Моим дорогим преподавателям Военно-медицинской Академии

посвящается

Экземпляр № _____

Рекомендовано читать вслух при следующих случаях:

— инфарктах

— инсультах

— падении с высоты

— утоплениях — обморожениях

— ожогах — коме

— отпевании

— а также на 9-й и 40-й день и просто для расширения кругозора.

Читать при полном слабоумии бесполезно.

В этом случае эффективна диффузия через подушку.

Доктор

= М.С. ОРЛОВСКИЙ =

Автор выражает искреннюю благодарность за моральную помощь в начертании данной рукописи:

• супруге Томе (за любовь);

• сыну Вадиму, 4 года (за доброту);

• сыну Яну, 2 года (за фанатизм);

• маме Оле (за теплоту);

• Геннадию Ивановичу Ничипоруку (за опыт);

• Вячеславу Згонникову (за чувство локтя);

• С. П. Боткину (за методу);

• Ю. Л. Шевченко (за терпимость);

• клиникам ВМедА (за приют);

• городу Санкт-Петербургу (за 5 млн пациентов).

Вновь приветствую тебя, о уважаемый читатель моей повести!

Раз ты взял почитать вторую часть «И пришёл доктор…», значит, тебе понравилась первая (по крайней мере хочется в это верить). Если так, то постараюсь, чтобы и настоящая рукопись тебя не разочаровала. Если же случайно уткнулся ты в сию книгу, то не расстраивайся, отложи дела, вздохни глубже и читай смело. Прочитав, вернись взад и прихвати первую эпопею вверенной тебе военно-морской повести.

Итак, очередной мой труд, аналогично предыдущему, несёт в себе некоторые нюансы, загвоздки и особенности.

Во-первых, называние «Военно-медицинская Акамедия» оказалось взято из тех соображений, что речь пойдёт об учебных годах военно-морских врачей, посланных затем на моря, на поля, на небеса и ещё куда-то очень далеко.

Во-вторых, слово «Акамедия» написано правильно, так как ребята и преподаватели, населяющие вышеуказанный вуз, одарены безграничным чувством юмора, в чём, собственно, и можно убедиться, прочитав книжку до конца. Кроме того, если, как учил Козьма Прутков, посмотреть в корень, то это слово отлично раскладывается на составные части: «ака» — как, «мед» «и я» — уже понятно. Или просто: «Ах, какая комедия!»

Саму же мою родную alma mater я очень люблю и уважаю, так что прошу не обижаться на меня за подобную нескромную переформулировку. Это пояснение же сделано для сторонних граждан, поскольку настоящие академики именно так и зовут свою любимую медицинскую школу.

В-третьих, очередные изменения в фамилиях, названиях и аббревиатурах не обошли и эту часть. И даже более того, появился определённый морской сленг, который нормальный человек никогда не использовал бы и вовсе. Например: «непотопляемый трамвай» или «посмотрел словно в перископ».

В-четвёртых, появилось и новшество. Так, в частности, автор не всегда разделяет мнение своих героев, а порой даже и открыто высказывается против них. Однако вычёркивать неугодное я уже не стал, ведь только в споре рождается истина.

Кроме того, прошу сразу не обижаться на автора книги, если он кого-то забыл упомянуть или, наоборот, упомянул, но некорректно. Автор помнит и ценит весь свой курс и всем своим академикам желает крепкого здоровья, здоровья и ещё раз здоровья.

Далее, все главы названы лекциями. Этим не столько привносилась оригинальность в произведение, сколько осуществлялась давняя мечта автора: нахождение себя на месте преподавателя. Разумеется, что и по смыслу данные разделы больше походят на лекции, нежели на простые банальные главы с обычным изложением череды событий и следующих за ними увечий.

Жаргончика и сленга опять избежать не удалось, но, судя по тому, что после первой повести все остались в живых, значит, никого это сильно не раздражало. Поэтому тут я опять немного поизголялся, дабы передать всю картину происходящего в правильных тонах.

Однако настоящее достоинство повести кроется не в сленге и даже не в красноречии. Главный плюс второй книги, равно как и предыдущей, — это совершенная правдивость всех историй, успех которых показала первая часть «И пришёл доктор.».

Кроме того, в ходе написания книги случилось страшное. В акамедии заморозили приём на основные факультеты. Пока вроде временно. Но, зная русский менталитет, не могу не вспомнить, что нет ничего более постоянного, чем временное. Кроме того, прошёл слушок (здесь читать: официальное уведомление), что клиники ВМедА переводят за город. Ещё бы, такое место козырное! Поэтому повесть обретает ценность ещё и как исторический продукт. Ведь история на этом может и закончиться.

И, дорогой читатель, не обращай внимания на некоторые оплошности главных героев. Ведь только в молодости можно сделать такое, чего потом уже делать никогда не будешь. На то она и молодость. На то она и учёба!

Желаю тебе, уважаемый мой, вновь хорошего просмотра и почти могу пообещать, что не за горами выход третьей части приключений военно-морского доктора и его славных похождений.

Искренне твой, автор

Давно это было или нет — сказать весьма затруднительно. Однако, судя по тому, что я и сам выпустился чёрт-те когда, сдаётся мне, что нижеизложенные события толику подзапылились и на книжных стеллажах подзалежались. Связаны эти события напрямую с нашими выпускниками IV факультета или, другими словами, как он официально называется — факультета подготовки докторов для Военно-Морского Флота Сооружённых Сил Царства Российского. Стоит этот факультет на Земле давно и ещё, дай бог, столько же стоять будет!

Итак, после развала СССР (это была страна такая, Союз Светских Социальных Районов, если кто не знает) многие задумались о смысле службы в целом, себя на этой службе в частности и совмещении первого и второго вместе взятых. Вояк тогда открыто недолюбливали, с деньжатами кидали, как могли, и жилья совершенно не давали. В общем, всё как обычно. За исключением, правда, первого. Ненависть народа к военным постепенно исчезла, сменившись на жалость у одних и безразличие у других.

В ту закисающую пору академиков в армии особо не держали, так как оглоедов Министерству Охраны и без них хватало. Посему именно тогда два выпускника нашего, я не побоюсь этого слова, доблестного факультета мгновенно разорвали некогда подписанный ими военный контракт. Сделали они это сразу после выпуска, коий случился в июне месяце. Контракт превратился в кучку мелких бумажек и веером разлетелся по белому свету. Бумажки, грациозно кружась в воздухе, описав достаточно изящную дугу, беззвучно упали в прилегающую к Акамедии урну. Да-да, именно в урну. Не пристало доктору мусорить где попало! Тем более в начале новой, пусть и не лёгкой, жизни.

Жизнь же началась с того, что ребята вышли в люди. Поскольку благотворительность их не прельщала, взяток брать они не хотели, а батюшка Царь им достойно платить не желал, то товарищи, недолго думая, где найти применение себе любимым на территории Государства, отправились за кордон. Они поехали по специальной путёвке от какой-то фирмы на заработки в самую даль — на пятый континент. Усадили свои кости на самолёт и распрощались с родиной, которая в одночасье обрела для них статус бывшей. Юных докторов даже не ужаснули ни семнадцатичасовой перелёт, ни тяготы и лишения заграничной интервенции, ни иные неприятности — уж так всё «волшебно» обстояло на родной земелюшке.

Перебравшись через сказочно-золотистые луга и молочные реки Новой Запландии, наши военно-морские врачи ступили на засушливую почву нового для них государства. В тот момент для них всё было ново и диковинно: и солнце на севере, а не на юге, и водоворот в раковине, крутящийся в другую сторону, и океан повсюду. Обалдев от свежих впечатлений и чуть-чуть передохнув, коллеги всё же вдохновились на самые что ни на есть подвиги. Помогли им в этом всё то же радостное солнце и исходивший от океана свежий бриз.

Разумеется, диплом российского специалиста для туземцев — не более чем красочная бумага с непонятными печатями и сигнатурами, поэтому первое время товарищи перебивались фельдшерами да медбратьями в местных ветеринарных больницах (наверное, вспоминались занятия по оперативке на собачках, кошечках и другой свежей живности). Чуть позже их уже заметили в больницах и для людей, затем и в патологоанатомическом отделении, потом. да разве уследишь за всеми попытками двух морских врачей скрасить свою скромную заморскую жизнь? Жизнь молодых, чересчур образованных и весьма предприимчивых людей.

Не прошло и года, как товарищи уже работали на крупную государственную конторку и оказывали посильную и непосильную медицинскую помощь местным аборигенам, их сородичам и прочей домашней живности. Товарищи разъезжали по пустыне на джипах, лечили коренных австралийцев, вкалывали и скармливали килограммы лекарств населению и получали за это довольно крупную сумму в австралодолларах. Отработав ещё год и заскучав по дому, будто старая жаба, загрустившая по родному болоту, они было собрались съездить в Наше Царство, хотя бы в отпуск, но, получив весточку из дома, в которой чёрным по белому оказалось написано: «У нас всё по-прежнему», передумали. Вместо Царства академики укатили в живописнейшее место на Земле — сказочные Альпы (песка, моря и пальм им и в Австралии хватало).

Ах, Альпы! Какое же это незабываемое место (особенно после вечного лета). Макушки гор упираются в небо, а снежные покровы по весеннему отражают падающие на их покров солнечные лучи. Чуть ниже кромки неба, где просторные склоны резко обрываются, голые поверхности скал сменяют густо насаженные хвойные породы деревьев. Лишь искусственно проложенные трассы разрезают тесную стаю деревьев, деля их таким образом на отдельные участки леса. Снующие по этим трассам лыжники и сноубордеры с высоты птичьего полёта (или прокатного вертолёта) смотрятся словно букашечки в огромном снежном муравейнике.

А если после лыж к красным щекам и обмёрзшему носу добавить пару бокалов глинтвейна, именуемого австрийцами не иначе как «глювайн», то совсем сказка получается. И если захотеть продолжения, то совершенно спокойно можно пойти в открытый термальный бассейн и уже оттуда наслаждаться красотой вековых Альп, чрез которые в своё время совершил переход сам Александр Васильевич Суворов.

Вспомнив великого русского полководца и насладившись кристально белым снегом, товарищи вернулись в не менее белые пески. Именно в этих барханах они и продолжили испорожнять медицинское обеспечение вверенной им Австралии. Иными словами, они честно несли нелёгкий крест военно-морского врача в условиях безжалостной и беспощадной пустыни. Проработав около трёх лет и сколотив достаточную, по их мнению, сумму, товарищи решили воплотить в жизнь свой дерзкий план, вынашиваемый с того самого времени, как они приземлились на лазурный берег Канберры. Хотя, зная Акамедию, не исключено, что план мог появиться гораздо раньше.

Хорошо и доподлинно известно, что приближённый к Антарктиде континент исключительно богат. Богат не только своими оригинальными сумчатыми млекопитающими, милыми медвежатами и реликтовыми растениями, но и в высшей степени необычайно загадочными болезнями, разносимыми мелкими паразитами из мира насекомых. Болезнями, о которых в нашем Царстве не только не слышали, но и на картинках-то мало кто видел. Симптомы этих заболеваний, почти канувшие в лету, даже многим местным неизвестны, чего уж там. Я даже скажу больше: практически никто из жителей пятого материка ими не болеет. В бушах уже и животных-то мало, а в пустыню-то, раскалённую до пятидесятиградусной теплоты (а песок и того теплее), точно ни одна живая, более-менее здравомыслящая душа не поедет..

Ни одна, кроме наших смышленых парней, оседлавших государственные джипы! Прикинувшись тяжелобольными (а может, и в самом деле заразившись или сила самовнушения подействовала), товарищи, недолго думая, легли в госпиталь, где когда-то халтурили. После продолжительного и упорного лечения господа академики выдвинули претензии австралийскому правительству: «Отсутствие предупреждения о возможности заражения болезнью XYZ-знает-когогского при исполнении служебных обязанностей (лечение больных аборигенов и прилагаемого к ним скота)». Правительство, то бишь местные чинуши, расслабленные совершенно беззаботной заокеанской жизнью, опешило от такой наглости! «Мало того, что их полностью вылечили и дали пособие по болезни, так они…цензура… (уж больно австралийский мат похож на русский). Ах, неблагодарные!»

Нашим в суде помогали толковые канадские адвокаты из украинской диаспоры (самые хитрые после еврейской диаспоры). Поскольку государство не догадалось позвать в защиту именно ту диаспору, что стоит на первом месте по хитрости, процесс оказался окончательно и безнадёжно проигран. Отыграв у казны Австралии неприлично КРУПНУЮ сумму, славные академики, естественно с треском, вылетели из принявшей их на работу фирмы, а попутно и из страны, пригревшей за пазухой таких гадких и склизких змиев.

Однако военно-морской врач никогда не плачет. Он закалён и воспитан как настоящий мужчина. Товарищи, бесспорно, ждали такого незатейливого финала. А посему, собрав немногочисленные манатки (словно уже готовились к отъезду), они сели на борт крылатого судна и укатили на совершенно другой континент, терпеливо перенеся ещё двадцать часов лёту.

Теперь ребята живут в стране кленовых листьев и скоро станут владельцами двух крупных канадских фармакологических фирм, чтобы производить таблетки и травить лекарствами добрую половину Североамериканского материка, зарабатывая при этом неплохую капустку. Но это уже совсем другая история.

(Глава идеально подходит как для первой, так и для второй части повести)

Но до того ключевого лета, до того самого августа, когда они нарисовались в районе Крайнего Севера, славные товарищи прошли длинной и мучительной тропинкой. Тропинкой становления медработников. И было их не три, и даже не восемь, а ровно одна сотня полста две штуки.

Итак, служили 152 товарища весьма гражданского телосложения. Вернее пока не служили, а просто жили. О существовании друг друга они в те времена ещё не догадывались. О военных знали исключительно по бульварным сплетням, слухам и книжкам, а посему жизнь товарищей протекала ровно и благополучно. И даже несмотря на то, что некоторые из них и родились в среде людей в погонах, тем не менее в душе они всё же были гражданскими, хотя и успели с детства впитать соль Военно-Морского Флота и пепел жареного мундира.

Первые трудности в стане товарищей начались задолго до того, как Михалыч, прикрепив на входную дверь табличку с известным лозунгом:

Итак, Михалыч, вооружённый гуманитарными знаниями, полученными на подготовительных курсах (плюс немного в школе), твёрдо ступил ногою на бетонный, в камушек, перрон. Двери электропоезда позади него плавно сомкнулись, и грохот железных колёс удаляющегося состава залил полупустую привокзальную площадь. Вместе с площадью грохот захватил и несколько маленьких улочек, прилегающих к ней.

Михалыч (он же Мишган, он же Микл и ещё двадцать три интерпретации имени). Честен (с собой), умён (не по годам, месяца на три отстаёт), красив (относительно среднестатистического мужчины, а среднестатистический мужчина — чуть красивее обезьяны). Высокий, стройный. В первый раз поступал импульсивно, но, проработав в оперблоке, осознал, что медицина — это адреналин и затягивает похлеще кофе. По знаку зодиака — рыба, но по жизни далеко не молчун.

И вот будущий, без каких-то шести лет, доктор, расправив складки на шортах, стоял и смотрел на огромную надпись на вокзале. Надпись гласила: «Красная Деревня». Промелькнувшая в голове минутная мысль о том, что все едут поступать в города, а мы вот в село, утвердила в Михалыче один неоспоримый факт: военные первыми отозвались на клич о поднятии с колен деревень и хуторов. Молодцы!

— Ну, привет, Деревня! — поздоровался товарищ с вокзалом.

— Привет, — тихо ответила ему платформа.

— Здорово! — протрещал на раскате вокзал.

— Сам ты деревня! — грубо отозвался алкоголик, дремавший на скамейке.

Оглядевшись по сторонам и никак не отреагировав на опустившуюся личность и скамью под ней, Михалыч лениво поставил дорожную сумку. В этот момент поступающий чётко сознавал, что уже второй раз он здесь, что уже и год прошёл, и воды утекло немало, а главные испытания всё ещё впереди. Кроме того, особо остро ощущались вновь нахлынувшие чувства. Чувства жадно глодали мысли и обострялись как-то не по-детски. Уж крайне больно хотелось поступить. Настолько больно, что анальгетики бы здесь не помогли. Если только наркоз?.. Отбросив размышления, по знакомой извилистой дороге, минуя железнодорожные пути, товарищ направился в учебный лагерь.

Опережая Мишгана, в пункт сдачи вступительных экзаменов двигалась вереница абитуриентов. Вереница петляла и на вид значительно разнилась. Одни двигались на машинах. Другие на велосипедах. А третьи даже на вертолёте. Однако большинство же поступающих прибывало на всем известном непотопляемом одиннадцатом трамвае (универсальный транспорт!). Подобный транспорт славился удобностью, комфортностью и, самое главное, бесплатностью.

Итак, абитурская река текла в стан учебного центра. Желающих слиться с медициной оказалось оживлённо много. Одни приезжали сюда прямо со школьной скамьи, другие из расположения действующих войск Сооружённых Сил Министерства Охраны, а третьи из военных ПТУ и ка-детских корпусов. В общем, народу скопилось прилично. Толпы людей шныряли туда-сюда беспрестанно. Озабоченные родственники и военные дяди то и дело бегали взад-вперёд и решали какие-то неотложные задачи. Девушки целовали своих любимых в дёсны и тихо радовались, что это не проводы на срочную службу.

Невзирая на толпу и прощающихся красавиц (ух, какие классные цыпы!), Михалыч приблизился к лагерю. Подойдя к могучим железным воротам, на которых красовались остроконечные красные звёзды, оставшиеся со времён Светского Союза, он ловко прошмыгнул через КПП, дежурная команда которого занималась отнюдь не службой, а сугубо своими внедомашними делами. Товарищ же, ступив на территорию военного лагеря, так и не почувствовал, как невидимый военный дух окружил его со всех сторон, подошёл сзади и прокрался в душу. Он засел глубоко внутри и беззвучно сказал: «Теперь ты мой!»

Известен факт, что в нашей жизни всё уже давно предопределено. Но, игнорируя данный факт, в светлой голове Михалыча вертелась одна-единственная мысль: «Сдать бы успешно экзамены». Товарищ ещё не подозревал, что желание окажется не самым удачным в его скромной жизни (стезя врача — тяжёлый крест. — Авт.). С этими мыслями он на полном автопилоте сдал документы и был послан в третью роту восьмого отряда.

— Куда, блин? — переспросил он у штаба.

— Туда, блин, — ответило ему здание, не догадываясь, что «туда блин» — это ещё и в Ирландию (to Dublin).

Идя в свои временные апартаменты, которыми его обеспечило и без того не богатое государство (разворовали чинуши), Мишган ещё раз осмотрел территорию учебной базы.

В центре самой базы стоял двухэтажный деревянный реечный штаб зелёного цвета, что отлично маскировало его от возможных вражеских бомб и торпед предполагаемого неприятеля. Рядом со штабом находилось офицерское общежитие, довольно хорошего качества постройки, но совершенно чётко просматриваемое со всех сторон света, словно оно напрямую предназначалось для отвода от штаба и строилось исключительно для использования в качестве мишени. Кирпичная кладка данного здания лишний раз подтверждала готовность его не только к прямым попаданиям снарядов, но и к мгновенной мобилизации (в случае боевых действий она легко разбиралась и мобилизировалась на новое место дислокации).

Ближе к выходу находилась протяжённая асфальтированная прямая, на которой абитуриенты сдавали экзамен по физической подготовке. Сдавшие удосуживались чести пройти следующие испытания, а те, кто не сдавал, мелом оставляли разные далеко не лестные выражения, иногда даже и оригинальные. Кого не хватало и на последнюю храбрость, кидали на беговую дорожку своё измученное тело и тихонько пускали газы. Дабы их не склевали коршуны и вороны, всегда пасшиеся поблизости, ещё тогда гуманные абитуриенты оттаскивали упавших в тень, после чего последним вручали их документы и вещички, и они уползали домой. Как следствие таких несдач рядом с надписями появлялись следы крови, пота, слюней и прочих человеческих жидкостей.

Разумеется, что в таком чудесном месте, как учебный центр, не могло не быть футбольного поля. Ведь футбольные поля у нас повсюду. Они далеко превосходят поля с картофелем или с пшеницей, и если бы не Туманная Бразилия (с нашего континента её не видно, будто в тумане), то мы стали бы самой футбольной державой планеты. Но то ли потому что бразильцы заняли первое место (а второго нам не надо!), то ли ещё почему, но в мировом рейтинге сборная нашего Царства находилась на почётной девяносто второй позиции. И даже футбольное поле учебного центра Акамедии повлиять на подобный исход никак не могло.

За футбольным полем тянулась аллея дубов и поседевших осин. Деревья шли вдоль мощёной дороги, где мамочки услужливо подкармливали своих питомцев, уже успевших несколько дней провести в лагерном сборе. В конце этой аллеи дубов, осин и семей располагались немного облупившиеся деревянные кубрики, в которые нос к носу упирались кустарники шиповника.

Кубрики не являли собой какую-то архитектурную достопримечательность и не несли в себе восьмое чудо света. Они оказались сделаны с минимальными затратами, с расчётом заселения как можно большего количества жаждущих экзамена абитуриентов. Иными словами, кубрики являли собой самые обычные домики с окном с одной стороны и с входной (для тех, кто входит) или выходной (для тех, кто выходит) дверью — с другой.

Михалыч посмотрел на временное жилище так, как собака смотрит на своего перепившего хозяина. С жалостью. С содроганием. Нет, не то чтобы он сильно испугался. Нет. Просто данная хлипкая конструкция не вызывала у него ни капельки хоть какого-нибудь доверия. Пусть даже самую малость.

— Здорово, чахлик, — раздался позади весёлый голос.

— И тебе не хворать! — обернулся Мишган, увидев весьма довольного субъекта.

— Я Лёха, но для своих просто Лёлик, — лучезарно улыбаясь, представился субъект.

Лёлик. Невысокий, не склонный к полноте юноша. Уже в детстве подавал признаки будущего толкового психиатра. Длина ступни определена в двадцать семь сантиметров, но он всегда покупает обувь на размер меньше, дабы жизнь малиной не казалась. По знаку зодиака — козерог, что полностью оправдывает его характер.

— Мишаня, — в свою очередь признался прибывший. — Давно приехал?

— Да всего семьдесят два часа назад, а ощущение, что уже месяц.

— А на солнцепёке чё торчишь? — продолжал допрос товарищ.

— Да вот, дневальным поставили, — пропел Лёлик. — Да я вышел-то только обед прокричать, но тебе ходить на него не советую. Знаешь, картошка, так скажем, не первой свежести. Да и в целом как-то не очень. Я после таких приёмов пищи сразу в гальюн бегу. Если ложку-другую съем. Ужас.

— Да уж, — протянул Михалыч, представляя насколько плох обед, поскольку лицо собеседника сморщилось, как у шарпея. — А положительные моменты есть?

— Ну, как сказать. лучший вуз страны!

— Понятно! Не хлебом единым сыт человек!

— Ну, вроде того. Ладно, пора, — обрезал сам себя Лёлик, после чего заорал, как на пожаре: — Рота, на обед становись!

Почти сразу, не то чтобы как в армии, но где-то весьма рядом, из кубриков стала высыпать абитура. Кто-то шёл с книжками, кто-то с наушниками, а кто-то и с телевизором. Однако большинство вылезших на обед волочились с совершенно «уставшими» лицами. На лицах отчётливо проступали шрамы, нанесённые в неравной схватке с подлым господином Морфеем.

Михалыч взглянул на выползшее собрание молодых людей, построился вместе с ними на приём пищи и понял, что начались тяжёлые дни поступления в Военно-медицинскую Акамедию. Откровенно тяжёлые.

Часом позже на платформе высадился Санчес.

Санчес. Подтянутый, стройный товарищ. Превосходно играет в баскетбол, но из-за тяги к медицине напрочь загубил свою спортивную карьеру. Совершенно бесстрашен, поскольку два года проработал с трупами на кафедре анатомии. Находится в хороших отношениях со старшим братом, что для его возраста редкость. По знаку зодиака — овен, что в какой-то мере соответствует действительности.

Санчес, также проводив электричку и схватив сумки под мышки, направился в лагерь. «Бог любит троицу», — подумал он, яростно надеясь, что на этот раз ему удастся поступить. Про поговорку: «Бог не дурак, любит и пятак» он даже и вспоминать не хотел.

Покинув перрон и проделав тот же путь, что и Михалыч, «бесстрашный» достиг штаба и был послан.

— И вас туда же, — сказали ему в штабе, намекая на третью роту восьмого отряда.

Ну а как же третий их товарищ, тоже истинный балтиец, флотиец и просто Большой Эд? Дабы не распыляться на похожее прибытие Эда, приведём отрывок из его письма, написанного неровным почерком (столов в лагере не хватало) в адрес родителей.

Большой Эд не стал обжигать края письма, бережно выводя: «Пишу из горящего танка», или смачивать страницы, приписывая: «Сразу направили на лодку». Родители уже не пахли молодостью и шуток не понимали, да и конвертик вояки могли вскрыть, а завтра — медкомиссия.

Медкомиссия. Сколь много жгучего слилось в столь простом слове. Это не просто слово. Это действие. Большое действие. Тут тебе и терапоид гланды смотрит. И херург (ну, это если плохой) в…, ну, исследует. И дерьматолог с акулистом прицениваются. И ещё целая куча всякого рода специалистов. Ищут, ждут, вынюхивают… И вот среди всей этой тьмы белых халатов обнаруживаются совершенные чуда: лица со средним многопрофильным образованием — волшебные медицинские сёстры.

Медсёстры представлены в основном прекрасным полом (мужчина в нашем Царстве тоже может быть медсестрой. — Авт.) — милыми дамами. Если убрать пожилых, морщинистых и пенсионерок, то остаётся некий процент достаточно симпатичных сестёр. И именно данный процент и заставляет учащённо биться сердца поступающих на военную службу товарищей. Бум-бум-бум. Тук-тук. Дили-донь. Да что там сердца! Эти сестрички настолько милы, что даже без автомата могут обезоружить самого пробитого вояку. Стоит им только захотеть.

Итак, обустроившись и оценив все прелести абитуриентства, три товарища плюс ещё никем не подсчитанное число поступающих направились на медицинскую комиссию, которая по такому случаю приехала из самого города Боткинбурга. Медкомиссию проходили все. И блатные, и отличники, и просто смертные. Некоторые из поступающих данную комиссию видели уже во второй раз, а некоторые и в третий, поэтому по возможности, из-за тоски и одиночества, они и прикалывались над медицинским персоналом как умели.

Для примера напишу, что один подобный умелец из нашего потока вместо мочи принёс в баночке яблочный сок и выпил его перед остолбеневшей медсестрой до последней капли, сказав:

— Блин, чуть от жажды не умер, ожидая тут своей очереди.

Другой поступал раз в четвёртый и оказался значимо смелее, имея

также неплохой запас отважности. Он вставил себе в закромальное отверстие, именуемое в медицинском мире не иначе как anus, глазик от детской куклы. Когда хирург скомандовал раздеться и в позе «зю» развести ягодицы, то был немного огорошен. На медика уставился настоящий шоколадный глаз. Доктор, хоть и видевший в своей жизни разное, сглотнул и моргнул. Обратной реакции, как и ожидалось, не последовало. Не отвечая хирургу взаимностью, третье око продолжало бессовестно пялиться, выглядывая промеж широко раздвинутых полупопиц. Минуты через две хирург осознал факт розыгрыша и достаточно больно отковырял глаз от нерадивого пациента.

Три товарища решили данный этап пройти без театральных представлений и показательного клоунадства. Осмотрев их бегло, не заглядывая в недра организма и не выискивая экзотических болезней или дополнительных глазьев, медики плюхнули в карточку «Годен» и отпустили несчастных (несчастных потому, что доля морского врача незавидна. — Авт.) на все четыре стороны.

После товарищей в кабинет зашла следующая троица мучеников, проходившая медкомиссию впервые. Вконец измученные долгим ожиданием своей очереди, пацаны опустили штаны и трусы ниже колен по просьбе хирурга лет пятидесяти. Кроме него и поступающих в кабинете находились двое: дерматолог (под стать хирургу, только женского пола и не наблюдавшая шоколадного глаза) и молоденькая медсестра. Последняя с тоской смотрела в окно и где-то вдалеке отчётливо видела приближающийся очередной отпуск.

Да, она совершенно точно видела отпуск. Перед её мысленным взором уже стояли синее прозрачное море, белый обжигающий песок и красивые смуглые парни, подносящие прохладные коктейли, накрытые разноцветными бумажными зонтиками.

— Ваш «махито», синьора, — услужливо протягивал ей бокал смугловатый молодой человек.

— Грациас милле! — на ломаном итальянском отвечала она.

— Пер фаворе, — галантно подыгрывал русский официант.

Однако вид бледных защитников Отечества с опущенными штанами и висящими руками вернул её к суровой действительности, не дав насладиться прекрасной мечтой.

Глянув на молодежь, в отместку за лишение мечты медсестра захотела скрасить свои сумрачные будни весёлой и милой шуткой. Сидя к парням боком, а к выходу задом, она медленно стала поднимать край своей и без того недлинной юбки вверх по ноге (между прочим, довольно красивой ноге). Всё выше и выше. Подол поднимаемой одежды уже вот-вот был готов встретиться с тазобедренным суставом, представив на всеобщее обозрение то, за чем так часто охотятся мужчины. Как и следовало ожидать, один пока несостоявшийся вояка, имеющий зрение, равное единице, зачарованно смотрел на внезапно открывшиеся заветные конечности девушки и внутренне несколько взбудоражился. Вскоре искромётное чувство выплеснулось наружу и стало заметно окружающим. Биологические часы парнишки встали на отметке двенадцать ноль-ноль, а изо рта предательски потекла слюна.

Хирург, которого уже давно и беспощадно захватил склероз, осмотрел торчащее в небеса хозяйство и, видимо, не найдя ничего сверхъестественного, несильно хлопнул по нему линейкой. Дерматолог, глядя поверх своих очков, мерзко хихикнула. Она уже давно вела себя, как ребёнок. Энцефалопатия, как оказалось, и её не обошла стороной.

Далее случился финальный аккорд. Дяденька хирург умирающим голосом человека, в сотый раз наставляющего грешника на путь истинный, приказал:

— Там, возле раковины, стакан с холодной водой стоит. — Он расписался в медкарте и закончил: — Остудись, боец!

Наш «сражённый Амуром», раненный в самую душу и доказавший, что любовь с первого взгляда существует, медленно подошёл к раковине. Краснея и соображая, он прикидывал, что же такое надо сделать с холодной водой, чтобы вот так, разом, остудиться. Помявшись секунд десять, он натянул трусы до пупка и залпом ВЫПИЛ воду из стакана.

У хирурга поднялись волосы (пусть их было и не много) к небу, брови и очки — туда же. У дерматолога отвисла вставная челюсть, которую она чудом успела поддержать рукой. У стоявших рядом парней случился истерический смех, из-за которого они чуть не завалили экспертизу у психиатра. Не понимая, чем рассмешил окружающих, несчастный, держа пустой сосуд, посмотрел на врача: мол, в чём прикол. Ответом ему оказался вопиющий возглас врачевателя:

— Ну дур-а-а-а-к! В этом стакане вся абитура свои… (цензура) мочит, а ты это пьёшь!..

А молоденькая медсестра сидела, мило улыбалась и снова видела прозрачное-прозрачное море, белый-пребелый песок и красивых смуглых парней, подносящих прохладные коктейли, накрытые разноцветными бумажными зонтиками. «Ваш махито, синьора!».

Вот такой он, прекрасный пол.

Прошли медкомиссию. С горем пополам. За ней, по исписанному и прослюнявленному асфальту мы преодолели экзамен по физической культуре. Ещё через день — шестичасовой тест на профпригодность. И уже потом случился допуск до вступительных экзаменов.

Кстати, сказал про тест на профессиональную пригодность и вспомнил одну деталь. Деталь такова, что тест изобиловал подвохами. Это вам не на олимпиаде по физике выступать. Например. Стоит простой вопрос: переходите ли вы дорогу на красный свет, если совсем нет машин? Да или нет. Ответить «нет» — значит выставить себя вруном (хотя есть люди, которые действительно не переходят). «Да» — признаться в нарушении закона. В общем всяко плохо. В данном месте, хоть и не было третьего варианта, я написал просто, чтобы точно не докопались: «Перехожу только по подземному переходу». Поскольку меня пропустили дальше, то я правильно всё сделал. И допустился до экзаменов.

Три товарища так же успешно проделали весь этот испытательный путь и, счастливые, зачислились в ряды курсантов Военно-медицинской Акамедии. Менее удачные ребята, которым «посчастливилось» провалить вступительную экзекуцию, тяжело вздохнули, собрали свои манатки и, пообещав через год непременно вернуться, печально отчалили на недавно принявшую их платформу. Подоспевшая полуденная электричка увезла всех незачисленных из уже успевшей стать родной Красной Деревни.

Да, к сожалению (а может, и к счастью), не всем открылась дорога в стан медицины. Этому, конечно, поспособствовали в первую очередь знания непоступивших. Вернее, отсутствие подобных знаний. Согласитесь, не каждый экзаменатор смог бы поставить хоть что-нибудь выше двойки товарищу, умудрившемуся в слове «ещё» сделать ЧЕТЫРЕ ошибки. За то, что данное слово последний представлял себе как «исчо», грамотей и был отправлен на железнодорожную платформу.

Разумеется, на поступление и блат оказал далеко не слабое влияние, и впредь мы могли убедиться, что рядом с нами гранит лечебного дела грызут и более «талантливые» товарищи, допускавшие в вышеупомянутом слове по пять, а некоторые даже и по шесть ошибок. Как говорится, в семье не без урода.

И вот вместе с блатными в стройные ряды первого курса попали и наши друзья, и ещё куча достойнейших мира товарищей общей численностью триста человек, которые заполнили целых три факультета. Факультеты подготовки эскулапов для пехоты (II фак.), для неба (III) и для моря (IV). Главные герои, как и водится, угодили туда, что «для моря», где и учились последующие шесть лет и о чём впредь никогда не сожалели.

На этот доблестный (как вы уже поняли из предыстории) IV факультет в общей численности поселили чуть больше полуторы сотни человечков. Дабы присматривать за такой добротной оравой разгильдяев, поспешно назначили старшину. Им оказался один из старослужащих, поступивших от армии, военный парнишка. Но чтобы жизнь не казалась малиной, к первогодкам помимо старшины прислали целого начальника курса. Этакого златогривого капитана медицинской службы, веснушчатого полководца армии дуболомов Игоря Андреевича Газонова.

На самом деле имя человека — это вещь относительная и для некоторых людей легко меняемая. Поэтому капитана Газонова звали по- разному. Одни уважительно — Игорь Андреевич. Другие кратко — кэп (капитан, а в последующем, при очередном звании: мэйджэр). Третьи по-детски — рыжий. Четвёртые шаловливо — ослик ИА (и это Газонову больше всего запомнилось). Пятые официально — начкур. Шестые небрежно — чудовище (видимо, начальник курса для них по определению никак не мог быть лучше цепного пса). И только наши друзья обращались к Газонову как настоящие военные — товарищ капитан. Фамилию же свою начкур оправдывал полностью. Он был мягким и аккуратно постриженным, как и обычный газон. И по нему тоже категорически воспрещалось ходить.

Игорь Андреевич. На редкость образованный (несмотря на законченную Акамедию, он ещё умудрился получить золотую медаль, так как в его аттестате значились одни пятёрки), подтянутый офицер. Характер положительный (где положат, там и лежит). Имел отличное (от других) чувство юмора и вообще сильно выделялся среди прочих начальников. Все шутки прикрывал фразой: «У меня юмор военный, плоский. Поэтому его много, и он легко помещается в голове». До нашего курса прославился тем, что занимался отчислением сына самого Валентина Ивановича Матбиенко — будущего наместника Боткинграда, который за свою тягу к спиртному в народе был более известен как «Валька полстакана». Правда, на тот момент Валька занимал скромную должность посла где-то далеко: то ли в Папуа Новая Гвинея, то ли в королевстве Тринигад и Тобаго, то ли ещё где. Сынка же поймали на зельях, не рекомендованных Минздравом, которыми он успешно жонглировал, но дело провели как неуспеваемость (зачем Акамедии показатели портить). И по команде Этим занимался Газонов.

Status localis. Симпатичной округлой внешности, с короткой рыжей шевелюрой и разнокалиберными веснушками. Очень предприимчивый и сообразительный человек. Размеры фигуры 60 X 90 X 60. В детстве. На момент становления капитаном произошли значимые изменения в пропорциях, которые подтянулись до 90 X 90 X 90. Или, как говорится, попа и груди догнали живот. Не курит. Женат. В арсенале имеется дочь. По знаку зодиака — рак, хотя раком ставит исключительно старшину, что весьма правильно с практической точки зрения (пёс старшина, а я — душка). Любимая песня в исполнении группы «Наутилус Помпилиус»: «Марш, марш левой. Марш, марш правой», что подтверждает наличие непереносимости военщины на дух. По отношению к подчинённым занимает старую морскую традицию: если лодка у пирса — то вся команда на берегу.

ИА Газонов на ближайшие шесть лет стал для нас отцом и матерью, а также братом и сватом. Он опекал нас и днём и ночью и старался уследить, чтобы его птенчики не попали в какую-нибудь глубокую грязную лужу, в которую курсанты Акамедии всегда так стремительно лезут.

Помимо опеки временный батька (кто-то называл его и так) научил нас и кое-чему новенькому. Ведь только из уст присланного начальника нежные уши юных медиков впервые услышали некоторые крылатые фразы. Фразы типа: «Это легко, как два пальца об асфальт», «Не морочьте мне тренчик, он пришит» и знаменитое, въевшееся в мозг и объясняющее многое: «А мне это рядом с птицей» (что для нашего уха, как ни странно, лучше звучит на английский манер: near bird), которое он умело использовал в аргументах с курсантами. Но самым шокирующим (в хорошем смысле) для юных сорвиголов оказалось не удивительная похожесть русского языка на заграничный, а простое командирское приветствие.

Обычно начальники курса здороваются со строем по-военному банально: «Здравствуйте, товарищи курсанты», на что в ответ громко и дружно раздаётся: «Здравия желаем, товарищ (называется воинское звание)». Наш же кэп сразу приятно резанул нам по ушам, чётко произнеся: «Добрый день, военно-морские медики». Такое обращение не только повысило оценку себя в окружающем обществе, но и приблизило нас к такому ещё недавно далёкому военно-медицинскому братству. Воротнички на глазах побелели, а осанка натянулась, будто тетива.

Однако подчинённая братия сделала ответный ход и тоже удивила своего военачальника.

Всем известно, что когда здоровается толпа, получается нечленораздельное «Здра-жла-та-кан». И отдельная часть товарищей, решив, что всё равно ничего не понятно, придумала так и прогорланить: «Гав-гав-гав-гав». Они бы, может, и прогорланили, и никто бы даже не заметил, но столь необдуманное решение, как назло, пришло сразу большому числу гавкающих, поэтому начкур на фоне «Здравия желаем, таракан», совершенно чётко услышал собачий лай.

Строй, услышав своё гавканье, замер в шоке. На лице старшины нарисовалась довольно отвратительная мина и готовность кого-нибудь порвать на тряпки в самые короткие сроки. Его глазюки нервно забегали по рядам в поисках подходящей под подобный случай жертвы.

Капитан Газонов же мило улыбнулся и, пробурчав: «Ах, вы мои зайчики», весело рассмеялся. Товарищи поддержали начальника ровным захлёбывающимся гоготом. Гогот усилился и разлился по плацу песней, переходящей в затяжной нескончаемый смех.

Таким образом, мы стали зайчиками, а к Газонову прикрепилось новое имя — дед Мазай, отчего он, похоже, ничуть не расстроился. Да и в целом надо отдать должное Игорю Андреевичу: огорчал и огорчался он мало. Ну а если подобное и случалось, то вызванный старшина ставился нужным ракурсом и начальник курса на протяжении часа подолгу втолковывал, что и как.

Старшина после полученных знаний выходил шатаясь, слегка опечаленный. Он строил курс, здоровался почти как начальник: «Здравствуйте, военно-медицинские медики» и гнал нас на работы. Именно так для главных героев начался КМБ (Курс молодого беглеца).

Всех зайчиков одели в одинаковую синюю форму (прозванную робой), повязали на шею гюйс и обули в прогары. Столь страшное название «прогары» получили обычные полуобрезанные сапоги с довольно массивной подошвой. Ещё была тельняшка, но на себе её никто не рвал, даже несмотря на трудности, как это любят делать многие люди. Тельняшек выдали всего две.

Конечно, тот факт, что мы теперь настоящие вояки, Царство не замедлило подтвердить не только материально, но и документально. По прошествии нескольких дней нам выдали новёхонькие военные билеты. Аккуратненькие, красненькие и почти бесценные, поскольку в то время по этим контрамаркам можно было и на транспорте бесплатно ездить, и в музеи на халяву ходить. Красота. Вещь незаменимая. Только многие умудрились себе «военник» заранее подпортить. Не со зла, конечно же, а так, почти форс-мажорно.

Дело в том, что некоторые товарищи, находясь в расположении абитуриентства и вступив на путь экзаменов, дали прилюдную клятву: в случае поступления в Акамедию стопроцентно подстричься наголо. Подстричься наголо — это значит не оставить на своей светлой голове ни единой волосинки. Как Котовский или Розембаум, например, если вам последняя личность больше приятна. Более того, некоторые обещали побрить и брови. Разумеется, что слово своё и те и другие сдержали, благодаря чему через неделю после зачисления и красовались в документе аки младенцы после родов. Лысенькие.

Невзирая на бритые головы, КМБ уже набирал свои собственные обороты. Физзарядка спозаранку, ходьба по-пластунски, полуполевые условия, мерзлота и вечный недосып. Ещё мы рыли километры траншей, мыли горы посуды, ходили и ползали в ногу, убирали конюшни (тогда они ещё были) и зарывали ещё свежие от лопаты траншеи. Всё как на флоте.

К сожалению, до седьмого курса всем нам оставалось неоспоримо далеко. Даже дальше, чем до Парижа (если в таком параметре измерять). До выпуска предстояло многое преодолеть. Нужно было освоить кучу дисциплин, пройти не один десяток кафедр, просмотреть не одну сотню больных и ещё много-много всего. Как бы счастливо ни произошло поступление, а практически сразу по прибытию в alma mater начались тяжёлые учебные дни.

Помимо академических занятий юношам-первогодкам приходилось привыкать и к особым условиям положения военной службы. Терпеть все тяготы и лишения, стойко и морально нести крест настоящего моряка и другую разную ерундень. Если сказать двумя словами: началась служба. Одним она давалась легко, некоторым — с прилагаемым усердием, а избранным — с определёнными трудностями.

Как-то быстро и почти без приключений приняли присягу и первое послеприсяговое увольнение. Вслед за последним, к счастью, курс не обнаружил ни одной потери, что обычно довольно часто случается. Ну, ты же знаешь, дорогой читатель, как легко Зелёному Змию напасть на столь беззащитное дитё природы, как первокурсник элитного военно-учебного заведения, пребывающий в долгожданном увольнении. Ведь только там эта гадюка хватает несчастного за горло, открыто бьёт по печени и выпивает литра два крови, отчего пострадавший никак не может встать с постели ранним служебным утром. Обескровленные ноги не держат, а в голове из-за отсутствия кислорода болтает, как будто в девятибалльный шторм.

Наш курс, ввиду того что носил статус морского курса, имел определённый иммунитет к аналогичной болезни и прочим вещам, так или иначе связанными с любым укачиванием и уштормливанием. Сутки отгула курса прошли без потерь. Ровно как и у следующих наших двух товарищей, никого не боявшихся и с увольнения вернувшихся вовремя.

Одного из двух представленных ниже друзей звали Димка Тарумян. Димка слыл парнем безобидным, происходил из военной семьи и имел достаточно худощавый вид (достаточный, чтобы вызвать жалость), что лишний раз подтверждало его чистое пролетарское происхождение. Второго товарища за его комический вид именовали кратко и просто — ходячий клоун. Официально же, глядя в национальный гражданский паспорт, выяснялось, что клоуна звали не иначе как Иван Кобаленко. Однако в отличие от Тарумяна Ваня вообще оказался психически неуравновешен, шизофренически агрессивен и катастрофически глуп. Через пару лет его таки перевели на лётный факультет, с которого, ещё через год, с геркулесовыми усилиями начальник факультета и отчислил Ивана вон. В Акамедию же Ивану Кобаленко помогла поступить самая любимая особь женского пола — родная мать, которая в отличие от наследника пользовалась гораздо большим количеством собственного мозга и связи имела не хилые.

