
А Хикеракли в «Пёсий двор» хочет, и проснулся он сегодня свеженьким, аки самый настоящий толстопузый огурчик.
— Это он просто завидует, я так думаю, — неуверенно предположил Драмин. — Ну, что ты умеешь отдыхать. Коленвал-то не виноват, что рабом труда уродился.
— Завидует? — Хикеракли притопнул ногой и, не скрываясь, гаркнул Коленвалу в спину: — Я и без тебя напиться могу, уж справлюсь!
— Всего наилучшего, — не обернулся Коленвал.
И ушёл.
Ну конечно, ничему он не завидовал. Завидовать безалаберности? Тут по-драмински наивным надо быть, чтоб такую каверзу в душе Коленваловой увидеть. Не завидовал он, а заботился. Переживал — уж как умел.
Так и что с этого Хикеракли-то? Не пять лет мальчику — ежели к двадцати годам так и не обучился светлые свои чувства по-людски выговаривать, его на то воля, не хикераклиевская. Пусть себе выкапывает динамики вместо доброй кружки пива. И это Хикеракли не из обиды так думал, у него на душе, наоборот, спокойно было и ясно.
Выросли мы уже из мамок да нянек, братцы, кончай потеху.
— Он вернётся, — Драмин всё так же неловко перемялся, — ты же сам знаешь, мы ещё в «Пёсьем дворе» будем, а он уже сыщет предлог зайти. Коля просто вспыльчивый.
— А мне всё равно, — Хикеракли жестом предложил продолжить путь, а внутренне поразился вдруг тому, как правдиво слова его звучали. — Ежели хочет — пусть возвращается, а нет… Какое моё дело?
— Брось. Тебе всегда и до всех есть дело.
Хикеракли равнодушно пожал плечами.
День склонился уж за полдень, а в два обещали на площади перед Городским советом поведать обо всех славных петербержских подвигах — торжественно, с помпами и конфеттями. Возле Академии по сему поводу творилось необычайное оживление: лектор Гербамотов — вот уж человек склада непубличного! — выбрался на самые ступени и там со студентами что-то горячечно обсуждал. Белые орхидеи, коими зарисованы были уже все углы вокруг, сегодня старательно подновили, расчистив по такому поводу снег. Золотых флагов не напаслись, так что обойтись решили жёлтыми.
Пиршество, истинное пиршество в городе водворилось.
Пиршество же лично Хикеракли драматически оборвалось, стоило ему только потянуть на себя кабацкую дверь. Он ещё на владельца сего славного заведения посмотреть не успел, как в голову ему вошла мысль довольно поганенькая.
В «Пёсьем-то дворе» до сих пор томился напоенный и пленённый граф Метелин.
Хикеракли уж подумал было развернуться, но кабатчик на него немедленно навострился, будто только того и ждал. Кабатчик «Пёсьего двора» по всем студентам звался просто Федюнием, а из внешнего, так сказать, облика отличался в первую очередь вислыми чёрными усами да широкой плешью. Вместе они придавали ему вид несказанного уныния — в противовес, значится, юной да горячей весёлости окрестных кварталов. По характеру, впрочем, Федюний тоскливостью особой похвалиться не мог. Человек он был молчаливый, но быстрый и с соображением.
— Вы-то мне и нужны, господин Хикеракли, — немедленно воззвал Федюний, маняще кивая за свою кабацкую стойку. — Извольте на пару слов, сделайте милость.
Драмин ухватился за одну из девок с полным пониманием ситуации, так что Хикеракли некуда оказалось выкручиваться. За стойку он прошествовал с неохотой, однако немедленно похлопал Федюния по плечу.
— Спокойно, Федюша, не серчай. Ведь спокойно? Не застрелилось там пока его сиятельство?
— Не застрелилось… — Федюний скрипнул в руках пивной кружкой с самым жутким видом. — Так он что, ещё и при оружии?
— Ежели не выкинул. Помнится, давал я ему револьверчик… — оценив бешенство во взоре кабатчика, Хикеракли поспешил его успокоить: — Да чего ты так расстраиваешься! Граф Метелин человек честный, а теперь ещё и смирный. Вырос, нагулялся. Он не стал бы ни за что в людей безвинных стрелять.
Федюний помолчал чуток, закусывая усом то, чего вслух говорить поостерёгся.
— Послушайте, господин… Хикеракли, — выговорил он наконец, — я таких услуг, как вы заказали, не предоставляю. Держать человека, как в тюрьме? У меня здесь всякое бывает — случаются и буйные клиенты, которых успокоить надо, и клиенты деликатные. Но ведь четыре дня вас ждём! Его кормить надо, поить надо, горшок ему выносить надо. Хвала лешему, удалось сойтись. А теперь вы говорите, что он при оружии всё это время сидел!
— Ну что тебе теперь, медаль личную отчеканить? — рявкнул Хикеракли. — Это была услуга политической важности. Или денег надо?
— За содержание вы заплатили. — Федюний отставил кружку и залез руками куда-то в недра стойки. — Просто заберите графа Метелина и не просите меня больше о таких услугах.
— Могу и попросить, — обиделся Хикеракли, — может и понадобиться.
— У вас свои камеры в казармах есть, — в стойке обнаружился куцый ворох бумажек. — А это вам от графа Метелина послания.
Послания были выведены со студенческой аккуратностью. Над каждой «б» и «д» вились прихотливые закорючки.
— Что ж ты мне их, подлец, не отправил?
— Куда, скажите на милость? В общежитие? Раньше вас обычно в «Пёсьем дворе» и искали. — Федюний вдруг взял плаксивый тон: — Разве вы мне отчитались, когда вас ждать? Захожу я с парой грузчиков наших, если понадобится успокоить, к графу Метелину. Он меня спрашивает: что происходит? Когда выпустят? Я ему — когда господин Хикеракли вернётся. А когда вернётся? Скоро, отвечаю. Так все эти дни и отвечаю — спасибо, он только письма решил писать, через окно не полез или в драку.
— Там каморка без окон, — напомнил Хикеракли, — и прекрати нытьё. Заберу я Сашку, заберу. А куда мне слать корреспонденцию, я тебе, остолопу, сообщаю: Братишкин переулок, дом одиннадцать. На лбу себе запиши.
В послания метелинские смотреть совершенно не хотелось — знал Хикеракли и так, что там увидит. Эту вот растерянность, сосредоточенные попытки понять, что стряслось, и немного страха. Да не такого страха, какого стоило бы, а страха самого себя. Вечно Метелин боялся, что он тут главный дурак, он не сообразил, он, может, из жизни как-то выпал или ещё чего. Нешто он и под залпы вражеские послания строчил, а не рвал, как говорится, когти всеми силами да неправдами? А ежели б снаряд в «Пёсий двор» прилетел, в самую его маковку, в каморку чердачную?
Дурак и есть. Немудрено, что Хикеракли о нём и вовсе забыл. Вот уж сколько — пять? — дней назад, значится, услышал все эти россказни про явление Резервной Армии, и тогда смекнул: негоже графу Метелину по улицам Петерберга бродить. Шинель на нём ненашенская, вести на языке — опасные; ежели сам чего не напортачит, так ему же кости пересчитают. Ещё и револьверчиком размахивал, про Твирина что-то бормотал.
Мог ведь и пристукнуть. Или Золотце мог бы — это уже, значится, позже. И кто б тогда команды в самый, как говорится, решительный момент раздавал? Ежели б Твирин холодненький лежал, а? Вот то-то и оно.
Нет, что Хикеракли Метелина запер — это он правильно, а Федюний простит. Запер — и бегом хэру Ройшу отчитался обо всём услышанном. Дальше, вестимо, были обсуждения, планы, взрывы, осада… вот Метелин из башки и вылетел. Не до метелиных в такие моменты.
Его сиятельство возлежало на койке, заткнутой в уголок крохотной скошенной комнатушки. Федюний не забыл выдать Хикеракли ключ, и, когда тот открыл дверь, из комнатушки препаршиво завоняло — не только нечистотами да немытым телом, но и перекисшим уже молоком. Видно, с момента залпов никто сюда зайти не решился. Оно и верно: прогрохотало знатно, арестант как пить дать с расспросами полезет, а чего ему ответишь?
При виде Хикеракли Метелин коротко, нервически подпрыгнул, но потом скривился и подниматься не стал. Ноги свои он на простыни закинул прямо в сапогах, а револьвер уж верно прятал под подушкой. Одна только шинель метелинская была аккуратно и даже трогательно подвешена на крючок возле двери.
Шинель, к слову, его сиятельство обстрогало знатно — обеденным ножом, не иначе. Обрезало погоны, отковыряло красные шевроны да канты, как уж сумело. Без знаков различия шинель превратилась в задрипанную кацавейку, но зато и не провоцировала желания сразу же засветить носителю в глаз, посчитав такового противником. Кое-где красные меты остались, но вопрос был изучен со всей солидностью, тут не поспоришь.
Сам же граф Метелин на Хикеракли смотрел насмешливо, а то и зло.
— Из твоего явления я заключаю, что Петерберг пока что всё-таки на месте, — чересчур громко проговорил он, позы по-прежнему не меняя. — А я уж было подумал, будто мой город сгинул.
— И ничего подобного, — упёр Хикеракли руки в боки, — вовсе даже наоборот, вооружённое столкновение выстоял и выдержал.
— Вот как, — тон у Метелина был непонятный, — радостно слышать.
Тоскливо в такой вот слепой каморке сидеть, где из друзей тебе — один только стол колченогий да тумбочка. Хикеракли наверняка знал: сунь его кто в такое заключение, он бы безо всякого револьвера назавтра же тут скандал учинил, вырваться попытаться. А Метелин ничего, стерпел. Верил, честный, что друг ему дурного не сделает.
— Да ты не серчай, — попросил Хикеракли, вступая в каморку целиком; экая она низкая, обычные люди всяко лбом бьются. — Я тебя здесь для твоей же безопасности запер. Или ты б в камере лучше сидел?
— Я б лучше помог Революционному Комитету не одним только пьяным разговором, — Метелин не двигался, только водил вслед за Хикеракли глазами. — Я ведь затем и дезертировал, чтобы мои знания как-то Петербергу пригодились. А ты меня запер.
— Да ведь выстояли же! Думаешь, мы сами…
— А если б не выстояли? — перебил Метелин, и в голосе его прозвенели все страхи этих дней взаперти да в безвестии. Оно конечно: ехал всех спасать, мчался, дезертировал, на личную гордость плюнул, а тебе тут — ни спасибо, ни привета, только горшок под койку. Но главное — главное в неизвестности, конечно. Сумел али не справился? Осадили, али поменялось что? Страшно.
— То померли бы все, Саша, померли да валялись! Однако же не померли. — Хикеракли махнул головой на дверь. — Ты вставай, чего разлёгся? Пойдём выпьем, там и Драмин ждёт…
— А куда мне спешить? — сумрачно поинтересовался Метелин, но потом всё же сел, извлёк револьвер из-под подушки и у револьвера же неловко поинтересовался: — Выстояли, значит?
— Выстояли? Нет, это я неправду сказал, обманул тебя. — Хикеракли ухмыльнулся мгновенно заиндевевшим скулам: — Нам и стоять не пришлось. Денёчка не прошло, а Резервная Армия уж сдалась.
Метелин устало выдохнул.
— Не издевайся, пожалуйста. Не хочешь объясняться — молчи.
— Вот и этому я не нравлюсь! — возопил Хикеракли, требуя поддержки воображаемых этой сцене свидетелей. — Где ты, Саш, издёвку нашёл? В нашей, как говорится, одарённости? Вот тебе моя клятва наисердечнейшая — сдалась Резервная Армия, по городу чуток постреляла да сдалась!
— Сдалась? — Метелин растянул губы в недоверчивой улыбке, а сам весь приподнялся. — Но как такое может быть?
— Это вопрос психологический и, если хочешь, философский. Тут с кондачка не ответишь — или, вернее, я не отвечу, потому как сам до конца уверенностью не поклянусь.
— Хикеракли, но у Резервной Армии же были все возможности… Время, ресурсы. Ситуация позволяла ей не спешить, принять любое решение трезво. И в таких условиях она — сдалась? Не пошла, к примеру, в глупую атаку, не проиграла, а сдалась?
— У Резервной Армии были все возможности, да не было умения воевать, — покачал головой Хикеракли. — Ну, бывало у тебя так по молодости с девицами? Вроде всё на месте, да и сам знаешь, что она согласная, организм работает как надо, и вообще нам, людям-то, природой это дело завещано! Однако же неловко почему-то, может и сбежать захотеться.
Заслышав про девиц, Метелин закатил глаза и пробурчал что-то в духе «всё у тебя к одному сводится».
— Не подумай, что у меня так бывало, — утешил его Хикеракли, — но я наслышан, да и вообще — не в девицах тут дело. Образ-то ясен? Мы ж ловко всё просчитали, психологию выверили. Сперва, значится, накрыть их пониманием того, как на настоящих войнах люди умирают — всякие, и плохие, и хорошие, и неважно уж. Потом… — он запнулся. — Потом там была специальная такая хитрость, чтобы их солдаты своих же людей убили. Не чтобы покалечить или подорвать — хе, подорвать… Да, как раз чтобы подорвать, но не их, а мораль ихнюю-с. Ну, понимаешь? Это ведь у нас давно тут расстрелы да кровь рекой, а они не воевали, они от перехода устали, они собирались тут под городом встать да с девками кутить. А мы им в руку сами ружьё тычем. Видишь, какое тут давление?
— Но есть же командование, — не понял Метелин, — там умные люди сидят. Это всё-таки армия. Неважно, какова мораль, когда есть приказ.
— У Охраны Петерберга тоже было командование. Эх, Саша, ты как будто в Академии не учился! У Империи разве не было командования? И где она теперь, Империя? Или, скажем, наш уважаемый глава господин Пржеславский нами разве не командовал? Мешало ль нам это на лекциях кутить, а в уголках драться?
— Одно дело — драться в уголках, — Метелин упрямо набычился, — а сдаться армии противника — совсем другое.
— А это уж твиринская импровизация. Почуял момент, прохиндей. Страх раскочегарил, а сам пальнул по врагам бескровно — понимаешь ты это? Сидят они в траншее, пукают в нас артиллерией, а им в ответ: братцы, да ведь это не мы злодеи, это ж вы злодеи! Вы людей убиваете, своих да чужих, а мы в Петерберге и вовсе мирные! Вот они и приняли покаяние. — Хикеракли призадумался. — Хотя, думаю, дело не в этом. Тавры на Южной Равнине перерезали всю Оборонительную Армию, слыхал? Нет? Да и ладно. Твирин Армии Резервной сказал, что их туда заместо вырезанных перебросить намереваются. Может, оно и правда, он же ходил на переговоры с резервным начальством. Может, враки импровизационные. А только сдаться Петербергу — оно приятнее, чем на настоящую войну с таврами отправляться.
Метелин ковырнул ногтём рукоять револьвера. И вот же занятная оказия: грязный, немытый, с волосами сальными — всё равно он теперь выглядел достойнее, чем когда при бриллиантовых запонках ходил. Спокойнее и честнее.
— По-прежнему не понимаю, — Метелин не поднимал глаз, — не понимаю, как такое возможно, и не понимаю, зачем ты меня…
— Сказано же — для безопасности! Вот бестолочь, — осерчал Хикеракли. — Ты пьяный был! Или мне тебя за ручку водить требовалось, пристраивать?
— Нет, — еле заметно качнул головой Метелин. — Нет, но я мог бы…
— Твирина пристрелить, — Хикеракли почему-то и слушать его не хотел. — Я уж понял, спасибо-пожалуйста. А ведь это Твирин самый главный бескровный залп дал, Твирин твой город спас. Поговорил с Резервной Армией так, что тамошние твои дружки живыми сдались, без лишних трат, тоже Твирин. Вот бы ты дураком вышел, ежели б я тебя тут не прикрыл!
Метелин молчал, понурившись, как нашкодивший сорванец или, скажем, щенок. И за что Хикеракли его сейчас ругает, душу ему напрочь выкручивает? Ведь видно же, что дурно ему — перетрясся тут за Петерберг, без окон запертый, а теперь и стыдно, и нервов уже нет никаких.
А у Хикеракли нервный завод, скажете, имеется? Он, может, за то Метелина ругает, что сам, поутру проснувшись, все кулаки себе сбитыми обнаружил — не костяшки, а синяки сплошь. Это потому, что вчера, когда ввалился в безымянные свои комнаты, обо что-то их стесал, господин самый умный. И выл в этих комнатах почище всяких метелиных, ослом выл, ибо нет никаких сил человеческих делать то, что люди порой друг с другом делают, нет же сил уснуть после такого, и не в грохоте залпов дело.
И не то чтоб Хикеракли было за себя теперь стыдно. Ежели ему и стыдиться, то Хляцкого да хэра Штерца, а что слышали люди за стенками какие неприличные взрослому человеку звуки — то чушь. Да только и тех двоих можно тоже не стыдиться. Какой им, мёртвым, прок?
Тут в другом, как говорится, нюанс. Вот рассмотрим, к примеру, Метелина. Переживает Метелин? Переживает. Устал от нервов, от обиды измаялся? А то. Трудно ли Хикеракли проявить к нему снисхождение?
Нет, ничуть не трудно, ни самую капельку. Только какая ж это тогда выходит дружба, когда один к другому всё время с пониманием, а тот ему в ответ — гулю? Это не дружба вовсе, а, если угодно, забота отеческая или роман невзаимный, как в дамских книжонках. Но сам-то, сам Хикеракли разве не человек? Или не полагается к нему вовсе никакого уважения?
Может, Хикеракли сегодня с утра потому такой весёлый был, что нужно от вытья во рту перебить послевкусие — а оно не перебивается, смердит, паскуда, почище метелинской комнатушки. И ничего ты с ним не поделаешь, никуда от него не денешься, и никто тебе не поможет, потому как это ты всем вокруг помощник, а о тебе подумать им и в голову не придёт. Дуться на это дело не с руки вовсе: нет такого закона, чтобы человек понимание да утешение самой своей природой заслуживал. Человек — тварь эгоистическая, это всякому известно.
Но ведь и Хикеракли же человек.
— И куда мне теперь идти? — тихо поинтересовался Метелин, так и не желая от револьверчика отлипнуть.
— А я почём знаю? Хоть на все четыре, хоть на восемь. Я тебе дверь отпер, ты свободный теперь человек.
— Да, но… — Метелин распрямил ноги, чуть не стукнувшись о косой потолок макушкой, и посмотрел на Хикеракли эдак — сверху, но как-то робко. — Что сейчас происходит в городе?
— Торжества да тирады, тирады да торжества, что и подобает опосля кровопролития. — Хикеракли загнул ссаженные пальцы. — Твирин, Гныщевич… ну и граф, конечно, речи перед Городским советом читают. О нашей победе, о дальнейших, как говорится, перспективах. Ежели тебе так интересно, отчего нам враги сдались, ты поспешай — вот и послушаешь.
— Твирин, Гныщевич и граф Набедренных, — Метелин усмехнулся с непонятной горечью, попялился на свой револьвер ещё немного и спросил: — А ты помнишь, о чём мы с тобой в последний раз разговаривали?
— О планах Резервной Армии.
— Не только. Мы ещё говорили о переменах и о цене этих перемен. Помнишь?
— Ну.
Метелин кивнул самому себе, будто в этом «ну» вся мудрость бытия и скрывалась. Сволок с крючка раздёрганную шинель — даже и идти далеко не пришлось, накинул её, бедную, на плечи. Запустил пальцы во взъерошенные, не по-аристократски теперь остриженные волосы.
— Просто… Говоришь, речи читают? Ты прав, сходить и послушать было бы любопытно, но я вот думаю… Может, мне лучше потерпеть немного, а под вечер — прямиком к Гныщевичу? В конце концов, если ты говоришь правду, город уже в безопасности, так что остальное не так и важно. А я… — Он с надеждой посмотрел на Хикеракли. — Как ты считаешь?
Хикеракли взгляд его выдержал, да в процессе того почуял, как рот сам собой кривится в непривычной формы усмешку.
— Никак не считаю. Мне-то что?
— Он, наверное, мне не будет рад, ему не до того… Не девицы ж мы юные, чтоб скучать и письма писать. Так ведь?
Ох, не так — или, может, так, но не потому, что «не до того». Вот была бы комбинация любопытная — посмотреть, как теперь Гныщевич с Метелиным встретятся, как непростую свою ситуацию прояснят! В одном углу ринга, значится, папашу застрелили, а в другом его всю жизнь ненавидели, а в третьем — завод ещё, камень треклятого преткновения… Да-а, долгий вышел бы разговор да увлекательный. И нужный.
Любопытная чрезвычайно комбинация, только вот Хикеракли почему-то это вовсе не было любопытно, и он снова пожал плечами с полным безразличием.
Метелин побарабанил пальцами по дверному косяку и кивнул:
— Тогда я лучше пойду на площадь.
Площадь улыбалась.
Гомонила, жестикулировала, расспрашивала, втолковывала, давала подзатыльники, вставала на цыпочки, отмахивалась, огрызалась, отдавливала ноги, здоровалась через головы, жаловалась, охала, блажила. Но сказать, будто она хмурилась и всхлипывала, было нельзя — хмурились и всхлипывали отдельные островки в человеческом озере, разлившемся перед зданием бывшего Городского совета.
А площадь всё же улыбалась.
Твирину чудилось: каждая улыбка тыкает его трудолюбивой иглой — туда, где и так уже истыкано до кровавого месива.
Вот сбоку в первом ряду берут на закорки ребёнка, и он тотчас распахивает рот, впитывая открывшийся вид. Один укол.
Вот запыхавшаяся цветочница с пузатой корзинкой, опустошённой влёт. Второй укол.
Вот по центру какие-то невидимые весельчаки вздумали подкидывать в воздух шапки. Сразу много мелких уколов.
Вот лучащиеся гордостью патрульные из Второй Охраны раздают во все стороны очередные листовки, от вида которых игла вонзается всё глубже.
Вот звенящий шпорами Гныщевич подводит к изнанке сцены нескольких медно-гулких тавров, отмеченных простыми белоснежными повязками, и по очереди указывает на собравшихся членов Революционного Комитета, наверняка сопровождая демонстрацию неким комментарием. Когда энергичная рука Гныщевича представляет им Твирина, тавры, поймав ответный взгляд, издалека кивают — неторопливо, внимательно, как-то по-своему церемонно. Выражают, получается, уважение и одобрение? Иголка беспокойно возится в проделанном отверстии, расковыривает его шатанием.
Вот приближается невесть откуда взявшийся Коленвал, поправляет пенсне и вынуждает Твирина к рукопожатию, сопровождая оное словами обстоятельной и продуманной благодарности за тот самый залп. Шутит что-то про развороченные подснежные динамики. Когда его отзывают к динамикам сегодняшним, привычно установленным подле сцены, ладонь Твирина ломит так, словно её не пожали, а обварили кипятком.
Вот по коридору, образованному из окон «Петербержской ресторации» и прямых спин в шинелях, спешно шагают припозднившиеся граф Набедренных и Веня. Смеются, переглядываются о своём, доброжелательно машут ближнему краю толпы. Тот разражается преждевременными аплодисментами и выкриками. Если даже эти аплодисменты загоняют Твирину иголки под ногти, как вытерпеть то, что начнётся с минуты на минуту?
Вот под конвоем, но без кандалов, наручников и хоть каких верёвочных пут появляется вражеский генерал — генерал-лейтенант? — ещё не старый, но седой. У конвоя его принимает здешний караул, а в конвое мелькают почти уже родные лица: вот, например, перечёркнутое по щеке живописным шрамом — Влас Дугов, один из тех, с кем Твирин давным-давно обыскивал особняк Копчевигов и утверждался в правах конфликтом с полковничьими чинами.
Один из тех, кого Твирин взял вчера сопровождением на переговоры по настоянию Хикеракли.
Рядом с Власом Дуговым ещё двое таких — вечный скептик Петюнич и Крапников, развесёлая ему антитеза, болтун, пьянь и любитель мурлыкать романсы. Это ведь его шинель рядового до сих пор давит Твирину на плечи непосильным ярмом.
Подарил за расправу над полковником Шкёвом, сам о том не подозревая, произвёл Тимофея Ивина в Твирина.
Звучит столь же пыльно, как рассказ лектора Гербамотова о допатриарших временах.
Освободившись от конвойных обязанностей, Влас Дугов, Петюнич и Крапников закурили, загоготали беззаботно. Вчера на переговорах они были другие — собранные, напружиненные, готовые без соли проглотить командование Резервной Армии и его охрану, сделай те хоть какое лишнее движение в сторону Твирина. Защищали со всем старанием, не зная, что на деле защищают не живот, но спину, повёрнутую к казармам. И Твирин все переговоры злился, ел себя поедом: зачем прислушался к Хикеракли? Зачем позволил защищать спину? Зачем не дался хэру Ройшу, Золотцу и прочим умникам, которые всяко лучше понимают, как всем нам жить и как подыхать?
А может, и не лучше — но если у умников достаёт сил взваливать на собственный горб такие решения, пусть бы умники и властвовали.
Зачем оставаться целым и невредимым, если раньше тебе тоже доставало сил, а теперь — нет?
И пожелай Твирин адресовать этот вопрос кому-нибудь, кроме себя самого, у него были бы все шансы услышать: да затем хотя бы, чтобы поперёк всех планов и партитур симфоний скомандовать бескровный, но убедительный залп по ногам!
Чтобы трепетали белые флаги, чтобы не свистели внутри кольца снаряды, чтобы улыбалась площадь.
Тьфу.
Чтобы было искушение вновь почувствовать себя правым, а то и героем.
Чтобы вновь поверить: тебя-то и не хватало — солдатам, казармам, а может, всему Петербергу.
Чтобы, подкошенные этой верой пополам с ружейным свинцом, падали в грязь и снег новые бароны копчевиги, полковники шкёвы, хэры штерцы, хляцкие и графы тепловодищевы. И чтобы за их падением приходили под петербержские стены новые резервные армии, которых не имеется у Четвёртого Патриархата, но когда это жизнь за подлянкой в карман лазила? Чего не имеется у Четвёртого Патриархата, то найдётся у Европейского Союзного правительства. У индокитайского императора. У латиноамериканских контрабандистов. Сказочного подземного народца старичков-корешков. Какая, в сущности, разница.
Петюнич обернулся на чей-то окрик и так заприметил Твирина. Толкнул в бок Власа Дугова, тот хотел было позвать Крапникова, но Крапников уже бросился вперёд, хлопая полами шинели, выданной взамен «утерянной».
— О! Командир! Не отвлекаем, командир? — возопил он и засверкал улыбкой.
Каждая улыбка колет иглой, убеждает в правоте и геройстве, взывает к новым баронам копчевигам и графам тепловодищевым.
— Ну что ты цепляешься репьём, не видишь — начало скоро? — подоспел Петюнич, одернул Крапникова и сам заулыбался Твирину: — Здравия желаем!
— А я на одно словечко только, — отмахнулся Крапников, да до того молодецки, что с руки его соскользнула в снег сверкающая безделушка. Перстень, наверное, размером великоватый. Трофейный.
Трофейный перстень подобрал Влас Дугов, покачал головой:
— Крапников, ты про стыд где-нибудь, окромя романсов, слыхал? Разбрасывается тут нечестно нажитым добром.
— Отчего ж нечестно? Да и потом: разве мы с командиром не на почве такого вот добра познакомились? У Копчевигов-то.
— Твоя правда, — разрешил ненужный спор Твирин.
Крапников заулыбался шире прежнего.
— Видали, командир, тот перстенёк? Ладно бы полковничий, так нет — у капитанишки всего реквизировал! На широкую ногу живёт Резервная Армия, ох на широкую. Несладко им теперича с господскими привычками да в наших казармах.
— В плену вообще несладко, — заметил Влас Дугов.
— Скажешь тоже. Да если б даже мы их не в камеры сельдью в бочку, а заместо себя по баракам расселили, думаешь, было б им в нашей шкуре тёпленько?
— Разъелись они в своей Столице, — постановил Петюнич. — И ладно бы перстеньки, это дело личное, но я как глянул ночью поближе на палатки ихние, на ружья да артиллерию — так и сел. Какие-то мы сиротинушки прямо. Вот у пушек ихних и лафеты-то вертлявей и легче, и тормоза дульные новёхонькие, колошматит отдачей совсем маленечко… С такими пушками они бы нас маслом по хлебу намазали и ничуть не употели! Без вашего-то, командир, вмешательства, — вдруг добавил он.
— Брось, — буркнул Твирин. — Петерберг к бою был готов, а что у нас вооружение постарше, то в выгодной позиции не так и важно.
— Зря отпираетесь, — Влас Дугов прицельно швырнул докуренную папиросу далеко под сцену, — они б нам полгорода пообстреляли, не залепи вы им так лихо ответный из всех орудий.
— А говорили, говорили-то как! — навострил иглу на самое больное Крапников. — У меня приказ был, а я всё равно уши развесил. Так гордился, что часом раньше на переговорах с вами был, вроде как сам отношение имею.
— Вся без исключения Охрана Петерберга имеет прямейшее отношение к капитуляции противника, — восторги эти Твирину были страшней пыточных инструментов.
Не понимают они, что ли, в памяти не держат, кто персонально ответственен за то, что пушки — с лафетами вертлявей и легче, с дульными тормозами новее — под нашими стенами очутились?
— Нет, командир, не обманете. Это вы их капитулировали. В одиночку! Мы бы тут без вас уже покойничками лежали, руинами сверху припечатанные, — с этими словами Крапников ринулся выражать свои чувства в объятиях.
Мог себе позволить — Твирин, слава лешему, не генерал. За то и любим, что с ним можно по-свойски. И даже это сейчас обернулось против него — любовь, причитающуюся генералу, он бы со скрипом перенёс, но от той прямой да искренней, дурашливой и неподцензурной, что досталась ему, хотелось рухнуть замертво.
Да не верьте же вы, да раскройте же вы глаза, плюньте, наконец, в рожу!
Объятия Крапникова принесли с собой укол в бок — не метафорический, настоящий, а потому довольно слабенький.
Твирин, сообразив, что уколу причина, едва не захохотал в истерике.
Вот же ты, иголочка, совесть без устали терзающая! Никакая ты не иголочка, гвоздь ты. Проклятый гнутый гвоздь, которым Хикеракли замок кабинета вчера вскрывал, чтобы наедине уму-разуму Твирина учить, душу ему вырывать и колени между делом подкашивать.
Когда Твирин вернулся с бессмысленных переговоров (предложить сдаться, получить оторопелый отказ и обвинение в безумии, предложить снова — и так раз сорок), он от начинённых динамитом делегатов скрылся в кабинете, всерьёз раздумывая таки впервые в жизни напиться. И нашёл на полу тот гвоздь, Хикеракли в сердцах отброшенный.
Подобрал, сунул воровато во внутренний карман.
Сам не понял — на счастье или чтобы повздыхать потом. И то и другое, наверное.
А оказалось, лучше всего гвоздь приспособлен совесть ковырять. Можно было сразу догадаться: чего ещё от Хикеракли ждать? Счастья? Поводов повздыхать? Ах если бы.
Только совесть, только укор.
Обидно, леший.
— Так-так-так, заканчивайте с поздравлениями! Dépêchez-vous! — подлетел разгорячённый Гныщевич. — Вы не жадничайте, Охрана Петерберга, Твирин у нас общего пользования, горожанам он тоже требуется. Первым номером в нашем концерте идёт, так что уж пропустите к сцене, au galop!
Крапников шутливо расшаркался и вступил было с Гныщевичем в столь же шутливую перепалку, но, получив пинка от Петюнича, всё же ретировался. Улыбнувшись ещё разок на прощание.
Сколько же их сейчас будет, этих улыбок.
— Не выспался, le héros du jour? Ну-ка сотри это мрачное выражение, чай не похороны. Ничего-ничего, выйдешь к публике, она тебя с ног до головы зааплодирует, расцветёшь как миленький.
На сцену с двух сторон вели широкие деревянные ступени, где уже расположились граф Набедренных и Веня, Коленвал, Плеть и некий тавр в годах с косым глазом. Вроде как и на виду, чтобы публика вдоволь насмотрелась, но и не мешая тому, кто у микрофона стоять будет.
— Гныщевич, вот честно: нет мне в том никакого удовольствия. Лучше бы в казармах остался, там по случаю торжеств из всего Временного Расстрельного Комитета один Мальвин.
