Много дней Мэри собирала шерсть на незапаханной затвердевшей части поля. Шерсть приносили перед стрижкой овцы. Когда у Мэри набиралась полная корзинка, она шла к воде и стирала шерсть. После стирки та становилась мягкой, белой, шелковистой. Мэри клала ее обратно в коричневую корзинку, которую всегда брала с собой, и прижимала длинными изящными пальчиками. Она уже встала, чтобы идти дальше, поднимая корзинку повыше, как ее взгляд последовал за узкой протокой, которая, извиваясь, текла через болото.

Далеко за желтой протокой проследить было невозможно. День близился к концу. Над великим Алленским болотом повис туман, который быстро распространялся вширь. Вдалеке из тумана вынырнул корабль. Во-первых, он был, судя по всему, очень далеко, а во-вторых, плыл как будто на облаке. Нежный розовый свет с неба будто захватил и корабль тоже, и он заблестел как старое золото. Приближался он неторопливо, ведь его тянула всего одна лошадь, и был похож в сумерках на «Золотой барк». Склонив набок каштановую головку, Мэри не сводила глаз с корабля. Лошадь шагала неторопливо, терпеливо поднимая и опуская голову при каждом шаге. Из болота показался журавль и полетел, захлопав ленивыми крыльями, наперерез кораблю. Он первым достиг узкого пролива и исчез в тумане.

Человек, который управлял большим рулем на «Золотом барке», поначалу был едва различим и слишком бесформен, однако Мэри не могла отвести глаз от неторопливо двигавшейся фигуры. Она думала о том, как красиво поворачивается рука на руле, что ведет «Золотой барк» сквозь сумерки.

Вдруг Мэри поняла, что корабль находится куда ближе, чем она полагала. И люди стали видны отчетливо, особенно стройная фигура у руля. Она даже различала канат, который тянулся от лодки к лошади и который то натягивался, то слабел. Один раз, упав, он поднял фонтанчик воды, просиявший серебром. Мэри видела и хлыст под мышкой у человека, шедшего рядом с лошадью. Теперь она могла считать тяжелые шаги лошади и была поражена длиной грязных волос за копытами. И все-таки ее взгляд почти не отрывался от фигуры за рулем.

Мэри подалась немного назад, чтобы видеть, как идет мимо нее «Золотой барк». Он пришел из неведомых, дальних краев и, когда пересечет болото, отправится в другой неведомый мир. На носу дремал краснолицый мужчина. Мэри улыбнулась и кивнула ему, однако он как будто ее не заметил. Может быть, и в самом деле не заметил, потому что спал. Еще один мужчина шел рядом с лошадью, не отрывая глаз от земли под ногами. Проходя мимо Мэри, он не поднял головы. Мэри видела, как у него двигались губы, и слышала, что он что-то говорил. Наверно, молился. Это был сморщенный бесформенный человечек, который старался идти шаг в шаг с лошадью, по крайней мере, пока болото не осталось позади. Зато Мэри почувствовала на себе взгляд рулевого и тоже посмотрела на него.

В сумерках его лицо скрывала тень от шапки с козырьком. Однако, судя по фигуре, он был гибок и молод. Когда она подняла голову, он улыбнулся, и она заметила, как блестят у него зубы. Потом лодка прошла мимо. Мэри не улыбнулась в ответ на улыбку рулевого. Она отступила на шаг и больше не шевелилась. Один раз рулевой оглянулся и неловко коснулся шапки рукой, но Мэри не показала виду, будто заметила это.

Когда лодка оказалась довольно далеко впереди, Мэри уселась на берегу, поставила рядом корзинку с шерстью и стала смотреть вслед «Золотому барку», пока тот не скрылся во тьме. Она еще долго сидела на берегу, о чем-то раздумывая в беспредельной тишине болот. Когда же наконец встала, канал внизу был прозрачным и холодным. Мэри заглянула в него. В воде сияла бледная нарождающаяся луна.

Частенько Мэри простаивала возле двери в хижину, глядя, как суда, будто черные улитки, тянулись по узкой протоке в болоте. Но теперь не все казались ей черными улитками. Среди них был «Золотой барк». Стоило ей увидеть его, и она улыбалась, не сводя глаз с фигуры рулевого.

Однажды вечером Мэри шла вдоль протоки, когда показался «Золотой барк». На сей раз светило солнце и все было видно. Но, несмотря на прогнившие, съеденные червями и заляпанные варом доски, для Мэри он совсем не потерял в своем волшебстве. Маленький сморщенный лошадник с опущенной головой и шевелящимися губами шел рядом с лошадью. Мэри слышала его тихую ругань, когда он проходил мимо. Краснолицый знакомец, перегнувшись через край, набирал в бутылку, привязанную за веревку, воды и монотонно напевал балладу. Высокий, смуглый, изящный молодой человек стоял возле трубы. Мэри поискала взглядом рулевого.

В смущении она подалась назад, когда разглядела его лицо. А позади нее рос единственный на всем берегу куст боярышника. И как раз в это время он был весь в цвету. Едва Мэри дотронулась до веток, как на нее посыпался снег из белых лепестков. И на голове у нее получилось нечто вроде венка. Рулевой приподнял головной убор и улыбнулся девушке. Мэри и в голову не приходило, что у него может быть такое азартное, такое мальчишеское лицо. Наконец она смущенно улыбнулась ему в ответ. И он, просияв, вновь коснулся рукой головного убора.

Краснолицый стоял возле открытого люка, держа в руках бутылку с водой. Он поглядел на Мэри, потом на рулевого.

— Эй, Майкл! — насмешливо позвал его краснолицый. Юноша отвернулся, а Мэри почувствовала, как румянец заливает ей лицо.

— Майкл! — Мэри тихонько повторяла его имя. Боги открыли ей один из своих величайших секретов.

Она смотрела вслед «Золотому барку», пока две квадратные щели на корме, служившие и иллюминаторами, не превратились в узкие японские глазки. Потом она услыхала гудок. Этот гудок звучал всегда, извещая начальника шлюза о приближении корабля. Но ближайший шлюз был в полумиле от того места, где стояла Мэри. Кроме того, гудок был длинным и низким, а не коротким, резким, командирским, каким обычно сообщают о приближении. Улыбаясь своим мыслям, Мэри прислушивалась к низкому гудку. Ведь гудок всегда был таким, когда «Золотой барк» шел мимо единственного боярышника.

Мэри подумала, как замечательно, что «Золотой барк» должен пройти шлюз как раз в тот день, когда она с корзинкой пойдет на рынок в дальнюю деревню. Она постояла в нерешительности. Майкл заглянул ей в глаза, и в его взгляде было одобрение.

— Идешь в Бохермин? — спросил краснолицый.

— Ага, в Бохермин, — ответила Мэри.

— Мы можем подвезти тебя до следующего шлюза, — предложил он. — Это сократит тебе путь. Иди сюда.

Мэри помедлила, когда он протянул ей большую руку, и он, заметив нерешительность в ее взгляде, обернулся к Майклу:

— Ну же, Майкл.

Майкл подошел к ним и тоже протянул руку. Мэри оперлась на нее и ступила на борт судна. Краснолицый хохотнул. Мэри обратила внимание, что смуглый человек, стоявший возле изогнутой трубы, ни разу не отвел взгляда от течения впереди. Лошадник принялся понукать лошадь, чтобы она вышла на берег. И животное начало собираться с силами, напрягая мускулы на ногах, блестевших под шерстью.

От одного шлюза до другого было около полумили. Майкл ни на мгновение не отлучился со своего места. Один раз Мэри взглянула на него и подумала, что у него застенчивое, но очень азартное лицо, самое азартное лицо, какое ей только довелось видеть у людей, приплывающих из-за болота, из большого мира.

Потом, когда у Мэри выдавалось время, у нее вошло в привычку путешествовать на судне. Она всходила на палубу и примерно милю путешествовала вместе с Майклом на «Золотом барке». Однажды, когда они вот так плыли вместе, Майкл что-то положил ей в руку. Это был брелок, но странный и сверкавший, словно золотой.

— Мне подарил его один необыкновенный матрос, — сказал Майкл.

На другой день, когда Мэри была на барке, они попали в непроглядный туман, какой часто сходил на болото. Краснолицый вместе со смуглым спрятались внизу. Мэри же огляделась и рассмеялась. Но Майкл распахнул для нее свой дождевик. Когда Мэри скользнула внутрь, Майкл укрыл ее. Дождь бил по ним, но им это было нипочем, потому что Майкл старательно укрывал их обоих дождевиком.

— Ты промокнешь, — сказала она.

Майкл не ответил. Она видела, как азартное лицо приближается к ней, и сама чуть-чуть придвинулась к парню, чувствуя мощь его рук, сомкнувшихся на ней. И они поплыли вместе на «Золотом барке» в сверкающие дали, принадлежащие богам.

— Майкл, — всего один раз прервала молчание Мэри, — разве это не прекрасно?

— Прекрасен безбрежный океан, — ответил Майкл. — Я всегда думаю о том, какой там, за болотом, океан.

— Безбрежный океан! — ужаснулась Мэри. Она никогда не видела безбрежного океана. А тут и дождь кончился. Когда двое мужчин вышли на палубу, Майкл и Мэри вместе стояли возле руля.

Потом Мэри долго не плавала на судне. Ей пришлось много работать на том самом поле, которое к этому времени перепахали. Однажды поздно вечером послышался гудок. Он был долгим, очень нежным и низким. Мэри села в кровати, прислушиваясь, и раздвинула губки, вспомнив Майкла с «Золотого барка». Ей слышалось, как звук стихает вдалеке. Тогда она опять легла на подушку, сказав себе, что пойдет к нему на обратном пути.

Однако человек, стоявший у руля, не был Майклом. Когда Мэри подошла к тому месту, где краснолицый бросал на берег канат, вместо Майкла у руля стоял невысокий незнакомый мужчина с зябким рябым лицом.

Краснолицый закрепил канат и повернулся к Мэри.

— Майкл отправился путешествовать, — сказал он.

— Путешествовать? — переспросила Мэри.

— Ага. Там, где кончается канал, он всегда говорил в доке с иностранными матросами и не сводил глаз с высоких мачт на их кораблях. Я знал, что его не удержать на месте.

Мэри простояла на месте, пока «Золотой барк» не отправился дальше в путь. И теперь он казался ей игрушечным корабликом в деревянном ящике.

— На его теперешнем корабле три мачты, — проговорил краснолицый, перед тем как начал готовиться к отплытию. — Я видел его перед выходом в море. Майкл теперь путешествует под большими парусами. Ему всегда хотелось повидать океан, в его жилах течет вольная кровь морского бродяги.

И краснолицый, который был капитаном маленького судна, посмотрел на узкую протоку впереди.

Мэри не сводила глаз с уплывающего «Золотого барка» и смешной фигурки рулевого. Освещенная бледной луной, она не двигалась с места, лишь крутила в пальцах маленький брелок, пока не выронила его.

Раздался негромкий всплеск, и разбилось отражение луны в воде.

Капитан корабля стоял рядом с маленькой черной печкой и наливал что-то в эмалированные кружки. На его лице отражались блики печного пламени. На полу по-восточному на корточках сидел мужчина с рябым лицом. Еще один поразительно смуглый мужчина сидел лицом к зажженной свече, прислонившись спиной к бочонку с водой в углу. Кожа у него была как дубленая, и он никогда не мылся. Его прозвали Калькуттой, потому что, как говорили, человек с таким лицом мог прийти только из Черной Калькутты. Когда он откидывался на бочонок, его мерцавшие в полутьме глаза останавливались на лошаднике по прозвищу Хайк[3].

Хайк расположился в дальнем конце каюты и что-то искал в своей койке. При этом он не переставал говорить сам с собой. Даже когда он переступил через койку, его чахлая фигурка не попала в круг света, созданного свечой.

— Хайк, — окликнул его капитан, — ты выпил только одну кружку. Возьми еще.

Хайк не ответил, даже не повернул головы. Он был глухой.

— Хайк! — крикнул капитан.

Но тот лишь что-то пробурчал едва слышно.

Калькутта наклонился над решеткой, выбрал тлеющий кусок угля и бросил его в Хайка. Уголек попал Хайку в голову, отчего он резко развернулся, и глаза у него мрачно сверкнули, как у кошки.

Капитан хохотнул.

— Пей! — сказал он. И протянул кружку. Но Хайк не пошевелился. Калькутта взял из рук капитана кружку и подал ее Хайку.

Хайк покачал головой.

Тогда Калькутта стремительно дернул рукой, и лицо Хайка стало мокрым. Ручьи стекали по его щекам, с носа и подбородка бежали на пол быстрые капли.

Калькутта со смехом отвернулся. Рассмеялись и капитан корабля, и рябой матрос. Хайк выбранился и сделал шаг вперед, угрожающе подняв слабую руку. На лице Калькутты появилась жуткая гримаса, когда он увидел это. И Хайк, заметив ее, уронил руку. Он подошел к своей койке, вытер лицо одеялом, потом свернул одеяло, сунул его под мышку, поднялся по трапу и вылез наверх, через люк, на палубу.

Небо было все в звездах. От воды исходило ощущение покоя и прохлады, земля вокруг замерзла и затихла. Хайк наклонился к доске, служившей сходнями. Она была будто серебряная лента, украшенная россыпью крошечных бриллиантов. Нерешительно ступив на нее, Хайк сошел на берег.

— Вот черт! Он свалился.

Капитан выругался, услыхав приглушенный крик и плеск воды. В два прыжка он оказался наверху, рябой помчался следом. Калькутта тоже стал подниматься по трапу, но не спеша и тихонько насвистывая веселый мотивчик.

Щуплый Хайк уже выбирался на берег, когда капитан протянул ему руку. Стоя на берегу, Хайк дрожал с головы до ног, и вода ручьем бежала по его одежде. Но одеяло он крепко держал под мышкой.

— Весь вымок, — заметил рябой, — и замерз.

Плохо владея руками, дрожащий Хайк чувствовал себя совсем несчастным, стоя в двух лужицах, собиравшихся у его ног. Он поглядел на судно. Калькутта молча смотрел с палубы на происходящее на берегу. Хайк был в нерешительности.

— Хайк! — вдруг крикнул Калькутта. И опять он не удержался от насмешки.

Хайк отвернулся и зашагал по дороге, хлюпая башмаками и заливая все вокруг водой. Позади себя он оставлял узкий ручеек.

— Пошел в конюшню, — сказал капитан.

— Ага, — поддакнул Калькутта, — теперь заляжет там.

Утром, едва забрезжило, судно отправилось дальше. Хайк пришел затемно, ведя под уздцы лошадь и держа под мышкой плетку. По дерганью веревки все, кто оставались на судне, поняли, что Хайк понукает лошадь, мол, пора за работу.