Итак, Димка и Ванька возвращались из увольнений всегда несколько раньше остальных. Девушек любимых у них тогда ещё не существовало, поэтому в один из дней они пришли настолько рано, что даже успели попасть на ужин. Поскольку в казарме, кроме дневальных, не нашлось ни одной живой души, то этим двум товарищам не оставалось ничего другого, как пойти на камбуз вдвоём. Не связанный с военными человек может подумать: «Ну и что ж, что вдвоём. Прям трагедия». А я, предвосхитив это, скажу: «Трагедия». И ещё какая. Дело в том, что в те времена первому и второму курсу запрещались одиночные передвижения. Ходить разрешалось только строем. И никак иначе. А если строя нет, то и пищеблока тоже нет (нет ручек — нет мороженого).

Обычно ребята, дабы спокойно передвигаться в одиночку, снимали с дневального синюю дежурную повязку и в случае встречи с патрулём спокойно миновали его, как люди, несущие тяжёлую вахту и лишённые такого прекрасного места, как строй. К слову сказать, у большинства ребят уже к середине первого курса присутствовали личные повязки, и иногда складывалось впечатление, что весь курс несёт службу и постоянно терпит. И тяготы терпит, и лишения. Тоже терпит.

Однако два свежих, новоиспечённых зайчика, столь рано вернувшихся в родные (временно предоставленные Царством) пенаты, повязку с собой не взяли. Причина столь необдуманного поступка могла крыться либо в отсутствии дневального, либо в отсутствии серого вещества в черепушечке вернувшихся. Ввиду юности обсуждаемого контингента автор склоняется ко второму варианту.

Итак, покинув любимую казарму, наши товарищи направились в дорогую желудку обитель, усыпальницу голода и рассадник тараканов — курсантскую столовую. Шли они беззаботно и уже представляли наполненные до краёв тарелки, налитые через борт стаканы, хлеб, намазанный на масло, и бесперебойную работу вилочно-ложечного аппарата.

Проходя мимо доблестной клиники военно-пулевой хирургии и стоявшего рядом с ней памятника уважаемому Сергей Петровичу Боткину, мои коллеги заметили патруль. Хотя, если быть до конца честным, то это не они заметили патруль, а патруль заметил их. При этом последний, может быть, и пропустил бы несчастных прочь, и всё бы обошлось, но снятый головной убор, расположение края штанин на разном уровне и предательски выглядывающий красный носок у Ивана Кобаленко заставили начальника патруля остановить одиночно шляющуюся в столь поздний час парочку.

— Товарищи курсанты, подойдите сюда, — внезапно услышали оголодавшие голос, раздавшийся прямо с неба. Оглядевшись вверх и по сторонам и осознав, что снисхождения сверху ждать вряд ли стоит, они заметили прямо перед носом зелёного офицера и окружающих его двух патрульных. Курсантов третьего курса. Одновременно с этим шапка Ваньки автоматически вернулась на голову. Ещё через секунду поворотливые ноги неохотно доставили свои тела к патрулю.

— Ваши документы, — уже требовательно приказал офицер, протягивая к товарищам открытые мозолеватые ладони (тоже, наверное, много поступал). Товарищи всё ещё соображали, что же такого приключилось.

Не дав себе сообразить до конца о причинах остановки, Дима Тарумян потянулся к нагрудному карману и достал требуемые бумажки. В ту же секунду его приятель Иван вместо похожего действия по выемке документов и передаче их патрулю издал пробуксовку прогарами и стремглав полетел в направлении расположенного рядом Финляндского вокзала, словно хотел успеть на семичасовой поезд до Хельсинки. Он помчался настолько быстро, что уже почти успел скрыться за углом клиники, прежде чем офицер успел прийти в себя и гаркнуть своим медлительным подчинённым собачью команду «Фас!». И то ли у Ивана физподготовка находилась на должном уровне, то ли патрульные уже к третьему курсу отъелись, но силы оказались явно не равны. Пробежав двести метров и скрывшись за углом, догоняющие нехотя признали своё позорное поражение перед первокурсником. Они хотели было кинуть в Ивана камень, но убегающий настолько стремительно разогнался, что и пуля не смогла бы настичь его улетающую спину.

Вернувшись из-за угла, патрульные рапортовали о неудаче, ссылаясь на широко известный факт, гласящий о том, что убегающий всегда быстрее догоняющего. Расстроившемуся было подобным исходом начальнику патруля здесь же вернул настроение протянувший документы Димка. Он, как потомственный военный и преданный дорогому Отечеству сын, не стал стоять спустя рукава. Нет. Товарищ выбежал за угол и, увидев спину стремительно удаляющегося коллеги, обрамлённую ярко сверкающими пятками вперемешку с мелькающим красным носком, набрал в лёгкие воздух и членораздельно что было силы крикнув: «Товарищ Кобаленко, стойте!»

Стойте!.. Товарищ…

в общем…

сдал напарника.

Конечно же, пробежав добрых две мили, а может, и четыре или шесть (кто же считал-то?), Ваня вернулся обратно в казарму, всё ещё голодный и слегка вспотевший. Желудок спазмировало, тонкую кишку кололо, будто аппликатором Кузнецова, а к горлу подкатила неприятная горечь. Есть хотелось настолько, что за добротный горячий ужин Кобаленко без заминки продал бы всю Родину вместе с Сахалином, Курильскими островами и Новой Землёй с омывающим её океаном. Ну а если ещё и компот с бутербродом предложат, то в придачу можно было легко слить и нескольких не очень далёких родственников.

Однако мысли о еде и обмене на продукты родителей прекратились, когда на пороге казармы Иван уткнулся в нагрудный значок «патруль». За значком хитро прятался начальник патруля, сухопутный офицер медицинской службы. Поскольку отступать не имело ни смысла, ни толку, ни времени, то беглец сдался в руки академического правосудия. Капитана же, записавшего неблагонадёжного курсанта, озарила широкая внутренняя улыбка: план на сегодня он уже выполнил. А с учётом того, что дежурному по Акамедии он доложит о пойманном беглеце, грубо нарушающем воинскую дисциплину, оставшееся время наряда можно будет провести по своему личному расписанию.

Винить же Димаса в сдаче однокурсника патрулю не имелось никакой моральной и технической возможности. Во-первых, Ванька первым бросил своего товарища. Во-вторых, Димка в те года ещё пах молодостью и чистотой души. А в-третьих, грех было не вкозлить Ваню Кобаленко при первом же удобном случае. И не один здравомыслящий курсант Акамедии не упустил бы подобный шанс. И даже самый последний курсант не упустил. Никто бы не упустил.

Товарищ Кобаленко сидел в казарме опечаленный и толком не мог понять, что его больше тревожит: то ли совершенно пустой желудок, который уже не познает прелестей пищи на сегодня, то ли предстоящий наряд вне очереди, в который его обязательно поставят за текущий проступок. Открыв учебное расписание первого семестра и определив, что в наряде он пропускает «нормальную анатомию», Ванька понял, что голод его огорчает шибче.

Тем не менее другим товарищам избежать практического занятия по изучению человеческого тела не удалось. Все как один на следующий день дружным строем направились на кафедру нормальной анатомии.

Кафедра нормальной анатомии располагалась в тихом местечке на улице Лебедева. Она делила здание ещё с тремя похожими кафедрами: кафедрами гистологии (гиста), патологической анатомии (патан) и патфизиологии (патфиз). Помещения анатомии пахли просторностью и формалином. На столах аккуратно расположились трупики, которые жаждали скорейшего участия в учебном процессе. Однако первое занятие не предполагало непосредственного контакта с умершими, а носило исключительно ознакомительный характер. Другими словами, первый урок заключался в познании истории кафедры. И начиналась эта история с анатомического музея, занимающего почти весь второй этаж. Экскурсию по кафедральному музею проводил лично начальник кафедры, полковник медицинской службы, профессор Дайворонский.

Итак, первое, что нужно сказать, — это то, что музей кафедры поражал. Каких экспонатов здесь только не было! Кунсткамера меркла по сравнению с академическим анатомическим музеем. Их даже нельзя сравнивать. Это всё равно что сравнить «Жигули» и «Тойоту» или Божий Дар и яичницу (Божий Дар — это не что-то неосязаемое, а, между прочим, город в Чехии, если кто не знает). Тем временем начальник кафедры (начкаф сокращённо) озвучивал вслух всё увиденное юными академиками.

— На этих стеллажах мы видим человеческие черепа самых различных сословий, — комментировал экскурсию он. — Вот эти, вытянутые, принадлежали дамам высшего общества. Им с детства сдавливали голову, и в итоге получался подобный продолговатый череп, что считалось весьма красиво.

— А эти чьи? — спросил кто-то из толпы, указав на черепа со скошенным лбом.

— О, это черепа воинов! — воскликнул полковник. — В живом виде данный череп смотрелся весьма устрашающе. Ну или должен был так смотреться.

Группа, оценив задумку с приплюснутой головой, перешла к другим экспонатам.

— На этих полках вы можете наблюдать различные проявления сиамских близнецов, — продолжал начкаф. — Плоды разной степени и части сращения.

Группа осмотрела стеклянные банки близнецов, к которым примыкали и циклопы (младенцы с одним глазом), и ещё другого рода аномалии. Срастались и спинами, и ногами, и даже попами. Лектор тем временем продолжал:

— Все из них, как вы понимаете, имели пороки, несовместимые с жизнью, из-за чего они либо умирали в чреве, либо рождались мёртвыми.

Группа вздыхала и молча сочувствовала порочным детёнышам и их родителям.

— А вот интересный экспонат, доказывающий, как хорошо жить в нашем с вами времени, — подозвал нас к следующей баночке с формалином профессор. — Препарат восемнадцатого века. Разрезанная матка и в ней девятимесячный плод. Из источников известно, что женщина не смогла разродиться и погибла вместе с ребёнком.

Курсанты с горечью осмотрели экспонат, в то время как полковник Дайворонский закончил:

— Тогда не выполняли кесарева сечения, поэтому так и получилось. В наши дни, разумеется, благодаря данной операции в десятки раз снизились и материнская смертность, и детская инвалидность.

Все живо представили несчастный восемнадцатый век, увидели мучившихся женщин, почему-то вспомнили отсутствие электричества и поспешили продолжить экскурсию.

А продолжение оказалось более радостным, потому как пошли образцы животных и их органов размножения. На данном этапе большинство ребят из группы резко позавидовали моржу, чей экспонат проходил по диагонали через весь стеклянный шкаф. Слова начкафа про то, что у моржа всегда такой (так как холодно), лишь усилили имевшуюся у курсантов зависть. А факт, тот факт, что моржам не грозит импотенция, перевёл чувство зависти из белой категории в чёрную.

Но играючи увлекательным оказалось только первое занятие. Дальше начались зубрёжка и тяжёлые учебные будни. И проходили они примерно по одному сценарию.

К началу первой пары, ровно без пятнадцати девять, группа из пятнадцати человек располагалась в анатомическом зале. По соседству с группой ложились три заформалиненных жмурика и кастрюля с внутренними органами. Конечно, жмурики укладывались не сами, а с помощью всё тех же академиков, как, впрочем, и кастрюля, заботливо принесённая дежурным к началу урока.

Предметом описываемых занятий являлась спланхнология — очень хитрый раздел о многочисленных внутренних органах человека. Вот именно эти органы и лежали в кастрюльке, стоявшей на длинном деревянном столе анатомического зала. Группа расселась в аккурат рядом с заветной посудиной, судорожно листая зелёный кафедральный учебник.

В девять ноль-ноль на пороге учебной обители появился преподаватель — Сергей Владимирович. Оглядев группу, будто воспитатель детского сада осматривает подопечных детишек, он сел на своё место и раскрыл заветный учебный журнальчик, в котором, как на ладони, лежали фамилии всех курсантов группы десять «Б».

Отметив отсутствующих, болеющих, нарядных и, не дай бог, умерших, если таковые имелись, преподаватель тщательно всмотрелся в список, ища первую жертву для допроса. В этот момент по группе всегда начинал ползти неприятный холодок. Все как один утыкались взглядом в пол и отчаянно молились, чтобы их персона не оказалась первой в листе опрашиваемых. Некоторые ребята, дабы отвести от себя угрозу, молча крутили в мозгу чью-нибудь фамилию, свято веря, что все мысли материальны. Откуда взялась уверенность, что они должны материализоваться непременно в мозгу Сергея Владимировича, ребятам, ровно как и науке, до сих пор не известно.

Преподаватель тоже имел определённое чувство юмора и, прежде чем назвать первую жертву, выдерживал сорокасекундную паузу. Этого хватало, чтобы начиналась зреть тихая паника. В воздухе повисала гробовая тишина, и совершенно легко можно было учуять тонкий аромат холодного курсантского пота. Если преподаватель заигрывался и передерживал паузу, то в воздухе появлялись и другие газы.

Сергей Владимирович работал на кафедре неприлично давно и любил подобные моменты ожидания. Вспоминались и свои курсантские годы. Он отрывал глаза от журнала, но как ни пытался, никогда не мог поймать на себе хоть одной пары зрачков. Вся группа досконально изучала напольное покрытие кафедры.

— Ну, давайте начнём. — Сергей Владимирович рассёк тишину, как бы предупреждая: «Сейчас будет контрольный выстрел». Спустя две секунды выстрел прозвучал: — Роман Каракунов, пожалуйста. — Невидимая блуждающая пуля наконец-то попала в цель.

Роман медленно встал и подошёл к заветной кастрюльке. Дрожащими руками он снял крышечку, словно открывал сундук с сокровищами. Только человеческие органы дороже. Они ценнее любого золота и бриллиантов.

— Итак, Роман Александрович, будьте любезны достать нам почку, — дал задание препод.

Курсантская рука нехотя залезла к органам. Вот сердце, вот мозг, это печень — методично перебирал Ромка человеческие внутренности. Ага, нашёл! Он извлёк на белый свет запрашиваемую часть человека.

Но Сергей Владимирович и не думал признавать поражение.

— Отлично, — сказал он, как бы внутренне огорчившись. — А теперь расположите эту почку так, как она располагается в вашем организме относительно других органов.

Рома прикинул, как крепятся его почечки, и поставил чью-то почку в такой же позиции.

— Чудесно, — продолжал его хвалить преподаватель. Казалось, он собирается задать третий вопрос, но вместо этого все услышали: — Неправильно. Два. Прошу садиться, — опустил он с небес Ромку, который уже успел хоть немного к ним приблизиться.

Группа напряглась в нехорошем предчувствии. Первая двойка — она как чума: распространяется быстро и никого не щадит.

— Сергей Чевотов, — методично была вызвана следующая жертва. — Тот же вопрос.

— Чево? — отозвался Серёга.

— Покажите орган, вытащенный вашим коллегой так, как он располагается в организме, — терпеливо повторил преподаватель.

Сергей немного подумал, покрутил почку и выставил её практически так же, как и Ромка, ведь он чётко знал, как, где и зачем она крепится. Преподавателю же его вариант тоже не понравился, и Сергуня оказался отправлен на исходное место, получив заслуженный «банан», что со студенческого языка переводится как «крепкая двойка».

Группа похолодела. Чувствовалось приближение того момента, который называют концом. Мозговой штурм достиг максимума и сорвался в обрыв, поскольку все чётко понимали, что через пару минут участь первых не ответивших накроет всех до конца без остатка.

Так и случилось. Довольно стремительно прошёл «расстрел» остальных участников опроса, которым задавался всё тот же вопрос. Ребята вращали почку и так и этак, и ставили её на ребро, и наклоняли на бок, и чуть ли не запихивали в себя, но результат всегда оставался неизменен: неудовлетворительная оценка и отработка текущего занятия в ближайшем будущем. Как итог, в учебном журнале выстроилась стройная колоночка из похожих друг на друга оценок.

Закончив экзекуцию и спокойно вздохнув, Сергей Владимирович с чувством выполненного долга взял злосчастную почку, дабы всё-таки показать необразованным курсантам правильный ответ. Он несколько приподнял её над столом так, чтобы она оказалась на уровне его глаз, и сказал следующую убийственную фразу, после которой все возненавидели Рому Каракунова:

— Коллеги, ваша ошибка заключалась в том, что это самая настоящая, неиспорченная, на сто процентов натуральная человеческая селезёнка.

Разумеется, что после несчастного случая с почкой вся десятая «Б» группа несколько дней ненавидела Романа. Всем академикам казалось, что достань последний правильный орган, никто бы не получил отрицательную оценку. Однако ещё неизвестно, как всё сложилось бы, так как к середине цикла «Спланхнология» у большинства ребят скопилось достаточное количество похожих друг на друга оценок. И оценки эти требовалось обязательным образом отрабатывать, и никак иначе. То есть, другими словами, приходить и пересдавать.

Слава богу, я анатомию любил, учил её без конца и двоек практически не получал, из-за чего и в увольнения ходил, и свободным временем располагал. Остальные дисциплины либо тоже зазубривались, либо преподаватели строго не требовали. Поэтому, быстренько выучив домашнее задание на самоподготовке, я освобождал себе вечер.

Вечер требовал свободы. Обычной простой свободы. Однако не стоит думать, что вечер освобождался для сна или там для гулянок каких (всё-таки казарменный курс, как ни крути, хотя отдельных товарищей это не останавливало). Вовсе нет. Время после ужина освобождалось конкретно для благих намерений. Опять же, дотошный читатель может сказать: «Знаем, знаем. Подобными намереньями дорога в ад вымощена», на что в ответ получит: «Моя дорога оказалась вымощенной в доктора, и надеяться на доброго богатого дядю не приходилось. Ни дяди, ни тёти, ни ещё кого-либо обеспеченного, способного помочь материально, у автора не было».

Таким образом, дабы без дела не маяться, я мгновенно сбегал на кафедру военно-пулевой хирургии и старался помочь докторам в их нелёгкой, скрупулёзной работе.

Надо заметить, что именно работа в данной клинике до поступления в Акамедию и привила мне любовь к медицине и здравоохранению. Ведь в первый раз я поступал неосознанно. Так сказать, импульсивно. Увидел благоухающий красотой вуз, включённый полный пансион, белый халат и побежал. А вот во второй раз я уже чётко представлял, чем всё же занимается медработник с высшим образованием. Единственное, что уплыло из моего вида, — безумное количество писанины, которая отнимает время от осмотра больных и которая вследствие этого мне до сих пор ненавистна.

Итак, я сбегал на хирургию и тут же утопал в груде повреждённых пациентов, побитых элементами жизни. Наиболее частый контингент — лица пострадавшие после ДТП (дорожно-транспортное происшествие). Глядя на них, я даже на зелёный свет улицу осторожно стал переходить, а иногда и вообще отказывался от этой идеи, видя, к чему данные попытки порой приводят. Вот на фоне подобных однотипных (если можно так сказать) больных отчётливо и выделялся наш почётный пациент Максим Степанович Безрукий.

Максим Степанович являл собой человека скромного, не пафосного, носившего звание профессора Ленинградского университета и почётную степень доктора математических наук. Поскольку мужчиной он вырос предприимчивым, то ко всему прочему также обладал двухэтажным домом и шестью собаками: пятью ротвейлерами (Дик, Рэй, Сэм, Арчи, Норд) и одним стаффордширским терьером (Пинч), которые и охраняли его недвижимое и движимое имущество, а также и жену, и ещё двоих дочерей. Собак Степаныч безумно любил, души в них не чаял и самолично кормил. Воспитание своей стаи он также никому, кроме себя, не доверял.

В один не шибко знойный день (в Боткинбурге практически не бывает знойных дней. — Авт.) два самых опытных охранника Максима Степановича подрались. Они сцепились, словно злобные псы. Хотя почему «словно»? Они сцепились просто как псы, поскольку оба носили породу марки ротвейлер. Завязалась свалка с визгом, криком и полётом слюней с клочьями шерсти в разные стороны. Холки взъерошились будто иглы, а в глазах зародился хищный животный блеск.

Профессор Безрукий (это оказалась его настоящая фамилия), вышедший к питомцам с целью их накормить, увидел битву любимцев Рэя и Арчи и сунулся их разнимать. Ни команды, ни окрик хозяина никак не повлияли на братьев меньших. Увлечённые битвой, они не принадлежали нашему измерению. Видя бесполезность команд, профессор подбежал к животным и уже было ухватил одного из псов за ошейник, когда вдруг раздался чуть слышный щелчок. Пальцы сами ослабили хватку и отпустили четвероногого. Дерущиеся замерли, широкими глазюками глядя на хозяина, который почуял что-то неладное. Один из псов нервно сглотнул. Максим Степанович поднёс руку к лицу и моментально понял, что именно проглотил дражайший любимец.

Опять же, учитывая то, что повесть могут читать люди со слабой нервной системой и далеко ненадёжным сердцем, я не буду описывать, что профессор увидел кисть, безжизненно болтающуюся в воздушном пространстве и судорожно хватающую ускользающую пустоту.

Не напишу я и о том, что упасть ей на землю не давали связки и сухожилия, которые крепили сражённую конечность к предплечью. Ну и совсем стало бы ужасно, если бы я здесь поведал, что в области лучезапястного сустава не хватало куска плоти, мяса и сосудов, которые, по всей видимости, уже благонадёжно переваривались пищеварительной системой любимого питомца. Ничего этого я тебе, дорогой читатель, не напишу, как ни проси.

Зато напишу, что приехавшая «скорая» долго выясняла адрес регистрации, перенесённые заболевания и место теперешней работы. Максим Степанович в болевом шоке никак не мог вспомнить хоть толику информации о себе, зато сумел выругать медиков с их бюрократическими проволочками. Математик не знал, что подобный манёвр является отвлекающим. Так сказать, психотерапия.

Опросив потерпевшего и аккуратно упаковав его руку, профессора доставили в наш стационар.

Лечили Безрукого долго. Пластика, пересадка, массаж, гимнастика и прочие процедуры, способствующие чудесному исцелению, проводили мы в течение двух месяцев. И, о чудо! Оно настало. Исцеление. Оно явилось нежданно, будто послание свыше. Словно дар природы или, как любят говорить философы, закономерно. Ещё буквально вчера чуть шевелившиеся пальчики сегодня ползали точно майские черви после дождичка. Белый налёт, опоясывающий кисть, слетел, и свежая, розовая кожа превосходно чувствовала на себе все внешние раздражители нашего мира. Ближе к осени Максима Степановича выписали. Рука оказалась как новая, и только глубокий шрам на левом предплечье напоминал о недавней травме.

В день выписки, после очередного коллоквиума по анатомии, мне удалось забежать на кафедру и лично попрощаться с дорогим профессором. Максима Степановича я встретил в холле, когда супруга передавала ему принесённое из дома пальто.

— Здравствуйте, профессор!

— Здравствуйте, доктор, — отвечал Степаныч. — Вы опять трудиться?

— Да, пациенты у нас всегда в изобилии, вы же знаете, — шутливо ответил я, кивая головой на забинтованных там и здесь больных, находящихся в холле по случаю получения передач от родственников.

— Это точно. Простите за беспокойство, — стал извиняться профессор за столь длительное пребывание в клинике. — Старый дурак. Я же сам виноват. И вам проблем подкинул, и собаку угробил. Зачем руку сунул? Там же секунда и всё. Собака-то не виновата. Самый умный из всей оравы. Честное слово, самый умный пёс. Самый умный. Был.

— Максим Степанович, а почему был? Его что, усыпили? — ненавязчиво поинтересовался я с целью больше поддержать разговор, нежели узнать какие-либо особенности происшествия, да и тему извинений по поводу нахождения у нас обойти.

— Да нет, не усыпили, — выдохнул пациент и продолжил: — Меня когда увезли, Рэй, похоже, осознал, что кусок мяса у хозяина съел, и спустя час он умер от разрыва сердца… просто взял и умер…

Оказывая помощь пострадавшим товарищам россиянам, которые получили свои увечья в основном по вине других товарищей, реже по собственной глупости и невнимательности, я ещё раз убедился в правдивости фразы: «Надо бояться не мёртвых людей, а живых».

Именно поэтому, ну и ещё плюс потому, что приходилось продолжать учиться, я возвращался на кафедру нормальной анатомии и встречался с заформалиненными покойниками. Многие знакомые у меня тогда спрашивали: откудова на вашей кафедре трупики берутся? А я, как простой военный медик, рассказывал, что если есть шестьсот рублей в кармане, то спокойненько можно прикупить себе подобного жмурика. И даже вполне официально. Тогда именно столько они и стоили. Вот, например, не на что бабульке хоронить деда, а тут как раз кафедра. Здравствуйте. Получите, дорогая пенсионерка, денежку. Да и на гробик не нужно тратиться. Да и дедушка ваш науке послужит. Спасибо.

Так всё и происходило. Сейчас смотрю на те времена и радуюсь. Радуюсь, что успел застать естественное обучение. Ведь сейчас же препарировать запрещено. Учите, пожалуйста, анатомию на табличках и схемках, а покойничков не трогайте. Ужас. Какие врачи получатся?

Именно в те времена все мы грызли медицину изнутри. Мы изучали её вдоль и поперёк, а иногда даже и наискосок. Некоторым товарищам подобные муки давались весьма трудно, и иногда на свет вылезали забавные ошибки. Так, один академик написал: «капсула Шоумена-Боумена», вместо Шумлянского — Боумена, а другой: «Тетрада Фаллоса», хоть и правильно «Тетрада Фалло». В общем, высшее образование всем давалось тяжёло.

В столь нелёгком труде выяснения детальных особенностей строения человеческого тела, его непростых магистралей и связей нашей группе помогал один из (я не побоюсь этого слова) ведущих преподавателей родного Царства, главный педагог Императорской Военно-медицинской Акамедии — Геннадий Иванович Ничипарук.

Геннадий Иванович. Весёлый, умный, честный. Закончил Акамедию с золотой медалью. Капитан медицинской службы. Заведующий учебной частью кафедры «Анатомия». Кандидат медицинских наук. В активе более ста научных работ и ещё пятьдесят прикладных. Один из первых с помощью рентгеновского аппарата доказал пагубное влияние алкогольных напитков с содержанием спирта 40 % на организм. После выполненных им снимков с водопадом слущивающегося и падающего гроздьями эпителия пищевода на фоне глотания водочки половина Акамедии бросила пить. Насовсем.

Status localis. Рост чуть выше среднего. Плотного телосложения. С женской точки зрения красив. Носит чёрную шевелюру с редкими прожилками седины, что только украшает его как мужчину. Много работает. Не курит. Хороший семьянин. Количество детей и жён: врачебная тайна.

Геннадий Иванович всегда заходил в класс с улыбкой, и подобное, на удивление, никого не раздражало. Однако не улыбка являлась ключевым моментом. Главная изюминка проведения урока заключалась именно в том, что во время опроса, даже если тебе и ставили балл, отчётливо напоминающий двойку, ты почему-то не плакал и не хандрил, а, наоборот, смеялся во всё своё курсантское горло. Лучезарно.

Приблизительно всё происходило так.

— Здравствуйте, коллеги, — бодро усаживаясь на стул, приветствовал нас преподаватель. — Смотрю у всех отличное настроение, — улыбался он, хотя наше настроение находилось так же далеко от отметки «отлично», как Антарктида от Эйфелевой башни. — Сейчас мы это исправим, — весело говорил Иваныч, доставая из халата ведомость с фамилиями нашей десятой «А» группы. Шелест открываемого журнала сразу же откидывал наше настроение ещё дальше: куда-нибудь в район Марса или даже Юпитера.

— Итак, сегодня у нас щекотливая тема, как вы помните. Промежность.

Все вздохнули, а преподаватель продолжил:

— Доктор Душманов нам и расскажет про это, — произнося слова мягко, завуч подвинул заветную кастрюльку к «жертве». — Иван Геннадьевич, достаньте нам всеми любимую женскую промежность. Она, правда, уже не столь привлекательна, однако знать её надо, — весело наставлял преподаватель, пока Ваня вынимал нужный орган.

Промежность представляла собой ни больше ни меньше, как цельный кусок мяса, с редкой волосистой растительностью, мышцами, фасциями. Однако отдельно от женского тела, да ещё и не совсем живая, она смотрелась куда хуже, чем, скажем, протухшие кислые щи.

— Отлично. А теперь поведайте строение данной части тела, — попросил Ничипарук.

Иван повертел в руках кусок некогда кем-то вожделенной плоти. От плоти исходил аромат формалина и лёгкой трупятины. Промежность пахла серостью, как пасмурное небо в холодный ноябрьский день, хоть и имела свою структуру, о которой немедленно требовалось рассказать.

— Ну, промежность состоит из нескольких слоёв, — начал Геннадич. — Кожа. Подкожно-жировой слой. Мышечный слой.

— А какие фасции между этими слоями? — вклинился преподаватель.

— Фасции?.. Это… ну… — Про фасции, да ещё и на латыни, Ваня как-то подзабыл.

— Ну, что же вы, Иван Геннадьевич? Такая вам досталась красивая. А вы? Кстати, вы вытащили мужскую промежность. Поздравляю! — Геннадий Иванович улыбнулся и прихлопнул, выводя в журнале отметку «неуд». — Гуся вам, доктор!

Ваня огорчился, но смирение по поводу отработки ему явно не давалось:

— А может, дадите мне ещё один шанс? — робко попросил он.

Преподаватель скрипуче и демонстративно повернул голову к Ивану и сказал фразу, которая впоследствии была обыграна уже не в одном спектакле и кинофильме, и даже переписана некоторыми классиками эпохи Возрождения:

— Простите меня, но я вам не эволюция, чтобы давать шанс беспозвоночным.

Группа засмеялась, а Ваня покорно опустился на свою табуретку.

Покончив с Ваней, преподаватель неторопливо продолжил:

— Тогда, про, как мы уже выяснили, мужскую промежность расскажет нам… расскажет нам… Михаил Сердеевич.

Михалыч с меньшим рвением схватил промежность, и она ему уже не казалась прекрасной.

— Итак, назовите фасции промежности.

— У промежности есть фасциа… фасциа… — протяжно тянул по латыни отвечающий, косясь на группу в поисках подсказки.

— Так. Не знаете, — констатировал преподаватель, выводя верхнюю часть двойки. — Второй вопрос. Мышечные слои промежности.

— Мышечные слои?.. — Михалыч понял, что он всё-таки долго пробыл в любимой клинике ВПХ.

— Так. Однако уже шея появилась, — улыбался Геннадий Иванович, продолжая рисовать оценку. — Контрольный вопрос. Чем ограничена промежность? — Ручка так и осталась в журнале, ожидая окончания выведения оценки.

— Ограничена спереди: мошонкой у мужчин, а у женщин…

— У женщин не надо. Успеете ещё, — перебил Михалыча преподаватель и напомнил: — Мы сейчас про мужскую промежность говорим.

— Сзади, — продолжал товарищ, — она ограничена выходящим отделом прямой кишки, именуемой анусом. А с боков — связками. — И он перечислил связки.

— А по-латыни? — не унимался препод.

— Лигаментум такая-то и такая-то, — назвал требуемые связки академик.

— Хорошо. Жаль только двойка сорвалась. Как говорится: гусь уплыл и растворился в камышах, — расстроился Геннадий Иванович, выводя «тройку», которая без пяти секунд чувствовала себя самой настоящей «двойкой». — Кстати, — как бы вспомнил он. — А как ещё называется расстояние между передней и задней границами промежности?

— Ништяк, что ли? — неуверенно произнёс Михалыч, сомневаясь, что препод шутит.

— Точно. Ништяк! Садитесь, Михал Сердеевич.

Академик уселся, явно довольный отсутствием новой отработки по анатомии. И не сорвавшимся увольнением. Тем временем педагог продолжал:

— А вот Павел Васильевич поведает нам о мышцах половой области мужчин. Прошу.

— Мускулюс кремастер — мышца, поднимающая яичко, — сразу выпалил Пашка, поскольку только её одну и знал.

— Хорошо, — удовлетворился завуч. — А её функции? — он сделал паузу и подсказал: — Их семь.

— Первая функция: поднимает яичко. Вторая: выдавливает последние капли мочи из мочеиспускательного канала. Третья. третья. — Здесь Павел замялся, поскольку знал лишь первые две функции. Знал он их потому, как первая соответствовала названию мышцы, а вторую из-за того, что именно «благодаря» ей очень часто и мокнут трусишки, когда куда-нибудь торопишься. Остальные функции практической роли в жизни Пашки (и остальных мужчин) абсолютно не играли.

— Понятно, — протянул завуч. — Вам тоже гуся.

Иванович уже стал рисовать «неуд», как кто-то из группы прогорланил:

— Товарищ капитан. А ему нельзя гуся, у него сегодня день рождения.

— Правда? — удивился капитан. — А ну-ка дайте свой военник, — обратился он к Павлу.

Взяв документ, завуч удостоверился в истине:

— Точно день варения. Поздравляю, — он протянул Пашке военный билет и добавил: — Ну, тогда пять, так сказать, гусь наоборот. Садитесь.

Пашка сел и искренне поблагодарил учебный отдел, поставивший сегодняшний урок ровно в его день рождения. Правда, он знал, что Геннадич в будущем спросит с него вдвое. Ведь никто не забыт..

Вот подобным образом и проходили занятия. Ещё мы писали «летучки», сдавали промежуточные зачёты и учили, учили, учили. В итоге и «гусей» хватали, и снова учили. Латынь же, всё же. Анатомия.

Конечно, с уроков по нормальной анатомии мы много чего полезного для жизни вынесли. Я сейчас говорю не о материальных ценностях, дабы отдельные граждане про воровство не подумали. Нет. Мы выносили знания. И сразу пользовались ими. На практике. Ведь где ещё найдёшь такое заболевание, как «пубархит»? Да нигде не найдёшь, потому как это наше академическое братство его придумало, чтобы при спорах товарищей подкалывать. А родилось это заболевание от слова «пубарха», что с анатомической точки означает волосики на мошонке.

Однако помимо нашего скромного Газоновского коллектива на кафедре анатомии ещё занимался и более опытный курс. Второй курс. Данный поток славился матёростью и после окончания Акамедии в итоговом рейтинге безобразников и умников (такие две противоположности) занял почётный серебряный пьедестал, уступив дорогу только моим однокашным медицинским собратьям.

По мере приближения к экзаменам и завершения цикла «Нормальная анатомия» ребята данного курса уже не знали, чем бы себя занять. Черепные нервы уже прочитаны раз по пятнадцать-двадцать. Дырки черепа исползаны и просмотрены насквозь. Нижняя челюсть изучена настолько, что уже смело используется в качестве бумеранга. Внутренние органы вылизаны со всех сторон. Мышечный корсет отскакивает от зубов, а от формалина уже абсолютно исчезло не только обоняние, но и другие пять чувств, включая дар предвидения, который, к слову сказать, у многих ещё и не раскрылся совсем.

Дабы хоть как-то вытащить себя из пучины учёбы и отнять мозг от тяжёлых будней, один из курсантов придумал вещь. Он взял и просто поспорил на триста рублей (в то время приличные для человека деньги), что съест кусочек мяса от трупа. Настоящей, почти свежей человечинки. Хотя, между нами, заформалиненная человечинка на вид больше похожа на кусок резины, нежели на человечинку. Каннибализмом-то у нас никто не страдал. Так и тот товарищ поспорил, поморщился, отщипнул и тут же съел. Пищевого отравления он не боялся, поскольку мяско оказалось хорошо вымочено в 40 %-ном растворе формальдегида. Однако полученные деньги и проделанный манёвр не сильно помогли произвести какой-то фурор и разогнать насевшую разом тоску.

Тогда, поискав, что ещё можно такого пакостного сделать, дабы не умереть со скуки, академики вспомнили про преподавателя Николая Осиповича Критенко, именуемого за спиной не иначе как Ник-ос (или Никакос).

Николай Осипович. Характер аморфный. Узнав, что на подводной лодке дают вино, хотел стать подводником, но не прошёл по состоянию здоровья. Полковник Сооружённых Сил. Настоящий вояка, за счёт чего и держится в Акамедии. Во время занятий постоянно оборачивается на проходящих мимо студенток с платного факультета, из-за чего дважды чуть не вывернул шею. За выслугу лет «автоматом» получил звание доктора медицинских наук. Холост (в душе). Курит. По жизни пассивен.

До начала занятий оставалось порядка одиннадцати минут. Отдельная группа смышлёных ребят, достав заранее принесённую серую нитку, подошла к разложенному на столе трупу. Аккуратно работая пинцетом, шаг за шагом, ребята проложили нитку вдоль всего тела. Нить легко прошла от головного мозга и уткнулась в пятку, где и была основательно закреплена при помощи суперклея. В мозгу, помимо клеящегося вещества, нить крепилась посредством миниатюрного незаметного узелка, который хитро прятался под мозжечок. Всунутое таким образом изделие настолько сильно напоминало натуральный человеческий нерв, что шутники изначально ухватили за нить пинцетом, дабы не потерять тонкое вещество среди остальных бесчисленных волокон человеческого организма.

Вошедший полковник Критенко застал всю группу у секционного стола, дружно склонившуюся над трупом. Не успел он и рот раскрыть, как его уже перебили.

— Товарищ полковник, — обратились курсанты к Николаю Осиповичу прежде, чем он разомкнул свои ещё не вставные челюсти. — А что это такое? — с неподдельным интересом спросили они преподавателя.

«Ну, наконец-то, хотя бы к концу цикла, стали хоть чем-то интересоваться, — мелькнуло в голове полковника. — А то всё вон на этих барышень с платного факультета пялятся да слюни пускают. Правда, барышни-то очень даже ничего. Эх, будь я помоложе, я бы.» — мечтал преподаватель. Однако вид группы в белых халатах и трупа нагишом вернул Ник-оса на Землю.

Подойдя ближе, полковник заметил, что один из учеников держит в руках пинцет, в котором оказалось зажато нечто.

— Вот, Николай Осипович. Мы случайно нашли нерв какой-то. Но ни в учебнике, ни в атласе Синельникова ничего подобного нет, — обидчивым голосом пропел старший группы.

— Ну-ка, дайте, — приказал преподаватель и, бережно перехватив пинцет, стал тщательно изучать феномен, которого ни в учебнике, ни в атласе Синельникова нет и в помине.

Феномен начинался у основания головного мозга и шёл в сонном сплетении по шее, где Осипович сказал: «Так, так». Далее нерв огибал правый главный бронх и устремлялся в пищеводное отверстие диафрагмы, что подтвердили слова полковника: «Ну-ну». Затем он (нерв) неплотно прилегал к желудку, подлезал под телом поджелудочной железы, тесно сплетался с кишечником и через паховое кольцо устремлялся по ходу бедренного нерва. На этом этапе Никакос вздыхал и говорил: «Вот, вот, вот». И наконец, финишем подобного пути являлась пяточная кость, в которую, будто родной, врастал новый непонятный нерв.

Преподаватель Критенко внимательно изучил пяточное крепление, но дёргать не стал. Нерв входил в пятку сбоку и как будто обрывался. Складывалось впечатление, что он исчезал там, словно в какой-нибудь чёрной дыре, и уже совсем не оставалось надежды на его возвращение.

— Может, пятку распилить, — предложили академики, видя муки любимого педагога.

— Нет. В этом нет смысла, — возразил Осипыч, ползая по нерву, будто удав. Он прошёлся по новому открытию ещё несколько раз. На его лбу, покрытом мелкими бусинками пота, отчётливо прослеживалась работа мысли. Извилины шевелились, перешёптывались между собой и пытались передать импульсы. Серое вещество подёргивалось, стимулируя нейроны активнее перемещать внутриклеточную жидкость. В какой-то момент полковнику Критенко даже показалось, что у него тоже есть похожий нерв. Он даже почувствовал, как крепко тот крепится к его пятке. Только почему-то к правой.

— Ну-ка, а с правой стороны такого нет? — спросил он курсантов, и сам моментально полез к правой ноге.

— Нет, Николай Осипович. Мы уже проверяли, — огорчённо отвечали курсанты.

— Ну, тогда мне всё ясно! — воскликнул преподаватель.

Выждав паузу, дабы все поняли, что действительно «всё ясно»,

Ник-ос поднял пинцет вверх и, дабы не упасть в грязь лицом, вместо признания, что это хрен знает что и звать его никак, воскликнул:

— Уважаемые коллеги! Мы с вами имеем дело с весьма редкой аномалией человеческого строения организма. Это случается даже реже, чем один раз на миллион. — Пинцет уже плясал в руках полковника. — А называется эта аномалия не иначе как затылочно-пяточный нерв!

Вот такие они оказались весельчаки — ребята второго курса обучения. Мы же находились пока на первом и, несмотря на великий запас хохота, улыбок и свежего неисчерпаемого ржача, над преподавателями ещё не шутили и в голове подобных помыслов никоим образом не держали.

Хочется отметить, что первый курс тянулся безумно долго. Он тёк медленнее самого густого повидла, и казалось, что никогда не соберётся окончиться. Иногда чувствовалось, что он открыто издевается над нами и проверяет на выносливость. День за днём он подкидывал нам разнокалиберные задачки, испытания и проверки. Ах, этот длинный-длинный первый курс… Лишь сейчас вспоминаю о нём с упоением…

Как и положено, главная сложность начального года обучения крылась в имеющихся учебных дисциплинах. Дисциплины оказывались порой заковыристо тяжёлыми, местами непонятными, а иногда и открыто скучными. Если не брать в расчёт основных профильных — анатомию и биологию, то ещё мы проходили не очень близкие к медицине науки: высшую математику, информатику и биофизику. Хотя, как оказалось впоследствии, последний предмет всё-таки некоторыми местами соприкасался с огромным и необъятным миром врачевания.

Итак, несмотря на тягучесть первого курса, весь личный состав ещё раз убедился, что всё имеет свой конец. Не стал исключением и начальный год нашего обучения. С некоторым чувством тревоги и огромным ощущением усталости (как-никак, а заканчивался июль месяц) мы подошли к экзаменационной сессии.

О, первая сессионная пора, как ты страшна! Мозги, измученные библиотечным миром знаний, не хотят думать об учёбе и видят лишь отпуск, омываемый морем и украшенный морской галькой. Именно той Галькой, что живёт у моря и ждёт своего любимого доктора, а не каменным берегом, как многим подумалось. Но пока же Галька находилась далеко, а рядом с нами находилась другая пассия — сессия (это уже точно не женское имя). Сессия хоть и не входила в стан человека (да и ходить-то совсем не умела), но уже открыто дышала в спину и пыталась схватить нас, горемычных. И не только за горло.

Отойдя от философских и эмоциональных размышлений, могу сообщить сухие факты. А факты таковы, что в итоговом списке госпожи Сессии значились целых четыре экзамена: биология, физкультура, физика и химия. И первым испытанием для нашего полукурса (поскольку курс оказался большим, на всё время обучения его поделили пополам. — Авт.) значилась медицинская биофизика.

Давно всем известно, что зачётка начинает работать на своего хозяина сразу же после получения первой оценки. Именно поэтому любой академик на стартовом экзамене всегда стремится получить «отлично». И я даже скажу тебе больше, уважаемый читатель. Красные дипломы и золотые медали фактически закладывались, расписывались и продавались именно на первом году обучения.

Итак, зная всю ответственность предстоящего экзамена, старшина курса Антон Мелаксикамов записал себя к самому душевному преподавателю кафедры и ранним утром…надцатого июля тысяча девятьсот девяносто девятого года со всем потоком устремился на сдачу подкатившейся к горлу сессии.

Старшина курса (под данное описание может попасть любой человек, занимающий такую должность. — Авт.). Подозрителен и туповат. Шибко туповат. Главное качество — умение строить и расстраивать. Подчинёнными может называться различно — от ненавистного «Макака» или «Обезьяна» до официально нейтрального «товарищ старшина». В повседневной жизни чаще всего кличется по-свойски, по отчеству. Например: Петрович или Аркадич. В связи с занимаемой должностью имеет определённые льготы: более высокие оценки, выбор преподавателей, частые увольнения и отсутствие нарядов (в смысле не платьев, а дежурств: наряд по камбузу, дежурный по курсу и т. д.). Как правило, старшина курса назначается из числа старослужащих, которые уже хлебнули прелести армии и чётко знают все тягости и лишения военной службы.

Итак, старшина (в нашем случае — Антон Аркадьевич) зашёл в учебный класс. Амбициозно выбрав билет, он неторопливо сел за парту и приступил к изнуряющему процессу приготовления. Преподаватель уже вовсю погрузился в экзаменационную работу, слушая ответ ранее пришедшего на экзамен курсанта. Воспользовавшись удобным моментом, старшина (как и прочие экзаменующиеся) аккуратно полез в карман за шпорами (они же шпаргалки, они же списалки, в общем, вспомогательные бумажки) и не спеша потянул их на себя. К сожалению, в кармане оказалось чересчур много нужных бумажек, вследствие чего какая-то часть приготовленного материала предательски упала на пол. Не ожидавший подобной подставы Аркадич похолодел.