— Опасаешься, что пленные устроят нам l'excès? Разумно. Но и другое разумно тоже: народ жаждет видеть человека, который приказал Резервной Армии сдаться — и она сдалась. Слухи-то впереди тебя бегут. — Гныщевич остановился, придирчиво Твирина оглядел, скривился, но плюнул. — Тебе ли не знать, как важно отвечать народным чаяньям? Скажи им хоть что-нибудь, а там уж мы подхватим: граф сегодня обещался поведать, как дальше жить, когда мы свою свободу уже наверняка от поползновений защитили. Всё, allez, — подпихнул он Твирина к лестнице.
И площадь по-прежнему улыбалась.
И аплодировала, как пророчил Гныщевич, и выкрикивала что-то.
Твирин предпочёл бы ослепнуть и оглохнуть.
Если бы не он, Петерберг не скалился бы щербатыми зубами наполовину обвалившихся стен. И можно твердить себе, что тех стен не так и много, но ведь они есть.
И трупы есть, и раненые есть, и ущерб имуществу — для кого-то, быть может, равносильный гибели, мало ли бедняков.
А площадь знай себе улыбается.
— Граждане Петерберга, — сказал микрофону Твирин, дождавшись, когда выкрики и аплодисменты поутихнут, — Охрана Петерберга несёт свою службу ради вашего спокойствия. Несла, несёт и будет нести и впредь. Всё, что кажется вам сегодня подвигом, — это просто исполнение долга перед вами, граждане Петерберга. Здесь не о чем говорить. Почтим молчанием жертв, расплатившихся за наши ошибки при исполнении долга, — он резким движением склонил голову. Занозистые доски сцены не умеют улыбаться.
Досчитав примерно до сорока, Твирин развернулся на каблуках и зашагал ко второй лестнице, на которой не толпилась очередь ораторов.
Гныщевич просил «сказать хоть что-нибудь»? Четырёх с половиной фраз более чем достаточно.
Гнутый гвоздь и без того вошёл в совесть по самую шляпку.
— Командир! — негромко позвал вездесущий Крапников, стоило Твирину спуститься. — Командир, там гонец из Восточной части, кого-нибудь из Расстрельного Комитета просит. — И прибавил совсем шёпотом, чтобы не посеять ненароком панику среди случайных свидетелей: — Несколько пленных взяли кого-то в заложники и требуют лошадей. И чего тогда сдавались?
Твирин кивнул и проследовал за Крапниковым прочь от сцены.
Вот и сыскалась отговорка не слушать «как дальше жить, когда мы свою свободу уже наверняка от поползновений защитили».
Ближе надо жить, ближе.
А то и вовсе не надо.
Гонец из Восточной части ждал у заднего края оцепления, куда посторонних не допускали, — тоже берёг нервы простых людей. Вроде бы и верное решение, но сейчас Твирин слишком остро чуял, как от любого верного решения неизбежно несёт враньём. Забивать этот аромат можно парфюмом кабинетных политиков от аристократии, а можно порохом казарм, но, как ни старайся, окончательно дух вранья не вытравишь.
— Разрешите доложить? — поозирался гонец. — Пленными захвачен генерал Каменнопольский. Угрожают расправиться с ним его же личным оружием, если мы их не отпустим, снабдив лошадьми и припасами.
— Сколько их? — в первую очередь осведомился Твирин.
— Точное число неизвестно, лошадей требуют дюжину и ещё одну на генерала, чтобы отпустить его уже подле леса. Захват произошёл в лазарете — способных к передвижению за пределами города там немного.
— Врачи?
— Было двое наших врачей и двое же из Резервной Армии, у них разрешение, подписанное господином Плетью. В захвате участия не принимали, наоборот, пытались уговорить не усложнять положение. На данный момент все выпущены.
— Ясно.
— Прикажете дожидаться господина Плети или господина Гныщевича?
— Господин Плеть и господин Гныщевич нужнее здесь. Сопроводи меня к тому лазарету. — Твирин обратился маячившему около Крапникову: — Господина Плеть и господина Гныщевича проинформируешь ты, но не усердствуй слишком — пусть сначала отчитают речи. Я разберусь сам.
У Крапникова на лбу было написано, что он пристрастился за вчерашний день сопровождать Твирина, но возразить вслух дурости не хватило.
Уходил Твирин, разумеется, не через переполненную и улыбающуюся площадь, а за здание Городского совета. Когда он заворачивал, с толпой говорил Коленвал, всё такой же обстоятельный и продуманный, как и полчаса назад. И это было правильно: Коленвал не марал рук, от Коленвала не несёт враньём, Коленвал начал с того, что пришпилил первую же листовку на дверь собственного дома и поплатился за это. И продолжил соответственно — избрал будничную, но нужную работу с биржей труда, исполнял её, не лез в герои, пострадал при взрыве Алмазов, да и во вчерашнем действе участвовал с самой приглядной стороны.
Если бы вся подноготная Коленвала вдруг стала известна улыбающейся площади, вряд ли та сыскала бы причину плюнуть ему в рожу.
Только такие люди и должны выходить к микрофону, в прочих же лучше бы ударяла молния.
Впрочем, от молнии не ровён час возгордишься — так что хватит и коротнувшей проводки. Всяко же система с динамиками устроена не слишком безопасно, у купцов Ивиных однажды из-за небрежной изоляции погорел целый склад товаров для европейской продажи, с тех пор всех воспитанников особенно яро третировали электрической грамотой.
Воспоминание это будто обладало заклинательной силой: стоило допустить в мысли купцов Ивиных, как из-за угла вынырнул один из них, Падон Вратович. Вопреки грузному своему сложению, семенил он с обыкновенной бодростью, так что Добрын, воспитанник на год старше самого Твирина, успел запыхаться, поскольку волок за Падоном Вратовичем некие тюки.
Твирина такая картина совершенно зачаровала. Вот он, главный страх Тимофея Ивина — на следующий день после артиллерийского грохота и на площадь-то не пускают, на героев поглазеть. Нет уж, подхватывай тюки да отправляйся по назначенному тебе маршруту.
Что Тимофей Ивин знал о страхах.
Взглядами они с Падоном Вратовичем повстречались, но Твирин так и не понял, был ли он узнан. Что-то гадкое, склизкое мазнуло по душевным потрохам — словно нечаянно схватил жабу.
Выстрел в живот, выстрел в спину, испепеляющая на месте молния, да даже проводка ненадёжная — ишь размечтался, сопляк! Хочешь расплатиться с совестью по счетам — возвращайся-ка в дом Ивиных.
Будешь наказанный сидеть под замком и переписывать ровным почерком конторские книги, большего тебе не доверят.
А так как замок этот тоже не из тех, которые в лёгкую отпираются гвоздём, не придёт к тебе Хикеракли рассказывать, почему именно ты опять неправ. Можно и дальше фантазию развить: он к тебе придёт, когда тебя уже женят и по такому поводу замок ослабят, — поминать былое, занимать деньги и беззастенчиво лапать твою жену. Вот тогда ты не коленями дрожать будешь, а губы кусать последним дураком, революция не революция.
Умереть — дело быстрое, рвёшься себя наказать — живи, да не просто как пойдёт, а чтобы тошно было всякий день.
— Сколько солдат вам позвать? — спросил вышагивавший рядом гонец, и Твирину понадобилась некоторая пауза, чтобы возвратиться из западни дома, жены и наверняка какой-нибудь тоскливой лавки к тянущимся по левую руку казармам.
И ведь скажешь «ни одного» — не посмеют ослушаться, дадут свободу опять собой рискнуть.
— Ни одного! — встрял постовой, с которым Твирин как раз поравнялся. — Господин Мальвин уже решил вопрос, только-только ворота конюшенные для генерала Каменнопольского обратно открывали, — вид у постового был хмурый.
— Выполнены, значит, требования? — Твирин всмотрелся в него внимательней.
— Так точно, — едва не сплюнул постовой.
Ненужный более, преданный забвению камертон внутри всё же звякнул, указав на фальшивую ноту. Не запретишь же ему звякать.
— Думаешь, не стоило выполнять? — против воли спросил Твирин, не справившись с привычкой слушать что камертон, что солдат.
— Командованию видней.
— Да будет тебе. Уж мне-то можешь говорить как есть, — настоял Твирин и сам себе не поверил. То, что раньше шло от сердца, обратилось выученным навыком.
Какой смысл интересоваться мнением солдат, когда только и грезишь, как бы от них сбежать попроворней — не то в могилу, не то вовсе под замок к воспитателям?
— Ну ежели прямо, — нахмурился пуще прежнего постовой, — никуда это не годится. Будем по первому щелбану ворота распахивать, так с нас последние портки снимут.
— Дык с генералом-то Каменнопольским как прикажешь тогда? — недоумённо воззрился на него гонец.
— Генерал наш сам себе молодчага! Я так думаю: сам влез, сам не сдюжил — пусть бы огрёб. Он тут когда командовал, стал бы за тебя или меня переговоры переговаривать? Плюнул бы и растёр, ну. Вот за вас, — обернулся постовой к Твирину, — я бы лошадей не жалел, вы нашего брата сколько раз перед прежними командирами отстаивали! За Плеть вот тоже — хороший человек, хоть и тавр. А за генерала Каменнопольского хромого козла бы не дал, ежели б меня спросили.
— Как его угораздило-то? — хмыкнул Твирин, чтобы только не звучало больше никаких признаний в любви.
— Ну так Плеть за лазарет нашинский радел весь, всё там толково обустроил, генералу наказал в своё отсутствие следить, чтоб всего им хватало, а генералу вожжа в подхвостье вцепилась, брякнуло ему самолично сунуться. Тоже захотел — ну, чтоб его по-хорошему запомнили. Один пошёл, рассудил, раз лазарет, можно и одному. Ну а там, в лазарете-то, не все добровольные — кто-то беспамятный был, когда сдавались, а утречком прочухался. Тот, который у них заводила, он жёсткий парень, бывший капитан, в рядового разжалованный. Вроде даже местный — доктор обмолвился, он его про наших графьёв Метелиных спрашивал. Так вот, этого заводилу как раз нашим предупредительным залпом откинуло, головой шмякнулся, не соображал ни лешего, а сегодня бунт поднял, свинья неблагодарная. Могли бы, между прочим, и добить, а не в лазарете повязки менять!
Андрея Твирин нашёл в кабинете генерала Каменнопольского.
— Выпьете с нами, господин Твирин? За свободу и наилучшие выходы из непростых ситуаций, — не без нервического вихляния в голосе явил гостеприимство тот и ухватился за коньяк с французскими ярлычками.
Андрей тоже улыбнулся, но в отличие от генерала спокойно и явственно самодовольно.
— Нет, — отрезал Твирин. — Поскольку не считаю избранный выход наилучшим. Мне нужно переговорить с господином Мальвиным с глазу на глаз, так что выйдите вон. Вон, я сказал.
Генерал Каменнопольский захватал ртом воздух, но дверь собственного кабинета послушно запер снаружи.
Настроившийся похваляться Андрей был теперь растерян — сторонний зритель того бы не разгадал, ибо в лице Андрей не менялся вовсе, однако Твирин знал, что растерянность его надобно искать не на лице, а в ногах. Андрей, обнаруживший, что разучил не тот урок, который был задан, обыкновенно чуть нелепо прихлопывал ботинком, будто отмерял одному ему ведомый ритм.
Эта манера из детства едва не согнула Твирина пополам — сейчас бы не об отпущенных пленных собачиться, а спросить, как про задачку по математике, которую страшно взрослый (целых два года разницы!) Андрей всяко сможет решить: как идти из пункта А в пункт Б с неподъёмным грузом своих проклятущих свершений?
— Господин Мальвин, как вам вообще пришло в голову обменивать генерала Каменнопольского на нашу репутацию?
— Постойте, — сдвинул брови Андрей. — Вы сами ратовали за благородство в отношении пленных. Вы дали бескровный залп, вы приказали применять минимум физических воздействий к сдающимся, вы поддержали Плеть в намерении организовать полноценные лазареты во всех частях, тогда как я сам не тратил бы на раненых столько ресурсов. И
С первой же встречи на территории казарм Андрей ничем не выдавал близости их знакомства и, даже когда никто не слышал, обращался строго «господин Твирин» и на «вы». Столь же благоразумно, как и весь остальной Революционный Комитет, но всему остальному Революционному Комитету было не в пример проще — они представлены-то были только в сентябре.
Один Хикеракли, леший его, плевал на благоразумие и оставался с «Тимкой».
А с Твириным остаться не пожелал — отверг же предложение вступить во Временный Расстрельный Комитет.
Страшно взрослого (целых два года разницы!) Андрея, наверно, можно спросить и об этой задачке: как идти из пункта А в пункт Б, то и дело засматриваясь на пункт В, где примерещилось нечто неназываемое, смутное, стыдное и, главное, беспощадно одностороннее?
— Господин Мальвин, не понимаете — вот и не беритесь разбираться с тем, в чём не понимаете. Вы могли бы и потянуть время до моего появления.
— Во-первых, Восточная часть находится в юрисдикции господина Плети, — сухо заметил Андрей. — Во-вторых, я мог потянуть время, но не захотел. Всё чрезвычайно счастливо сложилось: разумеется, бунтовщики требовали, чтобы Охрана Петерберга не преследовала их, а ко мне как раз зашли несколько человек из новоявленной таврской дружины, утрясти ряд практических вопросов. И я, прежде чем отправиться в лазарет, попросил их немедленно выехать к лесу и там поприветствовать беглецов. И генерал Каменнопольский жив, и Охрана Петерберга своё слово сдержала, и таврскую лояльность не мешает проверить. Что вас не устраивает?
Или вот ещё задачка: зачем вообще идти из пункта А в пункт Б, если это так тяжело, если от этого одни кошмары и холодный пот по пробуждении — и если там, в туманном пункте Б, справятся и без Твирина? По-своему справятся, своими методами, коих он не разделяет, но ведь справятся.
— Вас волнует таврская лояльность, господин Мальвин? А лояльность Охраны Петерберга — это, полагаете, аксиома? За зимой следует весна, солдаты Охраны Петерберга лояльны Временному Расстрельному Комитету? Спешу вас огорчить: непопулярные решения подрывают наш авторитет.
— Я полагаю, господин Твирин, что эпоха популярных решений не может длиться вечно, но должна однажды смениться эпохой решений здравых. А авторитет — это всего-навсего скопленный капитал. Если не использовать его, на кой он нужен? — Твирину почудилось, что во взгляде Андрея промелькнуло подобие жалости.
Опустившись в кресло генерала Каменнопольского, Твирин вдруг осознал, что нет у него сил спорить.
Последняя задачка: а есть ли он, этот пункт Б, в который мы будто бы идём?
— Брякнув про «авторитет» и «популярные решения», господин Мальвин, я был неправ. Я попытался изъясняться с вами на доступном вам языке — и получил закономерный ответ. Вас действительно интересует авторитет. Как инструмент влияния, достижения каких-то целей. А у меня, господин Мальвин, была одна-единственная цель. Не стану произносить громких слов, вам они будут смешны, поэтому выражусь скупо и по сути: я хотел лучшей участи для Охраны Петерберга. Лучшей, чем была у неё до того, как всё это началось. Я ненароком подобрал эту цель в особняке Копчевигов, пока солдаты подбирали хрустальные пепельницы — просто увидел своими глазами, как бестолочь-полковник поднимает на солдат лошадиный хлыст. Меня впечатлило. И всё, что кажется вам «популярными решениями», на деле лишь абсолютно искреннее стремление отвести лошадиный хлыст. У графа Тепловодищева такого хлыста при себе не было, но он и без хлыста справлялся.
— Вы, вероятно, удивитесь, но в общих чертах мне всё это очевидно, — навис скалой Андрей. — Как и то, что безоглядное стремление отвести хлыст привело под наши стены Резервную Армию. Давайте начистоту: повстречавшись с такими последствиями, доверять вашим инстинктам и впредь затруднительно, хоть нужда в лояльности Охраны Петерберга никуда не пропадала.
Андрей не произнёс «пропала нужда в вас», но минутой раньше сказал о том в выражениях куда более жестокосердных.
Эпоха популярных решений не может длиться вечно.
Твирин только теперь признался себе, что несмело кружил вокруг этой мысли все последние дни.
И хоть Твирина вряд ли можно было назвать таким уж удачливым человеком, в одном ему всё же повезло: его эпохе пришёл конец именно тогда, когда он и сам потерял веру в свою правоту.
Гныщевича вряд ли можно было назвать таким уж смешливым человеком, но при взгляде на Коленвала его всегда разбирало. Ну parole d’homme! Что-то в Коленвале имелось уморительное: не то сочетание предельной серьёзности с определённой неудачливостью, не то горделивость его подслеповатой (а теперь и глуховатой) осанки. При этом был Коленвал человеком состоявшимся и вполне успешным, так что ирония в его адрес не казалась даже избиением лежачего.
Вот и теперь — он явился на площадь, в последнюю минуту заявив, что требует высказывания от лица простых людей и персонала, comme on dit, технического. И вечно он требует! По уму Гныщевича это должно было заедать, но на деле он только смеялся. Ну требует и требует. Почему б не дать.
Тем более что организацию торжества все сверяли именно с Гныщевичем. Твирину было плевать — он и с трибуны прочитал un discours pathétique о жертвах и почтении, а после убежал (наверное, опять в лихорадку и экзальтацию). Кружок отличников будто бы нарочито не только отказывался от любого публичного участия в праздновании, но и не прикасался к его подготовке. Вряд ли они считали себя выше этого и недооценивали значимость публичных выступлений — скорее просто полагали других более сведущими в подобном деле. Среди зрителей Гныщевич разглядел мальчика Приблева и За’Бэя, явившихся, но не желавших ни на трибуну подняться, ни за неё проскользнуть. Хикеракли с Драминым сегодня не существовало в природе.
— …природу можно обманывать разными способами, и взлелеянный европейской осторожностью Пакт о неагрессии далеко не единственный из них, — вещал с трибуны граф. — Всякий запрет, всякий тезис, начинающийся с аскетического «не», уже несёт в себе потенцию собственного разрушения, поскольку сковывает естественные энергии. Помещённые в зону повышенного давления, энергии эти рано или поздно достигают точки наивысшего напряжения и взрывают свою темницу изнутри, щедро сея все те разрушения, от которых якобы оберегал нас запрет. Впрочем, к чему слова, когда вчерашние импульсивные действия Резервной Армии столь ярко продемонстрировали нам реальную стоимость запретов?
До графа был Коленвал, и был он многословен, но на удивление убедителен — потому, наверное, что выглядел на трибуне человеком, попавшим туда будто против своей воли. Плеть, как обычно, высказался с таврской ёмкостью. Потом выступал сам Гныщевич, выступал долго и с любовью. Идея добровольной национальной дружины горожанам не особо понравилась, но они были изрядно увлечены собственным празднеством. Даже цветов натащили!
Это ерунда; главное — что идея дружины нравилась самому Гныщевичу. А нравилась она ему всё больше и больше, надо признать. Не потому даже, что являлась выходом из конкретной ситуации — если не помрём, о Южной Равнине забудется. Но положение общины в Петерберге все эти годы было ненормальным, très anormal. Не то закрытая, не то открытая; не то живущая по своим законам, не то по петербержским; не то в самом деле прячущая собственные тайные обычаи, не то объединённая случайностью и неприятием со стороны росов. Неудивительно, что общину обходили стороной!
Белой повязкой, конечно, разницу мировоззрений не залатаешь, Гныщевич это понимал. Но решение его было верным. Перспективным. В кабаре у Базиля Жаковича стоял биллиард, всегда казавшийся Гныщевичу дурнейшей забавой (бить палками по шарам?). Но, наверное, такую именно радость испытывали те, кому удавалось попасть в лузу. И слышали негромкий деревянный стук.
— …нас уверяют, будто у человеческого общества всего два пути: дикий, жестокий, омерзительный — и тот, на который нас наставляют Европы. Но это ведь ложная дихотомия! Если нечто ещё не изобретено, это не означает, что его нет и не может быть. Вооружённые столкновения тоже будто бы выигрывают огневой мощью, численным превосходством, выгодностью изначальных позиций. Когда речь заходит о так называемом «тактическом гении», подразумевается именно умелое обращение с вышеозначенными данностями. Но подлинный гений данностями не ограничен, подлинный гений привносит в ситуацию то, что не было в ней заложено, и таким образом превозмогает природную, логическую неизбежность.
А теперь свои прекрасные речи читал граф, умудрившийся вытащить на трибуну Веню. Зачем Веню? К чему тут Веня? Помимо очередного подтверждения эксцентризма графа он ничему не служил. С другой стороны, в такой картинке имелось нечто правильное: граф, один из богатейших и сиятельнейших людей Петерберга, и оскопист — вот уж падший из падших. Ведь смысл революции именно в этом и заключался. В том, чтобы смешать карты. Ведь хорошо, когда люди подбираются не по сословию, а по умениям! Très bien.
Теперь, когда поиски беглых батальонов и прочих вражеских партизан развернулись по полной, можно будет съездить на завод. Имеется и благой предлог, и настоящий повод — давненько Гныщевич не проверял, как там «Метели» да грузовые авто. А от производства своего он бы не отказался ни ради революции, ни ради возрождения Империи и воскрешения Йыхи Йихина собственной персоной.
Но вообще-то хотелось просто съездить — погладить станки, посидеть в старом кабинете. Это За’Бэй, видать, зерно ностальгии в душу заронил. Теперь, когда мы победили, можно позволить себе обычный выходной.
Думая эти светлые мысли, Гныщевич лениво скользил взглядом по толпе, как если бы перебирал людей пальцами. Дети, букеты, белые шарфы и банты. Повязки для таврской дружины были выбраны верно: под шумок революции сложно воспротивиться даже такому решению. Белые шарфы, белые банты, белые орхидеи, белый снег, белые повязки. Мы живём в годину перемен. Граф предпочитал белое, и на Вене была светлая шуба.
Гныщевич с графом вряд ли сумели бы стать друзьями — даже сейчас, когда сословия потеряли своё значение. Слишком много различий. Но граф умудрялся оставаться одновременно блистательным и беспомощным, и не печься о нём, хоть бы и мысленно, было трудно. Он рассыпал улыбки с щедростью опытного зазывалы и нёс какую-то заумь, из которой Гныщевич не понимал и двух слов. Площадь тоже не понимала.
Однако же внимала.
О magnétisme personnel!
Веня снял наконец-то ошейник, мимоходом отметил Гныщевич. Видно, приелся-таки ему старый эпатаж, пришлось искать новый. Нет ли у него под шубой бомбы? Это было бы вполне в Венином духе. Да и технология отработана!
Нет, нету. Гныщевич никого не досматривал, но знал это наверняка.
— Граждане Петерберга! Граждане
Дальнейшее случилось так быстро, что разум Гныщевича с трудом угнался за этой скоростью.
На площади что-то шевельнулось. Площадь вся шевелилась, гомонила и кишела, но в неожиданном новом движении имелось нечто особенное — по-воровски поспешное. Гныщевич почти уже обернулся, но в тот же момент Веня вдруг как-то неловко шагнул вправо, толкая графа. Граф сбился на полуслове и недоумённо нахмурился. Веня же резко запрокинул голову, и его меховая шапка упала на трибуну.
Peut-être, это всё выглядело совершенно иначе — не так скупо, как увидел Гныщевич, не так по-бытовому. Лишь когда Веня, болезненно искривив пальцы, принялся падать на спину, Гныщевич понял, что секундой раньше слышал выстрел.
Повисла тишина, и в этой тишине глаза и рот графа медленно округлились, превратившись в ровные буквы «о».
Ноги Гныщевича сорвались с места раньше, чем он позволил себе первую мысль. Мысль эта оказалась полна иронии: на трибуне постояли сегодня неприятный тип Коленвал, тавр Плеть, сам Гныщевич (тот ещё coq du village); получасом раньше тут был одиозный Твирин.
Кому в такой компании могло прийти в голову выстрелить в графа? В графа!
Над толпой разнёсся визг, и в людской куче, охнув, разверзлась другая круглая «о» — дыра, в центре которой человек не спешил опускать револьвер.
— Душа моя?.. — тихо позвал граф, и это было совершенно невыносимо.
Плети не потребовалось приказов — он уверенно подступил к Вене. Плеть имел представление о том, как оказывать первую помощь, но это было очевидно излишне. Под живописно разметавшимися тёмными волосами доски уже начали промокать красным. Пуля прошла точно в глаз, почти не повредив лицо. В тот глаз, что Веня так кокетливо скрывал за чёлкой.
Проще будет хоронить, мысленно хмыкнул Гныщевич.
— Спокойно, — сказал он вслух, — нет никаких причин для паники. Охрана Петерберга, взять террориста.
Он сам плохо понимал, как успел оказаться у микрофона, но голос его произвёл должный эффект: замершие во всеобщем оцепенении солдаты сорвались с мест, а толпа захлебнулась воплем, и те, кто боялся шевельнуться, ринулись с площади прочь. Люди, оказавшиеся к террористу вплотную, истерически пытались отскочить и натыкались на других, бестолково падая на землю. Террорист же по-прежнему не опускал руки и не сводил с трибуны глаз.
— Господа, что происходит? — с бессмысленной вежливостью потянулся к рукаву Гныщевича граф. Гныщевич не видел, но буквально-таки чувствовал телом, как присевший у него за спиной на корточки Плеть прижимает Веню к доскам, чтобы спрятать от сторонних глаз уродливую агонию.
— Граф, вам лучше уйти, — вполголоса попросил Плеть.
Террорист был непривычно острижен и небрит, но не узнать его у Гныщевича бы не вышло. Он смотрел в светло-серые глаза графа Метелина и в чёрное, чёрное,
Истерично мечущаяся толпа не позволяла солдатам добраться до стрелявшего.
Откуда Метелин взялся в Петерберге? Откуда он взял револьвер?
— Как я уже сказал, — твёрдо повторил Гныщевич, — причин для паники нет. Этот человек никому более не причинит вреда. Мне известно имя террориста — это граф Александр Метелин
Наверное, «младший» был всё же перегибом. Лицо Метелина исказилось искренним ужасом, и чёрное-чёрное дуло его револьвера пошло ходуном. Добровольная таврская дружина расценила последний безадресный приказ как обращённый и к ним тоже. Тавры пробивались через росскую толпу куда успешнее обычных солдат. Тавры знали, что такое дисциплина, да и шарахались от них столь же охотно, как от самого террориста.
Хорошо, что Гныщевич оказался у микрофона. Других тавры бы не послушались.
— Граф Метелин, — Гныщевич сам удивлялся уверенности своего голоса, — я предлагаю вам добровольно сложить оружие и передать себя в руки петербержского правосудия. Вы замаскировались, но я вижу, — наугад соврал он, — что ваша шинель принадлежит Резервной Армии. Доказать вашу причастность к стану противника и ваши мотивации не составит труда.
Метелин просто смотрел — леший его дери, он просто смотрел. Метелин, сволочь ты эдакая, зачем это было нужно? И почему, pourquoi ты не стреляешь второй раз, пока у тебя есть шанс?
— Господин Гныщевич, я не понимаю, — прохныкал граф Набедренных. До трибуны наконец-то дотолкались мальчик Приблев и За’Бэй. Первый кинулся к Вене (Гныщевич не мог позволить себе обернуться, осмотреться), второй ухватил графа за узкие плечи и попытался его увести, что-то приговаривая, но граф будто врос в доски.
— Граф Метелин, ваше преступление против дела революции засвидетельствовано всеми жителями Петерберга. Сдавайтесь добровольно. Вам некуда бежать.
Метелин и не бежал, но звуки гныщевичевского голоса успокаивали толпу. Вы в безопасности. Всё под контролем. Всё под контролем.
Метелин не бежал. Он смотрел так, будто выстрел достался не Вене, а ему самому.
Говорят, старый друг лучше новых двух. Quelle absurdité. Дружба ведь не вино, чтобы становиться лучше потому только, что успело пройти время. Если уж на то пошло, верно обратное. С течением дней мы меняемся, дороги наши расходятся. Мы теряем то общее, что у нас было, и находим себя в иных сферах. По ушедшим не плачут. Когда тавры проложили-таки солдатам дорогу к Метелину, когда те выбили у него из рук револьвер и грубо оные руки заломили, Гныщевич выдохнул с облегчением.
Бессмысленная же и бестолковая растерянность графа Набедренных резала его без ножа.
— За’Бэй, да уведи же его, — рявкнул Гныщевич мимо микрофона, позволяя себе бегло взглянуть на мизансцену. Граф стоял совершенно прямо, не дёргаясь и не заламывая рук, только рот его и глаза всё не могли принять нормальную форму, и он с робкой улыбкой оглядывался то на За’Бэя, то на мальчика Приблева, то на самого Гныщевича. Венина шуба распахнулась, обнажая под свободной рубахой белую грудь и тонкую шею — в самом деле, без ошейника. Он был выгнут дугой, и его по-прежнему мелко трясло в агонии. Рассуждать тут было не о чем.
— Надо организованно увести людей! — гаркнул вдруг Коленвал, доселе пребывавший в ступоре.
— Non, — тряхнул пером Гныщевич, — у нас сегодня
Метелина волокли в направлении казарм, то есть как раз к трибуне, и он не сопротивлялся. Грязные волосы скрывали его лицо.
Старая дружба дешевле новой, и любая дружба дешевле
Гныщевич выпрямил спину.
— Граф Метелин, — другим, торжественным тоном произнёс он, заставляя солдат притормозить. — Не секрет, что до вашей ссылки в Резервную Армию вы водили близкое знакомство с некоторыми членами Революционного Комитета. Но пусть никто — слышите, граждане свободного Петерберга? — пусть никто не обманывается! За равные преступления всех судят равно. — Метелин поднял глаза, и последние слова прозвучали лично для него. — За ваше же преступление есть только одна кара. Вы будете приговорены к расстрелу, и вы будете расстреляны. Дело революции не терпит предательства.
Мальчик Приблев шепнул что-то Плети. Тот легко подхватил тело Вени на руки и понёс прочь, в здание Городского совета. Приблев поднял с досок упавшую шапку и проследовал за ним.
— Граф, я вам сейчас по морде дам, — бормотал За’Бэй. — Пойдёмте со мной, пожалуйста, пойдёмте.
— Вы зря столь настойчиво называете меня графом, — неожиданно внятно ответил тот. — Ведь революция подразумевает последующее упразднение титулов, не так ли? Не мы ли должны первыми от них отказаться?
— Давайте побеседуем об этом в более уместной обстановке, — За’Бэй уже с силой рванул его за плечи, и граф пошатнулся. В ногах его совершенно не стало силы.
— Я не могу сейчас уйти, я ведь не дочитал речь, — отозвался он почти кокетливо.
— Идите, идите, — махнул на него руками Гныщевич, — идите. Tout va bien.
— Всё в порядке? — переспросил граф и снова протянулся к Гныщевичу. — Господин Гныщевич, всё ведь будет хорошо?
— Несомненно, — кивнул тот.
На сей раз ему не требовалось задним числом признавать, что он врёт.
Время казалось ужасно, неестественно растянувшимся — площадь не только не очистилась, она почти не растеряла людей. Те, кто в панике кинулся прочь, напрочь заткнули любые возможные выходы.
И это было в самом деле хорошо.
— Жители свободного Петерберга, — прочувствованно объявил Гныщевич, возвращаясь к микрофону, — сегодня мы увидели трагедию. Наша свобода, наши победы никого не оставляют равнодушными. Любой, кому доводится преуспеть; любой, кто своим существованием доказывает неправоту замшелых традиций, всегда ходит под плетью. Вчера мы повергли целую армию, почти не пролив крови — ни своей, ни вражеской. Вдумайтесь в это! Европы говорят о неагрессии, но даже им такого не удавалось.
Услышав патетические нотки, петербержцы подуспокоились. Привыкли уже к речам!
— Говорят, талант невозможен без завистников, — тут пригодилась бы цитата, наверняка же какой-нибудь напудренный болван об этом писал, но цитаты Гныщевич не знал. — Нам завидуют, нам продолжат завидовать и впредь. Нам будут ставить палки в колёса. Но не унывайте, mes amis! Ведь означает это лишь одно — мы в самом деле победили, победили во всех смыслах, и завтра наш талант признает вся Росская Конфедерация!
Нельзя сказать, что в ответ на это площадь взорвалась овациями, но в паре мест люди захлопали. Этого было достаточно. Полуобернувшись, Гныщевич осознал, что на трибуне остались лишь Коленвал да Цой Ночка. Значит, графа всё же увели. Хорошо.