— Да-вай, да-вай! — раздавались его крики. Лошадь стучала копытами по твердой земле, и судно медленно двинулось с места. Предстоял долгий путь. В перерывах на еду Хайк держался наособицу. Весь день, едва он ступил на берег, слышно было, как он перхал и кашлял. Несколько раз он до того заходился в кашле, что терял ритм, и лошадь поворачивала к нему голову. Хайку приходилось тянуть руку и хвататься за поводья возле самого мундштука. Тогда лошадь наклоняла голову, будто давала ему разрешение на это. Когда же меняли лошадей, Хайк не замечал разницы в их отношении к нему; все лошади знали его руку.

— Опять у него начался гнилой кашель, — заметил капитан, стоя на палубе.

Калькутта вытянулся вдоль трубы и глядел на Хайка, тихо насвистывая, едва кашель усиливался. Один раз Хайку пришлось резко остановиться, и лошадь, заржав, тоже остановилась. С палубы то ли насмешливо, то ли командно Калькутта громко пропел:

— Да-вай!

Услышав его, лошадь неловко шагнула вперед, еще раз, еще, пока не почувствовала удерживающую ее веревку. Так же инстинктивно Хайк плелся за ней. Всю дорогу он не выпускал поводья из рук, и его рука была так близко к мундштуку, что вскоре покрылась пеной изо рта лошади.

Когда дневной переход подошел к концу, Хайк отправился вместе с лошадью в конюшню.

— Он опять собирается спать в конюшне, — заметил капитан, и Калькутта вроде бы улыбнулся, блеснув зубами.

Утром Хайк не пришел. Тогда капитан сам отправился за ним и, не доходя до конюшни, позвал его.

Ответа не было. Капитан подошел к двери и толкнул ее. В лицо ему пыхнуло горячим смрадом. Света не хватало. Капитан разглядел лишь контуры деревянных перегородок да ограду ясель возле стены. Лошадь перебирала ногами, стуча железными подковами по булыжнику. В конце концов капитан увидел ее.

— Хайк! — позвал он.

Лошадь опять перебрала ногами, повернула голову и негромко заржала. Капитан обратил внимание, что в темноте от его дыхания идет пар в сторону света. Он подался вперед и положил руку на круп лошади. Она дрожала.

Только теперь капитан увидел прямо у своих ног маленького чахлого человечка на постели из сгнившей соломы. Он наклонился и разглядел лицо Хайка. Оно было бледным и обострившимся, особенно жутким в полумраке. Капитан протянул было руку, но тут ему в голову пришла страшная мысль.

А что, если Хайк умер?

Капитан отпрянул. Странная тишина в конюшне наводила жуть. Здесь была атмосфера жалкой трагедии.

Почему лошадь дрожит? Подозрение переросло в уверенность. Капитан вернулся на судно.

— Хайк лежит в конюшне, — сказал он. — Не шевелится. Наверно, умер.

Рябой поднял шапку и перекрестился. Калькутта презрительно хмыкнул.

— Думаю, у него не было друзей, — в конце концов произнес капитан. Он говорил о Хайке в прошедшем времени.

— Да, друзей у него не было. Откуда? — отозвался Калькутта.

Что-то в его голосе насторожило остальных, и они посмотрели в его сторону. А Калькутта уставился невидящим взглядом впереди себя. Капитану показалось, что он уловил что-то на темном лице Калькутты. Похоже, это была неизбывная ненависть — такую ненависть испытывает только человек со сломанной судьбой.

— Что тебе известно о Хайке? — строго спросил капитан.

— Ничего, — коротко ответил Калькутта.

— Сходи за священником и врачом. Заяви в полицейский участок, — приказал капитан рябому матросу.

— Слушаюсь, — ответил тот и отправился вниз за теплой одеждой.

Капитан прошелся по палубе, наклонился над желтой водой. Он предавался раздумьям, которые нередко завладевают человеком, неожиданно столкнувшимся со смертью, с таинственной смертью, которая крадучись приближается к своей жертве. Капитана передернуло, едва он вспомнил жуткое лицо Хайка в конюшне. Потом ему пришло в голову, что жизнь — странная штука, за которой следует наказание в виде смерти. Увы, и у него не нашлось ответа на вопрос о жизни и смерти, уже много веков мучающий философов.

Прошло немного времени, и капитан почувствовал, что Калькутта стоит рядом с ним. Последовавший разговор они вели в приглушенных тонах.

— Послушай, босс!

— Что?

— А ведь я был женат.

— Да ну?

— Был. Эту женщину я заполучил не совсем обычным образом. Она обещалась другому. И бросила его ради меня. Мне известно немного. Мы почти не говорили о нем.

— Правильно. Она хотела забыть.

— Для нее это было проще простого. Она забыла его, а потом забыла и меня.

— Как это?

— Вот так. Она забыла меня, потому что бросила. Ушла к другому.

Капитану было непонятно, зачем рассказывать об этом, но, по крайней мере, безобразное угрюмое лицо Калькутты немного прояснилось.

— Сочувствую, — с неловкостью проговорил капитан.

Калькутта рассмеялся, но коротко и неприятно.

— Да нет, ничего. Когда она ушла, я не очень расстроился.

— Да?

— Тяжело было то, что она ушла к мужчине, которого я ненавидел. Для меня было унижением, что она ушла к такому мужчине. Она ушла к Хайку.

— Так вот почему ты все время сводил с ним счеты?

— Я преследовал его. И сюда пришел из-за него. Он знал это. Я оставался тут, потому что хотел посмотреть, как он будет умирать на берегу, выхаркивая свои внутренности. Никогда еще не чувствовал себя таким счастливым, как вчера, когда он заходился в кашле. И он отлично это знал, поэтому, думаю, не мог протянуть долго. Из-за той женщины я возненавидел его сильнее всех на свете.

— А что стало с женщиной? Где она теперь?

— Где она? — повторил вопрос Калькутта, не сводя глаз с узкой полоски воды. — Откуда мне знать? Надеюсь, что в аду.

Он вернулся на свое привычное место возле трубы.

До судна донесся крик рябого матроса с берега. Он показывал на что-то рукой. Капитан посмотрел в том направлении. Из конюшни, ведя лошадь, шел Хайк.

Приблизившись к судну, он поднял голову. Вид у него был болезненный, но в глазах горел живой огонек. Тем не менее капитану показалось, что он видит воплощение беспредельного упорства и затаенного вызова, когда Хайк смотрел на смуглого мужчину возле трубы.

— Я проспал, — сказал Хайк. — Голова разболелась.

Вскоре судно продолжило свой путь, и Хайк кашлял намного меньше, чем накануне. На небе приятно светило солнце и согревало воздух. Усмешка на лице смуглого мужчины возле трубы стала еще очевиднее.

Едва появилась возможность, капитан вновь заговорил с Хайком. Ему было трудно представить почти горбатого, несчастного человечка, который стоял перед ним, участником рассказанной Калькуттой истории. Да кто разберет, кому что предназначено, решил он в конце концов.

— Хайк, — спросил он, по привычке грубовато, — ты был женат?

Хайк поднял на него трогательные большие глаза, какие бывают у не очень здоровых душевно людей. И капитан разглядел в них такое чувство, что еще сильнее ощутил необыкновенность Хайка.

— Был… И не был, — сказал Хайк и закашлялся.

Он перевел взгляд на «Золотой барк» и мрачную фигуру возле трубы.

— Одна у меня была, которую я считал женой, — еще более прочувствованно признался Хайк.

— Ага. Хорошо, — отозвался капитан со всей серьезностью, понимая, что в сложившихся обстоятельствах не может допустить даже намек на юмор.

У Хайка увлажнились глаза.

— Она была ангелом, — сказал он, и у него дрогнул голос.

Здравомыслящему капитану удалось совладать со своим лицом.

— Где же она теперь? — спросил он как бы случайно.

Хайк задумался. Ему надо было успокоить свои взбунтовавшиеся чувства. И надо было собраться с силами, чтобы ответить.

— Она ушла, — признался он наконец не без таинственности. — Надеюсь, она в раю, — добавил он после короткой паузы.

Капитан вернулся на судно. То, что когда-то было настоящей трагедией, теперь представлялось в несколько комичном свете. Оказавшись рядом с Калькуттой, он сказал, тоже как бы случайно:

— Я знаю, где теперь твоя жена.

— Не хочу ничего слышать, — отозвался тот. — Уверен, она в аду.

— Да нет. В раю.

Калькутта хрипло рассмеялся:

— А я-то сразу не понял.

— Не понял чего?

— Видно, дьявол не выдержал ее присутствия в аду.

Капитан прошелся по палубе. Он смотрел на заходящее солнце. Несколько деревьев решительно выступали вперед на фоне других деревьев. Потом он поглядел на Хайка, который вышагивал по берегу рядом с лошадью, и было что-то упрямое, неправильное, смешное в его горбе не горбе. Калькутта стоял возле трубы и горящим, немигающим, непримиримым взглядом следил за своим бывшим соперником. Он был похож на собаку-ищейку, поглощенную необычной бесшумной охотой.

Поразмышляв о судьбах двух мужчин, капитан вновь пришел к выводу, что не может объяснить, тем более решить эту задачу. И ничего комического в ней не было. В розовом свете завершающегося дня ему никак не удавалось избавиться от ощущения человеческой трагедии, разворачивавшейся на желтой реке.

Когда миссис Пол Мэнтон отодвинула щеколду и распахнула дверь в дом Нэн Хоган, она словно приросла к полу из-за явившегося ей зрелища.

Лежа на полу и опираясь на камин, Нэн Хоган предстала перед ней в куче причудливых платьев стародавних времен, или, как сказала миссис Мэнтон, в «великолепии прошедших лет», собранном воедино «на протяжении не одного десятилетия и не одним поколением». Тем временем упрямая голова Нэн Хоган и ее плечи оторвались от подушек, и ее единственный серо-стальной глаз впился в миссис Пол Мэнтон с неколебимым и нескрываемым неудовольствием.

— Господи прости, что это нашло на вас, Нэн Хоган? — спросила миссис Мэнтон.

— Слабость одолела, — ответила Нэн Хоган, как всегда, не скрывая раздражения.

— И огонь не горит, — проговорила миссис Мэнтон и двинулась к плите.

— Ну и что? Надо быть благодарным за искру жизни, особенно если живешь среди людей, которым лень прийти и поинтересоваться, жива ты еще или умерла.

С этими словами Нэн натянула на себя еще несколько тряпок. Миссис Мэнтон ничего не ответила. Она принесла охапку торфа из ящика в углу и разожгла огонь в камине.

— Когда вам стало хуже? — спросила она, помахивая фартуком над огнем.

— Вечером, мэм, — холодно отозвалась Нэн. — Если вас интересует точное время, боюсь, не смогу удовлетворить ваше любопытство.

— Ревматизм? — продолжала спрашивать миссис Мэнтон, не обращая внимания на тон Нэн Хоган.

— Нет, мэм, не ревматизм, потому что тогда у меня болят четыре кости.

Миссис Мэнтон подала больной горячего молока в кружке.

— Я думала, это как раз то место, — говорила Нэн Хоган, попивая молоко, — где женщина может умереть на полу, и рядом не будет ни одной христианской души, разве что вечно спящая кошка.

Нэн сделала слабое движение ногой в куче тряпья, чтобы выгнать сонную кошку, пристроившуюся в рукаве старого жакета. Но кошка лишь мягко перекатилась на другой бок и уютно свернулась в остатках когда-то великолепной мантильи.

— А крикнуть вы не могли, позвать на помощь, стукнуть чем-нибудь?

— Конечно же, могла, — с сарказмом отозвалась Нэн, — если бы у меня были силы. Но что поделать с телом, если на него нападает слабость? Я просматривала старые платья, нельзя ли сшить из чего-нибудь юбку, когда, увы и ах, силы покинули меня. Ну, я и легла, мэм, там, где стояла, а платья натянула на себя, чтобы не умереть от холода.

— Я постелю вам постель, — сказала миссис Мэнтон, отправляясь в соседнюю комнатушку.

— Какая разница, где гнить, — продолжала Нэн тем монотонным металлическим голосом, который уже давно не действовал на нервы миссис Мэнтон. — Но я думала, каким отличным местом предстанет перед всем миром Килбег, когда газеты напечатают, что старуха умерла тут без заботливого врача и милосердного священника.

Миссис Мэнтон принялась с грохотом двигать мебель. Это был ее способ отвечать на нестерпимый тон Нэн, которая подняла голову, заслышав шум в соседней комнате. Когда она заговорила вновь, ее голос стал еще более визгливым, пронзительным.

— И кстати, — крикнула она, — в Килбеге есть такие, которые ждут не дождутся, когда я умру. Есть одна охотница до дома в Килбеге, она-то уж точно на коленки встанет, чтобы поблагодарить Господа за мою смерть перед плитой в компании одой лишь кошки.

По какой-то причине именно в это мгновение в соседней комнате упал стул, и Нэн Хоган с выражением мрачного удовлетворения откинулась назад. В дверях появилась миссис Мэтон и принялась прибирать в кухне. Потом она собрала все тряпье, окружавшее Нэн Хоган, в большую кучу возле стены. Когда же дошла очередь до самой Нэн Хоган, силы как будто оставили миссис Пол Мэнтон. Нэн оказалась настолько беспомощной, что не могла подняться на ноги.

— Разве я не говорила, что стала калекой? Полагаю, мэм, вы принимаете меня за лгунью и мошенницу, тогда как я уж точно на краю могилы.

— У тебя судороги в ногах, Нэн Хоган, — отозвалась миссис Мэнтон. — И не удивительно. Позову-ка я миссис Денни Хайнс.

Пока миссис Мэнтон бегала за помощью, Нэн Хоган сидела на полу, поглядывая в окошко немигающим мрачным глазом, который придавал ей жуткий вид. Миссис Пол Мэнтон и миссис Денни Хайнс со всей возможной осторожностью помогли ей улечься на кровати.

— Я вам признательна, — сухо и не без насмешки произнесла Нэн. — Теперь мне уж недолго беспокоить килбегцев.

— Тим О’Халлоран будет тут завтра, — сказала миссис Мэнтон. — Он поможет. Наверно, сможет послать за врачом.

— Какое счастье, — ответила, коротко хохотнув, Нэн. — Почему бы не сказать, что Килбег устроит роскошные похороны, когда наконец избавится от меня.

За оставшийся день женщинам пришлось выслушать немало подобной критики в адрес Килбега.

Когда весть о болезни Нэн Хоган распространилась по Килбегу, все, у кого нашлась хоть толика времени, «пришли навестить несчастную».