Преподаватель же сидел, словно святая дева Мария, и на звук падающей бумаги (а он отлично резонировал по ушам, поскольку здание физики старое и огромное) никак не отреагировал. Бережно собрав шпоры, Антон отыскал нужные и принялся строчить ответ настолько тщательно, насколько подобное оказалось возможным. Ответить на память, самому и без бумажки — он и в страшном сне не мог себе такого представить.

Спустя четыре человека наступила очередь Антона «выходить к доске». Усевшись рядом с экзаменатором, старшина прочитал всё, что находилось в его незатейливом списке. Местами он запинался, местами не мог разобрать записи (медицинский почерк уже проявился), но тем не менее честно изложил всю касающуюся билета информацию. Преподаватель скорее для порядка, нежели для завала, выдал несколько вопросов по теме второй и третьей части билета, на которые старшина, пролистав свои бумажки, лишь испуганно похлопал глазами. Хлоп-хлоп.

— Ну что же, — заключил преподаватель. — Ваш ответ тянет на твёрдую четвёрку. (Хотя всем в округе давно стало ясно, что «на четвёрку» — это с учётом мягкости души экзаменатора.)

— Извините, — запинаясь, не по-старшински скромно, произнёс экзаменуемый. — А можно пять, а то первый экзамен у нас, а я на все вопросы чётко ответил. Ну, пожалуйста, можно?

— А дополнительные-то не до конца сумели раскрыть, — тоже как- то робко возразил препод.

— Ну, я, это… я, я переволновался. Готовился долго. Не выспался. Давайте ещё один вопрос, последний, — пытался поймать за хвост ускользающую пятёрку Мелаксикамов.

— Хорошо, — мягкотело согласился экзаменатор. — Отвечаете мне — ставлю «отлично», не отвечаете — остаёмся при «четвёрке». Договорились?

— Договорились, — согласился старшина, в радостном порыве чуть было не пожав преподу руку.

Набравшись воздуха, экзаменатор вздохнул и выпалил решающий вопрос без обиняков:

— Итак, подскажите мне, каким прибором в медицинском мире измеряется электрокардиограмма?

Половина аудитории (здесь читать: вся аудитория плюс подслушивающие за дверью), всеми фибрами жаждущая провала старшины курса, судорожно затаив дыхание, разочарованно ахнула. Все их мечты о не полученной «пятёрке» рухнули сразу же после последних слов преподавателя. Это всё равно, что спросить у шестиклассника, сколько будет дважды два или разделить восемнадцать пополам. Всё-таки разговоры о доброте экзаменатора оказались сильно занижены. Да чего там, таким вообще нужно памятники ставить!

Однако, на удивление, старшина курса почему-то простому вопросу совсем не обрадовался:

— Э… ну… это… щас скажу, — расплывчато начал он свой ответ. — Это… это… это кардиометр, — еле-еле выдавил он ответ, съев заключительную часть слова.

— Ну вот, не знаете, — совершенно спокойно, без малейшей тени злорадства констатировал свою победу преподаватель.

— Да нет, знаю. Щас, только вот вылетело. Мало спал, — повторял оправдывания Аркадич, сознавая, что ситуация, когда не знал, да ещё и забыл, подобна состоянию комы. — Это… ну как же… кардио, кардио… петр, нометр, кометр, — совсем уже про себя он судорожно перебирал величины.

— Ну… — наседал «каверзный» физик.

— Кари… мо… метр, по-метр. — не хотел сдаваться «отличник».

— Сдаётесь? — ещё раз уточнил преподаватель.

— Нет! — воскликнул Антон. — Сейчас вспомню. — И он стал усиленно посылать флюиды внутрь класса, всеми своими рецепторами говоря: дескать, подскажите. В столь трудный момент даже затылок старшины сигнализировал «SOS» (что в дословном переводе с английского значит: «Спасите наши души», или Safe Our Souls).

Класс по-партизански молчал. Одни сделали вид, что заняты своими билетами, другие — что не расслышали сути вопроса. Хотя делать вид разрешалось совершенно любой. Всё равно старшина сидел к аудитории спиной и ни одного сдающего не видел. В такой критический момент всё же сработало чувство военно-морского локтя и кто-то подсказал: «Электрокардиограф».

Как и любую подсказку, произнесли её крайне тихо, к тому же всё по тем же законам физики касабельно звуковых волн Антон Мелаксикамов услышал лишь отдельные части правильного ответа.

— Итак. — попытался в крайний раз определиться с оценкой преподаватель.

— Электрограф, — объявил старшина.

— Как-как? — не поверил ушам физик.

— Эликограф, — уже менее уверенно повторил Антон.

— Электрокардиограф, — не выдержал экзаменатор.

— Да, точно! Я же так и говорил, — мученически старшина всё-таки рассчитывал на высший балл.

— Как договаривались, — устало произнёс преподаватель, выводя в зачётке нужную оценку.

Аркадич ещё пытался выторговать аттестацию повыше, но захлопнувшаяся зачётная книжка заставила его смириться со столь позорным поражением. Расстроенный, старшина курса схватил зачётку и молча вышел из аудитории.

На лицах оставшихся в классе ребят засияли добрые, совершенно открытые улыбки.

После тяжёлой биофизики три товарища сдали оставшиеся экзамены и со всем потоком устремились в долгожданный летний каникулярный отпуск. Солнце уже стояло высоко, деревья утопали в зелени, а поистине жаркая (особенно для Санкт-Петровичбурга) погода заставляла организм уехать куда-нибудь поближе к солёному морю. А может быть, и дальше. По календарю уже шагал теплющий (в тех местах) август месяц.

Вместе с остальными сокурсниками, поспешно купив железнодорожный билет на родину, в отпуск собрался и Алексей ЗИЛенский.

Алексей. Он же «зелёный», он же «КАМАЗ». Последнее прозвище получил за фамилию. Внешне же худоват. Имеет небольшой недостаток массы тела. Крупные глаза на фоне впалых щёк больше выдают в нём узника какого-нибудь лагеря, нежели курсанта Акамедии. Не курит. Ориентация стандартная.

Счастливый Лёха, как и сотни других академиков, собрал спортивную сумку, напялил военную форму, повязал отутюженный гюйс и ранним пятничным утром сел на поезд СПБ — Новопопойцево. Вагон, обещающий довезти счастливчика до родительского дома, оказался на удивление чистым, хоть и находился в категории плацкарты.

Найти свой вагон нашему товарищу сложности не составляло. Он стоял как раз между восьмым и десятым вагонами. Неразберих, кои встречаются в классике с двумя девятыми вагонами, Алексею судьба не подкинула. Девятый вагон числился в единственном числе. Зайдя в этот самый вагон, товарищ не спеша занял положенную ему нижнюю полку, предварительно всё же проверив отсутствие вагона- дубликата.

Рядом с отпускником, как и водится, разместились два попутчика. Соседи оказались явно старше Лёхи, занимали пространства раза в четыре больше нашего коллеги и были одеты в неприличное количество золота. Суммарный вес драгоценностей, развешанных на Лёхиных попутчиках, всего на два килограмма не доходил до веса самого академика. Все вышеуказанные признаки однозначно указывали, что соседями в двухдневном пути были так называемые «новые русские».

Новые русские. Самопровозглашённая группа людей, успевшая после развала старой монархии наворовать столько денег, что в них спокойно можно было утонуть. Отличительным признаком этой расы являлись малиновые пиджаки. Для конспирации, в качестве защиты от правоохранительных органов, прикидывались глупыми. В настоящее время большинство из них спилось. Остатки затерялись у Батюшки за пазухой — в правительстве, меньшая часть — в олигархах.

Соседи Лёхи (по паспорту вроде Паша и Саша) плацкартную полку просто так не давили и без дела сидеть не пытались. Ещё до отправления поезда они достали пиво, рыбу, балык и икру. Весь провиант аккуратно разложили на маленький «прикроватный» столик. «Тоже, наверное, что-то сдали», — подумал наш товарищ и выложил из сумки вермишель быстрого приготовления, типа «Душираков», более известную в народе как «бомж-пакет».

— Эй, морячок, — обратились соседи к Лёхе, который как образцовый первокурсник даже в пути не снял свою форму, дабы при высадке на родине поразить жителей родного села раз и навсегда. — Что это ты за мутотень ешь? Давай лучше к нам присоединяйся.

— Нет, спасибо, — скромно отказался наш товарищ, жадно глотая непроизвольно потекшую на запахи слюну. Однако не тут-то было. Слюна предательски изобиловала. Вместо того чтобы осесть в желудке, она выскользнула и упала на брюки, оставив жирное (высокой концентрации) мокрое пятно.

— Что значит нет? Давай бери хавку, а про это забудь, — требовательно сказал старший из соседей, по-свойски сгребая Лёхин обед в пакет с мусором. Вообще-то, между нами говоря, для академика это оказался ещё и ужин.

Товарищ хоть и проводил скорбным взглядом вожделенную пищу, но тут же про неё напрочь забыл, лицезрев, как перед ним, словно скатерть-самобранка, на столе развернулась всякого рода снедь. Словно ниоткуда на белый свет появились колбаса пяти видов, килограмма три жареного шашлыка, балык, рыба всех солёностей и копчений и даже почти всеми любимое сало. Такое изобилие Алексею виделось исключительно в снах, и то далеко не во всех. Очень далеко.

Обычно Лёхе Зиленскому снился дом с родителями, родная собака и рыжий соседский кот. Чуть реже в снах присутствовала учёба. Ещё реже — девушки. Нормальную пищу во сне Алексей пробовал раза два за всю жизнь. Сейчас же, не во сне, а наяву, на столе оказалось выложено не меньше половины добротного продуктового магазина.

Товарищ наш хотел, конечно, скромно отказаться (как-никак воспитание), но, прочитав на круглых лицах своих спутников самые твёрдые намерения, решил быстренько начать употреблять вожделенную пищу, дабы она не оказалась в его чреве, так сказать, носильственным способом. Рука Лёхи практически моментально схватилась за близлежавшее мясо.

Однако его давно осиротевший, вскормленный на перловке, недоваренной картошке и дешёвом какао желудок не смог вместить в себя столь высококалорийную пищу. Проглотив шашлык и два бутерброда, Лёха наелся до отвала.

Новорусская братия, увидев откинувшегося на кушетку курсанта, сразу заподозрила неладное:

— Да ты, братан, не стесняйся, — Пашка схватил палку колбасы и, помахав ей, словно милицейской дубинкой, добавил: — Ешь!

— Да я. — хотел возразить Алексей, но, заприметив, что колбаса нацелена ему прямиком в ротовую полость, тут же сделал себе ещё бутерброд. Правда, положа руку на гюйс, назвать бутербродом подобное не поднимался язык, поскольку составленный на скорую руку провиант представлял собой слои сыра, колбасы и помидора. Хлеб Лёха решил не добавлять, дабы сэкономить драгоценное место в желудке. Инстинкт самосохранения подсказывал ему: свободное пространство в животе ему ещё ох как пригодится.

Так, с трудом и посещением гальюна (для настоящего моряка туалет хоть в море, хоть в поезде, всегда остаётся гальюном. — Авт.) наш товарищ приговорил ещё три подобных бутерброда и одну консервированную кильку.

Снеди же на волшебном столе час от часу прибавлялось, невзирая даже на то, что попутчики мололи пищу, словно комбайны пшеницу в колхозном поле (смысл разный, но внешне очень похоже). Провианты засовывались в рот и, практически минуя жевачно-челюстной аппарат, продвигались прямиком в желудок. Сверху, литрами, заливался алкоголь.

— Может, пивка, — предложили академику.

— Нет, я же будущий врач! — возразил Алексей, не принимавший даже лекарства, содержащие спирт.

— А, точно. Здесь нужен только меднапиток, — согласились попутчики и пошутили в коридор: — Медсестра, спирт!

Подошла долгожданная станция Воронеж, где поезд, согласно маршрутному расписанию, обещал простоять без малого сорок минут. Для Лёшика подобная остановка означала спасение. Он мечтал исчезнуть. Испариться. Да, наконец, просто передохнуть! По крайней мере, он так думал и надеялся. У «малиновых пиджаков» существовала своя точка зрения на сей щекотливый момент. Окружив изголодавшего военно-морского медика, будто телохранители единственного сына своего горячо любимого шефа, вся троица вывалила свои засидевшиеся в плацкарте косточки на перрон.

На перроне вокзала кипела жизнь. Шла бойкая торговля продуктами питания. Вокруг здания вокзала и около составов бегали пенсионеры, бабки и маленькие дети. В руках у них болтались вёдра клубники, смородины и крыжовника. Ими же предлагались лотки с пирожками и картошкой. Кто-то махал верёвками с вяленой рыбой. Помимо самодельных снадобий менее умелые предприниматели предлагали с буквально «незначительной» наценкой продукцию близ- и дальлежащих комбинатов, заводов и фабрик. В их сумках на любой вкус легко находились свежее пиво, колбаса, чипсы, кальмары и даже мороженое трёх видов. Лицезрев всё окружающее изобилие разом, Лёха вдруг шестым чувством осознал, что самые трудные испытания ещё впереди. Как минимум, ближайшие двадцать часов.

Если бы в данный момент он посмотрел на милые, добрые лица своих сопровождающих, то ему и шестое чувство бы не понадобилось. Да и вовсе можно было спокойно проигнорировать все чувства, уж настолько явно вырисовывалась картина. И на этой картине новые русские жадно шарили нацеленными на съестное глазами. Шарили по бабкам, деткам и прочим торговцам в целях скорейшего приобретения чего-либо углеводистого. Их руки жадно хватали торговцев, пальцы забирали провиант, взамен пихая разноцветные бумажки. «Сдачи не надо», — единственная фраза, сопровождающая торговлю, сотрясала процесс покупки. Селекционный отбор при такой спешке практически не проводился.

Лёшик в страхе обернулся к поезду и случайно увидел у одного из своих соседей огромную чёрную сумку. Однако не сумка привлекла внимание моего товарища. Его юное сознание поразил тот факт, что в этой обители для вещевого имущества стали исчезать выкупленные у торговцев продукты с такой скоростью и в таком количестве, что у сумки должна была быть либо чёрная дыра, либо невидимый канал, по которому все брошенные туда провианты должным образом прямиком попадали на стол. Восемь бутылок пива, лещ, чипсы, жареные грибочки, душистая картошечка, сардельки по-баварски, эскимо трёх видов. Саша (или Паша) вдруг остановился — пауза в ожидании новых поступлений. И опять: орешки типа арахис, вобла, снова пиво, две палки колбасы, тушёный баран, сало. На большие наблюдения нашего морячка не хватило. Академик отвернулся, и приступ тошноты предательски подхватил его горло.

Остаток пути Алекс Зиленский помнит словно в тумане. Стучали колёса, мелькали верхушки деревьев. Между ними случались станции. И опять колёса. Мимо проходили люди, торговцы журналами и посудой. Дважды проводница предлагала чай, за что чуть не оказалась сиюсекундно послана в самый конец состава. Данному посылу помешало академическое воспитание и до горла забитый желудок. Положа руку на сердце, можно сказать, что нашему товарищу думать-то было сложно, не то что говорить. И если бы не открытое в купе окно, то Алексей мог бы и задохнуться. Одного глотка предложенного чая с лихвой хватило бы, чтобы сделать из него утопленника.

Наступила наконец долгожданная станция — родное Попойцево. Радостный Лёха, словно засидевшийся в гнезде птенец, почти выпорхнул из вагона. Хотя, если оставаться до конца честным, то он скорее всё-таки выполз, поскольку для полного порхания ему не хватало лёгкости в желудке, привратнике, двенадцатиперстной, тонкой и толстой кишках. И даже ампулярная часть rectum, казалось, вот-вот достигнет критической массы. Ощущение забитого, будто сточная канава, желудочно-кишечного тракта непременно тянуло вниз. Туда к земле. К рельсам и шпалам.

Ступив на перрон, наш товарищ упал в объятья к мамкам и папкам и оказался унесён ими вместе со своей спортивной сумкой. Счастливые лица соседей по вагону весело светились за плацкартным окном точно новогодние гирлянды. Ребята всё-таки успели голодному курсанту пихнуть пару сёмг и бутылку спирта девяносто шести градусов крепости. Кто же медику предложит меньше? И даже когда Лёха стоял у выхода и, держа сумки, взять уже ничего не мог, ему всунули под мышку толстенную палку колбасы. Впрочем, счастливый академик потерял её сразу, при первом же шаге на землю. Но он не заметил потерю, как и того, что новые русские усиленно махали ему в окно другой палкой мясопродукта. Зато подобное увидел мужик, провожавший на данный поезд свою восемнадцатилетнюю племянницу. Он очень взволновался и звонил потом, по приезде, и спрашивал дитя родное, как она доехала. Услышав, что хорошо, он звал бабушку, ехавшую вместе с племянницей, и тоже её долго спрашивал, как, где и зачем.

И Лёшик, и новые его соседи разошлись своими путями, не подозревая, что чуть не стали причиной инфаркта совершенно неизвестного им человека. Алексей ушёл с родными, а ребята покинули Новопопойцево вместе с вагоном. На их лицах светилось абсолютное счастье. Станция попрощалась, и поезд, волоча железные суставы, зашуршал дальше.

Придя домой, теперь уже второкурсник, Алексей Зиленский уткнулся носом в богато накрытый стол и в любящие глаза матери, в которых отчётливо горело желание быстрее накормить измученного казармой сына. На столе стояло всё: колбаса пяти видов, кило три жареного шашлыка, балык, рыба всех солёностей и копчений и даже почти всеми любимое сало. Последняя капля упала на чашу весов рвотного рефлекса, и Лёшик, уносимый неуправляемыми ногами, помчался общаться с так давно не видимым, до блеска намытым, белым фарфоровым другом, внутри которого так прелестно журчала холодная отхлорированная вода.

Да, уважаемый читатель, чревоугодие вредит организму в целом и душе в частности. Меру надо знать везде, в том числе и в еде. И вовсе не потому, что так написано во всех умных медицинских книжках и даже в священных писаниях. Нет, родной ты мой. Обжорство непоправимо несёт урон твоему и моему здоровью. Во-первых, это избыточный вес. Лишние килограммы. Обвисшие бока. Холестериновые бляшки. Стенокардия, ишемия и прочее. Во-вторых, заболевания: холециститы, панкреатиты и ещё куча различных проблем, кончающихся на «иты». Ну а в-третьих — это наши драгоценные зубы, которые, беспрестанно перемалывая пищу, стираются, засоряются объедками и поражаются гнилостным кариесом. И чем глубже он, кариес этот, тем хуже спится нам. Снов не посмотреть. Отдохнуть — не отдохнуть. И вообще, муки одни. Как говорится: «Ни встать, ни сесть». И вот после нескольких бессонных ночей (у кого на сколько терпенья хватит) мчимся мы к господину стоматологу. Болит, мол. Посмотри. Но и на приёме у последнего случаются разного рода опасности.

Однажды третьего октября, когда уже почти все вернулись из каникулярного отпуска, у Витька Халтурина разболелась верхняя шестёрка. Обнаружил он это за завтраком, когда чересчур твёрдая горбушка упёрлась в зуб и дала пронизывающую боль. Приём пищи Витёк окончил вяло, подошёл к старшине и вместо любимой биохимии отправился покорять академическую поликлинику.

«Острая зубная боль — восьмой кабинет», — с прозрачным лицом официально сообщила регистратор и дала нашему товарищу талончик. Как заветный манускрипт, больной донёс его до восьмого кабинета, на котором висела табличка: «Стоматолог-терапевт. Без стука не входить».

Витёк постучал:

— Вот, — сказал он, выдвинув вперёд талончик, будто щит.

Взяв «манускрипт» и усаживая пациента в кресло, доктор спросила:

— На что жалуемся?

— Верхний зуб справа, — как-то совсем уныло выдал больной дериват Витёк. — Шестёрка.

— Так-так. — Зеркало поползло по ротовой полости. — Глубокий кариес в шестом верхнем зубе справа, — огласила стоматолог вердикт, записывая диагноз в карточку.

Пока врач работала с документацией, Виктор успел рассмотреть бормашину и все свёрла, прилагающиеся к ней. «Как в гестапо», — подумал товарищ, хотя ни воевавшего деда, ни даже блокадной бабушки у него не было. Тем не менее последняя мысль повергла Витька в ужас.

Освободившись от писанины, к нему подошла врач:

— Чего такой унылый? — спросила она, глядя на него. — Не волнуйся, всё будет хорошо.

Унылый вцепился в кресло, открыл пошире рот и стал ожидать прихода лечения. Докторша надела перчатки, до глаз натянула маску и мягко, нежно-нежно и вкрадчиво сказала: «Ну-с, начнём-с».

Не тратя попусту времени, она моментально схватила бормашину, выбрала сверло и склонилась над лицом нашего несчастного товарища. В данный момент находящийся в кресле немного отвлёкся, поскольку его светлому врачебному взору открылось не менее светлое декольте стоматолога. После казармы и полуторасотенной оравы однокурсников, облачённых в одинаковую форму, оно выглядело божественно и даже как-то приятно к себе манило.

Виктор Халтурин вспомнил глубокое детство. Очень глубокое. Из недр подсознания всплыла информация о том, что его звали Витюша, а мамина грудь была доступна и днём и ночью. Он вспомнил её запах, вкус и даже исходящее тепло. Нежная, она давала жизнь и чувство приятного послевкусия. Витьку подумалось, что, может, именно отсюда у всех мужчин такая невероятная тяга к женской молочной железе?

Словно акушерскими щипцами из приятных грёз Витька вытащила включённая бормашина. Её лопасти закрутились по оси, и острый край прицелился прямиком на кариозный зуб. Буровая машина стремительно приближалась к загноившейся дырке. В каком-то миллиметре от цели Виктор услышал «Ой» и звук вылетевшего сверла. Последнее, звонко ударившись в верхнее мягкое нёбо, свалилось в горло, словно мячик для гольфа упал в просторную лунку. Трибуны рукоплещут. Победа!

Поглотитель железа даже не поперхнулся. Пустой курсантский желудок жадно поглотил несъедобный продукт. И тут же растворил. Докторша заметно побледнела.

Отбросив инструменты, свёрла и документацию, Витька потащили на рентген и ультразвук. Благо только парк пересечь. «Лишь бы не перфорация и кишечное кровотечение», — молилась врач-стоматолог. На самом деле она уже рисовала любые возможные последствия и, зная хищных до подобных инцидентов журналистов, видела огромные заметки в центральных газетах: «Дантисты-убийцы замучили будущего военного врача». Первые полосы жёлтой прессы и второстепенных каналов наперебой гласили: «Жестокая расправа над курсантом Акамедии коллегами», «Очередная долго выслеживаемая жертва врачей» и финальный аккорд: «Хладнокровная расправа стоматологов над второкурсником». Карьера уходила из-под ног. Да что там карьера? Врач уже вспоминала лечившихся у неё адвокатов.

Не найдя ничего подозрительного на рентгене, товарища привели на фиброскопию и долго ползали по его кишечному тракту, ища злосчастное сверло. Эндоскоп ползал и вдоль и поперёк, царапал пищевод и вызывал тошноту. На экране мелькали слизистая, складки, пузырьки желудочного сока и даже утреннее какао. Люди отчаянно искали пропавшую железку. Не найдя оной, профессора клиники ещё с полчаса крутили Витька, мяли, перкуссировали и заглядывали во все отверстия. В финале, ближе к трём часам дня, прописали ему слабительное и отпустили восвояси со строгим наказом изучать свои испражнения при каждом удобном (и неудобном) случае. И разумеется, ничего не есть.

Измученный гастроскопией (и руками академиков), Витёк вышел из клиники и направился на занятия. Ошарашенный, он даже не обратил должного внимания на то, что не только занятия, но уже и обед, и послеобеденное построение давно окончились. Больной зуб уже его больше не тревожил, а лежал во рту тихо и спокойно, словно чувствовал вину за всё случившееся.

Весь день напролёт в ротовой полости нашего товарища не побывало ни крошки. Держался он стойко и прицельно детально рассматривал свой завтрак, который постепенно покидал его изголодавшее тело. Ночью удалось поспать. Шесть часов. Наутро он всё-таки попил чаю с маслом и даже съел две ложки каши, после которых на душе стало легко и предстоящее (как пообещали профессора) пробурение кишечника ему не казалось столь уж грозным и смертельным. Оно послабело и как-то отдалилось от нашего однокашника. А на лекции он ещё и вздремнул, где ему приснился обнадёживающий сон.

Вот так для нашего братства начался второй курс. Помимо съеденных бормашин и выделенных свёрл он ещё ознаменовался тем, что из казармы мы переехали в отдельные кубрики и стали жить по три-четыре человека в комнате. Большинство ребят поселились кто с кем хотел, но некоторым всё же пришлось располагать свои косточки с товарищами, общий язык с которыми находился с превеликим трудом.

В один такой кубрик, отданный под тринадцатый взвод, как раз и поселили троих будущих эскулапов, смотревших на мир прямо в противоположные стороны. Родившись в одной стране, они существовали совершенно на различных материках. Другими словами, обращаясь по-русски, сожители слышали в ответ лишь непонятную иностранную речь.

Первого товарища звали Саша Глыба. Саша свою фамилию оправдывал полностью, носил пятьдесят шестой размер и без труда сливался с дверным проёмом. Известен он ещё был тем, что тремя курсами позже окончил Духовную семинарию и с шестого курса отчислился из Акамедии, пополнив ряды толстопузых попов Правонеславной Церкви. Идея же безгранично отдаться духовенству возникла в нём сразу после первого курса, когда он в родном посёлке (которому вот-вот должны были дать статус «городского типа») лично увидел, на каком же шикарном автомобиле разъезжает местный поп. Взвесив все за и против и сопоставив родную медицину и не менее родную церковь, Саша сделал совершенно очевидный вывод, который он окончательно и воплотил в жизнь в начале шестого курса. Тогдашней осенью он опоздал из отпуска, и начальник факультета перед всем строем читал его телеграмму: «Задерживаюсь. Иду пешком из святых мест». Ржали все шесть курсов факультета или, иными словами, ни больше ни меньше восемьсот пятьдесяти ртов, построенных руководством на плацу. Через неделю лицо из святых мест дошло до факультета. Именно тогда перед входом на факультет повесили яркий лозунг Володи Маяковского — известного в здешних краях писателя и поэта. Несмотря на написание лозунга в 1930 году, он остался актуален и в наши дни. Лозунг гласил:

Прогульщика-богомольца

                 выгони вон!

Не меняй гудок

                 на колокольный звон!

В общем, лозунг повесили, и святое лицо Саши дошло-таки до факультета. А ещё через три месяца оно (лицо) написало рапорт на увольнение. Вот таким нам запомнился бородатый курсант Саша Глыба.

Вторым сожителем злополучного кубрика назначили уже всем известного Ваню Кобаленко. Зная его не совсем нормальную адекватность, во всех каютах от него отпихивались чем могли, а тут вроде и кубрик пустой, и курсант всего один. Саша от Вани отпихнуться не успел, да и старшина как-то не по-доброму посмотрел. Вот они и стали жить. Ваня, правда, помимо природной дури, ещё и лентяем оказался жутким, так как сразу же стал пропускать свою очередь по уборке помещения. В итоге проживающие с ним соседи просто перестали убирать около его кровати, и вскоре под Ваниной шконкой скопилось столько пыли, что она до боли оказалась похожа на летний утренний туман.

Третьим в столь дружную компанию влился наш весёлый товарищ — психиатр Лёлик. Уже на вторые сутки пребывания обоим своим сожителям он поставил неутешительные диагнозы и стал судорожно думать, что же с этим делать. Сдать в клинику душевных болезней на лечение — нереально. Отправить в амбулаторном порядке в ПНД (психоневрологический диспансер), именуемый коллегами «Придурковатоневменяемый дом», тоже никак. В общем — без вариантов. Ведь всем известно, что именно осложняет лечение подобных больных. А если неизвестно, то я тебе сейчас расскажу, любимый читатель.

Психический больной просто-напросто, в отличие от соматического, не осознаёт, что у него есть проблемы. Если взять обычного человека, которого охватил приступ колики или грудной жабы, то он, скорее всего, сам вызовет себе помощь. Пусть даже, как правило, и не сразу. Душевнобольной же гражданин не знает, что он заболел. У него повышенное настроение, улыбка, которая не исчезает даже ночью, и различные признаки безмерного счастья или, наоборот, депрессии. Лёлик знал о подобных трудностях, поэтому изобрёл свою тактику.

Юный психиатр потихоньку стал вводить лечебные тесты, ставить мозговые опыты, но, к сожалению, достиг лишь только одного результата, который вскоре не заставил себя долго ждать. Как говорится: «Жила-была девочка.»

В ту чёрную пятницу Лёлик досрочно сменился с наряда и, уморённый приборками, начальником и тумбочкой, упал без сознания на аккуратно застеленную с утра шконочку. Сон ворвался в его измученный мозг ровно в тот момент, когда щека психиатра соприкоснулась с гладкой поверхностью ватной подушки. Говоря проще, товарищ уснул, за два сантиметра не доходя головой до наволочки. Ноги забрались на кровать самостоятельно. Руки безжизненно повисли лианами.

Сон оказался прекрасен. Он напоминал чистый лист бумаги. Как безмятежная долина. Как спокойное море. Иными словами, сон был пустым. Лёлик сопел и даже, возможно (я сказал: возможно), пускал слюни на подушку.

Именно в подобном безоружном состоянии на девяносто второй минуте отключки уснувшего и застали «сокамерники». Когда Саша и Ваня увидели находящегося в глубокой дрёме товарища, в глазах у них вспыхнул хищнический блеск. Они налились кровью, зрачки сузились, а левое нижнее веко зловеще поджалось к верхнему. На лице нарисовался оскал, а край правой Ваниной штанины, и без того висевший выше левой, поднялся по голени аккурат к коленке. Ребята, засучив рукава, приблизились к телу.

Бесшумно схватив простыни, они, недолго думая, привязали Лёлика к его железной подруге. Они зафиксировали Алексея настолько крепко, что даже родная мать не смогла бы его вызволить. Однако Ивану Кобаленко простой фиксации показалось мало, и он для большей надёжности ещё прихватил шёлковыми нитками накрывающее спящего одеяло к матрасу. «Вернее будет», — пояснил добрый Ванюша шёпотом.

Лёлик проснулся в тот момент, когда в кубрике запахло жареным. Об этом сначала сообщил нос. Нехотя открыл пришитый своё левое око, вслед за которым почти одномоментно раскрылось правое. Секунду спустя очи изумились, Лёлик — нет.

Подле кровати, ключицей к ключице, стояли два товарища: Глыба и Ваня. У первого в руках находился предмет, похожий на кадило, из которого тонкой струйкой тянулся извилистый дымок. У второго перед глазами лежал толстенный талмуд, издалека напоминающий учебник по душевным болезням.

Привязанный друг успел точно на начало церемонии. Товарищ с кадилом как раз начал петь церковную песню, из текста которой Лёлик смутно разобрал, что друзья изгоняют некую нечистую силу. Сопоставив данный факт с тем, что он оказался связан, будто запеленутый младенец, герой наш понял, что силу эту нечистую выгоняют из него. Алексей задёргался. Пение усилилось.

Под таким натиском психиатр стал кричать и даже вспомнил несколько парабранных словечек. Он назвал их сначала по-медицински: «Дебилы» (дебилизм — медицинский термин, обозначающий одну из степеней умственного недоразвития. — Авт.). Затем классически: «Волки позорные». И наконец, по-английски: «Дети пляжа» (другое, нелитературное значение фразы «son of a beach» можно представить как «сукины дети». — Авт.). При этом Лёлик умудрился им припомнить, что в стране демократия и они грубо попирают его конституционные права. Сказал он это своим мучителям, правда, тоже не очень вежливо. За подобную демократию и смелые медицинские диагнозы будущий психиатр и получил кляп в рот.

Заткнув таким нехитрым образом громкоговоритель, «православные» продолжили святой обряд. Через двадцать минут нечистого изгнали, и товарищи отступились.

Оставшись в каюте один, без помощи чёрной силы и намертво пришитый к кровати, наш академик пробовал мычать, стонать и прыгать вместе с кроватью. Однако на издаваемые звуки никто не шёл.

Вызволил же Лёлика из плена дядя Слава, живший в соседнем кубрике, поскольку услышал глухие удары в стенку. Бум-бум-бум. Как оказалось впоследствии, удары производила свободная, никак не зафиксированная, светлая голова будущего толкового психиатра.

Лёлик, как настоящий будущий врач, хоть и не славился злопамятностью, однако, будучи человеком образованным, всё всегда досконально записывал. Не стал для него исключением и случай с изгнанием. Спустя несколько дней друг наш показал соседям по кубрику, где на самом деле зимы ракуют.

В этом месте хороший читатель может сладко сидеть и потирать руки. Ага, знаем-знаем, как в армии наказывают. Вариантов много. Можно ночью зубной пастой обидчика намазать. Можно шнурки морскими узлами связать. А можно и просто всю обувь суперклеем к полу пришпандорить намертво. Однако наш толковый товарищ не стал мелочиться и заниматься шмотко- и членовредительством. Нет. Он поступил грамотно. Прямиком на медицинский манер.

В самый обычный, ничем не приметный четверг кубрик собрался для вечернего чаепития. Отпетый Лёлик, воспользовавшись моментом, незаметно подмешал в кружки славным сородичам по кубрику ударную дозу снотворного. А если сказать точнее, то он подсыпал вдвое больше допустимой по инструкции нормы. «Не с алкоголем же мешаю», — подумал он, зная, как опасно совмещать спиртные и снотворные напитки. С подобными мыслями друг наш и опустил в чай «коллегам» по паре белых таблеточек. Спустя буквально пятнадцать минут «друзья-правонеславные» прекрасно и мирно посапывали на своих застеленных коечках. Они уснули младенческим сном сразу же, как их тело ощутило родной ватный матрац. Доказательством глубокого сна служил обильный, отделяемый на подушку секрет слюнных желёз.

Поутру довольный проделанным манёвром Лёлик тихонечко собрал свои учебники, сложил халат и убыл на занятия. «Приятных снов», — прошептал вслух сокурсникам наш психиатр (будущий), бережно прикрыв за собой дверь. Соседи мирно похрапывали и ответного пожелания Лёлику никоим образом не выразили.

В пятницу, как по закону жанра (и наш друг об этом знал), проходила проверка убытия курсантов на занятия. Шмон стоял грандиозный. Показателем высокой степени шмона являлись несколько описываемых ниже моментов.

Во-первых, закрытые двери выламывались без сострадания к замкам и петлям. Во-вторых, неубранная посуда летела на пол, вслед за которой катились шмотки и не заправленные шконки. И в-третьих, вдогонку к шмоткам швырялись неаккуратно застеленные простыни и разбросанные книги. Притихшая дневальная служба в тихом ужасе наблюдала за всем этим в перископ из-за расположения тумбочки. При этом она бы и помечтала схорониться вообще где-нибудь подальше, но позади лишь гальюн, и исчезнуть совершенно и абсолютно негде.

Кубрик № 46. Там спит Васька. Вскрывается и объявляется:

— Дневальный, ведро воды сюда! — жесток начальник курса в порыве.

— Есть! — Тут же слышны бегущие по палубе шаги.

— Спасибо, Евгений Евгеньевич, — уже мягче благодарит начкур.

Через минуту весь мокрый и взъерошенный зайка Василий вяло лепечет раскатистые извинения и заверения в осознании себя как последнего негодяя. Кончается его монолог клятвой неповторения подобных ошибок в дальнейшем. На лице ИА Газонова удовлетворение — этот «белый воротничок» своё получил. Пока.

Кубрик № 21. Там спит Акула (это как лодка — 941 проект). После вчерашней игры в «очко» и ненужности его на первой паре он разложил себя в беспамятстве. Вскрывается и объявляется:

— Дневальный, ведро воды сюда!

— Так в ведре нет больше воды, тащ командир!

— Форманов, сейчас вода должна быть ВСЕГДА!

— Есть! — молодцевато отвечает Форманов и со словами: «Простите, пацаны» тащит очередную порцию освежающей жидкости.

Пока происходит расправа, начкур замечает на стене плакат с жирной надписью. На плакате изображена миловидная девушка в синем купальнике. Надпись в рамочке гласит:

Александр Глыба оказался истерзан замом по полной программе, но, несмотря на громоздкий монолог о вреде чрезмерного сна, всё же на вторую пару успел. А если бы не успел, то мог уже никуда не спешить и спокойно бы остался в нашей памяти вечным второкурсником. Но Саша в те времена ещё до конца не опопел (опопеть — это как опупеть, только в три раза круче и с законченной Духовной семинарией), посему испытывать судьбу не стал. На вторую пару он явился ровно за десять минут до её начала.

Второй парой в учебном расписании значилась стандартная лекция по гистологии. Одурманенному снотворным зельем Саньку она представилась совсем непосильной ношей. Лекция упорно клонила его в сон, беспощадно плющила о парту и нагло вырывала ручку из рук. На пятнадцатой минуте занятия будущий поп А. Глыба встретился с лакированной поверхностью столешницы и убыл в долгожданное небытие.

Естественно, всем нам ясно, что и без снотворных таблеток будние учебные дни медиков тяжелы, как Авгиевы конюшни. К тому же их ещё и шесть. Учебных дней этих. И протекают они с раннего утра и до позднего вечера. Тянутся, словно им завтра надо. Понедельник, вторник, среда. И вот уже к субботе кажется, что сил совсем не осталось. И лишь предстоящее воскресенье греет душу и холит тело: наконец-то есть возможность по-настоящему расслабиться и отдохнуть.

В воскресенье утром вы просыпаетесь, тянетесь во все стороны и думаете: «Вот оно, счастье». Затем вальяжно переворачиваетесь на другой бок и продолжаете смотреть дальнейшие сны. Через час, когда отработанная жидкость подпирает к горлу, вам приходится встать. Встав, вы плетётесь в гальюн и, стоя у писсуара, думаете: «Нет, вот это — счастье». И каждая клеточка вашего усталого организма радуется. Она пляшет и посылает в головной мозг эндорфины, как бы подтверждая: да — это Истинное Счастье!..

Воскресное, не совсем раннее утро. Умывальник. Свет от недавно взошедшего сентябрьского солнца мягко отражается в зеркалах, пробуждая на полу, стенах и потолке множество солнечных зайчиков. Рядом с последними пробуждаются и слоники, и прочие доселе невидимые зверушки. Они бегут по плитке, перескакивают через пороги и запрыгивают в расположенный по соседству гальюн. Воздух в умывальнике свеж и чист: почти весь курс в очередном увольнении.

Спозаранку в храме умывальников и смесителей находятся всего два человека: Саня Забирский и Вадимыч. Саня намылился, словно как в бане, и клочья пены с лица, ушей и волос падают хлопьями, разбиваясь об старую фарфоровую раковину. Подвальный душ опять закрыли, поэтому вновь пришлось мыться на родимом курсе. Саня трёт себе спину, моет брюхо и снова пенит голову. Он — парень здоровый и крепкий, как и большинство на нашем славном морском факультете.

Вадимыч чистит зубы, периодически сплёвывая ночной налёт в умывальник. Кто-кто, а он твёрдо помнит, что каждый зуб, дабы освободиться от всякого рода гадости, должен непременно получить не менее сорока чистящих движений. Именно поэтому Вадимыч снова мочит щётку и продолжает полировать челюсти. Помассировав подобным образом во рту минуты три, он скалит зубы и, довольный проделанной работой, будто Нарцисс, любуется на них в зеркало.

В какой-то момент в умывальник заходит начальник курса, находившийся с утра в расположении по случаю стояния в наряде ответственным по факультету. Заходит в майке, штанах и тапках на босу ногу, что прямо говорит о совсем недавнем его пробуждении. Глаза начкура ещё не до конца раскрылись, как и мысли ото сна отойти не успели.

Тот факт, что начальник курса присутствует в расположении курса, знали немногие. Остаток субботы прошёл в наряде по камбузу, а рано утром на курсе только господа овощники: им всё равно до завтрака работы нет, если с вечера всю картошку почистили; поэтому они пока всё ещё давят лица (и другие части тела) о подушки. Саня как раз и значился в тех овощниках.

Вадимыч, увидевший начкура, разумеется, не замедлил поздороваться с ним. Однако поскольку рот его продолжал полироваться и вымачиваться зубной пастой, сделал он это более чем почтительным кивком. Газонов одобрительно кивнул в ответ и сделал начальнический жест номер два, разрешающий дальнейшее существование всем присутствующим. Затем, примостившись у противоположной раковины, капитан открыл кран с водой.

Немного продрав глаза при помощи извергающейся из крана жидкости, Газонов огляделся в поисках мыла. Не найдя оного поблизости, начальник обратился заспанным, абсолютно не похожим на свой (будто когда-то занимался пародией), голосом к Сашке Забирскому:

— Юноша, не будете ли вы так любезны угостить меня мылом?

Смурной, уставший после двух тонн (четыре штуки в ванном эквиваленте) картошки (мелкая, сволочуга, пока почистили — обалдели вконец) и отбившийся после трёх часов ночи, Санёк моментально бурчит в ответ:

— А пи..юлями тебя не угостить?.. (И он не имел в виду слово «пилюли».)

Здесь надо сделать отступление. Дело в том, что Саша вовсе не слыл каким-то хамом или невеждой. Нет. Просто воскресное утро, субботняя картошка и не проснувшееся серое вещество сложились воедино, дабы как раз и предложить угостить кого-нибудь чем-нибудь крепким. Вот он и предложил. Громко так. С интонацией.

…Немая сцена, и Вадимыч, со стоном оседающий в раковину всем туловищем, от смеха даже разогнуться не может. Да что там разогнуться, скажем прямо: он даже пастой весь обделался.

Не замечая ржущего товарища (видимо, крепко недоспал), Саня очухивается только после слов тоже не маленького начальника, к которому неожиданно вернулся собственный голос:

— Ну, давайте, юноша, попробуйте угостить!..

Намыленный глаз внезапно ошарашенного Санька крайне жалобно посмотрел на начальника. Посмотрел так, как кролик смотрит на удава перед смертью. Дыхание неожиданно спёрло. Сердце застучало будто заполошенное, а шоколадный глаз (тоже, кстати, намыленный) сжался, как на пожаре.

— В моём кабинете как раз и угостите, — окончательно добил Сашку Газонов.

После этих слов Александра покинул не только сон, но и пена, как будто чувствуя свою вину за всё случившееся.

А спустя пять минут исчезли и штаны, которые, впрочем, наш товарищ так и не успел надеть. Сашка Забирский стоял на ковре начальника, который угощал его мозг пилюлями собственного производства. Говорят, Газонов для порядка даже приложился ремнём. Два раза.

А Вадимыча потом всё же разогнули.

Через полчаса.

Однако Игорь Андреевич не только ругал нас на чём свет стоит. Нет. При первой возможности и подходящем случае он всячески защищал нашего брата от вышестоящего начальства, которому, казалось, хлебом не корми, дай докопаться до младших курсов. И любимый вариант подобного докопалова — проверка порядка в кубриках.

Кубрики проверяли все. Даже самый последний зам нет-нет да нагрянет с проверкой в расположение курса. Именно так и прибыл к нам один из замов. Прибыл он нежданно, но уже к этому времени курс пришёл почти к полному пониманию нужности чистоты в своих «берлогах».

Зам оказался довольно терпеливым и добрался аж до последних кубриков. Когда он зашёл в последнюю каюту и увидел там тоже порядок, он как-то опечалился. Его надежды на ругань и последующее коленопреклонство подчинённых, убивающихся в извинениях, накрылись, так сказать, медным тазом. Зам вздохнул и наморщил лоб. Всегда выручавшая его мысль, основной лозунг которой гласил: «И до столба можно докопаться», казалось, никак не хотела шевелиться. Однако прирождённый инстинкт настоящего военного не дремал. Он подсказал заму, что можно прицельно проверить рундуки. Однако в рундуках тоже оказалась идиллия. Идиллия — если смотреть туда гражданским глазом. А вот если бросить туда хоть одно военное око, то сразу обнаруживался косяк. И именовался косяк как чересчур большое количество обуви. Обувь стояла рядами и даже этажами, хоть и аккуратно.

— Это что? — задал военный вопрос зам.

— Обувь, — ответили ему на том же языке.

— Я сам вижу, что обувь, — проворчал зам. — Сколько её там?

И не дождавшись действий со стороны медлительной вахтенной службы, сам стал считать обувку злополучного рундука.

— Тридцать три пары! — воскликнул он. — Ужас. Непорядок. Это вам моё замечание. — И, довольный собой, он упёрся в свои замовские пенаты.

ИА Газонов не выглядел настолько военным. Он тоже, как и простой обыватель, не разумел, отчего же у человека не может иметься столько обуви. «У некоторых особей женского пола на одной полке стоит большее количество и ничего, — говорил он нам. — Тем не менее с военными надо поступать по-военному, — продолжал Игорь Андреевич. — Посему тому, кто напишет, для чего необходимо будущему военно-морскому доктору столько обуви, даю пять суток к отпуску».