Гныщевич продолжил что-то говорить о победе и о том, как покушения лишь подчёркивают её вес, тыкать пальцами в расставленные под трибуной трофеи, то есть немногочисленное пленное командование Резервной Армии. В общем, отдувался за всех. Один из тамошних генерал-лейтенантов, седой и благочинный, как-то особо внимательно на него смотрел. Да что это вообще за хрыч и по какому праву он тут пялится?
Подумав об этом, Гныщевич признал, что голос его вот-вот даст петуха, поскольку нервное напряжение стремилось-таки вырваться наружу. Торжеству пришло время свернуться.
Могло быть и хуже.
Что двигало Метелиным, Гныщевич и думать не хотел. Надо было дать ему застрелиться полгода назад. Жадность не позволила? Уважение к смелости? Человеколюбие? К лешему, к лешему такое человеколюбие. Людей нельзя любить, а то будешь потом стоять на трибуне, как граф, и сверкать улыбкой идиота.
Никогда и ни к чему не привязывайся, мальчик мой. Jamais. Nie. Never. Inoiz. Всё, к чему ты привяжешься, у тебя попытаются отобрать. Такова жизнь.
Граф-граф, ну отчего ж вы не знаете жизни?
Отобрать у Гныщевича нож Коленвалу не удалось бы, но, к счастью, этого и не потребовалось. Молниеносным, звериным движением вытащив лезвие из голенища, тот только засверкал глазами.
«Ты хорошо подумал? Жить надоело?»
Коленвал тряхнул кулаком, надеясь избавиться от нытья в костях. Впрочем, нытьё это было приятным. Оно напоминало о том, сколько лет Коленвалу хотелось просто заехать Гныщевичу по лицу. Даже когда они сидели вместе в «Пёсьем дворе», даже когда работали вместе.
«Это тебе за самосуд».
Растрёпанный Гныщевич продолжал есть его глазами. Удивительно, как один удар способен скинуть с человека весь накопленный лоск, вернуть того, старого Гныщевича, которого тихо ненавидели даже старшекурсники.
Коленвал бил от души, но с умом. Перекипев гневом, он дождался, пока Гныщевич закончит торжественную церемонию, раздаст все приказы, и пригласил его в здание Городского совета, подальше от досужих глаз. Где и заехал. Леший, это было приятно.
«За само… — пальцы Гныщевича крепче сжались на рукоятке, но потом он фыркнул: — Коля, где ты был в последние месяцы? Не заметил смены du climat politique?»
«Я был здесь, — твёрдо ответил Коленвал. — Я был здесь, и здесь я вместе со всеми боролся за честность».
«За честность? За честность?! То есть, Коля, расстрел Городского совета был честным? И расстрелы перед Городским советом? Всё это, Коля, тебя не смутило, а Метелин вдруг смутил?»
«Именно так. Есть грязь и есть грязь. То, что происходило даже пару месяцев назад, называлось смутой и бунтом. Смуте и бунту пора закончиться. — Коленвал вдохнул. — Когда ты расстреливал невинных людей, я не был против. Они не были виноваты в зачитанных обвинениях, но были — в том, что молчаливо принимали старый порядок. Даже приветствовали его. Они это заслужили своей подлостью».
Гныщевич зло прищурился и что-то пробормотал, но Коленвал не расслышал.
«Что?»
«Я говорю: готов уверенно поручиться тебе в том, что Метелин виноват!»
«И что?»
Гныщевич опешил.
«Что значит «и что»? Коля, тебе голову хорошо залечили? Виноват — следовательно, заслуживает наказания! C'est le cas!»
«Я не для того ходил в наручниках, чтобы такие решения принимал некто Гныщевич, — отрезал Коленвал. — Преступнику полагается суд, пусть даже закрытый. Но честный».
Гныщевич поиграл ножом. Натянул на себя вид великодушия, со вздохом подобрал с полу шляпу. Вместе с ней к нему вернулся и осыпавшийся лоск, а нож отправился обратно за голенище.
«Пока ты, Коля, хлопал на трибуне слепыми глазами и глухими ушами, я спасал ситуацию, — с оттяжкой бросил Гныщевич. — Дружески предлагаю тебе и рот свой тоже закрыть. Дело сделано, приговор вынесен. Стоит побыстрее расстрелять и забыть».
Коленвал тряхнул головой. Он уже успел это обдумать.
«Нет».
«Нет? Приговор вынесен!»
«Во-первых, он вынесен в амбивалентной формулировке. Во-вторых, это ничего не меняет. Даже если решение определено, мы должны провести полноценный процесс. Хотя бы его подобие».
«Ты невыносим. — Гныщевич снисходительно улыбнулся. — Да что тут судить, скажи мне, Коля? У тебя есть сомнения в том, кто стрелял? У тебя есть сомнения в том, что он попал?»
«Нужно понять его мотивации».
«Зачем? Pourquoi? Зачем?!» — закричал Гныщевич, разворачиваясь от злости на каблуках, срываясь с места. Коленвал это вынес и ответил как можно спокойнее:
«Затем, что этого заслуживает любой человек. Затем, что это справедливо».
«Да кто ты вообще такой? Какое у тебя право указывать мне, что делать?»
«Я член Революционного Комитета!» — терпение Коленвала подходило к концу.
«А это — юрисдикция Временного Расстрельного!»
«Неужто? Я думал, Временный Расстрельный Комитет — не самостоятельная организация, а лишь… подразделение Революционного Комитета, отвечающее за силовые вопросы!»
«Это и есть силовой вопрос!»
«Более чем гражданский! Веня не имел никакого отношения к Охране Петерберга! Граф Набедренных — тем более! Это было политическое покушение на члена Революционного Комитета, и заниматься этим вопросом будет Революционный Комитет!»
«Это было
Говорил Плеть. Коленвал сердито к нему обернулся — кажется, он внятно объяснил солдатам за дверью, что пускать в это помещение никого не следует! Помещение было в здании Городского совета вспомогательным, небольшим и в отсутствие работников пыльным. По большому счёту, вряд ли кто-нибудь мог бы сунуться сюда случайно. Видимо, они с Гныщевичем привлекли внимание криками. И, видимо, приказ Коленвала ничего не стоил по сравнению с желанием Плети войти.
Коленвал ругнулся. Солдаты отвечают Временному Расстрельному Комитету, хоть ты об стенку расшибись.
«Не предлагаю рассудит’ вас, — усмехнулся Плеть, — но предлагаю проявит’ уважение к умершему. Вас слышно».
В здании Городского совета по-прежнему водились мелкие клерки, секретари, письмоводители и прочие стрекулисты, поддерживали его как мемориал и берегли архив документов. Коленвал с усилием выдохнул и вздёрнул подбородок.
«А я предлагаю проявить уважение к делу революции. Гныщевич, я ни в чём тебя не обвиняю. Что сделано, то сделано. Но я настаиваю на том, что граф Метелин заслуживает права слова, и внимать этому слову должны мы все. Он заслуживает честной казни. Поэтому я настаиваю — слышишь? — я настаиваю на том, что мы должны собрать весь Революционный Комитет и провести справедливые слушания».
«Требуешь, — вполголоса буркнул Гныщевич, но теперь он стоял чуть справа, и потому Коленвал разобрал, — ты вечно требуешь».
«И ты, — продолжил Коленвал грозно, — будешь сидеть здесь. И я буду, сколько бы дел у меня ни имелось. Мы будем сидеть и ждать, пока не соберутся все».
«У меня там тавры».
«Отлично, пусть приходят сюда. Мне тоже нужно будет раздать кое-какие поручения. Меня не волнуют твои беседы, могу выйти из комнаты».
«Да уж в твоей moralité никто не сомневается, — фыркнул Гныщевич, легко вспрыгнул на письмоводительский стол и с выделанной беспечностью сообщил: — Ладно, Коля, будь по-твоему. Если таков твой каприз, de rien! Пожалуйста! Но за тобой должок, поскольку нужны эти слушания только тебе».
И небрежно отвернулся.
Было это более двух часов назад. К Гныщевичу действительно бесконечно сновали тавры — почему-то с бумагами; Коленвал же внимательно к нему не приглядывался. Он ведь сегодня вовсе не собирался заходить на площадь, у него имелись собственные печали, от которых хотел было оторвать Хикеракли — да так и не задался день. Для подготовки к осаде у жителей города реквизировали радиоприёмники, и теперь те следовало вернуть. А некоторые — выкупить. Коленвалу представлялась очень разумной затея переместить динамики из казарм в черту города. Развесить на площадях, подле лавок, в местах скопления людей. Почему они раньше до такого не додумались? Это значительно упростило бы распространение новостей — особенно если привести радиовышку в порядок.
Секретарей Коленвала звали Сюзанна, Марианна и Анна. Они были чрезвычайно хорошенькие, но и умные тоже, а имена их подобрались случайно — в Конторском особенно остро любят называть детей на европейский лад. Сюзанна, Марианна и Анна мгновенно подхватили весть о том, что их начальник всё же решил поучаствовать в торжестве на площади. Когда ссора Коленвала с Гныщевичем утихла, они уже ждали указаний.
Взглянув на лёгкие локоны Сюзанны, на затейливую улыбку Марианны и на стройные бёдра Анны, Коленвал с тоской вздохнул. Собственное решение показалось ему опрометчивым, однако же твёрдости духа он не растерял. Сюзанна отправилась руководить демонтажом динамиков, Марианна — возвращением петербержцам их приёмников, а Анна, особенно любившая скрашивать досуг Коленвала, вернулась на биржу.
Тавры Гныщевича проявили к трём красоткам поразительное равнодушие.
Несмотря на наличие радиосвязи, Революционный Комитет собирался неохотно. Первым явился Приблев, негромко отчитался о том, что тело Вени разместят в холодильной комнате при штейгелевском лазарете. Потом За’Бэй привёл графа Набедренных. Тот был чрезвычайно бледен и молчалив, вертел в пальцах пустой мундштук и не прикуривал, однако ничего эксцентрического себе не позволял. Коленвала такие кондиции изрядно успокоили — было всё же нечто нездоровое в той первой оторопи, но, слава лешему, прошло. Он намеревался выразить графу соболезнования, но За’Бэй гневно шикнул и Коленвала отогнал.
Твирин с Мальвиным пришли вместе, словоохотливости они тоже не продемонстрировали. Мальвин, правда, впервые на памяти Коленвала ругнулся в крепких выражениях, но на том и иссяк. Последними, втроём, до здания Городского совета добрались хэр Ройш, Скопцов и Золотце — Золотце немедленно кинулся к высокому креслу, в котором сидел граф. Вернее, последними должны были стать Хикеракли и Драмин, погрязшие в «Пёсьем дворе», однако же посланный за ними солдат не спешил возвращаться. Коленвал раздражительно постановил, что без Хикеракли можно и обойтись, он всё равно ничего не делает.
Революционный Комитет разместился в Третьем белом зале Городского совета — там имелись ряды кресел, как в лекционной аудитории, и большой переговорный стол. Огромные светлые окна зала выходили не на площадь, а, наоборот, в недра Старшего района. За домами чернела Шолоховская роща.
— Занятно, — тоненько улыбнулся хэр Ройш, — за всё это время нам ни разу не доводилось собираться в центре прежней политической жизни Петерберга.
— И желания такого не было! — подхватил Золотце.
— Это и занятно, — кивнул хэр Ройш.
Коленвал же прочистил горло и велел привести Метелина. Повисла короткая пауза.
— До сих пор не могу поверить, — с неловкостью сказал Приблев. — То есть, ну, не поймите меня неверно. С тех пор, как… С Алмазов я, кажется, успел примириться с мыслью о том, что на нас возможно покушение — на любого из нас, что нас могут убить. Наверное, мне это в меньшей степени грозит, чем, скажем, господам членам Временного Расстрельного Комитета. Это ладно. Но что стрелять вздумает Метелин, э-э-э, граф Метелин? Откуда он вообще взялся, разве он не в Столице?
— Как видим, — улыбка не покидала лица хэра Ройша. — Полагаю, в отсутствие Хикеракли объяснить придётся мне. Граф Метелин дезертировал из Резервной Армии и вернулся в Петерберг, с тем чтобы помочь нам удар оной армии отразить. К счастью, Хикеракли повстречался с ним в казармах — это было как раз в тот день, когда мы проводили совещание по поводу вестей с Южной Равнины. Хикеракли Метелина напоил и разговорил, и следствием этой беседы стала вся та информация, на которую мы в дальнейшем опирались: о численности противника, об их тактических планах, о намерении держать длительную осаду. Метелин же после беседы пребывал в полуофициальном заключении в «Пёсьем дворе». — Хэр Ройш еле заметно пожал плечами. — Очевидно, теперь оно закончилось.
Пауза возобновилась. Гныщевич единственный из собравшихся предпочёл стоять — у большого светлого окна, привычно широко расставив ноги и скрестив руки.
— Ну и кто ещё здесь об этом знал? — недобро поинтересовался он через некоторое время; ему не ответили, и он обратился к хэру Ройшу: — Значит, ты не полагаешь нужным такой информацией делиться?
— Я поделился ей именно с теми, с кем счёл нужным, — хэр Ройш перестал улыбаться, но более в нём ничего не изменилось. — Мы действовали в рамках острого дефицита времени и сил, расходовать их на ненужные обсуждения или личные переживания было бы опасно.
— Впредь не бери на себя одного такие решения, — процедил Гныщевич.
— Если так волнуетесь, спросите лучше у Хикеракли, почему он рассказал про Метелина одному только хэру Ройшу, — тут же окрысился Золотце, — это ведь Хикеракли у нас балабол.
Гныщевич замолкать не собирался, но тут высокие и тем давящие двери Третьего белого зала наконец-то распахнулись.
Метелина ввели два солдата, отпустили при входе, щёлкнули каблуками и удалились. Выглядел тот неважно — руки его за нехваткой наручников удерживала простая верёвка, глаза были мутными, а спина — сгорбленной. Впрочем, когда двери захлопнулись, Метелин вдруг по-солдатски распрямился, окинул Революционный Комитет взглядом, полным нарочитой иронии. Коленвал указал ему на стул, специально выставленный на расстоянии от переговорного стола, напротив окна. Метелин без колебаний сел. Тишина стояла скорбная, как в самом нафталиновом присутственном заведении.
За’Бэй неразборчиво выбранился и отвернулся.
Коленвал прочистил горло. Слов явно ждали от него.
— Господин Метелин, — выговорил он, поднимаясь со своего места, — вы прилюдно убили члена Революционного Комитета, это не подлежит сомнению. Мы собрались сегодня, чтобы вас судить.
— И вам добрый день, господин Валов, — усмехнулся Метелин.
Конечно, всё это смотрелось противоестественно, Коленвал не отрицал. Что не отменяло необходимости откровенного разговора.
— Я хочу быть с вами честен, — продолжил он. — Нравится мне это или нет, приговор уже вынесен, и приговор этот справедлив. Вероятность его отмены минимальна, если вовсе существует. Но, Александр, мы бы очень хотели знать ответ на вопрос: почему?
— Спасибо лешему, не «зачем», — Метелин опустил голову, помолчал, но продолжил твёрдо: — Раз тут происходит суд, давайте по-судейски и беседовать. Действовал я в одиночку, в преступный сговор ни с кем не вступал, хоть и был неформально подстрекаем отдельными чинами командования Резервной Армии — правда, не к тому подстрекаем, но дело это прошлое и более значения не имеющее. Что ещё? В Петерберг попал, дезертировав, оружием разжился по случайности. В преступлении своём… — он запнулся, — руководствовался причинами глубоко личными. Число, подпись.
Это все и так знали. Коленвал нахмурился, ощутив дурной, поскольку нервический, позыв к папиросе. Ему не столько были интересны личные метелинские причины, сколько казалось, будто у Метелина должно присутствовать желание выговориться. Разве не для этого дают обвиняемым последнее слово? Во время смуты и бунта не давали, но теперь-то пришло новое время.
— Подстрекательство со стороны командования? — равнодушно, даже формально переспросил Мальвин.
Метелин задумчиво кивнул.
— Отдельные чины имели убеждение, будто деморализовать Охрану Петерберга возможно, пристрелив тех, кто самовольно встал в её главе.
Мальвин тоже кивнул, принимая к сведению — и принимая более заинтересованный вид. Гныщевич картинно фыркнул. Твирин, громко чиркнув спичкой, завонял своей паршивой папиросой, чем добавил Коленвалу мучений. Из Временного Расстрельного Комитета не шевельнулся один только Плеть.
— Деморализовать, пристрелив… — себе под нос повторил Мальвин, являя непривычную рассеянность, затем, правда, мрачновато хмыкнул каким-то своим мыслям и взбодрился. — И предлагали исполнить сей манёвр вам? На каком основании?
— В Резервной Армии наблюдается нехватка уроженцев Петерберга, — буднично отозвался Метелин. — Графский же титул дал бы мне некоторый шанс договориться с постовыми о въезде. И шанс на аудиенцию у более значимых фигур. В любом случае, генеральское большинство эту мысль не поддержало.
— Стрелял ты, однако же, не в членов Временного Расстрельного, — звонко цокая каблуками, Гныщевич подошёл к столу, — а ведь возможность была. T’as gaspillé la chance! Промахнулся?
Говорил он насмешливо.
— Как известно, промахнулся, — лицо Метелина дёрнулось.
— Сашенька, не кочевряжься, — пропел Гныщевич своим ласковым бандитским тоном. — Ты стрелял в графа. За каким лешим стрелять в графа?
— Я не стану отвечать на этот вопрос.
Гныщевич пренебрежительно пожал плечами. Граф сосредоточенно вглядывался в Метелина — кажется, пытаясь самостоятельно придумать, чем тому насолил. Обиняками выудить искренность наверняка сумел бы Хикеракли, но его никогда не бывает, когда он нужен.
— Не станете или не можете? — Приблев стянул с носа свои цветные очки и принялся с остервенением их протирать. — Простите, господа, простите — да, я отчётливо слышал, что приговор нельзя оспорить… И я понимаю все возможные последствия для нашей репутации, если бы мы себе такое позволили! Но, раз уж мы собрались в узком кругу, я не могу не заметить… — Он всё же водрузил очки на место. — Ваше сиятельство… Саша, если вы в самом деле неспособны дать объяснение своим действиям, то мне представляется очевидным ваше помешательство. Это не такое редкое явление, а вы, пожалуй, всегда имели определённую склонность… И тогда альтернативой расстрелу могла бы стать лечебница соответствующего профиля. Ведь нельзя же судить больного человека!
Коленвал не думал об этом в подобном разрезе. Приблев, конечно, говорил совершенно от души, не изыскивая способ кого бы то ни было выгородить. Метелин же выглядел обыденно, счесть его душевнобольным Коленвалу бы в голову не пришло. С другой стороны, он и не был специалистом.
Золотце коротко рассмеялся и кинул на Приблева умилённый взгляд.
Метелин недоумённо моргнул.
— В Петерберге нет лечебниц соответствующего профиля, — отстранённо проговорил он, поправился: — Не было, когда я уезжал. Или многоуважаемый Революционный Комитет успел озаботиться? — Метелина потянуло съязвить, но он не без усилия всё же стряхнул с себя саркастический тон. — Господин Приблев, вы это всерьёз?
— Да, — растерялся Приблев, — а вернее, и да и нет. Я не решусь ставить вам диагноз, если вы об этом. Но должен заметить, что, судя по литературе, душевнобольные зачастую сами своего недуга не сознают и в упор не видят примет. Неспособность рационализировать — как раз таки самому себе объяснить собственные действия — относительно верный признак…
— Замолчите уже! — не будь у Метелина связаны руки, он бы сейчас непременно треснул обо что-нибудь кулаком. — Мне самому всё более чем ясно с моими действиями. Но говорить о том вслух я не собираюсь. Наговорился, хватит.
Твирин выкашлял кучерявое облако дыма и неожиданно подал голос:
— Господин Приблев, вы сочинили прекрасную пытку. Не сочинили, конечно, заново открыли — в Европах в аналогичных целях используют монастыри. Поостереглись бы так сразу выкладывать на стол идеи, — он ещё раз дёрганно кашлянул, — подхватят ведь.
— А турко-греческий парламент, между прочим, в минувшем году законодательно закрепил запрет на подобное использование религиозных учреждений, — заметил в пространство граф. — Мы вроде бы за социальный прогресс ратовали?
— Послушайте, господа, вы меня неверно… — Приблев смутился. — Поступая в Штейгеля, я давал врачебную клятву. При всём уважении к вам, — нахмурил он брови на Метелина, — ваши слова о том, что вы-де «знаете, но не скажете», брать на веру нельзя. При всём уважении к
— При всём уважении к тебе, mon garçon, помешательство графа Метелина или отсутствие такового ничего не значит, — встрял Гныщевич. — Ты и сам об этом вспоминал.
— Вынужден согласиться, — хэр Ройш спрятал в карман часы, с которыми только что сверялся, хотя в стену Третьего белого зала был врезан внушительный мозаичный циферблат; видимо, на его точность хэр Ройш не полагался. — Мы услышали признание. Господин Коленвал, что ещё вас интересует?
Коленвал взбеленился.
— Справедливость, как неоднократно было замечено! Господин Метелин, Александр, вы что, вовсе ничего не скажете в свою защиту?
— Я уже говорил: я руководствовался причинами глубоко личными, и потому… никак не хотел убивать случайного и непричастного человека. Мне жаль, — проскрежетал Метелин.
Остро захотелось и самому стукнуть кулаком по столу, благо Коленвалу верёвки не мешали, но он сдержался. Подобные слушания представлялись ему совершенно иначе. Какого лешего Метелин не желает разговора? И какие у него могут быть причины столь яро ненавидеть графа? Зависть? Да к чему?
Коленвалу не так уж важно было это знать, но его брала досада. Как можно не пользоваться возможностью очистить совесть, очистить имя? Неужто Метелин полагает, будто он вправе просто пустить всё прахом? По своей только воле? Какая дикая, возмутительная безответственность!
Тут, сварливо скрипнув, отворились двери.
— «Я плохо владею языком иносказаний, а говорить напрямую, по всей видимости, неуместно. Помнишь, о чём зашла речь под конец? Что ты мне сообщил?»
Метелин с грохотом вскочил со стула, издал невнятный не то вопль, не то стон. В ту же секунду рядом с ним оказался Мальвин, решительно вернул на место. Впрочем, Метелин не пытался сделать ничего конкретного, лишь побелел как полотно.
Вальяжно размахивая стопкой исписанных листов, в зал вошёл Хикеракли. Драмин аккуратно прикрыл за ним дверь.
— «Полагаю, не помнишь, а мне никак не выкинуть из головы, — продолжал первый, не отрывая глаз от писем. — Ты знаешь, как я относился к своему отцу. Лучше меня знаешь. Но даже ты не знаешь главного: только теперь я готов сказать — впервые вслух, но и себе самому тоже, по сути, впервые, — что в определённом смысле — тут жирная клякса, — что полагал себя единственным человеком, имеющим право влиять на его судьбу. Единственным во всём мире, включая его самого. Отнять у меня это право, да ещё и так подло…»
— С-сволочь, — одними губами, но при этом как-то бешено прошептал Метелин, — какая же ты сволочь.
— Отменная у вас тут, братцы, слышимость, за порогом всё разобрать можно, — проигнорировал его Хикеракли, но потом обернулся с совершенно нехикераклиевской жёсткостью: — А я тебе говорил: не ходи, Саша. Долго говорил, весь язык истёр. Дальше, Саша, каждый сам себе дурак.
Теперь вскочил уже За’Бэй.
— Хикеракли, ну ты-то чего? Ну как так вообще можно?! На кой ты Метелина спрятал, что это за игры дурацкие? Тем более если у него претензии! Неужто нельзя было разобраться как-то… по-человечески?
— Можно, — спокойно кивнул Хикеракли, — что ж вы не разобрались?
— Мы? — не понял За’Бэй.
— Ну, не ты лично. Вы все, у кого друг к другу претензии. Можно с ними разойтись по-людски? Можно, За’Бэюшка, можно! Только ты чего ж с меня спрашиваешь? У меня всё гладенько, ровненько всё, ни к кому претензий не имеется.
— Шутишь? Ты ведь встретил Метелина, ты с ним говорил, ты… Ты хоть сознаёшь, что произошло? Как же теперь… — За’Бэй осёкся, глянул на графа и махнул рукой: — Ай, да шли бы вы все к лешему!
Хэр Ройш косился на листы в руках Хикеракли с очевидным интересом, Скопцов — с интересом скрытым. Драмин почесал в затылке.
— Саш, ты прости, я твои письма тоже немного почитал… так… чуток, — он почти хихикнул, и Коленвал сообразил, что оба они с Хикеракли изрядно под мухой, только Хикеракли лучше это прячет. — Я, в общем, всё понял. Граф Набедренных ни за что твоего папашу… отца твоего под расстрел отдал. В общем, я соглашусь, что действие это сомнительное. Но стрелял-то не он, стрелял-то Гныщевич — а мог ведь и не стрелять! Что ты к графу-то прицепился?
Метелин уставился на Драмина так, будто живого лешего увидел. Справедливости ради, остолбенели все. В беззлобном и рассудительном драминском пересказе эта история звучала бредово и вместе с тем мучительно однозначно. Вернее, не вполне однозначно, если вспомнить непростые отношения Метелина с отцом; «однозначно» — не то слово. Но всё же по-своему понятно.
— Ах вот оно как! — первым хлопнул себя по лбу Золотце и выплюнул едкий смешок. — Саша, ну ты и оплошал. Мало того, что стрелял Гныщевич — это всё же момент в известной мере бюрократический, но ведь у него там и своя прямая выгода наличествовала. Знаешь, скольких таких
— Да что ты несёшь! — рявкнул на него Метелин, но Золотце продолжал:
— Завод, Саша. Метелинский — вслушайся! — завод. Ты ни с того ни с сего укатил в Столицу, не потрудившись задуматься, что без тебя все важные решения твой отец принимать будет. В частности, кто там на заводе управляющим служит…
— Ты бы лучше рот прикрыл, — прошипел Гныщевич с такой яростью, что Коленвал почувствовал, как рефлексы первого курса побежали мурашками по спине. Это определённо был Гныщевич, способный вытащить нож.
Только теперь у него имелся револьвер. Гныщевич показательно не носил стрелковое оружие без повода, но ведь мог именно сегодня и захватить. В последнее время событиям понравилось складываться особенно неудачно.
Коленвал понял, что эту ситуацию ни в коем случае нельзя пускать на самотёк.
— В самом деле, бросьте! — прикрикнул он на Золотце. — Если уж говорить цинично,
— Действительно, что-то я не подумавши высказался… Меня ведь и самого в городе тогда не было, какой из меня свидетель, — притворно потупился Золотце. — А что, господин Гныщевич благородно отказывался упрочивать свои позиции кровопролитным путём? А вы, получается, его всем Революционным Комитетом уговаривали, в ногах валялись?
Гныщевич, надо признать, успел остудить гнев и снова принял насмешливый вид.
— Я ни от чего не отрекаюсь и не отказываюсь, — он слегка склонил голову, дрогнув куцым пером на извечной шляпе. — Только ты, mon chiot, сидишь в ловушке ситуации. Я расстрелял Метелина-старшего, и других тоже, и ничем Метелин-старший из других не выделялся. Соображает твой отличничий разум, в чём тут тонкость? Не сходился свет клином на этом заводе.
— Вот уж про клин вы всяко врёте, — уверенно воспротивился Золотце. — Что же касается остальных нюансов…
— Прекратите, друг мой, прекратите. Очень прошу, — внезапно прервал некрасивую сцену граф. — К чему нам сейчас всё это? Александр Александрович, я… у меня нет верных слов для вас, поскольку слова здесь очевидным образом бессильны, но я хотел бы, чтобы вы знали: мы все повинны в казни вашего отца, ведь она была следствием трагического расхождения его взглядов со взглядами Революционного Комитета — на будущее Петерберга, на то, как стоит этим будущим распорядиться…
Иными словами, Метелин-старший отказался поделиться продуктом со своих швейных мануфактур, когда от него потребовали. В изложении графа, однако же, эта прозаическая ситуация казалась возвышенной.
— …Но да, моё персональное влияние на судьбу Александра Сверславовича вы распознали верно. Я… я заслужил вашу месть.
За’Бэй завопил уже в голос:
— Граф, да вы с ума сошли! Вы же придумали этих заговорщиков только потому, что…
— Потому что я вас вынудил, граф, — с сухой усмешкой перебил Твирин и столь же категорично обернулся к Метелину: — К чьему убийству, говорите, вас подстрекало командование Резервной Армии? Мы не представлены, ваше сиятельство, но предполагаю, что стрелять вам надлежало именно в меня. Без моего согласия ни граф Набедренных, ни господин Гныщевич, ни кто-либо ещё в те дни никаких казней устраивать не мог. Зря вы не послушались генеральских советов.
— Довольно! — зло закричал Метелин. — Довольно! Меня вы решили казнить вот так? Через необходимость внимать вашим между собой разбирательствам и покаянным речам?
Все разом замолкли. В этой тишине хэр Ройш отчётливо щёлкнул крышкой часов.
— В самом деле, довольно, — он встал. — Прошу прощения, но меня ждут другие дела. Я буду польщён, Хикеракли, если ты потом позволишь мне ознакомиться и с письменными признаниями тоже.
— Это не признания, — заметил ему в спину Скопцов, доселе молчавший. — Это отповеди. И я рад, Александр, что вы их всё же излили, потому что… потому что иной возможности вам не представится.
Скрутившийся на стуле Метелин не ответил. Очевидно было, что ему плохо, мучительно плохо; хуже, чем он мог себе вообразить. Что слушания, призванные навести порядок и дать ему объясниться, очистить совесть и так далее, превратились для Метелина в бессмысленную пытку. Коленвала это доводило до белого каления, но в то же время он не видел смысла препираться и далее, тем более что ясность в виде стопки писем Хикеракли уже внёс.
— То есть, господа, получается… — Приблев смущённо потёр переносицу. — Простите, у меня язык с трудом ворочается. Получается, мы, даже принимая во внимание возможное помутнение, даже признавая свою вину… в другом вопросе, но всё же приведшем к такому исходу… Мы тем не менее приговариваем графа Метелина к расстрелу?
Приблев сказал «мы», хотя сам — единственный! — пытался этот приговор оспорить. Коленвал не понял, вызывало ли это в нём раздражение или уважение.
Все молчали.
— Да, — ответил наконец Гныщевич. — Или, Коля, ты хочешь демократического голосования?
— Хватит тыкать мне в то, что разбирательство интересует только меня, — огрызнулся Коленвал, — и даже вас, господин Метелин, не интересует! Я думаю, ситуация ясна.
— Господин Валов, чего вы от меня ждали? — тихо ответил Метелин, теряя остатки злобы. — Пламенных политических манифестов? Я от всего этого чрезвычайно далёк, я, даже и побывав на площади, никак не могу в голове уложить, что вы — вы все — здесь в самом деле… власть, что вы устраиваете казни и решаете судьбы, что мыслите себя теми, кто определяет будущее Петерберга. Это же комедия, дурной сон — приснившийся во хмелю! В каморке на втором этаже «Пёсьего двора».
— Нет, Саша, — печально вклинился Хикеракли, — это трагедия.
Метелин к нему и головы не повернул.
— Неважно, чего я ожидал, — Коленвал говорил скупо, чтобы не сорваться в нравоучения. — Вы, вероятно, не до конца сознаёте, так что объясняю вам прямо: позже, перед расстрелом, последнего слова вам, скорее всего, не дадут. Это решаю не я, но такова сложившаяся практика. Если вы хотите закурить, или что там в этом случае делают, лучше курите сейчас.
— «Сейчас» — это минимум до утра, — поправил Мальвин. — Расстрел требует публичности, а значит, сегодня он точно уже не состоится. Впрочем, и утром предвижу некоторые сложности — после сегодняшнего эксцесса горожане с неохотой будут выбираться на площадь. Но мы обязаны продемонстрировать всем интересующимся, что расстрел был, поскольку близость нашего знакомства с преступником может подтолкнуть любителей сплетен к ненужным подозрениям.
Метелин смотрел на Коленвала и мимо него. Когда он заговорил, рот его разомкнулся через силу, будто смертельно устал двигаться.