Соответственно, всю вторую половину дня нескончаемый поток посетителей, спустившийся с каменных ступеней, тянулся по узкой дороге к дому Нэн Хоган.

Ее дом стоял в самой низине, так сказать, выставив себя из неровной цепочки других домов, да еще повернувшись к ним задом. Строившийся Килбег никогда не знал власти архитектора или здравого смысла инженера. Здесь не интересовались ни проектами, ни планами, ни видами, ни размерами. Дома были поставлены, как кому в голову взбрело, то есть при условии абсолютной личной свободы. Один дом, скажем так, плевать хотел на другой и демонстрировал это всем своим видом. Если, например, хозяин был человеком, любящим общество, то он ставил свой дом с оглядкой на соседей. Если же ему нравилось уединение, то он уходил подальше от дороги или в низину. Если он был агрессивен или самолюбив, то выбирал командную высоту, а если у него был отвратительный характер и он хотел досадить односельчанину, то строился прямо перед входом в дом врага, чтобы тому приходилось постоянно проходить мимо и вся его жизнь была как на ладони. Итак, дома килбегцев ясно говорили о характере их владельцев, так что взглянешь на них — и очевидно, какие люди живут под их крышами. Дом Нэн Хоган откровенно выражал отношение Нэн к Килбегу, потому что, куда ни стань, одним из углов дом Нэн обязательно тыкал в остальных.

Нэн Хоган весь день просидела на кровати в подушках, принимая гостей. Каждого следующего посетителя она мерила своим единственным глазом. И язык ни разу не отказал ей в едкой насмешке. Здороваясь, она выпускала жало, которое попадало прямо в цель. С ее лица ни разу не сошло несчастное выражение так же, как голосу ни разу не изменила неприязнь. Однако я сомневаюсь, что перед троном Клеопатры, даже когда она была в зените славы, прошло столько же льстивых красавиц, сколько прошло в тот день через крошечную комнату Нэн Хоган. Вот только Сара Финнесси не пришла. Стоило Нэн Хоган вспомнить о Саре Финнесси, и у нее кровь вскипала в жилах. Если бы Сара Финнесси переступила порог ее дома, когда она наслаждалась всеми преимуществами своей неожиданной болезни, это стало бы кульминацией всего действа.

Ссора Нэн Хоган и Сары Финнесси была нешуточной и очень давней. Это случилось в тот день, когда Нэн осталась совсем одна в своем доме. Ее последний сын, которому она отдала всю свою любовь, в тот день ушел от нее. С ним исчез и старший сын Сары Финнесси, «сбежавший из Килбега плут, который мог надуть и обвести вокруг пальца весь мир», как говорила о нем Нэн Хоган. Два юных искателя приключений из Килбега пристали к банде бродяг, которые спустились с гор, чтобы «отправиться в плавание по морям и океанам». Нэн Хоган верила, как она верила в своего Бога, что юный Финнесси увел ее мальчика из дома, и все свое горе она изливала на голову Сары Финнесси с того дня и до сей поры.

Люди жалели Нэн Хоган. Никогда она не была, что называется, «уравновешенной или сдержанной», но почти все знали, как она гордилась своей семьей. Бог забрал у нее мужа, у Нэн Хоган, оставив ее с двумя маленькими дочерьми и двумя маленькими сыновьями, и она из кожи вон лезла, чтобы прокормить своих детей. Старшая дочь заболела и умерла, едва успев стать девушкой. Другая дочь вышла замуж за парня из Бохерлахана. Они эмигрировали в Америку. И до сегодняшнего дня, не зная ни дня, ни продыха, сражаются за лучшую жизнь в Республике. Младший мальчик зачах сразу после сестры, и всю ночь, что Нэн Хоган просидела у его постели, она говорила соседям, что ее Томасин был слишком нежным для грубого земного мира.

Грустная это история — история Нэн Хоган. Понятно, как у нее болело сердце за последнего из ее детей, за старшего сына, сильного, энергичного, добродушного, легкомысленного, чувствительного парня. И как не понять боль, которую она почувствовала, когда ее мальчик оставил ее одну в доме и во всем мире. Неудивительно, что в Килбеге жалели ее. Ничего не осталось от ее любви, рассеянной по свету и закопанной в землю, и если она выжила после этого, если сохранила свой дом, если каждый день отправлялась работать в поле, чтобы сохранить свою независимость, то, как говорили соседи, потому что у Нэн Хоган храброе сердце.

И нет ничего противоестественного в том, что Нэн Хоган обозлилась на весь мир — скажем так, на Килбег. У нее оставалось единственное право — на жалобы, и она воспользовалась им до конца. Соседи носились с ней, сколько могли; они старались не забывать о ее несчастьях и не обращали внимания на ее язык — все, кроме Сары Финнесси, которая нее могла заставить себя быть терпимой по отношению к Нэн Хоган. «Болтливой старой коровой» называла она Нэн Хоган и старалась подальше обходить ее, насколько позволяла география Килбега.

Однако если Нэн Хоган, неожиданно заболев, была лишена удовольствия все высказать Саре Финнесси, она получила возможность поиздеваться над Кристи Финнесси, когда он довольно поздно вечером переступил порог ее дома. Кристи было тяжело идти к Нэн, ведь он отлично понимал, что Нэн видит в нем источник всех грехов его жены. У Нэн Хоган огнем зажглись глаза, едва она услыхала шаги Кристи Финнесси.

— Слышал, ты вдруг приболела, — неловко проговорил Кристи, переступая с ноги на ногу возле самого порога. Крепко сжав губы, Нэн внимательно оглядела его. И Кристи пришло в голову, что, может быть, на сей раз пронесет. Увы, эта мысль подарила ему недолгое облегчение.

— Полагаю, — сказала Нэн, — тебя прислали, чтобы ты снял с меня мерку для гроба?

— Да нет, Нэн, никто меня не присылал, — мягко произнес Кристи.

— Ты сильный человек, — сказала Нэн ровным голосом, — ты сильный человек, Кристи Финнесси, я всегда это говорила. И всегда думала, что Богу нужны люди, которые могут терпеливо нести тяжелую ношу.

Кристи двинулся туда, где была Нэн, не сводившая с него единственного глаза.

— Бог — это хорошо, — произнес Кристи с облегчением.

— Ты всегда был смелым, — продолжала Нэн, — смелым и выносливым. Тебе надо благодарить Бога и за то, и за другое, или Сара Финнесси уже давно была бы в нашей с миссис Лаури компании — в компании двух вдов, которые не перестают оплакивать своих мужей.

— Миссис Лаури мудрая женщина, — удалось вставить Кристи Финнесси. — Она никогда не предавалась горю так, как ты, Нэн Хоган.

При этих словах Нэн Хоган привстала на подушках с выражением такого любопытства на лице, что у Кристи душа убежала в пятки.

— Чем больше я думаю о тебе, Кристи, — сказала Нэн, — тем больше уважаю тебя за твою силу. «Будь он другим, — говорю я себе, — она бы уже давно довела его до могилы». И наши безобидные горцы должны вечно возносить хвалы тебе. Ведь если бы не ты, любой из них мог бы попасть в руки Сары, когда она искала себе мужа. Но, мой сын, у тебя смелое сердце, и ты отвел опасность от остальных в тот день, когда она повела тебя к алтарю.

— Ну уж, у меня никогда не было сожалений из-за того дня, — сдержанно произнес Кристи.

— Так-то так, милый, — продолжала Нэн, — ты всю жизнь тянул свою лямку со смелостью десятерых мужчин. Никто не слышал, чтобы с твоих губ слетела хоть одна жалоба, но ведь тебе приходилось не легче, чем мулу, который тащит большой караван. Тобой все восхищались.

С огромным облегчением Кристи Финнесси увидел, что в комнату вошла вдова Лаури. Она поправила подушки и приложила ладонь ко лбу Нэн.

— Слава Богу, все в порядке, — сказала вдова Лаури. — Ничего страшного не случилось.

— Какая разница? — отозвалась Нэн. — Да и тебе не следовало так печалить Кристи Финнесси, ведь ему еще предстоит рассказать об этом дома. Вряд ли его встретят с радостью, если он не принесет весть о скором последнем вздохе Нэн Хоган.

— У Кристи Финнесси нет желания сообщать дурные вести, — сказала вдова, и Кристи с благодарностью посмотрел на нее.

— У него нет желания! — воскликнула Нэн. — Когда это желания Кристи имели значение в доме Сары Финнесси? Только что я как раз говорила ему о всеобщем уважении и восхищении, которое он заслужил. И кому известно об этом лучше, чем вам, мэм, ведь через ваши руки руки прошли двое мужчин.

Вдова Лаури добродушно рассмеялась:

— Я бы не против еще нескольких.

— Что ж, если так, — заявила Нэн Хоган, — вам посчастливилось не ввязаться в драку из-за Кристи Финнесси. Если бы Сара не помучила так Кристи Финнесси, никому бы и в голову не пришло, что в его-то годы можно стать таким доходягой, особенно если бы он попал в ваши руки, миссис Лаури.

Кристи Финнесси двинулся к двери.

— Надо бы трубку раскурить, — сказал он, выходя в кухню.

Но голос Нэн преследовал его.

— Скажи Саре, — кричала она, — что с Нэн Хоган еще не покончено. И похорон, которых она ждет, ей придется еще подождать. Не стоит и говорить, кто может опередить ее. Боже сохрани. Кристи Финнесси, ты такой из себя крепкий, что твоей тени не видать на полу.

Нэн откинулась на подушку, закрыла единственный глаз, и ее лицо, как показалось вдове Лаури, еще больше побледнело.

— Зачем вы обманываете себя? — с раздражением спросила вдова.

Нэн открыла свой глаз и внимательно посмотрела на вдову Лаури.

— Я была бы рада, — сказала она, — если бы этот Кристи Финнесси не был таким олухом. Меня бесит то, что он ничего не скажет дома. Это так ужасно — быть больной и растрачивать слова на человека, который пропускает их мимо ушей.

Вернувшись домой, Кристи Финнесси уселся у камина.

— Ну, — с любопытством спросила его жена, — что там с ней?

— Она говорит, что заболела.

С этими словами Кристи постучал трубкой о ладонь.

— Ну и?

— Ну, — ответил Кристи, — если заболела, то с языком у нее все в порядке. Мозги у нее не откажут до самого конца.

Миссис Сара Финнесси наклонилась над мужем.

— Она что-нибудь говорила? — спросила она, и в ожидании бойцовский огонь зажегся в ее глазах.

— Говорила. Много чего говорила.

— И все обо мне, я полагаю?

Кристи зевнул и вытянул ноги поближе к огню.

— Не могу припомнить точно, — ответил он. — Всё как-то у нее получалось двусмысленно. И вылетело у меня из головы. Пока я шел домой, ничего не осталось в памяти.

А так как Кристи стоял на своем, то его жена смотрела на него с нескрываемым презрением.

Когда вдова Лаури пришла домой, она увидела, что Сара Финнесси, обхватив себя руками, стоит, прислонившись к ее двери.

— Она как будто заснула, — сообщила вдова. — Кристи что-нибудь рассказал?

— Нет, мэм, совсем ничего, — ответила миссис Финнесси. — Молчит, словно в рот воды набрал. В первый раз в жизни вижу человека, который ничего не запоминает.

Вдова Лаури уловила в голосе Сары Финнесси ту же болезненную ноту сожаления, что прежде в голосе Нэн Хоган.

И она мысленно посмеялась, приглашая Сару Финнесси в дом.

— Кристи, — сказала она, — постоял за них обеих. Он самый несчастный посол в стране.

Когда Тим О’Халлоран, ведающий помощью беднякам в приходе, на другой день приехал по делам в Килбег из Бохерлахана, Нэн Хоган была в очень плохом состоянии. Она не вставала с постели.

— Оставь пару шиллингов на комоде, Тим, — сказала она.

— Нэн, мне придется прислать к вам врача, — отозвался Тим. — Вы не очень хорошо выглядите.

— У меня слабость, ноги совсем не ходят. Тебе очень повезло, и дело совсем не в соседях, что ты видишь меня живой, Тим О’Халлоран. Думаю, тебе не доставило бы удовольствия найти мой труп на полу. А ведь до этого было совсем близко благодаря милосердию соседей.

— Лучше бы вам поехать в больницу, — сказал Тим. — Там профессиональный уход.

— Ты хочешь отправить меня в Дом призрения? — торопливо переспросила Нэн, и ее глаз загорелся былым огнем.

— Вам будет там лучше, — стоял на своем Тим.

Целую минуту Нэн Хоган не сводила с него подозрительного взгляда.

— Тим О’Халлоран, — требовательно спросила она, — кто-нибудь в Килбеге посоветовал тебе отправить меня в Дом призрения?

— Зачем лишать Килбег его мудрости? — ответил Тим. — Мне очень давно приходится ездить сюда, и я не жду ничего необычного от здешних людей. Они никогда не разочаровывали меня.

Этот ответ пришелся Нэн по сердцу.

— На Сару Финнесси пролился бы райский свет, если бы она увидела, как меня везут в Дом призрения, — сказала Нэн.

— Послушайте, — воспользовался случаем Тим, — а если бы она подумала, что хорошее лечение поставит вас на ноги, на райском свету появилось бы облачко?

Довольно долго Нэн молчала, обдумывая его слова.

— Правда, Нэн, — подзуживал ее Тим, — вряд ли кто-нибудь завидует вам в вашем теперешнем положении. Наверно, Саре Финнесси доставляет большое удовольствие говорить, что Нэн Хоган стала как прикованный к кровати Денни Хайнс.

С этими словами Тим оставил Нэн Хоган, чтобы она подумала о своем положении, пока он давал кое-какие распоряжения соседям. Тим посоветовал им вбить в голову Нэн Хоган, что у Сары Финнесси нет большего желания, как видеть ее беспомощной в своей постели, пока Бог не призовет ее к себе.

Не без труда Тим уговорил соседей играть на предрассудках больной. Они ведь никому не желали попасть в Дом призрения. И только когда Тим О’Халлоран соврал насчет Нэн Хоган, вдова Лаури и миссис Пол Мэнтон согласились с ним.

Весть о том, что Нэн Хоган скоро увезут в больницу при Доме призрения, погрузила Килбег в уныние. Машину Дома призрения видели в Килбеге только в годы неодолимых бедствий. Даже мысль о ней была отвратительна любому горцу. Многие говорили, что скорее Нэн Хоган увезут из ее дома в гробу, чем они позволят забрать ее в Дом призрения. Для них машина специального назначения была символом смерти, эпидемии, ужаса, черным грифом, летающим над местами, где лежат разбившиеся люди, эта карета была прямой наследницей экипажей, возивших трупы во время Голода, и вместе с собой она приносила атмосферу ночлежек и прозелитизма с вонью, сопровождающей продажу души и похищения тела, память о тирании уголовного законодательства — в скрипе своих колес.