Ребята восприняли это как шутку и забыли (здесь: забили) написать требуемую информацию. Для меня же, дорожившего каждыми сутками вдали от военных, подобный шанс оказался подарком. В тот же вечер родился мой знаменитый рапорт, обосновывающий нужное количество ботинок, тапок и прочего, что легко можно напялить на драгоценные ступни ног.

Рапорт я отдал и, несмотря на небрежное фырканье замначфака и недооценку объяснений по обуви, свои пять суток я у Андреича получил. «Вот и отлично», — подумал я и стал готовиться к академической конференции. Научной конференции, если кто не понял.

В те времена в Акамедии проходило весьма много разного рода научных конференций. Выступали на них всевозможные профессора, а некоторых даже приглашали в Маскву, дабы они и там поделились своими ценными знаниями.

Как-то раз в провинциальном городе нашего Царства Маскве проходил слёт, чего-то вроде консилиума заслуженных преподавателей. Сборище намечалось приличное, и от Акамедии на столь важное мероприятие выделили сразу троих блистательных педагогов. Физика, химика и биолога. Педагоги собрались в короткие сроки, почистили и без того сверкающие ботинки и убыли на слёт.

Прибыв в Маскву, честно отсидев все чтения и семинары и даже выступив самолично, они, естественно, решили подобное дело отметить. Для отмечания все преподаватели собрались у одного из эскулапов в номере, открыли соответствующие пробирки (они же спиртсодержащие ёмкости) и давай отмечать. По-академически. Спокойно, чисто и без закуси. И всё бы ничего. И никто бы не пострадал. Как говорится: «Нажрались бы и лежали», если бы не вмешался господин Случай. А случай, надо сказать, самый простой. В середине процесса отмечания в люстре неожиданно (для окружающих), но закономерно (для лампочки) перегорела стоваттная лампочка. Ну, перегорела и перегорела. И шут с ней. Однако далеко не свежие на голову академики не смогли проигнорировать подобный факт. Привыкшие к порядку и дисциплине, они тут же позвали ответственного за подобные дела человека. Пришедший человек спокойно поменял им лампочку, а перегоревшую по неосторожности оставил на столике. Так сказать, на память. Своего барахла у электрика и без того хватало. Итак, представьте. Преподаватели уже изрядно наотмечались, сидят, балдеют. Мысли, голова, ноги и другие члены широко расслаблены.

И вдруг после очередной опрокинутой мензурки глаз одного из педагогов падает на бесхозно оставленную перегоревшую лампочку. Зрачки педагога расширяются, и он начинает мыслить не по-детски. Помыслив с минуту-другую, академик молниеносно просвещает остальных коллег, что если лампочку накаливания засунуть в рот, то обратно ее уже никоим образом не вытащить. Хоть как. Хоть каком. Никак. На предмет прохода и выхода тел и предметов относительно тех или иных отверстий завязывается оживлённый педагогический спор. Один из оппонентов — преподаватель медицинской биофизики — возмущённо говорит:

— Как так?! Я, кандидат наук, со всей ответственностью утверждаю, что если можно засунуть, то опосля и вытащить нетрудно!

С этими словами, предварительно выхватив у коллеги лампочку, биофизик моментально и решительно сует её себе в рот. Тут же пытается высунуть, а она, разумеется, не высовывается. Они её тянули, поворачивали и далее по-разному пробовали — не выходит и всё. Застряла, так сказать, по-собачьи. Помучавшись минут пятнадцать, преподы плюнули (все, кроме физика, — он плевать не мог) и решили ехать в травматологический пункт.

На счастье (или на горе), травмпункт находился поблизости. По масковским меркам. Академики поймали на улице такси и поехали. Приехали. Нашли медсестру.

— Вот, — говорят, — у нас в машине мужик имеется, с лампочкой в ротовой полости. Вы, как медицинский рабочий класс, обязаны нам помочь!

Медсестра, с подобным ранее не встречавшаяся, думает: «Ишь, юмористы понаехали!» Подумав так, она начинает их посылать. Далеко посылать. Туда, откуда уже не возвращаются, посылать. Однако при предъявлении потерпевшего она мнение своё изменила и в испуге убежала за хирургом. Последний, тоже уже не молодой мужчина, вскоре приходит, как на малых детей на преподов смотрит.

— Ага, — говорит он.

— Доигрались, — твердит он.

— Лампочку съели, — улыбается он и бьёт ребром ладони по месту, в котором нижняя челюсть соединяется с черепушкой.

У биофизика рот открывается ещё шире. Лампочка, будто заправский заяц, выскакивает из зубного плена и падает в ладонь к хирургу. А потерпевший так и остаётся стоять с открытым ртом. На немой вопрос горе-коллег «про рот» врач объясняет, что подобная аномалия статистически нормальна. Просто мышцы оказались изрядно напряжены, а теперь, наоборот, чрезвычайно расслаблены и сокращаться покамест не собираются. Однако часа через три можно уже будет пробовать говорить. И возможно, даже что-нибудь откушать.

Ну, ладно. Три так три. Заслуженные преподаватели благодарят доктора, как это положено, и направляются назад в гостиницу. Разумеется, на такси. Биохимик спереди, остальные сзади. Первый и говорит:

— Она не подвергается там химическим превращениям! Не могу понять, по какому принципу лампочка не выходит?

Биолог поддерживает:

— Такого просто не может быть! Это за рамками миросоздания!

— Не мошет? А ты поплобуй, — ехидничает пострадавший биофизик и передаёт сомневающимся выскочившую ранее лампочку.

Биолог, как-то совсем не думая, засовывает последнюю в рот, пытается высунуть, а она фиг. Не высовывается. Стоит, будто влитая. Едут назад в знакомый травмпункт. Ловят медсестру. Та в истерике мчится за хирургом. Хирург успокаивает медсестру, долго смеётся, приговаривая: «Ага. Доигрались. Лампочку съели?» И опять ловким движением ладони освобождает рот второго препода от вожделенного предмета освещения. Вытаскивает. Получает благодарность. Отпускает.

Педагоги, выйдя из травмы, вновь ловят такси. Молча едут в гостиницу. Двое сидят с приоткрытым ртом, что налагает на них некий шарм тупизны. Водила, видя подобных товарищей, спрашивает: «Что, дебилов везёшь?» Единственный уцелевший и способный внятно говорить биохимик отвечает: «Какие дебилы, это кандидаты наук. Просто они лампочку в рот засунули, а вытащить, априори, не смогли».

Водила косит глазами. Не верит. Его убеждают. Он не убеждается. Ему доказывают, а он не доказывается. Тогда со словами: «Сам виноват» ему тупо передают лампочку. Таксист сует её в рот и всё. Пойман. Исход известен. Разворачиваются. Едут в уже родной травмпункт. Ловят медсестру. Она в крайнем шоке. Её откачивают, успокаивают и посылают за хирургом. Приходит он. Долго и обильно матерится.

Ржёт. Опять говорит: «АгаДоигралисьЛампочкуСъели» и отработанным до мастерства методом проводит процедуру излечения. После излечения доктор показательно разбивает лампочку об стол. Говорит: «Чтоб впредь не соблазнялось!»

Ладно, садятся снова в машину. Благодарный водила с открытым ртом везёт всех в гостиницу. Не доезжая последней, машину останавливает ментработник. Как и положено, когда документы в порядке, он начинает докапываться. Спрашивает, в чём дело: три дебила и мрачный алкаш в одной машине. Водитель сурдопереводом пытается всё объяснить, но у него ничего не получается. Единственно нормальный, но изрядно подвыпивший биохимик разъясняет служителю Органов, в чём, собственно, дело. Тот разворачивается и молча идёт в свою будку. В будке гаснет свет. Служитель возвращается, открывает заднюю дверь и жестами просит всех подвинуться. Садится, и становится очевидно, что служитель тоже пойман на лампочковый крючок: из его рта бессовестно торчит цоколь служебной лампочки. Едут в родимый (ближе только мать) травмпункт. Ловят знакомую медсестру. С трудом доводят её до самотранспортабельного состояния. Она на неслушающихся ногах направляется в сторону кабинета хирурга. Оттуда раздается жуткий женский вопль. Спустя две секунды мимо проносится медсестра с безумной гримасой на лице. Из кабинета выходит хирург, но что-то в нём не так. Присмотревшись внимательно, все понимают: надо искать нового врача. Из ротовой полости медработника предательски торчит цоколь стоваттной лампочки.

Конечно, ошибки в обращении с собственным ртом хоть вещь и неприятная, но на самом деле не такая уж и страшная. А вот если в голове что-нибудь реально нарушено, то здесь уже сложнее история. Главное только, чтобы с возрастом это прошло.

Микробиология для многих из нашего братства прямо прошла мимо. Всем своим караваном знаний про свойства различных бактерий, вирусов и прочей нечисти она минула наш строй, даже не помахав носовым платком. Впрочем, самыми наглядными пособиями для банды курсантов остались не страницы учебника, а рекламные ролики «Доместоса» и прочих «гадких утят», в которых изображались вышеупомянутые твари, их родственники и окружающая среда. Нет, не могу сказать, что мы не учили данный предмет. Учили. Только в безграничном потоке дисциплин, протекающих параллельно, полученные сведения о микробах потерялись уж слишком как-то быстро.

Кафедра микробиологии располагалась на одном из верхних этажей УЛК (учебно-лабораторный корпус). Кабинеты кафедры так неосторожно оказались оборудованы газовыми горелками на каждом рабочем месте обучающегося, что и не надо быть Чеховым, чтобы понять — «выстрел неизбежен», как и праздник попы в зимнюю сессию второго курса (об этом позже).

Вкратце об участниках этой далеко не шекспировской трагедии.

Константин — непризнанный поэт, танцор и музыкант нашего великого курса. Обладал врождённой галантностью, интеллигентностью и прочими качествами, абсолютно не сочетающимися с нынешними реалиями наших Сооружённых Сил. Учился Костя хорошо, и его ответственностью можно было без труда затмить Солнце.

Стасик запомнился всем абсолютно идиотским отчислением с потока за два месяца до окончания alma mater из-за несданного экзамена по гинекологии. Но в настоящей истории скорее всего сказалось его исконное происхождение — сам он родился на юге нашей страны, практически в самом Хачистане, где, как известно, очень жарко и много всяких любителей пострелять.

Итак, начало первой пары. Все расселись по местам, старший доложил присутствующих-отсутствующих и, получив команду, тоже занял своё место. Преподаватель, уже утомлённый начавшимся понедельником, даёт задание: приготовить на стекле препарат стафилококков и опрометчиво удаляется на утренний чай.

Дотошный читатель в данном месте может легко воскликнуть: «Какой ещё чай в учебное время?» К сожалению, почему именно чай, а не кофе или другие какие дела, автор уже доподлинно сказать не может. Либо традиция у микробиологов на сей счёт существовала, либо чай недавно завезли, либо звёзды так расположились, я не знаю. Однако факт ухода преподавателя именно на утреннее чаепитие (и никакое другое) впоследствии оказался подтверждён не единичными свидетельскими показаниями. И, положа руку на сердце, могу сказать: а почему бы и нет? Задание ведь дано. Чего же боле?

Итак, вернёмся в класс. Особо не вдаваясь в подробности технологии осуществления поставленной микробиологической задачи, остановлюсь на этапе закрепления колонии бактерий в виде капельки на стекле.

Для того чтобы осуществить подобное, не нужно слыть Ломоносовым. Достаточно всё упомянутое выше просто поджарить над пламенем горелки. Всё элементарно и просто. Но, и кому-то это может показаться странным, эту самую горелку надо ещё и зажечь. Впрочем, подобное действие тоже вполне осуществимо — открути винтик-вентиль в основании горелки, чиркни спичкой и получи драгоценный голубой огонёк.

Константин, будучи человеком образованным и осторожным, в мыслях допускал всякие возможности воспламенения предоставленной ему горелки. Именно поэтому к ней он подошёл со всей предусмотрительностью. Встав на безопасном расстоянии и немного открутив вентиль, академик выполнил первую попытку зажечь огонёк. Другими словами, он чиркнул спичкой и на вытянутой руке поднёс её к отверстию горелки. Другой рукой, не менее осторожно, он начал по миллиметру ослаблять вентиль. Но Костя не мог учесть одного (основного фактора успешного поджога), что Стасик, находясь в положении главы совета директоров Газпрома, сидел на центральном кране, обеспечивающем подачу голубого топлива на весь ряд столов. В том числе и на тот стол, за которым оказался бедолага Костик. И вот, находясь у руля, Стас, разумеется, перекрыл газ и с умилением наблюдал, как его однокурсник безуспешно пытается добиться хоть капли огня.

Костя, чуть не опаливший пальцы при первой попытке, приступил ко второй. Он зажёг новую спичку и открыл вентиль наполовину — прежний результат. Никакой. Ещё одна попытка. Ещё одна спичка и полное раскрытие — тишина. Не горит и не шипит. Раздосадованный, Костя даже не мог выругаться. Воспитание не позволяло. Вздохнув, он покрутил горелку, послушал, пропальпировал и не нашёл ничего умнее, чем осуществить поджог пламени под визуальным контролем попадания искр в сопло, а то вдруг чего. Для последней цели он вновь максимально открыл вентиль, нагнулся к нему лицом, стал чиркать туда спичкой и заглядывать.

Не знаю, что конкретно он там увидел, но вся группа сначала услышала «Ой» и, обернувшись, увидела Костю, объятого пламенем, не понимающего, что пора бы голову и убрать, а то так и опилки могут загореться в черепушечке. Это увидели все, все кроме Стаса, который после того, как дал полную газификацию, ползал по столу в истерических судорогах смеха. И даже гордость кафедры, довоенный лозунг Владимира Маяковского:

Не издевайся на заводе                    над тем, кто слаб, Оберегайте слабого                    от хулиганских лап

не смог остановить воспламенения Константина.

Костя отделался легко — брови, ресницы и чубчик настоящему мужчине не так уж и нужны. А вот потерю культурной речи Константину вряд ли кто-то восстановит. Он так и ругался матом (причём не только на Стаса), пока у него не отросли все вышеперечисленные дериваты кожи. И даже позже был замечен в употреблении крепких бранных словечек.

Наряду с Костей от дара Прометея пострадал и Александр — ещё один наш коллега. Обернувшись к товарищам, которые сидели на задней парте, и, протянув за стёклышком руку, он поджёг рукав халата. Когда он отвернулся, это увидели его друзья-однокашники. Опять же, на происходящее со сдерживаемым смехом смотрела вся группа, пока Саша не вскочил с горящей спиной, после чего все дружно заржали и сползли под парты. Кто-то начал хрюкать, кто-то заикаться в приступах истерического смеха, но никто, никто не пытался помочь «Варягу», объятому пламенем. В общем, как и водится, за последние пятьдесят лет фраза «Люди, помогите человеку» сменилась на диаметрально противоположное: «Кто-нибудь снял это на камеру?».

Так и здесь.

Мы до сих пор не знаем, кто потушил Саню.

Несмотря на слегка подгоревших товарищей и полученные ими увечья, я лишний раз благодарю судьбу за то, что подобные шутки на кафедре микробиологии не стали традицией. А то так и до выгорания всего УЛК недалеко. Нет. Нам лишние традиции не нужны! И в данном вопросе не стоит самоуправством заниматься.

Между тем могу заявить, что отстаивать позицию непоявления новых традиций меня заставляет и без того огромное их количество. Ведь давно уже известно, что на славном Военно-морском Флоте имеется много приятных и очумелых ритуалов. В этом плане и учащиеся ВМедА им. С. М. Кирова пытаются не отстать от остальных моряков Министерства Охраны. Они чтят и берегут историю и память своей родной медицинской Акамедии.

Для наглядности ситуации напишу, что одни, например, перед выпуском в знак благодарности и уважения натирают до блеска ботинки и пуговицы у памятника несравненному Сергею Петровичу Боткину, стоящему напротив клиники военно-пулевой хирургии. Другие пробуют отшлифовать прелестный бюст и ногтевые пластинки самой покровительнице медицины, неподражаемой царице Гигее, стоящей прямо перед штабом нашего ввуза, на улице Абитуриента Лебедева. И даже Димка Тарумян ещё успел ввести действие, ставшее традицией, засняв этот подвиг на фотокамеру. Впрочем, ничего сверхъестественного тут нет. Он не изобрёл велосипед. Димка лишь посвятил Гигею в моряки, надев на неё флотскую тельняшку.

Однако все перечисленные обычаи прекрасно видны и радуют глаз прохожих и проезжающих. Именно поэтому хочется написать про одну медико-акамедическую традицию, несколько скрытую от взоров обычных обывателей. И традицию потрясающую.

Пожалуй, в списке самых нервотрепательных экзаменов в мединститутах «нормальная анатомия» не только находится в явных лидерах, а возможно, и уверенно занимает самую первую позицию. Экзамен по данной дисциплине сдаётся в середине второго года обучения, зимой. Все его очень боятся и готовятся довольно основательно. Но чтобы окончательно победить страх предстоящего испытания, перед экзаменом необходимо соблюсти один исторический обряд-ритуал. Предэкзаменационный, так сказать, культ. Обязательно соблюсти. Иначе нельзя.

Интерес проводимого курсантского обычая хоть и кроется в его названии — «праздник ягодицы», однако до конца не раскрывает истинной сути данного мероприятия. А суть состоит как раз в том, что курсанты, задействованные в последнем, раздеваются до ботинок, оборачиваются в белые простыни (а кто и нагишом) и ровно в полночь выходят во внутренний двор Пентагона. Очутившись во дворе, участвующие в ритуале люди тут же начинают кругами носиться по двору. Причём носиться сломя голову. Какую оценку хочешь, столько кругов и надо преодолеть. Во время столь увлекательного забега старшие товарищи с более высоких курсов тоже спать не желают. Они действуют. А именно сыплют на празднующих из окон бумагу, газеты и прочую ненужную мишуру. Некоторые даже доходят до того, что поливают несчастных второкурсников водой. Считается, что после подобного крещения каверзные билеты тебе не страшны и экзамен окажется сдан на «отлично». При условии, правда, полного преодоления пяти кругов. К сожалению, нашему полукурсу не повезло. Начкур приехал в расположение и официально запретил столь необыкновенный предновогодний праздник.

Второй наш полукурс, видя подобный беспредел со стороны руководства, чётко понимал: сдача опасного экзамена под угрозой. Ясность по сему поводу привносилась и оттого, что за подобное говорили голые факты. Из семидесяти пяти человек нашего полукурса всего пятнадцать пятёрок, по двадцать пять четвёрок и троек, а остальные двойки. Врагу такой участи не пожелаешь. Именно в силу оценочных показателей второй полукурс в день перед «праздником попы» и разработал коварный и зловещий план. Конкретный план по временному выключению начальника курса, капитана м/с Газонова ИА, из нашего общего строя. Строя человеческого, если кто не понял.

Для вышеупомянутых целей в начкуровский чайник с водой добрыми людьми оказалась подмешана определённая доза снотворного. Ключ от заветного кабинета раздобыли у писаря его начкуровского величества Сашки Кузьминова (среди своих просто Кузьма). Деликатненько изъяв чайник, товарищи академики воплотили в жизнь начальную часть своего плана.

В средней части плана, когда Игорь Андреевич прибыл на курс, произошёл неожиданный сбой системы. Товарищ капитан уже собирался было включить чайник, как вдруг передумал. Он демонстративно прошёл в умывальник и слил всю воду. Анализируя подобное впоследствии, многие склонялись к случайному везению Газонова. Некоторые к тому, что начкур что-то заподозрил. И лишь немногие товарищи пришли к совершенно научному выводу. Вывод оказался прост: начальником курса двигал абсолютно необузданный, подсознательный инстинкт самосохранения. Это как если бы матёрый рецидивист вдруг почуял облаву и резко (немотивированно) скрылся. Или, например, опытный водитель, шестым чувством почуяв запах засады, резко снизил скорость. Как бы то ни было, но капитан Газонов поступил ровно на манер рецидивиста: он вылил снотворную воду в раковину и из крана набрал себе новой, чистой (если можно таковой назвать водопроводную жидкость). Ребята кусали локти и кипели от досады. Подобраться к центральному водоснабжению для них никоим образом не осуществлялось возможным.

Однако у них был открыт доступ к плану «Б». Ты же не думаешь, дорогой читатель, что академики, проучившиеся в славном ввузе полтора года, не имели за спиной альтернативного плана «Б»? Естественно, как и положено, они его имели, и у них существовал самый настоящий, часто описываемый в литературе классический план «Б». Только вот прибегать к нему как-то не шибко хотелось.

Ты, уважаемый читатель, прочитавший множество книг и просмотревший кучи художественных фильмов, прекрасно помнишь, что запасной план «Б» всегда жёстче и кровавее, нежели исходный план «А». Не стал исключением и данный случай, ведь на кону лежал экзамен по нормальной анатомии человека. Да и в Акамедии есть поговорка: «Сдал анатомию, считай, поступил. Сдал фармакологию — можешь жениться». Поэтому инстинктивная замена воды в собственном чайнике не оставила для Газонова шансов избежать зловещего плана «Б».

Конечная цель вышеупомянутого плана не отличалась от конечной цели плана начального. Начальник курса в обоих случаях, так или иначе, обязан был капитально уснуть до наступления двенадцати часов пополуночи.

Несмотря на конечную схожесть планов, в корне они разительно отличались. Если по первому варианту снотворное попадало в организм Игоря Андреевича перорально (то бишь через рот), то во втором случае усыпить начкура предлагалось прямиком и сразу. В этом месте чувствительных читателей прошу не пугаться. Никто не собирался использовать для начкура Пироговский наркоз (он же молоток) или вырубать его ударом шанхайских монахов. Ни в коем случае. Усыпить капитана Газонова предлагалось мягко, спокойно и по-медицински: через инъекцию. Но и при этом было не совсем понятно, как же эту самую инъекцию сделать, если инъецируемый объект ходит да ещё и сопротивляется? Однако на то они и академики, чтобы с любой задачей справляться. И с человеком тоже любым.

У одного из будущих военно-морских докторов, воспитанников светлого ИА Газонова, как раз наудачу (для нас, а не для начальника) мама работала снабженцем (по-старому товароведом) в местном зоопарке. И, о радость всем, в ведении мамы находились чудесные летающие иглы с волшебным усыпляющим действием. Именно подобные иглы однажды и выпросил у своей матери будущий эскулап отечественной медицины. На любопытный же (и естественный) вопрос родителя:

— Для чего?

Эскулап ответил кратко:

— Да добермана для операции на оперативке никак не можем усыпить.

— А сколько он весит, этот ваш доберман? — продолжала интересоваться мамочка, не подозревающая, что оперативная хирургия с топографической анатомией начинается на третьем курсе.

— Ну, — товарищ почесал макушку, вспоминая габариты Газонова, — килограмм восемьдесят-восемьдесят пять, — ответил он небрежно.

— Ого! — удивилась мать. — Крупненький, однако. Такого действительно тяжело усыпить, — сочувственно продолжала она, выдав сыну снотворный дротик, рассчитанный на девяносто кило живого веса. — Надо же, какой аномальный доберман!

Игорь Андреевич ничего вышеописанного не знал. Он ни слова не слышал о матери-снабженке, вследствие чего спокойненько потягивал ароматный вечерний чай. Обычный, свежий, абсолютно чёрный чай. Вот это его и подвело. Он уже однозначно не мог рассчитывать на благоприятный исход. Как говорится, «сам виноват». Не нужно было вот так, опрометчиво, воду выливать. Ой, не нужно.

Меж тем время клонилось к одиннадцати.

Сильно и бесповоротно вечерело.

Начкур упорно сидел в кабинете и никак не хотел попадать под хитроумный план «Б». Близилась полночь, а он всё сидел и сидел. Ребята маялись и вздыхали. Кто-то ругался. Кто-то курил. Но начальник никак не менял своей, казалось незыблемой, позиции.

Прошёл час. Академики ходили взад и вперёд и уже откровенно нервничали. Праздник полупопиц находился под реальной угрозой абсолютного срыва. Кто-то рвал на себе волосы. Кто-то тельняшку. Пусть и не свою.

И вдруг, за полчаса до полуночи, случилось закономерное. Свежий «индийский» чай, выпитый Газоновым, запросился наружу. Начкур чуть-чуть поломался, как будто что-то предчувствовал, но мочевой пузырь, несмотря на удалённость, надавил на мозг с удвоенной силой, и борец с вековыми традициями покинул насиженное место.

Выйдя из кабинета, мишень номер раз вальяжно прошагала в гальюн. Встав у писсуара, начальник огляделся, как будто за ним следили. Лишь убедившись в отсутствии преследователей, он наконец-то стал делиться накопленной в организме жидкостью. Звук рвущегося на свободу чёрного чая разнёсся по всему расположению курса трёхэтажным эхом. Для второго полукурса это оказался настоящий звук счастья. Звук свободы.

Наступил час расплаты. На курсе разом стихло всё. Совершенно всё. И даже привычный звук настенных часов, расположенных у тумбочки дневального, и тот куда-то исчез. Академики притаились для контрольного прыжка.

Справив нужду, Игорь Андреевич, как настоящий офицер, проследовал в умывальник. В умывальнике начкур искренне надеялся помыть свои белы руки. Однако именно пустота в мочевом пузыре и, как следствие, счастья в мозгу ослабили бдительность грамотного капитана. На какой-то момент он потерял ту хватку, которую всегда нужно иметь, когда у тебя в подчинении 152 двухгодовалых военно-морских зайчика.

Итак, в умывальнике, помимо Газонова, находилось порядка четырёх человек. Начальник, несмотря на двенадцатый час ночи, не стал делать неотбившимся подчинённым дисциплинарных замечаний. Ребята же готовятся к ответственному экзамену. «Учат, наверное», — решил ИА. В настоящее же время «готовящиеся» чистили и полировали зубы, а также мыли свои пушистые рыльца.

Газонов в свою очередь открыл кран с водой и потянулся за куском мыла. Почти ухватившись за последнее, он небрежно дёрнул рукой, и «предмет чистоты» упал на пол. Практически не кряхтя, совсем уже расслабленный начальник курса нагнулся за мылом под раковину и.

…и…

…и почувствовал укол в правую полужопицу. Сильный укол. Начкур начал было открывать рот, и из его уст уже слетело: «Какого хрена здесь.», как мгновенно увидел темноту в глазах и потерял контакт с окружающим внешним миром. Тело безвольно обмякло, и Игорь Андреевич безотлагательно захотел встретиться лбом с кафельной плиткой умывальника. Буквально в сантиметре от пола шесть мужских рук, до этого добросовестно занимавшиеся челюстями, поймали ослабевшего до беспамятства начкура. Они подняли его над раковинами и, будто усопшего фараона, бережно перенесли в родной кабинет. Уложив ИА на диван, академики придали ему анатомическую позу (пациент на спине, руки на груди) и вставили в пальцы свечу. Разумеется, юмор имеет свои границы, пусть и похожие на горизонт. Именно поэтому облачать ноги начальника в белые тапочки мои коллеги не стали. Хотя кого я обманываю? Этап облачения ступней любимого начкура также не прошёл мимо.

Довольный наш второй полукурс облачился в простыни (часть) и без одной минуты полночь выпал из недр Пентагона в его внутренний дворик. Как очумелые, ребята наперебой понеслись наматывать круги. Сверху летела бумага, старые истории болезни и прочий мусор. Многие выливали водичку. Вёдрами. Под бурные крики (здесь: аплодисменты) старшекурсников мои товарищи пробежали пять кругов и почти так же, дружной толпой, влились обратно в кирпичные стены родного общежития. Праздник попы удался!

Проснувшийся в девять утра начальник курса поржал над свечкой и тапочками и со словами «Ну, зайчики-мозайчики» побежал на кафедру нормальной анатомии. Побежал помогать тем, кто не участвовал в забеге на полуночной пентагоновской дистанции.

Игорь Андреевич, конечно, хотел хоть кого-нибудь обязательно порвать, и мстя его налетела бы словно ураган, но второй полукурс на удивление удачно сдал анатомию. Как следствие, отделались мы всего лишь полуторачасовым монологом временно усопшего начальника курса. И внеочередным нарядом по камбузу. Однако ни одно преступление не может оставаться безнаказанным. Старшина курса лишний раз подтвердил этот вселенский закон полностью, когда оказался в положении вызванного на ковёр. Именно на последнем он и был размазан вдрызг, будто нагадивший мимо лотка котёнок. Прости их, старшина!

После анатомии случилась гистология. Экзамен по гистологии хоть и не славился шаровостью, но подобных анатомии жертв не требовал. Для хорошей оценки нужно было всего лишь в полночь открыть форточку, высунуть туда зачётку и громко прокричать: «Шара, залетай». Об этом знали все.

Итак, сделав и последнее дело, все мы собрали свои манатки и мгновенно рассосались в глубине зимнего каникулярного отпуска. Поезд, вокзал, родственники и всё такое, полагающееся в подобных отпуску случаях. Однако некоторым нашим товарищам так и не суждено было лицезреть хоть каких-нибудь родимых домочадцев. И помешал им в этом не начфак или отсутствие железнодорожных билетов. Нет. Им помешала старая, постоянно приходящая и не сданная Сессия. Так сказать, оставшиеся перед Акамедией долги. Вместе с этими коллегами, несмотря на все закрытые экзаменационные хвосты, в СПБоткинграде остался и Костя Ш.

Следует сразу и непременно заметить, что Костя остался вовсе не потому, как слыл сиротой (а он не слыл) или денег на дорогу не хватило. Нет. Задержка его основывалась на иных, так сказать, сугубо внутренних причинах. А если говорить конкретно, то Костик достаточно серьёзно болел. Заболевание его оказалось не столько опасным для жизни, сколько было несовместимым с протекающей военно-морской службой (протекающей потому, как флот уже не новый, и постоянно где-то и что-то течёт. — Авт.). И вот когда уже все академики довольные вернулись из отпуска, Костя проходил как совсем не годный не только к дальнейшему обучению в частности, но и к военной службе в целом.

Разумеется, как и положено у военных, сразу же стены родной Альма Матерь ему покинуть не удалось. Пока комиссии Константина списывали и оформляли соответствующие бумаги, наступил месяц май. А до этого счастливого срока наш академик (это звание присваивается пожизненно, несмотря на количество курсов. — Авт.) проживал в расположении курса и занимался исключительно своими делами.

Шла весна. Солнце светило радостно и по-особому тепло. На улице же по-прежнему достойно держался минус. Он никак не желал сдаваться. Свидетельством данному факту являлись снег, лежащий сугробами, и сосули, висящие наподобие частокола. Несмотря на северность весны Боткинграда, она всё же неуклонно наступала на город.

В то утро последнего дня марта Константина разбудил дневальный:

— Костик, вставай, — потряс он его за плечо. — Щас Будилко придёт с проверкой. Шмонать нас будет.

Костя открыл глаза, моргнул и стал подниматься с кровати. Ноги коснулись паркетного пола и инстинктивно нащупали тапки. Тело село на кровать, и тяжёлая кровь отхлынула от головы. Непроснувшийся мозг, потерявший таким образом драгоценную кровушку, всё же напомнил Константину о том, что Александр Иванович Будилко — это первый заместитель начальника факультета (перзам, или замначфак, сокращённо), любитель дисциплины и крепких напитков.

Помимо сокращения в своей великой должности Александр Иванович не бросал лишних слов и при общении с нижестоящими подчинёнными. Самые часто используемые им выражения уместились всего в одиннадцать фраз (чем он трижды превзошёл эталон сокращений — известную Эллочку Людоедочку из «12 стульев»), которые добросовестно, с расшифровкой, и приведены ниже автором.

Итак, Александр Иванович употреблял в лексиконе буквально следующее.

«БЫСТРОНАХ» — максимально быстрый призыв к выполнению поставленной задачи (как правило, на грани реального и невозможного).

«СРОЧНОНАХ» — логическая мотивация приближения приказа. Употребляется после быстронаха с целью, как минимум, заставить подчинённого уложиться в последний и сделать всё оперативно.

«ГДЕБЛЯ» — (не путать со словом «гребля») деликатное напоминание об истечении времени, отведённого на решение приказа или составление отчёта. Употребляется обычно непосредственно перед срочнонахом.

«ВЫ И БУ» — мотивированное объяснение подчинённому последствий невыполнения приказа, после нескольких гдеблель. Корректное, уважительное обращение (на вы) и намёк на то, что так можно легко стать б/у (бывшим в употреблении. — Авт.).

«НУВСЁНА» — не женское имя, а достаточно универсальный термин. В обычном смысле — констатация факта невыполнения приказания в срок. А также лишение премии, объявление выговора, подписание или неподписание важного документа, окончание рабочего дня или объявление подчинённому о том, что теперь им будут заниматься на гауптвахте (улица Садовая, 14).

«ШОЗАХЕР» — не немецкая фамилия и не вызов дальнего родственника автогонщика Михаэля Шумахера. В реалии — это указание сотруднику на избыточную сложность объяснительной или рапорта и перегруженность её цифрами, буквами и знаками препинания.

«ГДЕБАБЛОБЛЯ» — скороговорка для развития речи, чаще всего произносимая при задержках денежного довольствия, морского пайка и прочей нелегальной валюты и заносов.

«ЗАВТРАНАХ» — универсальный ответ на любую просьбу подчинённого. Ежедневный завтранах, в отличие от прямого посыла на три неизвестные, сохраняет веру подчинённых в светлое будущее и поднимает настроение.

«УР-РОДЫ-ЁПТЫ» — это не окрик: «Ургентные роды! Срочно принимаем!» Значение несколько проще: «Какие милые лица! Отсутствующие есть?»

«НУВОТБЛЯ» — почти полное удовлетворение результатом работы военнослужащего. Употребляется крайне редко. Чаще используется в конце очередного акта дефекации при рассмотрении сотворённого и уже отчуждённого.

«ДИТЫНАХ» — свойское обращение, утверждающее невозможность предоставить курсанту отпуск, увольнение или отсутствие в наряде.

Разумеется, Будилко также использовал и прочие слова, вроде: «вот», «эх», «на», а когда напивался: «пы», «хы» и «мы», но за речь всё это не считал, стараясь не изменять основному словарю.

В остальном замначфак был душка. За факультет радел и дурака почти никогда не включал.

Кроме сакраментальных фраз, воспроизводимых Александром Ивановичем, в мозгу Костяна отчётливо запульсировала информация, что во время проверки лучше куда-нибудь спрятаться, дабы не отвечать на лишние вопросы: где он, почему он и как он.

Выбор же относительно места укрытия оказался прост. Исчезнуть необходимо следовало именно в рундук. Главное не в первый и не в последний. Опасность раскрытия. Лучше занять какой-нибудь из средних шкафчиков, в них-то он явно не заглянет. Под кровать же лучше ни в коем случае не лезть, поскольку это пространство легко просматривалось при самом незначительном наклоне.

Кроме того, в своём развитии подполковник Будилко не смог удалиться от земли далеко (здесь: имел низенький рост), и по факультету блуждала байка о том, как он, заприметив под кроватью прячущегося курсанта, не спеша подошёл и плюхнулся со всей дури сверху. Говорят, что на лбу у несчастного (несчастный здесь курсант. — Авт.) на всю жизнь остался след в клеточку. След от железной решётки. Прямо на лбу. «Как-то не хочется получить на память решёточку», — подумал Костян и окончательно остановился на рундуке.

Пока Костя раздумывал о месте своего временного захоронения, в коридоре дневальный громко и по-военному отчеканил: «Смирно! Дежурный по курсу, на выход!», после чего по палубе раздались бегущие шаги дежурного. «Блин, Будилко уже здесь», — осознал Костик и, не одеваясь, в одних синих военных труселях, нырнул в облюбованный двумя минутами ранее рундук.

Конечно, «нырнул» — это я громко сказал. Курсантский рундучок, он больше именно рундучок, нежели рундук. Это вам не гардеробная начальника Акамедии. Сильно там не разгуляешься. Костик об этом знал не понаслышке. Аккуратно раздвинув висящие фланки и кителя, он сложился вчетверо и, кряхтя, словно пенсионер, занял каждую свободную частицу своей временной обители.

Внутри оказалось ещё хуже, чем это представлялось снаружи. Стены давили, коленки упирались в ушные раковины, и рукам ничего не оставалось, как смиренно сложиться венком вокруг головы. В тот момент Константин осознал, как тяжело живётся трём категориям граждан: йогам в древнем Тибете, младенцам в утробе матери и прочим товарищам, вынужденным находиться в подобной незатейливой позе.

Александр Иванович расхаживал по кубрикам с явным нескрываемым удовольствием. «Вот что значит второй курс, — думал он. — И порядок тебе, и под кроватями никто не прячется, и в рундуках всё цивильненько. Это тебе не разгильдяи с четвёртого», — радовался зам образцовой нераспущенности Газоновского курса.

За подобными мыслями он и открыл дверь кубрика № 49, в котором затаился уже не годный к службе, но всё ещё находящийся на ней подчинённый. Подчинённый же даже и не заметил, как вошёл Будилко. Да это и не мудрено. Во-первых, пока замначфак шарился по курсу, у Костика совсем всё затекло. Совершенно всё. Даже язык. Во-вторых, с крыш начали производить массовый сброс сосулек и наледи, из-за чего грохот стоял как на боевых учениях. А в-третьих. да уже и не важно, что в-третьих, поскольку Косте Ш. с лихвой хватало и во-первых. В общем, к моменту захода перзама Списанный уже и дышал через рот и даже пустил греховную мыслишку, что отпечаток железной сетки на лбу — это не так уж и страшно.

Будилко оказался отрешён от Костиковых проблем. Он величаво прошагал по комнате и остановился у рундуков. Скорее формально, нежели с умыслом Александр Иванович открыл один из представших пред ним отсеков для одежды. Из четырёх в ряд стоящих рундуков он открыл именно тот, в котором сидел полуголый Костя Ш., и…

Замначфак, которого и динозаврами-то не испугаешь, в ужасе отпрыгнул от рундука, издав наидичайший крик ужаса, на что в ответ тоже получил не менее подобный крик. Внутри рундука аналогично не ожидали подобной встречи.

Дневальный, сопровождающий начальство, от проявления эмоций отказался.

Объясняться всё же пришлось…

Вот так подполковник Будилко чуть не заработал свеженький инфаркт миокарда. Злые языки говорят, что перзам после того случая больше рундуки у курсантов не проверял и вообще как-то реже стал ходить по курсам, меньше контролировать подчинённых и совсем замкнулся в себе. Замыкание выражалось в плохом сне и кратном увеличении объёма принимаемых градусосодержащих жидкостей.

Костик же вскоре убыл домой и впоследствии доучивался в гражданском медицинском институте. И, нужно сказать, довольно успешно доучивался. Ах, такого бойца потеряли! В нашей же Акамедии с уходом последнего мало что изменилось. Жизнь продолжала кипеть и бить ключом. И всё, разумеется, по голове. Особенно страшными оказались «ключи», появляющиеся во время очередной экзаменационной сессии. У нашего курса, к слову, вновь выползли несколько вновь подоспевших экзаменов. Вот как раз на одном из подобных испытаний чуть и не завалился Витёк Карабинов (по традиции индейцев, что свято хранят и чтут курсанты, его называли просто Витька-Ствол), хотя и изучил предмет достаточно кропотливо. А сдавал Витёк ни больше ни меньше, как медицинскую микробиологию.

Дабы понять, насколько опасен для рядового академика данный предмет, мы не будем вспоминать то опальное занятие двенадцатого взвода, а обратимся в недалёкое прошлое, когда на кафедру микробиологии пришёл гений списывания Виталик Инфузорин-Бактериофагов.

Сразу требуется озвучить, что Виталик действительно являл собой талант. Или даже Талантище. Или нет, даже Талантюшище. Именно так, Талантюшище! Несмотря на самые сложные условия существования, данный юноша умудрялся списывать на каждом божьем экзамене. Ты его хоть под самым носом препода посади, а всё равно на любой билет в самых разных закромах своих шпаргалок он легко тебе найдёт нужные ответы. Не миновала сия практика и экзамен по микробиологии. Несмотря на то что Виталя сидел на первой парте, он про бактерий написал абсолютно всё, использовав целый лист А-четыре с двух сторон.

Дождавшись своей очереди, академик Инфузорин-Бактериофагов уселся к преподавателю и от корки до корки задекламировал весь материал, что ранее добросовестно успел перенести на белоснежную бумагу. Доцент, терпеливо выслушав ответ до конца, вздохнул и трясущимися губами произнёс:

— Ну и хорошо же вы списали, товарищ курсант.

— Да я не списывал. Я, я это. — активно начал оправдываться Виталик, но тут же оказался жестоко перебит дотошным экзаменатором:

— Да полно вам. Я уже без малого двадцать пять лет просиживаю на кафедре и то с точностью до нанометра размер микротрубочек у данного рода бактерий не помню! — Положил его на лопатки препод. — Имеет смысл в дополнительных вопросах или придёте на пересдачу?

И товарищ тот пошёл на пересдачу. И вновь списал, но уже без нанометров.

Витёк Карабинов существовал в настоящем времени и данной истории про уникального коллегу-шпаргальщика не слышал. Да и вообще, положа руку на сердце, к шпорам и списыванию мой обсуждаемый однокурсник имел сугубо враждебное отношение. С первого по шестой года обучения все экзамены и зачёты Витя сдавал самым законным способом — учением.

Разумеется, многие читатели могут подумать, что курсант Карабинов родился чересчур умным, аки Пифагор. Однако автор не до конца согласится и несколько скорригирует данную мысль, сказав про своего коллегу более точно: Виктор оказался крайне усидчив и всего добивался многократной монотонной зубрёжкой.

Таким образом, на основании вышеизложенного нельзя исключить, что аналогичная история с зубрёжкой не могла миновать и подготовку к микробиологии. Несмотря на небольшой (по сравнению с анатомией и гистологией) объём материала, Виктор изучил его настолько досконально, что наизусть мог любому гражданину нашего Царства легко поведать о том, что не смог бы сделать и доцент с двадцатипятилетним стажем. Да-да, ты не ошибся, дорогой читатель: мой товарищ действительно знал, у кого какие трубочки, вплоть до нанометров.

В ту предэкзаменационную ночь Виктор добивал финальные тридцать страниц драгоценного учебника с микробами. Кружка чёрного кофе на столе давно остыла и уже, кажется, никак не обижалась, что ею почти совсем не попользовались. В уснувшей комнате лишь медленно шелестели страницы учебника. Мягкий свет от ночной лампы щекотал Виктору лицо, руки и почти добирался до соседних кроватей. На последних, в совершенно неподражаемых позах, что есть силы хрючили коллеги, уставшие в неподъёмных работах по написанию вспомогательного материала.

Витёк находился от шпаргалок так же далеко, как Юпитер находится от Солнца. Или нет. Скажу точнее: как наше правительство от народа. Это подалее будет. Однако академик думал не об этом. Он трудился. Финишная прямая была осязаема и уже виднелась невдалеке. Двадцать страниц. Затем пятнадцать. Десять. Не прошло и сорока минут, как и с ними оказалось покончено. Одновременно с тремя ударами кремлёвских курантов, прозвучавшими в радиоприёмнике, голова Витьки-Ствола встретилась с долгожданной ватной подушкой.

Утром, почти в бодром здравии, все товарищи академики встали, умылись и строем убыли на завтрак. После последнего дружным шагом, вместе с остальным полукурсом наш ботаник направился на кафедру Микробов, Паразитов и иных тварей, изучаемых последователями великого Луи Пастера. Среди первых Виктор зашёл в аудиторию и вытащил один из любезно разложенных на столе билетов.

На экзамене «младший Пастер» исписал ещё больше листов, нежели знаменитый гражданин Виталик. Дождавшись своей очереди выступать, Виктор присел рядом с преподавателем и с полным достоинства видом от корки до корки зачитал свой ответ. Однако экзаменатор не вдохновился столь ярким выступлением рядового слушателя, процедив курсанту Карабинову монолог о том, что, дескать, вы списали, молодой человек. И не надо спорить и возражать. Мол, даже я не знаю вплоть до нанометров.

Витёк от возмущения практически вышел из себя и стал активно противостоять экзаменатору. Не дожидаясь милости преподавателя, наш товарищ предложил для проверки задать ему несколько дополнительных вопросов. Разумеется, доцент и не подозревал, что угодил в нелепую ловушку, расставленную горе-слушателем. Он мгновенно согласился на предложение и стал наивно задавать несложные вопросы, уверенный в своей безоговорочной победе. О незыблемой уверенности экзаменатора говорил тот факт, что последний уже начал рисовать двойку в зачётке. Правда, через три секунды, получив в ухо правильные ответы, он остановился и стал сосредоточенно слушать. Виктор без запинки ответил на всё.