— О близости знакомства я и хотел сказать последнее слово. Последнюю волю изъявить. Я не представляю, какова эта ваша «сложившаяся практика», но я просил бы… Знаете, в Резервной Армии ходили дичайшие слухи, будто в Петерберге всех расстреливает самолично этот самый загадочный Твирин. — Метелин, собравшись с духом, обратился к Твирину: — Мы ведь действительно не были представлены, хотя я понял, кто вы такой, я даже припоминаю один эпизод в «Пёсьем дворе»… Но вы не были мне ни другом, ни даже приятелем, и потому я предпочёл бы, чтобы стреляли вы.
Твирин чуть не прикурил давно погасший окурок и рвано кивнул. Метелин горько усмехнулся, раздавленно обмяк на стуле. Скопцов что-то пробормотал, но Коленвал не расслышал.
Время, протянувшееся с приказа до появления в дверях конвоя, заполнять было нечем. Завидев солдат, Метелин поднялся с совсем уж наглядной поспешностью.
— Эй, графьё, — Гныщевич позвал негромко, но на этот раз Коленвалу удалось разобрать слова; солдаты притормозили. — Веня не был случайным человеком. Веня был тем самым человеком, что сдал мне твоего папашу. Так что, считай, ты навёл справедливость.
Метелин лихорадочно обернулся и посмотрел на Гныщевича долгим, нерасчленимым каким-то взглядом. Его губы дёрнулись, и он явно хотел что-то сказать, но передумал и лишь снова — чуть заметно — усмехнулся. Потом Метелина вывели.
Приблев шумно шмыгнул носом, подавленно поёрзал в кресле.
— Не следует обсуждать подобное вслух при солдатах, господин Гныщевич, — вежливо указал Мальвин. — Даже если вы не сомневаетесь, что они вам верны.
Хэр Ройш сомневался в том, что верность можно рассматривать как черту личности или даже характеристику взаимоотношений между людьми; он признавал этот термин исключительно как маркер прошлых деяний. Можно сказать «в этой ситуации некто остался верен начальнику» или, положим, «долгу», но нельзя — «он поступит следующим образом, поскольку верен нам». Если выражаться сухим языком, понятие это не имело предсказательной силы. В отличие, надо подчеркнуть, от иных черт личности. Естественно опираться на свои представления о том, что некто, к примеру, легкомыслен или недоверчив; но просто «верным» быть нельзя.
Сегодня это ставило хэра Ройша в затруднительное положение, поскольку более всего он желал бы отыскать метод выявления лояльности третьих лиц. Существует представление о том, что лояльность можно взрастить, и оно, вероятно, в определённой степени справедливо. Но у хэра Ройша не было на то ни времени, ни талантов, а следовательно, ему необходимо было каким-то образом выявить людей, не склонных нарушать взятые на себя обязательства. Задача сия представлялась невыполнимой, поскольку в действительности — в той действительности, которая имелась, по крайней мере, — любой человек нёс обязательства перед множественными силами. Есть Революционный Комитет и есть хэр Ройш, но от этого никуда не деваются семья, друзья, фамилия, призвание и прочее. Лишь очень наивный человек мог бы попытаться скинуть эти факторы со счетов.
Таким образом, отбор оказался непростым — даже если оставить в стороне скудность и несовершенство данных. Параметр первый: отсутствие очевидной ангажированности, способной помешать делу. К примеру, солдат Охраны Петерберга подходил, но только если был готов оставить службу и не являлся личным поклонником Твирина или Гныщевича. Любые останки аристократии выглядели заманчиво, но требовали ювелирного подхода в вопросе географии, поскольку следовало ещё раз взвесить, допустимо ли им оказаться в городе своего рождения или таком, где проживали бы их значимые родственники. Однозначно не подходили люди, имевшие ярко выраженную первостепенную лояльность, даже если она пока что не конфликтовала с интересами хэра Ройша напрямую: скажем, тавры или потомственные слуги.
Параметр второй: наличие чётко прорисованной, понятной и убедительной мотивации. Если через первое сито в сумбурном Петерберге проходили многие, то как именно приложить к кандидатам второе, хэр Ройш не вполне понимал, поскольку по-прежнему не имел ни времени, ни возможности побеседовать с каждым отдельно. Приходилось опираться на зыбкий фундамент мнений и слухов. Он не пожалел бы денег, но деньги — мотивация коварная: их всегда может быть больше. Он с радостью бы обратился к людям идеологическим и убеждённым, но пока опыт говорил ему, что глубоко преданные идее люди обычно непредсказуемы. Пример, который весь Революционный Комитет только что пронаблюдал в Третьем белом зале Городского совета, показывал, что и личная дружба может стоить недорого. Отрицательные мотивации вроде страха? Почти бессмысленны на расстоянии.
Очевидно, оставалась всё же приверженность, но не конкретной идее, а методу. Стремление действовать аккуратно и без лишних потерь. Способность поставить себе задачу и не потерять её, а главное — любовь к этому процессу.
Параметр третий: личные таланты. Разнообразные, но наличествующие. Благонамеренный дурачок бесполезен, а в худшем случае способен наломать дров. Этот параметр оценить было относительно просто.
Оставался самый тонкий, четвёртый параметр. Верность. Пусть ненадёжная, но всё же гарантия того, что человек, даже имея к тому искушение, не передумает, что будет готов потерпеть на своём пути неудачи и не сдаться. Хэр Ройш не имел ни малейшего представления о том, как этот параметр проверить.
«Испытания?» — предлагал Золотце.
«Ах, оставьте, — качал головой Скопцов. — На долю петербержцев уже выпало достаточно испытаний. И они закалили нас — боюсь, не только в лучшем смысле… Какие бы трудности вы ни сочинили кандидату, главный его враг — не страх, но искушение».
«Поясните», — коротко требовал Мальвин.
«Не нужно, я и сам понимаю, о чём говорит господин Скопцов, — вмешивался хэр Ройш. — Нет смысла опасаться, что нас предадут, испугавшись чего-то дурного. А вот забыть о Петерберге, увидев другую, лучшую жизнь, могут даже самые надёжные кандидаты».
«Значит, — продолжал Скопцов, — вас интересуют те, кого не интересует лучшая жизнь. По тем или иным причинам».
«По тем или иным причинам».
Инициатива Коленвала выпала удивительно не к месту. Прежде хэр Ройш колебался относительно того, следует ли ему идти к кандидатам одному. Теперь же, когда сроки уже были назначены, покинуть пресловутые разбирательства вчетвером означало бы привлечь к себе чрезмерное внимание. Это не стало бы большой проблемой, но выглядело излишним. Впрочем, и до слушаний по поводу Метелина хэр Ройш склонялся к тому, чтобы действовать единолично.
«Вы что же, нам не доверяете?» — опечалился Скопцов.
«Напротив. Мне кажется, мы жили бы в лучшем мире, если люди яснее понимали бы, что доверие не означает непременного соприсутствия везде, где таковое возможно».
«Но вы же сами признаёте, что плохо разбираетесь в людях, — фыркнул Золотце. — Разве не это вам сейчас особенно необходимо?»
«Нет, я надеюсь, что верных людей с вашей помощью уже отобрал. «Верных» в значении «правильных». Поскольку «верных» в привычном значении не бывает в природе».
«Это чушь», — закурил Мальвин. Хэр Ройш снисходительно приподнял брови:
«В моём представлении — не бывает. Если ваши представления отличаются, воспитывайте себе верных людей во Второй Охране. А
Инициатива Коленвала выпала не к месту, но и отказать ему хэр Ройш не мог. Не только потому, что тот упрямо требовал
Хэр Ройш никогда не любил шахматы, нарды и прочие настольные игры. Отца это расстраивало и сердило: он утверждал, что склад Костиного ума к тому располагает, и не мог взять в толк, почему логические ухищрения и победы оставляют того равнодушным. Хэр Ройш, надо заметить, своей природной склонности не отрицал: считал он средне, но комбинации держал в голове легко, поэтому определённые успехи имел, особенно в пресловутых шахматах. Однако они его не радовали.
«Видите ли, — пытался он объяснить когда-то отцу, — это всё ненастоящее. Да, мне ясна система условных обозначений: вот император, его нельзя терять. Но в то же время это всего лишь деревянная фигура на столе. Как я могу всерьёз хотеть его защитить?»
«Константий, вы меня разочаровываете, — хмурился отец. — Это действительно условность, и мне крайне неприятно видеть в вас непонимание оных».
«Но все условности взаимозаменяемы. Я могу в любой момент придумать иные правила расстановки фигур, при которых гибель императора окажется желанной. Чем ваши условности будут лучше моих?»
«Изяществом и сложностью системы. Хотеть же вы должны не защитить императора от моих нападений, а продемонстрировать не меньшее изящество и сложность мышления. Прелесть гибкого ума заключается в способности принять заведомые правила игры и победить в их рамках».
«Не хочу», — должен был отвечать тогда Костя, но не отвечал.
Но всё менялось, когда на место фигур становились настоящие люди, силы и события. Метафора пошлая, однако иной у хэра Ройша не имелось. Сложный, многофакторный отбор кандидатов, из которого он полностью не вышел даже во время осады, занимал его куда сильнее, чем сумела бы занять любая абстрактная игра.
При этом хэр Ройш вовсе не был азартен, и высокие ставки не кипятили его кровь. Напротив, он скорее видел в этом некоторую свою ущербность. Ведь отец был прав, разум его располагал к шахматам и нардам, а не к настоящей политике, где вражеский император реален, однако реальны и возможные потери.
Хэру Ройшу было страшно, мучительно страшно терять свои фигуры. Вероятно, именно поэтому он, сам того не заметив, сократил их число до минимального. Мир хэра Ройша был сложнее и изящнее любой доски для настольных игр, он имел множество измерений и не делился на своих и чужих. Но он делился на тех, кого терять страшно, и тех, кем можно пожертвовать.
Во вторую категорию постепенно переходило всё больше членов Революционного Комитета.
Скажи он подобное вслух, это наверняка прозвучало бы так, будто хэр Ройш полагал себя человеком, фигуры разменивающим. Однако жизнь наглядно — руками Метелина — демонстрировала обратное. Хэру Ройшу оставалось лишь предельно сократить набор фигур, с которыми он не сумел бы расстаться, и обезопасить их.
Здесь можно было бы возразить, что в таком случае подобных фигур лучше вовсе не иметь, и в том имелся бы определённый резон. Хэр Ройш и сам бы этого хотел. Но без ценных фигур вся игра теряла смысл. И потом, он бы в любом случае не мог отказаться от себя.
Испытывал он по этому поводу не азарт, но досаду и страх. Так что нет ничего удивительного в том, что покушение на графа подстегнуло планы хэра Ройша просоленной розгой. Есть ли в этой жизни нечто более ценное, чем безопасность? Есть.
Безопасность, обретённая при помощи предусмотрительного риска.
Кандидатов хэр Ройш собрал в одной из малых аудиторий Академии — не из любви к иронии, а ввиду удобства. Во время осады он велел обустроить по соседству центр радиосвязи; во время осады же ему естественным образом довелось часто встречаться с господином Пржеславским. Хэру Ройшу бросилось в глаза, что тот старше — или даже старее, чем помнилось по студенчеству. По крайней мере, лёгкая апатия многоуважаемого главы Академии ассоциировалась именно с возрастом. Он соглашался помочь, но не спешил с услугами и не пытался приправить свои действия показным энтузиазмом. Это было удобно.
Хэр Ройш не стал предлагать господину Пржеславскому присоединиться — тот был слишком привязан к Академии, — но в аудитории имелся один сотрудник секретариата. Вместе с ним там сидело ещё человек тридцать — двадцать семь, если быть точным. Это была лишь первая группа — группа тех, на кого хэр Ройш возлагал особые надежды. Она получилась небольшой, но её должно было хватить.
Если быть совсем точным, двадцать восемь. В помещении присутствовал лишний человек. Господин Туралеев пришёл с супругой.
Пока хэр Ройш снимал пальто, мысли его лихорадочно раскладывали по чашам весов факты. Сам господин Туралеев представлялся ему кандидатурой весьма разумной: он был иностранцем без дипломатического прошлого, то есть человеком минимально ангажированным, но обросевшим, то есть не вызывающим лишних подозрений; карьеристом, связавшим свою будущность с Революционным Комитетом; искателем выгоды, но договороспособным и не слишком жадным. Элизабета же Туралеева, в девичестве Асматова, представляла собой совершенно иной вопрос. До сих пор она демонстрировала Революционному Комитету понятную лояльность, но многого ли та стоила теперь, когда в паре сотен метров от казарм взорвались её отец и племянник? Родственники графини Туралеевой проживали в Старожлебинске и Столице. При этом с супругом они относились друг к другу почти как к равным — к счастью в общем случае, к сожалению в данном. Он вряд ли сумел бы остановить её, прими она неудобное решение.
Главное же сомнение хэра Ройша проистекало из того, что он приглашал господина Туралеева не совсем с теми же целями, что и прочих. Хэру Ройшу хотелось, чтобы в Петерберге остался человек, не имеющий прямого отношения к Бюро Патентов или даже Революционному Комитету, но видящий положение вещей достаточно объёмно. Распространять это доверие на супругу кандидата ему вовсе не улыбалось.
В то же время оба Туралеевых, кажется, по-прежнему верили в золотцевские печи. Фальшивая беременность стесняла графиню в действиях. Но от фальшивой беременности при желании можно и отказаться. Много факторов.
Скопцов госпоже Элизабете Туралеевой однозначно доверял, но, опять же, это было до осады.
— Госпожа Туралеева, — развернулся хэр Ройш, когда молчать далее стало неприлично, — моё почтение. Вас, однако же, ввели в заблуждение: данная встреча не подразумевает эскорта.
— И вам моё почтение, хэр Ройш, — ответила та низким, мелодичным голосом. — Но вы заблуждаетесь: я здесь не в качестве эскорта. Я знаю, о чём вы собираетесь говорить, и пришла послушать.
— Вы знаете, о чём я собираюсь говорить?
— Предполагаю.
— В таком случае вы должны
Господин Туралеев без вызова упёр одну руку в бок, а второй приобнял супругу.
— Как сказать, — заметил он. — Видите ли, сам я как раз таки не имею отчётливых предположений, зачем вам понадобилось это собрание. А Лиза имеет. Из чего я сделал вывод, что привести её сюда — ценнее, чем прийти самому. Если хотите, я вас оставлю.
Хэр Ройш хмыкнул.
— Не стоит.
Поколебавшись, он решил занять место перед кафедрой, дабы иронические воспоминания о студенческих годах не затмевали разум — хватало и того, что кандидаты расселись перед ним за столами. Всего их было, выходит, двадцать восемь. Помимо Туралеевых в аудитории находилась Лада Жельбицына, бывшая кухарка Копчевигов, зарекомендовавшая себя мастером вшивания взрывчатки в тулупы и, кажется, теперь влюблённая в Золотце, а вместе с ней и ещё пяток слуг разных мастей; два поручика, оценивающих изменения в Охране Петерберга скептически; один уже упомянутый помощник господина Пржеславского; проклятая Вишенька Ипчикова; четверо студентов Академии; два секретаря, ранее служивших в Городском совете; один управляющий — теперь, в сущности, владелец — завода из тех, кто не вошёл в Союз Промышленников, но не был по этому поводу и расстрелян; и различные письмоводители из образованных, но скромных, собранные по Конторскому району. Хэр Ройш досадовал на то, что в первую группу не попало ни одного торговца, но сейчас оторвать их от дел было почти невозможно, слишком напряжённая экономическая ситуация сложилась в Петерберге. Купеческая среда предлагала интересные кандидатуры, но Мальвин отговорил хэра Ройша, сославшись на то, что купцы не умеют не пускать слухи, да и личная выгода им в нынешних условиях особенно дорога. Оставшиеся аристократы могли быть полезны, но требовали индивидуального подхода. Начать же хэр Ройш решил с тех, кого знает лично — таких было большинство, — или с тех, в ком уверен почти однозначно.
Выдержав паузу, он положил портфель на кафедру за своей спиной и приступил.
— Я не умею и не буду читать речей. В некотором смысле каждый из вас оказался здесь именно потому, что речи вам для понимания не требуются. Думаю, вы все согласитесь с тем, что революция в Петерберге преуспела. Я говорю сейчас не об экономике, но об убеждениях. Можно жить без Четвёртого Патриархата. Можно быть без Европ. Можно жить, не оглядываясь ежеминутно на сословия. — Хэр Ройш постучал друг о друга кончиками пальцев. — Полагаю, так должна жить вся Росская Конфедерация.
Изумлённого вздоха не последовало, хотя некоторые запереглядывались.
— Главная беда Росской Конфедерации состоит в том, что наше отечество слишком велико, — продолжил хэр Ройш. — Может, у Четвёртого Патриархата и были благие идеи, однако до зауральских ыздов они попросту не дотягиваются. Любой, кто претендует на смену строя, должен это понимать, иначе
— Ыздам нужна самостоятельность, — заявил студент побойчее. Хэр Ройш поморщился:
— Не перебивайте. Но да, вы правы, ыздам и городам нужна некая самостоятельность. У меня нет пока однозначного ответа, как её реализовать; откровенно говоря, я для того вас и собрал, чтобы вы помогли нам сделать первый шаг в этом направлении.
Вот теперь изумление по аудитории всё же прокатилось. Госпожа Туралеева удовлетворённо усмехнулась.
— Руки любого правительства коротки. Всегда, а тем более в такой большой стране. Именно поэтому, — хэр Ройш поискал верное выражение, — любой руке нужны пальцы, не только её продлевающие, но и способные выполнять мелкую работу. Я предлагаю вам такими пальцами стать.
— Что конкретно вы под этим подразумеваете? — поправил очки помощник господина Пржеславского, лысеющий господин из тех, что всю жизнь проживают между тридцатью и сорока.
— На данном этапе — шпионаж, в дальнейшем — контроль. Я мог бы подыскать более изящные слова, маскирующие сущность явления, но не вижу в этом необходимости. Хочу сразу подчеркнуть: я не планирую требовать от вас активных и открытых действий ни сейчас, ни впоследствии, и я не предлагаю вам в качестве будущей награды публичную власть. Она организуется на местах сама, желающие найдутся. Представьте себе… — хэр Ройш замялся. — Представьте себе, что население района, куда вы направитесь, — это тесто. Вашей задачей будет сперва изучить его ингредиенты, а потом вылепить их в нужную форму. Замесится оно само.
— То есть вы прям нам предлагаете ехать в зауральские ызды? — снова выступил бойкий студент.
— Не только в зауральские. По три-четыре человека в крупнейшие города Росской Конфедерации — пока что. Насколько это возможно, мы поспособствуем вам с обустройством на новом месте; оттуда действовать придётся самостоятельно, сперва, возможно, не выдавая своего знакомства друг с другом и наверняка — связи с Революционным Комитетом. Я предоставлю вам официальные бумаги. На первых порах они не будут иметь юридического веса, но возымеют его чуть позже. Вы будете предоставлять мне информацию о том, какова ситуация в ыздах и городах, и влиять на неё по мере необходимости.
Управляющий с вольнолюбивого завода кашлянул.
— В такой ситуации полагается спрашивать, что помешает нам вас выдать, — заметил он с нотой иронии. — Тем более если вы предоставите наглядное доказательство в виде бумаг.
Это был самый тонкий вопрос, на который хэр Ройш по-прежнему не имел ответа, поэтому он сделал единственно верное в таких ситуациях: ответил на него собственным вопросом.
— А зачем бы вам нас выдавать?
— Ну… — развёл руками управляющий. — Допустим, за деньги, да и мало ли что предложат.
— Если бы вы превыше всего ценили деньги, вы бы состояли в Союзе Промышленников, — снисходительно отмахнулся хэр Ройш. — Да и с другими благами я бы не спешил. Вероятность того, что после ухода Четвёртого Патриархата некие местные силы попытаются расширить своё влияние до всей Росской Конфедерации, не так высока, как вам кажется. Любому городу сперва потребуется разрешить внутренние проблемы — то есть сделать то, к чему Петерберг уже пришёл и за счёт чего уже опережает прочие земли нашего отечества. Если вы выдадите свою связь с Петербергом, это принесёт вам же самим больше опасности, чем пользы. Не стоит забывать и о том, что помимо вас в городе будет как минимум ещё один человек, имеющий возможность проинформировать Революционный Комитет. Вы действительно хотите ввязываться в эту игру?
— Что если захотим? — поспешил вклиниться другой студент.
— Тогда вас придётся сменить, — хэр Ройш пожал плечами, — чего лично мне бы не хотелось. Я чрезвычайно тщательно отбирал тех, кого пригласил на эту встречу. Я поручаю вам будущее нашего отечества.
— Вот уж так уж, — порозовела кухарка Лада Жельбицына, — а говорите, речей не читаете.
— Позвольте уточнить: будут ли в этих бумагах прописаны
— Не в этих. Да, мы обязуемся разрешить вам стать нашими пальцами.
— Звучит не слишком заманчиво, — хмыкнул господин Туралеев.
— Быть может, для вас, поскольку вы привыкли занимать высокую должность. Но и вам следует задуматься, какие перспективы открывает подобная роль. Я не говорю о хорошем жаловании, не говорю о статусе и даже о возможности нести дело революции за пределы Петерберга. Я говорю о возможности сформировать будущее лицо Росской Конфедерации.
— Вы простите, хэр Ройш, — улыбнулась госпожа Туралеева, — но это звучит несколько наивно. Я понимаю шпионский этап: наверняка у вас и шифр уже разработан, и места для нас — вернее, коль уж скоро меня вы не приглашаете, для
Очень хотелось надеяться, что отправлять лично господина Туралеева в Куй всё же не придётся. Он здесь не за этим.
— Дальше ничего, — неохотно признал хэр Ройш. — На шпионском, как вы выражаетесь, этапе вам предоставляется самостоятельность, обратная сторона которой не подразумевает прямой поддержки.
— Но всё изменится на этапе контроля?
— Именно так.
Туралеева качнула головой, сверкая роскошными сапфирами в ушах и источая скепсис.
— Не станете же вы таить от нас, как и когда произойдёт переход от амбициозного, но опасного этапа шпионства к сладким его плодам, к признанию и власти?
Хэр Ройш поджал губы. Вероятно, на его месте вполне естественно было бы испытать в адрес спорщицы раздражение, однако ему, напротив, нравился этот диалог. Неагрессивная оппозиция всегда демонстрирует твою честность и готовность к беседе. Другие кандидаты, быть может, ещё не успели осознать собственные возражения, но невысказанные сомнения повисли бы у них в голове мёртвым грузом. Груз же затрудняет странствия.
— В вопросе сроков неизбежны колебания, — медленно ответил хэр Ройш, — но в целом я рассчитываю на то, что процесс займёт меньше года, а где-то, быть может, всё устроится значительно быстрее. Обсуждать, как именно это случится, в общем случае бессмысленно, поскольку такие эпизоды разрешаются индивидуально. Есть основания полагать, что при наилучшем развитии событий от некоторых из вас потребуются серьёзные шаги буквально по истечении месяца-двух. Более точные пожелания прозвучат, как только станут актуальны. Я полагаю, что их доставит вам силовая поддержка, когда она прибудет.
— Силовая поддержка? — нахмурилась Жельбицына.
— Солдаты, — объяснил ей помощник Пржеславского и покачал головой: — Так что же, хэр Ройш, вы всё-таки планируете кровавый переворот во всей Росской Конфедерации?
— Помилуйте, — сморщился хэр Ройш. — Ни к чему стремиться пролить чью-то кровь, она проливается сама. Нет, речь идёт именно о поддержке — о небольшой группе солдат для каждого из вас, призванной вас обезопасить, когда вы сочтёте нужным обнаружить своё влияние. — Он вздохнул. — Право слово, схема не кажется мне столь уж сложной. Вы прибываете в город; выясняете, кто в нём имеет наиболее обоснованные претензии на власть; так или иначе находите с ними общий язык, желательно — исподволь влияете на их действия. Если же это не происходит естественно, со временем вы обнаруживаете свою должность, предлагаете соглашение от лица Петерберга и помогаете новой местной власти найти направление, соответствующее общему курсу нашего отечества.
— Который задаёте вы, — усмехнулась Туралеева.
— Который задаёт историческая необходимость. Вы же не думаете, сударыня, что, не стой перед вами сейчас я, на моём месте не был бы кто-то иной?
— Кто знает.
— Бунты случились не в одном Петерберге, — напомнил хэр Ройш. — Вместе с последними законами Четвёртый Патриархат сам подписал себе приговор. Но вряд ли мы хотим, чтобы его гибель привела к дроблению нашего отечества и распадению его на исторические земли, не так ли? Европейское Союзное правительство снимет свои санкции, как только мы наведём у себя порядок, а для порядка необходим единый вектор движения.
— А мы его, следовательно, должны… нашёптывать? — подала голос проклятая Вишенька. Голос звучал заинтригованно.
— В некотором роде, — согласился хэр Ройш.
Кандидаты заёрзали, тем выдавая в себе напряжение мысли. Это хэра Ройша устраивало: меньше всего он хотел бы, чтобы в первой группе оказались люди, которые взяли бы на себя непомерные обязательства и не вынесли таковых.
— Я предлагаю вам два дня на осмысление услышанного, — решил он подвести итог беседы. — Уточню также, что вам не будет предоставлена свобода выбора в том, куда именно вы направитесь, хотя я готов выслушать пожелания. В том случае, если вы откажетесь, вам не грозит ничего, кроме дополнительного внимания к вашим контактам за пределами Петерберга. Надеюсь, вы верно поймёте такую предосторожность. С теми же, кто выразит согласие, я продолжу беседу индивидуально. — Хэр Ройш подобрался; он чуть было не забыл свои следующие слова, и это придало им особый вес. — Кроме того, прошу учесть, что предложение это озвучил я. Его обсуждение с другими членами Революционного Комитета не подразумевается. Вопросы?
Разумеется, обсуждение с Мальвиным, Скопцовым или Золотцем, то есть с так называемым Бюро Патентов, было вполне допустимо, но говорить об этом вслух хэр Ройш не стал. Он обдумывал это ранее и пришёл к выводу, что на первых порах лучше в самом деле нести за сие начинание личную ответственность. Чем меньше кандидаты знают, тем легче их проконтролировать.
Кухарка Лада Жельбицына никогда и нигде не обучалась специально, но руку подняла со студенческой уверенностью:
— Вопрос! Я, ну, я не очень… пишу я плохо. Это же помешает?
Хэр Ройш мысленно скривился. Этот аспект он совершенно упустил.
— В условиях налаженной радиосвязи — не слишком. Но, как вы понимаете, здесь мы не можем дать никаких гарантий, хоть и планируем… — хэр Ройш запнулся, поскольку имел сомнения в необходимости затрагивать сию обширную тему прямо сегодня, когда никто ещё не соглашался сотрудничать. — Хоть у нас и имеются особые планы на радиосвязь, — предельно абстрактно выразился он. — Да, эти планы нам ещё предстоит обсудить отдельно. Что же касается вашего, госпожа Жельбицына, неумения писать… придётся вам всё же обучиться. Я предоставлю педагога.
Она собранно кивнула, чуть смутившись «госпоже», но на этом вопросы её не исчерпались, и пухлая ладошка снова взметнулась в воздух:
— И ещё вопрос! Только он, как это, глупый он. Вы мне объясните, я ж не смыслю. — Кухарка Лада Жельбицына немного помялась, подбирая слова. — Вы всё говорите: Четвёртый Патриархат то, Четвёртый Патриархат сё, приговор себе подписал… Только как же он подписал, когда они заседают себе в палатах? Шестерых-то поубивали, да это ж сколько ещё осталось?
Хэр Ройш хмыкнул. Кухарка Лада Жельбицына могла показаться неочевидным кандидатом на столь ответственную должность, но сейчас он был более чем доволен собственным выбором. Хикеракли ведь вполне резонно утверждал, что у слуг есть особая, житейская острота ума, которой господа не располагают, да и двери перед ними открываются охотнее. Девица может быть не слишком грамотна и не так уж хороша собой, но первое поправимо, а второе неважно. Важен здравый смысл — и он куда важнее любых изящных и сложных построений, выплетенных разумом тех, кому более некуда приложить свою голову.
— Поверьте, — отвечал хэр Ройш, глядя в блестящие глаза кухарки, — дни Четвёртого Патриархата сочтены. Он развалится не потому, что того хочет Революционный Комитет или лично хэр Ройш, а потому, что таков естественный ход вещей, цепочка причин и следствий. Я предпочту не вдаваться в детали на сегодняшней предварительной встрече, которую многие могут покинуть неготовыми к сотрудничеству, но надеюсь, что вы прислушаетесь ко мне, когда я скажу, что это не праздная вера, а насущная данность. Срок Четвёртого Патриархата вышел. Впрочем, — прибавил он после короткой паузы и довольно улыбнулся самому себе, — впрочем, поверьте, вместе с вами мы сделаем всё для того, чтобы пуще прежнего его укоротить.
Укоротить ночь сном, конечно, не удалось.
Такое бывало и прежде — сон не давался Твирину, не приносил ни отдыха, ни забытья с самых первых казарменных дней. Нашлось даже рациональное объяснение: в доме Ивиных спальни воспитанников были общими, почти на десяток человек, и привычка к чужим шорохам, вздохам и бормотанию делала ночное одиночество противоестественным. Следовало пойти по пути мнимого популизма ещё дальше и ночевать в солдатском бараке, но не сложилось. Да и хорош бы он был со своими кошмарами при свидетелях.
С сегодняшним, например, кошмаром.
Глухота камеры, слепота зарешеченных окошек — и хоть ни лешего не видать, за окошками точно не Петерберг, нет. Простор, но давящий хуже всякой тесноты. Такой простор, который сам по себе — камера.
И Твирин волен выйти в любой момент, но как только он выйдет, ловушка захлопнется, схлопнется, съёжится, сожмётся до размеров кулака и так раздавит, расплющит, перемелет в труху оставшегося внутри человека.
Пока не взглянешь ему в лицо, это знание — глупая страшилка, которую легко вытряхнуть из головы.
Когда уже взглянул — не получится.
Ещё до наступления ночи по казармам деловито шнырял Скопцов. Кого-то искал, о чём-то вроде бы расспрашивал пленных — но не всех подряд, а выбранных с неким умыслом, о котором Скопцов не хотел говорить, а Твирин — слышать. Добравшись в своём обходе до Западной части, Скопцов напросился к Твирину в кабинет за горячим чаем или глотком алкоголя — кажется, у него прихватило горло, в расспросах пленных орган небесполезный.
Эта насквозь бытовая просьба Твирина в нынешней ситуации ошеломила столь заметно, что Скопцов пустился в оправдания: мол, страшно, конечно, страшно и больно, однако никак нельзя пускать дела на самотёк, пусть даже по случаю траура.
Мы столь за многое ответственны, траур для нас теперь роскошь.
Прогрев своё горло, Скопцов обход возобновил, но перед этим всё же попробовал добавить оправданиям хоть какой-то убедительности: скорчил печаль и оставил Твирину те самые письма графа Метелина. Почитайте, мол, покуда я в Западной части буду, всё же в некотором роде последние слова, правда, потом их надо бы к хэру Ройшу на стол, так что не задерживайте, будьте любезны.
Последние слова, которые передают из рук в руки с предупреждением «не задерживать» — словно конспект лекции, где никто не удосужился побывать, или чью-нибудь искромётную сатиру на преподавателя.
Право, лучше бы Скопцов к Твирину не заходил.
И уж точно лучше бы Твирин не прикасался к письмам графа Метелина.
Граф Метелин рассудил верно: Твирин действительно
Граф Метелин не человек, он размашистые буквы на капотах шикарных «Метелей». В худшем случае — бывший работодатель Приблева, Коленвала, Драмина и, конечно, Гныщевича; фигура умолчания в разговоре о том, откуда вдруг взялся Союз Промышленников.
Граф Метелин преступник, убийца одного из членов Революционного Комитета.
У графа Метелина перепуганные глаза и тоскливая усмешка человека, ставшего заложником собственных чрезмерно категоричных действий. У Твирина наверняка точь-в-точь такая же.
Когда Скопцов возвратился, ему оставалось лишь кривиться и глотать возмущение, которого он никогда не умел выразить.
Письма графа Метелина Твирин сжёг.
Пусть любопытство хэра Ройша и прочих страждущих удовлетворяется в устной форме — с помощью Хикеракли, Драмина, самого Скопцова или кто там ещё успел прочитать. Большего Твирин для графа Метелина сделать не мог.