Вдова Лаури и миссис Пол Мэнтон сновали туда-сюда, из спальни в кухню и обратно, инстинктивно понимая, что общественное мнение Килбега не на их стороне. Оставалось лишь верить в то, что цель оправдывает средства — что выздоровление Нэн Хоган зависит от лечения в больнице, а иначе они бы ни за что не сдержали обещание, данное Тиму О’Халлорану.

Вдова Лаури была в кухне, приглядывала за приготовлением лекарства, которое было прописано больной, когда миссис Мэнтон, к счастью, вышла из комнаты и поддержала ее. Миссис Мэнтон увидела, как вдова слепо шарит, будто ищет что-то на столе.

— Что с вами? — спросила миссис Мэнтон. Вдова, всхлипнув, отвернулась к плите, но миссис Мэнтон успела заметить выражение ее лица.

— Вы думаете о том, что будет с Нэн Хоган? — строго спросила миссис Мэнтон.

Вдова села на табурет возле плиты.

— Не могу не думать о том, как этот дом обезлюдел, — ответила вдова. — Только представьте, сначала муж, потом дети. Как только у нее не разбилось сердце? У меня тоже хватало бед, Господь знает, но разве сравнишь их с бедами Нэн Хоган?

— Это самое лучшее, что мы можем для нее сделать, — сказала миссис Мэнтон. — Вам должно быть стыдно, должно быть стыдно. — Миссис Мэнтон старалась говорить строго, но напоследок и у нее дрогнул голос. Ей тоже, как вдове Лаури, пришлось сесть возле плиты. Так они сидели вдвоем, обе, как в тумане, в дыму от плиты Нэн Хоган, тихо плакали и вытирали фартуками глаза.

— Я была здесь, когда несчастья одно за другим стали сыпаться на нее, но никогда не думала, что дойдет до такого.

— Он сказал, когда должна прийти карета?

Они перешептывались, словно в ожидании некоего кошмара.

— У меня не хватило смелости спросить.

Карета Дома призрения прогрохотала по деревне, когда уже начало смеркаться. Однако потребовалось бы больше, чем милосердие ночи, чтобы скрыть ее уродство. Неряшливый, неухоженный тупица, который ее вез, казалось, осознавал тяготы своего положения. Он был бедно одет, сидел как-то неловко на своем кучерском месте и кнут держал в руках так, что он вот-вот должен был упасть на землю. Карета была черной, тяжелой и кренилась то в одну, то в другую сторону, как корабль, потерявший по дороге балласт, короче говоря, это была темная закрытая повозка с дверью сзади. Оглобли лежали на плечах лошади, словно упряжь подобрали не по размеру, и лошадь была слишком маленькой для подобного транспорта. По всей дороге люди стояли молча, дети испуганно прятались в домах, потому что они наслышались таких ужасов об этой карете за день, что она была для них страшнее Всадника без головы.

Миссис Мэнтон и вдова Лаури издалека услыхали скрежет колес. Они засуетились, заговорили громче обычного, зашумели, стараясь заглушить громкое приближение кареты для Нэн Хоган. Но она тоже слышала мрачный скрежет. И не произнесла ни слова, лишь взгляд ее единственного глаза теперь не отрывался от маленького окошка в ожидании тени, которая промелькнет мимо. Наконец она появилась — темное пятно в сумерках. С несколькими мужчинами пришел и Тим О’Халлоран; все двигались нарочито бесшумно и разговаривали полушепотом. Миссис Пол Мэнтон и вдова Лаури готовили Нэн к путешествию, разговаривали с ней нарочито весело, как вдруг миссис Пол Мэнтон всплеснула руками и бросилась прочь из дома Нэн Хоган. Вдова Лаури не сумела скрыть дрожь в голосе, но постаралась сделать бегство миссис Мэнтон как можно менее заметным, однако Нэн была на редкость внимательна ко всему, что происходило вокруг нее. Едва заметная улыбка появилась на ее лице, когда она увидела, как миссис Мэнтон взмахнула руками и убежала. Но она больше ничем не выдала своих чувств, и мужчины в полном молчании отнесли ее в поджидавшую карету, почти незаметную в темноте. Мужчины шаркали ногами о землю, и Нэн видела смутные фигуры своих соседей, собравшихся вокруг ее дома.

— Заприте дверь, — приказала она своим хорошо знакомым голосом. Несколько человек бросились к дому, отыскали ключ и заперли дверь на замок.

Вдова Лаури сказала одной из женщин:

— Вот вам крепость духа! Таких женщин больше нет на всем свете!

— Килбег еще не совсем избавился от Нэн Хоган, — пропел голос Нэн из кареты.

Тим О’Халлоран хлопотал вокруг больной, а вдова Лаури пела свои хвалы, иначе не случилось бы то, что случилось. У входа в дом произошло некоторое замешательство, и ключом завладела одна из женщин — как раз в ту минуту, когда Нэн крикнула из кареты:

— Принесите мне ключ. Я еще не собираюсь с ним расставаться.

Женщина шагнула в направлении кареты и, подойдя ближе, протянула ключ. В следующую минуту тишину разорвал отчаянный крик.

Не кто иной, как Сара Финнесси протянула ключ Нэн Хоган. Килбег так и остался в неведении, сделала она это из вредности или по роковой случайности, ибо сама Сара Финнесси не унизилась до объяснений. Но какой бы ни была причина, Нэн Хоган впала в истерику. Она выла и кричала в карете так, что люди стали подходить ближе. Сара Финнесси швырнула ключ в карету, как в ужасе рассказывали потом, и зашагала к себе домой. Было видно, как Нэн Хоган дерется в карете с женщиной, которая должна была сопровождать ее в поездке. Она сорвала с себя простыни, и было смутно видно, как она прокладывает себе дорогу к выходу. Наконец она достигла двери, прижалась к ней и стала раскачиваться как символ ярости, громко сетуя на судьбу и призывая соседей отнести ее обратно. Тим О’Халлоран умолял Нэн Хоган успокоиться, однако Нэн дралась с яростью отчаяния.

Жители Килбега плотной толпой окружили больничную карету, и Тим О’Халлоран слышал, как они хрипло переговаривались друг с другом. Тим О’Халлоран хорошо знал жителей Килбега. Знал он и о болезненных атаках, предпринимаемых Нэн Хоган, чтобы пробуждать злость в их сердцах, и одно слово любой из стоявших тут женщин или любого из мужчин могло бы привести к настоящему насилию. Он знал, что достаточно одного удара, после чего Нэн Хоган отнесут обратно в ее дом, а от больничной кареты не останется и следа. Настал момент решительных действий. И Тим О’Халлоран повернулся к толпе.

— Фарди Лалор, подойди сюда, — сказал он.

Фарди Лалор приблизился ко входу в карету и встал, молча повернувшись лицом к толпе. Тим О’Халлоран подхватил кричавшую больную на руки и вернул ее в карету. Потом он захлопнул дверь и крикнул кучеру, чтобы он трогал.

Никогда еще килбегцам не приходилось видеть ничего более удручающего. Карета медленно ехала по деревне, и из нее доносились приглушенные крики Нэн Хоган, следом же за каретой как охранники шагали Тим О’Халлоран и Фарди Лалор, а за ними двигалась возбужденная толпа. Не меньше мили одолели они по Бохерлаханской дороге, прежде чем в карете стихли крики Нэн Хоган. Потом и толпа стала понемногу редеть.

Тим О’Халлоран вытер со лба пот и тяжело, с облегчением вздохнул.

— Еще чуть-чуть, и они убили бы ее, — сказал он. — Знаешь, Фарди Лалор, сегодня что угодно могло произойти в Килбеге.

— После этого ей лучше не возвращаться, — заметил Фарди Лалор.

Тим О’Халлоран покачал головой:

— Я давно знаю Нэн Хоган и знаю, в каких передрягах ей пришлось побывать. Она вернется в Килбег.

Пока Нэн Хоган проходила лечение в Бохерлаханской больнице, она ни разу не произнесла вслух то, о чем она думала. Да и все, что ее окружало, не могло смягчить ее. Однако теперь она не владела монополией на мрачные раздумья, ибо ее соседки по палате тоже более или менее мрачно смотрели на жизнь. Это неприятно действовало на Нэн. У нее появилось чувство, будто она льет черные чернила на черное небо. Что толку разговаривать с соседками, которые отвечают мрачными речами на мрачные речи? У Нэн отняли живые декорации Килбега, отняли конфликт мироощущений, который наполнял светом и тьмой ее воинственную душу.

Как-то так вышло, что Нэн Хоган обратила внимание на некую Мойру Кейзи, веселую хрупкую женщину, которую из палаты выздоравливающих перевели в общее отделение. Среди нянечек она занимала самое низкое положение, насколько помнится, если верить официальным документам. Сестры, врач, нянечки, с точки зрения Нэн Хоган, настолько вписались в больничные ритуалы, что она не получала никакого удовольствия от общения с ними. Их делом было следить, чтобы машина работала безотказно, и они представляли собой умелых инженеров, которые умасливали дневные болячки и чинили ночные поломки. Они продлевали жизнь, сколько могли, а когда не могли, то отправляли больных в распоряжение другого отделения. А вот Мойра Кейзи, как почувствовала Нэн, была ближе к больным людям, она была единственным человеком, не ставшим винтиком машины, ее движения и жесты не регулировались невидимым механизмом. Приходя, Мойра приносила с собой безответственность внешнего мира. Поэтому Нэн Хоган и прилепилась к Мойре Кейзи. Тот факт, что Мойра Кейзи могла предоставить свои уши во владение Нэн Хоган, только когда глаза начальства не следили за ней, делал их отношения еще более приятными.

Какое-то время Мойра Кейзи не очень шла на сближение, потому что уже лет пять, как «всякого навидалась» в больнице. Ее интерес к земным страданиям в то время и в тех обстоятельствах был несколько притуплен. Пробудили любопытство Мойры Кейзи рассказы Нэн Хоган о своем доме и о мечте, не оставлявшей ее в покое в ночные часы. Пока Мойра скребла пол около ее кровати, Нэн рассказывала ей о доме и о мечте.

Рассказы Нэн Хоган о доме звучали бы чистой выдумкой для любого, кто был хоть немного знаком с Килбегом, но когда играешь на одной струне, для артистической натуры велико искушение приукрашивать мелодию легкими пассажами, вибрациями и потрясениями. И Мойра Кейзи забрала себе в голову, что Нэн Хоган из-за неожиданно поразившей ее болезни ног была принуждена оставить очаровательное жилище в Килбеге на милость недостойной кошки. Особенно сильное звучание эта картинка брошенного в Килбеге жилища обрела, когда Нэн Хоган наутро после ночных фантазий откровенно поведала Мойре Кейзи о своей мечте. Именно воспользовавшись своей великой мечтой, Нэн Хоган с заномерными приукрашиваниями поведала Мойре Кейзи о позоре деревни, то есть о Саре Финнесси. Нэн Хоган расписывала все с большим удовольствием, с таким удовольствием, что даже Мойра Кейзи уселась на коленках и сидела так, пока ее щетка совсем не высохла. Мойра Кейзи больше не сомневалась, что это чудовище, Сара Финнесси, заслуживает виселицы. Она как будто видела Сару, победно отплясывающую в опустевшем запертом доме, переходящую на буйный шотландский танец возле двери, скачущую по крыше в сумасшедшем ритме и в исступлении заканчивающую пляску чудовищным прыжком. У Мойры Кейзи с воображением было туговато, однако Нэн Хоган красочно живописала свое ночное видение.

Все это настолько подействовало на Мойру Кейзи, что, отпросившись на несколько часов из Бохерлаханской больницы, она, ведомая необоримым любопытством, отправилась в Килбег, чтобы взглянуть на разоренное владение Нэн Хоган и, если получится, на захватившую ее воображение Сару Финнесси.

Мойре Кейзи удалось и то, и другое, и она вернулась из Килбега, уныло опустив уголки губ. Когда же Нэн Хоган вновь взялась за свои рассказы, Мойра Кейзи слушала ее с гораздо меньшим интересом, не отрываясь от своей щетки. «Бредит, — решила Мойра Кейзи. — Бредит перед смертью».

Тем не менее пустой дом в Килбеге произвел неожиданное психологическое воздействие на Мойру Кейзи. О таком доме она всегда мечтала. Всю жизнь ей приходилось переходить из одного работного дома в другой и много бродить по дорогам, прежде чем удалось осесть в Бохерлахане и зарабатывать себе на пропитание в больнице. Как многие бездомные, Мойра Кейзи совсем не любила бродяжничество, которое в крови цыгана и лудильщика. И бродяжничала она по необходимости, а не по своему желанию. У Мойры Кейзи всегда было такое чувство, что она рождена домашней хозяйкой, но по иронии судьбы, по капризу Фортуны она никогда не имела собственного угла. Поэтому ей нравилось примериваться к маленьким домикам, ведь она воображала, что стала бы делать, принадлежи они ей. По этой же причине ей нравились уединенные, тихие места, подальше от дороги, словно инстинкт подсказывал ей, что если и повезет с домиком, то лишь в таком месте.

В глубине души мечтая о собственном домике, Мойра Кейзи много лет глядела в лицо ветрам и шагала по бесчисленным дорогам, пока в одну холодную зиму не попала под валом валивший снег, заставший ее в горах, Вконец измученная, она укрылась в Бохерлаханском приюте и осталась там навсегда. Мечту о собственном домике пришлось похоронить глубоко в душе, и она, эта мечта, спала там, пока Мойра Кейзи не увидела пустой домик Нэн Хоган в Килбеге, после чего Мойра приобрела привычку о чем-то размышлять, когда выдавалось свободное время.

Вскоре Нэн Хоган перестала видеть Мойру Кейзи в больнице. Ей сказали, что Мойра оставила работу — «уволилась», как ей сообщили, — и уехала Бог знает куда. В результате Нэн Хоган опять впала в уныние, несмотря на то что врачам удалось «влить немного жизни в ее ноги».

Тем временем в Килбеге жизнь шла своим чередом, и волнение, вызванное вынужденным переездом Нэн Хоган в больницу, сменилось разговорами о том, вернется ли она в свой дом.

И вот в одно прекрасное утро Килбег с изумлением увидел дым, идущий из трубы дома Нэн Хоган. Он поднимался в голубое небо, будто объявляя всему белому свету, что под крышей дома началась новая жизнь. По деревне пробежал сумасшедший слушок о том, что Нэн Хоган посреди ночи вернулась домой. Те, кто проснулся пораньше, побежали по каменным ступенькам и по дорожке, чтобы побыстрее поздороваться с ней. Однако парадная дверь оказалась запертой, и никто не ответил на нетерпеливый стук соседей. Вдова Лаури первой пробралась на задний двор. И это она обнаружила, что задняя дверь распахнута настежь.