Тем не менее преподаватель никак не хотел выбрасывать белый флаг. Он открыл учебник и начал допрашивать прямо из него. Витя Карабинов, не моргнув ни глазом, ни полуглазом, совершенно спокойно, медленно и схематично стал задиктовывать (я подчёркиваю, задиктовывать) востребуемый ответ. После первых трёх строк, один в один совпавших с написанным в учебнике, препод почти со всех сторон закрыл страницу. Он когда-то слышал о людях с необычным зрением. Правда, закрытый от экзаменуемого текст ситуацию в корне не изменил. После восьмой строки, будто зачитанной из книги, экзаменатор крикнул: «Хватит!» и судорожно отложил учебник. Только тут Витька заметил, что на преподавателе поменялось лицо. Оно вытянулось и посинело. Глаза расширились, а уши заострились. Рот чуть приоткрылся, а дыхание усилилось настолько, что если бы в тот момент мимо пролетала муха, то её обязательно засосало бы внутрь микробиолога.

Жестоко надутый ботаником (ботаник здесь не специальность, а человек-зубрила. — Авт.) и всё ещё не верящий в то, что он капитально ошибся, а какой-то курсант впервые за столько лет обскакал его в знаниях, преподаватель обыскал нашего академика на предмет наушников или скрытого переговорного устройства. Не найдя оного, он взял ручку и ошарашено вывел: «Отлично».

Довольный оценкой, Виктор помчался на пляж, искупаться.

Зачиналось лето.

В предыдущей лекции мы рассмотрели классический пример ущемления чувства собственного достоинства. И действительно, преподаватель, принимавший у Витька экзамен, был сер до самого окончания аттестации, после чего открыл Букварь и вызубрил наизусть не только размер микротрубочек, но также и количество щетинок и ресничек, ежели таковые имелись.

Виктор же искренне не желал как-то ущемить самолюбие препода, и это нужно ясно понимать. Он вообще не умел никого принижать или, скажем так, выставлять своё превосходство. Впрочем, так же как и в основном любой наш военно-морской медицинский брат. Однако бывали случаи, когда нас просто вынуждали хоть немного, но попереть права близживущих граждан. Пусть и не со зла.

Наступления лета двухтысячного года (или, как его называют, год восьми часов вечера) мы ждали с отвальным нетерпением. Ждали именно природного, а не календарного лета. Другими словами, нам хотелось появления на пороге первого июля. Причин для оного у нас накопилось уйма. Во-первых, в указанный день у нас протекал финальный экзамен, после которого почти сразу намечались солнечные летние каникулы. Во-вторых, это оказывалось крайнее число казарменного существования, после которого всему коллективу курса открывался «свободный выход» и к нам стали бы применять величественное «слушатель», а не стандартное погонялово «курсант». В-третьих…я уже и не помню, что именно в-третьих, поскольку, как назло, прямо в этот день в город прибыл военный корабль «SHEFFIELD», представляющий военно-морские силы Англии. По всем этим сурьёзным причинам мы и собрались отпраздновать столь долгожданное лето. И лишь одна- единственная проблема омрачала столь солнечный день календаря. Проблема средств. Точнее, нехватки средств. Денег у нас, как у всех военных в это смутное время, практически не значилось, что в принципе лишь поспособствовало окончательному наклону чаши весов в пользу волевого решения отметить накатившее счастье совместно с аглицкими моряками. Заодно, говорило подсознание, и узнать традиции импортного флота стало бы тоже далеко не самым лишним. Ну и для разведки кое-что разнюхать. Хотя, положа руку на печень, понюхать хотелось другое. И попробовать. А денег, опять же, ни гроша, ни полкопейки.

Одевшись в чёрную морскую форму, наш экипаж в составе трёх человек плюс боцман выдвинулся на Английскую набережную. Джон Чистый и я более-менее знали язык дружеской страны, а вот Костя Ш. и Витёк К. похожими навыками не обладали. Надеяться на обратную вежливость со стороны англичан, прямо скажу, не приходилось. Можно было поспорить, что изучить русскую словописность к своему полному совершеннолетию они вряд ли соизволили.

В назначенное нами же время мы пришли к иностранному кораблю. На корабле переведённая на английский язык висела цитата нашего Вовы Маяковского. Цитата гласила:

Оценив факт популярности нашего поэта за океаном и разместившись в летнем кафе, находившемся в непосредственной близости от судна, мы стали ждать первую партию уволенных на берег моряков. Минут через пятнадцать, когда уже единственная бутылка пиваса заканчивалась, наше терпение оказалось вознаграждено: по трапу спустилась первая банда бравых моряков. Они шагали твёрдо и уверенно. И, надо отдать им должное, держались так до тех пор, пока не встретились с летней забегаловкой и нами.

Плавно мы вступили в контакт. Привет. Привет. «Хау ду ю ду» и «вэл- ком», после чего уже свободно закупалось горячительное и дрожжевое, которое здесь же начинало литься рекой (всё же как день и ночь отличается жалованье в наших державах). За «пенным и хмельным» сразу же нашлось великое множество тем для общения с зарубежными коллегами: служба, форма, город, нравы и прочее. Что удивительно, но Витёк тоже от нас не отстал и нашёл-таки общий язык с чужестранными военнослужащими. Случилось это, правда, только после шестой или седьмой бутылки, но тем не менее случилось. Костику же подобная быстрота с освоением языка давалась с превеликим трудом. По крайней мере, нам так поначалу показалось.

Увольнение у «шеффилдцев» регламентировалось в рамках двух часов, поэтому они периодически менялись, и на их место приходили другие. Свежие и трезвые. А мы-то здесь играли без замен! И у нас каждый раз, как минимум, на троих полевых игроков было меньше. И запасных ноль. Ну, ладно, жаловаться поздно. Сидим, так сказать, культурно отдыхаем. Фуражки и бескозырки обеих морских держав небрежно лежат в общей куче на столе. Свежий ночной воздух развевает коротко стриженные военные причёски, и шапка здесь уместна не более чем блохе уместны сапоги. Обувь, кстати, тоже хотелось снять, но, несмотря на свежие носки (говорю за себя, за англичан не ручаюсь), идея эта как-то так и не осуществилась.

Итак, я сижу расслабленно. Мой внутренний барометр уже давно перестал считать объём влитого вовнутрь спиртного. Разговорный английский язык, до сего дня слабый и неокрепший, мне кажется уже родным. Подсознательно про себя начинаю замечать, что к своим однокашникам я тоже обращаюсь не по-русски. Хотя, может быть, это заиграли аристократические нотки моих предков. Ведь ты же знаешь, уважаемый читатель, что довольно некрасиво в присутствии людей, не понимающих твой язык, общаться на нём и при этом ещё мерзко похихикивать. Это всё равно, как шептаться в компании. Ни-за-что! Но в настоящей истории не общение носило ключевую роль. Главным оказалось то, что я сидел расслабленно. Понимаешь? А сидел я, как оказалось, среди вражеского военно-морского флота.

Кульминация наступила при отходе очередной партии англичан на корабль. Как только последние скрылись за поворотом, я заметил, что моя драгоценная фуражка (в простонародье — «фура») незаконно, так сказать, отсутствует. Нет её. Поняв в считанные секунды, чьих грязных рук это дело, я сорвался со стула и мигом устремился за похитителями. Увидев вдалеке, как последние фотографируются в моей накрахмаленной фуре, я заорал: «Stop! Damn you! Come back, bastards!», что в переводе могло, например, значить: «Подождите! Постойте вы! Вернитесь, я всё прощу!» Но, несмотря на мои красноречивые призывы, ответом мне стал лишь смех и сверкающие пятки подвыпивших англичан. В итоге и пятки, и их хозяева весьма шустро исчезли в недрах охраняемого корабля. Я изо всех сил устремился по трапу, но уткнувшееся мне в грудь дуло автомата планы мои изменило и хмель из головы немного подвыветрело. Хотел я тут же сказать нашим матросам, охранявшим корабль: «Да ведь они же.», но из уст почему-то вырвались лишь одни заморские ругательства.

До глубины сознания (в трезвом и нетрезвом состоянии эта величина разная. — Авт.) расстроенный столь неподобающим поведением западных моряков, я вернулся за кафешный стол. Душа болела, как будто туда сделали что-то нехорошее. Руки чесались. В голове моей зрел зловещий план мести. И действовать по этому плану предстояло стремительно. Решив, что надо бить тем же кирпичом, я выбрал момент и, когда все громко смеялись, ударил таки кирпичом первого попавшегося под руку шеффилдса. Шучу, шучу. Когда настал момент, я просто взял со стола первую попавшуюся бескозырку. И спрятал за пазуху. Под китель. Боец, чей головной убор исчёз, находился в стадии отчаянного увлечения продаваемыми напитками и пропажи аксессуара военной формы не заметил.

Довольствуясь лёгкой добычей, я выпил ещё одну бутылочку. Однако победа как-то не праздновалась. И я даже скажу больше. Такая быстрая и незамеченная мстя меня слегка подрасстроила. Я столько слюней потратил в погоне за своим головным убором, а тут — полнейшая тишина. Непорядок!

Ввиду последнего факта я решил (или это Змий Зелёный за меня решил) одолжить себе ещё одну штучку. Логика Змия (или моя?) оказалась проста. Одну, говорит, ты продашь и купишь себе потерянную фуру. А вторая останется тебе на память. У них ведь осталась! Кроме того, ты-то берёшь бескозырки, а они у тебя — фуражку!

Глаза мои вновь налились кровью (или смесью, похожей на кровь, всё же много выпил), и ручки медленно поползли по гладкой поверхности стола. Через секунду вторая шапка бесследно исчезла под моим непрозрачным кителем. Исчезла она, надо сказать, ещё более стремительно, нежели первая. Раз — и нет её. Пустота. Всё. Пишите письма. И только я развалился в пластиковом кресле, празднуя победу со счётом «два-один», как англичане перешли в контратаку. Мощным потоком они хлынули на меня и оттеснили к кромке. Но на испуг-то нашего брата не возьмёшь. Здоровей видали. Натиск бы я сдержал без проблем, если бы только в столь трудный момент госпожа Удача как назло не оказалась на стороне английской сборной. Откуда ни возьмись от нападающих отделился какой-то бодрый морячок и стал орать будто потерпевший: «Where is my cap? Where is my cap?» Типа: «Где моя панама?» И не раздумывая, поскольку подозревать больше оставалось некого, полез расстёгивать мою отутюженную тужурку. Благо у меня под ней тельняшка располагалась, а то бы я покраснел, застеснялся и мог бы нанести травмы. Как минимум средней тяжести за подобное.

Пока враг разбирался с пуговицами, я, не пав духом, успел произвести неподражаемый манёвр позаимствованного у коллег снаряжения. Одну бескозырку (именуемую в народе беска) я плавно переместил из-под мышки за спину. Взявшись за перемещение второй, я почувствовал, как цепкие пальцы англичанина покончили с расстёжкой и уцепились за ленточки злосчастной бескозырки, пытавшейся исчезнуть в складках кителя бесследно. Englishman схватил её жадно, торжествующе вопя: «Thief, this is my cap!» Переводится как: «Ой, я случайно нашёл свою дорогую кепку!»

На его безумные возгласы подошёл хозяин первой шляпы, безразлично глянул на обнаруженную фуражку, прочитал на ней свою фамилию, взял её и молча удалился. Оказалось, что минутой ранее я успел спрятать последнюю беску, а первую прошляпил (в прямом смысле).

Обескураженный форвард Соединённого Королевства стоял словно парализованный. Он же видел. Но как? Возможно, это Дэвид Копперфилд перед ним — известный маг и кудесник? Ещё раз взглянув на меня внимательно, он убедился, что я далеко не кудесник, да и вообще, чудесного во мне мало. И тогда он начал орать. Громко орать. Но всё зря. Беспомощно махал руками потерпевший флотиец и вопрошал: «Where is my cap?» Нутром он чувствовал, что его беску увёл я, а прямых доказательств (если не считать спрятанную за спиной вещь) подобному факту не существовало. Разругались мы с ним в пух и прах. Поскольку английский ругательный лексикон изначально оказался мне знаком в минимальном объёме, то наступивший словесный бой я проиграл безоговорочно. Мои наивные «fuck you», «bastard you» и «go to hell» меркли в нескончаемом потоке иностранной брани. И даже упомянутое мной «шайзе» хоть и приходилось из немецкой речи, победных очков в подобной неравной схватке мне не принесло. В столь трудный момент я в очередной раз пожалел, что наше общение происходит не на родном русском языке, который имеет столь богатую культуру. Если бы на нём, то я не заставил бы себя ждать, дабы выразить переполняющие мой организм чувства. А их накопилось столько, ну столько. Ну, прямо очень!

Спор, а возможно, и последующий международный конфликт уладил Костя. До сих пор я не понимаю как, и, возможно, эта загадка так и останется нераскрытой, но он объяснил иностранцу, что я никаких шапок не брал и вообще парень определённо клёвый (по-ихнему это кул — cool). Как-никак морской доктор. Как бы то ни было, но жертва «головных мошенников» спустя час подошла ко мне самостоятельно, глубоко извинилась и даже пожала мне мою драгоценную (для меня) руку.

Светало. Первые проснувшиеся птицы начинали голосить о начале нового летнего дня. Солнечные лучи вот-вот должны были коснуться светлой глади Финского залива. Вечеринка заканчивалась. Мои товарищи, пребывающие в состоянии нестояния, дружно собирались отчаливать. Помахав рукой англичанам, а затем дороге, они поймали карету с частным извозчиком. И вот мы уже почти все уселись, как обнаружили недостачу Костика. «Неужели их мстя оказалась страшней моей и они похитили товарища?» — в ужасе подумал я. «Да отлить он пошёл», — будто прочитав мои мысли, сказал Джон Чистый. Удивившись паранормальным способностям Евгения, я с трудом догадался, что последняя фраза предназначалась Витьку К.

Костя действительно перед отправлением решил скинуть в реку Неву лишний балласт, давящий на его мочевой пузырь. По несчастливой случайности рядом с ним пристроился горе-англичанин, потерявший выданный ему государством головной убор. Англичанин стал бесцеремонно загрязнять нашу речушку продуктами распада горячительных напитков, не переставая вопрошать про свою бескозырку на родном для него языке. Порядком надоевшее за вечер «верканье» затмило Косте глаза. При повороте, демонстративно застегнув брюки, он потянулся и случайно (пусть и сильно) задел расслабленного моряка. Последний буквально в один момент крайне быстро ощутил всю прелесть утреннего купания в чистых водах маслянистой петроградской речки. Костик сел в карету, аккуратно закрыл дверцу, и наша четвёрка растворилась в утреннем тумане июля. Больше уважаемые морячки содружественной державы нас никогда не видели. Ровно как и мы их. Насколько долго купался господин мажорный (мажорный здесь производное от сильносклоняемого «морж», так как летом в Неве тоже не жарко. — Авт.) англичанин, мы тоже не узнали.

И вот в наши дни, спустя прожитые года, если мне и хочется вдруг выпить алкоголя, я вспоминаю добрую, старую Англию, верчу в руках бескозырку «SHEFFIELD» и оставляю эту идею до следующей возможной встречи с дружественным флотом.

А может, и невозможной.

Экзамены сданы, соперники побеждены, а на дворе лето. Что ещё надо? Совершенно верно, дорогой читатель, требуется получить лишь одно — отпуск, отпуск и ещё раз отпуск. Однако, несмотря на досрочное окончание второго курса, убывать в направлении местечковой Родины оказалось рановато. По учебному плану, составленному в начале года, впереди предстояла ни больше ни меньше, как целая корабельная практика. Впрочем, выяснилось, что проблем у Министерства Охраны существует предостаточно, поэтому практику свели к абсолютному минимуму. Вместо тридцати дней учебки — всего пять суток. А вместо холодного Крайнего Севера — город-герой Кронштат.

Именно в Кронштате мы и глотнули, так сказать, моря…

…у причальной стенки.

В этом месте автор мог бы, конечно, вспомнить старую морскую поговорку: «Чем дальше от моря, тем шире клёш» и написать про практику каких-нибудь небылиц и околесиц. Но если вернуться в начало книги или просто напрячь память, то весьма легко можно вспомнить, как автор совершенно логически пришёл к выводу, что самое интересное предоставляет нам жизнь. В связи с этим он и дал себе клятву никогда не выдумывать сказок про жизнь, а всё-всё-всё записывать.

Итак, попали мы на учебный крейсер. Крейсер, несмотря на принадлежность к военно-морским силам, название носил явно с сухопутным подтекстом. В этом мы убедились, когда ступили на пирс и прочитали на борту корабля надпись: «Перикоп». Подумав, что здесь, наверное, опечатка, мы поискали недостающую букву «с», но, даже трижды пробежав по названию туда и назад, убедились, что судно однозначно названо «Перикоп», а не «Перископ», как нам бы хотелось.

Посудина, на которой нам предстояло служить (громко сказано: служить), по человеческим меркам размер имела внушительный и посему случаю привлекла курсантское любопытство. Изголодавшись по приключениям, многие ребята сладко потирали свои ручонки. Здесь даже без бинокля становилось понятно: на такой машине есть куча возможностей испытать чего-нибудь интересного.

Однако поначалу быт корабля оставался непонятным и диким. Например, оказалось, что с утра не завтракают, а пьют чай с хлебом и маслом. Палубу моют по пять раз в день, хоть она и блестит, как у кота, извините, яички. То, что все строятся и всех считают, а затем снова строятся. И вообще, куча оргмероприятий и ни одного по делу.

Помимо быстротечных пяти суток, проведённых на «Перикопе», мы успели только наряды понести. Да большего нам и не доверили бы. За тот промежуток времени, что выпал на мою нелёгкую долю практики, меня охватил один-единственный наряд по камбузу.

Камбуз занимал небольшие смежные помещения и оказался похож скорее на кутузку, нежели на место для приготовления пищи. Положение кутузки усиливал работающий там кок. Самый главный (и единственный) на всём камбузе. Кок располагался на уровне Министра. Деловой, родом из Люберцов, кажется. Звали его дядя Боря. Однокашники же за весьма упитанную внешность сразу окрестили его «поросёнок Боря». Однако именно арбузного типа живот совершенно точно и выдавал в дяде Боре военно-морского кока.

Рутинная чистка картошки, морковки, капусты и прочей снеди съела половину наряда. Наступил ужин, после которого предстояла уборка территории и помывка всякого рода посуды. Мне достался главный (и единственный) варочный цех. Оглядев территорию, я поначалу было обрадовался скромному объёму предстоящих работ. Нарисовавшаяся на лице улыбка исчезла за две секунды, когда я лицом к лицу встретился с котлами. Эти железные монстры смотрели на меня как-то совсем не по-доброму. В три раза шире, чем я, они содержали внутри себя пустоту. Как их мыть, если обе руки от страха трясутся? Кое-как провозившись пару часов с первым котлом, в котором недавно варилась перловая каша (а другую на флоте почти и не варят), я взялся за второй. С опаской глянув в котёл, я обнаружил в нём какую-то грязь чёрного цвета. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что грязь ещё и размазана по стенкам. Специально, что ли? Какого тут варили? Может, грехи отмывали? В общем, этого монстра я тоже решил вымыть.

Открыв кран с проточной водой и вьюшку снизу, я тщательно сполоснул стенки котла и слил весь этот закисший мусор на палубу. Остатки раствора, весело журча, потоками уплыли через шпигат в углу. Завершив уборку, довольный до мозга костей, я срочно пошёл спать.

Рано утром меня разбудил Борис. Сто пятьдесят килограммов живого веса стояли подле моей шконки и судорожно колыхались. В тихом ужасе кок, точно мотыгами, размахивал руками:

— Где… (цензура) чай??!!! Какой… (цензура) бак слил? — Казалось, он капельку чем-то расстроен.

— Ну, я бак слил, — спросонья спокойно ответила моя юная личность.

Борис даже побагровел от подобной безмятежности.

— А что мы на завтрак пить будем??? Воду кипячёную??? Где чай?!! — Его тень уже ползла к моему горлу.

— За бортом, — смущённо признал я свои вчерашние прегрешения, моментально поняв, что грязь оказалась нашим вечерним чаем, точнее, заваркой. Кто ж знал, что там у них на корабле для вечернего и утреннего чая одна и та же заварка используется. «Прямо как на первом курсе пакетики по три раза заваривали», — вспомнилось мне. Мысли перебил судовой кок:

— Ищи, где хочешь! Но чтоб чай в котле был!!! Ты понял, чувак?! — Борис выглядел не на шутку рассерженным.

На завтрак вся команда корабля и весь наш взвод пили вкусный чай (каслом Машу не испортишь). Он стал даже вкуснее, чем раньше. Ароматный такой. Где же я его достал? В кубрике лежала пачка чая, привезённая мной из Акамедии — двенадцать пакетиков. Хватило на весь корабль. Да ещё и на ужин осталось.

А начпрод корабля после направил на склад подчинённого матроса, и тот притащил три больших пачки волшебного и индийского и засунул его в НЗ (неприкасаемый запас или в народе — невозможно забрать), чтобы всегда имелась возможность пополнить провианты, в спешке и по неопытности слитые салагами-академиками за борт.

Отбыв кратковременную практику и не утопив «Перикоп» (может, потому, что последний располагался подле пирса, а может, курс ещё до конца не заматерел), все досрочно отправились в отпуска. Давно желаемые отпуска. Кто на поезде скрылся. Кто на самолёте отправился, а кто и на машине.

В нашей же истории главные герои тоже не засиделись и достаточно оперативно убыли в свой долгожданный летний каникулярный отпуск. Пусть всего на месяц, но зато на какой! На целый! После года учёбы простой спокойный сон кажется райским наслаждением. Стоит ли говорить о море, пляже и прочих приятностях, которым подверглись в отпуске наши главные герои. И вот, погрев на солнце свои косточки, я и вся моя братия вернулись в Акамедию и вступили на трудный путь третьего курса.

Третий курс кардинально разнился от второго. Свободный выход и отсутствие нарядов по камбузу расслабляли и привносили леность. Однако строить из себя лодырей категорически воспрещалось. До полного спокойствия всем нам оставалось исключить последнее. Для незыблемого и окончательного счастья нашему курсу требовалось лишь одно: в предстоящую зимнюю сессию успешно сдать фармакологию. Просто сдать её и всё.

К фармакологии готовились все. Кто-то больше, кто-то меньше. Готовились лентяи. Готовился старшина. Даже блатные, и те учили неподъёмную «фарму». В те трудные дни всех нас объединяло повсеместное поглощение учебников и справочников Машковского и Видаля.

Литература, если можно так сказать, выносилась из медицинской библиотеки и лилась на курс рекой. На фоне общей массы академиков на данном этапе ярко выделялся один наш товарищ из девятого взвода. Товарищ, который тоже славился начитанностью и с книгами не расстающийся.

Звали вышеупомянутого друга Алексей Тихомуров (среди своих просто Тихий), и жил он прямо у входа на курс, в кубрике номер раз. Правда, Лёха выделялся не номером комнаты, а как раз тем, что, несмотря на предстоящие пудовые зимние экзамены, оставался практически единственным человеком, который открывал далеко не учебную литературу. Ой, не учебную. Умным книгам Лёшик предпочитал иное направление: фантастику. Хотя сказать, что товарищ любил фантастику — это не сказать ничего. Алексей просто никогда не выпускал книгу из рук. Он стоял с ней на построении, спал в наряде, бегал на зарядке и ел в столовой. И этот список можно продолжать до бесконечности. Проще сказать, ни где наш товарищ был с книжкой, а где он с ней не был. Подобных мест на Земле практически не оставалось.

Для примера напишу, что как-то в три часа ночи по призыву мочевого пузыря я пошёл в гальюн и на пороге уткнулся в Лёху, идущего с открытым «букварём».

— Тихий! Ты что, и в туалет без литературы сходить не можешь? — удивился я.

— Да я ещё и спать-то не ложился, — обозначил свою любовь к жанру Лёшик и заперся в кабинке.

В остальном Алексей слыл самым заурядным троечником и, кроме тяги к художественной литературе, больше ничем ярким среди сверстников не выделялся. Не выделялся ровно до того времени, пока в один день начкур не сделал обход кубриков нашего выдающегося подразделения.

В шестнадцать ноль-ноль, после небогатого обеда в недрах курсантской столовой, Газонов затеял построение. Весь курс, как и положено, разместился на палубе, в две шеренги, повзводно. Затаив дыхание, стояли взводные. Сто пятьдесят пар глаз смотрели и ждали. Какое-то необычное построение. В среду.

— Сегодня вроде бы не должно. — говорили одни.

— Не должно, — вздыхали другие.

— Однако… — констатировали третьи.

Игорь Андреевич, поздоровавшись со строем, скомандовал:

— Курс, равняйся! Смирно! — короткая пауза перед выстрелом. — Доктор Тихомуров, выйти из строя.

Из строя выполз Лёха и, развернувшись лицом к курсу, вытянулся почти как настоящий военный.

— Алексей Викторович, а вы давно в каюте убирались? — начал издалека начальник курса.

— Ну, это. вче… — начал протяжённо Викторович, однако был жестоко перебит начальником:

— А я вот сегодня имел честь посетить вашу обитель. — Он ещё выждал немного, и по выражению лица Тихого стало очевидно, что тот всё понял. Курс же плыл не в курсе (случайный каламбур), поэтому начальник продолжал казнь:

— Так вот. Посетив ваше, если можно так сказать, пристанище, я обнаружил две удивительные вещи. — С этими словами неизвестно откуда начальник курса достал белую форменную рубашку с почти чёрным воротом и, показательно продемонстрировав её курсу, надел на Алексея, приговаривая:

— Это нашли в вашем шкафчике. — Как бы готовясь к главному броску, начкур поправил воротник на рубашке. — Весьма чистая вещица. — Капитан ИА подождал, пока строй утихнет от смеха. — А это под вашей кроватью, — окончательно заклеймил Газонов подчинённого, вынимая из-за спины деревянное ружьё. Простое, не огнестрельное, обычное деревянное ружьё.

— Зачем оно вам, я и спросить боюсь, — ухмылялся начкур. — Но дабы впредь была наука, слушай мою команду!

И Алексей послушал.

Взяв ружьё у начкура, с накинутой на плечи рубашкой, Лёха принял позу а-ля французский городовой. Однако постоять ему городовым капитан не дал возможности. Скомандовав «На плечо!», он удовлетворился полученным результатом и приказал: «Нале-во, шагом марш!» Держа ногу, Тихий двинулся вдоль строя. Раз, два, левой-правой. Раз, два. В этом крылась светлая идея начальника. Наглядное пособие для зайчиков, дабы все могли посмотреть, как пагубно влияет военная служба на ещё неокрепший юношеский организм.

Лёшик ходил, и заранее подготовленная видеокамера снимала процесс экзекуции для нас. Строй смеялся, в конце аплодировал, и лишь единицы глядели на Алексея с сочувствием, понимая, что срочно нужно сделать две вещи: постирать рубашку и понадёжнее спрятать ружьё.

ИЗ СУДОВОГО ЖУРНАЛА

День семьсот шестьдесят восьмой.

Враги подступили слишком близко. Грозятся выкинуть всех за борт. Командир корабля по мере возможностей начинает выдавать личное оружие. Избранным не даёт. Опасно. Они и с голыми-то руками страшнее волка. Взять хотя бы взводного, который неделю назад во время учебных стрельб холостыми умудрился запихать в ствол камень и прострелить себе ногу. Нет, нет и ещё раз нет. Никакого оружия. Видимо, командир думает так же.

Близится схватка. Численный перевес у противника. Их слишком много. Мы стоим до конца… Но что это? Откуда ни возьмись, прилетели инопланетяне и потопили всех противников! Просто фантастика!..

В то время, когда у нас протекал третий курс, Царство наше имело статус более низкого мошенника, нежели сейчас. Именно поэтому так называемой автогражданки или, другими словами, страхования автогражданской ответственности для автомобилистов в проекте определённо не наблюдалось. Какое это жульничество в наших условиях, мы даже разбирать не станем. Сейчас Государство жулит более крупно, да и написать хочется совсем не об этом.

В ту пору моя семья приобрела свой первый автомобиль. Железного коня. Сто двадцать три механические лошади. И, как и положено, сделали на него добровольную страховку от угона и ущерба. Так как наш опыт в подобных делах напрочь отсутствовал, то страховались мы в одной всем известной компании. Называлась она то ли «Рострах», то ли «Гострах», то ли всё вместе, в общем, какой-то трах сплошной. Всё, что вспоминается мне, это коронная фраза из их рекламного ролика: «Чего стоим, кого ждём?» Да, и ещё. Там, в рекламе, мужику, который у них (по сценарию рекламы) застраховался, втирали, что он всё правильно сделал. Вот и мы тоже всё правильно сделали, как нам показалось. До первого страхового случая, разумеется.

В один не прекрасный летний день этот самый случай и обнаружился. Стоит наша красавица железная на светофоре, никого не трогает. Мы слушаем музыку, ждём зелёного сигнала и никого не трогаем. Вдруг — визг тормозов и сильный удар, потрясший наш багажник. Повернув головы, наблюдаем какого-то чудака на букву «М», явно не похожего на Шумахера, да ещё и с кривыми руками, умудрившегося въехать нам прямо в машинные ягодицы. А куда, впрочем, ему оставалось деваться, если он просто гнал, как бешеный, и не успел оттормозиться. В итоге перед ним выпал непростой выбор: либо трамвай, либо наш кузов. Можно к гадалке не ходить, чтобы угадать, в каком направлении проследует горе-водитель. Вдоволь наоравшись на такого имбицила («имбицил» здесь использован как медицинский термин. — Авт.) и отвесив ему пару словесных тумаков, мы отправились в страховую компанию.

Страховая, не любившая платить деньги, предложила нам отремонтировать машину на своей автосервисной мастерской. Ну, нам-то какая разница. Лишь бы поставили новые детали кузова, как положено по договору. Берите, пожалуйста. Лечите. На том и попрощались.

В установленный срок пришли мы в автосервис.

В больнице для автопрома думали, что напали на ЛОХов и никак не ожидали, что мы приведём с собой знающего толк в автомобилях товарища. А товарищ данный посмотрел и сразу диагностировал, что никаких новых деталей нам не поставили, а лишь выправили старые.

С ором и криком (другой интонации там не понимают) автосервис лишился шестисот долларов. После сервиса мы направились в страховую компанию и под угрозой судопроизводства сняли всю стоимость страховки — пять тысяч бакинских, или, иными словами, зелёных американских долларов. После такой санпросветработы мы сели в отремонтированную машину и решили больше никогда не связываться со столь «чудесной» и «порядочной» компанией. По крайней мере, по доброй воле. О злой стороне воли нам как-то и не вспомнилось.

Прошли годы. Одним не шибко прекрасным вечером наш безаварийный период внезапно оборвался. Какая-то шальная бабка на «Жигулях-копейке» не уступила нам дорогу, и мы её тут же за это наказали, протаранив, словно вражеского диссидента. На счастье, у старушки оказалось крепкое здоровье и действующая страховка перед третьими лицами, именуемая в простонародье ОСАГО. На наше горе, подобную страховку выдала печально известная вам компания «Росгострах». Делать нечего, с бумажками о дорожно-транспортном происшествии мы направились туда.

— Как фамилия застрахованной? — спросила нас девушка, у которой по глазам читалось не больше десяти классов образования.

— Арефьева, — сказали мы, подсовывая ей протокол.

Девушка пошерудила в компьютере и выдала:

— А у нас такая не застрахована.

— Не может быть! — удивились мы.

— А номер полиса не знаете? — спросила сотрудница вновь.

— Нет, конечно, — испугались мы, подумав, что у бабки поддельный полис. Однако на всякий случай попробовали ещё попытать счастья: — А вы фамилию правильно ввели?

— Да, Орефьева, — убеждённо сказала девушка.

— Только не О, а А-рефьева, — уточнили мы.

Такая персона всё же оказалась в базе. Оформив справку, мы отправились к специалисту. Тоже «опытному», как и девушка за компьютером.

— Так, так, — посмотрел он бумажки. — Справка о дэ-тэ-пэ есть. Протокол есть. Схема есть. Копия водительского есть. И даже оценка ущерба есть. Отлично! — заключил специалист. — Звоните недели через две-три, будет выплата.

Через две недели сказали «Завтра». Ещё через неделю опять сказали «Завтра». В итоге прошёл месяц. Наконец подтвердили. За долгожданными денежками мы опять поехали в страховую. Навстречу вышел знакомый специалист.

— У вас оценка была на девяносто три тысячи, но наши эксперты сказали, что данные завышены, и вот… — Он протянул нам какие-то бумажки.

При ближайшем рассмотрении вручённого нам послания мы обнаружили отчёт, в котором говорилось, что стоимость в экспертной оценке номер такой-то завышена, и с учётом калькуляции сумма выплаты снижена на двадцать одну тысячу рублей. Ни ссылки на нормативные акты, ни одного ГОСТа — просто так. Я уже молчу, что данный отчётик просто мерк по сравнению с нашей оценкой, выполненной специалистом высшей категории, съевшим собаку на оценке транспортных средств.

Глядя на документацию, мы воскликнули:

— Вот вроде бы вы презервативами не занимаетесь, однако похоже, у вас их тут очень много работает.

Затем, вдоволь высказавшись в кабинетах страховой (и даже досталось охраннику), мы побежали прямиком в суд. От руки набросанное заявление, документы и сам себе адвокат — вот три главные составляющие будущего успеха. После непродолжительной тяжбы недра нашего кармана взыскали с «Госростраха» и недостающую сумму, и компенсацию, и моральный вред, и ещё что-то, но это уже совсем другая история.

Да, дорогой ты мой читатель. Жульничество в нашем Царстве процветало всё с нарастающей силой. Чего уж там говорить о страховых компаниях, когда само Государство, того и гляди, спешило как можно скорее всех надуть и ограбить. Чинуши каждый день приходили (приходят и будут приходить) на работу и думали, как бы ещё нагреть свой «любимый» народец. То налог какой повысить, то просто новую мзду ввести. А то.

Военные товарищи отставать от своих гражданских коллег тоже не желали и регулярно придумывали свои схемы обора подчинённых.

В один прекрасный (для них) день Министерство Охраны резко решило, что нам как-то шибко вольготно живётся. И довольствие денежное-то мы получаем («громадное» довольствие). И пайковые нам дают (шикарные пайковые). И даже на одежду тратиться нет необходимости (два комплекта на все случаи жизни). Чтобы подобную не отягощённую проблемами жизнь прекратить, высшее руководство решило брать с нас плату за общежитие. Правда, казарма наша хоть и напоминала не лучшую модель совдеповского общежития, но фактически требованиям должного никак не соответствовала: не хватало метров на человека, отсутствовали душевые на этаже, консьержки у входа и т. д. и т. п. Медики ведь люди требовательные. И капризные. Про Интернет и горничных на этажах я уже совсем молчу. Хоть бы банальные условия для бытья-жития. Не для существования, прошу заметить, а для жизни. Но условий подобных как раз и не было. А вот деньги за общежитие с нас брать стали упорно. На каком основании, неизвестно. Может быть, в эту самую минуту, а может, и в другую в светлых душах академиков и загорелся огонь борцов за свои законные права.

Производителями идеи борьбы за бесплатное место под солнцем стали два моих соседа по каюте — Большой Эд и Юрий Саныч. Именно эти выдающиеся академики самыми первыми написали заявление в военную прокуратуру с просьбой разобраться, на каком основании с нашего брата происходит взимание платы за жильё. Однако пораскинув, что двух жалоб будет мало, товарищи распечатали ещё полсотни штук образцов и раздали всему курсу. Любому желающему оставалось поставить только свой драгоценный автограф и всё. Очередь из готовых пожаловаться на МО растянулась аж до гальюна. Когда я пришёл в расположение общежития и узнал об операции «Пентагон и только он», готовые бланки уже закончились. Тем не менее, не растерявшись и бросив боевой клич, я не поленился и написал свою первую в жизни маляву от руки целиком. Все бумажки сложили воедино и отправили в морскую прокуратуру Северной Столицы. В ту самую прокуратуру, на дверях которой висел транспарант со словами Володи Маяковского:

Именно туда и отправили бумажки, не забыв приложить дрожь в голосе и надежду в сердце.

Через неделю нам пришло уведомление от прокурора, что жалоба Эда, Юрия, моя, старшины 1-й статьи такого-то, главного старшины сякого-то и с ними ещё сорока девяти человек направлена для разбирательства начальнику Акамедии. «Вот парадонки!» — вздохнули мы. Только в нашем Царстве жалобу на лицо, которое обжалуется, могут отправить на рассмотрение самому лицу. Смотрите, мол, ваши воробышки как окрепли. Уже и клювом тыркаются. И ещё и главных зачинщиков указали: толпу ведь не накажешь. Выделить же главарей сложности не составило. Я, Эд и Саныч написали рапорта от руки, а двоих старшин просто потому, что старших по званию всего оказалось двое, а все остальные — матросы (кто не в курсе, звания у нас морские).

Начальник Акамедии не заставил себя ждать и вскоре ответил нам, что на основании приказа Министра Охраны № «икс, игрек и й краткое» плату с нас берут законно. И привет. Претензий больше нет.

Уже после мы осознали, что не таким образом требовалось формулировать вопрос. Оказывается, следовало непременно писать, что казарма наша не соответствует требованиям общежития, а с нас берут. Поздно. Слишком поздно. После драки кулаками не машут. Эффект неожиданности потерян. Преимущество первого удара отобрано. Однако жизненный опыт мы получили. Большой опыт. Ценный.

Как ни странно, никого из нас не отчислили.

Военные врачи всё-таки больше врачи, чем военные.

В то время пока мы сочиняли коллективную жалобу в компетентные Органы, некоторые наши товарищи упорно грызли гранит науки настолько сильно, что ещё бы чуть-чуть и они смогли бы стать самыми гениальными курсантами Акамедии или, например, сломать свои зубы. Эти товарищи могли рассказать вам (да и нам) о медицине столько, сколько ни один профессор бы даже и не вспомнил. Они даже могли свой личный учебник написать. Или даже трёхтомник. Дай им только волю и немного свободного времени. Как раз один наш однокашник — Олежек Игратов относился именно к подобного рода товарищам.

Стоит заметить, что попадание Олежека в отряд к гениям случилось не с первого дня обучения. Нет. И даже не со второго полугодия. Оно случилось, сразу же после того, как его группа, придя на кафедру биохимии, угодила в распоряжение чудесного преподавателя Инги Степановны, в простонародье именуемой на медицинский манер не иначе как «хромосома». Откуда у неё появилась столь оригинальное прозвище, данное ей курсантским сбродом, история, как обычно, деликатно умалчивала.

С другой стороны, история открыто говорила, и почти каждый точно знал, что Инга Степановна — довольно сложный преподаватель. Если, конечно, не сказать больше. Сложный именно потому, что её общение с курсантами напоминало контакт хирурга с аппендицитом. Быстро, радикально и беспощадно. Двойки на хромосомных занятиях раздавались с той же лёгкостью, с какой обычно раздаются малым детям конфеты на выпускных утренниках. Но самым тяжёлым на гусином фоне оценок оказалось присутствие у Инги Степановны длительно текущего маразма. Энцефалопатия в её голове цвела и пахла и активно охватывала все остальные процессы, вплоть до спинного мозга и мозга костей. Серое вещество Инги Степановны сопротивлялось, как могло, но под натиском ожиревшего Атеросклероза и начинающегося Диабета оно забилось в угол черепной коробки и лишь изредка подавало признаки жизни.

Учитывая вышеупомянутый отягощённый анамнез, попадать к ней никому не хотелось. Группе же Олега Игратова, пусть и под предводительством старшины курса, подобной участи избежать не удалось. Как ни крути. Распределением занималась сама кафедра, и повлиять на выбор преподавателя не представлялось возможным никоим образом. Даже начальнику курса.

В скором времени вся вышеобозначенная группа круглосуточно не расставалась с учебником, кое-как перебиваясь с тройки на четвёрку и обратно. Лишь старшина, благодаря чуткому своевременному прогибу и умению в нужный момент лизнуть, из урока в урок имел отличные оценки; в итоге он получил экзамен автоматом, написав незаковыристый рефератик.

Заимев для себя любимчика, товарищ Хромосома не могла упустить возможность найти ему противовес. Другими словами, получив «под», Инга Степановна захотела и «антипод». Не прошло и одного занятия, как она его поимела. Из всего класса педагог остановила свой выбор именно на Олежке, с первого урока умудрившегося получить аж две двойки. Через день Инга Степановна влепила ему ещё один «неуд», окончательно и бесповоротно похоронив шансы несчастного на ближайшее субботнее увольнение.

Тем не менее в кафедральном расписании блеснул последний лучик надежды — «любимый» преподаватель принимала отработки именно в предстоящую субботу.

Собрав знания в кулак и книжки под мышку, сразу после обеда Олег нарисовался на несчастной (так он её окрестил) кафедре.

— Здравствуйте, я на отработку, — просунул свою гигантскую голову в дверь преподавательской наш товарищ.

— А, Игратов. На отработку? Садитесь, — зловеще пригласила Хромосома. — Какая у вас там тема?

— Строение белков, — воодушевлённо ответил Олежек, настроенный всё же уволиться сегодня.

— Хорошо, — спокойно принимала учительница, — пишите вопросы: классификация белков, незаменимые аминокислоты и простые и сложные белки. Записали?

— Записал, — подтвердил Олежек, фиксируя на бумаге задание.

— Готовьтесь, а я пока пойду, — сказала Степановна и удалилась на пятнадцать минут.

Через положенное время она вернулась и начала принимать. Дотошно принимать. До последней капли знаний принимать. В общем, долго и упорно гоняла женщина Хромосома мужчину Олежку по белкам, тянула из него аминокислоты и их функции. Не остались забытыми и смежные к теме вопросы. И вот, когда казалось, что все ответы уже пройдены и финиш на стадии «щас-тут», Инга Степановна прицепилась к мелочной ошибке и заключила: «Придёте на пересдачу». Олег рванулся моментально в бой, но захлопнувшаяся перед носом дверь преподавательской убедила его в безоговорочной правоте педагога. Вместе с приходом правоты медным тазом накрылось и субботнее увольнение.

Во второй раз, после получасовой подготовки и такого же по продолжительности ответа, Инге Степановне вдруг позвонили, и она стремглав убежала, крикнув со ступенек кафедры: «В другой раз».

На третью сдачу Олег сидел в классе час и исписал три листа ответов, но когда наступила пора держать слово, вошла лаборантка и сообщила прескверную новость. Дежурный преподаватель уехала. По делам кафедры. Олег не стал спрашивать про другой раз. Как повезёт. Повезло лишь через раз. Белки сдались с пятой попытки.

К тому времени, когда всё же белки сдались, у Олега уже накопились новые отработки. Товарищ наш хоть и старался их не получать, но Инга Степановна из-за неправильной запятой норовила поставить «неуд». Теперь, любезный читатель, ты сам понимаешь, что, проштудировав тему по пять-шесть раз, к концу цикла Олежек не только наизусть знал учебник по биологической химии, но и в смежных печатных трудах по вышеупомянутой нозологии ориентировался не хуже самих авторов этих печатных изданий.

Проступил день долгожданного (для Олега) экзамена. Ввиду того что своим преподавателям на кафедре не сдавали (и слава богу!.. точнее, начальнику кафедры), группа Биохимика Игратова угодила на сдачу к полковнику по морской фамилии Чайка. Полковник Чайка слыл строгим преподавателем, списывальщиков не любил и на шару не сдавался. Перед экзаменом ему, как лист осиновый, всегда трясся любой курсант. Так и группа Олежека к девяти часам экзаменационного дня находилась в некотором волнении. Кто-то ходил взад-вперёд. Кто-то судорожно листал учебник. А кто-то даже и молился. Налетевшая на курсантов Паника не зацепила только двоих: Олега и старшину. Олега — понятно почему, а старшину. Ну ты же помнишь, дорогой читатель, про нужное время и подлизы? Да, да, я повторюсь, именно благодаря последним у него и нарисовался «автомат».

На экзамене Олег блистал. Полковник Чайка слушал ответ, открыв рот. Это было подобно симфонии Моцарта для застарелого меломана или, если сказать иными словами, словно лучик южного солнца для северянина. В общем, преподаватель наслаждался, зачаровывался и пускал эндорфины (гормоны счастья).

По окончании последнего, третьего, куплета, полковник Чайка похвалил Олега незримыми аплодисментами:

— Да, давно я таких значимых ответов не слышал! Просто великолепно. — Блеск восхищения не покидал его военных глаз. — Только я никак не пойму, как же у вас годовая-то получилась два-три?

— Ну, вот… Инга Степановна. — жалобно начал намекать на нелёгкий крест Олежек.

— А, наша неугомонная, — сочувственно поддержал Чайка. — Знаем, знаем. Но, к сожалению, при подобной годовой оценке я могу поставить только четыре. Только четыре. — Казалось, преподаватель внутренне извиняется.