Не считая того, на что он уже согласился.
Переполненные пленными казармы не прекращали гудеть даже ночью — каждый отдалённый выкрик, каждый сапожный топот метил прямо в голову, отбирая последние крохи спокойствия. Сколько это продлится? Как Революционный Комитет намерен поступить с пленными? Почему Твирин до сих пор не видел, чтобы кто-нибудь обсуждал решение?
Потому, вероятно, что сам себе запретил впредь распоряжаться чужими жизнями, узнав о приближении Резервной Армии. И вот теперь она ближе некуда, прямо в наших бараках, и есть мнение, будто благодарить за то надо Твирина — а он прячется в абстрактных терзаниях совести от конкретных проблем сегодняшнего дня. Понимая, но не сознаваясь, что без его участия проблемам грозит самый людоедский финал.
Вот что, например, помешает Революционному Комитету расстрелять целую армию?
Правильный ответ: жадность до патронов, всё же не из воздуха пули отливаются и порох не по углам наскребается. Но уж всяко не обещание безопасности тем, кто поднимал белый флаг. Обещание-то давал Твирин, а Твирин самоустранился от распоряжения чужими жизнями. Лучшее время нашёл!
Думы эти не добавляли уверенности в совершённом выборе — а впрочем, можно ли считать его всамделишно совершённым? Если Твирин выбрал самоустраниться, разве должен он сейчас находиться в казармах?
Но ведь чистейшую правду выслушивал Хикеракли перед переговорами с вражеским командованием: сними Твирин дарёную шинель по своей воле, быть ему дезертиром и предателем доверившихся. Приучил к себе, прикормил с руки, вдохновил срывать погоны, нарушать все подряд уставы и пакты — а тут вдруг передумал и бросил на произвол судьбы?
Так даже с собакой обращаться стыдно.
Граф Метелин, зачем же вы пренебрегли предложением своих генералов? Вы и вообразить не можете, до чего бы это было правильно и красиво — пристрелить Твирина на следующий день после триумфа! Закономерный конец эпохи популярных решений, в меру трагический, не в меру пошлый, но главное — несомненно закрывающий эту страницу петербержской истории.
Неужели всё дело в том, что история не роман? Бросьте, ваше сиятельство, петербержская история — вполне роман, по крайней мере, некто Твирин, гражданское лицо без биографии, неясным образом умудрившийся подмять под себя Охрану Петерберга, изо всех сил пытался написать её романом. И до определённого момента у него выходило даже сносно, ваше сиятельство. Вы не читали, вы слышали в дурном пересказе столичных сплетен, но уж поверьте на слово.
А может, траекторией выстрела вы тоже писали роман — просто не об общественном, а о своём. Сгоревшие листы бумаги указывали на это слишком красноречиво. Но ваш роман был семейной сагой, где политические перевороты лишь фон; какой сочинитель решится отдавать на откуп фону мотивацию самого острого сюжетного поворота? Нет, вам не нужна была смерть абы какой значимой для Петерберга фигуры, косвенно ответственной за случившееся с вашим отцом, — вам подавай непосредственного виновника.
Да только на фоне политических переворотов их не бывает, ваше сиятельство. Этот змеиный клубок интересов не распутаешь произвольным назначением шельмы. Вы ведь играли в детстве в игру, где после каждого кона с закрыванием глаз кто-то из игроков не «просыпается», потому что мёртв, а живые ищут в своих рядах замаскировавшегося лешего, чтобы казнить? Леший выбирается жребием, природа его известна одному тому, кто водит, — припоминаете? Так вот, Твирин как-то раз… то есть, конечно, Тимофей Ивин испортил остальным воспитанникам игру, когда взялся водить и вовсе не сделал жребия с лешим. Настоящим жребием были те самые карточки, на которых написано, кто выжил, а кто убит — он раскладывал их не глядя и завороженно наблюдал, как остервенело вычисляют шельму игроки, пытаясь постичь логику её злодеяний.
Конечно, они злились, выяснив, что шельмы не было. Вот и вам теперь паршиво.
Вам что-то брякнул Хикеракли, а вечером второго дня своего заключения вы пишете, что разговорили единственных доступных вам собеседников — грузчиков «Пёсьего двора», приносивших воду и пищу. Можно ли в судьбоносном решении опираться на их слова? Мол, всему городу известно, графа Метелина-старшего арестовали аккурат после приёма у графа Набедренных.
Да вы и сами знаете: нет, нельзя. Но делаете это, потому что пустые и вязкие дни заключения мотают вам нервы, потому что под конец этих дней грохочет артиллерия, а вы по-прежнему заперты, вы ничего не можете и вам даже нечем отвлечься от бессилия своего ожидания.
Для человека, прошедшего через такое издевательство, вы ещё чрезвычайно осмысленно действовали.
Вы сильный человек, ваше сиятельство, поразительно даже сильный, но вы вернулись в Петерберг со страниц какого-то другого романа, а потому Петерберг вас пожрёт: споит, посадит под замок, подержит взаперти подольше и выпустит, когда вы уже созреете для кровопролития. Приговорит к расстрелу устами вашего друга и — на закуску — зачитает во всеуслышание кое-что из ваших откровений устами вашего приятеля.
Жуткая расплата за жанровое несоответствие.
— Ох, дымно-то как! — удивился постучавшийся к Твирину солдат. — Зачем же вы этим дышите?
Действительно — страшно накурено, но не только накурено. Жечь письма графа Метелина прямо в кабинете, вероятно, было излишне. Твирин усмехнулся: получается, вот ими он и дышал. Как будто прочтения мало для кошмаров и бессонницы.
— Хорошо, что вы уже проснулись — вам велено передать, что через полчаса надо бы выдвигаться на площадь. Господин Мальвин за вами зайдёт, если не возражаете, у него беседа какая-то, — солдат ещё раз оглядел задымлённый до рези в глазах кабинет. — Может вам это, ну, ствол-то пока почистить?
— Спасибо, — пробормотал Твирин и вмиг похолодел.
Такая короткая длинная ночь, так быстро пролетевшая в своей мучительной нескончаемости! Казалось, её не перетерпеть, а утро уже стучится в дверь гонцом от Андрея, совершенно уверенное, что Твирин за полчаса будет готов стрелять в графа Метелина.
Стрелять, н-да.
— Ну я это, за полчаса-то занесу, — ухватился солдат за обрез, покоившийся на столе, и неодобрительно покачал на него головой: — Что ж вы с такой поганью ходите? Кто ж так режет, вот дурачьё, взялись резать — так хоть бы с соображением! Дуло-то обпилить по-человечьи им кто мешал… Ну ни уму, ни сердцу, тьфу.
От непрошеной мудрости Твирин мог разве что отгородиться очередной папиросой. Обрез был тот самый — взятый без спросу, чтобы барон Копчевиг упал в ноябрьскую грязь и тем утащил за собой весь Городской совет. Весь старый мир.
Разбираться, хорош обрез или плох как оружие, надобности не возникало — Твирин ведь больше ни разу не стрелял из него.
Твирин вообще больше не стрелял — ни до того, ни потом.
Не убивал своими руками. Только приказом.
Должен был — когда казнили хэра Штерца, но толпа на площади вдруг взбрыкнула, вот-вот сцепилась бы с солдатами, и нельзя было принуждать их поднимать ружья на простых горожан… Камертон подсказал: скомандовать солдатам расстрелять хэра Штерца, не доводя до ступеней Городского совета.
Камертон был по своему обыкновению прав, а Твирин так и не узнал, как это — убить человека не по мгновенному решению, не повиновавшись моменту, а целую ночь промаявшись мыслью: придётся.
(Придётся, если не заберёт на себя эту повинность другой, только вероятность того была исчезающе мала — и не сбылась, конечно, вместо неё сбылась вовсе уж непредусмотренная.)
Не узнал, так узнает сегодня.
…Но хэр Штерц хотя бы не писал писем о сложных своих чувствах, не просил с неизбывной тоской, чтобы жизни его лишал не друг и даже не приятель! Впрочем, кое-что он писал, кое о чём просил — ходатайством, официальным, и официальность эта спасала. Хэр Штерц был частью большого действа по низвержению в грязь старого мира — и это тоже жестоко, однако жестоко по необходимости, а не так, как теперь.
Или всё дело в том, что
Через четверть часа он велел сердобольному солдату положить обрез обратно на стол — слишком дрожали руки, чтобы протягивать их.
Папиросы таяли одна за другой.
— Вы нездоровы? — с порога осведомился Андрей. — Да что ж такое, вот и господин Скопцов простуду подхватил! Когда уже закончится эта зима.
Твирин едва не рассмеялся: не закончится зима, не растает снег, просто не сможет — пока все мы будем со столь обыденными лицами встречать расстрелы! Андрей ведь знал графа Метелина гораздо лучше, чем Твирин, они проучились вместе два полных года, а его волнуют простуды.
На незастёгнутую шинель Андрей покосился с осуждением, но промолчал. Хорошо, что она отвлекла его от прочих симптомов подлинного недуга Твирина — коснуться-таки обреза было нелегко. Словно он обожжёт или сразу оттяпает пальцы.
А за пределами кабинета был воздух — до того холодный, сырой и пьяный, что мутилась голова.
— Господин Мальвин, вы в своём уме? — уставился Твирин на «Метель», ожидавшую подле барака. После казней петербержских аристократов наверняка остались бесхозные.
— Я вас умоляю, — отмахнулся Андрей, — нам на другой конец города, лошадей нынче не оберёшься — мы ведь ловим по лесам беглецов, да и товарное сообщение с деревнями восстановлено, кое-где начато спешное строительство… В общем, уже и конюшни Резервной Армии приспособлены под наши нужды, которые, смею заметить, вас нисколько не беспокоят. А я как раз обучился управлению авто — изумительно приятное и, пожалуй, анатомичное занятие, сродни стрельбе. Так что не вижу поводов не воспользоваться случаем.
Всю ночь дышать дымом писем приговорённого, а по утру отправится исполнять приговор на его же собственном детище. Вот уж воистину — какие могут быть поводы не прокатиться?
Управлял «Метелью» Андрей в самом деле уверенно, как будто тривиальнее этого занятия быть ничего не может. Впрочем, ему всегда без труда давались любые навыки тела — когда Мальвины наняли для его подготовки в Резервную Армию отставного офицера, той же стрельбой он овладел мгновенно. Быть может, с виртуозностью Золотца ему и не тягаться, но сейчас Твирину отчётливо припомнилось завистливое восхищение, с которым он в детстве встречал успехи Андрея.
Если бы не то восхищение и не те успехи, ещё большой вопрос, хватило бы у Твирина наглости одним ноябрьским днём без спросу взять обрез.
…Он не хотел, чтобы в неразберихе подумали на кого-то из солдат, и потому подошёл вплотную, приставил дуло почти к самой голове барона Копчевига. Леший, он не задумывался, что это будет так
— Будьте любезны, цельтесь в голову, — произнёс Андрей тоном, коим предупреждают о нежелательности шума или курения, — хотелось бы, чтобы смерть наступила мгновенно. Видите ли, сегодняшний расстрел несколько отличается от предыдущих… Это треклятое убийство подорвало спокойствие в городе, мы, безусловно, усилили патрули, но люди ещё некоторое время будут опасаться выходить на площади — мало ли что. Да и в целом, кхм, всё здесь крайне неоднозначно. С одной стороны, нам совершенно не нужны публичные казни после того, как мы в один день сломили дух Резервной Армии. Новому этапу приличествуют новые зрелища. С другой же стороны, если бы мы казнили преступника кулуарно, нашлись бы злые языки…
— К чему вы клоните? — оборвал затянувшуюся преамбулу Твирин.
— Вам известно об идее разместить динамики на улицах города? Нельзя сказать, чтобы мы успели осуществить её в полной мере, однако часть успешно установлена, так что горожанам не требуется собираться на одну конкретную площадь. Мы будем передавать расстрел по радиосвязи.
Твирин поперхнулся папиросой.
— Революционному Комитету так полюбились масштабные звуковые… эм-м, атаки?
— Они доказали свою эффективность, — пожал плечами Андрей.
— Не боитесь смутить горожан выстрелом из динамиков? Всё же новшество, паника не исключена.
— Вот поэтому я и попросил вас целиться в голову. Выстрел ещё ладно, а вот предсмертные вопли из динамиков нам не нужны, это избыточный натурализм.
— Не могу сказать, что я в восторге от этой идеи.
— Господин Твирин, — отчеканил Андрей, заворачивая «Метель» уже по Становой, что разделяет Белый и Старший районы, — свои восторги или отсутствие оных вам следовало высказывать вчера, когда мы обсуждали, как всё это будет выглядеть. Вы же с обсуждения ушли. Люди работали всю ночь, господин Драмин так и вовсе, кажется, не ложился, оборудуя для передачи радиосигнала площадь перед Городским советом. Я, признаться, не понимаю, чем полезным вы нынче заняты, и на этом основании отказываю вам в праве оценивать чужие решения и чужой труд. Не лезьте со своим мнением, когда всё уже готово, — просто застрелите Метелина, раз ему так важно, кто это будет. И перестаньте смолить в авто, мы задохнёмся.
Твирин приник к боковому стеклу.
А ведь Андрей задаётся абсолютно справедливым вопросом. Резервная Армия сложила оружие всего позавчера, вроде бы — совсем короткий срок, но и за такой успели полным ходом развернуться какие-то новшества, динамики, стройки, о которых Твирин не имеет призрачного даже представления.
Чем полезным он нынче занят? Своей совестью и своей душой.
Сокрушается то есть, что никто не удосужился его пристрелить ни на переговорах с командованием Резервной Армии, ни на площади.
Это тоже дезертирство и предательство доверившихся, только ещё подлее прямолинейного — легко делать вид, словно всё по-прежнему, кроме вида не делая ничего.
Надо кончать с подлостью — либо немедленно взваливать весь груз своей ответственности обратно на плечи, либо открыто отрекаться.
Остановился Андрей у чёрного входа в Городской совет — к нему со Становой как раз вёл проулок, по которому мог пройти экипаж. Вот и «Метель» тоже прошла. В тот самый, конечно, момент, когда солдаты вели мимо графа Метелина. Твирин отчего-то не сомневался, что сложится именно так.
Граф Метелин — чистый, для наглядности переодетый в шинель Резервной Армии с неободранными знаками различия — на «Метель» не скрываясь засмотрелся. Его толкали вперёд, а он улыбался и всё поворачивал и поворачивал голову.
— Выходите же, — раздражённо прикрикнул Андрей, — или мне полагается подавать вам руку?
Твирин же точно прирос к сиденью «Метели».
Он ведь не сможет.
Просто не сможет.
Он целую ночь вёл сомнительные мысленные диалоги с графом Метелиным, он по-прежнему ему не друг и даже не приятель, но как-то же должно это называться, когда чудится, будто ты что-то понял, ухватил и теперь не сможешь забыть и закрыть глаза?
Например: граф Метелин имел самые тёплые воспоминания о пьянке с Хикеракли, он так вопрошал в письмах о причине своего заключения, что заподозрить в нём обиду решительно невозможно. Наоборот, там же каждая строчка сочилась безогляднейшим доверием и всецелой готовностью принять любое объяснение. А потому Твирину мерещилось, будто ему ведомо, как перевернулось всё внутри у графа Метелина, когда вчера Хикеракли вошёл и, паясничая, процитировал избранные места из переписки с приятелями.
О друзьях же — о Гныщевиче, о Гныщевиче! — и вовсе нельзя задумываться, иначе окатит такой чёрной тоской, которую Твирину не вынести.
Твирин вытряхнул себя из «Метели», в ужасе сознавая, что Гныщевич-то явится обязательно — чтобы никто не смел попрекнуть его тем, что не явился. Он бы и стрелять предпочёл сам, да не сложилось.
Чтобы никто не смел попрекнуть.
А Твирину придётся видеть — хоть затылком, всё равно не спасёт, — какими взглядами прощается с Гныщевичем граф Метелин.
Леший, зачем оно всё так.
— У вас всё-таки жар, — нахмурился Андрей. — Отстреляетесь, простите за каламбур, и сразу возвращайтесь к себе, вам бы отлежаться. Пошлите за врачом, что ли — всё равно у нас сплошные лазареты в казармах.
Солдат было больше, чем вчера — и больше, чем когда-либо. Словно бы половину части выставили по всем уголкам площади и, тем не удовлетворившись, позвали ей на подмогу и Вторую Охрану, и новоявленную таврскую дружину. А вот простых горожан действительно пришло немного — должен же когда-то иссякнуть интерес к казням. Твирину показалось, что где-то в неплотных первых рядах мелькнул Падон Вратович Ивин, но то могло быть игрой воображения, навеянной нечаянной встречей.
Гныщевич, разумеется, явился — вскидывал перо на шляпе, белозубо смеялся с парой тавров, так отчаянно подчёркивая обыденность своего настроя, что усомниться в оной могли даже те, кто совсем с Гныщевичем не знаком.
Торжественный Плеть наблюдал эту сцену без выражения, зато неотрывно. Твирину запоздало подумалось, что на устроенных Коленвалом «слушаниях» Плеть присутствовал, однако не проронил ни слова. А ведь граф Метелин наверняка ревнует к нему Гныщевича и, в сущности, правильно делает. Что бы ни рисовал из себя Гныщевич, а окажись неким фантастическим образом на месте графа Метелина Плеть, озвучить на всю площадь приговор к расстрелу у него бы язык не повернулся.
Возле иначе расставленных динамиков сидел на корточках Драмин, поглощённый проводами и разъяснениями для своих помощников. Неподалёку маячил Коленвал, твёрдо вознамерившийся испить чашу справедливого отношения до дна. Сбоку, но скорее с зеваками, стоял граф Набедренных в сопровождении За’Бэя — скорбный, благородный граф Набедренных, которого и не ругнёшь хорошим воспитанием, поскольку воспитание это ему на диво имманентно. С другого же края жиденькой толпы Твирин приметил Скопцова и Золотце, коих не ждал. Не видно только хэра Ройша (ему плевать), Приблева (он расклеился уже на «слушаниях» и, верно, решил себя не изводить) и Хикеракли (что-то с ним произошло между гнутым гвоздём и вчерашним явлением; не стерпел своей партии в проклятущей симфонии?).
И кто только выдумал, что умирает человек в одиночестве? У нас в Петерберге имеется целая народная забава — не давать человеку умереть в одиночестве.
И если зеваки и солдаты участвуют в ней на традиционных условиях, то Революционный Комитет нынче отнимает у приговорённого его одиночество особенно изощрённо. Навряд ли граф Метелин рад, что они здесь.
— Граждане свободного Петерберга! — подлетел к микрофону Гныщевич, перестаравшись с интонацией. — Сегодня мы приводим в исполнение приговор вражескому агенту. Террористу, который на ваших глазах — вероломно присоединившись к ликующей толпе! — поднял револьвер на члена Революционного Комитета, чтобы отнять у вас будущее и посеять страх. Многие из вас сегодня не на площади, потому что страх победил. Но страх не должен побеждать! Чтобы переиграть его, площадь сама выплеснулась на улицы города из динамиков. Если вы нас слышите, знайте: Петерберг непобедим, но не благодаря одному лишь бесстрашию, а благодаря той находчивости, с которой он встречает любые удары судьбы. Мы допускаем ошибки, hélas, но мы умеем их исправлять. Вывести приговорённого!
Толпа вытянулась в едином порыве любопытства.
— На ступенях тоже организовали микрофон, — указал Твирину Андрей. — Назовите имя приговорённого, спросите формального признания и стреляйте, но без долгих пауз — чтобы не перепугать прохожих подле динамиков, мы должны внятно дать им понять, что именно происходит. Да, признание Метелина будет кое-как слышно, там закреплена ещё аппаратура на колоннах, видите? Поэтому напоминаю: в голову, чтобы без криков.
Аппаратуры Твирин не видел, поскольку видеть широкую лестницу Городского совета в принципе было выше его сил. Туда же ведут графа Метелина.
Которому он пообещал смерть от руки не друга и даже не приятеля.
Небо было низкое и непосветлевшее — будто рассвет ступил на него, но на полдороге передумал. Не сдержал обещание.
— Господин Твирин, я понимаю, вы хвораете, но соберитесь на минуту. Не затягивайте с этим, — шепнул Андрей.
По ступеням Твирин поднимался в душном мареве, будто никак не шедший ночью сон вздумал вдруг взять своё. Сегодняшние технические необходимости диктовали следующую диспозицию: приговорённый один, а значит, поставить его можно в любую точку, например, вполоборота к площади, в тот угол вверху лестницы, что ближе к Становой. Микрофон же для Твирина подразумевал, что ему место отведено в углу напротив, к площади почти спиной. Наверное, это не слишком эффектно. Наверное, лучшего расположения придумать второпях не сумели. Наверное, передача расстрела по радиосвязи не самая простая задача.
— Граф Александр Сверславович Метелин…
«Я не смогу вас убить».
— …вы, пользуясь своим именем и титулом, проникли в Петерберг…
«Чтобы помочь ему, выложив Хикеракли планы Резервной Армии».
— …чтобы растоптать наше спокойствие…
«Чтобы мы отблагодарили вас за это казнью и предательством».
— …и подорвать нашу веру в дело революции…
«Да не смотрите же вы на меня, я и так всю ночь с вами говорил!»
— …посредством публичного покушения на убийство члена Революционного Комитета.
«Вы знаете, а ваши «Метели» в самом деле хороши, идея собирать под Петербергом авто была блестящая…»
— Ваш преступный замысел удался. Свидетелей тому сотни, но мы хотим быть уверены, что вы признаёте свою вину и полагаете наказание соразмерным. Отвечайте.
«Зачем вы взяли с меня это обещание, чем вам были плохи случайные солдаты?»
— Признаю, — вздёрнул подбородок граф Метелин.
«Вы ошиблись, ваше сиятельство, вы и не подозреваете, как ошиблись! Этот загадочный Твирин, который, по мнению Резервной Армии, самолично расстрелял пол-Петерберга, стрелял всего раз в жизни, и тот в упор. По наитию, послушавшись камертона, не слишком понимая, что творит».
— В таком случае, приговор будет приведён в исполнение немедленно.
«Только я не умею стрелять, ваше сиятельство! Смешно? А ведь правда не умею, в купеческих домах стрелять обыкновенно не учат, а потом… Не мог же я учиться на виду у солдат, которые считали меня своим героем? Герой — и не умеет стрелять, представляете? И ещё такую уйму всего не умеет, кошмар! Если бы они только узнали… А Андрей говорит целиться в голову. В голову. Простреленная голова барона Копчевига выглядела хуже всего, что я видел в жизни. До сих пор не могу поверить, что от этого зрелища меня не вывернуло наизнанку. Я не хочу, чтобы с вашей головой было так же, понимаете, не хочу. У вас грустная улыбка и вы храбритесь, потому что здесь ваши друзья и приятели, вам дурно от мысли, что они увидят вас заслуживающим жалости. А мне — от того, что я пообещал вам вас убить. Я же чувствую, как они сверлят мне сейчас спину. Как барабанит пальцами Гныщевич, как хмурится Андрей, как недоумевает Коленвал, как смиренно ждёт граф Набедренных. Вы с ними больше никогда не встретитесь, а мне придётся развернуться к ним лицом. Да даже если я сам застрелюсь сегодня же, мне придётся ещё хоть немного потерпеть всё это «дело революции» и прочие громкие слова, которыми мы нарекли наше безумие. А вы его нарекли «собачий холод» — помните, в письмах? И до чего же вы правы, до чего же холодно… Не подумайте, я не утверждаю, что мне хуже вашего, конечно нет. Просто… просто вы умрёте, и вы с этим согласны, вы на это готовы, вы на это и шли, но я-то не желаю вам смерти. Вовсе не желаю».
— Стреляйте же, — ответил граф Метелин.
Он не мог знать, о чём говорил с ним Твирин, но иллюзия понимания вышла до умопомрачения убедительной.
Твирин, словно во сне, взялся за обрез, распрямил руку параллельно холодным ступеням и неожиданно ощутил сквозь дрожь, как локоть скручивает болью. Было ведь что-то такое на днях, ударялся ведь до искр из глаз. Видимо, не прошло.
— Стреляйте.
У графа Метелина была грустная улыбка, и он храбрился.
Рука подпрыгнула, точно на волне, и на спусковой крючок нажала бестолково, суматошно, лишь бы уже нажать.
В ушибленный локоть отдало так, что Твирин на мгновенье ослеп и оглох.
Когда же возможность сознавать реальность вернулась, граф Метелин нетвердо стоял на коленях, а из горла его отчаянными толчками рвалась кровь пополам с хрипами, от которых у Твирина дрожала не только рука с обрезом, но и всё, что дрожать вообще способно. Будто хрипы эти выходят не ртом, а сразу через продырявленную шею, будто это они такого жгучего цвета, будто это их ритм отбивают толчки.
Будто в них слышится «стреляйте — застрелите же наконец — что вы стоите — завершите начатое — убейте — ну же, леший вас дери!».
Второй выстрел царапнул колонну — где-то высоко, много выше, чем дёргалась в такт пульсации хрипов голова графа Метелина.
Твирин же знал, что не сможет.
Твирин может лишь приказывать «огонь!», но на большее его не хватает. Теперь — не сможет и того. Некому будет приказывать, свидетелей его неумению стрелять — вся площадь, сегодня как нарочно заполненная солдатами, а не простыми горожанами.
В унисон хрипам в Твирине забился хохот — такой же клокочущий, красный, пачкающий.
Разве не о том он грезил? Снять шинель и не стать предателем?
Чтобы не стать предателем, нужно всего лишь перестать быть героем.
Откуда-то рядом с графом Метелиным вырос Плеть, тоже рухнул на колени в расползающееся красное, сверкнул в руке молнией стального, скупо шевельнулся и вмиг затушил хрипы.
Мёртвым графа Метелина Твирин не увидел: отвернулся и, силой мысли припечатывая каждый новый шаг к ступеням, спустился. Внизу нашёл в руке обрез — бросил наземь. Толпа шуршала сильнее привычного, что-то было не так, как всегда, что-то отличалось. Быть может, это, наплевав на объедки дисциплины, переговаривались солдаты.
В поле зрения — печатать шагов тридцать — возникли Влас Дугов, Петюнич и Крапников. Ошарашенные, недопонявшие, смешные. Ничего, им объяснят. Свидетелей вся площадь, вся площадь свидетелей, как нарочно, разве не о том, не предателем.
Ваше сиятельство, вы ещё слышите?
Вы правильно побрезговали убивать Твирина, вы поступили куда справедливей.
Вы его разжаловали.
— Это несправедливо, — пожаловался Приблев и немедленно прикусил язык, поскольку последовавший вопрос был всецело предсказуем.
— Что?
На самом верху радиовышки имелась небольшая площадочка, обнесённая хилой оградкой. На площадочку можно было выбраться из окна-двери, и с неё единственный путь наверх вёл по ощерившейся кривыми жердями ступеней лесенке. Там, наверху, поджидали антенны. Говорят, нерабочие.
Площадочки, оградки, лесенки. Над Петербергом повеяло первой весной — пока ещё робкой, ненастоящей; не весной, а, так сказать, намёком на весну, и от этого намёка всё вокруг сделалось вдруг, гм, уменьшительно-ласкательным. Золотце сидел у самой оградки, свесив ноги вниз. Приблев на такие безумства не решался, а потому осмотрительно стоял от края подальше. В конце концов, у него не имелось опыта ни работы в голубятне, ни путешествий по крышам.
И уже не было так важно, по делу они взобрались на радиовышку или из прихоти; в самом чувстве высоты таилось столько младшекурсничьего задора, что несправедливость только острее колола.
— Не знаю, — честно и расстроенно признался Приблев. — Вернее, вы ведь понимаете… Да я и сам понимаю, что иначе было нельзя. А впрочем, мне так жаль, что никто не прислушался! Я бы покривил душой, если б сказал, будто правда верю… верил в душевную хворь графа Метелина — хотя, знаете ли, это такие материи, где разница между здоровьем и болезнью ускользающе тонка! В конце концов, можете ли вы поручиться, что все мы крепки духом? Вот, скажем, граф — и я имею в виду не нынешнюю его скорбь, вполне понятную, а вообще…
Негромкий смешок Золотца сбил Приблева с мысли, но говорить тот ничего не стал, и потому мысль продолжилась:
— А хэр Ройш? Он здравый человек, этого не отнимешь, но могли ли вы ожидать от него подобной… вспышки? Да, безусловно, можно постулировать, что это лишь черта характера или временное расстройство, почему душевная наука и представляется столь хитрой. Но ведь это даёт пространство не только для сомнения, но и для манёвра! Впрочем, в случае с приговором и сомнение отбрасывать не следует.
— Вы невыносимы, — хмыкнул Золотце, но в голосе его вовсе не было сердитости. — Сандрий, вы ведь уже сами забыли, с чего начали свою речь!
Приблев смутился. В том, что мысль его невольно уходила в сторону от печальных событий к размышлениям более абстрактного, но и более приятного толка, было, без сомнения, неуважение к мёртвым. Пожалуй, даже кощунство. Но, с другой стороны, разве есть мёртвым толк от причитаний? Ведь вряд ли же что-нибудь изменится в мире от тоски самого Приблева, верно?
А впрочем, изменится — например, настроение тех, кто жив и рядом.
— Простите, — потупился Приблев. — Я понимаю, что это не слишком уместно, да и сделанного не вернёшь.
— Не извиняйтесь. — Золотце слегка запрокинул голову, глядя не то в отблёскивающее голубым небо, не то краем глаза на собеседника. — За это я вас и люблю.
— С другой же стороны, — ободрился Приблев, — если граф Метелин и правда имел некоторое душевное расстройство, мы бы всё равно не сумели вылечить его в закрытом городе, пусть тот и приоткрыт. Я, конечно, не сторонник эвтаназии, но…
— Не увлекайтесь так своими фантазиями, — поморщился Золотце, и стало ясно, что ему всё ещё очень грустно. — Не было у Метелина никаких душевных расстройств.
На радиовышку они влезли, чтобы проверить, в каком состоянии её оставили вломившиеся солдаты Резервной Армии. Часть аппаратуры отсюда вынесли ещё до осады, приспособили к общему делу, но кое-что вроде бы осталось. Надо признать, что Приблев не до конца понимал, к чему теперь подобная инспекция, но на расспросы Золотце неожиданно серьёзным тоном ответил: мол, не кажется ли вам, что росский народ уделяет радиосвязи постыдно мало внимания? А ведь за ним, мол, будущее! Это ведь, мол, такие возможности!
Возможности Приблев отчётливо видел, но внятных объяснений добиться так и не сумел. Впрочем, судя по тому, что происходило, залезли сюда они с Золотцем просто посидеть.
С маковки радиовышки Петерберг был плоским и противоестественным: не полагается человеку подниматься на такую верхотуру! И, как в подарок, ветер затих, только шорхал иногда сырой ладонью по волосам. Скоро наступит весна.
— Ничего не могу с собой поделать: у меня такое ощущение, будто начинается новая жизнь, — повинился Приблев.
— Конечно, — фыркнул Золотце. — В старой-то уже никого не осталось. — Он сердито и насупленно молчал, снова вжавшись щеками в шарф, а потом воскликнул: — Леший, ну конечно мне небезразличен Метелин! Да, мы давно разошлись, даже разругались, но ведь, знаете, это я учил его стрелять! Выучил…
В словах этих было столько горечи, что у Приблева ёкнуло сердце. Но разум его ёкать отказывался:
— А если бы… — осторожно начал он, — я ни на секунду не забываю о том, что у нас есть обязательства перед жителями Петерберга. Но если бы, положим, таковых не было… Вы бы… Ну?..
— Ну конечно, я не стал бы его казнить! — отчаянно вскричал Золотце. — Стрельнул бы ему в зад солью да выгнал бы из Петерберга прочь.
— А как же Веня? Мне известно, что вы не были таким уж его поклонником, но… а как же граф?