Около плиты сидела незнакомая женщина и откровенно наслаждалась утренним чаем. Она выглядела так, будто сидит у себя дома, и ее никоим образом не тронуло появление вдовы.

— Кто… кто вы такая? — в конце концов спросила вдова, пока остальные жители деревни собирались за ее спиной.

— Я? Ну да, я Мойра Кейзи.

— Мойра Кейзи?

— Она самая, мэм. Мойра Кейзи из Бохерлахана.

— Что она делает тут? — спросил Пол Мэнтон у соседей.

— Занимаюсь домашним хозяйством, — ответила Мойра Кейзи.

Воцарилась неловкая тишина, тогда как Мойра Кейзи продолжала с удовольствием пить чай.

— А где Нэн Хоган? — решительно спросила миссис Мэнтон.

— Она в больнице, днем болтает, ночью бредит.

— Ночью бредит?

— Да, зовет смерть.

— Откуда вам известно?

— Как это откуда? Я что, ничего не слышала, когда была в больнице?

— Нэн послала вас сюда?

Мойра Кейзи поставила чашку с блюдцем на стол, после чего краем фартука вытерла рот, всем своим видом показывая, что она получила большое удовольствие. Потом она подошла к двери и встала лицом к лицу с миссис Пол Мэнтон.

— Я думаю, мэм, — заявила Мойра Кейзи, — что Килбегу всегда было наплевать на своих жителей.

Жители подались назад. У Мойры Кейзи был вид человека, который знает, что делает, и уверен в своей правоте.

— Слишком уж скоро вы заговорили о том, наплевать или не наплевать Килбегу на своих жителей, — возразила миссис Мэнтон, правда, не без сомнения в голосе. — Нэн Хоган передала вам права на дом?

— Вас, мэм, это совершенно не касается. Вот если я потребую себе права на ваш дом, тогда да, тогда у вас будет возможность продемонстрировать свое воспитание.

— Мы обратимся к закону, — вмешался Пол Мэнтон и медленно пошел прочь, уводя за собой большинство молчаливых зрителей. Миссис Пол Мэнтон и вдова Лаури остались на месте.

— Вы сказали, — примирительно спросила вдова, — что бедняжка Нэн Хоган скоро умрет?

— Так оно и есть. А так как вы считаетесь подругой Сары Финнесси, то передайте ей, чтобы она близко не подходила к ней живой.

Такое знание состояния души Нэн Хоган со стороны незнакомой женщины стало убедительным аргументом для женщин Килбега. Они были готовы вернуться и продолжить расспросы в надежде побольше разузнать у Мойры Кейзи насчет нее самой.

— Значит, она послала вас сюда проветрить и протопить дом, думая, что сможет скоро вернуться? — спросила миссис Мэнтон, как бы показывая, что она признает права Мойры Кейзи.

— Ну уж нет, Нэн Хоган ни к чему знать, что здесь кто-то живет, — ответила Мойра Кейзи.

Резким движением подоткнув юбки, Мойра Кейзи принялась за уборку. Поняв намек, вдова Лаури и миссис Пол Мэнтон удалились.

Весь день жители Килбега крутились вокруг дома Нэн Хоган. Каждое движение его новой хозяйки было подмечено и обсуждено на все лады. В конце концов килбегцы пришли к выводу, что Мойра Кейзи на редкость энергичная особа. Домик Нэн Хоган заблестел, как новенький, вид у него стал свежий, ухоженный.

— Вот что скажу я вам, — заявил один из мужчин, — Нэн Хоган знала, что делает, когда посылала сюда эту женщину.

Ожидалось, что Сара Финнесси выкажет в той или иной степени гостеприимство новой жительнице Килбега. Почему-то люди решили, что любая замена Нэн Хоган — какая бы она ни была — будет приятна миссис Финнесси. Однако Сара Финнесси не спешила и придерживала свое мнение до самого вечера. И тут она не выдержала.

— Эта женщина мошенница, — заявила Сара Финнесси. — Она настоящая мошенница, и Килбегу надо выгнать ее.

Однако ее мнение пришлось не по вкусу остальным. Неожиданное появление Мойры Кейзи, его таинственность, недостоверность ее прав на дом Нэн Хоган представляли для жителей интерес, сдобренный немалой дозой волшебства. Им не хотелось выгонять ее, и боевой клич Сары Финнесси остался без ответа.

Однако Сара Финнесси ощущала в себе силы, которые не позволяли ей оставаться пассивной. Она дрожала от волнения — и от удовольствия, — когда спускалась по ступенькам и с решительным видом шла к дому Нэн Хоган.

Мойра Кейзи сидела, штопая чулок, когда тень Сары Финнесси загородила ей свет. И пальцы Мойры Кейзи слегка дрогнули, когда она подняла голову.

— Эй, мошенница, убирайся отсюда.

Сара Финнесси сразу заняла воинственную позицию. Даже шаль она накинула на плечи так, словно посылала вызов Мойре Кейзи. И вошла в дом Нэн Хоган.

Мойра Кейзи попятилась от нее.

— Вы Сара Финнесси? — спросила она.

— Миссис Сара Финнесси, с вашего позволения, отлично известная всем в Килбеге и всем ее родичам.

Сара Финнесси откашлялась в преддверии будущей схватки, тем более что у нее появилось приятное ощущение своего превосходства над не очень-то речистой Мойрой Кейзи. Слово было единственным оружием, известным женскому населению Килбега, и Сара Финнесси не сомневалась в своих силах. Что же до Мойры Кейзи, то она недаром много путешествовала, так что всякого навидалась. Она имела куда более широкий взгляд на возможности цивилизации в кризисные времена. И ее рука потянулась за метлой из вереска, стоявшей за дверью.

— Брось метлу и покажи документы на дом, — властно потребовала Сара Финнесси.

Первый удар пришелся Саре Финнесси по голове. Схватившись за голову, она отскочила к окошку. Подобно всем несведущим людям, которые слишком полагаются на силу слова, она была совершенно деморализована тактически верным ударом.

— Уфф, — произнесла Мойра Кейзи, и на сей раз Сара Финнесси приняла это к сведению. Она метнулась к двери, но не успела выскочить на улицу, как почувствовала удар метлы на спине. Едва держась на ногах, Сара Финнесси переступила через порог, и, когда жители Килбега, поджидавшие на дороге, увидели ее лицо, в толпе послышался ропот изумления.

Сара Финнесси в одно мгновение оказалась возле каменных ступеней, но Мойра Кейзи не отставала от нее. Она орудовала метлой, словно жонглер индийской булавой.

— Уфф! — приговаривала она каждый раз, когда взмахивала метлой. Едва поднявшись по ступеням, Сара Финнесси принялась звать на помощь Кристи, но Кристи был в доме и играл в лошадки с детьми.

Мойра Кейзи стояла со своей метлой на верхней ступеньке каменной гряды и смотрела, как Сара Финнесси с развевающимися волосами бежит к своему дому. Стоявшие неподалеку люди начали кричать, смеясь над Сарой Финнесси и восхищаясь Мойрой Кейзи.

— Вот это да, — сказал некий мужчина, — никогда ничего такого не видел на Бохерлаханских бегах.

— Кто бы мог подумать, что Сара Финнесси будет повержена в две минуты? — поддержала его одна из женщин. — Дьявол ей в помощь! — кричала она.

— А теперь, мои дорогие, — объявила Мойра Кейзи, стоя на возвышении, как пародия на Галатею на пьедестале, — я сделаю для Килбега то, чего не делал ни один учитель. Я научу Килбег хорошим манерам.

С этими словами она вернулась в дом Нэн Хоган, чувствуя себя победительницей, но не чувствуя счастливой. Вот бы жители Килбега увидели ее пятью минутами позже, когда она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и истерически рыдала!

Весь вечер Сара Финнесси не показывалась из дома. И ее муж Кристи тоже.

— Помоги Бог Кристи, — сказала вдова Лаури, у которой было странное выражение лица.

Когда Фарди Лалор пришел к Мег, он уселся в кресло и смеялся, пока малыш не пригрозил ему толстым кулачком.

— Прости Господи, — сказал Фарди, — надо было видеть, как эта маленькая женщина гнала миссис Финнесси прочь. И Сарины шпильки летели во все стороны.

Конец недели Мойра Кейзи со всей истовостью посвятила себя хозяйству Нэн Хоган.

Однако вопрос о ее правах на дом, как сказал Пол Мэнтон, должен был подтвердить закон.

Закон прибыл в лице Тима О’Халлорана. Тим был представителем хозяина домов, которые занимали Нэн Хоган и другие жители Килбега. Это имущество не представляло особой ценности. «Всего-то несколько шиллингов», — говаривал Тим О’Халлоран.

Когда Тиму О’Халлорану сообщили, что дом Нэн Хоган заняла Мойра Кейзи, он удивился, однако как умный человек оставил свое мнение при себе. Задумчиво поглядев несколько минут на дорогу, он отправился на переговоры к Мойре Кейзи.

Килбег так никогда и не узнал, что это были за переговоры, но, когда Тим О’Халлоран вышел из дома, он отправился к миссис Макдермотт, которая жила на ферме в Логе.

— Почему бы вам не давать ей работу через день в поле? Она утверждает, что ей частенько приходилось этим заниматься и она отлично разбирается в сорняках, — сказал Тим О’Халлоран.

— Посмотрим, — ответила ему миссис Макдермотт. — Но не слишком ли рискованно она себя ведет, забравшись в чужой дом?

— Что ж, она уже там, и дом выглядит при ней привлекательнее. И в своих запросах она вполне скромна, картошка да чай — вот все, что ей нужно. У нее есть несколько шиллингов, которые она накопила, работая в Доме призрения.

— А что будет, когда Нэн Хоган выйдет из больницы и обнаружит в своем доме чужую женщину?

На длинном лице Тима О’Халлорана появилась привычная едва заметная улыбка.

— Тогда и подумаем об этом, — сказал он. — Некоторые вещи в этом мире следует принимать по очереди, а последний расчет оставим Всемогущему.

В тот день Мойра Кейзи распахнула парадную дверь на поглядение всему миру. И Килбег принял это как объявление независимости. Закон оказался на стороне Мойры, однако по Килбегу пробежал слух, что до тех пор Мойра Кейзи была, по словам миссис Финнесси, «настоящей мошенницей».

— Что ж, — сказал жене Пол Мэнтон, — Тим О’Халлоран отлично знает свое дело, и все же странно повернулась история дома Нэн Хоган.

— Она выглядит вполне уверенной в себе, — ответила миссис Пол Мэнтон, — но помяни мое слово, ее еще ждут неприятности, когда Нэн Хоган вернется.

Пол хлопнул себя по колену.

— Придется ей тогда уйти отсюда, — отозвался Пол Мэнтон. — Вот уж будет зрелище так зрелище, когда Нэн Хоган будет стоять по одну сторону порога, а Мойра Кейзи — по другую.

— У Нэн Хоган все права на дом, — решительно проговорила миссис Мэнтон. — Каждая деревяшка принадлежит ей. Странный закон, если выселяет ее отсюда, и я все скажу Тиму О’Халлорану, пусть он даже мудр, как все календарные святые, вместе взятые.

Соседи-фермеры предоставили Мойре Кейзи показать свою работу на поле. И она ходила по деревне с независимым видом. Сара Финнесси несколько раз прошипела ей что-то в спину, но так как Сара Финнесси старалась не давать повода для драки за ее собственную цитадель, Мойра Кейзи ходила своим путем если не в мире, то, по крайней мере, в тишине.

Так как о возвращении Нэн Хоган не было слышно ни слова, Мойра Кейзи постепенно упрочила свое положение. Не проходило недели, чтобы она не вносила изменения в дом, потому что работала со всем энтузиазмом новичка, безразличного ко всему общепринятому. Она занималась побелкой в то время, когда никому в Килбеге даже в голову не пришло бы заниматься этим. Однажды она принесла домой разбитый горшок с остатками оранжевой краски, и у жителей Килбега глаза повылезали из орбит, когда они увидали оранжевые оконные рамы на фоне белых стен. Даже сама Мойра была настолько поражена произведенным эффектом, что на другой день стала красить дверь. Однако краски хватило всего на половину двери, так что контраст между розовой половиной и серой, то есть цвета всех дверей в Килбеге, был и вовсе потрясающим. Но еще раньше, чем килбегцы узнали о сенсационной двери, стало известно, что у Мойры Кейзи есть курица, которая сидит на яйцах. На подоконнике появились два горшка с геранью. Дешевенькие репродукции украсили стены кухни с такой поспешностью, что у килбегцев перехватило дыхание. Если кто-то направлялся к дому Мойры Кейзи, соседи обязательно спрашивали: «Вы, случаем, не в картинную галерею?» У Нэн Хоган был совершенно аскетичный вкус, поэтому килбегцы принялись обсуждать, что она скажет и — это их волновало сильнее — что она сделает, если все же вернется в Килбег.

— То одно, то другое, — сказал Пол Мэнтон, — да к тому времени, когда Нэн Хоган встанет на ноги, она не узнает собственного дома.

Миссис Пол Мэнтон было до того не по себе из-за Нэн Хоган, что в один прекрасный день она совершила путешествие в Бохерлахан и нанесла визит в больницу.

Нэн Хоган встретила ее скептически и, воспользовавшись возможностью, излила на нее немало новых жалоб на Килбег, которые она копила в тишине больничной палаты.

Однако, когда миссис Пол Мэнтон откашлялась, исподволь осмотрела палату, наклонилась над Нэн Хоган и принялась шепотом излагать ей новости, взгляд единственного глаза Нэн Хоган затвердел и посуровел, и губы сжались в тонкую ниточку.

— Она до сих пор в твоем доме, Нэн, и такая гордая, словно в ее власти весь Килбег, — завершила свой рассказ миссис Мэнтон.

— Трусливый Килбег, — в конце концов печально прошептала Нэн Хоган, — трусливый Килбег.

— Не надо винить Килбег, — возразила миссис Мэнтон.

Нэн Хоган медленно обвела палату единственным глазом и остановила вопросительный взгляд на покрасневшем лице миссис Мэнтон.

— Похоже, — произнесла Нэн Хоган, — вас там была целая деревня, один сильнее другого, и какая-то пигалица одолела всех! Значит, стоит женщине заболеть, и любая мошенница с большой дороги может завладеть ее домом! Уходи, вон отсюда!

Вздохнув, Нэн Хоган отвернулась к стене.