Олежек оказался рад и этому. Вернее, он был рад не этому, а тому, что кафедра, биохимия, пересдачи и Инга Степановна навсегда исчезнут из его и без того нелёгкой академической жизни. Раз и навсегда. На-все-гда!

Именно так, когда учёба не ладится или ещё какие-нибудь внутрислужебные проблемы, то запросто можно попасть на ковёр. Но не на ковёр-самолёт или персидский палас, как некоторым подумалось, а на несколько иной ковёр. Такой ковёр, который имеет весьма стандартные размеры: два на два и самый что ни на есть неприметный жёсткий ворс. И только одно делает данный предмет особенным и легко запоминающимся для головного мозга — местоположение. А местоположение его ни дальше ни ближе, как в кабинете начальника курса. Иногда, конечно, можно и без грехов с ним повстречаться, так сказать, тет-а-тет. Случайно. Однако в большинстве случаев всё же встреча происходит за дело. И от подобной встречи ни один живой академик не застрахован. Ни один.

Чаще всего в девяноста девяти процентах случаев происходит данная процедура примерно следующим стандартным образом:

— Доктор такой-то, зайдите ко мне.

И доктор заходит.

А иногда и так, банально:

— Михал Сергеевич, через пятнадцать минут жду вас у себя.

И через пятнадцать минут Сергеич «у себя».

Или, когда начкур вспоминает классику, даже так:

— А вас, Заплетанов, я попрошу остаться.

И Вася Заплетанов уже никуда не торопится.

В любом случае исход всегда один: вы остаётесь, удобно располагаетесь на ковре и начинаете судорожно вспоминать, за что же вас можно было огорчить. Если вы положительный зайчик и косяков у вас мало, то, думаю, сразу поймёте, что к чему. А вот если вы больше похожи на рыжую лису и с воинской дисциплиной ведёте длительную холодную войну, то здесь ваше сознание начинает судорожно перебирать все последние грехи, гадая, какой из них оказался роковым.

Начальник курса тоже далеко не ЛОХ. В смысле, не первый день на Свете живёт. Он не спешит раскрывать все карты, как бы зная, что вы сейчас находитесь в судорожном поиске:

— Вот скажите, — начинает он полусурово, — как вы на лодке будете аппендицит матросу вырезать?

— Ну, это… как по учебнику, — машинально отвечаете вы, лихорадочно сопоставляя полученную информацию с вашим поисковиком.

— А вы этот учебник-то хоть видели? — продолжает издеваться начкур.

— Видел, — говорите вы, но как-то неуверенно, не потому что не видели, а потому как всё ещё гадаете «За что?».

— Ну, если видели учебник, то и пациента с острым животом себе ясно представляете? — гнёт свою линию Газонов.

— П… представляю, конечно, — отвечаете вы, чувствуя первые проблески причины попадания на ковёр.

— Ну раз больного с животом представляете, то уж как преподавателя по абдоминальной хирургии зовут наверняка знаете? — почти до конца раскрывается начальник.

«Опа, — думаете вы, — позавчера же занятие проходило, ребята отметили меня как нарядного (стоящего в наряде. — Авт.), так как я отсутствовал по своим делам (будьте людьми, зачёт по фарме) и.» — вы уже нашли ключ к разгадке.

— Александр Владимирович, — честно врёте вы, понимая, что всё равно сейчас вас выдерут за прогул и терять уже нечего. Задача решена.

— Но на последнем занятии вы с ним, похоже, не встречались, так? — бьёт по цели Газонов, который сам не знает, как зовут препода. Да это для него и не важно.

— Дак я… это… — начинаете вы как бы оправдываться, но не шибко бойко, а скорее так, для проформы. Вы даже специально тянете слова, сознавая: командир всё равно вас резко перебьёт.

Начальник не заставляет себя ждать.

— Да мне рядом с птицей, почему вы отсутствовали, — заключает он, опытный и выучивший наизусть все наши оправдания. — Вы понимаете, что на лодке вы будете один, и тех знаний…

Именно после слов «тех знаний» речь начальника для вас и теряется. Она просто и бесследно исчезает. Исчезает в ваших собственных мыслях. Растворяется, словно в облаках. Приблизительно вы знаете предстоящий монолог и автоматически переключаетесь на свои переживания по поводу текущих дел. А именно по поводу достойного времяпровождения близлежащих выходных с вашей любимой девушкой. На ковре, например, у вас есть время прикинуть, куда вы сможете с ней пойти и хватит ли вам денег, чтобы именно туда вам и пойти. А потом можно и на чай задержаться. Или пропустить парочку чашек кофе. Надо только не забыть в аптеку за печеньем заглянуть.

— А когда ваши родители. — продолжает Газонов свою речь, как бы вклиниваясь в ваш тесный мирок, и снова исчезает.

«Ах, точно. Блин, у мамы же в пятницу юбилей, — мысленно хватаетесь за голову вы. — А у меня даже намёка на подарок нет. Да и суббота скорее всего потеряется, поскольку сам день рождения она будет встречать на работе, а в выходной уже семья, родня и подруги. Вот непруха» — начинаете огорчаться вы за столь неожиданный отрыв от девушки. — Хотя, с другой стороны, можно сразу на чай прийти. Так сказать, без прелюдий — театров и киношек», — находите вы положительные моменты непредвиденно возникшего праздника.

— У нас тут… когда. в семестре. — как из загробного мира доносятся обрывки фраз начальника, продолжающего беседу с нерадивым подчинённым.

А еще, думаете вы, подарок. Есть два дня на поиски, но опять же вопрос. Что дарить? Хотя в отношении женщин подобный вопрос не вопрос. Так, полемика. Всем известно, чего хотят женщины: цветы да косметика, ну и золото там, брюлики. Вазы, посуда, пылесосы и прочая ерундистика отметалась сразу не столько по этическим соображениям, сколько по тому, что дом кишел подобного рода предметами.

— Ещё мой отец… — распинался ваш командир, ставя в пример своего талантливого родителя, профессора А. Б. Газонова. Данный обрывок фразы вы слышали не потому, что появлялся промежуток в ваших мыслях, а потому, как начкур постоянно упоминал о родителе, чем укреплял в наших головах любовь к предкам и поддерживал и без того не лёгкие сыно-отеческие связи.

«Точно, — решаете вы, едва заслышав про отца начальника, — может, с папаней сложиться, — в смысле, со своим. — Он-то наверняка какой-нибудь подарочек припас. Надо бы ему срочно позвонить».

— Мне даже звонили с кафедры… — пересекается мысль Газонова на счёт звонка с вашей и тут же снова отваливается. — И они…

«Блин, — вспоминаете вдруг вы, но не про них. — Я же ещё Саньку обещал в выходные с переездом помочь. Уже в третий раз. Опять скажет, что отмазываюсь, но тут ведь юбилей, — готовите вы оправдательную речь. — Может, ксерокс маминого паспорта ему принести для пущей убедительности».

Примерно таким образом и происходит ваша выволочка на ковре. Правда, вы настолько увлечены собственными мыслями, что давно забыли не только про ковёр, но и про начальника и даже, как это ни печально, про Акамедию. А что делать? Ничего. Такова защита организма от стресса. Полная абстракция.

С врачебной точки зрения состояние ваше местами, можно даже сказать — весьма близко, похоже на сон. Отличие лишь в открытых глазах. Такой, знаете, сон наподобие дрёмы. Глубокой дрёмы. Единственная разница между ними лишь в том, что в дрёме сюжет вы выбираете сами.

Однако не стоит так уж радоваться, дорогой читатель. Помечтать долго не получится. Вернуть тебя в реальность достаточно легко. Без каких-либо особых усилий и ударов по щекам. Стоит только захотеть.

Вот как раз примерно на пятнадцатой минуте вашего номинального присутствия на ковре начкур, сам того не ведая, и захочет произвести действия, способствующие вашему скорейшему пробуждению. Происходит подобное в тот самый миг, когда ваши размышления беспардонно прерываются довольно призывной интонацией начальника:

— Ну, Павел Васильевич, что думаете по этому поводу?

Вот вы и здесь. Шлёп. С возвращением!

Шок. Большой шок. Куда бежать? Что происходит? В секунду, ниоткуда, перед вами образуется кабинет, люстра, стол и начальник. Его лицо занимает всю комнату, а глаза упираются вам прямо в нос. Они пристально смотрят и ждут, ждут, ждут. Они сверлят вас и готовы пришпандорить к стене или к потолку. Безжалостные, тёмные, холодные глаза. Их два. И они у начальника на голове.

А вы один…

Беззащитный…

И на ковре.

Повстречавшись с ковром и выслушав нравоучения от Игоря Андреевича, мы проникались необходимостью учебных занятий, знакомства с преподавателями, приобретения медицинской практики и бежали всюду. Абсолютно всюду. В основном в близлежащие клиники. Реже — в читальный зал. Кто-то бежал дальше остальных и занимался там, вдалеке. И случалось подобное потому, что вторая база Акамедии находилась в сорок девятом городке, вблизи станции метро «Пушкинская». Мне повезло крупнее остальных: облюбованная мною ещё до поступления клиника военно-пулевой хирургии раскинула свои просторные палаты буквально в трёхстах метрах от нашего Пентагона.

Именно прохождение практики в полюбившейся клинике помогло мне твёрдо уяснить, что не всё так в нашей жизни просто. И конечно же, стал понятен и осознан тот неоспоримый факт, что главный медицинский принцип — он действительно главный! И прав оказался профессор, упреждая нас на лекции: «Таким образом, коллеги, если, несмотря на все ваши усилия, больной остался жив, то это не ваша заслуга».

На календаре гремела пятница. С неба вовсю хлестал промозглый дождь, который, игнорируя пронзительный ветер, висел сплошной вертикальной стеной. Дождь бил по голове, топтал червяков и смывал въевшуюся в автомобили грязь. Сумерки уже опустились на город, одев близлежащие дома и клиники в мантию из светящихся окон. По улицам разбегались вечерние огни и спешащие домой человечки. Последние быстро топали ножками и спешили к трамваю, стараясь поскорее занять свободные места. Самые везучие из них, толкая соседей под рельсы, занимали блатные места «для детей и инвалидов». Жизнь, как и дождь, тоже била ключом. И тоже преимущественно по голове.

В клинике военно-пулевой хирургии текла своя жизнь. Несмотря на двусмысленный лозунг известного поэта Маяковского, висящий в реанимационном блоке:

«Скорые» сменяли друг друга необычно вяло, и у дежурной бригады даже появилось время попить чай, лишь отдалённо похожий на тот, знаменитый, индийский. За чаем и разговорами время подкатило к ужину. После ужина больных явно прибавилось. Но нам всем запомнился лишь один случай.

В клинику доставили мужчину, положительно тридцати двух лет, пострадавшего в неравном бою с самосвалом. Несколько переломов и ссадин украшали его ещё тёплое тело. На таком фоне отчётливо ярко выделялась голова. Она оказалась неприлично синюшна и носила оттенок состояния, которое можно обозвать как «чуточки отёкши». Вследствие подобных травм мужчина давно и бесповоротно находился без сознания.

— В операционную! — бодро распорядился ответственный хирург. — Туда же рентген и УЗИ.

— Есть, — козырнул в ответ подчинённый медперсонал и побежал по местам, за рентгеном и УЗИ.

Через три минуты техника наготове. Проведя указанные выше исследования, определили мужчинке перелом правой голени, плеча и пары рёбер, а также приличное сотрясение. Благодаря последнему борец с самосвалом и находился уже в коме.

На скорую руку заинтубировав пациента, ему провели репозицию отломков, воткнули капельницу, заваяли всё в гипс и уложили в палату реанимации. В общем, ближе к полуночи дежурная смена смогла заняться другими поступающими больными. До утра о сбитом больше не тревожились.

В субботу пришла новая смена.

— А, новенький, — воскликнул дежурный реаниматолог, листая свеженькую историю болезни, ещё не испачканную кровью, ликвором и прочими жидкостями. — Лечение есть. Монитор есть. Кислород… Так, так… Дышит. Ну и прекрасно, — закончил он краткий осмотр и перешёл к другому клиенту.

В воскресенье — новый дежурант:

— С пятницы лежит? — спросил он у медсестры.

— Да, — последовал ответ с поста.

— Кома один?

— Да, — не изменился ответ.

— Понятно, — заключил доктор и, проверив монитор и процент газовой смеси, перешёл к следующей койке.

В понедельник — главный рабочий день. Все на местах. Роятся и чего-то ждут. В десять ноль-ноль как раз и появляется это что-то. Заведующий отделением делает обход. Ответственный реаниматолог, заступивший с утра, декламирует очередную историю болезни:

— Больной Нежильцов. Поступил двадцатого числа в девять часов вечера, без сознания. Диагноз при поступлении: «Закрытая черепномозговая травма. Ушиб головного мозга тяжёлой степени. Перелом левой голени, левого предплечья, шестого и седьмого ребра справа». Больной стабилен. Состояние средней тяжести.

— Что ж, — раскатил заведующий и, выхватив наподобие револьвера из кармана фонендоскоп, предложил: — Давайте посмотрим.

Прислонив последний к грудной клетке потерпевшего, он заметил, что лёгкие как-то не так дышат. Это стало понятно сразу, поскольку завотделением словно изменился в лице. Если говорить конкретно, то его лицо исказил в гадкий шрам непонимания: рот приоткрылся, нос затих, а глаза посмотрели сквозь пространство. Заведующий замер, точно ледник, но никто подобного почти не заметил, поскольку выпадение из бытия продолжалось не более секунды пятьдесят семь. Через две секунды завотделением вернулся в реанимацию целиком. Это стало ясно из того, что его рот сомкнулся, вновь появилось дыхание и глаза нашли фокус. Именно глаза и стали искать причину впадения в непонимание: один из глаз заведующего упал на живот, и врач молниеносно осознал, почему именно лёгкие не так дышат.

— Господа! — воскликнул оцепенённый, после чего снизил голос и огласил результаты осмотра: — Да вы же его в пищевод заинтубировали. В пищевод! Максим Владимирович, переинтубируйте, пожалуйста, — ещё мягче попросил заведующий опытного коллегу, старшего ординатора отделения. Максим Владимирович сиюсекундно выхватил ларингоскоп и за короткий промежуток жизненного цикла клиники исправил оплошность пятничного горе-интубатора.

— А вам, коллеги, — заведующий уже обращался к остальным врачам, — могу сказать, что человеческие возможности организма безграничны, несмотря даже на все ваши (и наши) попытки навредить пациенту. Настоятельно прошу, будьте впредь внимательны, иначе придётся тупо отрывать руки.

Все оценили шутку лёгкой ухмылкой, но, перейдя к следующему пациенту, некоторые всё же спрятали на всякий случай свои руки за спину.

Разумеется, заведующий хотел выругаться, закричать, застучать и даже кому-нибудь врезать. Однако уважение, в первую очередь к собственной персоне, не позволило ему сделать ничего подобного. Про себя он отметил, что лежать заинтубированным и так-то удовольствие сомнительное, а уж в желудок когда тебе воздух закачивается.

Негодяи.

А мужика через два месяца выписали, и он даже ушёл своими ногами.

…до следующей встречи с самосвалом (не приведи Господь).

…и аппаратом ИВЛ (трижды не приведи).

Разумеется, случай с постановкой дыхательной трубки в пищевод редкость. Хотя люди частенько что-нибудь друг другу в рот вставляют. И это в последнее время не редкость. И я не имею в виду медиков. А трубка в пищевод — это точно редкость. И уже действительно большая редкость: выживший после подобного пациент. Кома сама по себе — вещь далеко не приятная, а тут ещё такие фокусы. Непорядок. И чтобы избежать подобного непорядка, требуется стремиться быть специалистом. Хорошим специалистом. По крайней мере, в медицинском мире обязательно.

Вовка слыл крупным специалистом… По женскому полу… Он постоянно рассказывал нам про «Это» и к концу четвёртого курса мог спокойно вести лекционный курс «Постель — это не только мягкая мебель» или «Огурец и колбаса, что между ними общего?». Или, например, «Любовь — это не одни цветочки, прогулки и Шекспир, но и кое-что ещё». В общем, Вовка знал всё, или почти всё, об «Этом». Знал где. Знал как. И даже знал, куда и с кем. Он и книги различные читал. Исключительно про «Это»…

Он даже и гинекологом в конечном итоге стал.

Как-то оставил нам на дежурстве книжку почитать. Толстую такую книжку, с цветными картинками. Жёлто-синего формата. «Кама не только сутра, но и в обед и вечером» называется. 322 основные жизненные позиции…

Книжка оказалась весьма познавательной, содержащей множество иллюстрированного материала, вследствие чего прошла одобрение всей дневальной службы. Именно ввиду одобрения она и осталась лежать в рубке дежурного по факультету. Промеж других книг. Осталась и осталась. Для будущей смены.

Будущая смена, новый наряд, заступал в шесть часов вечера. Ребята гладили гюйсы, чистили ботинки и крахмалили фуражки. Они ещё не знали, какая радость познания их ожидает на вахте.

Но будущую смену опередили. Один человек. Большой человек. Он пришёл прямиком из строевого отдела. Строевым шагом и никак иначе. В зелёной форме и с погонами. На погонах сияли танки. Танкисты — это вторая группа в армии, которую следует обходить издалека (первая — медики, если помните, нонкомбатанты. Смотри первую часть трилогии). Человека звали Полковник. Полковник Сморжевский. И он пришёл с проверкой. Как обычно. Полковник всегда приходил. Иногда ловил младшие курсы на самоволке, иногда на опоздании или на смешанке (смешанная формы одежды, чего никак не позволялось). А тут он просто и с раннего утра. И не по-военному, некрасиво: без предупреждения. Всё равно что ворваться без стука. Хотя на танке особо-то не постучишь. Зато Сморжевский орал, кричал, всё раскидывал, тыкал всех носом по углам и на трап, и снова орал…

И вот он добрался до факультетской документации. Оказалось, книги тоже умеют летать. Изящно описывая дугу, они, будто крыльями, махали страницами и со свистом рассекали воздух. Каждая летела своим маршрутом. Книги останавливала холодная стена, и издания, будто смертельно раненные бойцы, беспомощно сползали вниз.

— А это что? — спросил человек из строевого отдела и показал на толстый печатный альманах в обложке. Тот самый альманах…

Мышь, загнанная в угол, не сопротивляется? Убитый солдат не бежит? Утопленный корабль не плывёт? Неправда…

Дневальный улыбался всей нижней губой. Глаза загорелись, словно у нашкодившего котёнка, а ушки прижались к затылку. Нет, ему, конечно, тоже было страшно… Но он предательски улыбался, как нагадившее мимо лотка животное. Ручки тряслись. Ладошки взмокли. А время шло. Неуклонно шло. Тик-так, тик-так. Стрелки двухэтажным эхом пульсировали в мозгу. Надо было что-то отвечать.

— А, это..? — очнулся дневальный. — Ну, это… это к-книга.

— Я сам вижу, что книга! — громко поднасел Сморжевский. — Я спрашиваю, что Это?!

— Ну, это… это… она. — Юноша всё ещё надеялся увести разговор от щекотливой темы, тем более для полковника подобное вообще ужасно. Строевик. Поэтому дневальный, не соврав, представил талмуд с другой стороны: — Это фи… философия… — наконец-то родил он.

Лицо с погонами о двух полосах и трёх звёздах сделалось умным. Впервые за истекшую неделю. А может, и две. «Учатся?» — подумало что-то глубоко внутри лица. И в памяти начали всплывать различные учёные. Коперник. Архимед. Ахматова. И почему-то Лермонтов: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» — это уже высшая философия. Он тоже в школе учился. Потом в спецшколе. А потом полковник вспомнил, как сам учился в спецшколе, и снова подумал: «Учатся?.. На вахте?.. Четвёртый курс Акамедии? Хрен там!»

— Дай-ка книжку… — требовательно приказал он.

Книжку ему дали. В обложке. Неохотно. Со скрипом.

В данный момент «хранителя толмуда» обуяли смежные чувства. Книгу отдавать не хотелось, а дневальный вырос, имея за спиной разряд по карате. Он мог легко и незаметно вырубить танкиста ударом по шее. Позже сказать, якобы вы резко потеряли сознание, товарищ полковник. Нужно срочно к врачу. Да тому и самому будет уже не до книги. С другой стороны, каратист помнил первую заповедь Сенсея о том, что самый лучший бой — это не состоявшийся бой. Кроме того, рука не поднималась на танкиста. «И так человек жизнью побитый», — размышлял дневальный…

В общем, ему не просто дался выбор. Либо полковник получит физическую травму от него, либо душевную от книги. Правда, несмотря на превосходство душевной травмы над физической, наносилась она не дневальным, а самим пострадавшим. Именно последний довод и склонил четверокурсника к отказу от нанесения оппоненту тяжёлых физических увечий.

Стоит сказать, что вся эта борьба чувств пролетела в голове «мыслителя» за короткий промежуток процесса передачи. Передачи из рук в руки жизненного учебника. Ценного учебника. Но вот решение принято, и книжка передана. Дневальный прищурился. Мол, ты сам виноват.

Строевик взял талмуд и сначала ничего не понял. Зато понял потом. И начал орать. Вернее, продолжил. Собственно, для подобного действа он всегда и приходил. Орал он долго и с упоением. По-разному. Душевненько. С раскатами и вибрацией голосовых связок. И даже когда Сморжевский отошёл далеко от здания факультета, его крик всё ещё гулял по Пентагону.

Заветный Вовкин «букварь» полковник строевой службы вернул ровно через месяц (навыки копирования слабы? или ксерокс сдох?). Сам. Лишь добавил шёпотом: «Сынок, я двадцать четыре года живу с женой. двадцать четыре. Но чтобы ТАК.»

«Надо было ему всё-таки врезать по шее», — подумал дневальный, видя, в каком трансе до сих пор пребывает танкист. Точно надо.

Полковник не орал целый год. И больше никогда не приходил к нам на факультет. И без пяти шесть, а порой и раньше, убывал домой.

А в шесть ноль пять убывали младшие курсы. Свободно. По смешанке. И как угодно. Через КПП.

Разумеется, помимо чтения полезной и нужной литературы мы никак не брезговали заниматься главной вещью. Практикой. Ведь как «отче наш» всё поголовье воспитанников помнило постоянный наказ преподавателей Акамедии: «Теория без практики мертва». Посему, не откладывая в долгий ящик, мы стремились туда, к делу (буква «д» в слове «дело» здесь принимать как промежуточный звук между «т» и «д». — Авт.). Не подумайте превратно. А хотя…

Дело стало на дежурстве. Клиника урологии, расположенная в сорок девятом городке, готовилась ко сну. Больные постанывали, санитарки похрапывали, а сёстры, выполнив вечерние назначения и раздав ужин, наслаждались вечерним маникюром. Наступало время, отведённое для культа ногтей. Ваня сидел в ординаторской и аккуратненько записывал амбулаторный журнал, периодически предаваясь мыслям о предстоящем отпуске. Ну, ещё о том, как он научную работу напишет — недаром крыски вместе с кроликами и морскими свинками подвергались истязаниям в течение почти трёх месяцев. И разумеется, об окончании учёбы и начале личной врачебной деятельности.

И тут в дверь кабинета приглушённо постучали:

— К нам посетители, — подала голос дежурная медсестра. — Мама с дочкой.

Ваня оторвался от раздумий и пошёл в коридор. В холле располагалась женщина с прекрасным существом лет тринадцати, которое опасливо косилось на стены клиники имени Мочеиспускательной Системы.

— Ну, что у нас тут? — заботливо спросил юный дежурант.

— Маша, дочка моя, прыгала, и вдруг у неё живот сильно заболел! Мы «скорую» вызвали, и нас к вам отвезли, — отчеканила мама, глядя на врача как на последний оплот в этом хрупком мире.

«Странно, что не в ЧЛХ или офтальмологию, — с негодованием подумал Ваня. — При чём здесь урология??? Да ещё и взрослая».

Иван ещё не знал, что детских койко-мест в СПБ катастрофически не хватает.

— Давайте в смотровую пройдем, что ли… — предложил всё-таки он.

В смотровой комнате, изолировав маму, Ваня стал расспрашивать Машу и в ходе расспроса всё больше запутывался. Во-первых, где именно болит, так и не удалось толком выяснить; подобного раньше у неё вроде не отмечалось. Во-вторых, где прыгала, зачем прыгала и как — тоже осталось глубокой тайной за семью печатями. Маша лишь смущённо улыбалась, косила глаза, и Ваня от неё ничего в итоге и не добился. Мелькнувшая мысль о наличии гинекологических причин отвергалась автоматически ввиду неполучения ответов на более скромные (для рядового человека) вопросы.

«Ладно, хоть живот пропальпирую», — принял волевое решение наш дежурный, вспомнив, что лучше один раз посмотреть, чем сто раз услышать. Его пальчики заскользили по передней брюшной стенке пациентки. Тоже ничего — вроде не напряжён, не вздут, а вроде и…

И тут Ивана настигло внезапное клиническое озарение:

— Маш, а ты после этого оправляться ходила?

— Ну… да, ходила, — прошептала пациентка тихо.

— По-большому? — деликатно спросил Иван.

— Да… — неуверенно подтвердила Маша.

— И какого цвета стул был? — всё же грамотно собранный анамнез — половина диагноза.

— В смысле там, в туалете? — решила уточнить пациентка, как будто она ещё куда-то оправляться ходила.

— Да, в туалете, — не заметил подвоха коллега. — Какого цвета он был?

— Ну, это. Белый! — сама того не зная, девочка выдала информацию, заставляющую любого медика шевелить волосами на голове и холодить под ложечкой.

Белый стул! Маша пригвоздила Ваню. Жёстко и по-взрослому. Его словно по голове обухом ударило — у пациентки камень пошёл, а он тут с ней цацкается! Дежурант уже видел Машу, скорчившуюся от боли, плачущую мать и бегающих реаниматологов-анестезиологов. Мать ругала медиков. Медики ругали Ваню. А он ругал мать. Но уже свою. За то, что родила. То оказался порыв. Секундный порыв.

Из курсантской головы моментально разбежались все свинки и кролики, а место картины «Как я провёл лето» занял вид железной каталки с Машей, накрытой такой же белой простынёй, как и её стул. Ну как же «скорики» пропустили белый стул?! Надо будить ответственного.

А может, он не совсем-таки белый.

— Точно белый? — решил поподробнее уточнить особенности цветовой гаммы экскрементов наш почечный эскулап.

— Да, точно! — своим анамнезом безжалостная Маша продолжала гвоздить его к полу.

— То есть не жёлтый, не коричневый, а вот такой вот, белый? — указывая на свой халат, не верил пациентке доктор.

— Ну да — я же говорю белый! — уже более уверенно настаивала на своём клиентка.

— Как простыня, да? — Ваня начал убеждаться, что скоро прямо на его глазах девочка пожелтеет.

— Как простыня, — подтвердила Маша и кинула Ивану очередную подсказку: — А он разве другого цвета бывает?

Для Вани подсказка оказалась камнем, сброшенным с «Титаника». Он безнадёжно тонул, хотя и пытался ещё махать кому-то руками. То ли дельфинам, то ли айсбергу, то ли ещё кому. В поисках опоры утопающий искал всё новые предметы.

— А у тебя он ВСЕГДА белый??? — Товарищ решил зайти с другой стороны.

— Ну да, всегда, — согласилась девочка. — А у вас что, красный?

Академик решил, что с крысками, кроликами и прочей научной живностью пора завязывать — так рехнуться можно; если у людей помёт белый — это норма, а он об этом только в конце четвёртого курса узнал. Вид его сделался грустным. Руки и мысли опустились. В глазах исчез медицинский блеск. Эскулап Лже-Боткин (а он себя именно так и чувствовал) замолчал и даже как-то совсем потерял интерес к окружающему миру. Так же неожиданно, как и погрузив будущего уролога в шок, пациентка выдернула Ивана обратно:

— И вообще, разве у большинства людей унитаз не белый? — В беседе с непонятливым доктором Маша решила, наконец, расставить все точки над «i».

— Уни — что? — не поверил собственным ушам академик.

— Унитаз, ну, стул…

— Блин!..

Дальше либо трёхэтажный, либо молчание.

Вот как можно работать с такими пациентами!.. А девочку положили с подозрением на острый аппендицит, ночь продержали, но боль давно прошла и впредь не проявлялась. Так и выписали. Гиппократ его знает, что с ней сотворилось.

И где она там прыгала.

И с кем…

Да, лучше бы подобных пациентов в нашей практике не было. Я не имею в виду больных с белым стулом. Нет. Я намекаю на пациентов, не до конца ведущих дружбу со своей головой. Особенно если эта последняя голова и так-то далеко не светлая.

В подобные моменты мне вспоминается ярчайший пример из собственной практики. Чистая клиника. Некая персона. Персона, которая до сих пор вызывает во всех нас отвращение и неукротимое чувство диспептических явлений. И персона эта не кто иной, как некогда служивший у нас на факультете майор Перегасрулько.

Вышеупомянутый майор длительное время занимал чин начальника курса на дружественном нам сухопутном факультете параллельного потока. Впервые мы услышали об этом субъекте, когда переведённый в наш стан Димка Локоть рассказывал, как ужасно живётся в покинутом им подразделении. «А всё из-за этого жирного майора Пересрулько», — плакался он нам, характеризуя своего начальника одним словом «пи. арас». Они, правда, как-то ему отомстили, когда майор приполз на курс в стельку пьяным. Тогда его пинали все, кому не лень, но и данный факт делу особо не помог.

Не имевшие дел с подобными недочеловеками, мы смеялись и стебались над Димкой и расходились по своим домам. Переведённый Дмитрий махал нам вслед и тряс головой: «Подождите, вот наступит ваш черёд! Он вас ещё будет в душе строить по стойке смирно, чтобы прелести не прикрывали!» Никто и предположить не смел, как скоро наш черёд наступит и как именно нас будут строить.

Итак, ближе к четвёртому или пятому курсу пророческие слова Димки подтвердились, и мы и на своей шкуре ощутили, что это за фрукт такой — вышеозначенный майор. Волею судьбы Перегасрулько поставили к нам заместителем начальника факультета.

Стоит сказать, что сухопутный майор являл ужас во всём. Для начала он имел совершенно отвратительную внешность. Тройной подбородок, сифилитического типа нос и глазёнки, как у китайца, являли собой главные «достопримечательности» его противной физиономии. Нет, вы не подумайте, что глаза китайца как-то плохо выглядят или чем-то мне отвратительны. Просто когда эти глаза вместе с китайцем, они выглядят ещё подобающе. Но стоит их посадить на русское лицо, как сразу вся картина меняется. И получается рожа, как у того самого голубого майора.

Помимо рожи у нового замначфака оказался нереально раздут живот как при тяжёлом асците. Затем запах пота и перегара постоянно соревновались между собой за звание «кто кого». И наконец, главная особенность Перегара (так его ещё называли) крылась в том, что он совершенно не мог пропустить ни одной свободной., я извиняюсь, попки, чего в принципе и не скрывал. В общем, говоря научным языком, майор Перегасрулько слыл совершенно безнадёжным, стопроцентным гомосексуалистом (гомосексокулистом, иначе).

Вот ты знаешь, уважаемый читатель, что в последнее время данная нестандартная ориентация приобрела не только массовую распространённость, но и стала в определённом смысле даже модной. В некоторых странах проводят так называемые ГрЕЙ-парады и устраивают разные шоу по радио и телевидению. В общем, развивают тему, чего никак нельзя допускать.

Некоторые товарищи скажут: «Ну и что? Ну и ГрЕЙ-парады. Пускай себе греются на здоровье». А я им возражу: «Не скажите. Убедительно прошу отвлечься от повести и перейти в раздел важной информации».

РАЗДЕЛ: ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Для тех, кто не в медицине, хочется написать, что если вы заглянете в чудесную и любимую всеми книжку МКБ-10, или, развёрнуто, Международная Классификация Болезней, десятое (последнее) издание, в раздел «Психиатрия», то легко обнаружите, что «Гомосексизм» — это не что иное, как психическое расстройство личности. Данные товарищи — тяжело больные люди. А теперь представьте, как выглядела бы наша Земля, если бы ежегодно проводились парады гипертоников, инсультников, шизофреников или, не дай бог, педофилов или некрофилов (это, кстати, тоже психические заболевания). Так что когда вы боретесь за подобный парад, помните, чем оное может обернуться!

Однако вернёмся вновь к больному Перегасрулько. Видимо, насладившись вдоволь на втором факультете и создав себе имидж последнего пид. раса, он перешёл к нам с надеждой на лучшее, с верой в румяное. К его великому сожалению, гомосятину у нас ненавидели. Ребята-академики не понимали, почему вот самые разнообразные больные лежат в клинике психиатрии, а эти — нет. И даже не то что в клинике, а и амбулаторно-то не лечатся! Что за медицинская несправедливость. Закон-то он один для всех. Однако в нашем Царстве действует старая, ещё со времён первобытного человека известная поговорка: «Кто сильнее, тот и прав». Поэтому у нас на руководящих постах находятся совершенно больные люди, в том числе и эти нетоварищи.

Не стал исключением и наш случай. Не нашего Голубого майора поставили замначфаком.

Замначфак не стал выжидать испытательного срока в три месяца и сразу пошёл в контратаку. Сначала он пытался найти себе подобных единомышленников, ползая по этажам Пентагона. Разумеется, не сыскав удачи, гомомайор прицельно привязался к нашему начальнику курса как к одному из красивейших начкуров факультета. Дескать, Игорь Андреевич, может, в баньку, погреемся. Газонов же гомосятину (так её ещё называли медики-психиатры) презирал, а посему и от парной с веником отказался. «Меня ваши колокольчики с бубенчиками не интересуют», — открыто заявил он, выцепив из художественной морской литературы подобающее определение к ситуации. «Да, и ещё, — перебил открывшего рот майора Газонов: — Грелку свою можете себе запихать. сами знаете куда».

Перегар оказался ранен в самое сердце, где бы оно у него ни находилось, пусть, похоже, и в районе прямой кишки. Тем не менее он ещё питал иллюзии по поводу новых партнёрских отношений. «Может быть, хоть подопечных немножко ко мне направите», — пытался скрасить досуг замначфак, сделав вид, что не расслышал совет про грелку. В нём пока теплилась надежда: всё же не одному идти в уже оплаченную парную. «Я думаю, что торг здесь неуместен», — выложил в ответ ещё одну знаменитую литературную реплику Игорь Андреевич.

Вот пресса частенько пишет, что парни гомики-гномики (так шутя их называют) безобидны, милы и не агрессивны. Однако то ли мы с ними не сталкивались, то ли сухопутный майор оказался белой вороной, но факт озлобления последнего был очевиден. Буквально спустя два с небольшим месяца Банщик-одиночка обиделся и извёл-таки непокорного начкура с занимаемой должности.

Однако ИА Газонов тоже не слыл простаком. Спустя короткое время он произвёл ответную ракетно-торпедную атаку. И ударил в самое сердце (вы помните, где оно у майора находилось). Бил прицельно, холодно и без осечек, как и положено в морском бою. Операция называлась «Засланный казачок». Суть сводилась к следующему. Один из приближённых к начкуру людей пришёл к Перегару в кабинет с просьбой помочь с несданным экзаменом. «Да хоть с двумя, противный мой!» — воскликнул замначфак и запросил энную сумму плюс кое-какие услуги. «Казачок» мотнул головой и охотно полез в карман. И вот когда хрустящие купюры оказались получены, а с курсанта уже слетел галстук, в кабинет неожиданно ворвались иные товарищи.

…Здрасьте! Что тут у нас??? А-а-а-а-а-а, вон оно как!

Перегарустолько моментально уволился по собственному желанию.

За день до инцидента.

Зачем показатели портить?

Постскриптум.

Пока писалась данная повесть, голубые нетоварищи подали иск в междуземельный суд на МКБ-10 (никогда бы не подумал, что на классификацию можно в суд подавать, ведь в некоторых медицинских дисциплинах она вообще не поддавалась заучиванию) об удалении их братства с пёстрых страниц раздела «Психиатрия». Дескать, вы, противные, наши права попираются. «Мы не психи! — орали они с пеной у рта. — Не психи!» — «Точно нормальные?» — уточнял сомневающийся судья. «Да-а-а!!!» — кричали в ответ сильней и бились головой об пол. Гуманный суд в Стресбурге, испугавшись разбитых голов (или у них паркет новый был?), приказал медикам удалить «этих однополых» (цитата) из раздела. Медикам тупо пришлось подчиниться.

Постскриптум два.

Говорят, после суда к зданию правосудия выстроилась очередь из некрофилов, зоофилов, педофилов и прочих — филов (а также Джеков- потрошителей и ещё нескольких…яков) с аналогичными жалобами насчёт прав человека. И в воздухе повисла фраза: «В очередь, сукины дети! В очередь!»…

Палку, похоже, немного перегнули.

Разумеется, подобные кадры вроде сухопутного майора в Акамедии встречались крайне редко. Бывали чудаки на букву «М», бывали просто пид. асы, хоть и с нормальным уклоном, а вот этих… Как-то обошлось. Слава богу. В основном же в нашей медшколе проживали весьма отличные товарищи. Добрые и порядочные. А самое главное, на голову здоровые. И представлены они были разными слоями медицинского мира. Это и санитарки, и медсёстры, и врачи, и преподаватели. И все, не стесняясь, старались передать нам свой многотомный лечебный (и паралечебный) опыт. А опыт действительно оказался велик. Особенно у педагогов из числа военно-морских докторов.

Давно всем известно, и это не простое пижонство, чем военно-морской врач превосходит своих других коллег из смежных подразделений и войск. Если же кому неизвестно, то могу без заминки написать, что превосходит остальных он всего одним-единственным пунктом. И пункт данный гласит: «Морскому доктору никто не поможет». Если ты на поле боя или в гарнизоне каком, то поблизости у тебя множество коллег и подсобных медработников свободно расхаживает. Посему, если ты затрудняешься в каком-либо диагнозе или манипуляции, то смело можешь позвать на выручку, лишь ухватив нужного коллегу за рукав. И тебе помогут. А теперь представим военно-морского эскулапа. В автономном походе. Месяцев в шесть длиной. Кого тут на помощь позвать? Только если Бориса Ильича Шулутко, написавшего учебник по внутренним болезням.

Именно поэтому нашему брату нигде не страшно. Ни за окружающих не страшно, ни за себя. Подтверждение вышесказанному — история, случившаяся с нашим педагогом, хирургом военно-морского флота Петром Васильевичем Бранкиным (единственный случай в повести, когда автор изменил всё, уж больно не любит Пётр Васильевич широкой огласки).

Итак, Пётр Васильевич поехал однажды на море. Поскольку наше море с его «волшебным» сервисом и такими же ценами он уже видеть не мог, то направился док в чудесную страну, обитель волшебных пляжей и чудесных красот под названием Таиланд. Отдыхал там всецело, как положено, и даже вспоминал академические занятия пятого и шестого курса по водолазной подготовке. Иными словами, наш доктор погружался. Погружался в пучину.

В одно из подобных погружений на дно таиландского моря Пётр Васильевич настолько увлёкся, что не заметил проплывающий мимо коралл. Конечно же, придирчивые читатели могут сразу всплеснуть руками, возражая: «Коралл не может плавать». А я им хочу заметить, что про плавающий коралл, я не говорил. Я сказал «проплывающий мимо». Понятно, что плыл препод, но если смотреть относительно последнего, то коралл проплывал мимо него, а не наоборот.

Итак, коралл проплывал мимо Академика. Последний, увлечённый красотами подводного мира, не заметил негодяя (сейчас поймёте, почему негодяя) и напоролся на него брюхом. Итог: распоротая рваная рана живота и досрочное прекращение погружений.

Дотошный читатель, весьма придирчивый к словам тип, опять может негодовать. Почему брюхо? Это же не рыба вам! И не лягуха болотная! Человек всё же. А я поспешу напомнить, что у военно-морских докторов многие вещи обозначаются именно на морской лад. Своеобразный океанский сленг, если хотите. Например: ласты склеил (умер) или вёсла высушил (воздержался от интимных отношений — обычно мера вынужденная, в походе). Так что в нашем случае — брюхо и только брюхо, и никак иначе.

Кстати, могу заметить, что у различных профессий тоже имеется своя сленговая культура. Честно-честно. Для примера можно вспомнить, что упомянутое мной слово «умер» звучит в зависимости от цеха следующим образом:

• у ветеринаров — кони двинул (скопытился);

• у лесорубов — дуба дал;

• у священников — испустил дух;

• у хоккеистов — отбросил коньки;

• у медиков (с юмором) — приказал долго жить;

• у велосипедистов — завернул педали;

• у сотрудников мебельной фабрики — сыграл в ящик;

• у бухгалтеров — сдал НДС;

• у космонавтов — высадился на Марсе;

• у чиновников — оставил электорат;

• у почтальонов — отнёс письмо.

…и так далее.

Помимо этого не стоит забывать про неопределённые глаголы, обозначающие слово «умер». А их немало: откинулся, сплющился, представился, окочурился, зачехлился и гикнулся.

Само собой разумеется, что наш препод и карту того медцентра тоже послал куда подальше. Ишь вы, умные нашлись. Приходите к ним. Людьми надо быть, а не мнимые скидки предлагать! Людьми!..

На нашем курсе как раз и проживал подобный настоящий людь. Итак, после ожесточённых баталий с Перегаром, громких разоблачений и отставок нам всё же вернули нашего рыжего ИА. Вместе с начкуром наши сердца искренне наполнила радость, ведь начальник вырос действительно прекрасным человеком.

На самом деле Игорь Андреевич Газонов оказался чересчур мягким. Особенно для такой-то армии, как наш курс. Да, он любил поговорить за жизнь перед строем, да, он не всегда выполнял обещания (чаще обещания про сутки ареста на гауптвахте, чего многие заслуживали), но вот за что ему отдельное спасибо, так это за наше счастливое детство в стенах родной Акамедии. И здесь стоит упомянуть, что начкур как настоящий друг познавался в самую трудную минуту. А минуты такие случались редко. Исключительно со смертью чьего-либо папы или мамы. И тогда начальник скорбил и перед строем наставлял:

— Самое дорогое в жизни любого человека — это родители и дети. Детей у вас пока нет, поэтому остаются лишь первые. Цените их.

С этими словами Газонов отпускал наполовину осиротевшего курсанта на похороны, не считая положенных десяти суток и прикрывая его на кафедрах и клиниках в целях отсутствия отработок. Ведь всем нужно различное время, дабы прийти в себя, и в Уставе об этом не напишешь.

Но не только человеческими отношениями запомнился наш ИА. Гуманизм в Капитане оказался расстелен повсюду. Он пёр из него скопом, катился градом и вообще представлял его второе «я». Игорь Андреевич находился в тех философских позициях, что «Любое, пусть даже самое маленькое созидание, всегда есть лучше самого крупного разрушения», или, иными словами, он придерживался главного нашего медицинского принципа «Не навреди».

К сожалению, некоторые зайчики ещё не до конца впитали основной закон медиков. Они вредили. И в первую очередь себе. Вредили безумно и как-то неправильно (а правильно вредить и нельзя. — Авт.). Но обо всём по порядку.

Однажды на капитана ИА Газонова на сайте военной прокуратуры разместили машинописную маляву. Обнаружилась она буквально через месяц после того, как Игорь Андреевич восстановился в должности после нелёгкой борьбы с майором Перегасрулько. В интернет-обращении было сказано, что под данным письмом могут подписаться более семидесяти человек. Прокуратура скинула маляву в штаб, штаб на факультет, факультет на курс. Газонов экстренно построил вверенных ему медиков.

— Тут на меня некоторые зайчики написали жалобу, — начал открыто он. — Хочу привести вам основные аспекты для всеобщего сведения. — В руках его замелькал листочек. Строй зашевелился. Здесь с лекциями-то некогда разобраться, а кто-то ещё жалобы пишет. Пришли бы и прямо в лицо всё и сказали. Ни для кого не секрет, что Газонов адекватно воспринимает аргументированную критику. Впрочем, повода для последней первый практически не давал. Правильный был. И кого-то это бесило.

В то же время главный продолжал вещание.

— Первое: начальник курса постоянно устраивает нелепые построения по несколько раз в день, — начкур усмехнулся. — Давайте посчитаем. В понедельник общефакультетское. Один раз на неделе и вот сегодня, в субботу. Итого три. — Андреевич пробежал по строю глазами, ища несогласных.

Глаза не блестели. Толпа молчала.

— Второе: вымогает у нас деньги, — насупился капитан. — Извините. Деньги, что вы сдаёте на нужды курса, собираю не я, а взводные кассиры. Тем более есть все чеки и отчёты. Если кто думает, что в гальюне будет чисто без чистящих средств и швабр, кои нам никогда не выделяло Министерство Охраны, то пусть сделает шаг вперёд, — предложил он.