— Веня! — Золотце вздохнул. — Веня… Знаете, Сандрий, мне ужасно, просто-таки невыносимо стыдно… Я ведь на дух его не переносил, и я открыто о том заявлял, даже когда меня не спрашивали. Хуже вам скажу: мне хватало бесстыдства напрямик заявлять графу, что именно я обо всём этом думаю, рекомендации свои ценные раздавать по вопросу, который, честно если признаться, только их двоих и касался. О, сколько раз я повторял, что добром эта история кончиться не может! И не потому, разумеется, что Веня — салонная шлюха, на таких вот щедрых-благородных нарочно натасканная, нет, нет. Понимаете, мне же мерещилось, будто я не его принадлежность вижу, а его самого насквозь, и там — чернущее совершенно нутро. Я поклясться был готов: он графом не просто пользуется, чтобы себе местечко потеплее обустроить — велика беда, добрая половина человечества так и живёт, а… Не знаю, как и объяснить-то. Я верил, что, подвернись ему случай, он с радостью графа о колено переломает. Раздавит, в пыль разотрёт и сверху наплюёт для полного удовлетворения. Что вот это ему и нужно, верил я, — Золотце горестно ссутулился. — А на деле вышло, что он графа ценой себя спас… Леший, да как же я так ошибся, как же тошно, что и не изменишь уже ничего, не вернёшься назад, не извинишься…
Сглотнув, Приблев сделал шаг вперёд, присел и положил Золотцу руку на плечо. Он надеялся, что это поможет.
— Плеть вчера обронил… Я не очень, откровенно говоря, его понял, но мне кажется, что он с вами отчасти согласен — про чернущее нутро. Но при этом он убеждён, что оно очистилось. И, как бы это, что не так важно, сколько лет ты проживёшь после того, как… Леший, до чего это глупо звучит! — Приблев неуверенно рассмеялся. — Но мне кажется, что я в некотором смысле его позицию разделяю.
— Вот на нём бы и упражняли свою новообретённую тягу к душевным заболеваниям, — без огонька огрызнулся Золотце.
— Простите. — Приблев слегка постучал пальцами по золотцевскому плечу, но желание объясниться возымело верх: — Простите, я ведь это не затем говорю, чтобы примирить вас с утратой, тут помогает только время. Но мне кажется, что Плеть — весьма проницательный человек. И если он с вами согласен, выходит, вы не так уж ошибались — просто упустили… момент очищения.
Плечо Золотца запрыгало у него под ладонью. Лицо Золотца скрылось в манжетах.
— Сандрий, вы по-прежнему невыносимы, — невнятно донеслось из-за кружева. — Вы сейчас… Вот сейчас, когда расстреляли Метелина, когда Веня, когда граф… Вы сейчас утешаете
— Ну… — растерялся Приблев. — С логической точки зрения это всё же лучше, чем если бы при равенстве остальных данных вы были её лишены, верно?
Молниеносным движением Золотце развернулся и крепко-крепко Приблева обнял. Плечи его по-прежнему вздрагивали, да и всхлипы какие-то прозвучали, но Приблев не сумел, конечно, разобрать, плачет Золотце или смеётся. Скорее всего, верны были оба предположения. Оставалось только аккуратно обнять его в ответ и легонько похлопать по спине. По крайней мере, Приблев полагал, что в подобной ситуации поступают именно так.
Со временем Золотце затих, и стало слегка неловко, но, когда он отстранился, слёз на его лице не было — вместо них он продемонстрировал гримасу лёгкой задумчивости.
— Сандрий, вам когда-нибудь хотелось уехать из Петерберга?
От таких вопросов Приблеву немедленно потребовалось поправить очки.
— Я, признаться, не задумывался. Ну, знаете… У меня ведь не то чтобы когда-то имелся выбор. Петерберг — закрытый город, так просто отсюда не уедешь, да и я должен был стать врачом именно для петербержской аристократии… хе. Потом, сами знаете, завод, его тоже бросать не хотелось.
— А потом? — нетерпеливо кивнул Золотце.
— Потом — то есть сейчас? — уточнил Приблев.
— То есть сейчас. В городе ведь небезопасно, а вы только-только выпорхнули из отчего дома.
Приблев нахмурил брови и старательно припомнил.
— Всё равно не задумывался, — развёл он наконец руками и улыбнулся: — Знаете, я… как раз наоборот. Я недавно подсчитал свои ресурсы и обнаружил, что работа на заводе была прибыльней, чем мне казалось, да и в Союзе Промышленников полагается жалование. Комнаты наши с вами невелики… — Приблев собрался с духом. — В общем, я помышлял их выкупить.
— Выкупить? — хлопнул ресницами Золотце.
— Ну да. А зачем мы с вами тратимся на аренду? Так получится выгодней. Конечно, денег мне хватает по дореволюционному курсу, а сейчас один леший знает, сколько с меня попросят, особенно если прибавить скидку на членство в Революционном Комитете. Впрочем, никаких официальных операций с валютой ведь не проводилось, не может этот зазор оказаться таким уж огромным — с него станется обернуться в нашу пользу!
Теперь Золотце ресницы опустил — прикрыл выражение глаз. Усики его смешно ёрзали, выражая, по всей видимости, сомнение.
— Собираетесь вкладывать финансы в петербержскую недвижимость? Верите, выходит, в стабильность городской экономики? Грифон не обвалится, комнаты не сожгут?
— Ну… да. То есть нет. То есть да, верю, и нет, не сожгут. — Решив, что пальто уже можно и не беречь, Приблев окончательно уселся на хрустящую ржавчиной площадку. — Откровенно говоря, думал я в первую очередь об удобстве, но вы правы. Не могу сказать, что меня тянет прочь. Да ведь и Петерберг по-прежнему закрыт!
— Но вы ведь член Революционного Комитета.
— И что?
— В самом деле, — Золотце улыбнулся и аккуратно сковырнул перчаткой ржавую чешуйку с перил. — Но ведь когда-нибудь город откроется.
Приблев на это только пожал плечами.
— Ну, вот сейчас мы с вами формально не в Петерберге.
И пробыли бы тут ещё долго, если честно. Приблев, разумеется, сознавал, что Золотце сбежал на радиовышку, чтобы успокоиться, и не мог не отдать ему должное: верхотура пугала, но тем и — вот же парадокс! — успокаивала. В плоском городке не было стрельбы, а ещё отсюда можно было рассмотреть контуры укреплений Резервной Армии. Несмотря на то, что Революционный Комитет спешил стереть следы короткой схватки, взрытая взрывами земля зияла ямами, и Приблев не смог не отметить, что покойных делегатов распределили по кольцу не слишком ровно: к северо-северо-востоку между отметками взрывов расстояние было самым большим.
— А ваша семья? — не отставал Золотце.
— Моя семья формально в Петерберге. И неформально тоже.
— Вы бы хотели это изменить?
— Послушайте, Жорж, к чему вы клоните? — не выдержал Приблев. — Даже полный болван поймёт, что вы на что-то намекаете. Если не хотите или не можете делиться, я не в обиде, но тогда перестаньте и намекать!
Золотце засмеялся.
— Ни на что конкретное, хотя у меня имеется к вам деликатная просьба. Просто я полагаю, что откроется Петерберг достаточно скоро — возможно, сперва не для всех, но ваша семья может захотеть попасть в число этих «невсех»… Или таки всех. И тогда вы наверняка захотите ей помочь, и я был бы рад помочь вам. Но… — он замялся. — Но я бы предпочёл, чтобы ваш брат остался в моём распоряжении.
Это было, гм, неожиданно. Приблев успел внутренне собраться, ожидая куда более драматических признаний.
— Я, э, думаю, что Юр предпочтёт решать такие вопросы сам.
— Разумеется, — кивнул Золотце, — вот и не уговаривайте его, если родители к вам обратятся. Не будете? Ваш брат отыскал к наследию лорда Пэттикота замечательный подход — я своими ушами слышал, что он называет мистера Уилбери «стариком Уилбери», и, кажется, это взаимно. Но Юр ужасно упрямый человек. — Он собрал губки в бантик. — Я его побаиваюсь.
— Могу вас понять! — Приблев и сам потянулся к чешуйкам ржавчины; отрывались они с приятным треском. — Право, даже странно, что Уилбери он нравится. Мне казалось, Юр для него… слишком серьёзный.
— Для меня — уж точно. Но, видите ли, когда я говорил «в моём распоряжении», я подразумевал, быть может, не только Петерберг.
Настал черёд Приблева хлопать глазами.
— Не только?
— Нужно расширяться! — воскликнул Золотце. — Не прямо сейчас… Сейчас другое — ответственный момент уже на носу, наследник господ Туралеевых совсем скоро родится. Мне бы хотелось, чтобы Юр за этим следил, а не отвлекался на… ни на что.
— Я не думаю, что об этом его придётся лишний раз просить.
— Но потом… Знаете, мы… я много думал об этом, и мне стало вдруг ясно, что прятать печи в Порту — сущее преступление. Посудите сами! Ведь никто же не спорит с тем, что это прорыв, верно? Следовательно, нужно будет вскорости расширяться. Открывать не подпольные убежища, а настоящие цеха!
Было в тоне Золотца что-то эдакое… Приблев привык, что друг его порой недоговаривает — а вернее, просто не до конца, не в подробностях делится своими мыслями и планами. Обычно это ничуть его не смущало, но сейчас смутило некоторой неловкостью, а может, неопределённостью, с которой Золотце читал свой монолог. Было ясно, что задумки его вполне конкретны — но насколько и почему они помешали привычной его актёрской лёгкости?
А впрочем, не так это было и важно. В нынешний тяжёлый и нервный момент странно укорять кого бы то ни было в нехватке актёрских талантов. И потом, гипотетически Приблев был с постулатом вполне согласен.
— Я полагаю, — серьёзно ответил он, — что было бы замечательно, если бы когда-нибудь мы сумели обеспечить алхимическими печами весь мир. Это ведь… Это же — подумайте только о социальных перспективах! Если, конечно, оставить в стороне частности — в идеальной ситуации это означало бы потрясающие перемены! Вспомните, к примеру, Брэда Джексона — то есть госпожу Браду. Представьте себе, скажем, что она могла бы принимать некий препарат, который уберёг бы её от… конфуза, а ребёнка могла бы зачать в печи. Это решило бы столько проблем! И создало бы новых, конечно…
— Вы забываете, что покамест печи способны воспроизводить людей только из семени, — не смог скрыть улыбки Золотце, — так что Браде пришлось бы обождать. Забыли вы и о том, что функциональность печей до сих пор не проверена.
— Я же сказал — если оставить в стороне частности!
— …Но вы правы. Если с наследником четы Туралеевых всё будет в порядке — за чем, конечно, ещё следует проследить… Так вот, если всё будет в порядке, я бы хотел открыться не одному лишь Петербергу, но, быть может, учредить печные цеха в некоторых других городах Росской Конфедерации — повременим пока с миром. Печи поглощают электричество, как голодные дети кашу, и для процесса требуются некоторые крайне редкие реагенты, но я думаю, что это можно решить. Если всё будет в порядке.
Приблев хотел было продолжить сей оптимистический диалог, но тут до него докатилась импликация, прозвучавшая в словах Золотца.
— Всё-таки новая жизнь, — пробормотал он.
Золотце встал. В облике его читалось, пожалуй, смущение, но и некоторая надежда тоже. Ветер провёл рукой по воротнику его клетчатого пальто.
— Скоро я на некоторое время уеду, — не совсем своим голосом сообщил Золотце. — Потом вернусь, не переживайте! Я никогда бы не стал вас о таком просить, желай вы покинуть Петерберг, но коль скоро вы предпочтёте и далее здесь находиться — чему я, кстати, очень рад… Я хотел бы оставить этот город на вас.
Приблев взглянул на него снизу вверх. Единожды одолев страх высоты и усевшись на самом краю площадочки, он теперь вовсе не хотел подниматься.
— А как же потомок четы Туралеевых? Ну, вернее, его рождение?
Золотце немедленно скорчил раздосадованную гримасу, и патетизм его развеялся.
— Это ужасно! — он сердито дёрнул плечами. — Но я не могу поручиться, что прослежу за ним самолично — сроки моего отъезда зависят не от меня одного. Только и остаётся надежды, что на вашего брата! — Протянул ладонь. — Но Петерберг ему не поручишь.
Тонкую, отороченную серебристым мехом и наверняка купленную под графа перчатку Золотца Приблев некоторое время созерцал в молчании.
— Я понятия не имею, о чём вы говорите, — признался он наконец.
Ответом ему был новый смешок, в котором мерещилось… умиление, что ли.
— Да встаньте же вы, неудобно так на вас смотреть. Вы совершенно верно говорите о новой жизни — а новая жизнь для нас отчасти подразумевает возвращение к старой. То есть наконец-то к порядку. Я думаю, что Петерберг теперь готов не бунтовать, не бороться, не изворачиваться, а просто жить — почти как до революции, только намного лучше. Конечно, есть сотни, тысячи проблем, нюансов, аспектов… Но они все частные. Поставки, распределение благ — вы прекрасно с подобным справляетесь.
— Полные казармы пленных солдат… — в тон ему напомнил Приблев, но Золотце отмахнулся:
— Как раз их я на вас не сваливаю, тут маячит призрак решения… Мне бы просто хотелось, чтобы в наше — в моё отсутствие Петерберг оставался спокойным.
Приблев, без охоты поднявшийся на ноги, всё ещё пребывал в недоумении.
— Всё, о чём вы говорите, я бы делал и так… впрочем, спасибо, что предупредили об отбытии.
Он с некоторой иронией отметил, как Золотце вполне зримо поюлил — покачал всем телом влево-вправо, скривился, перебрал в воздухе пальцами, но потом со вздохом сдался:
— Спокойствию города угрожают не только рутинные нюансы и аспекты. Возьмём, к примеру, господина Коленвала. Он, без сомнения, талантливый человек, умнейший… Но его раж при выяснении обстоятельств с Метелиным показался мне чрезмерным. Вы согласны?
— Да, пожалуй, — поправил очки Приблев, немного помявшись. — Он действительно, что называется, несколько перегнул… Хотя его можно понять.
— Без сомнений! Но ведь вы согласитесь, что всем — в первую очередь самому господину Коленвалу — лучше, когда он занимается своим делом? Я имею в виду, — поспешно поправился Золотце, — своей профессией, тем, чему он обучен. Он прекрасный инженер — и было бы замечательно поставить перед ним любопытную задачу… Умозрительного толка. Ну, скажем, план развития полумёртвой промышленности нашего отечества. Такая задача является теоретической лишь до поры до времени — как бы ни сложились обстоятельства, его наработки будут полезны. И я не думаю, что господину Коленвалу следует отвлекаться на свой демократический пафос.
— Я думаю, — промямлил Приблев, — он тоже может сам решить…
Золотце досадливо дёрнул плечом:
— Думаете? А мне кажется, он порой чересчур очаровывается собственными речами и перегибает палку. Помните, что творилось, когда мы ещё только клеили листовки? Вряд ли вы совсем упустили из виду, что господин Коленвал был несколько… утомителен в своём пыле.
— Это правда, — Приблев усмехнулся. — И вы правы в том, что ему и самому это не всегда в радость.
— Вот видите, — Золотце обрадованно засиял. — Можете пообещать мне, что не потеряете бдительность? В конце концов, Временный Расстрельный Комитет… — он запнулся, но потом закатил глаза, вроде как иронизируя над самим собой. — Ох, леший, ну зачем я темню? Простите, Сандрий. Временный Расстрельный Комитет ополовинится. Следовательно, любые неудачи чреваты более серьёзными последствиями, чем обычно. Понимаете, почему я переживаю?
— Ополовинится? — нахмурился Приблев. — Могу предположить, что из Петерберга с вами отбудет господин Мальвин… А кто ещё?
На сей раз Золотце закатил глаза искренне и с явным удовольствием.
— Я глубоко сомневаюсь в том, что после сегодняшнего Твирин может и далее считаться членом Временного Расстрельного Комитета.
Наверное, Золотце был прав — слава лешему, Приблев ничего не видел своими глазами, но слухи о неудачной стрельбе разнеслись по городу так, будто сами были выстрелами. А впрочем, и выстрелы тоже разлетелись — раз весь Петерберг уже осведомлён о подробностях казни, значит, недаром было вложено так много сил в то, чтобы наладить новую передачу радиосигнала. Насколько это важный фактор? В конце концов, Твирин — человек гражданский, ведь должны же все были загодя понимать, что гражданский не обязан хорошо стрелять?
Но, с другой стороны, в этом имелась некоторая симметрия, которую даже Приблеву было трудно не заметить. Твирин появился на свет, когда выстрелил в одного из членов Городского совета, — и, наверное, убрать его тоже может только выстрел, теперь неудачный. И всё же странно исходить из подобных, как бы это, эстетических аргументов.
— Вы не спешите с выводом?
— Даже если спешу, Твирин всё равно явственно не в себе. Кто знает, насколько серьёзно? Я думаю, Гныщевич и Плеть вполне справятся с солдатами и без него, но… — в этот раз пауза вышла у Золотца долгой. — Но, пожалуйста, не теряйте бдительность. Я бы очень хотел по прибытии обнаружить Петерберг таким же, как оставил.
— Только без полных казарм пленных солдат, — ухмыльнулся Приблев. — Я постараюсь.
На город постепенно наползал вечер, и сейчас было бы благоразумно заняться осмотром вышки, если они вообще намереваются им заниматься. Однако Золотце не спешил. Он открыл дверь, но потом развернулся на каблуках и зашагал по опасно узкой площадке взад-вперёд.
— Сандрий, — выдавил он наконец, — скажите, это выглядит так, будто я вас, говоря пресловутым романным языком, вербую? По-моему, выглядит. Леший, — Золотце обернулся с искренним отчаянием и жалко повторил: — Выглядит? Я не хотел.
Приблев склонен был согласиться с тем, что беседа эта прошла, пожалуй, в чересчур деловом тоне. Он не жаловался и не обижался — деловой Золотце нравился ему куда больше Золотца ссутуленного, — но и не кивнуть не мог.
— Понимаете, я… У меня ведь теперь нет дома. Ну, пока вы не выкупите комнаты, — несмело улыбнулся тот. — И поэтому мой дом — весь Петерберг. Мы его измучили, и мне… и я ужасно боюсь уезжать! Один раз уже уехал.
Если у Золотца и была возможность никуда не ехать, он сам наверняка успел о ней подумать, так что предлагать это вслух было бы нелепо. Приблев почувствовал, как кровь хлынула ему в лицо. До чего же он иногда деревянный! Просьбы Золотца немедленно стали ему понятны, а за несообразительность свою кольнуло стыдом.
— Я ведь сам не могу в точности объяснить, чего конкретно прошу. Но не просил бы, если бы не надеялся, что вы поймёте. Просто… Просто пусть, пожалуйста, у меня будет дом, куда можно вернуться.
Со смотровой площадки они так и не ушли — Приблев долго заверял Золотце в том, что дом, конечно, будет, а ещё он, Приблев, обучится-таки к приезду всех отбывших варить парижский чай, не убивающий лошадь, и с Коленвалом тоже поладит, не впервой, да и с Гныщевичем у них взаимопонимание, а уж с солдатами что-нибудь придумается. Золотце кивал, а Приблев думал, как забавно складывается судьба.
Тогда, два с лишним года назад, на первый курс заманил его Хикеракли, и пришёл он за гомоном совместных возлияний, за кучей приятелей и хохотом на галёрке. Да и теперь Приблев не сказал бы, что имеет что-то против подобного досуга; нет, наоборот, он был бы только рад.
Но вот же занятно: в крошечных комнатах под самой крышей постоянно находилось что-нибудь поинтереснее. И не только Золотце с его чаем и вениками графовых засушенных индокитайских цветов, но и книги, и сметы, и списки членов Союза Промышленников, и — в самом деле — дом. Вернее, сам по себе дом не являлся интересным, но каким-то образом там скапливалось всё необходимое для жизни.
Может, в том числе и руками Золотца?
— Помните, вы мне советовали… написать письмо? Ну, тогда… — шмыгнул тот носом с накатившей вечерней зябкости.
— Помню, — охотно кивнул Приблев. — Вы посмеялись, а это, между прочим, задокументированно действенный метод…
— Так вот, — с улыбкой перебил Золотце, — не бросайте своих увлечений душевными болезнями. У вас имеются определённые успехи.
Успех в нахождении дороги ещё не гарантирует успеха в подъёме по лестнице. А успех подъёма по лестнице никак не влияет на решимость звякнуть в старомодный, потемневший и зацарапанный дверной колокольчик. Чем быстрее поднимешься, тем дольше будешь перетаптываться. И тем её меньше, этой решимости.
Хотя, казалось бы, уж теперь-то что.
Теперь — всё. Всё.
И не скажешь даже «пропади оно пропадом» — уже пропало. А коли так…
— Здравствуй. Не сердись слишком, если помешал. Просто ты столько раз приходил ко мне поговорить, что… В общем, должен же я хоть раз прийти сам. Твоё обиталище выдал хозяин «Пёсьего двора», и я подумал, раз оно известно ему, тайны ты здесь не делаешь. И есть шанс, что непрошеного гостя сразу гнать не станешь, — Твирин попробовал улыбнуться. Гости улыбаются, тем более непрошенные.
Хикеракли смотрел на него с заспанным каким-то недоумением, хоть и ясно было, что спать он не спал. Посторониться и гостя пропустить не спешил, так встал, так руки на груди сложил, что дверной проём обратился казарменными воротами при постовых. Может, отопрут их тебе — чего б не отпереть, ежели по делу. Но по делу ли?
— Поговорить, говорите-с? Об чём?
Старомодный дверной колокольчик всё покачивался — беззвучно, беззвонно, а и без звона назойливо. Этажом ниже с ворчанием выпустили на вечернюю прогулку пса: он восторженно зацокал когтями по крутым ступеням, вмиг добрался донизу, скользнул в оробевшие от близости весны сумерки, и лестница снова затихла.
Обыкновенный доходный дом в Людском, не самый бедный и не самый богатый — а какой, не разберёшь. По колокольчику да перилам — йихинских времён, тогда не стеснялись в украшениях, но колокольчик затёрся, а перила погнулись.
— Сам-то ты мог бы в двух словах растолковать, зачем приходил ко мне? Вот и я не могу, — Твирин покаянно опустил голову, — в двух не могу.
— Не в настроении я, брат, говорить. У меня дела имеются — свои, важные.
— Дела?
— Дела. Важные. Ты только не серчай.
Не стоило, значит, надеяться. А впрочем, разве это надежда? Тычок наугад, наощупь — туда, где причудилось пропущенное сгоряча перепутье. Или не причудилось, а было в самом деле, но успело расхлябиться болотом.
Твирин кивнул, потёр тяжёлый лоб, отшагнул назад. Хикераклиевский третий этаж тут последний, а и с него взбирается вверх лестница — к чердаку, наверное. Твирин на эту узкую лестницу сел, сметая пыль шинелью, которую, по уму, надо бы снять, да только холод ещё совершенно пёсий («собачий», как писал в никуда граф Метелин!), а замены шинели вроде как нет. И денег — вроде как. Желания с тем разбираться — так точно.
Через полминуты осоловелого разглядывания щербинок в стене Твирин понял, что хлопка дверью не слышал.
— Извини, — спохватившись, пробормотал он, не поворачивая головы. — Извини, что заявился. И за всё остальное — тоже извини, хоть и невозможно одним бледным извинением всё то паскудство перечеркнуть, которым я тебя кормил и кормил, сколько мы знаемся. Ничем его не перечеркнуть, а извинения мои тебе как лешему молитвы — даром не сдались. А ведь они-то меня сюда и приволокли. Это тоже, наверное, дурно — хватило духу на паскудства, пусть хватит и на то, чтоб непрощённым ходить. Так что забудь, нет у меня права тебя от дел своей взвывшей совестью отрывать.
С улицы донёсся самый заливистый, самый беспечный лай. Вот в какую грязь надо себя втоптать, чтоб не героям романным завидовать, не знати даже, а и вовсе зверью?
— Картошку будешь? Помороженная вся, правда.
Твирин вроде верно расслышал, но с разумением не сложилось. Позволил себе всё же посмотреть на Хикеракли: гостеприимства в том не прибавилось, он будто на базаре у ненужного прилавка завяз — прицениваешься-то по привычке, но лучше б было не останавливаться здесь, трата времени одна.
— Мне этот, как бишь его… рантье всё норовит девку с гуляшом подослать, но я так полагаю, оно лучше самому наварить. Гадость, конечно, та ещё. Ну вот хоть на вас, — Хикеракли с насмешкой поклонился, — Временный Расстрельный Комитет, испробую.
И, не дожидаясь ответа, с порога пропал, так всё нараспашку и оставив.
А какого приёма, спрашивается, Твирин ждал?
Комнаты, снятые Хикеракли, были из приличных — такие сдают недавно открывшим практику докторам или отучившимся инженерам, бессемейным и намеренным много работать. О том нашептывал и добротный ореховый секретер, и безупречно отглаженные дамастовые шторы, и множество электрических светильников, на которые не поскупился помянутый недобрым словом рантье. Только вот с этакой обстановкой и с этаким рантье, за обстановкой проглядывающим, не слишком вязался отломанный, оторванный даже подлокотник кресла.
Хикеракли и сам не вязался с эдакой обстановкой — будто заплатил за первое подвернувшееся жильё не глядя. А разглядев, вздохнул, закатал рукава, отодвинул от кушетки тумбу, подтащив вместо неё стол. На столе этом красовалась сейчас нераспечатанная бутылка твирова бальзама, а на отвергнутой тумбе — дудка. Откуда бы взяться дудке и кто её Хикеракли всучил, предположить решительно невозможно, однако дудка и передвинутая мебель делали снятые комнаты комнатами жилыми, потихоньку затягивающимися уютом, точно паутиной.
В кабинете, который Твирин занимал с ноября по сегодняшнюю ночь, эта паутина так и не наросла.
— Тронешь дуду — сам по дуде получишь, — вынырнул из-за спины Хикеракли, одним длинным жестом подтолкнул разломанное кресло к столу, тем самым предлагая устраиваться. — Жди, я ушёл кашеварить.
Кресло было зачем-то очень красное, ещё и оскалившееся щепками, и, опустившись в него, Твирин вытерпел всего несколько суматошных ударов сердца.
Красное жгло, сколько ни ругай себя за глупость.
— Хикеракли, — отыскал Твирин кухню, но заходить не стал, так и застыл в трёх шагах, — как графа Метелина занесло в Резервную Армию?
— На бои полез — тайные, портовые. Ты хоть знаешь о таких? Полез да и попался под облаву, так оно неудачно вышло. А это, значится, суд по Пакту о неагрессии, — Хикеракли болтал обыденно, не особенно отвлекаясь от своей картошки. — Ну и, видно, нашёл аристократическую уловку, дабы судимым не быть. Уехал мужать и человеком становиться. — Потянулся за какой-то утварью, крякнул себе под нос. — Кстати, стал.
— А прежде — не был?
— Да это ж разве человек? Ты его видел? Ай, ты не видел… Истерик был, всяческими страстями одержимый. Куража ради грифончики из однокашников своих вытряхивал, в драку рвался. А всё почему? Потому что покоя не имел на душе, с папашей своим не то поссориться не мог, не то примириться. Ну, теперь с покоем проблем не имеется.
Глупое суматошное сердце стукнулось в грудь, как стучатся в случайную дверь, убегая от разбоя или псов.
— Я так и не смог понять, в чём его беда со старшим графом Метелиным. Чувства понял, а суть от меня увернулась.
Хикеракли рассеянно побарабанил ножом по чугунку:
— Я куда-то письма его потерял, дал бы почитать… Тот ему не папаша был, а папашу зато загубил, выходит. По какому поводу Сашка всё мечтал графу Метелину отомстить, но вот как — толком не придумал. Обидеть его в ответ хотел — но, вишь как хитро, не убить, а именно обидеть, чтоб припекло. А когда не вышло, расстроился — ну и, как оно бывает, задним числом разобрал, что, может, не так и сильно ненавидит, да и вообще — он от этого дела пострадавший, а потому вроде право имеет. Вот же дурь, а? — выглянул Хикеракли из-за угла, чтобы засвидетельствовать, с каким выражением Твирин внимает; хмыкнул и вновь принялся свежевать картофелины. — Это ж надо такое выдумать — права, значится, на людские страдания раздавать. Решать, кому кого обидеть можно, а кому уже подлость. Дурак и был.
— Я такой же. Только хуже. — Твирин шумно втянул воздух, но заставил себя продолжать, хоть и грозило это потерей последнего равновесия: — Мне сначала думалось, вести о Резервной Армии меня всего перекрутили, так, мол, тяжко, что хоть на стенку бросайся. Это ведь я члена Четвёртого Патриархата приказал застрелить, без моего вмешательства хэр Ройш подписал бы свои договоры, выбил бы свои петербержские поправки, и катались бы все сыром в масле. А тут — осада, блокада, война, леший её, братоубийственная. Но, если начистоту, это самое начало было. Война огромная слишком, в душу не помещается. Вернее, помещается, но так её во всех местах передавливает, что за этим сплошным синяком себя уже не чуешь, — он помедлил. — А когда граф Метелин попросил меня приговор исполнить, я будто проснулся. Потому что я дрянь. Потому что приказывать — это не самому стрелять. Потому что в глаза смотреть — это не Городской совет свергать, не зарвавшихся офицеров карать и не какой другой
Где-то в этих комнатах затаились часы — громозвучные, видимо, напольные, если так гулко тикают. Страшно представить, как они бьют.
— Тебе перцу побольше али поменьше? — осведомился Хикеракли, словно не было его тут дюжину тиканий назад.
— Да плевать, — отмахнулся Твирин и побрёл вслепую на чеканный зов убегающих секунд.
Часы стояли прямо в передней, только там было темно, и потому Твирин прежде их не заметил. Действительно: напольные, громоздкие, как есть гроб.
Твирин уткнулся в них лбом и весь затрясся. Слезу не пустил, нет, но лиха беда начало.
Скоро Хикеракли пронёс мимо результаты кухонной суеты, от комментариев удержавшись. Есть, наверное, в том свой высший резон: сколько было комментариев, которых Твирин слушать не желал! А теперь, когда так нужно, — получай, дурак, что заказывал.
Украдкой проверив, что там всё-таки со слезой, Твирин и сам возвратился в комнату. Хикеракли как раз водрузил на стол две тарелки и дымящийся чугунок — до того дымящийся, что жуть брала, как он ту картошку почистить умудрился.
— Грибочков нету, — с искренней досадой развёл руками Хикеракли и уселся на кушетку, — равно как и мяса. Ничего нету. Солдатский, что называется, завтрак!
— Ужин, — бессмысленно возразил Твирин. В красное, очень красное кресло не хотелось, но не стоять же, в самом деле.
Вкуса он не ощутил, занятый красным маревом и в которой уж заход проворачивая в уме, как умирал граф Метелин. Надо было самому, самому подбежать, пусть бы и в упор выстрелить, кому какое дело — лишь бы добивал не Плеть, первейший гныщевичевский друг!
Обманул, не сдюжил с обещанием.
И никуда, никогда от этого не уйти, не перед кем виниться, нечем помочь.
— Тимка, чего ты пришёл? — вдруг отложил вилку Хикеракли.
Твирин с опозданием удивился, что бальзам он так и не пил, не налил даже.
— Сказать, что ты почти во всём был прав, а я сам себе герой, если не соглашался. Сказать спасибо за твои попытки меня образумить. Толку от них не прибавлялось, но это не твоя заслуга. Сказать, что без тебя я бы сейчас и сочинить не смог, куда мне идти. И не имеет значения, что ты хотел меня выгнать, что ты выгонишь меня в лучшем случае через полчаса — ну и ладно. Но если бы у меня не было хоть этого… не знаю, как бы я вообще сделал шаг со ступеней Городского совета, — дыхание не утерпело, сбилось. — И ещё я пришёл спросить, что с тобой творится. Ведь творится же. Это всё третья часть симфонии, да, скерцо со взрывчаткой? Или другое что-то по тебе проехаться успело?
Хикеракли воззрился на Твирина с этаким лукавым сомнением:
— Эвон как заговорил, — деланно покачал он головой, будто выкаблучивался перед зрителями, — держи меня, Столица Великая!
А вот теперь и уходить можно. Сказал, спросил?
Чтоб ответ получить, не эту жизнь жить надо было.
— Ничего со мной, Тима, не творится. Был без ума, а теперь с умом. Взрывчатка, говоришь? Шут с тобой, какая взрывчатка. Взрывчатка — это, так сказать, последствие… Из причин всяческих.
— Это ты-то был без ума? Брось, Хикеракли. Твоим умом мы все и держались. А что могли бы держаться послушней да прилежней — то отдельный разговор.
— Это что, лесть такая? — недоверчиво покосился Хикеракли.