Миссис Пол Мэнтон всеми силами пыталась успокоить и утешить ее, но Нэн Хоган продолжала лежать лицом к стене. «Я больше не хочу видеть Килбег, — повторяла она, — и никого из его жителей тоже».

Когда миссис Мэнтон вышла из больницы, она вытерла пот с лица.

«Лучше бы мне не приходить сюда, — мысленно произнесла она. — Незачем было добивать Нэн Хоган».

Всю ночь Нэн Хоган пролежала лицом к стене. Но утром она вдруг села на кровати, и, когда поглядела кругом, лицо у нее было как будто совсем другое. На нем не было ни живости, ни подвижности, в глазах не горел воинственный огонь. Не прошло и полчаса, как в Бохерлаханской больнице была засвидетельствована сцена, опровергшая все медицинские теории и научные резоны. Сестры милосердия с ужасом наблюдали, как Нэн Хоган слезла с кровати и попыталась пройтись по палате. Ее немного покачивало, когда она встала в своей ночной рубашке, а потом она ухватилась за изголовье кровати. Сестры бросились ей на помощь и уговорили ее лечь обратно. Однако каждые полчаса Нэн Хоган вновь поднималась «попрактиковаться в пляске», как сказала одна из больных. Ни монашки, ни сестры милосердия не могли ничего поделать с Нэн Хоган. Она хочет вновь дать силу ногам, сказала она, и собирается действовать по-своему. Три дня Нэн Хоган удивляла врачей и мучила сестер, но на третий день она уже могла ходить.

— Мне пора домой, — объявила она, — и если на Небесах есть справедливость, я больше никогда не попаду сюда. Я буду драться со всем Килбегом от дома Мэри Хики до моего собственного дома, если они опять задумают вызвать за мной карету.

Па Клун возвращался из Бохерлахана и взял с собой Нэн Хоган, когда она вновь вышла в большой мир. Нэн уселась на мешке с сеном и с неудовольствием глядела на знакомые места, пока они добирались до Килбега. Ни словом не обмолвилась она с Па Клуном, но все равно у Па на лице было необыкновенное выражение — возможно, скрытого удовольствия. Он высадил Нэн возле дорожки к ее дому. По деревне они проехали, не вызвав шума, хотя люди выбегали из своих домов и окружали Нэн, жали ей руки и радостно здоровались с ней. Однако над всем этим громыхал голос Нэн.

— Хватит врать. И не стойте у меня на дороге, — крикнула она. — Килбег всегда был труслив в душе.

Толпа немного подалась назад, когда Нэн Хоган сошла по каменным ступеням на дорожку, не сводя единственного глаза со своего дома.

— Где еще такое видано, — кричала она, показывая на двухцветную дверь, — чтобы так смеялись над чужим домом, чтобы человека лишали его собственности?

Дверь была распахнута, и Мойра Кейзи стояла на пороге с кухонным полотенцем в руке. Когда она увидала Нэн Хоган, то подалась назад и полотенце выпало из ее дрогнувших пальцев. Нэн подошла к двери и остановилась. Мойра же с горящими щеками оставалась внутри. Некоторое время две женщины в упор смотрели друг на дружку, и Нэн Хоган немного склонила голову набок, ведь у нее был один глаз.

— Неужели, — наконец спросила Нэн Хоган, — у тебя нет стыда, что ты вот так стоишь передо мной?

— Заходи в дом, — волнуясь, позвала Мойра Кейзи.

— Никогда! — вскричала Нэн Хоган и, как могла, замахала руками. — Никогда, пока ты в моем доме. Отправляйся, откуда пришла.

Жители Килбега вытянули шеи поверх ограды и, затаив дыхание следили за поединком. Так продолжалось довольно долго. Мойра Кейзи говорила мало, зато Нэн Хоган говорила много. Она нарисовала воображаемую жизнь Мойры Кейзи, но в этом не было ни силы, ни ожидаемого скандала.

— Что ж, — в конце концов произнесла Мойра Кейзи, — не хочешь входить, не надо.

И она закрыла дверь.

На какое-то время Нэн Хоган перенесла свое внимание на жителей Килбега, и в том, что она им сказала, не было ничего приятного. Миссис Мэнтон и вдова Лаури прилагали бесполезные усилия добиться взаимопонимания между двумя женщинами. Однако Нэн Хоган не желала входить в дом, а Мойра Кейзи — выходить из него. И не было возможности вывести их из тупика.

— Говорил ведь я, — сказал Пол Мэнтон, — все дело в законе.

— Трусливый Килбег! — кричала Нэн Хоган, с мольбой обращая единственный глаз к небу.

— Пусть Тим О’Халлоран разбирается, — стоял на своем Пол Мэнтон. — Он оставил дом Мойре Кейзи, а дом принадлежит Нэн Хоган. Пусть Тим О’Халлоран распутывает, что сотворил, если ему хватит ума.

Нэн Хоган подошла к закрытой двери и, прислонившись к ней спиной, опустилась на порожек.

Симпатии жителей Килбега были на стороне Нэн Хоган. Она же была одной из них, в отличие от чужачки Мойры Кейзи. Однако никто не желал выступать в роли судьи и не стремился, как сказал один из килбегцев, «делать из себя ни грязных судей, ни зачерствевшую скорую помощь». Будь на месте Нэн Хоган мужчина, захвативший форт, они бы давно выбили его оттуда, но перед ними маленькая женщина, а это уж не их дело. Если даже тут и требовалась сила, то женщины справятся как-нибудь сами, но все помнили, что было с Сарой Финнесси. Закрытая дверь и тишина внутри, никак не нарушаемая Мойрой Кейзи, предполагали силу, драку и решимость. Она сидела прямо, затаив дыхание и мысленно твердя девять пунктов закона. У жителей же Килбега не было уверенности в своей правоте, и они, не раздумывая, согласились с Полом Мэнтоном, что это дело решать Тиму О’Халлорану. Таким образом, пришлось запрячь лошадь в телегу, и два молодых человека помчались в Бохерлахан, чтобы поставить Тима О’Халлорана в известность о чрезвычайном положении, сложившемся в Килбеге.

— Что ж, — сказал Тим О’Халлоран, когда познакомился со всеми фактами, — Бохерлахан большая и нецивилизованная территория, здесь много гор, озер и лесов и не меньше чужаков, однако лучше уж быть на просторах Бохерлахана, чем загнанной в угол в Килбеге.

По дороге в Килбег ни слова больше юноши не слышали от Тима О’Халлорана, отчего решили, что он старается решить проблему, связанную с домом Нэн Хоган.

Однако, добравшись до Килбега, они были поражены, когда Тим О’Халлоран отказался сразу ехать на место сражения. Сначала он приказал отвезти себя к Полу Мэнтону, и там на кухне состоялся военный совет. Тим сидел, теребя подбородок, пока в кухню входили все новые люди и у него рисовалась полная картина происходящего. Нэн Хоган продолжала сидеть на порожке, ругаясь, плача и перебирая одно за другим все несчастья своей жизни, пока Мойра Кейзи сидела в доме тише мыши.

— Где Сара Финнесси? — спросил в конце концов Тим О’Халлоран.

— У себя дома. После того как ей досталось, она носа на улицу не кажет.

— Пришлите ее ко мне, — приказал Тим О’Халлоран.

Потребовалось много народу и много уговоров, прежде чем Сара Финнесси согласилась прийти к Тиму О’Халлорану.

Выгнав всех из кухни, Тим О’Халлоран остался один на один с Сарой Финнесси.

— Плохо дело, — сказал Тим.

— Меня это не касается, Тим О’Халлоран.

— Полагаю, ты ошибаешься, Сара.

— Еще чего?

— Ты и Нэн Хоган давно на ножах.

— Если и так, виновата Нэн Хоган.

— Знаю, Сара. Однако нынешнее дело с домом целиком в твоих руках. Никто, кроме тебя, с этим не справится.

— В моих руках?! — воскликнула Сара Финнесси, недоверчиво глядя на Тима О’Халлорана.

— В твоих.

Сара издевательски рассмеялась.

— Только ты одна во всем мире можешь сладить с Нэн Хоган.

— У меня не получится.

— Ты должна войти в дом и выгнать из него Мойру Кейзи на глазах Нэн Хоган. Тогда все уладится.

— Опять Мойра Кейзи? Да она же как настоящий барсук[4].

— На сей раз, Сара, она не посмеет драться.

— Даже если бы Килбег стал золотым и мне предложили это золото, я бы все равно отказалась, не будь у меня в руках топора или чего-нибудь потяжелее, — мрачно произнесла Сара Финнесси.

— Послушай, Сара, — сказал Тим О’Халлоран, поднимаясь, — жители Килбега тебя ни во что не ставят с тех пор, как Мойра Кейзи выгнала тебя за ограду. Никто не уважает тебя в Килбеге с тех пор, и если ты хочешь смыть пятно со своей репутации, то уладь это дело. Это твой шанс. Если у тебя получится, ты будешь самой уважаемой жительницей Килбега до конца своих дней. Сара Финнесси, не упусти свой шанс.

— Говорю тебе, Тим О’Халлоран, для этого мне понадобится топор, — стояла на своем Сара Финнесси, однако Тим не без удовольствия заметил, как на ее лице появляется решимость.

— Войди в дом с заднего входа, возьми метлу и прогони ее на глазах Нэн Хоган и всего Килбега. Ты сделала ошибку в первый раз, когда пренебрегла метлой. Все дело было в том, кто схватится за нее первой.

— А если она возьмет каминные щипцы? — предположила Сара Финнесси.

— Не дай ей времени. Да она и сама не посмеет. Ей ведь очень страшно сейчас. Люди окружили дом. У меня будут наготове несколько человек, если она пойдет на тебя с каминными щипцами.

Тим уговаривал и уговаривал Сару Финнесси, и она постепенно сдавалась. К тому времени, как она вышла из дома, у нее в глазах горел прежний огонь, выдававший ее наследственную любовь к стычкам. Ей хотелось отплатить Мойре Кейзи за унижение, которому та подвергла ее. Ее пальцы жаждали прикосновения метлы, ибо Сара Финнесси была готова к битве.

Тим О’Халлоран ухватил щипцами уголек и поднял его, чтобы раскурить трубку, а потом удобно устроился в кресле, и на его длинном лице появилась и исчезла безрадостная улыбка.

Сара Финнесси разыгрывала план кампании, придуманный Тимом О’Халлораном. Она тихонько пробралась к задней двери дома Нэн Хоган, бесшумно открыла ее и тотчас схватилась за метлу. Потом оглядела кухню. В ней было пусто. Тогда она быстро подошла к парадной двери и распахнула ее.

Нэн Хоган как раз взяла высокую ноту в своих причитаниях, когда почувствовала, что дверь за ее спиной открыта. Она огляделась, поднялась на ноги, и у нее перехватило дыхание от представшего ее глазам зрелища. Сара Финнесси, возмущенно оглядывая всех, крутила метлу над головой.

В ту же минуту из маленькой комнатки вышла Мойра Кейзи. Она сразу оценила ситуацию и застыла на месте, прижавшись спиной к стене.

— Господи, спаси и помилуй! — воскликнула Нэн Хоган. — Неужели это Сара Финнесси в моем доме?

— Убирайся прочь, — прокричала Мойра Кейзи.

Сара Финнесси замахнулась метлой на Мойру Кейзи. Удар пришелся ей по лицу, но в то же мгновение другой конец метлы оказался в руках Мойры. Сара хотела выдернуть метлу, но Мойра Кейзи была привычна не выпускать из рук того, что в них попадало.

Произошла небольшая схватка возле двери в комнату. Потом Сара Финнесси часто заявляла, что выиграла бы, если бы ее не слепил солнечный свет. Как бы то ни было, Мойра Кейзи прижала ее к стене, и дальше Сара помнила только твердые длинные пальцы у себя на шее. Дрожь пробежала по ее телу, потому что она сразу поняла, что это пальцы Нэн Хоган. Потом ее несколько раз подтолкнули сзади, и она почувствовала, как, шатаясь, перешагивает через порог. Сара Финнесси отлично слышала насмешливый шепот вокруг и, собрав последние силы, повернулась к двери и вытянула руки, чтобы схватить первую же из женщин, которая окажется рядом.

— Закрой дверь, иначе она убьет нас! — закричала Нэн Хоган, и дверь захлопнулась прямо перед носом Сары Финнесси. Напрасно она стучалась. А толпа все собиралась и становилась все насмешливее, тогда как дверь не открывалась, и Сара Финнесси почувствовала несказанное облегчение, когда рука Кристи легла ей на плечо.

— Идем домой, — сказал Кристи.

— Идем, — истерически крикнула Сара. — Пусть остаются тут, и Бог им судья.

Минутой позже миссис Мэнтон вбежала в свой дом.

— Это вы послали Сару Финнесси выгонять Мойру Кейзи?

— Да, было такое, — не выказывая никакого волнения, подтвердил Тим О’Халлоран.

— Ну так теперь там стало еще хуже.

— А те две в доме? — спросил Тим.

— Дома. И оттуда ни слова, ни звука не доносится.

— Отлично, — сказал Тим. — А теперь пора в Бохерлахан. Я тут провозился почти целый день, а у меня полно дел дома.

Миссис Мэнтон долго с удивленным видом смотрела Тиму О’Халлорану вслед. Постепенно она как будто поняла его, и лицо у нее вытянулось. Она уселась в кресло, обхватила себя руками и покачала головой.

— Ох, Тим О’Халлоран, — проговорила она в конце концов, — ты сущий дьявол.

Однако внутри дома Нэн Хоган было совсем не так спокойно, как все думали. Нэн чувствовала себя не в своей тарелке, потому что колотившая в дверь Сара Финнесси пугала ее. А с другой стороны стояла Мойра Кейзи, державшая наготове метлу. Сара Финнесси все равно проиграла бы, даже если бы дверь открылась. Когда же стало слышно, что Кристи уводит свою жену прочь, Мойра Кейзи аккуратно поставила метлу за дверь. Нэн Хоган, тяжело вздохнув, опустилась в кресло.

— Ну, вот я и пришла, Мойра Кейзи, — заявила, помолчав, Нэн Хоган. — Благодари за это Сару Финнесси, иначе я бы ни за что не встала на ноги.

— Когда вы вышли из больницы? — робко спросила Мойра.

— Сегодня утром, слава Богу, — ответила Нэн. — Стоило мне подойти к ограде, как килбегские разбойники сбежались здороваться со мной. Ничего, вот поднаберусь сил, я им все выложу, что у меня на уме.

Тем временем Мойра Кейзи разожгла плиту и поставила чайник, чтобы вскипятить воду. Единственный глаз Нэн следил за ней с растущей насмешкой. Когда же Мойра Кейзи потянулась за чайником, стоявшим на столе, Нэн повернулась к ней.