Никто даже не шелохнулся. Все знали, что на подобное МО ещё никому развести не удалось.

— И третье, пожалуй, самое интересное, — на лице ИА заиграла улыбка. — Здесь пишут, цитата: «Капитан Газонов замечен в гомосексуальных связях, кои реализует в своём кабинете с курсантами курса. Под этим могут подписаться семьдесят четыре человека», — он окончил, едва сдерживая улыбку.

Строй дружно засмеялся. Искренне засмеялся.

— Даже если представить, что это — правда, а я вышел на работу всего двадцать девять дней назад, то получается, что в день я должен был иметь контакт с двумя целыми пятью десятыми курсантами, включая выходные дни. — Начкур уже просто ржал над депешей. — Просьба к писавшим в следующий раз быть более правдивыми и выволочку на ковре не воспринимать за интимные отношения с начальником курса.

Курс душевно улыбался и проклинал того урода, из-за которого их собрали в субботу. Хотя, если верить письму, то проклинать нужно было полкурса…

Ах, никому нельзя верить!

Разумеется, не только в нашем Царстве мало кто отвечает за свои слова и поступки. Уже многие Государства с их чрезмерной борьбой за права человека создают осуждённым поистине райские условия пребывания. Ну а при помощи адвокатов, умело жонглирующих Указами, некоторые нетоварищи вообще могут избежать справедливого правосудия. Это вам не прежние времена. Однако на Земле ещё есть места, где грань ответственности за те или иные поступки контролируется весьма строго. Даже, можно сказать, чересчур строго. С перегибом.

Нижеуказанную историю поведал нам один из преподавателей кафедры эпидемиологии. В те далёкие юные годы он ещё не являлся сотрудником Акамедии, а лишь недавно надел лейтенантские погоны. Как любого военного медика сразу после окончания родной медицинской школы преподавателя отправили куда подальше, то бишь на службу. В воинскую часть. Часть, базирующуюся в зарубежном государстве.

В данном месте стоит непременно написать, что в стародавние времена русские батальоны базировались почти во всех уголках планеты. Происходило подобное потому, как между ЦВР (Царство Всея Руси) и США (Соединённые Штаты Амурреки) шла война на букву «Х», то есть голодная. Так и здесь, преподавателя направили служить в одну из африканских стран, где шла гражданская война и наши войска пытались урегулировать конфликт.

В назначенную должность начмеда препод вступил легко. Стандартная рутина, которую обещали на кафедре ОТМС, не принесла ничего нового. Бумаги, документация, амбулаторный приём военнослужащих. Преподаватель служил гладко и уже через полтора года принимал африканскую жару как нечто родное и милое сердцу явление.

Грозовые тучи над ясным околоэкваторным небом объявились на пятьсот сороковой день службы. Они низко опустились и ударили шаровой молнией. Если кто верит в древнегреческую мифологию и богов, тот запросто мог подумать, что сам Зевс разгневался на крошечных людишек. И гнев заключался в следующем.

К преподавателю привели местную женщину и, не тратя времени на прелюдии, кратко обрисовали ситуацию:

— Александр Викторович, посмотрите, пожалуйста, дамочку, — обратился к нему командир части. — Это родственница одного из наших братьев по оружию. Будьте добры, я вам и переводчика приложил.

— Хорошо, товарищ командир, — ответил преподаватель. — Я посмотрю. Пусть проходят.

В кабинет вошли две женщины: одна в чёрном балахоне и, похоже, беременная; вторая в более демократичной одежде, которая всем видом давала понять, что пациентка точно не она.

— Ну, на что жалуемся? — задал любимый вопрос всех медиков Александр Викторович.

— У меня шестой месяц беременности, — подтвердила догадки преподавателя клиентка, — но вот уже несколько дней я не чувствую шевеления плода, да и боли появились, тянущие.

— Беременность первая? — краткий анамнез лишним не бывает.

— Первая, — закивала девушка, и это уже не требовало перевода.

— Давайте посмотрим, — предложил Викторович и проводил пациентку за ширму.

Осмотр лишь формально подтвердил уже на жалобах созревший, страшный диагноз преподавателя. Внутри у «дамочки» находился мёртвый плод. Александр Викторович не один год занимался в кружке кафедры «Акушерства и гинекологии» и мог хоть спросонья рассказать все признаки наличия в утробе мёртвого плода. И столь же легко он мог сказать, что тактика квалифицированной помощи однозначна: плодоразрушающая операция в самые кратчайшие сроки. А ещё мог сказать, что без данной процедуры гибель матери быстра и скоротечна. И сказал. Пусть и с трудом.

Ну а дальше выползла куда более серьёзная проблема. Дело в том, что основная (и, пожалуй, единственная) религия в обсуждаемой стране было мусульманство. Хоть давно всем известно, что религия и вера — две вещи разные, тем не менее большинство слепо идёт в религию, невзирая на здоровые человеческие аспекты. И чем дольше существует религия, тем больше в ней всякого рода амбиций, комплексов, запретов и бесчеловечности. Именно посему в стране, куда попал служить Александр Викторович, по религиозным мотивам оказались запрещены любые виды абортов, в том числе и по медицинским и жизненным показаниям. Да что там абортов! Я скажу вам больше. Если женщина не могла разродиться, то и выполнение кесарева сечения никак и никому не дозволялось. Тёмные нравы какие-то.

Из всего вышесказанного понятно, что решение оказалось сложным и опасным. Однако Александр Викторович, как настоящий врач и настоящий человек, не мог допустить медленной и мучительной гибели местной жительницы. Обезболив несчастную (несчастную дважды: мёртвый плод и жестокая религия) мусульманку, он сделал ей плодоразрушающую операцию и тем самым спас хоть одну жизнь.

Однако, сохранив жизнь своей пациентки, наш педагог поставил под угрозу свою собственную. Ведь аборигены никак не могли поверить в самопроизвольный выкидыш и требовали показать плод. Целый плод. А где ты возьмёшь целый плод, когда сам недавно плодоразрушающую операцию произвёл (название говорит само за себя)? Страсти кипели как в хорошем бразильском сериале.

— В итоге меня всё же спрятали на всякий пожарный, — закончил свой рассказ преподаватель. — А то эти африканские парни уж очень горячи на всевозможные поступки. Даже шутить с ними по данному поводу не стоит. А лучше совсем ничего общего не иметь. Себе дешевле.

Ради справедливости стоит написать, что Александра Викторовича прятали в районе двух календарных месяцев, передислоцировав его тело в другой гарнизон. Постепенно аборигены стали забывать случай с исчезнувшим выкидышем, а вскоре в их головах эта информация и вообще исчезла. Повезло нашему преподавателю, что те африканцы с письменностью не дружили, иначе история с мёртвым плодом помнилась бы ими весьма длительное время.

Наш же брат медик письменностью владеет исправно, но положительного в подобном факте тоже немного. Ведь если что не так в истории запишешь, то и осудить тебя легко могут, и диплома лишить удовольствия не оставят. Правда, случаются иной раз истории, когда письменность приносит радость и чувство весёлого смеха ободряет.

Мой десятый взвод — это что-то с чем-то или где-то и как-то. Рассказывать про него можно долго и с упоением, ибо подобных историй, которые связаны с наполняющими его отпрысками, надо ещё поискать.

Герои настоящей лекции — два выдающихся однокурсника, одного из которых отчислили на пятом курсе, а другого на шестом. Первого звали Валентином, но среди своих он слыл не иначе как Батя. Второй же назывался просто Троллем, по существу одноимённой фамилии, которую и имел честь носить. Знаменитость оба приобрели тем, что Валентинов отец занимал должность директора Сочинского аэропорта, а родной дядя Егора Трошефа возглавлял половину армии нашего Царства и в звании достиг ступени генерала.

Заканчивался двухнедельный цикл по абдоминальной хирургии, и всем необходимо было сотворить историю болезни по своему пациенту. А куда тут что творить, если некоторые товарищи курсанты ещё бегают на другие кафедры — хвосты подтирают? Да и сессия вот-вот. Вот и Батя бегал на военно-морскую гигиену и на цикле абдоминалки, естественно, ни разу не появлялся. Накануне последнего дня он пришёл в Пентагон радостный — наконец-то сдал злосчастный экзамен. Сам. Кафедра никак не хотела покупаться. Прижавшись к учебнику, словно к любимой девушке, Батя всё же сдал Его. Предмет несчастный. Кроме того, в глазах светилась радость от сэкономленных на недаче взятки денег. С подобными мыслями он и пришёл в расположение курса.

Зайдя в родной кубрик № 47, он застал своего однополчанина по успеваемости, с упоением долбящего по кнопкам компьютерной клавиатуры и судорожно дёргающего оптической мышкой.

— Ты чего, Тролль, в гейму рубишься? — спросил Валя, заглядывая в монитор, как папуас на велосипед. На экране ордой мелькали непонятные термины.

— Да какая гейма! Завтра последний день цикла, а у меня истории нет! — стиснув зубы, проворчал однополчанин и громко проиграл гимн дятла на клавиатуре.

— Забей, я там вообще не появлялся в течение двух недель. Я даже не знаю, кто у нас препод! — признался вошедший. — Как зачёт сдавать?..

— Да это фигня, можно на шару! Надо только историю болезни изобразить — и всё! — признался академик Трошеф.

— Да? — обрадовался Валя. — Тогда, может, ты поможешь мне?

Поскольку Егор уже расправился со своей историей, он решил-таки не бросать своего мученика-коллегу в омуте знаний.

— Хорошо, только ты подиктуй, — согласился бедный напарник Валентина.

Здесь Тролль вручил господину Бате листик формата альбомной страницы с микроскопическим описанием жалоб больной, основная часть из которых представляла её имя и адрес с профессией. «Хорошо, что он хоть её диагноз знает», — подумал с досадой сын главного авиатора города Сочи.

После полутора часов выжимания из ничего обстоятельств по поводу заболевания и жизни пациентки Валентин начал откровенно скучать. Когда же они с племянником генерала-однофамильца добрались до эпикриза, то захотелось разом всё бросить и срочно лечь спать (тем более что на часах натикало далеко за полночь). Чтобы хоть как-то себя повеселить, первый сочинец решил сморозить какую-нибудь глупость:

— …больная предъявляла жалобы на потерю аппетита, веса, частые запоры, чередующиеся с поносами. В общем, у неё из…опы, с интервалом один литр в час, вырывалась смесь…овнища с кровищей!

— Идиот ты, Батя! — отреагировал коллега, машинально печатая всю надиктованную ерунду в компьютер.

— Сам лох! — огрызнулся Валя.

На автопилоте Тролль оформил в историю и этот содержательный диалог. Всем кубриком дружно посмеялись.

— Так, давай печатай срочно уже! Спать хочу! Только последнюю фигню удали из эпикриза.

«Сын» генерала удалил и нажал кнопку «Быстрая печать». Через минуту старенький принтер, заурчав, выплюнул по листику всю историю болезни. Не читая, запихнули её в полиэтиленовый файл и кинули в сумку, а утром в начале занятия отдали своё детище преподавателю.

В конце занятия последний поднял Валю и спросил, как его зовут, а узнав, представился сам. Далее шёл приблизительно следующий диалог:

— А друзья, наверное, зовут вас Батя? — спросил преподаватель.

— Ну. да, — неохотно отозвался Валя.

— Валентин Александрович, а вы знаете, что курсант Трошеф вас по-чёрному подставил? — вновь задал вопрос оппонент.

— Как??? — чуть не крикнул Батя, бросив изумлённый взгляд на сидевшего поблизости Тролля.

— Ну вот вы лично знакомы с техникой быстрого чтения? — то оказался, скорее всего, риторический вопрос.

— Ну, я… — промямлил Валя, который и просто-то читал с затруднениями.

— Я про историю болезни вашу говорю, — уточнил педагог. — Так читаем: бла-бла-бла, анамнез, диагноз, рак ободочной кишки. Так-так. Ага, лечение, так, операция. Ага, вот эпикриз! — обрадовался препод и заключил: — Именно здесь у больной появились настоящие жалобы!

До космонавта Бати начало доходить, к чему всё клонится, и он почувствовал приближение того, что называют концом.

— …больная предъявляла жалобы на потерю аппетита, веса, частые запоры, чередующиеся с поносами. В общем, у неё из… гм!.. извините…опы с интервалом один литр в час вырывалась… гм… смесь…овнища с кровищей! Идиот ты, Батя! — Сам лох!..

Аудиторию захватил смех. Дико хохотал и препод. Оказывается, сонный Тролль, когда нажимал кнопку «Стереть», не выделил ненужную часть текста и удалил только последнюю точку.

Преподаватель абдоминальной хирургии поставил, разумеется, Валентину «зачтено», но историю болезни оставил-таки у себя и впредь демонстрировал её вновь пришедшим ученикам, когда речь заходила о настоящих жалобах. Ведь часто курсанты для того, чтобы история болезни красиво смотрелась, пишут жалобы классически, как по учебнику. Тактика же академической школы из года в год сводилась к неизменному принципу: правильно подходить к пациенту, и жалобы записывать именно так, как их излагает больной. И даже если пациент несёт полную несуразицу, ты обязан её записать, а дальше изображай профессионализм — интерпретируй жалобы на медицинский манер. Главное — понимание процесса. Без процесса никак. Если не так поймёшь человека, то можно и диагнозов нелепых понаставить, и вообще залезть в глубокие дебри. Как, например, один наш товарищ, о котором и гласит настоящая лекция.

Данная история произошла, когда наш начальник, пережив майора Передерульку, уже, казалось, ничего и никого не боялся. Однако и в нынешнем статусе ему нельзя было до конца расслабляться. Возвращённый ему под опеку родной курс мог в любую минуту выкинуть какую-нибудь фишку. И не одну.

Только-только началась учёба, ещё не успели отойти от отпуска, пляжей и знойных подружек, а тут нате вам: проверка из Москвы во главе с каким-то сухопутным полковником. Большая проверка. Та, что случается раз в десять лет.

Новость застала начальника курса, когда он вместе с курсовым офицером наслаждался «запретным плодом» — эксклюзивным видеофильмом, где голые дяди и тёти занимаются сокровенными вещами. Фильм оказался вещдоком, поскольку часом раньше был конфискован у одного из курсантов. И вот там (в фильме), в одном из пикантных мест, главный герой говорит на ломаном немецком (для офицеров на ломаном) что-то своей подруге, а переводчик озвучивает: «Ну-ка, моя дорогая, давай я тебе пусю проштудирую!» Оценив по достоинству данную фразу, офицеры тяпнули ровно по 50 граммов сухого вина (всё, как положено на лодке), но тут в дверь кабинета постучали: «Товарищ капитан, вас к телефону из штаба!» Выслушав оперативную информацию о предстоящей проверке, капитан Газонов вышел к дневальным в коридор.

— Значит, так, — начал он. — Завтра, в понедельник, прибывает неожиданная проверка из Столицы. Чтобы все коечки стояли застелены, баночки ровно, кругом — убрано, чистенько… В общем, всё как обычно, только лучше.

Служба внимает указаниям и кроет трёхэтажным все военные проверки вместе взятые. Троекратная помывка палубы, гальюна и умывальников обеспечена.

— Да, — вспоминает начальник, уходя уже домой. — И чтобы все пуси были проштудированы!

Дежурный, ничего не поняв, молодцевато козырнув: «Есть!», пошёл радовать дневальных предстоящим визитом и подготовкой к нему.

Наутро всё находилось в состоянии «стерильно» и «суперстерильно». Палуба сияла и отражала лампочки. Умывальник порозовел, и складывалось ощущение, что здесь недавно закончили ремонт. И даже из гальюна пахло фиалками и ландышами. Вся служба выглядела отутюженной и накрахмаленной. Зеркало рядом с тумбочкой дневального отражало даже бактерии.

Ожидая полковника со свитой, дежурный по курсу чистил зубы и зубрил свой доклад. «Товарищ полковник, товарищ полковник… Не случилось… Дежурный… так-так». С лестницы послышались командные голоса — прямиком шла проверка с начальником курса и курсовым офицером. Открылась дверь, и в расположение курса вошёл полковник со всей своей не маленькой сухопутной свитой. Дежурный сделал строевой шаг и выстрелил:

— Товарищ полковник! За время моего дежурства происшествий не случилось. Личный состав находится на занятиях. Доложил дежурный по курсу курсант Сладовский!

— Вольно, — полковник оказался доволен по-военному выпаленным ответом. — А порядок наведён?

— Так точно, — радостно отчеканил дежурный, который и в самом страшном сне не мог себе представить, что с ним стрясётся, если в расположении обнаружится хоть малейший беспорядок. Не сходя с военной линейки, он продолжал: — Коечки заправлены, баночки выровнены, палуба вымыта и… — Вот тут-то дежурный и запнулся.

— Ну?.. — На лице полковника появилась заинтересованность: сухарь, во флоте не смыслит ни черта. Вот и проснулось любопытство.

— …и все пуси проштудированы! — вдохновенно кончил дежурный.

Первым по стенке съехал бледный курсовой офицер, а за ним следом серьёзно заболел и начальник. Из всех присутствующих кино видели лишь одни они, следовательно, смысл фразы раскрылся только им.

— Сладовский, что у вас??! — Полковник ошарашенно смотрел на дежурного, до которого всё-таки стал доходить перевод реплики, нечаянно брошенной начкуром, отчего прибравшийся покраснел на глазах. Следом горе-дежурный осел в плечах и пустил тонкую струйку пота, впрочем, оставшуюся незаметной ввиду прохождения её по спине.

И вот, когда уже казалось, что всё потеряно, и Масква сейчас будет потрясена, виновник происшествия всё же сориентировался, что полковник ну совсем ничего не смыслит во флоте и завершил своё экстремальное выступление:

— Пуси… — то есть в тумбочках порядок наведен, товарищ полковник!..

— А-а-а, — протянул понятливо полковник. — Ну и терминология у вас. Как же вы, бедные, учитесь. Сам же чёрт ногу сломит. Мало того, что латынь, так тут ещё и флотский жаргон!

— Учимся, товарищ полковник, — уже облегчённо скромничал дежурный. — Как завещал великий Суворов: тяжело в учении, легко в бою!

— Вот молодец! — похвалил проверяющий. — Ну-с, пойдёмте дальше. А то у меня уже у самого от ваших терминов голова разболелась. Надо же, пуси проштудированы.

Вся свита, точно тяжёлый атомный ледокол, двинулась дальше, дружно топая ногами. Капитан Газонов проводил последующий экскурс по Пентагону. Последним шёл курсовой, который на прощание помахал Сладовскому своим уставшим офицерским кулаком.

— Я вам устрою пуси, — пообещал он шёпотом.

Дежурному повезло не только в том, что проверяющий полковник не знал псевдофлотской терминологии, но также и в том, что данный товарищ не сопровождался начальником факультета, как подобное обычно бывает. Последний же находился в это время в отпуске, по прибытии из которого сразу же решил навести порядок на вверенном ему факультете.

Стоит сказать, что начфаком в то время стоял полковник (это раньше начфаковская должность была генеральской). Характера он оказался злобного и имел в запасе приличную дозу дурки. Походил он больше на военного, нежели на медика, и говорил с хорошо выраженным деревенским акцентом. Ударение, знаете ли, ставил на последний слог. И однозначно выделял букву «о». Однако не это оказалось самым печальным моментом в его службе. В его поведении страшным являлся тот факт, что начфак слыл наичистейшим самодуром, хоть и заведовал нами всего два года.

Первый четверг октября выдался для двенадцатого взвода немного мрачноватым. Несмотря на светящее осеннее солнце, души курсантов затянуло тучами, как в самую дождливую погоду. Причина такого ненастья крылась в предстоящей овощебазе, на которую как раз и отправили работать доблестных ребят доблестного взвода.

Единственным человеком, не участвовавшим в чёрный день на подобного рода работах, оказался не кто иной, как профессор (так мы его называли) Лебединский. Товарищ этот жил в стенах Акамедии давно и даже как-то оказался отчислен со второго курса за неполадки в работе с начальником Дрищом (тот ещё кадр, чьи фразы можно будет встретить дальше). Вариант с восстановлением отпадал на раз, а посему данный товарищ заново поступил и воссоединился с нашим курсом, хотя душой всё ещё находился на своём первом драгоценном курсе.

Именно некое подобие воссоединения родственных душ и получилось в тот октябрьский овощной день. Профессор забрался на свой бывший, теперь уже четвёртый, курс, где и пребывал совместно со своим старым корешем, отличником по учёбе, курсантом Александром Краснодипломовым. Несмотря на учебный день, Сашка не пошёл на занятия, поскольку по этой теме уже давно получил отметку «зачтено».

В разгар самого душещипательного момента, когда курсанты мочили друг друга по компьютеру, на курс пожаловал начфак. Звук стреляющего миномёта и извергающей молнии теслы заглушил крик дневального: «Смирно! Дежурный по курсу, на выход!». Кореш отличник только что перешёл в контрнаступление и старательно пытался нагнать сверкающие пятки приятеля. Профессор тоже просто так не хотел сдаваться. Он со всех ног устремился на третий этаж, где уже, по его расчётам, должна была появиться запасная энергия и новёхонькая гаубица. Однако на последнем повороте Отличник удачно надавил на пробел (клавиша, заменяющая гашетку), и разряд молнии прошёлся ровнёхонько между лопаток напарника. Как в любой современной игре, профессор Лебединский умер красиво: его внутренности раскидало по полу и стенам, а тело судорожно забилось в агональных конвульсиях. Выругавшись, «убитый» три секунды погоревал над своим трупом и навёл курсор мыши на появившуюся табличку «Начать новую игру».

В это время начальник факультета вместе с начкуром и дежурным проверяли расположение курса. Кубрики хоть и стояли в чистоте, но всё же это был совершенно иной порядок, нежели, скажем, на втором курсе. И если бы начальника вслепую завести в кубрик и спросить, какой курс здесь живёт, тот бы с ходу, без заминки, угадал. Угадал, потому как мелочи всё же выдавали. И выдавали с потрохами. Пол не сиял, а просто был чист. Коечки не отбиты, подушки криво и в рундуках с тумбочками посуда и еда уже вытесняют учебники. Но самое главное, что в отличие от второго курса на четвёртом всегда найдётся десяток-другой косяков. То обувь где-нибудь разбросана, то грязное полотенце на столе оставлено, а то и пыль на подоконнике не вытерта. В общем, начфак любил проверять именно старшие курсы и чувств своих ни от кого не прятал.

Именно проверка кубриков и принесла свои отрицательные плоды. Начфак зашёл ровно в тот момент, когда уже Профессор жестоко расправлялся со своим сотоварищем. Он даже вздрогнул от ужаса, настолько тихо к нему подкрался начальник факультета.

— Какого тут происходит? — прокричал начальник факультета.

Профессор и Отличник сбросили амуницию, винтовки, ножи и теслы и вытянулись по стойке «смирно».

— Вы кто? Вы что? Фомилии? — не унимался начфак.

— Да это наш Краснодипломов и Лебединский со второго курса, — поспешил сдать курсантов подполковник Дрищ, пока те ещё пытались открыть свои рты.

— Почему не на занятиях? — любимый вопрос любого начальника.

— Я уже зачёт сдал, — признался Сашка.

— А у нас овощебаза, но я освобождён, — доложил Профессор.

— Ах, так! — разъярился начфак. — Зочёт у них на овощебазе. Сидят они. Ну, я вам покожу.

И показал. Лебединского и Отличника отчислили. «За ворота», — принципиально сказал начфак. А перед строем демонстративно похвастался: «Дисциплина у нас прежде всего. Мы и отличника отчислим».

Другой наш приятель, истинный флотиец и просто славный парень Димка Локоть не походил на подобного профессора Лебединского. Ни в коем случае. Он не носил статус бездельника. Нет. Димка, или среди своих просто Петрович, трудился. И трудился активно. А если говорить по существу, то он искал лазейки в учёбе и к сессии начинал готовиться заблаговременно.

Предстоящая философия с её множественными теориями и демагогами обещала показаться особенно сложной. Все эти учения и постулаты не сулили ничего хорошего, кроме перелома в головном мозгу и пересохших от чтения глаз. Именно поэтому Петрович и подошёл к вышеупомянутому предмету заранее. За три месяца. Вычислив все способы успешной сдачи экзамена, он выбрал самый низкокалорийный и принялся за его непосредственное выполнение. Иными словами, товарищ, не откладывая в долгий ящик, пошёл добазариваться. Подход начался со стука в кабинет к преподавателю.

— Здрасьте! — показал свой заострённый нос Димка. — Вы знаете, господин полковник, у нас экзамен скоро, хотелось бы как-то кафедре помочь. Гвоздь прибить или там стены покрасить.

— А, четвёртый факультет! — оторвался от компьютера преподаватель. — Да-да, вы как раз кстати. А то я ничегошеньки не успеваю, — снова уткнувшись в монитор продолжал педагог. Его правая рука ловко скользнула в глубь стола и, вытащив оттуда что-то, протянулась в направлении вошедшего. — Вот вам дискета (тогда ещё ими пользовались. — Авт.). Тут накидан учебный текст. Его надо отредактировать и распечатать.

— Нет проблем. Текст так текст. Сделаем! — заверил Петрович, схватил дискету и, радостный, скрылся с кафедры.

Своего компьютера и тем более принтера у Локтя не было, вследствие чего он собирался заглянуть на дом к своему школьному приятелю. Но протекала учёба, потом наряд, выходные — в общем, дискету он просмотрел только через четыре недели. Однако не это оказалось самым страшным. Петровича ждало первое в данной истории разочарование. Носитель информации оказался критически пуст.

Экзаменующийся пришёл на кафедру.

Ещё через неделю.

— Вы знаете, товарищ полковник, вы мне дали пустую дискету, — сообщил он, протягивая несчастному (потому как связался с Димкой. — Авт.) злосчастную.

— Да? — удивился препод. — Ну ладно, вот вам ещё одна. На ней точно есть текст. Та же процедура: редактирование и распечатывание. — Полковник сунул Димке дискету и куда-то весьма поспешно скрылся.

«Торопится, наверно», — подумал Локоть и побрёл дальше, по другим важным делам.

Другие дела вновь съели порядочную череду времени, и у нужного друга с оргтехникой Дмитрий появился спустя месяц:

— Привет, Игорёк! — поздоровался он с корешем.

— А, Петрович, заходи! — отозвался товарищ. — Какими судьбами?

— Да мне бы текст поправить и на печать, — обозначил свою судьбу пришедший.

— Конечно. Как только, так сразу, — расплылся в улыбке Игорь и сразу разочаровал: — У меня комп сдох.

— Как, совсем? — не поверил второй неудаче с экзаменом Петрович.

— Ага, уже с неделю как! — точно факсимильной печатью товарищ заверил ему факт неудачи.

На этом правка дискеты и окончилась.

«Ну и бог с ней», — подумал Димка и снова пошёл на философию.

Ещё через две недели.

На философии его ждали. Точнее, работу от него ждали. Хотя бы три листочка. Но нет. Дмитрий шёл на кафедру с абсолютно пустыми руками (дискета не в счёт). Возмущению преподавателя не было предела. Он вспомнил Петровичу прошлую дискету, с ценной информацией. Все пропущенные сроки. Не сделанную ни на дюйм работу. Но больше всего негодовал педагог из-за того, зачем надо было ходить полтора месяца, чтобы потом сказать, что с места ничего не сдвинулось. Полковник ещё назвал Димку всякими обидными словами типа «бездарь» и «разгильдяй». Дима Локоть характер имел вспыльчивый и вместо ныряния в пятки полковника и целования святых стоп учителя резко перешёл в контратаку. В противовес преподу товарищ неосторожно заявил, что их взяточную кафедру он видел в белых тапочках и сам прекрасно (дословно) сдаст несчастный экзамен по ненужной философии.

Итак, наступил день «вожделенного», никому не нужного экзамена. Я пришёл в приподнятом настроении. Должная высота настроения объяснялась заранее купленной господину полковнику в указанном им магазине нужной книжки. Зайдя в 9:15, я, не успев подготовиться, был досрочно вытянут к доске. Уже в 9:22 я стоял за дверью с заслуженной пятёркой по философии.

Петрович ворвался в класс первым, ровно в девять. Он надеялся до прихода товарища полковника оперативным образом сдать экзамен второй преподавательнице, принимавшей наш курс с самого утра. Но счастье явно не улыбалось Димасу. И он начал чувствовать это с самого утра. Сначала когда домашний питомец Кузька написал в форменный ботинок. Затем в метро, где в давке оторвали ремень у сумки. И наконец, у Акамедии, когда за двадцать метров до УЛК неожиданно хлынул тропический дождь (тропический не в смысле тёплый, а в смысле обильный. — Авт.). И это в декабре месяце! В общем, пока Дима добежал до спасительной крыши, он намочил не только брюки, но и фуражку было хоть выжимай.

Тем не менее на начало экзамена в классе ещё не пахло страшным полковником. Димка Локоть, почти не готовясь, сел отвечать к спасительной и ничего не ведающей про конфликт женщине-преподавателю.

Но тут случилось закономерное. После первого вопроса в класс зашёл полковник и взял Локтя в свои руки.

Началась настоящая классическая проверка по философии.

Разумеется, первый ответ видевший кафедру в белых тапочках провалил. Затем провалил и второй. В общем, Дмитрий выходил отвечать полковнику раз пять или шесть. И каждый раз их беседа сводилась к следующему:

— Недостаточно. Приходите на пересдачу. — Это, значит, полковник.

— Но вы же мне всё равно три поставите? — Теперь Димкина цитата.

— В итоге, скорее всего, поставлю.

— Дак давайте сейчас.

— Нет. Приходите на пересдачу. После Нового года.

Так они и сидели. Курсант и препод. Жертва и хищник. Обидчик и обиженный. Они были похожи на отца и сына, пребывающих во время воспитательного процесса. Отец застал сына за курением и теперь, дабы впредь неповадно было, заставляет отпрыска выкурить пачку «Беломорканала». Сын сопротивляется, но выкуривает штуку за штукой, заверяя родителя никогда не повторять прежних ошибок. Сына тошнит, мутит, но отец сидит неотступно, словно цепями прикованный к стулу. Остальные дети уже давно гуляют, и в комнате только эти двое.

Неизвестно, сколько бы сдавал философию Петрович, если бы только в полпятого (!) вечера в класс случайно не заглянул начальник кафедры и не спросил:

— Вы что, ещё экзамен принимаете?

— Принимаю, — согласился полковник, который уже сам три раза умудрился поспать.

Начкаф призывно-умоляющим голосом попросил:

— Александр Иванович, ставьте уже три, пойдёмте.

Вот так благодаря начальнику кафедры Диме Локтю и повезло. Получил самую тяжёлую тройку в Акамедии. А мог получить и после Нового года.

А ребята над ним так до скончания обучения и прикалывались: «Если надо договориться, давайте пошлём Локтя. У него это хорошо получается».

Несколькими днями позже другой четвёртый курс сдавал экзамены. В то время в Акамедии уже вовсю учились гражданские (на платной основе, разумеется), и на занятиях и лекциях частенько можно было встретить представительниц прекрасного пола, преобладавшего над мужским полом. Это, безусловно, был подарок судьбы. Я имею в виду девушек. Знаете, как тяжело учиться, когда на курсе одни парни. А первые два казарменных курса ты не только учишься в мужском обществе, но ещё и ешь там же и ночуешь поблизости. В целом, если без лирики, то без женщин туговато. Шибко туговато. А тут платный факультет. Кто бы мог подумать.

Шёл последний экзамен. Утомлённая долгим семестром и затянувшейся Боткинбургской осенью, Яна шла на кафедру общественных знаний. В зачётке уже удобно расположились пятёрки по фармакологии, патану и патфизу, и не хватало лишь одной философии. Именно сейчас Яна и ехала добывать нужную оценку. Встретившись с остальными своими четырьмя подружками у эскалатора метро, Яна поначалу направилась к зданию УЛК. Однако, находясь на крыльце вышеозначенного помещения, все поняли, что до времени «Ч» ещё есть целых пятьдесят минут.

— Как-то рановато мы припёрлись! — воскликнула одна из медиков.

— Точно, рановато, — согласилась вторая.

— Может, в кафе, для храбрости, — предложила третья.

— Ага, по соточке возьмём, чтобы мандраж снять, — согласилась четвёртая, вспоминая старые народные рецепты.

Пятая промолчала, но по её глазам стало понятно: без выпивки ни шагу.

Все девчонки одобрительно закивали головами и дружным строем направились в расположенную по соседству с УЛК кафешечку.

Заведение общепита недавно открылось, и в столь ранний час в нём можно было встретить либо засидевшегося с вечера клиента, либо забулдыгу, что в данном случае звучит как синонимы. Однако посетителей не было. При первом взгляде стало ясно: в кафе разбойничала Пустоватость. Ещё в дальнем углу спрятался кактус, а по бокам от входа размещались пластиковые столы и стулья. В центре обосновалась барная стойка и не до конца проснувшийся официант. Он же бармен. Официант вяло протирал фужеры и как-то чересчур аккуратно выставлял их на полочку. Девчонки сделали два шага внутрь помещения и оказались нос к носу с барной стойкой.

Причину быстрого появления у стойки автор достоверно не помнит. Возможны два варианта. Первый — это малый размер забегаловки. Второй — длинные ноги девушек. Автор разделяет шансы пятьдесят на пятьдесят.

Итак, медики у стойки. Помня, что по утрам пьют либо дегенераты, либо аристократы (я ещё добавил бы философов — промежуточное звено между первыми и вторыми), они скромно взяли бутылочку шампанского, скинувшись на пятерых.

— Последняя, — сухо констатировал бармен, посмотрев на ранних посетительниц как на аристократок.

— Да нам хватит, — твёрдо заверила в ответ интеллигенция, забывшая о поговорке про расчёт взятого спиртного.

Девушки расселись и по-братски разлили купленный напиток (бутылка на пятерых? Смеётесь?). Спустя десять минут к бармену обратились с озвученной ранее просьбой. Тот помялся и, будто заранее зная, что для полного снятия мандража 700 граммов шампанского — это ничтожно малая доза, удалился в подсобку. На столе вновь появилась бутылка Заветного. Тоже последняя. «Можно сказать, от себя отрываю», — прокомментировал бармен, в душе вздыхая незавидной тяжёлой аристократической доле.

Вторая лишь убрала тремор.

— А ещё можно одну? — спустя двадцать минут теребили за рукав девчушки. В глазах загорался огонь страсти. Газики шампанского активно распределились по кровяному руслу.

Ну как им отказать? Правда, это точно последняя.

Оперативно расправившись с последней, дамы осознали, что теперь их нужда в шампанском увеличилась вдвое. Руки сами потянулись к барной стойке, несмотря на тот факт, что последняя бутылка была давно продана и две запасные последние бутылки уже тоже закончились.

На четвёртую дозу не хватало нескольких рублей. Пошарив по сумочкам, у одной из подружек нашли-таки два американских доллара. Поскольку обменного пункта в районе «рядом и поблизости» не оказалось, решили поменять у бармена. Послали Яну, как самую смелую (и самую нагазированную).

— А вы нам доллары не поменяете? — наивно спросила она.

— Доллары? Минуточку, — ответил бармен и удалился.

Из подсобки вышел мясник и сухо, как отрезал, спросил:

— Почём?

— Чё почём? — не поняла Яна.

— Баксы почём? — более чётко уточнил работник ножа и сала.

— Да у нас всего два, — честно призналась Яна, доставая купюру с президентом Джефферсоном.

— Птьфу ты, — плюнул мясник, развернулся и молча вышёл. Оказалось, он уважает исключительно господина Франклина. Именно Бенджи Франклин красовался на стодолларовой купюре.

Растерянная Яна потянула за рукав бармена:

— Может, продадите? — жалобно попросила она, протягивая деревянные с долларами вперемешку.

Человек за стойкой вздохнул, сгрёб интернациональный платёж в кучу и выдал самую последнюю бутылку «Советского». Никто не знал, что классификация последних бутылок на этом этапе не заканчивается. Приложением к шампанскому за баксы стала шоколадка.

В расход пошла четвёртая бутылка. Прямо на голодный желудок. Взяла и пошла. Хорошо так. Весело. Никто и не заметил, что экзамен уже давным-давно начался.

В разгар веселья в кафе зашла ещё одна подружка, уже прошедшая философию. С молодым человеком. Ну как не угостить девчонок? Будущих врачевателей. В общем, он купил им пятую. Крайне последнюю.

Дальнейший счёт последних бутылок Яна не проследила, поскольку несколько отделилась от внешнего мира. Как рассказывали ей поутру, вечером её уже снимали с писсуара в мужском туалете УЛК, на котором она величественно восседала. Что она там делала — Бармен его знает… Ей и нам до сих пор интересно. А философию сдали чуть позже, но уже без шампанского.

Разумеется, на философии жизнь не кончается, и сдача экзаменов рано или поздно обязана была продолжиться. Вот и ребята-академики, пройдя и философию и терапию, устремились испытать своё счастье на следующую кафедру. Кафедру военно-морской и общей хирургии. Другими словами, предстоял классический экзамен по любимому всеми нами оперативному предмету.

Несмотря на сдачу по своим билетам (об этом позже), Валентин Имельяненко, он же Батя, он же Авиатор (если помните, его папа — директор аэропорта), очень плохо подготовился к экзамену и на хирургию пошёл с опаской. Также наряду с последней он захватил с собой и шпаргалки, и бомбы (здесь — готовые ответы), и даже учебники. Однако, невзирая на все предохранительные меры, на душе Валентина скреблись, как минимум, четыре кошки. Скреблись сильно и очень глубоко. И, как оказалось, не зря. Сбои в сдаче экзамена вылезли с самого его начала.

Всем давно и хорошо известно, что начальный курс хирургии сдаётся по подготовленным билетам. Выбираешь до экзамена билет, готовишься и в итоговый день ты чётко знаешь, где данный вожделенный билет находится. Остаётся только не обсчитаться, достать его (билет) и вразумительно ответить. Преподаватель, конечно, позадаёт дополнительные вопросы, перекинется на смежные темы и расспросит куда шире, но для тройки достаточно двух действий: взять свой билет и ответить на него. Ничего страшного в подобном трюке нет, поскольку хирургия — это скорее практическая наука, нежели теоретическая. Да и в военном вузе вылетишь скорее за дисциплину, нежели за успеваемость.

Однако на нашем потоке картину со своими билетами испортили. И испортил её вошедший вторым Денис Прапорщук. Подобный шаг оказался сделан им не специально, а, так сказать, по наитию. Его карточка лежала во втором ряду сверху (билеты шли рядами по шесть). Диня расслабленно подошёл к столу и взял, должно быть, свой билет. Но при первом же взгляде на карточку стало понятно, что вовсе не принадлежавшие ему вопросы вытащил горе-академик. В панике, плюхнув экзаменационную карточку на стол, но уже в другое место, он схватил соседний билет. Опять не тот. Ещё шире паника. И опять та же истеричная процедура по быстрой смене вопросов. Естественно, не своих.

В данный экстремальный момент к Денису повернулся препод, доктор медицинских наук, профессор:

— Ну, что вы там копаетесь? — устало произнёс он. — Тяните уже ваш билет (он сделал ударение на слово «ваш»).

Копающийся незаметно уронил на стол третий билет и с надеждой ухватился за четвёртый. Вариантов не оставалось. Настало время идти готовиться.

— Билет номер ч… четырнадцать, — как-то грустно Денис выдавил из себя информацию, оказавшуюся записанной в экзаменационный листок. Грусть же в голосе объяснялась тем, что Денис готовил вопросы по седьмому билету.

— Хорошо. Готовьтесь, — одобрил профессор, и Дениска уселся за парту.

В это время в коридоре среди оставшихся однополчан начинала зреть нешуточная паника:

— Дэн билеты перепутал! — кричали в ужасе одни.

— И взял не свой! — оппонировали в ответ другие.

— И как быть? — чуть ли не выли третьи.

В коридоре воцарился траур. Все понимали: профессору ведь не скажешь, что, мол, билеты напутали. Экзаменатор точно знает, что всегда отвечают по своим. Сам так сдавал.

— А какой он взял? — спросил напрямую кто-то.

— Да, кажется, тринадцатый вместо седьмого, — неуверенно ответили взад.

— Как тринадцатый? Это же мой билет! Вот… (очень длинная фраза)!

С этими словами опечаленный Батя вошёл в учебный класс. Тринадцатый его билет, и вариантов больше нет! Поправив под рубашкой учебник, Валентин машинально схватил одну из лежавших на столе бумажек.

— Так, так, — заключил профессор, беря у Валентина билет. — Имельяненко. Седьмой. Присаживайтесь.

Луч надежды сверкнул в глазах Авиатора. Билет Прапорщука, а он ещё здесь! «Всё-таки справедливость на моей планете есть», — подумал Батя удовлетворённо.

Денис сидел, склонив голову. Со стороны казалось, что он любуется чем-то сокровенным, расположенным между ног. На самом деле так и было: под Дениской располагался учебник.

— Пс-с-с! — позвал Валя Дениса.

— Чего там? — шёпотом отозвался последний.

— Дэн, у меня твой билет, — доложил Батя. — Бомба есть?

— Не-а, только шпора, — хмуро ответил Дэн, шибко не радея за товарища, вытащившего его вопросы. — Давать?

— Ладно, кидай сюда, — милостиво согласился Авиатор, который в подобной ситуации оказался бы удовлетворён даже самой крошечной шпаргалкой.

Маленький клочок бумаги прилетел на стол к Валентину. Ну, это уже лучше, чем ничего. Раскрыв присланный материал, лётный сын понял, что Денис совсем и полностью готов стать врачом. По крайней мере, почерк у него уже находился в положении, как у хорошего заправского доктора: хрен чего разберёшь. Ругая судьбу, Дениса и его близ- и даль-лежащих родственников, Валентин достал несколько своих запрятанных помощников и кое-как подготовился к ответу.

Вот уже ответили Пашка с Серёгой. «Отлично» получил Вовка. Да и Дениске препод всё же вывел «четыре». Пришла очередь Валентина. Собрав жидкие листочки, товарищ подсел к профессору.

Отвечал он, разумеется, так же, как и подготовился, и в основном при помощи зала. Один раз преподаватель позволил ему использовать пятьдесят на пятьдесят, один раз выбрать из трёх. Но, правда, звонок другу произвести не разрешил. Тем не менее находившаяся в классе публика по-прежнему активно помогала.

— Итак, давайте хотя бы последний вопрос, — пытался хоть что-то выжать из жертвы доктор медицины. — Огнестрельный перелом.

— Огнестрельный перелом — это. — начал не спеша свой ответ Валентин.

— Не надо определения. Расскажите лучше виды хирургического лечения при данном виде травмы, — прервал его профессор.

— Ну, это… — задумался Валя так, что его правое ухо развернулось в глубь класса и замерло наподобие локатора. Ухо ждало правильных волновых колебаний с таким же ответом.

Почти моментально из глубин поступил спасительный сигнал:

— Остеосинтез, — прошептал кто-то.

То была лёгкая информация.

— Остеосинтез, — машинально повторил Валя.

— Хорошо, — одобрил препод. — Ещё.

Опять локатор к залу. Замираем.

— Репозиция, — вновь выскользнула подсказка.

И этот пойман.

— Репозиция, — довольный отвечал Батя.

— Так. Ещё, — не унимался профессор-допросчик.

Снова все усилия к классу. Тишина. Отвечающий стал мелко подёргиваться, как бы передавая импульсы вглубь. «Первый, первый. Как слышишь меня? Это второй. Срочно нужна помощь». Первый молчал, как партизан. Рация не отвечала. Может быть, как в классике, помехи помехуют.

И в столь напряжённый момент кто-то из академиков решил подшутить:

— Остеодефлорация, — услышал Авиатор.

Информация, дошедшая до ушей, сразу попала на язык, минуя, возможно, имевший место мозг.

— Остеодефлорация, — рефлекторно, хоть и тихо повторил Валя.

— Что? — недоверчиво переспросил профессор, подумавший, что ему это послышалось.

— Остеодефлорация! — уже громче произнёс Валентин, совершенно уверенный, что такой чудный метод ничуть, наверное, не хуже, чем первые два.

Смех, а затем и дикий ржач охватил профессора, а с ним и весь класс полностью. Смеялись так, что даже из коридора заглянули. Тройку Валентину безусловно поставили, но об этом методе стало известно на всём факультете и к Бате прикрепилось новое звание — Главный Дефлоролог.

Ну а позже он, несомненно, узнал, что дефлорация — это именно то, что случается с девушкой всего один раз в жизни, когда она вот-вот готовится стать женщиной и её девственная плёночка немного надрывается. Хотя, положа руку на сердце, благодаря современной хирургии с лёгкостью восстанавливающей недавно (или давно) потерянную честь, процедуру дефлорации можно повторять многократно, чем успешно и пользуются некоторые милые и «невинные» создания женского пола.