— Нет. Это то, что я — не будь я дрянью и не дрожи я так за то, каким меня видят — должен был тебе ещё ого-го когда выложить. Никто из проклятущего Революционного Комитета до тебя и близко не дорос, никто.
Хикеракли оторопел.
— У тебя горячка.
— Мне сегодня о том уже твердили, — невесело усмехнулся Твирин. — А я полагаю, что сегодня-то как раз и излечился. На время, быть может, и чудовищной совершенно ценой — хоть ложись и умирай после такого исцеления, но несомненно одно: у меня наконец-то хватает честности говорить тебе то, что я думаю.
— Хорошо. Ты думаешь, что ты — дрянь паскудная, только ноги о тебя вытирать, а я — воплощение благодати, и сияние от меня исходит, — вернул Хикеракли усмешку. — Я счастлив.
Твирин потянулся за папиросой, но вспомнил, что выкурил всё, пока кружил по улицам — со ступеней Городского совета он, не оглядываясь, бросился прочь, прочь, прочь, лишь бы не видеть, не слышать и не думать. Думать ногами, бесцельно таращиться по сторонам, заблудиться в этом маленьком вообще-то городе, зажатом между казармами и морем.
У витражей Академии свернул в «Пёсий двор» — покорившись нелепому инстинкту, в основе которого лежала ещё более нелепая память, что в «Пёсьем дворе» всегда можно найти Хикеракли.
Да когда оно было, это «всегда».
А впрочем, в некотором роде — можно найти.
— Хорошо, Хикеракли, я понял, я ухожу. Я плевал тебе в душу столько, что было бы странно, если б однажды она не переполнилась и не отправила меня лесом к лешему же. Только очень тебя прошу, — поднялся Твирин, — не отрезай ты от себя все живые части. Не надо, пожалуйста.
А гроб часов тикал и тикал, тикал и тикал, как он тут спит-то.
— Да куда ты пойдёшь, сам же сказал — некуда. И прекрати передо мной расстилаться. Это же то же, как если дать от ворот поворот — всё одно не разговор. — Взглянул пристально-пристально прямо в лицо, так что привычно вероломные колени сами сдались и уронили Твирина в кресло; Хикеракли выдал смешок. — Не, ну поди ж ты! Я, Тимка, специально не думал, но я ж знаю, что мне вроде как хотелось… Ну вот чтоб эдак — пришли, отдали, как говорится, должное. Тем более ежели ты… А мне, вишь, не в радость.
И Тимофей Ивин,
— У тебя покурить найдётся?
— Представления не имею. Пошуруди сам в тумбочке.
Покурить нашлось, и в папиросу Твирин вцепился одеревеневшими от страха пальцами: разные есть страхи, стыдные и в известном смысле благородные, выматывающие и подстёгивающие, растлевающие и полезные как сигнал, но об этом страхе не получалось сказать ничего.
Просто колотилось в голове: а вдруг правда бывает, что был человек да кончился? Без всяких расстрелов и приговоров, вроде сидит перед тобой, ухмыляется, а всё, что там внутри было, издохло и скоро смердеть начнёт.
Вдруг не отменишь уже ничего.
— Ты слишком рад повиниться, — произнёс средь повисшей тишины Хикеракли. — Я тебя не корю, кто б и не рад. Я бы и сам… Да только передо мною виниться смысла нет, я необидчивый.
Необидчивый он.
Необидчивый и до того к каждой дряни паскудной расположенный, что без разбору кидался — голову на место ставить, советы раздавать да выручать уж чем сможет. Ну-ка отвечай, Тимофей Ивин,
Да какая уже разница, когда вот он, былому-то финал.
— Хляцкий твой во сне умер. Боялся умирать, не хотел. Но и не узнал. Что-то ему хорошее снилось.
Хикеракли словно не услышал, деловито накрыл обратно чугунок, сгрёб вилки, воображаемые крошки стряхнул.
— Даже не завозился, не успел почуять, счастливец.
Треньк тарелки о тарелку вышел звучный.
— Ты мне это зачем рассказываешь? — вполголоса спросил Хикеракли, но камертон внутри Твирина подтвердил: злится.
— И барон Копчевиг не узнал, хотя тут менее надёжно. Я же речей не читал, я почти со спины к нему подошёл, покуда он соловьём как раз таки заливался. Верил до последнего, что конфликт утрясёт.
— А хэра Штерца я и сам видел. Он зато был хорошо осведомлён.
Камертон звенел одуряюще, а Твирин отстранённо как-то подумал, что никогда всерьёз не получал ни в челюсть, ни ещё куда. Воспитанники в доме Ивиных дрались, конечно, но, во-первых, следили за этим строго, а во-вторых, сам он от драк всегда был в стороне.
— Хэр Штерц… О, хэр Штерц был бюрократ от природы. Он из камеры своей разобрался, кто во Временном Расстрельном Комитете главный, и в письменной форме на имя этого главного составил прошение. Так мол и так, хочу, ежели это процессуально допустимо, быть расстрелян конкретным лицом. Число, подпись. До сих пор в моём столе лежит бумага. Что-то там ещё поэтическое было, про «брать на себя ответственность до конца».
Хотя бы злость, пусть хотя бы злость.
Хотя бы на то, как Твирин сокрыл тогда хэрштерцевскую просьбу! Нарочно ведь позвал Хикеракли перед казнью, предлагал во Временный Расстрельный Комитет вступить, думал рассказать, показать бумагу — но не смог, запнулся уже о барона Копчевига, запутался в словах, рассыпался от бережного этого внимания.
Так хотел, чтоб кто-нибудь с плеч ношу снял, а глянул тогда на Хикеракли — и понёс себе дальше. Нельзя же в эту пропасть другого толкать. Тем паче такого другого, за которого уж точно потом себе не простишь.
— Складно-то как выходит, а? Всем ты мил, всем ты люб — аж хэр Штерц к тебе стучится. Ну ничего, будет ему что с Метелиным в посмертии обсудить. А теперь-то ты чего добиваешься?
— Чего-нибудь в тебе живого, — прямо ответил Твирин.
Хикеракли вскочил вдруг с кушетки, схватил-таки Твирина за грудки, рванул к себе.
— Живого тебе? Живого?! — рявкнул, будто с другого берега. — Ты… Я… Я ведь не хотел революции. Я хотел пить с друзьями в кабаках, листовки печатать, веселиться и жить себе припеваючи. Я ведь каждому,
— Так забери уже что-нибудь взамен! Или не взамен, просто — себе забери, для себя! — Хикеракли Твирина всё ещё держал, но бить отчего-то не бил; лучше б бил. — Не умеешь? Вот и я не умею. Я тут на днях в том сознавался и тебе ещё раз сознаюсь: я ведь тоже не просто так всё это, я воображал, что для людей из себя леший знает что леплю. Тех, которые в шинелях. А получилось как? Трупы, трупы, трупы да Резервная Армия. Зачем мы с тобой оба такие дураки, Хикеракли?
Хикеракли молчал и по-прежнему весь вглядывался. Долго, аж истикался гроб часов.
Разжал потом хватку без сил.
— Мы с тобой разные дураки, Тимка.
Твирин отвернулся, дошагал до окна, безупречно отглаженную дамастовую штору чуть спихнул вбок, чтоб увидеть хоть что-то. Хоть чем-то оказался пёс, которого выпустили поскакать привольно этажом ниже. Пёс был ногастый и длинноухий, тоже дурак.
— Я знаю, что разные. Знаю, — папироса догорела почти нетронутая. — Я от тебя таил, конечно, позорную историю своей первой встречи с графом Набедренных? С графом, с хэром Ройшем, Золотцем и За’Бэем? Таил, как же иначе. Впрочем, не в ней соль… Просто граф тогда нёс обычный свой прекрасный вздор, а повод располагал к апологии грехов. И граф доказывал, что совершенный человек принципиально нежизнеспособен, поскольку все его бессчётные добродетели при столкновении с реальным миром, мол, только свяжут ему руки. Ну, ты представляешь, как оно могло звучать. Все смеялись и что-то возражали, я тоже возражал, пусть и не смеялся, а теперь вспоминаю нюансы и холодею. — Твирин поискал в себе простые и быстрые слова, но таковых не нашлось. — Помнишь… Хотя вряд ли, зачем бы тебе помнить. Рассказываю: когда налог на бездетность обсуждали, ты пламенным монологом разразился… Настаивал, что Городской совет не на площади, а в голове. А ты, мол, его в свою голову пускать не намерен, — воспоминания заволокли, затуманили, будто согрели даже. — У тебя же правда его в голове нет. А у всех у нас — есть, у хэра Ройша так целый Четвёртый Патриархат вместе с Европейским Союзным правительством умещается. И у меня тоже есть, как бы мне об обратном ни мечталось. Вот мы эти месяцы свои Городские советы в головах и разрушали — кто с рвением, кто с тщанием. А тебе не надо разрушать, у тебя отродясь его нет и не было. И получаешься ты среди нас — в политической если сфере — тот самый графов совершенный человек. До чего же это погано.
Твирин хотел совсем отдёрнуть штору, и тут приметил, что в дальней раме не простое стекло, а витражное ещё сохранилось. Ну да, ну да: дом-то йихинских времён, на украшения не скупились, такая уж мода, ничего удивительного.
А всё равно — как ножом по памяти.
Жизнь за витражами, леший её дери.
— То есть по-графовски мне, значится, помереть надобно? Вот уж нет, дудки. — Хикеракли, судя по скрипу, сам теперь влез в красное, очень красное кресло. — Дудку мне, к слову, твой солдатик Крапников подкинул. Я ж чего к метелинским разбирательствам задержался? Так за мной Коленвал Крапникова послал, вот мы с ним сперва и посидели. Душевный, душевнейший человек! — Твирин не видел, но знал наверняка, как он поулыбался воображаемому Крапникову. — Прав ты, Тимка. Паршиво мне — слов нет, и что с этим поделать… тоже слов нет.
— Ежели б я ещё предложить что мог, — хмыкнул Твирин. — Я же проблемы только создавать мастер, а решать не умею. Жить дальше, жить не так, как будто завтра помирать, — и того не умею. Да ни лешего я не умею! Вот стрелять, например. Ты знал? Вся Охрана Петерберга не знала. Теперь знает, я ведь в графа Метелина толком попасть не смог, его Плеть… ножом, — пёс за окном бесновался, катался в снегу. — Хикеракли, может, я и ошибся, что вытряхнул из тебя сейчас всё это, а что делать — сам не догадываюсь. Может, вернее было бы в покое тебя оставить. Только невозможно же на тебя такого смотреть! Мне вида твоего уже на метелинских разбирательствах хватило, а когда пришёл сегодня сюда… В общем, ты попробуй хоть как-нибудь. Вдруг ещё не все силы высосаны, вдруг получится не мертветь?
Усатый дворник шуганул пса, чтоб сметённое с дороги зря не ворошил, но тот только оббежал кругом и снова принялся за своё.
В соседнем переулке вкрадчиво зажглись фонари. Неужто и впрямь весна рядышком, раз темнеет так поздно?
— Ты б шинель снял, умник. Упаришься.
Твирин аж дёрнулся.
И правда: стоит в шинели, морали читает человеку, который с житейской точки зрения всяко поумнее его самого будет. И как Хикеракли в голос не расхохотался?
— Чего уж теперь снимать, — обернулся он неловко. — Всё, поговорили, я и так тебя задержал.
Жальче всего было, что вот пойдёт он сейчас мимо шального пса, а дать-то ему на зуб и нечего. И вся грядущая весна от этого «нечего» съёживается, вывёртывается, пахнет не положенным ей предчувствием хмеля, а слякотью и пустырём.
Когда Твирин поравнялся почти с гробом часов, Хикеракли его окликнул, неожиданно тихо и неожиданно грустно:
— Не уходи.
Незачем так шутить, не надо. Тянет ведь поверить.
— Если я не уйду, тебе придётся и дальше терпеть мои детские выходки. У меня их ещё много, к несчастью.
— У тебя выходки, а у меня дуда. Тебя в хозяйском доме не обучали инструментам?
Твирин всё-таки усмехнулся очередному абсурду, всё-таки выдохнул, всё-таки сбросил шинель.
— Не слишком рьяно. Так что лучше напои меня, — кивнул он на непочатый бальзам.
Хикеракли наморщил лоб, поколебался, потом взял-таки бутылку, завозился с этикеткой и снова замер. Поднял глаза.
— Знаешь, я… Хотя нет, не знаешь. И не узнаешь. В общем, хорошо, что ты хотя бы улыбаешься.
Это было уже чересчур для тяжёлого разговора посреди руин, который тут происходил минутой назад. Что-то с треском посыпалось в голове — быть может, не Городской ещё совет, но тоже важное присутственное место, правила устанавливающее да уставы сочиняющее.
Тимофей Ивин, будь он неладен, сбежал от своей прилежной, удушающей, в конторских книгах заранее расписанной жизни в Академию, за витражи. Но витражи — ненадёжная баррикада, казармы Охраны Петерберга сдерживают осаду куда лучше.
А может быть, здесь и закралась ошибка.
Вот откуда эта уверенность, будто есть всего два пути — народным героем в казармах или прилежным мальчиком над конторскими книгами? Был ведь шанс проскользнуть между и всех обмануть. Был же?
— Хикеракли… Тебе смешон вопрос, что бы ты, мол, переиграл в прошлом, если б мог? Но всего одно — как в таких вопросах принято.
Хикеракли, в тумбе штопор нащупав и в кресло обратно возвратившись, побродил взглядом по потолку:
— А вот когда мне было одиннадцать годков, я почти-почти из Петерберга удрал — кто ж тогда знал, что они будут со своими псами блохастыми? И ведь думал, думал удирать по Межевке! Знаешь, где б я теперь был?.. — присвистнул он. — Да шучу я, Тимка. Ничего б я не трогал. Оно, конечно, много чего можно сделать лучше, да только кто знает? Глядишь, и не лучше, а хуже вышло бы.
Да бывает ли хуже, леший.
— А я про себя не в шутку, а всамделишный ответ знаю. С самого начала знал, но честность с собой нелегко даётся. Ещё вчера бы не далась.
Собственной воли испугавшись, Твирин оцепенел — вот в точности как тогда. Смешно, смешно же до неприличия: к генералу Йорбу явиться у него пороху хватило, барона Копчевига застрелить — хватило, а тут вдруг не хватило. А вроде тот же самый человек был — ещё не Твирин, Тимофей Ивин.
— Не давал бы Коленвалу прозвание Коленвал? — в шутовской своей манере подмигнул Хикеракли, пробку ловким жестом извлёк и протянул бутылку Твирину.
Всего-то подойти и осталось.
— Почти. Но когда я тебе скажу, ты меня засмеёшь. Или даже выгонишь. Если б не сегодняшний конфуз с графом Метелиным, меня бы это страшило, — Твирин вдохнул. — В общем, в сентябре, в «Пёсьем дворе»… Зря я тогда убежал.
Бутылку Твирин взял, только усевшись к Хикеракли на колени.
Как в сентябре, в «Пёсьем дворе».
Прежде, чем сообразить, что творится-то, Хикеракли подхватил его поудобнее рукой. Потом таки сообразил, от души похмыкал. Твирин же, чтоб того хмыканья не видеть, щедро хлебнул бальзама. Первый, собственно, раз в жизни.
Твиров бальзам оказался пахучим, резким, колким и насквозь горьким, как схваченный тлеющим уголёк, но дальше распробовать не удалось — Хикеракли отобрал. Придвинулся и шепнул в самое ухо:
— Тимка… — ох как от бальзама полыхало горло. — Я ка-те-го-ри-чес-ки не помню, что тогда происходило.
И, улыбнувшись, полез ерошить Твирину волосы.
Скопцов категорически не мог понять, откуда взялось это помрачение, как объяснить себе… всё произошедшее. Но теперь с глаз его упала завеса, и без завесы не выходило дать себе ответа даже на простейший вопрос: почему ты позволил всему этому случиться?
Кровопролитию? Убийствам? Циничному переделу власти? Войне?
О, леший даже с «позволил». Скопцов не лгал себе; он вряд ли сумел бы кому бы то ни было помешать. Но почему не воспротивился хотя бы словами?
Он не знал, когда именно — быть может, этим утром, или просто в один миг, от случайного силуэта в дальнем конце улицы или от звука чьих-нибудь шагов, — завеса пала, а душа вдруг очистилась, став по-зимнему хрустальной. Скопцов чувствовал себя так, будто исцелился от тяжкой болезни или, к примеру, протрезвел.
Нет, болезнь — лучшая метафора; на всех нас нашло помрачение, чары какие-то, но вот они выветрились. Остался только ужас.
Но Скопцов не чувствовал вины. Напротив, он ощущал некоторое раздражение, даже злость, как если бы целый день ходил непристойно расстёгнутым или измаранным, а никто не потрудился ему об этом сообщить, посмеиваясь лишь у него за спиной. Но заслуживает ли больной издёвок? Ведь есть в Революционном Комитете люди сильнее и стойче — почему никто из них не одёрнул, не ткнул правдой в глаза?
Ах, нет, Скопцов припоминал: осознание пришло к нему, когда он узнал, что Твирин сжёг прощальные письма графа Метелина. И в этом своём деянии он — мерзавец Твирин, безумец Твирин! — был прав.
Если граница человечности отказывается пролечь сама, её необходимо провести.
Весь день Скопцов ходил в странноватой ажитации, но к вечеру разобрался, что необходимо сделать. Мёртвых не воскресить, а нанесённую Петербергу рану не зарастить усилием воли, но можно хотя бы поднести к ней целебное снадобье.
«Жители свободного Петерберга, мы молим вас о прощении».
Старую казарменную комнату даже не запорошило пылью: Южная часть была вотчиной Мальвина, и кто-то трудолюбиво следил за былым жильём Скопцова. Не коснулось оного и уплотнение, связанное с пленными солдатам (равно как не коснулось оно и жилья высокого командования). Разве что электричество, некогда сюда подведённое, отчего-то не горело; Скопцов не стал разбирать причин, а просто зажёг себе маленькую керосинку. Так вышло даже лучше: ночь за окном скрадывала комнату, оставляя во всём мире лишь стол с бумагой и чернильницей.
«Мы совершали ужасное».
Стол с бумагой и чернильницей располагался так, что сидеть за ним приходилось спиной ко входу. Это было специально: ни в детстве, ни теперь Скопцов вовсе не намеревался принимать здесь гостей. Поэтому, услышав шорох, он вспугнуто обернулся.
Дверь сперва приоткрылась, но обнажив чёрную щель, замерла. Постучали.
— Да-да?
Вошёл папа. Ах, ну конечно!
Выглядел Ригорий Скворцов молодецки — быть может, даже нарочито, с эдаким надрывом. Он недолюбливал Мальвина и как бы немного смущался того, что вынужден с ним работать. После эскапады Твирина всей Охране Петерберга пришлось снять с себя погоны; сделали это и генералы — один только Дикий Ригорий отказался. Шинель он как-то лихо умел накидывать себе на одно плечо. Слава лешему, хоть хлыст с собой не приволок!
Судя по шибающему в нос одеколону, генерал Скворцов был сегодня занят тем, что получалось у него даже лучше командования: очаровывал дам, причём не для того чтобы с ними загулять, а просто из любви к процессу. Если помнить про разлад с Мальвиным, это было естественно, но Скопцов всё равно сморщился.
Сморщился, а после улыбнулся. Он избегал отца, ведь в помрачении стыдно было смотреть тому в глаза. Теперь же помрачение прошло, да и имелось что генералу Скворцову сказать.
— Что, корпишь, Димка? — бодро воскликнул тот вместо приветствий, ухватывая сына своими огромными лапищами. — Корпишь… И опять с пером да бумажками, вечно с пером да бумажками! Уж ничто тебя не исправит. — Скопцов не ответил, и генерал по обычаю своему перешёл сразу к делу — обиженно и в то же время робко насупился: — Совсем ты меня, Димка, забыл.
— Да. Прости. — От отцовских объятий в Скопцове опасно хрустнули косточки, и он повёл плечами. — Так… вышло, да и я… и мне… В общем, теперь я могу тебя обрадовать.
Папа обрадовался прежде, чем сын успел объясниться; засверкал белоснежными зубами.
— Вскорости мы уедем; я имею в виду, некоторые из нас, из Революционного Комитета. Например, господин Мальвин. И я тоже. Уедем не навсегда, но… Я думаю, это означает, что к вам должно вернуться командование Охраной Петерберга. Ну, с учётом определённых частностей, о которых предстоит ещё поговорить.
— Вот как, — папа огладил бакенбарды. В скопцовской комнатушке ему было тесно, и он то прятался во тьму, то выскакивал из неё обратно.
— Да. Ты не рад? Я думал…
— Нет, я рад, я рад! Рад, уж конечно. Уедете, значит. В Столицу?
— Почему ты так решил? — Скопцов опешил и прикрыл это крайне неловко, из чего папа, конечно, сразу установил верность своей догадки.
Рассуждать об этом генерал Скворцов, однако же, не стал, а продолжил вместо того кружить по комнате, самому себе кивая.
— Я думал написать всем четверым генералам официальные письма, уведомить… Но вот сказал тебе.
— А что, и напиши, — немедленно одобрил папа, подмигнул: — И мне не забудь! Каменнопольскому будет приятно, а Стошев до такого дела и вовсе охотник. Ты знаешь, что Стошев с Йорбом так и не передали свои части в официальное подчинение Временному Расстрельному? Да, да! Мы-то с Петрон-Всеволодьевичем поскромничали, да и справили ваши ребята документы, всё чин по чину… А только Твирину документ не требуется, он всё на словах, но в деле, выходит, приказы-то по Западной части Йорбом подписаны. То есть инструкцию он вашу заверил, а вот то, что потом было… А Стошев и вовсе упёрся: через меня, говорит, пойдёт бухгалтерия! И ведь удержал, а! То есть приказ-то даёт Гныщевич, а подпись, если оно про солдатню, не про гражданских, подпись стошевская. Эвон как. — Он морализаторски кивнул, после чего снова надулся: — Я б и сам так хотел, да твой Мальвин — мужик твёрдый, сразу эдак себя поставил…
— Ты на него не обижайся, — ласково попросил Скопцов, — он это не со зла. Просто любит порядок. И, видишь, у него по порядку: он готов без спору уйти, вернуть тебе твою часть, когда срок настал.
Папа пребывал в задумчивости. Весть о том, что Временный Расстрельный Комитет готов сдать свои позиции, явно была для него неожиданной; он, кажется, уже давно примирился с выскочками, и Скопцов не сомневался ничуть, что дело тут — в его скромной персоне. Это его больше тревожило, хотя отчасти и льстило тоже.
«Простите нас. Всё, что мы делали, творилось ради вас и вашей свободы от старого гнилого порядка, но в борьбе с ним мы и сами порой становились не лучше тех, кого стремились одолеть».
Ах, сколько всего нужно было сказать! О том, что помрачение развеялось, и потому гадкое теперь позади; о том, что Революционный комитет не соврал — жить стало лучше, а будет ещё лучше, лучше для всех; о том, что Скопцов избегал папы, поскольку одновременно стыдился и его положения, и собственного, ведь неловко и противно было бы командовать родным отцом; о том, в конце концов, как рад он теперь не молчать.
О том, что излишнему одеколону давно бы пора смениться на добрую и заботливую женщину, и о том, что в обновлённом мире ничто этому не воспрепятствует.
— Димка, скажи, — с хитрецой поинтересовался генерал, — а как там твоя избранница?
Сердце Скопцова немедленно съёжилось, но папа не заметил и продолжал:
— Слышал я, как ты обошёлся с Еглаюшкой. Не забыл племяшку! Думаешь, небось, я забыл? Не-е-ет, я тоже перед осадой кинулся проверять интернат, да ты меня опередил. И, говорят, не просто Еглаюшку вывел, а сразу — эк! Сразу к девице своей! — От подмигиваний у папы перекосило всё лицо.
— Говорят, значит, — еле слышно пробормотал Скопцов, воспламеняясь до кончиков ушей.
— Ты не думай, я за Ушайкиным тоже присмотрел — он нынче не в моей части, у Каменнопольского, но с этим слад лёгкий. Уж не оставил бы девочку без отца! Когда осада была, в городском патруле Ушайкин ходил, а теперь на выезде — к востоку от Петерберга беглецов из Резервной Армии ловит. Я сперва думал, — многоопытным тоном поведал папа, — его вернуть, поближе к Еглаюшке оставить, а как разобрался… Разобрался да и порешил — зачем ему сейчас в Петерберге быть? От любви к дочурке всё ж не помирает, а тебе третий человек лишний, а? То бишь четвёртый, если Еглаюшку учесть.
— Это, право, было чересчур… — совсем уж тихо пролепетал Скопцов. Папа же восторженно треснул тяжеленным кулаком по столешнице:
— Ловко ты, ловко! Я в твои годы только краснеть и умел, а ты — сразу козла за рога! Молодчина! Теперь уж вы, считай, породнились! — Он вперился в Скопцова сияющими глазами и наконец-то задал вопрос, к которому всё это время и клонил: — Ну что, скоро ль женитьба?
— Папа! — не стерпел Скопцов, отшатываясь и ощущая биение сердца где-то возле кадыка. — И вовсе ни к чему так спешить, мы уедем, а потом… И вообще, я, знаешь, я просто оставил Еглаю под присмотром добропорядочной… рачительной… это вовсе ничего не…
— Ну прости, прости, — генерал, смягчившись лицом, протянул ладонь будто потрепать Скопцова по голове, но передумал и лишь хлопнул по плечу. — Прости старику напор. Но и лукавить с отцом не надо: добропорядочная, рачительная — да и любимая. Уж я-то знаю.
— Откуда? — пролепетал Скопцов, но ответа ему не требовалось: он и сам знал. Пол-Людского знало.
Сегодня днём он ходил в скобяную лавку проведать Еглаю и убедиться в том, что попечительница её согласна и далее таковой оставаться, а также заверить, что отец девочки жив и здоров. И, быть может… быть может, ещё зачем-то ходил, да только любые его желания рассыпались, когда Скопцов увидел, какими взглядами провожали его нарумяненные и голосистые девки Людского.
Они знали. Все знали. Близ лавки его ловили любопытные глаза из-за занавесей, а в самой лавке с незлой девичьей кокетливостью заверяли, что хозяйка на минутку отошла, вот-вот вернётся. И хозяйка вернулась — якобы через чёрный ход, а на деле свежеукрашенная и приодетая, со стайкой подружек. И они тоже знали; не тыкали пальцами, но косились и как-то особенно улыбались, так что сразу становилось ясно: он — лишь тема для сплетен.
А может, не «лишь»; может, такова природа, да и нет ведь греха в чувстве, нет ведь причин его скрывать! Но всё ж имелось в этом нечто столь неверное, непристойное даже, будто Скопцов — зарисовка из девичьего альбома, а чувство его, сокровенное и страшное, — глазурный пряник на потеху. Ему было стыдно, мучительно стыдно, и он сумбурно распрощался, так и не сказав почти ничего.
— К вам гостья, — постучал в дверь солдат; задумчиво перевёл взгляд с одного Скворцова на второго и неучтиво ткнул пальцем в младшего: — К вам.
— Гость…
— К вам. Прикажете обождать?
— Нет, что вы, — засуетился Скопцов, — что вы, впустите.
Конечно, после мучительных воспоминаний он боялся увидеть в комнате владелицу скобяной лавки — с Еглаей, сплетнями, румянами и глазурными желаниями, однако страхам его не суждено было воплотиться: на пороге стояла всего лишь госпожа Элизабета Туралеева. Несмотря на полумрак, Скопцов с удивительной какой-то ясностью рассмотрел её всю, а рассмотрев, поразился.
— Сударыня! — лихо, как заводной подскочил папа и потянулся к ручке. Ручку он получил, а Скопцову досталась тёплая, почти заговорщическая улыбка.
В Элизабете Туралеевой было всё, чего не хватало владелице скобяной лавки — девушке простой, смелой, бойкой на язык и переполненной жизнью; девушке, чьё имя Скопцов давно уже выяснил, но отчего-то предпочитал не называть.
Среди аристократических дам имелась своя мода на причёски: не высокие, а как бы приподнятые, разбивающие волосы на два ручейка, прихотливо скрученных на затылке. И никто, разумеется, не пытался ставить им моду в указ; однако же Революционный Комитет бесконечно говорил о том, что сословия более неважны. И никто, разумеется, не велел госпоже Туралеевой уложить свои каштановые кудри иначе; однако же она предпочла заплести их в простую косу, а ту — подобрать неброской жемчужной сеткой. Этот незначительный жест говорил о переменах в Петерберге больше, чем любые речи, и в то же время — в то же время он говорил о чуткости самой госпожи Туралеевой. Она не сняла драгоценных серёг и тончайших мехов — это было бы нарочито, громко. Но Скопцов всё смотрел, смотрел на её косу, глупо молчал, смотрел и думал…
Он не знал, о чём думал. Изо всех сил не знал.
— Сударыня, небезопасно гулять по улицам в столь поздний час, — пожурил её генерал Скворцов с самым сальным выражением, на какое был способен. Скопцову немедленно захотелось провалиться сквозь стул — осознав это, он понял, что забыл даже в приветствии встать; теперь это было бы уже неловкостью.
— Тем более в моём положении! — в тон генералу улыбнулась госпожа Туралеева.
— Так точно! — щёлкнул каблуками генерал.
— Папа, выйди, пожалуйста, — с натугой выдавил Скопцов. — Спасибо, что заглянул, и мы непременно ещё поговорим. О делах Охраны Петерберга… и прочем. Пожалуйста, выйди.
— Да я ж… С позволения… Э! — махнув рукой, генерал Скворцов и правда покинул комнату, так что сын его сумел наконец-то выдохнуть. Извиняться ему вроде как было не за что, но очень хотелось. Чтобы сие неприятное чувство проглотить, Скопцов встрепенулся: растопил тесный камин, уложил госпоже Туралеевой на стул подушку. Она созерцала суету благосклонно и лукаво.
Когда папин одеколон чуть выветрился, Скопцов расслышал, что у неё были дорогие, умелые духи — из тех, что пахнут одним, а потом надолго оставляют за собой совсем иной след, а потом сменяют его и вовсе третьим. Из-под мехов духи чуялись едва-едва.
— Чем обязан? — пробормотал наконец Скопцов, обустроив гостью.
— Вы ведь хотели побеседовать, — невозмутимо отозвалась та.
— Я не… Ох, но я ведь не это имел в виду! То есть нет, я рад, рад, но… Право… И ночью!
— Не думаю, что нас кто-нибудь скомпрометирует, — усмехнулась госпожа Туралеева.
Скопцов действительно ей писал, называя и обратный адрес. И он в самом деле хотел с ней беседовать — хотя, быть может, лучше в переписке; да, в переписке, на бумаге слова даются куда проще. Уж точно — не ночью, не здесь! Разве место тут прекрасной светской даме, да ещё и вынужденной делать вид, что она в положении?
— Вы чрезвычайно беспечны, — заметила тем временем госпожа Туралеева. — Меня даже толком не досмотрели.
— Досматривать? Вас? Помилуйте, разве может кто-нибудь вас заподозрить…
— Слышали про дамские револьверы? Конечно, у них нет изобретателя, ведь идея достаточно очевидна, но особенно модны они были в Британии в середине прошлого века. Самая же популярная модель носила имя одного профессора — говорят, идею подсказала ему жена. Изменяла, хотела обезопасить себя от всяческих эксцессов. В итоге жену профессора в припадке ревности задушил любовник, а револьвер остался. — Она легко провела кончиками пальцев по муфте, свободно болтавшейся на её выпуклом животе. — Маленький, лёгкий, легко помещается в карман. А лучше — под оборку чулка со внутренней стороны бедра, где не станут досматривать даже внимательные солдаты. Стреляет слабо, но на близком расстоянии ничем не уступает обычному револьверу.
Скопцов действительно ей писал, потому что его мучило… Мучил вопрос.
Простила ли госпожа Туралеева Революционному Комитету жестокую гибель родных? Простила ли отца и племянника? Простила ли взрывы?
Пальцы в шёлковой перчатке скользнули в муфту.
— Вы чрезвычайно беспечны, — повторила госпожа Туралеева.
Из муфты показался кружевной платок, коим она позволила себе промокнуть лоб — после уличного мороза в комнате наверняка было парко.
Скопцов, без сомнения, выглядел сейчас полным дураком. Сердце его успело замереть, а перед глазами мелькнули тёмные круги. Он с трудом оторвал помертвевшую ладонь от спинки стула.