— Не трогай чайник, — крикнула она. — И не думай, что обвела меня вокруг пальца. Не такая уж я добренькая, как ты думаешь, Мойра Кейзи.

Мойра поставила чайник и повернулась к Нэн. У нее было расстроенное и даже испуганное лицо.

— Вы не позволите мне жить тут вместе с вами? — спросила она.

— У меня что, дом медом намазан?

— Я привыкла к нему. И мне страшно подумать, что опять придется бродить по дорогам.

— Плевать мне на твои страхи.

— Я могла бы помогать вам. Могла бы работать в поле через день и зарабатывать несколько шиллингов.

— Можешь работать, где и когда хочешь, но сначала уберись отсюда.

— Нэн Хоган, вы еще не совсем выздоровели. Если вам опять станет хуже, они отвезут вас в больницу.

— Нет, — в испуге вскрикнула Нэн. — Их карета никогда больше не остановится у моей двери.

— Тим О’Халлоран найдет способ увезти вас отсюда.

У Нэн Хоган задрожали губы, и она выглянула на улицу. От Мойры Кейзи не укрылся ужас, охвативший Нэн Хоган.

— Не мучай меня своими разговорами, — в конце концов проговорила Нэн. — На сегодняшнюю ночь можешь постелить себе в углу. Слишком поздно, чтобы отправляться в путь. Но завтра утром ты соберешь свои вещички и оставишь меня в покое.

Нэн прошла в комнату и закрыла дверь. Мойра Кейзи слышала, как она заперлась на задвижку, и печально уселась возле плиты. Как бы там ни было, тяжело думать о бродяжничестве, когда успеешь вкусить прелести домашней жизни. Время от времени взгляд Мойры обегал кухню, останавливаясь на предметах, которые стали милыми ей. Большую часть ночи Мойра просидела в кресле, тихонько оплакивая себя. Потом она набросала соломы на пол рядом с плитой и немного поспала.

Утром Мойра Кейзи вновь разожгла огонь, бросила крошек для курицы и ее потомства, сделала кое-что еще по хозяйству. Потом услыхала, как Нэн Хоган отодвигает задвижку.

— Мойра Кейзи, — позвала Нэн.

Мойра Кейзи бросилась к ней. Нэн Хоган сидела на кровати, поднявшись, только чтобы отодвинуть щеколду.

— Что это за шум там? Курица, что ли, приблудилась с цыплятами?

— Это моя собственная курица. Я взяла ее и яйца у миссис О’Хеа. Одиннадцать штук. Не успокоюсь, пока они тоже не начнут нестись.

— Ладно, — сказала Нэн, — можешь взять их с собой.

— Они останутся тут. Куда это я потащусь с ними, Нэн Хоган?

— А горшок с цветами, — проговорила Нэн, показывая на герань на подоконнике, — разбитый. Отдай его ребятишкам.

— Вы встаете, Нэн Хоган? — спросила Мойра Кейзи, пытаясь сопоставить сидение Нэн Хоган в постели с практичностью, осветившей лучом надежды ее сердце.

— Не сейчас, — немного смутившись, произнесла Нэн Хоган.

— Вы хорошо себя чувствуете? — продолжала расспрашивать Мойра, делая пару шагов внутрь комнаты.

Нэн опустила голову.

— Лучше некуда.

— Опять слабость в ногах?

— Вчера я переусердствовала. Постепенно все наладится.

Мойра Кейзи вышла в кухню и через некоторое время вернулась с чашкой чая и тостом. Не говоря ни слова, она поставила поднос на колени Нэн Хоган и опять вернулась в кухню.

В это время пошел проливной дождь. Мойра Кейзи стояла в дверях и смотрела на мокрую траву.

«Сегодня будет тяжело идти», — мысленно проговорила она.

Когда Мойра Кейзи появилась опять в комнате, от чая и тоста не осталось и следа. Нэн Хоган все еще сидела на кровати, перебирая большие коричневые бусины на покачивавшихся четках.

Мойра Кейзи взяла чашку, блюдце и повернулась, чтобы выйти из комнаты. В это мгновение Нэн Хоган прервала свои молитвы и взглянула на Мойру Кейзи.

— Когда ты уходишь? — спросила она.

— Дождь очень сильный, — ответила Мойра Кейзи.

— Скажи, Мойра Кейзи, — продолжала спрашивать Нэн Хоган, — кто-нибудь из твоих родственников плавает по океану?

— Нет, у меня никого нет.

— А у меня сын где-то в море, — сказала Нэн, — а все остальные на небесах. Я молю их, чтобы они вернули его мне.

И Нэн Хоган снова стала молиться.

Мойра Кейзи отправилась в кухню. Там она хваталась то за одно, то за другое, лишь бы что-то делать. Но большую часть времени она прислушивалась к звукам, доносившимся из комнаты, и руки у нее судорожно сжимались, когда она прислушивалась. Время от времени с ее губ слетало еле слышное: «Ей никогда не удастся вновь заполучить их к себе».

День уже приближался к концу, когда дверь комнаты отворилась, и Нэн Хоган — одетая — несколько неуверенно шагнула в кухню.

— Кто-нибудь из трусливых килбегцев приходил сегодня? — спросила она.

— Почти все перебывали тут, — ответила Мойра Кейзи, — но я сказала, что вы не желаете видеть их у себя дома. Я сказала, вы спите, потому что вам нужен отдых после болезни.

Нэн Хоган довольно хмыкнула:

— Пусть поторопятся повидаться со мной, когда голова у меня прояснится.

Мойра Кейзи двинулась к двери и посмотрела на небо.

— Дождь все еще проливной, — сказала она.

Нэн Хоган уселась возле плиты.

— Что ж, — проговорила она, — я должна благодарить Бога, что опять греюсь у своего очага. Еще один месяц в Бохерлахане, и у меня бы не выдержало сердце.

— Дома и стены помогают, — поддакнула Мойра, которая все еще стояла возле двери и смотрела поверх безлюдного пространства на туман, который то поднимался, то опускался на горы.

Нэн Хоган смерила Мойру Кейзи единственным глазом.

— Что-то ты уж очень задумчивая, — сказала она. — Похожа на старую больную курицу, которая часами сидит на насесте, опустив крылья.

— Я думаю о грязных дорогах и о единственных башмаках, которые у меня есть, — отозвалась Мойра Кейзи.

— Ох, — продолжала Нэн Хоган, берясь за щипцы, чтобы поправить огонь в плите, — в человеческой жизни без счета поворотов и зигзагов. Думаю, пару дней назад ты стояла на солнышке, чистя свои прекрасные крылышки, и думала, будто все здесь принадлежит тебе, потому что Нэн Хоган ни за что не встать на ноги и не отнять у тебя свое добро, которое ты присвоила.

— Ничего я не присваивала, — возразила Мойра Кейзи. — Я сохраняла ваше добро, не жалея рук, Нэн Хоган.

Мойра Кейзи вошла в кухню и сняла с гвоздя, вбитого в дверь с внутренней стороны, тонкую шаль, которую накинула себе на плечи.

— Дождь перестал.

Нэн Хоган поднялась с кресла и, останавливаясь, хромая, подошла к двери. Подняла голову к небу.

— Такому небу можно доверять не больше, — проговорила она, — чем соседской любви жителей Килбега.

— Мне пора, Нэн Хоган, — сказала Мойра Кейзи.

Нэн сделала вид, будто не слышит.

— Погляди вон на ту большую тяжелую тучу на западе. Она ни одной травинки не оставит сухой в горах.

Закрыв дверь, Нэн Хоган похромала обратно к огню. Потом ее взгляд упал на картинки, развешанные на стенах, на лица патриотов и политиков, святых и писателей, взятые из старых журналов.

— Еще чего не хватало, — заявила Нэн, не сводя с них недовольного взгляда. — Завтра сожгу их все.

Мойра Кейзи немного помедлила, внимательно глядя на Нэн Хоган. А Нэн уселась на прежнее место у плиты, после чего придвинула табурет и поставила его с другой стороны.

— Мойра Кейзи, — сказала она, — я рассказала тебе сегодня о моем сыне, который плавает по морям и океанам. Его увел из этого дома самый большой негодяй, который когда-либо лишал женщину ее последнего утешения. Сиди тут, пока я буду рассказывать тебе о красивом мальчике, которого забрало у меня море.

У Мойры Кейзи немного дрожали пальцы, когда она вешала шаль на гвоздь. Потом она подошла к табурету и села рядом с плитой Нэн Хоган.

Когда ночь опустилась на Килбег, две тщательно завернутые в шали фигуры, оставившие лишь маленькую дырочку для глаз, бесшумно перелезли через ограду и, тихонько подойдя к дому Нэн Хоган, заглянули в маленькое кухонное окошко. Они совершенно ясно увидели двух женщин, которые сидели около плиты, — Нэн Хоган и Мойру Кейзи. Нэн Хоган что-то говорила, положив руку на плечо Мойры Кейзи. А Мойра Кейзи очень внимательно слушала Нэн Хоган, время от времени отворачиваясь и тайком вытирая глаза.

Вдова Лаури локтем толкнула миссис Пол Мэнтон. Закутанная фигура вдовы Лаури возвышалась над закутанной фигурой миссис Мэнтон.

— Она рассказывает ей о своих несчастьях, — прошептала вдова Лаури. — Неудивительно, что у той слезы на глазах.

Миссис Мэнтон согласно кивнула.

— Они похожи на парочку старых подружек, — прошептала в ответ миссис Мэнтон. — Нэн Хоган нужен был кто-нибудь, с кем можно по вечерам беседовать у плиты.

— А если она опять заболеет, то рядом есть женщина, которая умеет управляться с больными.

— У меня такое мнение, — сказала вдова Лаури, — что Тим О’Халлоран придумал это с самого начала.

— Он у нас хитрец, умеет заранее все предусмотреть. Все понимает. Ты только подумай, ведь он использовал Сару Финнесси, чтобы соединить этих двоих.

— Посмотри! Они встают на колени перед плитой. И Нэн достает свои четки.

Двадцать пять лет Капитан поднимался и спускался по веревочной лестнице, не испытывая никаких неудобств. Его руки привыкли к веревкам, к катающимся бочкам, к подпрыгивающим ящикам, к погрузке и разгрузке «Золотого барка». Движения его рук стали частью палубного ритуала. И еще от Босса всегда пахло смолой. Ступни у него стали плоскими, руки округлились, шея подалась вперед, словно первым делом показывала лицо. Глаза были бледно-желтыми, как вода в канале. Взгляд проницательный, словно видел насквозь все окружающее, как воду канала. И еще капитан отличался спокойным нравом. Его чувства обретали силу и слабели как будто механически, регулируемые невидимыми запорами. Он был тихий, как утка. Звали его Мартином Кафланом и, насколько можно было понять по отдельным словечкам, бездумно слетавшим с его губ, приехал он с Севера.

В один прекрасный день на него вышел «Факел демократии». Эта организация придумала свой путь в жизни, и из всех людей ей потребовался именно Мартин Кафлан. До тех пор у него в мыслях не было отвечать за грехи мира, не мучился он и современными проблемами. В одном порту начинались его интересы и в другом заканчивались. Его миром было то, что он видел с палубы своего судна. Этот мир был хорош, и капитан радовался жизни.

А потом к нему пришли и сказали, что он выбран членом комитета. Тогда он расплылся в улыбке, потому что считал, хотя прежде и не думал об этом, что он избранный, что ему еще предстоят большие почести. Он шел туда, где собирался комитет, с ленивой грацией, и в голове у него не было ни единой мысли о том, кому и зачем нужно это собрание. Вопросов он не задавал. Уселся среди остальных и огляделся. Мужчина за столом читал вслух какую-то книгу. Мартин Кафлан рассмеялся и сразу же почувствовал, как все взгляды обратились на него.

Глубокий голос с нотой грусти, если не отчаяния, призвал к порядку. Мартин Кафлан ткнул соседа в бок локтем, желая показать, что он оценивает юмор происходящего.

Потом мужчина, сидевший во главе стола, поднялся с места. Он был худощавый, с висячими усами, проницательным взглядом и голосом, который звучал высоко и пронзительно в тесном помещении.

Мартин Кафлан поглядел на оратора. И его жизни коснулось что-то редкое и неожиданное. Он не мог понять, откуда этот хлюпик взял столько слов, которые текли ровным потоком. У него явно была какая-то цель, но что это за цель, Мартин Кафлан не понимал, да и не старался понять. Ему было достаточно того, что слова не затихали ни на мгновение. Никогда еще ему не приходилось слышать, чтобы человек с такой легкостью, не прерываясь, говорил, словно река лилась широко и свободно. Мартин Кафлан откинулся на спинку стула, и на лице у него было выражение удовольствия.

Потом встал другой человек. Он тоже говорил, и даже лучше первого. И энергично жестикулировал. Другие начали бить себя ладонями по коленкам. Мартин Кафлан последовал их примеру, ощущая себя избранным. Он как будто ожил.

Потом заговорил толстый мужчина. Его голос разбудил дремавшее эхо. У этого мужчины огнем горели глаза, впиваясь сначала в одно лицо, потом в другое. Вдруг его взгляд остановился на Мартине Кафлане; этот человек обращался к нему, как будто напрямую разговаривал с его разумом! Он спорил с ним, жестикулировал, выкладывал ему все свои логические построения.

У Мартина Кафлана вскипела кровь. Он почувствовал на затылке биение пульса и кашлянул, чтобы снять напряжение. Взгляд оратора переместился на другого.

И так продолжалось несколько часов. Мужчины уже забыли о своем хладнокровии. Некоторые говорили одновременно. Мартин Кафлан весь покрылся потом. Один раз он крикнул: «Послушайте, послушайте», потому что слова стали казаться ему знакомыми.

Когда заседание комитета закончилось, он с горящими щеками вернулся на свое судно, ощущая, что совершил нечто героическое. По дороге ему попался Хайк. Маленький механик почтительно поглядел на него. Смуглый сидел на ящике ближе к корме.

— Закончилось заседание? — спросил он.

— Закончилось, — ответил Мартин Кафлан.

Голос у него вдруг стал хриплым. Во рту пересохло. Он подошел к бочонку и выпил целую кружку воды.

Потом Мартин Кафлан, преисполненный некоего нового чувства, стал мерить шагами палубу. Он был переполнен мыслями. Однажды его видели жестикулирующим на берегу перед кустом. У него появилась новая интонация в голосе, когда он говорил с наземными службами. И он постоянно откашливался.

Несколько раз во время еды казалось, что он готов произнести речь. Но каждый раз что-то мешало ему. Прослушав ораторов на заседаниях комитета, он возвращался с сияющим лицом.