— П-простите, вы правы… простите, — Скопцов чересчур громко рассмеялся. — Мне на секунду показалось…
— Я знаю, что вам показалось, — невозмутимо кивнула госпожа Туралеева. — Вернее, надеюсь, что знаю. Это вы простите мне издёвку. — Она приняла мягкий, извиняющийся вид. — Мне бы не хотелось, чтобы вы когда-нибудь пали жертвой своей доверчивости, только и всего. Так зачем вы меня пригласили?
Скопцов замялся. Её, гм, урок был верен, но в то же время проведён явно удовольствия ради — на потеху… или нет? Или ей в самом деле не хотелось бы, чтобы он пал жертвой и так далее?
— Я… Знаете, я не думал, что вы придёте лично, тем более ночью.
— Это вы уже упомянули, — улыбка не покидала её губ. — Но в ваших формулировках мне почудилась неотложность, да и выйти из дома теперь удаётся не так часто. Я не могла упустить шанс.
— Неотложность… да. Вы правы. — Скопцов прочистил горло. — Госпожа Туралеева…
— Элизабета, — всё так же мягко поправила она.
— Элизабета, — покорно повторил Скопцов. — Скажите, вы… Я слышал, вы посещали, гм, особое собрание хэра Ройша. Из этого, видимо… по всей видимости… следует предположить, что вы… по-прежнему на стороне революции?
Госпожа Туралеева в самом деле удивилась.
— Разумеется.
— Несмотря даже на то, что стало с вашими родственниками?
— Ах вот вы о чём. — Она глубоко вздохнула, и подбородок её затвердел. — Я солгала бы, если б сказала, что не скорблю по ним.
Теперь судорожно вздохнул уже Скопцов, и в горло ему влился аромат духов — пряных, но прячущих под бархатом свежесть весенних трав. От духа этого кружилась голова и делалось дурно.
— Я скорблю. Гибель отца и Илюши — это трагедия. Наши отношения нельзя было назвать тёплыми, но это не отменяет любви. И я пыталась их спасти… — Госпожа Туралеева медленно крутила в пальцах свой кружевной платок, не сминая его, но бесконечно переворачивая. — Пыталась спасти, однако случилась трагедия. Наивно и нелепо было бы с моей стороны обвинять в ней кого-то.
— Вы говорите так, будто… будто… в них ударила молния! — Скопцов нервно вскочил, меряя комнатку шагами, как папа. — Но это ведь не так, мы их приговорили!
— Их приговорила революция, — в голосе госпожи Туралеевой мерещилась насмешливость. — Поверьте, я осознала её жестокость задолго до этой трагедии. — Она задумчиво подняла взгляд. — Когда происходят перемены… Впрочем, это касается не только перемен. Когда происходит любой значимый и всеобъемлющий процесс, каждый человек втайне надеется, что его — пусть бы и его одного! — обойдёт стороной. Каждый из нас легко находит аргументы в пользу такой надежды. Но ведь я был самым верным и преданным. Но ведь я умён. Но ведь я продумал всё заранее. — Она легко пожала плечами, всколыхнув на шубе снопы искр. — Так не бывает.
— Так не бывает… — раздавленно повторил Скопцов.
«Так больше не будет. Кровавое время подходит к концу — сейчас, сегодня».
— Выходит, вы… нас прощаете?
— Не более чем себя. Думаете, я не отыскала бы способа обезопасить отца с Илюшей, если бы
Госпожа Туралеева — Элизабета — ещё из письма поняла, о чём хочет беседовать Скопцов. Её отточенные формулировки были продуманы заранее, но она потрудилась выговорить их лично, чтобы в эти светлые слова можно было поверить. Она потрудилась переплести волосы, а духи её взбудоражили бы и мертвеца. Она, без сомнений, была чрезвычайно умна, но не стремилась огранить свой ум и выставить его на обозрение, как медальон; не стремилась и прикрыть, умалить, как делают обычно благочинные жёны.
И Скопцов понял — как-то одномоментно и вдруг, — что он безнадёжно влюблён. Безнадёжно, ибо Элизабета была женой, причём женой любящей и любимой, и мысль об измене, о лжи, о попытке нарушить этот прекрасный союз повергала Скопцова в ужас. Но в то же время ему сделалось странно, удивительно легко и хорошо.
Он думал, что был влюблён во владелицу скобяной лавки, чьё имя ему неловко стало теперь и произносить; но ошибался. То была
Но за надеждами — а вернее, за планами любовь терялась. И лишь теперь, когда Элизабета переплела волосы, стало вдруг ясно: мечты дозволено выбирать и не по чину. В человеке можно увидеть человека, а не родословную, не семейное дело и не благопристойность такого союза.
Эта мысль должна была ранить, но оказывалась сама по себе столь приятна, что Скопцов вновь рассмеялся. Элизабета не удивилась, напротив; она была не только умна, но и проницательна, поэтому наверняка всё разгадала. Но Скопцову отчего-то не было стыдно.
Он был безнадёжно влюблён, и в этой безнадёжности таилось столько свободы, сколько не видел весь свободный Петерберг.
Скопцов не помнил, как они распрощались; помнил лишь, что тоже попросил называть себя по имени, а она туманно заметила, что так рискует запутаться между ним и сыном, и это было почти чересчур. Не помнил он и того, сколько потом вышагивал по комнатке, пытаясь прийти в себя и вернуться к своим открытиям, осознаниям — ах, к своему бесценному, главному делу!
Но когда Скопцов взглянул на исписанные листы, он увидел, что слова его звучат выспренне и фальшиво. «Мы молим», «ужасное», «не лучше тех, кого стремились одолеть»… Какая чушь! Письмо его ничем не отличалось от бесчисленных речей, окрутивших петербержцев, а должно было отличаться.
В этом городе так давно не слышали ни искренности, ни честности.
«Жители Свободного Петерберга, — написал Скопцов на чистой странице, — вы знаете, что Революция преуспела. Если бы вы видели это письмо на бумаге, то разглядели бы большую «Р» в слове «Революция». Революция — это чудо, это важнейшее событие в новой истории, и оно далось вам большой ценой.
Вам, но не нам, Революционному Комитету. Вы теряли ближних, вас лишали имущества, вы попадали под унизительные подозрения. Да, да! Я не хочу врать и переименовывать неприглядные наши деяния. Другие расскажут о том, зачем это было нужно; да вы и сами это знаете. Я не сомневаюсь в том, что вас не нужно учить благодарности.
Но мы, Революционный Комитет, и виноваты тоже. Не забывайте об этом.
Нередко нас называют героями и спасителями. Я не стану даже спорить с тем, что прозвания эти верны; я не хочу прятаться ни от вины, ни от благодарности. Мы берегли кровь там, где любой бы её пролил, но и проливали там, где можно было найти иные пути. Жители Свободного Петерберга! Мы боролись за вас и вашу свободу, а свобода означает в том числе и свободу от нас. Пришло время прекратить смуту и кровопролитие.
Пожалуйста, простите нас. Простите нам расстрелы, обман, страх и осаду. Простите нас за то, что мы, обещав вам свободу, так долго держали город закрытым. Простите нас за то, что в казармах Петерберга томятся пленные, которых кормят за счёт вашего труда.
Слов никогда не будет достаточно, и я не надеюсь смягчить вас этим посланием. Нет! Пусть вас смягчит иное — новая, светлая жизнь. Мы же, закончив дела, уйдём. Революция преуспела, а значит — она завершена. Революционному Комитету пришло время смениться новыми формами правления.
Я прошу вас лишь об одном: пусть ваша новая, светлая жизнь будет такой, чтобы в ней не случалось больше подобных жестоких революций.
Ибо революция — всегда мрак. И пусть тени без света не бывает; главное — отыскать в новой жизни такой свет, который не впустил бы в неё тень».
Хикеракли проснулся оттого, что на него упала тень. Попытка сфокусировать мутные глаза постановила, что отбрасывал оную хэр Ройш — пришёл себе, значится, и торчит посреди комнаты в кофейном своём жилете, заложил руки за спину и ухмыляется. Под боком у Хикеракли, загнанно дыша, свился в комок Тимка, вцепившийся что есть силы пальцами во все полотняные изделия, какие только нашёл во сне. К изделиям относились простынь, покрывало, наволочка и рубаха самого Хикеракли.
Конечно, в самом деле всего этого быть не могло, и по такому поводу Хикеракли умиротворённо закрыл глаза обратно.
Потом он их снова открыл. Язвительность, сочащуюся из каждого жеста хэра Ройша, впору было собирать с полу тряпками.
— Вставай, — зловеще прошипел тот.
— Проваливай, — буркнул Хикеракли в ответ. Тут бы отвернуться спиной и захрапеть, да вдвоём на узенькой кушетке особо не повертишься.
Ну а что делать? Одна кровать в доме имеется, одной и обходимся.
— У тебя воняет, — сморщился хэр Ройш, самую малость повышая голос и тем явственно угрожая Тимку разбудить.
— Всё к твоему приходу. Катись, говорю.
— Ты прекрасно знаешь, — хэр Ройш скучающе вздохнул, — что, коль скоро пришёл, уходить я не собираюсь. — Он ещё раз окинул Хикеракли с Тимкой полным ядовитого удовольствия взором. — Впервые в жизни сожалею о том, что не питаю симпатий к фотографическим камерам.
— Катись хотя бы на кухню, — рыкнул Хикеракли. Тимка не шевельнулся. Или, ежели точнее говорить, не шевельнулся пуще прежнего: так-то спалось ему явно дурно, потряхивало его, и губами всё шевелил. Оно и естественно, всё ж первое в жизни похмелье.
Первое в жизни. Н-да-с. Оказия.
— На кухню?
— На кухню, аристократия, на кухню! Это у вас всё гостиные да уборные, а у нас, людей нормальных, разговоры на кухне разговаривают. Не съест там тебя челядь, ибо единственная челядь в этом доме — я сам.
— Не тяни, — шевельнул плечами хэр Ройш и удалился, только сперва самый чуток ещё в двери постоял, полюбовался. И без пальто ведь, без шляпы — небось аккуратненько в передней разоблачился, паскудник, пребывает как дома. Да и что б ему не быть как дома? Ведь попал же сюда как-то — чай распознал рантье высокого гостя, отворил дверки для хэра-то для Ройша самого. Небось и на сапожки поплевал да бархоточкой протёр, а то ну как неуважительно выйдет.
Так что спасибо тебе, хэр Ройш, что ты хоть в кресло не уселся, документики не разложил да песнь трудовую не затянул — а ведь мог бы, эвон как тебя приветили, будто сам ты комнаты и снимал.
Хикеракли осторожно попытался подняться, вытаскивая левую руку из мертвенной Тимкиной хватки, а правой приводя себя хоть в какой порядок. Тимка и правда был Тимкой: лицом он зарылся куда поглубже, так что бороды и не разглядишь, а оранжевые его волосы, оказывается, не так и сильно за это время отросли. Путаясь в волосах и пальцах, шёпотом бранясь, Хикеракли выбрался на волюшку, попутно не сбив со звоном бутылку. Тимка не проснулся.
Эх, Тимка-Тимка, та ещё картинка. Мы с тобой, Тимка, ему не скажем, но хэр Ройш, ежели по уму судить, в своей иронии прав.
Пока Хикеракли умывался, в голове его успело пронестись столько мыслей, что в конечном итоге он махнул на них рукой и решил считать, что не думает ни о чём.
На кухне же хэр Ройш, очевидно, обнаружил, что не умеет греть воду, по какому поводу полез в шкафчики искать вино. Нашёл только уксус и теперь созерцал его со смесью недоумения и интереса. Уксус хэру Ройшу шёл.
— Не дом, а пёс знает что, — проворчал Хикеракли, занимая руки чайником, — проходной двор. Всякий норовит заявиться — а ведь можно было и догадаться, что я вашего общества не ищу, коли прячусь себе в комнатах.
— Чем вы занимались? — проигнорировал его хэр Ройш, не пытаясь спрятать улыбочку гаденького своего любопытства.
Тут, конечно, много можно было бы сыскать ответов всяческих. Вот, положим, сперва на ум пришло:
У Тимки ведь это впервые — во многих смыслах, ежели не во всех. Впервые весело, впервые просто, впервые без хмари этой его заумной, под графа подделанной, да ещё и неуклюжей. И так ведь хотелось — вот как увидел в «Пёсьем дворе», так и захотелось, чтоб произошло у Тимки его
И хотелось, уж конечно, чтобы это
Да только потом непременно приходит хэр Ройш, бросает поперёк твоей койки тень и давай себе шурудеть: чем занимались.
В общем, много чего мог бы Хикеракли сказать, а сказал одно:
— Не твоя печаль.
Хэр Ройш не обиделся, и это само по себе было делом обидным, поскольку выходило, что ему даже и интересно не было, а так просто.
— К твоему сведению, пол-Комитета в поисках Твирина на ушах стояло. Мальвин распереживался, утверждал, что нельзя больного человека без надзору на улицу выпускать. А он, насколько я могу судить, не так уж и болен.
— «Без надзору» — это ты верные слова выбираешь, — медленно ответил Хикеракли, — это по ним сразу ясно, что твою душу, так сказать, волнует.
— Ты, наверное, не до конца отдаёшь себе отчёт в том, что стало бы, к примеру, с солдатами, да и со всеми жителями Свободного Петерберга, обнаружь они вас с Твириным, и я имею в виду прежде всего Твирина, в таком, гм,
— Костик, — Хикеракли, коего прежде плита занимала крепче всего, развернулся, — ты, верно, думаешь, что ты член Революционного Комитета, Петербергу главный правитель, аристократ и лицо неприкосновенное. И, верно, думаешь, что я по такому поводу с лестницы тебя спустить не могу. А я могу, уж поверь старому другу.
Хэр Ройш заткнулся.
— Жизнь моя — не твоего ума забота, — продолжил Хикеракли, — и ежели ты сюда явился, чтоб за чинностью моей проследить, то где ж ты все прошлые годы был? Комнатки эти — тайные, я листовок с адресом по городу не вывешивал, из радио не объявлял, а что каждый меня норовит выследить — то для вашей совести печаль, не для моей. Ясно тебе? Теперь говори, зачем явился, или проваливай.
— Я хочу передать тебе пленных солдат, — коротко сообщил хэр Ройш, от раздражения Хикеракли и особенно от «Костика» подобравшийся. Это звучало столь эксцентрически, что раздражение, собственно, сошло, уступив место недоумению.
— Чего-о?
— Пленные солдаты Резервной Армии, которыми под завязку набиты казармы, сейчас являются, в сущности, единственной серьёзной проблемой Петерберга, и проблема эта требует решения как можно скорее.
— Ну утопи их дружно в Межевке, — развёл руками Хикеракли, — или передуши, или напусти на них ядовитых жужелиц, или что вы там в подобных случаях делаете. Я-то тут при чём?
Хэр Ройш наконец-то снизошёл до того, чтобы опуститься на табурет, всего пару раз рукой его брезгливо обмахнув. Совершенно нет стыда у человека.
— Этот вариант не рассматривается, — отогнал он пальцами Хикеракли, как муху. — Мы обещали им сохранность.
— Графу Тепловодищеву вы тоже обещали.
— Во-первых, «мы», ты там тоже присутствовал. Во-вторых, и нарушил обещание не я, а твой Твирин.
— Теперь ты изображаешь честность? — Хикеракли закатил глаза.
— Изображаю? Напомни мне, пожалуйста, когда я врал?
Глаза Хикеракли выкатились обратно, поскольку он, подумавши, понял вдруг: а ведь никогда. Хэр Ройш темнил, увиливал, плёл интриги, отмалчивался и всячески подковёрничал, но не врал. Он ведь и в бордели ходил — или, вернее, они к нему ходили, но то частности; так вот бордели — они для того как раз завелись, чтоб девицам не врать, не давать ложных надежд. И когда хэра Ройша-старшего Золотце с Приблевым отравляли, тогда младший тоже ведь не соврал, разве только промолчал, а это всё ж иное. И не хэр Ройш ездил в Четвёртый Патриархат под видом поваров и наместников, не он безвинных людей предателями объявлял, не он с теми, кому через десять минут взорваться, пари заключал, будто правды не зная.
Тут, конечно, всякий заметит, что руки в перчатках чище не становятся, и ежели ты сам не делаешь, однако друга подталкиваешь, ты тоже вроде как виноват.
Однако правда ли это? Ведь, начистоту-то ежели, не слишком и требовалось ни Гныщевича, ни Твирина, ни того же, положим, графа подталкивать — сами они управлялись. И не хэр Ройш заварил эту кашу, а вычерпывал зато.
Может, потому он так Твирина и невзлюбил вдруг, что тот — Твирин, значит — обещание,
Нет, паскудство это. Оттого, что хэр Ройш выходил и нравственно во всём этом чистеньким, Хикеракли только злоба сильнее разбирала. Как вот когда, значится, кто-нибудь напортачит, и уличить его нельзя, но нутром-то ты чуешь, что гнилой он, ну гнилой!
Да гнилой ли? Как-то успел Хикеракли сжиться с мыслью, что хэр Ройш циничен и бессердечен, однако, коли он в делах превыше всего держит честность, а чего не даст — не обещает, так из него, быть может, политик-то самый лучший и есть. Это просто обида в Хикеракли говорила, что хэр Ройш его не послушал, голод свой не умерил, а, как говорится, наоборот. Хикеракли когда-то хотел, чтоб каждый по-своему счастлив был, а голод — он счастья принести не может, он завсегда ненасытен. Потому и жаль раньше хэра Ройша было, а теперь перестало, и — да и пусть себе кушают-с.
В том ведь и дело, что не подавятся.
— Картошка вчерашняя, но зато съедобная, — известил Хикеракли, пристраивая на кухонном столе тарелки и чугунок, — самое то, когда холодненькая! Сейчас и чаю налью.
На картошку хэр Ройш уставился с подозрением.
— У меня к тебе вопрос имелся, который наперёд пленных солдат идёт. — Самому Хикеракли есть не хотелось вовсе, почему он вытащил из шкафчика чашку и принялся варить чай. — Вы что же, всерьёз помышляли Твирина убить? Сами, в спину?
Хэр Ройш своей репутации хитреца не посрамил, не закричал — мол, а ты откуда знаешь. Отложил только вилку, за которую всё ж таки успел прихватиться, да на физии у него такая нарисовалась неохота, что сразу стало ясно: всё-таки всерьёз.
— Почему ты так решил?
— Больно уж момент был хороший. Это мне никто не говорил, ежели волнуешься, это я сам придумал — заподозрил, выходит, а то и не заподозрил, просто примерещилось мне, что с тебя б сталось. А потом… Кто же это обронил, не упомню? Но в самом же деле подозрительно: отчего вы речи твиринские на ленту записали, когда лучше б ему самому выступать? А с другой стороны — ежели б Твирин помер, никакой бы лучше, так сказать, нашим солдатам не сыскалось мотивации, кроме как отомстить его. Верно говорю? Верно. — Хикеракли поставил себе чашку, придвинул табурет. — Что, угадал?
— Это была не моя идея, — всё с той же неохотой признался хэр Ройш, даже, поди ж ты, глаза отвёл, — и мы не рассматривали её всерьёз. Золотце опять увлёкся романными построениями, мы их обсудили в качестве шутки, но так ни к чему и не пришли. Остановились на том, чтобы не отбрасывать такую возможность.
— А ежели б… Если б я с ним солдат не отправил — вы ж тут же это разнюхали, не сомневаюсь, — а если б не разнюхали, если б ничто не мешало… Пальнул бы он?
— Да откуда мне знать, — хэр Ройш с раздражением откинулся. — Задним числом я полагаю, что затея эта в любом случае была опрометчивой — даже без охраны под боком слишком уж просто определить, с какой стороны был выстрел. И началась бы тогда междоусобная пальба вовсе не в Резервной Армии, а на нашей стороне. — Он вздохнул, сплёл свои длинные пальцы косичкой и исполнился некоторой храбрости. — Ты, очевидно, хочешь знать, готовы ли мы были Твириным пожертвовать.
— Нет, — печально покачал головой Хикеракли, — это я и так знаю. Давай лучше про пленников.
Эх, Тимка-Тимка, занесло ж тебя всем насолить! Зачем же ты такой неловкий и такой при этом ломкий, а, Тимка?
Что с тобой теперь делать?
— Ситуация с пленниками тебе известна, — ободрился хэр Ройш. — Напоминаю исходные данные: пленники располагаются в казармах; их там много, около тридцати сотен. Вопрос раненых и нездоровых сейчас исключаем. Мы не обещали им свободы, но обещали жизнь и безопасность, однако каждый час здесь ставит и первую, и вторую под угрозу. В Северной части уже разразилась какая-то дрянь лишайного типа, класть заразных в лазарет невозможно. У Петерберга пока что хватает провизии и прочих ресурсов, но логистика затруднена; если выражаться проще, еда есть, но её трудно в срок донести до голодных. И, думаю, тебе в любом случае ясно, что долго такое положение не продержится — наши солдаты фактически спят на улице, что заставляет их недовольствовать.
— Подлинные, подлинные страдания! — хмыкнул Хикеракли. — Но тут ты прав, это всё я и так знаю, по какому поводу повторю свой вопрос: при чём тут я?
— Пленников нужно вывезти из Петерберга. Ты у нас лучше всех знаешь Росскую Конфедерацию, да и свободнее всех тоже ты.
— Вывезти? Куда?
— Куда угодно. Куда тебе нравится. Но, разумеется, туда, где они будут неопасны. Если хочешь, можешь увезти их за Урал, в Вилонскую степь — по твоим рассказам у меня сложилось впечатление, что тебе она по душе, а нашим критериям далёкая и не слишком населённая Вилонь соответствует прекрасно.
— В Вилонь… — Хикеракли крякнул. — В Вилонь — оно, конечно, заманчиво и маняще, да только как я их повезу? Я-то и не временный, и не расстрельный… Как этот, который из европейской сказки, заиграю на дуде, а они вслед за мной до степи вереницей?
— Это не самый простой момент, — признал хэр Ройш, но признал бодро, без дурной неохоты. — Мы работаем над тем, чтобы выделить из них сперва наиболее лояльную группу. И, разумеется, тебя снабдят серьёзными силами Охраны Петерберга. А там, в Вилони, я предлагаю тебе найти хорошее место поглуше и построить тюрьму.
— Тюрьму? — опешил Хикеракли. — Это как это так, тюрьму? Да ещё леший знает где.
— Да, просто тюрьму. Собственно, строить я тебе её предлагаю как раз таки силами пленных. В конце концов, те из них, кто более лоялен, вполне достойны сменить заключение на принудительные работы. — Хэр Ройш тоненько улыбнулся. — Петербержцев когда-то к оным без всякой вины или политики приговаривали. Вы уедете — если хочешь, возьми с собой Драмина, — построите в степной глуши тюрьму, из которой ввиду удалённости затруднительно сбежать, а мы потом направим туда остальных солдат Резервной Армии.
— А те, кто строил? Это они как бы сами себе могилку копают?
— На твоё усмотрение. Ты можешь сделать их там, к примеру, охранниками.
— Чтоб они охраняли от побегов собственных боевых друзей? — Хикеракли громко фыркнул. — И не закрадывается в тебя сомнение по поводу блистательной сей задумки?
— Говорю же, на твоё усмотрение, — вновь отмахнулся хэр Ройш. — Если ты полагаешь, что лучше их всех посадить, строй с таким расчётом, а потом вероломно сажай. Если же станет ясно, что вы нашли общий язык, наоборот, произведи их всех в работники тюрьмы. Мальвин надеется, что подобное перевоспитание сделает из них верный… контингент. Иными словами, что впоследствии мы сможем с ними сотрудничать. Полагаю, со многими могли бы и сейчас, но обстановка под арестом слишком нервная — им нужен отдых от бурной городской жизни, покой и путешествие в дальние дали. — Он аптекарски отмерил паузу. — Да и тебе не помешает.
Хикеракли с чувством вскочил, только табурет и стукнул. Не было у Хикеракли никакой силы вести такие беседы спокойно.
— Могу, значится, всех их в охранники произвести, да? А кого охранять-то будем? Али наполнение для тюрем всегда сыщется?
Хэр Ройш ничего не ответил, но поджатые его губы определённо говорили да.
Была в его предложении правда, настоящая правда, вот как если б специально для Хикеракли он такое сочинил, а не сложилась просто ситуация. Хикеракли и сам ведь думал — а как тут не подумаешь? Всё детство из Петерберга сбежать пытался, вот и вчера поминал; и бежал-то не всерьёз, а больше из куражу, но в то же время — обидно ж было в одном только городе гнить, когда за его пределами целый мир. Потом пытаться перестал — сыскал себе другие, так сказать, горизонты, перешёл с экс-тен-сив-но-го хода мысли на ин-тен-сив-ный.
А давеча-то снова желание вернулось. Выжался этот город, всё в нём закончилось. Хикеракли, видно, некоторым тут подсобил, а кому-то, может, и помешал, да только всё одно: за-кон-чи-лось. Не поминай, добрый град Петерберг, лихом, а мы теперича в другие пенаты. Нету тут ничего больше — для Хикеракли нету, он уж всё испробовал.
Да только как же нету, когда лежало с утра, щенячьим комком в бок упрятавшись?
— Друг Ройш, но это же глупость. Или ты меня попросту сгубить захотел? Не доедем мы ни до какой Вилони, на полпути меня найдут с дырочкой вот прям тут, — Хикеракли ткнул себя в лоб, — а ежели не тут, то удушенным или ещё как. Ну что из меня за начальник, какая управа пусть даже на сотню солдат?
Хэр Ройш внимательно смотрел в сторону.
— Чтобы спасти тебя от неловкой ситуации, хочу предупредить, что твой Твирин просыпается.
— Ты это по чаинкам прочёл, что ли? — обалдел Хикеракли.
— У меня чрезмерно тонкий слух.
И такая Хикеракли тут тоска взяла, что хоть вой, да ведь выл уже, не помогает. Хэр же Ройш не с приказом к нему пришёл — с просьбой, не выслать хотел, а помощи. Ежели б хотел выслать, снарядил бы в такой путь Гныщевича или Твирина того же, уж отыщется, кого высылать. А тут не подлость, тут такая вот своеобразная забота, чтоб и вашим, и нашим, и пленников пристроить.
И чего у Хикеракли супротив этого имеется, Тимкины вцепившиеся пальцы? Ну ведь хохма же! Ведь не нужно особенно соображение напрягать, чтоб понять: бывает минута, когда и не такие люди друг к другу жмутся, чтобы только в одиночестве не шататься. Это ведь пустое всё — или, иначе, сиюминутное, а в каждодневную радость оно не перекуётся.
Да только сказал он вовсе не это.
— А отдай мне Твирина с собой! — вот что он сказал и сам возликовал. — Подумай, верное решение. Тебе он в Петерберге глаза мозолит, а в Вилони, значится, не будет. Мне — дополнительная на солдат управа, что нашенских, что ненашенских, всё-таки Временный Расстрельный. Всем нам, как ты сам говоришь, отдых. А? — И продолжил, глядя уже на Тимку, в глаза Тимке, выбравшемуся действительно из койки, завёрнутому в покрывало, маленькому, щенячьему: — Что, Временный Расстрельный, поедешь со мной в Вилонскую степь?
— Нет, — прошептал Тимка белыми губами.
— Почему? — смутился Хикеракли.
— Нет, — повторил Тимка.
Он был маленький, и щенячий, и бледный — так и тянуло, на него глядючи, перековку сиюминутного всё-таки обмозговать, приспособить её хоть как-нибудь ко дню завтрашнему. И смотрел Тимка с такой отчаянной злобой, с разочарованием, с надеждой, со всем сразу, что Хикеракли сразу смекнул: сейчас его вывернет.
Всё ж первое в жизни похмелье.
— Из передней направо, — указал ему Хикеракли.
Когда Тимка, пошатываясь, убрёл, хэр Ройш не стал корчить мину гаденького своего любопытства, заговорил голосом человечьим:
— Мне бы Твирина с тобой отпускать тоже не хотелось. Я вижу преимущества этого варианта, но предпочёл бы, чтобы Твирин остался пока в Петерберге. Чуть позже, может…
— Остался как тот, на кого можно списать всех собак? — сумрачно переспросил Хикеракли.
Ответа ему не требовалось. Хикеракли отвернулся к окну — а за окном всё те же опостылевшие петербержские домики, улочки всё те же кривые. В самом деле, Вилонь была бы краше.
Золотая она, Вилонская степь.
— Вот что. Говоришь, солдат Охраны петербержской со мной отправишь? Дай мне тогда — есть там такой Крапников, вот его дай и тех, о ком он скажет. Он парень сметливый, с соображением, верный подберёт контингент. Драмина тоже, без Драмина я тебе ничего построить не сумею. Сперва многих с собой не возьму, не уговаривай. Это будет, так сказать, разведка.
— Договорились, — торопливо согласился хэр Ройш и прибавил: — Я надеюсь, ты понимаешь, что дело это безотлагательное — я не утрировал, когда упоминал, что каждый час в казармах ухудшает положение пленников. Было бы замечательно, если бы ты сумел выехать завтра утром, а лучше даже сегодня…
— Ты меня не подпихивай, — оборвал его Хикеракли, — я и сам пойду. — За окно смотреть тоже вдруг сделалось невыносимо. — Знаешь, хэр Ройш, спасибо тебе сердечное. Без злобы, без паскудства в душе — спасибо. Опротивели мне все ваши рожи, видеть вас не могу — никого, ни хороших, ни плохих.
Хэр Ройш молчал. Видно, слушал с отвращением, как Тимку за тремя стенами выворачивает.
— Я ведь сперва думал, вы облик людской потеряли, волками заделались али грифонами, — не сумел Хикеракли себя остановить. — А оно ведь хуже. Ничего вы не потеряли, это просто люди такие и есть — мордатые. Не желаю вас видеть, не желаю! А в Вилонской степи людей нет, там и травы особые, дурманные, от них даже если кто приедет — он, как бы это… умиротворяется. Так что я сам, сам поеду. Сам.
И, конечно, Хикеракли знал, что Тимкино «нет» — оно не про Вилонь было, не про отъезд, не в ответ на вопрос. Это просто ему горько заделалось, что чужой человек к ним вошёл, что его, Тимку, в таком виде раздёрганном застали. И ещё выворачивает, да и прочие тоже последствия… Он же непривычный.
Это просто грустно ему, что у него, Тимки, ничего в жизни больше нет, а вот у Хикеракли вроде как ещё осталось.
Хикеракли за такую жадность не корил. Да только какая в том разница? Оставаться здесь, в Петерберге, снова за каждым ходить листом банным, налаживать да притирать? Или Тимке цепным псом заделаться, беды от него отваживать?
Да к паскудам лешиным. Хикеракли себя всегда почитал за человека умного и свободного, но тонкость тут в том, что важней быть свободным, чем умным. А это всё — в любой, так сказать, вариации — это не свобода, а, наоборот, спутывание. Только ежели он спутается, не останется в нём толку, а в жизни — радости.
А на кой шут гороховый нужен, ежели он и себе радость обеспечить не может?
— Я надеюсь, ты понимаешь, что возвращение в Петерберг тебе никоим образом не заказано, — хэр Ройш успел уже подняться и переминался теперь с непривычным беспокойством. — Как только ты сочтёшь, что хочешь вернуться, возвращайся. — Он натужно улыбнулся. — Я буду тебе рад.
Хикеракли кивнул и выпроводил его поскорее, в напутствие повелев всё и всех собирать — а он, Хикеракли, мол, сам подойдёт, когда будет ему срок. И нужно было теперь что-то порешить, объясниться как-то, и не с одним только Тимкой, а с Коленвалом, с Гныщевичем, с кабатчиком Федюнием, со всем Петербергом. Любимым, родным, опостылевшим, сковывающим всякое движение Петербергом; Петербергом, завязанным узлом казарм. Что-то в душе уверяло, что отъезд этот — не на месяц, не на год даже, а надолго, как бы в другой дом, и оплату свою за комнаты Хикеракли рантье подарит. Уверяло, и Хикеракли верил.
Да только когда Тимка, зелёный весь, а не только глазами, вывалился из уборной, не сыскалось для него у Хикеракли слов.
Прощания — они для тех, кому любо прощать, а значит — кто любит в душе пакость на брата своего затаить.
А Хикеракли — человек необидчивый.