— Говорили речи, — обычно сообщал он.

— О чем говорили?

Мартин Кафлан поднимался со своего места. Поправлял китель, призывал к молчанию. Вдохновенное выражение озаряло его лицо. Однако за этим не следовали слова. Мартин Кафлан брал ковш и отправлялся на палубу.

— Великий человек. Он-то уж ничего не выдаст.

— Правильно, парень, но он все знает. Он бы и секреты кабинета не выдал.

Однажды смуглый принес из деревни газету.

— Речи они не печатают, — сказал он. — А вот имя — пожалуйста. Мартин Кафлан.

Мартин Кафлан взял в руки газету. Он медленно провел взглядом по буквам своего имени. И весь вечер он только и делал, что водил глазами по словам. Когда в его каюту заходили, он говорил:

— Ребята, а ведь храбрая газетка.

Потом он зажег свечу и опять сидел над газетой, заново прочитывая все подряд, включая рекламу. Когда он выпрямился, его лицо сияло удовольствием, а в глазах было выражение человека, достигшего некоей цели.

— Ребята, я тщательно прочитал все от начала до конца, от носа до кормы, от одного бока до другого.

Однако ответом ему был густой храп. И ему ничего не оставалось, как, чертыхнувшись, вернуться к себе.

Вскоре было назначено следующее заседание комитета. Речи сыпались на голову Мартина Кафлана, как роса с неба. Язык! Ничего подобно ему до сих пор не приходилось слышать. Более того, ему стало ясно, что остальные считаются с ним. Он сидел, как судья, как самый важный слушатель, какой когда-либо появлялся в этом помещении. Ораторы чувствовали, что наконец-то получили понимающую их аудиторию. Время от времени Мартин одобрительно кивал. Для этого стоило потратить силы в долгих дебатах. Когда же он недовольно качал головой, это удручало говоривших. Но они продолжали свое дело, сражаясь, споря, борясь за его мнение. Однако Мартин Кафлан с потрясающей воинственностью держал свое мнение при себе. Его так просто не проведешь.

— Мартин, о чем они говорили вчера? — как-то спросили его.

— Это, — ответил Мартин, помолчав, — секрет.

— Он слишком себе на уме, — рассудили его подчиненные. — Он позволяет себе говорить только на заседаниях комитета. Надо как-нибудь послушать его, когда он расслабится.

Смуглый был в восторге от газеты. Он регулярно брал ее в деревне.

— Вот, — проговорил он удовлетворенно, — на сей раз они напечатали речи. Теперь мы узнаем, что там говорит Мартин Кафлан.

Однако в газете не оказалось речи Мартина Кафлана. Каждый что-нибудь да сказал, кроме представителя «Золотого барка».

Смуглый расстроился.

— Не обращай внимания на газету, — сказал ему Мартин Кафлан. — Что в ней хорошего? Я с самого начала понял, что в ней есть течь.

Однако он чувствовал, что его люди разочарованы. Топнув ногой по палубе, он потребовал внимания и сказал:

— Господин председатель, джентльмены… смею думать. — Он помолчал. — По моему разумению, — продолжил он и опять замолчал. — Сегодня мы будем стоять тут. — Мартин Кафлан обвел берег затуманенным взглядом. — Прошу ваших предложений.

После этого он пробежался туда-сюда по палубе, с удовольствием потирая руки.

— Слишком он умный, — сказал один из мужчин. — Он думает, будто обманет нас своим притворством. Не получится.

Прежде чем началось следующее заседание комитета, Мартин Кафлан отвел секретаря в сторону. Секретарь был умным человеком, и члены комитета подумывали о назначении ему жалованья.

— Джон, — с непривычной для комитетчиков фамильярностью обратился к нему Мартин Кафлан, — я хочу, чтобы ты рассказал мне, как это делается.

— Что делается?

— Ну, речи; язык, слова, много слов.

Джон удивился. Потом его осенило.

— Знаешь, это заложено внутри человека.

— Что заложено внутри?

Джон помедлил, подумал, потом сказал:

— Талант.

Мартин Кафлан был поражен в самое сердце. Он понял, что в жизни есть нечто не доставшееся ему.

— А где можно получить этот талант? — спросил он после долгого молчания.

— Не знаю, — ответил его собеседник. — Он внутри.

— А, понятно, — повеселел Мартин Кафлан. — Джон, — признался он секретарю, — у меня он есть внутри. Там есть речь, великая речь. Но я не могу вытащить ее наружу.

— Наберись храбрости и хватай свой шанс. Встань. Посмотри всем в лицо. Когда ты сделаешь это, слова польются сами собой.

— Ты думаешь, Джон?

— Конечно.

Джон умел уговаривать, ведь это ему приходилось вселять уверенность, пробуждать надежду — и вытягивать жалованье.

— А газета, Джон? Если я найду слова, то они наверняка будут там. И их будут читать, чтобы понять, зачем я говорил их.

— Ах это, Мартин? — Джон похлопал его по плечу. — Все будет в порядке, старик. Оставь это мне. Голосуй за жалованье, и ты будешь выглядеть как нельзя лучше в газете.

— Спасибо, Джон. Я так и сделаю.

Когда наступил критический момент дебатов, Мартин Кафлан поднялся со своего места. Он подошел к столу, постучал по нему костяшками пальцев, призывая к тишине, поправил воротник кителя. Принял позу, которую репетировал на своем судне. Она напоминала позы великих ораторов, запечатленных в мраморе и бронзе.

Он оглядел помещение. Воцарилась гробовая тишина. Мужчины подались вперед, желая узнать, что скажет в этой критической ситуации вечно молчавший член комитета, их аудитория, не проронившая пока ни звука.

— Мистер председатель, мистеры джентльмены, — произнес Мартин Кафлан, борясь с волнением.

Послышался смех. Мартин Кафлан облизал губы, потому что они неожиданно высохли и стали как деревянные. Коленки у него дрожали так, что стукались одна о другую. Тогда он откашлялся.

— Джон, наш секретарь, — произнес он наконец, — сказал мне, что если я выйду сюда, то слова польются из меня сами собой.

Он помедлил, оглядываясь в ужасе и понимая, что все пропало. Потом он страдальчески улыбнулся.

— Продолжайте, — поторопил его председатель.

— Он сказал, — сделал еще одну попытку Мартин Кафлан, но едва слышно, — что, если я встану перед вами, они польются сами. А они — прости Господи — не льются.

Он сел на свое место. Вокруг смеялись и аплодировали.

Все смотрели на Мартина Кафлана с той смесью скептицизма, радости, насмешливого удовольствия, с какой всегда смотрят на поверженных богов. Они забавлялись выставленной напоказ пустотой, сорванной маской, благоразумием, оказавшимся ничем.

Мартин Кафлан был до того взволнован, до того смущен, что не замечал жестокой перемены. К тому времени, как он очнулся, рядом никого не было. Он больше никого не интересовал. Он больше никого не привлекал своим глубокомыслием. Инстинктивно Мартин Кафлан подался в тень и просидел в тени до конца собрания.

Когда он пришел на свое судно, то и команда приветствовала его не так, как раньше. Что-то пробормотав в ответ, он отправился в свою каюту. И оставался там весь вечер.

— Комитет, — сказал он смуглому на другой день, — он — гнилой.

— Так я и думал с самого начала, но не хотел говорить, чтобы не расстраивать вас.

— И невежественный, — добавил Мартин Кафлан.

— И это тоже.

В конце недели появилась еще одна газета. Смуглый, прочитав ее, поглядел на Мартина Кафлана и подошел к нему.

— Послушайте, босс, — сказал он, протягивая руку, — давайте пожмем друг другу руки.

Они обменялись рукопожатием, но боссу было явно не по себе.

— Это была великая речь, — сказал смуглый. — Вы зря теряете тут время.

Мартин Кафлан покраснел, и взгляд его выразил сомнение. Смуглый оставил ему газету.

Мартин Кафлан уселся на бочку и развернул газету. Опять его имя! Он медленно прочитал его. «Мистер Мартин Кафлан, встреченный громкими аплодисментами, и…» — После этого шла целая колонка слов, фраз, речи. С сжимающимся сердцем он дочитал ее до конца. В скобках было много «тише, тише», «аплодисменты», «смех». Когда он закончил читать, встал и пошел на палубу, грудь у него была гордо развернута, а плоские ступни уверенно шагали по деревянному полу.

— Там все правильно, босс?

— Все правильно, правильно до последней буквы, ребята, — ответил Мартин Кафлан, не вступая в объяснения.

— Эй, босс, а как бы нам послушать вас?

— Еще послушаете.

— Значит, послушаем?

— Послушаете, обязательно послушаете.

Он пробежал ладонью по волосам, сверля взглядом пространство, далекое пространство за пределами знакомого пейзажа. Понемногу разогревавшаяся кровь, поднимаясь все выше и выше, красила ему щеки, пока они не стали багровыми, а она продолжала равномерно подниматься, словно кто-то открыл шлюз.

— Господи, вот тебе и речь, — повторял он целый день.

В первый раз в жизни он не пошел в «Райский уголок», когда они пересекали болото. А вместо этого спустился в свою каюту в наедине с самим собой несколько раз прочитал свою речь.

Постепенно он одолел привычку думать, будто это нечто вне его жизни, отдельное от него. Больше он не повторял: «Господи, дай мне речь». Он говорил: «Великая речь; великолепная фраза; что надо. Что надо. Я бы тоже так сказал. Точно так же сказал бы все до единого слова. Как раз вертелось у меня в голове. Я должен был это сказать. Если не сказал, то все равно собирался сказать. Совсем забыл. А может быть, я сказал? Наверняка сказал. Конечно же, сказал. Почему нет? Именно это, ну да, в точности это. Если я произнес одно слово, то произнес и другое. Не мог же я сказать одно и не сказать другое. Что могло меня остановить? Ничего. Так оно и бывает. За одним словом тянется другое. Иначе не бывает. Наверняка я это сказал. В самом деле, я все это сказал, слово за словом».

Капитан продолжал уговаривать себя, пока остальные не вернулись из «Райского уголка».

Он подошел к смуглому.

— Я скажу тебе, что это такое, это очень хорошая статья; очень хорошая статья; лучше не бывает. Там все слово за словом, черным по белому.

И он, сложив руки в кулаки, ударил одним по другому.

— Капитан, — проговорил матрос, почти изобразив почтительность на длинном узком лице, — вы великий человек, талантливый человек. Чтобы так сказать, надо иметь талант.

— Это точно, — согласился Мартин Кафлан, делая несколько шагов вдоль груза, закрытого промасленным брезентом. — Я сказал Джону, секретарю, что это есть внутри меня. Что, я вас спрашиваю, есть такого внутри меня? Талант!

— Ну вот, слава Богу, мы все скоро услышим вас, — заявил смуглый. — Скоро будет большой митинг.

Мартин Кафлан тяжело вдохнул:

— Ты мне не говорил.

— Говорил. И в «Райском уголке» об этом шла речь. Там будет много ораторов. И мы так решили, что вы покажете нам свой талант.

— Это правильно, — сказал Мартин Кафлан, но без особого энтузиазма. И опять пробежал ладонью по волосам. Потом он отошел от своей команды и встал на носу, так что его крепкая фигура была отлично видна на фоне воды.

— Большой он человек, чтобы чесать с нами язык, — без всякого почтения произнес урод. — Ты только погляди, какие у него сильные ноги, которыми он попирает землю.

После этого Мартин Кафлан и вовсе затаился, притих и старался избегать всяких упоминаний о предстоящем митинге. Матросы говорили, что он готовит себя к великому делу. Но время от времени они замечали, что он поглядывает в газету с речью. Ночью он лежал в своей каюте, не гася свечи, и читал речь. Пару раз слышно было, как он что-то бормочет, как мальчишка, который зубрит урок. В эти дни все видели, что он был бледнее обычного. И на его лице появлялось задумчивое выражение.

— Капитан, — спросил его один из матросов, — вы не заболели?

— Заболел, — ответил Мартин Кафлан и печально пошел прочь.

Однажды матросы проснулись и услыхали, как он расхаживает по палубе посреди ночи. Смуглый поднялся по трапу и покрутил над трюмом рукой. Через некоторое время он вернулся.

— Он в одной рубашке на палубе. Луна его освещает, и ноги у него, как две белые колонны. У него с собой та газета. Я слышал, как он произносит слова. Он теряет их, пытается поймать снова, спотыкается и чуть не падает на них, словно сошел с ума. И еще он проводит ладонью по волосам, и ветер раздувает рубашку.

— Держись, — сказал урод, поворачиваясь на своей койке, — сегодня холодная ночь, и я рад, что у меня нет таланта.

День, назначенный для митинга, приближался, о нем все чаще заговаривали, и уныние Мартина Кафлана усиливалось. Как будто тяжелый груз гнул его к земле. Один раз он отвел смуглого матроса в сторону.

— Ты знаешь, что комитет сегодня собирает митинг? — спросил он.

— Знаю.

— И ты помнишь, что я когда-то давно сказал тебе о комитете? Я сказал, что это гнилой комитет.

— Сказали. Я помню.

— И еще я сказал, что это невежественный комитет.

— Правильно, вы так сказали.

— Ты согласился со мной. У нас был одинаковый взгляд на этот комитет. Отлично. Поэтому я не собираюсь доставлять ему удовольствие и сочинять для него речь.

— Какая жалость. Ведь у вас талант.

— Вот-вот. Все из-за таланта. Как я могу использовать свой талант для прогнившего, невежественного комитета?

Для смуглого это был трудный вопрос. Возможно, в этот момент выбора, когда времени уже не оставалось, Мартин Кафлан продемонстрировал талант политика.

Он шагал по палубе.

— Никогда! — воскликнул он решительно и взмахнул руками.

Митинг прошел без Мартина Кафлана, который даже не появился на нем. Но «послал просьбу» вычеркнуть его имя из списка членов комитета.

— Ну, конечно, — сказал один из мужчин. — Что толку в робких утках?

Команда «Золотого барка» была разочарована тем, что Мартин Кафлан не продемонстрировал свое сладкоречие перед собравшимися. Они даже считали, что с ними поступили несправедливо. Но сам Мартин Кафлан явно повеселел. Опять, обходя судно, он насвистывал. Шаги его плоских ступней стали еще большей, чем всегда, частью палубного ритуала. Изгиб шеи повернул его голову немного в другую сторону. Глаза стали еще бледнее и желтее. Его взгляд снова искал воображаемые каналы на берегу. Мартин Кафлан был счастлив, как утка в воде. Один раз смуглый спросил его:

— Капитан, что сталось с газетой, где была напечатана ваша речь?