Что скажешь? Комплексы.

Безусловно, все знали, что Валентин Имельяненко никогда в жизни не станет работать врачом, поэтому к его учёбе и относились со смехом. Не гнобили и халтурщиком не обзывали. Правда, никто не ожидал и обратного. Отчислили Батю как-то быстро, на шестом курсе. За какую-то ерунду. Да он и сам уже учиться не хотел.

Ещё одно стремительное отчисление на моей памяти произошло на пятом курсе нашего факультета. О нём рассказал нам начальник нашего начальника на построении, для устрашения, и данный рассказ постараюсь передать близко к тексту оригинала.

Вот сколько раз вам всем говорилось? Вот снова (хорошо, что не на нашем факультете) обоср…сь. По полной обоср…сь. И никак иначе. На днях пришёл на пятый курс дежурный по академии в полпервого ночи проверять порядок. Дисциплинарный порядок. Вообще, после того как по громкой связи объявили, что приехал дежурный, все должны скоренько лечь и сладко посапывать, дабы, когда зайдёт к вам в кубрик Его Полканосиятельство, обрадовалось бы оно вашему безмятежному курсантскому сну и тихо (чтоб не разбудить) заплакало от умиления! А не так, как на том курсе: заходит он и видит шесть человек, обозревающих на компьютере фильм — тоже из категории, где ахи и вздохи превосходят текст. Ребята оказались настолько втянуты в процесс, что дежурный и сам успел минут десять посмотреть кино, после чего его, наконец, заметили.

— А чего вы ТУТ? — спросил проверяющий у смотрящих, сделав вид только что вошедшего человека.

— Ну вот ТУТ! — констатируют в ответ.

— Ах, вот так? — фыркает полковник. — Завтра без пятнадцати девять у меня в штабе, вместе с начальником курса!

На том и сгинул.

Вот они впятером и с начальником курса, наутро, ни свет ни заря, в штабе. Ждут дежурного по Акамедии. Шестой по каким-то причинам идти не захотел — все равно старый хрыч не запомнил, сколько их. А старый хрыч пришёл и пересчитал провинившихся. И дураку понятно: одного не хватает. Чай, не футбольная команда.

— А где шестой? — резонно поинтересовалось его Полкано- сиятельство.

— Ну… он… — тихо промямлили, как факт.

Да и всё бы ничего, но в штаб по каким-то своим бронетанковым делам зарулил уже известный начальник строевого отдела. Увидав такую живописную толпу болтающихся в учебное время, не мог не подойти:

— А чего вы ТУТ? — стал разнюхивать он.

— Ну вот ТУТ! — излагают все они ему.

— А где шестой? — продолжал любопытствовать строевик.

— Ну… он… — повторили опять.

Да и всё бы опять ничего, но из штаба по каким-то своим генеральским делам выбегал первый заместитель начальника Акамедии (замначак сокращённо). Увидав подобное сборище военных, не мог не подойти:

— А чего вы ТУТ? — удивился он.

— Ну вот ТУТ! — хором отпевают ему.

— А где шестой?

— Ну… он…

— Так, шестого в одиннадцать ко мне! Иначе я вас…

В одиннадцать Шестой зашёл к заместителю. Видимо, генералу не понравилось, как зашёл пропавший или как посмотрел, и он промолвил:

— А вот объясните мне, на каком ВЫ основании, вместо того чтобы соблюдать распорядок дня, всячески его нарушали?

И вместо того чтобы упасть перед генералом на колени и, купаясь в собственных слезах, целовать ботинки и просить пощады, как на смертном поприще, Шестой загадочно ответил, улыбаясь:

— Товарищ генерал, ВСЁ В МОИХ РУКАХ!

— Ах, значит, всё в ваших руках! — разъярился замначак. — Ну-ну.

И одним росчерком пера на листе бумаги вывел: «Отчислить!»

Теперь Шестой уже со всеми ходит и прощается.

К слову сказать, у нас вот уже пять лет из Акамедии некоторых разгильдяев выгнать не могут..

Однако дежурными по Акамедии не всегда заступали «старые хрычи» и «недобитые колымаги». Нет. Частенько ставили и преподавателей, и даже простых докторов. В основном, конечно, тех, что постарше. И обязательным условием для дежурного являлось наличие звания «полковник».

Вот сказал про полковников и сразу вспомнил одного замечательного преподавателя, заместителя начальника кафедры и клиники, полковника медицинской службы Юрия Константиновича Юнова. Человеком он слыл достойным и специалистом являлся первоклассным. Трудился на кафедре не один год и опыт за плечами имел солидный. И носы правил, и уши чинил, и даже гайморитами не брезговал.

Как-то раз в Первопрестольной захворал один высокопоставленный военный. Фамилии называть не будем, однако доподлинно известно, что он занимал тогда пост Министра Охраны. Министр действительно оказался военным доподлинно, а не как в последнее время — одни гражданские лица, причём не служившие. И вот этот самый военный из всех военных захворал. Приболел несчастный. Хороняка добродушная (когда человек болеет, то он добреет, поскольку для злобы нужны силы. — Авт.).

Стоит помянуть, что заболевший Министр от московских врачей отмахивался как от назойливых мух. Те смотрели на него со страхом в глазах, а истинный врач не должен обращать внимания на регалии. Посему Министр соглашался исключительно на кафедральных специалистов, а именно на Ю. К. Юнова (сарафанное радио и у военных работало точно часы). В Акамедию пришёл вызов сверху, и Юрия Константиновича попросили зайти в Столицу, лично к Министру Охраны.

Чем конкретно болел генерал, сугубо медицинская тайна и разглашению в нашей истории не подлежит, а вот то, что из Москвы ЛОР-полковник вернулся с личным именным пистолетом Министра, сделало Юнова еще более авторитетным и почитаемым. Знаменитость выросла как на дрожжах, и даже начальник клиники иногда с завистью поглядывал на своего талантливого заместителя.

Спустя несколько недель Юрий Константинович снова направился в Маскву. На сей раз он поехал проверить результаты своего лечения (между прочим, сейчас многие доктора забывают о контроле над своими пациентами, что с медицинской точки зрения неправильно).

Юрий Константинович поднимался наверх в приёмную Министра Охраны. Шестьдесят ступенек. Здание сталинской постройки. Это вам не хрущёвские пятиэтажки. «Высоко же он забрался», — мелькнуло в голове доктора Юнова, с трудом одолевшего последний пролёт. До кабинета Самого Юрию Константиновичу необходимо было расправиться всего с девятью ступенями. Наверху академик отдышался. Всё же надо поменьше работать и заняться, наконец, спортом.

Из окна открывался прекрасный вид на Красную площадь. Небо сияло. Кремль пах весной и ландышами. От массивной двери Министра веяло дубом. Плюс корабельным лаком. Видимо, недавно прошёл ремонт, хотя и старую дверь с трудом можно было назвать старой. Министр встретил своего спасителя с радостью. Вылеченная система ЛОР-органов заработала «на отлично», и главный Военный уловил звук, запах и вкус идущего к нему человека. Если бы Министр обратился ещё и к академическим офтальмологам, то он, вероятнее всего, смог бы разглядеть Юрия Константиновича и через дверь.

Пригласив своего лечащего врача внутрь, Министр Охраны запер дверь и достал непочатую бутылочку горячительного. И вот после пары рюмок чая, глядя на погоны Юнова, главный Военный спросил сурово:

— А чего это ты, брат, все ещё полковник?

— Ну так звание по должности сократили до полковника. Куда уж мне больше-то? — скромно отозвался Константиныч.

— Сократили, говоришь? — Министр хмыкнул, тут же поднял трубку телефона и сделал звонок в Генеральный Штаб.

— Так, что там у нас с Военно-медицинской Акамедией?.. Какие должности — генеральские?.. Что, все заняты?.. Кем?.. Что?.. Справляются с обязанностями, да? Без нареканий? Так! — несколько складок образовалось на лице Министра. — А сколько у их начальника заместителей?.. Ага! Введите еще одного! Да мне не важно какого, можете не торопиться, но чтоб к утру было. Всё! Да и поставьте на неё полковника Ю. К. Юнова с кафедры ЛОР. Доложить о выполнении. Отбой!

Министр повесил трубку, сделал новый глоток и взглянул на своего доктора:

— Так на чём мы с тобой остановились?..

Ошарашенный Юрий Константинович ехал в Боткинбург, назначенный на новую должность в alma mater: заместитель начальника Акамедии по клинической работе в звании генерал-майора медицинской службы.

А Министр ничем вроде больше не болел, вплоть до самой отставки. Посему и академики к нему больше не ездили, и замов новых впредь не появлялось.

Смею заверить, что академические специалисты испокон веков ценились не только за отличное медицинское образование, но и за неоценимый жизненный опыт. Подобный опыт рождался во время учебного процесса, по наследству переходя от старших соратников по делу к младшим.

Всем известно, что жизнь и быт ученика Военно-медицинской Акамедии тяжела и рутинна. Учимся мы больше (и дольше) гражданских, в наряды ходим, построения выносим плюс ещё и начальство нет-нет да поднадавит без повода. Так происходило всегда. И последнее напрягает сильнее всего. Вот и сейчас порой встречаются субъекты в лице начальников курсов, которые подчинённый шустрый народ в зимний отпуск просто так отпускать не желают. Мотив простой: военнослужащим положен один отпуск в году, в случае с курсантами — летний. А зимой, на четырнадцать суток — это необязательно, и только с подачи начальника курса. Нас судьба пощадила, и Газонов в данном вопросе не зверствовал. Однако некоторые начальники очень неплохо на этом спекулировали. И Новый год люди встречали с таким количеством «антистрессорных» средств, что хватало отпраздновать ещё и по старому стилю.

Это шёл четвёртый курс. Однозначно. Паша сдал токсикологию, последний экзамен, буквально двадцать второго декабря. Что делать в самую продолжительную ночь года одному, он не представлял, посему уже целый час топтался у двери начальника курса. Только он мог исполнить самые сокровенные Пашкины желания. А желания были просты. Хотелось домой. Хотелось любимую. Хотелось так, что даже щипалось.

Денег в Пашкином кармане хватало исключительно для купить поужинать, а на поезд до Воронежа тогда ещё никакой валюты не требовали: военные ездили бесплатно. Начальник находился на взводе — токсикология и гигиена, как всегда, покосила академические ряды и распотрошила загашники со спиртным, на которые глаз начальничий оказался положен ещё задолго до экзаменов. И именно в тот длинный день начальник оказался чёрен, молчалив и скорбен. Короче говоря, он полностью соответствовал своей фамилии — Могилевский, или, среди курсантского племени, просто Могила.

В дверь снова постучали. Будто по голове. Бум-бум-бум.

— Ну что там ещё? — лениво откликнулся усталый начкур. — Войдите!

— Здравия желаю, Дмитрий Александрович! — Павел набрался смелости и выдохнул. — Разрешите в отпуск убыть!..

— Чего?.. Куда?.. Вы что, идиот, товарищ курсант?! Какой, на хрен, отпуск? — воскликнул начальник, всем видом показывая действительное и полное отсутствие духа.

— Зимний каникулярный. — наивно уточнил убывающий.

— Хрен вам, а не отпуск! Вы токсикологию завалили! — вслепую жёстко отрезал Могилевский.

— Никак нет, товарищ майор. Я её на пять сдал.

«Вот сука!» — подумал с тоской Дмитрий Александрович. Завалить не удалось. И тут сработал инстинкт, и в глазах Могилы мелькнул огонёк, последний шанс на спасение загашника.

— Вы знаете, как убывают в отпуск? — поинтересовался он.

— Ну, это, там рапорт… я же писал! — начал гнать «дурку» Паша, который, разумеется, знал, КАК убывают в отпуск.

— Что вы писали? Все писали! Давно писали! Не писали бы — отпускные бы не выдали! — Начальник натужился будто на сортире. — Токсикология на вас повлияла, товарищ курсант! Самым первым хотите?

— Да каким первым! — взорвался Павел. — Вон некоторые (не будем называть их фамилии, они общеизвестны) уже давно в поезде! И так каждый семестр!

— Вы учить меня будете, кого когда в отпуск слать? — Могилевский привстал в кресле. Он не любил, когда его учили. У него так называемый комплекс обучения был. В любой фразе ему казалось, что его учат. — Вы расслабились тут на казённых харчах, товарищ курсант? — Майор выдержал паузу, дабы Пашка мог осознать, насколько сильно он расслабился, находясь на полном обеспечении Министерства Охраны. — Все они отличились. Однозначно отличились! — продолжил начальник и сделал неоднозначный жест в сторону чёрных пакетов, выстроившихся на диване, как на параде. — Вам понятно, товарищ курсант?

Мрачный курсовой, сначала почернел, затем позеленел, пожелтел и закипел от злости

— Так точно! Понятно! — согласился Паша и сглотнул горькую пилюлю обиды.

— Не задерживаю! — финишировал начкур. — Идите!

Чёрный день, полный белой тоски, сыпавшейся с неба, окутал Павла своими холодными крыльями. Мороз закрался в душу и заиндевелое сердце. Сосульки обиды и несправедливости застыли в глазах Пашки прозрачным частоколом. Снежный ком горечи подкатил к горлу. На проставу (которая именно так и называлась) денег физически не существовало. Занять сейчас тоже не у кого, а воровство Пашка презирал. Любимая и отчий дом начали таять в морозном воздухе. Кап, кап, кап.

И тут Павлуха решился хоть раз в жизни сделать глупость. В конце концов, четвёртый год учится! Мысль мелькнула сама собой. Будто случайная искринка, подарившая жизнь замерзающей планете. Павел выгреб из карманов последнюю мелочь и помчался в «Продуктовый». Там он купил батон в нарезке и наидешевейшую сельдь в банке (прощай, ужин!). При ближайшем рассмотрении спиртных напитков стало ясно, что даже на палёную водку денег не хватает. «Отравить не удастся!» — с горечью подумал наш товарищ. Идея сгорела, и её пепел унесло снежными декабрьскими вихрями.

Здесь в очередной раз вспыхнул жгучий лучик надежды. Взгляд Пашки случайно упал на полку, где стояли в ряд те самые «рафинированные и дезодорированные». Были и «с холодным отжимом», и оливковые, и всякие прочие. Но радовало не подобное могущественное изобилие вкусных растительных масел. Нет. Радовала их форма и общедоступность, даже для самого последнего курсанта. Взяв бутылку подсолнечного и рафинированного, Пашка прибежал в комнату и, запыхавшись, стал тщательно заворачивать лжебутылку в газету. Через десять минут чёрный пакет укомплектовался, чем подтвердил свою готовность к передаче.

— Разрешите отличиться, товарищ майор? — произвёл заход на второй круг Смышлёныш.

— Хотите помочь нации, товарищ курсант? — более мягким тоном подыграл начкур.

— Так точно, — подло и гадко улыбаясь, Павел просунулся в кабинет. Подплыв к начкуру с чуть-чуть трясущимися руками, он вручил ему заветный пакет.

Могилевский глянул одним глазом внутрь, увидел, что помимо бутылки (кстати, не маленькой) прилагается ещё и закусь. Ставя пакет на диван, майор расплылся в дружелюбной улыбке:

— Вот так бы сразу, товарищ курсант! Как вы на службе будете — это же невероятно! Вы же будете прикованы к своему корыту на веки вечные. Вы же сгниёте на железе. В старших лейтенантах до самой пенсии останетесь. — Он ненадолго умолк и закончил: — Подумайте, подумайте! Свободны!

— С наступающим вас! — сияющий Паша нашёл в груде бумажек свой отпускной и, счастливый, умчался на Московский вокзал. Через два часа он уже ехал в вагоне и радовался своей недюжей сообразительности.

На следующий день вопль начальника из кабинета оказался слышен даже командованию факультета, располагавшемуся тремя этажами выше:

— Где этот..????!!!!

К каким только глупостям и хитростям не приходилось обращаться, дабы просто выжить! Выжить на столь тяжёлом и трудоёмком пути. Пути становления обычного военно-морского доктора. Доктора опытного, матёрого и ничего не боящегося. Лишь обладающий подобными качествами врач имел полное право поступить на Флот. И без глупостей здесь точно никуда.

Глупости, осуществляемые в ходе учёбы, вылезали наружу не только по конкретной ситуации, но и в целом отражали положение дел в обществе. Деградация накатывалась на Землю семимильными шагами. Она не щадила никого. Под её ступнями гибли целыми деревнями и даже городами. И чем дальше в лес или, там, степь, тем больше дров (травы, земли, опилок и т. д.). Мозг человека как-то одномоментно перестал развиваться. Раз, — и как будто кто-то выключил свет. Всё. Тьма, туман, чернозём. Никакого просветления.

Некоторые читатели возмутятся: «Позвольте, но сейчас ведь цивилизация. Это вам не пятнадцатый век». Конечно, цивилизация, отвечу я. Но посудите сами. Всё что сейчас есть, мы имеем благодаря не развитию, а одной лишь эволюции. Этой чёрствой и безжалостной эволюции. За примером далеко ходить не надо. Смотрите. Сначала существовали пальцы. И считали на них. Затем появились счёты, и отпали за ненадобностью пальцы. Потом образовался калькулятор. И ушли в небытиё счёты. Вырос Компьютер. Отпал человек. И наконец, родился искусственный интеллект. Спасибо тебе, мозг, ты был нам верным другом.

Или вот. Раньше люди читали книги. Они просвещались. Некоторые даже думали. Позже появилось радио, и общество, отключив часть мозга (через зрение мы получаем большую часть информации. — Авт.), навострило уши. Затем возник телевизор, и все дружно уткнулись в ящик, выключив и звуковую часть серого вещества. С появлением Интернета забыли и про телевизор. Мы упрощаем себе жизнь и морально не развиваемся. У нас, у большинства из нас, чисто животные инстинкты: пожрать, поспать и урвать. Мы постоянно ищем врагов и злимся на всех, забывая, что главный враг — это мы сами. Ведь если даже взять восточные боевые искусства со всех их кажущейся жестокостью, то не составит труда обнаружить, что главной победой считается победа над собой. Выигранный бой — это бой без применения силы. А у нас? Кто и когда пытался себя победить? (Встать утром в понедельник на работу не в счёт.) Думаю, многим и в голову подобная мысль не приходила. И рядом с головой тоже.

Искренне прошу: притормозите.

Остановитесь.

И оглянитесь.

Дабы дорогой читатель не бесновался понапрасну, не соглашаясь с повсеместной оккупацией Деградации, приведу один достаточно яркий пример из своей учебной практики.

В постижении искусства врачевания за шесть лет нам пришлось пройти не только немало клиник и больниц, но и амбулаторный приём вести, и лечение какое-никакое осуществлять. Каких только прокажённых на своём веку мы не повидали! И с переломами, и с инфарктами, и с носами, и с поносами. В общем, насмотрелись. Но одно из самых глубоких впечатлений в моей памяти оставила клиника акушерства и гинекологии. Вернее, не одно, а даже два впечатления. Оба они произвели взрыв в голове и бесследно для моего мировоззрения не пропали.

Первое — это роды. Сначала поговорим о них. Второе же впечатление, полученное в клинике акушерства, диаметрально разнилось с первым, и его мы обсудим позже.

Итак, роды. Ты себе даже не представляешь, уважаемый читатель, насколько великолепно рождение новой жизни, в которой ты принимаешь самое непосредственное участие. Это неописуемо! Намоешься в первомуре, натянешь перчатки и стоишь наизготовке. Роженицу уложили на стол. Вокруг бригада, акушерка. Схватки постепенно усиливаются, и преподаватель машет рукой: мол, давайте, мчите сюда, кони ретивые. Теперь можно и выходить из укрытия (а как ещё молодому врачу учиться?). Роженице теперь всё равно, кто там у неё между ног колдует, так как все мысли лишь о потугах и маленьком человечке, пытающемся появиться на Белый Свет. Ты подлетаешь и стоишь чуть дыша. Руки трясутся, да и коленки близки к ватным. Смотришь в оба и видишь очертания лысинки с волосиками. Малыш ползёт к нам. Дрожь исчезает, а младенец появляется. Вот уже и головушка. Поддерживаем её нежно. Ждём плечики. Маленькие такие. Тельце. Хрупкое. Поворот. Ноженьки. Раз. Вот и всё. Акушерка пережимает пуповину. Нате, получите малышонка на пузо. Не знаю, с чем сравнить появление новой жизни, но в подобный миг осознаёшь, что именно это есть самое главное земное счастье. Не было человека — раз, и новый житель Планеты. Просто неподражаемо. Мама счастлива, а группа на цыпочках перебегает в соседний родильный зал отлавливать свежую роженицу.

Однако встречались на практике весьма любопытные пациенты. От подобных кадров не надо было прятаться за ширмой и красться, словно лиса по отмаху преподавателя. Можно просто подойти и, глядя в глаза, потребовать: «Давайте». И вам бы дали. Ну, в смысле роды принимать. Берите, жалко, что ли.

Некоторые читатели мне здесь скажут, что, ишь ты умный какой, конечно, дали бы, ведь всем давно известны госпитальные правила. А правила таковы, что при поступлении в клиники Акамедии пациенты подписывают чистосердечное согласие — обязательство участвовать в учебном процессе. Иными словами, представлять своё тело по первой команде и ни при каких обстоятельствах не отмахиваться от длинных и толстых фонендоскопов слушателей. Так-то оно, конечно, так. И оная техника действительно работает. Правда, лишь на начальном этапе. Ведь когда дело доходит до родов, то уже не корректно тыкать подписанным согласием будущей мамочке. Всё-таки врачебная этика. Поэтому смело могу заверить, что не данное обязательство движет дающими себя смотреть людьми. Нет. Как ни странно, но женщины согласны на принятие родов курсантами, когда они сами не знают, что рожают. Такое тоже бывает. Случайно.

На одном из занятий поступает в нашу клинику некая женщина ОЧЕНЬ крупных габаритов. Женщина эта явилась не из деревни Пупышево или села Кривоногово. Она вышла из самого что ни на есть Петровичграда, где проживала в Приморском районе.

При расспросе выяснилось, что пациентку беспокоят тянущие боли внизу живота. Группа во главе с преподавателем смотрит и щупает клиентку. И надо быть слепым, чтобы не понять, что у дамы присутствует беременность на последних сроках. Роды вот-вот или, другими словами, щас-щас. Кашлянув, преподаватель мягко и тактично спрашивает пациентку, знает ли она о своём интересном положении. На подобный вопрос логично было бы услышать в ответ: «Конечно, но у меня срок через две недели» или что-нибудь похожее. Однако в нашем случае будущая мать оформила на лице круглые глаза и резко сказанула: «Да ладно, какая беременность, это у меня хронический колит. Такое частенько бывает. Дайте таблетку, и я пойду». Разумеется, таблетку мы не дали (да и нет такой таблетки), а, наоборот, говорим, что ещё час-другой, и она благополучно родит, скорее всего (последняя фраза насчёт «скорее всего» относилась к благополучности родов, а не к факту рождения ребёнка. — Авт.).

Однако тётенька не доверяет медицине в нашем обличье и, обозлившись на нас из-за таблетки, рвётся домой. С горем пополам уговариваем её на УЗИ. Делаем. Так точно, по УльтраЗвуковому Исследованию срок беременности сорок — сорок две недели. Но она и этому не верит, предлагая нам бросить все силы на борьбу с застарелым колитом. Мы медлим и, дабы она не сбежала, придумываем отмазки. Именно на данном этапе у неё и началась родовая деятельность. Правда, когда начались схватки и боли усилились, она не могла понять лишь одного: почему же мы не даём ей панацейную таблетку и не делаем скорейший укол от всего. Вы не поверите, но даже в момент выхода плода, она всё ещё сомневалась, что это самое удовольствие и есть роды.

Мальчишка родился здоровым и прелестным. По шкале Апгар 8–9 баллов. Новоиспечённая мама поверила врачам исключительно в тот момент, когда воочию увидела родное дитя, которое весьма похоже симулировало колит.

Вот так, товарищи. И мы уже не боремся за звание планеты высокой культуры и быта.

А малыша потом так и назвали — Коля.

Ну что ж. Первая часть лектория окончена, и теперь, после экватора, можно и второй эпизод изложить. Только дам вам давно анонсированный материал. По многочисленным просьбам. Обещал же.

Итак, представляю перлы, выданные в свет начкуром по фамилии подполковник Дрищ. Подобного кадра никто не смог превзойти. Прошу ознакомиться.

ПО ПОРЯДКУ

На ковре: У вас плохая карма и ментальные оболочки порваны. Ну ничего, карму я почищу, а оболочки — подойдите к дневальным, они нитками зашьют.

Перед строем: Ваше эго ни в какие ворота не влезает!

Про практику: Прихожу я к больному, а у него одиннадцать дырок в аорте, сделанные кортиком, я их пальцами заткнул… и ничего, больной выжил.

О достоверных признаках: Вы находитесь на строевом смотре, потому что больше половины людей отсутствуют.

Про вещие сны: Курсант Голуб! Вы мне часто снитесь! Еще раз приснитесь, я вас арестую.

О языке жестов: Объясните мне, почему вы отсутствовали на лекции??? Ещё одно слово, и я вас арестую!!!

О родине: Академия в опасности, а вы по театрам ходите.

О трудностях при испражнении: Вы можете наделать мне на голову, но на погоны — никогда.

О духовном: Когда вы меня ругаете, то на самом деле меня здесь нет, здесь только моя оболочка.

Выше крыши: Строгий выговор!!! Самый строгий!!! Ещё строгее!!!

О выскочках: Плохов! Вы что, слишком умный? Вы, наверно, не хотите быть дураком, как все??

О засорении Земли: Постригите волосы, они являются проводниками отрицательной энергии из космоса.

О плохой работе кишечника: Пообедали, а мозгов не прибавилось.

О вреде терпения: Я тут ещё сколько буду стоять?! Нетерпение ждёт!

О важности репродуктивной системы: Да вы должны знать строение яичника, как свои два яйца.

О нехватке серого вещества: У вас в мозгу один аксон, и тот ничего не помнит.

О схожести видов: Спите, как лошади. Хватит харю давить.

О клоунах: Долго я перед вами буду изображать дурака?

О разном: В понедельник, во время вашего отсутствия на занятиях, в кубриках будет шмон.

О трансвеститах в стане церкви: Вы что, попадья?! Сложил руки на яйцах!

О сложности русского языка и частицы «не» в нём: Отчего я не должен не отдавать вами честно не заработанные деньги?

О важности чистоплотности: Представляете? Труп смотрит на вас своим биополем, а вы не бриты!

О взаимовыручке: Он анализы не сдал! Так выпейте из него всю кровь и отсосите всю мочу.

Про новые приказы: Так прямиком и написано в указе: Вооружённые Силы в кайфе.

О новых позах: Стойте спокойно, я ещё не кончил, кончу — поползёте.

Про знакомых: У нас с вами есть общие женщины.

Между строк: — Вы съедете из общежития или дать вам сутки?

— Дайте сутки.

— Хорошо, семь суток ареста с содержанием на гауптвахте.

Констатация: Напоминаю, что у вас ни стыда, ни совести.

Про разноплановость: Фёдоров, вы сюда слушайте, а не туда занимайтесь.

О непростых задачах: На работах отсутствовали три человека, а остальные — неизвестно где.

Про семь пятниц: Ежедневно, каждую субботу — ПХД.

О крайних: Тот, кто ведёт себя как последний курсант, получит синий диплом.

Про рабство: Я буду шестерить курс!

О культуре: Воспитанный человек должен молчать, когда разговаривает со старшими.

О неизвестном человеке: То, что вы кто, никого не интересует.

О собственном опыте: Если вы будете всегда не успевать, то ваша жена будет рожать от соседа!

О себе: Я уже достиг такого уровня, что смогу отпускать вам грехи.

Снова о себе (для непонятливых): Бога нет, я тут Бог!

Конечно, положа руку на сердце (или любой другой ценный орган), могу практически достоверно сказать, что про личность, подобную подполковнику Дрищу, можно написать отдельно стоящую книгу. Хотя есть подозрения, что сие творение уже давно написали. И называется оно, скорее всего, как-нибудь просто. «Психиатрия».

Однако не надо полагать, что данный контингент нетоварищей — это какое-то редкостное исключение. Нет. Смею заверить, что в нашем Царстве крайне много подобного рода людишек. Людишек с отклонениями. Точно-точно. И они далеко не лежат в дурдоме. Нет. И даже не лечатся поликлинически. Они вообще не лечатся. Они нами руководят. Да-да. Тупо и банально руководят.

Не верите? Судите сами.

Из всех Империй и Стран нашей Планеты (да, стоит полагать, и галактики) только в нашем (тридевятом) Царстве-Государстве можно быть абсолютно неграмотным в обращении с официальными документами. Мультик, снятый по одноимённой сказке «Двенадцать месяцев», где принцессе нет никакой разницы, в каком месте ставить запятую в предложении «казнить нельзя помиловать», я полагаю, все хорошо помнят. Однако не только данный мультфильм характеризует ситуацию, но и история моя ярко показывает незащищённость рядового гражданина перед заплывшим красномордым чиновником.

Однажды автор этих строк задумал получать паспорт для временных выездов за границу. Ну, задумал и задумал, ничего, кажется, особенного. И первым этапом в деле получения документа стал мой приход в академический штаб. Здесь автор не смог сдержать эмоции и в течение трёх минут восхищался штабом, ведь штаб наш красивый до невозможного. Хоть и старый, а красивый. 1861 года постройки, он попал под защиту ЮНЕСКО в качестве памятника мировой архитектуры. Главный символ Акамедии. Дорогой сердцу и памяти милый медицинский штаб.

Так вот. Пришёл я в штаб, в нужный мне отдел по справкам. Собрал необходимые для получения паспорта документы и отправил в Маскву, в ГВМУ (Гиблое Вроде даже Медиковое Убежище, но начальство почему-то думало, что Главное Военно-Медицинское Управление). От них мне требовалось заполучить бумажонку, что, мол, гражданину такому-то не возбраняется заиметь себе заграничный паспорт.

Ждал я, как и положено в бюрократии, максимальный срок. Три месяца. Возможно, не сталкивающийся с бюрократами (а это почти любая госконтора) человек, может резонно не понять: «А почему максимальный срок?» И здесь тот редкий момент, когда автор не может чётко ответить на поставленный вопрос. Поскольку нет вариантов ответа, готовых разъяснить имеющийся государственный произвол и невежество.

Дело в том, что так уж у нас сложилось: почему-то на любое запрашиваемое действие чинуши используют максимально положенный срок. Допустим, пишете вы куда-либо запрос и видите, что по Царским Указам вам должны ответить в срок до десяти рабочих дней. Так вот, я вас уверяю, что ответ вы получите ровно на десятый день. Хотя фраза «до десяти» включает в себя и один, и два, и три, и так далее рабочих дней. Но в нашем Царстве какого чиновника не спроси, он скажет: читать, что ли, не умеете? Десять дней и точка. Его Святейшеству нет дела до какого-то там предлога «до». Даже если от него требуется просто поставить подпись. Понапридумывали предлогов. Но вернёмся вновь ко мне. Ждал я действительно три месяца. Приходит справка. Читаю. Гражданину такому-то, так, так. Года рождения такого-то. Так. Проживающему. А это что? Ну-ка. Написано: «Проживающему по адресу: г. Масква, ул. Боткинская, дом 19/21». Ах, вы. Я бегу взад, к штабным, что под защитой ЮНЕСКО сидят. Не трясу их за грудки (ЮНЕСКО всё же серьёзная контора), а сначала аккуратно и вежливо:

— Тут мне вместо Боткинбурга Маскву написали.

Штабные заглядывают в мою бумажонку и понимают, что я не вру.

— Да, похоже, ошибочка. Надо снова отправлять, — говорят однозначно в отделе.

— И ещё три месяца ждать? — почти как чайник закипаю я.

— Ну. да, — как-то уныло протягивают мне.

— Ну, нет! — восклицаю я, хватаю долгожданную справку и мчусь в Первопрестольную к чиновникам (благо по земным меркам это недалеко) — 700 километров, для медика не крюк.

О, Масква — столица нашего необъятного Царства. Империя безликих. Кладезь эмигрантов. Первые впечатления любого приезжающего сюда — выраженный катастрофический шок. На главной площади Страны лежит целиковый труп. Причём не просто труп, а тело убийцы и палача. Все нормальные люди поражены словно током — как можно выкладывать на показ и почитать тело такого вампира двадцатого века, как красномордый Вовка Мульянов (кличка НинеЛ). Им даже неинтересно смотреть, как холодные стены Мавзолея мрачно глядят на ледяное лицо тирана, безмолвно говоря: «Ты мой навеки!» Душа рвётся на небо, но мраморно-стальной корпус склепа не пускает её, удерживая своими неподъёмными плитами. В склепе холодно, и сбежать отсюда невозможно. Но иногда единожды в месяц холодные стены Мавзолея расступаются и страдальное тело погружается в лабораторию. Медики качают его растворами. Мажут ужасными мазями и купают в ядовитых ваннах. Для души все эти деяния равносильны изуверствам, поскольку чувствительность возросла в сотни тысяч раз. И нутро плачет, но циничные глаза медиков твердят: «Казнить, нельзя помиловать!»

Для туриста, впервые ступившего на Красную Площадь Царства, подобный ад не виден. Он вообще никому не виден. До поры до времени. Зато расторопному туристу виден склеп с надписью «НИНЕЛ». И он, вспомнив историю, спрашивает:

— Ведь это по его единственному решению расстреляли всю Божью Царскую семью, включая юных девушек и больного гемофилией мальчугана?

— Да, по его, — вздыхает экскурсовод. — Плюс ещё их врача и прачку. — Теперь в стране демократия (только касательно этого вопроса прошу раньше времени не радоваться).

Тут уже сказать нечего и вопрошавший турист идёт дальше молча. А когда его спрашивают, не хочет ли он взглянуть на тело вождя современной диктатуры (простите невольная, но правильная опечатка), то есть пролетариата, турист замолкает ещё больше.

И идёт ещё дальше.

Иногда, если задержаться на площади более одного часа, то можно услышать иронический разговор двух каких-нибудь историков.

— Ты слышал, следственный комитет постановил, что Вовчик НинеЛ не виноват в гибели Царской семьи? — говорит один.

— Ну да, разумеется. У них человек в командировку на сто лет назад слетал и во всём разобрался на месте, — тут же иронизирует второй.

— Ага, — соглашается первый. — Это выглядело примерно так:

Посыльный: Владимир Ильич, тут вчера Царскую семью в расход

пустили.

В. И.: Да ладно! А что, ещё и Царская семья была? Кто такие?

Посыльный: Теперь уже неважно.

— Точно, точно, — смеётся второй историк. — У меня давеча приятель в аварию попал, так милиция спустя два часа после оной не могла разобраться, кто прав, кто виноват. Чего уж говорить?

Я же, имея гуманитарное образование, помню, что за всё надо платить. А самое страшное наказание — это когда тело не предано земле. Вот оно и не предано. Гнить вам у нас ещё не один век, «славный» дедушка НинеЛ.

Вспомнилось мне про лысого дедушку, террориста двадцатого века, не случайно. Ведь именно по соседству с последним и располагался нужное мне подразделение ГВМУ

ГВМУ цвело и пахло. Пахло военными и железным забором. Здания упирались друг в друга и слипались краями. Как всегда у военных, внутрь попасть оказалось не так-то и просто. В смысле, я хотел сказать, нашему рядовому человеку туда практически не попасть. А вот если вы шпион какой или диверсант, то проблем с входом у вас, скорее всего, не возникнет. Тем не менее после недолгих мытарств меня всё-таки послали к внутреннему телефону, где я смог связаться с дежурным. Дежурный, свойский человек по службе, сразу дал мне телефон того отдела, в коих силах оказалось возможным решить мой опечаточный вопрос.

Набрав нужный номер, я пообщался с начальником интересующего меня отдела и через пять минут увидел его сиятельство (уж шибко сияло его лицо) живьём. Поздоровавшись, я представился и сразу обнажил суть проблемы.

— Вот, тащ майор, — говорю. — Вы тут ошибочку сделали. Как бы нам её исправить?

Начальник внимательно посмотрел на справку. Затем обратил взор на меня. Затем вновь на справку.

— Значит, вместо Масква — СПБ? — запросил он.

— Так точно, — киваю я. — Надо СПБ.

— Когда уезжаешь? — сухо интересуется уже майор.

— В восемь вечера, — признаюсь я.

— Отлично. Приходи в девять, — говорит собеседник, но тут же успокаивает: — Шучу. Будь через два часа.

На том и распрощались.

Через два часа как штык.

— Держи. Вот справка, — протягивает заветную бумажку военный.

— Спасибо! — бегло проверяю правильность всех букв, адресов и дат.

— А ты военно-медицинский музей знаешь? — перебивает меня с проверкой майор.

— Как не знаю, он же рядом с Акамедией, — моргаю в ответ я, подозревая чистое риторическое происхождение вопроса.

— Вот и чудно. Занесёшь эту посылочку утром в кабинет начальника. У него день рождения, — протягивает мне коробочку собеседник.

— Разумеется, товарищ майор, без проблем, — отвечаю я, в душе благодаря то ли начальника музея, то ли его маму, которая родила его именно в этот день, то ли ещё кого. Ведь совсем ещё неизвестно, что стало бы с моей справкой, если бы не музей. Ты же помнишь, дорогой читатель, что главный критерий прохода на любую чиновничью должность — это умение динамить и кормить народ обещаниями. Именно так. Я взял подарок и, уходя, хотел было уточнить у майора, учат ли их где-нибудь так динамить, или директива какая есть, но, видя терпкое лицо военнослужащего, просто попрощался. Справку получил, чего же боле?..

В итоге подарок ждал своего именинника ровно по приходе на работу, а мой паспорт меня буквально спустя ещё один календарный месяц.

Андрюха Ойстрик тоже был военным. Он был однокурсником. Моим однокурсником. Жил в тринадцатом взводе и располагался прямиком на курсе. В родимом Пентагоне.

Андрей готовил себя к лодке. Точнее, его готовили к лодке. Впрочем, как и всех нас. Должность: начальник медслужбы атомной подводной лодки. Но Андрей готовился и сам. Он видел себя коренным начмедом и организовывал свою жизнь соответственно. Как у настоящего моряка, который полгода существует в автономном плавании, у Андрюхи в каюте неизменно находились всего два предмета: руководство по неотложной помощи и девушка. Руководство стояло на полке. Девушка висела на стене. Его ли эта девушка была или нет — точно неизвестно, но то, что висела она практически неодетая, заверить могу смело. Разумеется, когда человек долго где-то продолжает висеть, то он постепенно подгнивает и начинает неприятно вонять (а приятно вонять возможно: перебор с духами, свой пук и т. п.). Это факт. Девушка Андрюхи висела тихо, не воняла и вообще вела себя весьма неприметно.

Да с таким «букварём» хоть на море, хоть в пустыню

Данная особа была распечатана на принтере и крепилась к стенке чудесными двухдюймовыми гвоздями. Внизу значилась приписанная фраза, когда-то, возможно, принадлежащая девушке: «Мечтаю о море». В целом, двумя словами, молодая женская особь Андрюху радовала настолько, насколько только может радовать любителя искусства великая Мона Лиза или ещё какое живописное произведение. Однако иных ценителей висящих дам на курсе не нашлось. Ребята не раз говорили Андрюхе: «Отдери свою бабу, а то Будилко сделает это с тобой». От советов Андрюха отмахивался, как мог, и девушку любил всеми четырьмя камерами своего сердца.

Как-то во время вечернего камбуза к Андрею подошёл дежурный по курсу и оттянул его в сторонку. После оттаскивания состоялся следующий диалог.

Дежурный:

— Тут Будилко на курс приходил.

Андрюха:

— Ну?

Д: — Бабу твою видел.

А: — Ну и?

Д: — Приказал, как придёшь, к нему на ковёр.

А: — От, блин.

Д: — Ага.

А: — Чё делать?

Д: — Идти.

На том и порешили. По дороге к замначфаку Будилке Андрюха столкнулся с командиром взвода.

КВ: — О,Андрюхин. Тебя тут Будилко к себе вызывает. Чё натворил-то?

А: — Да, похоже, плакат мой.

КВ: — А-а-а.

А: — М-гы.

КВ: — А я тебе говорил.

А: — Говорил.

КВ: — И?..

А: — Чё уж.

Собравшись с духом, Андрей Ойстрик втащил своё тело в начальнический блок. Дверь Александра Ивановича оказалась чуть приоткрыта, поэтому в коридоре слышались любые звуки, которые издавал подполковник Будилко. Прислушавшись, Андрюха понял, что подобные звуки ему абсолютно не нравятся. Тем более что с каждым новым шагом к страшной двери, они ужасали всё сильнее и сильнее:

— Да меня совершенно не е… — извергал замначфак. — Я жду сейчас, хоть и надо было вчера! ВСЁ!

Коленки Андрюхи двигались самостоятельно и, несмотря на июнь месяц, по телу раскатилась зябкость.

— Разрешите войти? — отважился, наконец, художественный ценитель.

— Чего там? — раздражённо отозвался начальник, закончивший тёплую телефонную беседу.

— Товарищ подполковник, курсант Ойстрик по вашему приказанию прибыл, — доложил сокурсник.

— По какому приказанию? — несколько удивился подполковник, который ещё витал в каких-то своих делах.

Здесь бы Андрюхе навостриться, но решительность ступившего на ковёр дала свои результаты:

— Насчёт голой женщины! — выпалил он.

— Какой женщины? — ещё больше удивился Будилко, который после такого дивного словосочетания «голая женщина» сразу забыл обо всех своих проблемах.

Со второго раза Андрей Ойстрик наконец осознал, что попал под суровый розыгрыш однокурсников. Он окатился этой мыслью, будто ледяной водой из ушата. «Ржут, поди, сволочуги за углом», — гневно подумал разыгранный.

— Дак что за голая женщина? — уже с возросшим интересом полюбопытствовал замначфак.

— Э… ну… — начал Андрей.

По коридору стал слышен бег ребят, которые на носочках приближались к двери. Подкравшись, они шёпотом заорали Андрейке: «Стой!» Однако слишком поздно. Потерпевший на ковре. Начальник за столом. На стене — часы. Последние своим тиканьем отмеряют временные шаги, как бы подгоняя. И дураку понятно, что надо изобретать спасательную комбинацию.

— Да ошибся я, Александр Иванович, — расплывался по ковру Андрюха. — Вы же меня не вызывали?

— Нет. Не вызывал. Ну а что там всё же за голая женщина? — не желал униматься подполковник, тоже, кстати, любитель подобных. Он без боя никогда не сдавался.

— Да не голая, а гордая, Александр Иванович, — поправил зама сообразительный подопечный. — Тут некий конфуз вышел. Думал, вам уже пожаловались. Вот и решил первым сдаться. Ничего особенного.

Будилко подозрительно посмотрел на подчинённого Ойстрика и хотел было ещё что-то спросить, как неожиданно зазвонил телефон, и Александр Иванович вновь стал орать в трубку. Причём делать это он начал сразу с приветствия. Ор свёлся к обычному минимуму: какие же все негодяи и лодыри. И ещё куча нелитературной речи.

Под возникший шум, издаваемый замначфаком Будилко, наш товарищ, невысокий обитатель тринадцатого взвода Андрей Ойстрик ловко выскользнул за дверь и мгновенно испарился в недрах любимого Пентагона.

В предыдущей лекции мы рассмотрели личность типичного академика конца ХХ — начала ХХ1 века. Она, эта личность, неординарна, изобретательна и легко доверчива. Иногда личность вредит себе и создаёт ненужные проблемы. Иногда всё-таки учится. Реже трудится. Чаще спит.

Однако не стоит сбрасывать со счетов то великое и могучее, что дала нам медицинская школа, помимо типичных академиков. Ведь давно известно, что главнее наших главных героев может быть исключительно одна-единственная персона. И имя этой персоне — Преподаватель.

О, великий Человек! Сколько оболт…, ой, академиков вырастил ты. Сколько ума ты вложил в их пустые и светлые головы (светлые, потому что просвечивают на солнце. — Авт.). Сколько раз на операциях шлёпал по ещё неокрепшим и неумелым ручкам. Какое множество нелепых ответов пропустил через свои драгоценные уши. Ах, благодетельнейший человек! Дай медицина тебе здоровья, счастья и большую зарплату.

Хвалебен педагогам можно петь до скончания книги, однако, к сожалению, преподаватель тоже простой смертный человек. И ему тоже свойственно ошибаться. Хорошо, если ошибки эти пустяковые. И плохо, когда случается подобное далеко не на занятиях.

Именно в те времена мы и узнали о первых подводных камнях, незыблемо существующих в сложном медицинском мире. И случилось подобное знакомство не в Сахаре или Зимбабве, а на нашей любимой кафедре военно-морской и медицинской хирургии (для тех, кто не знает, хирургия бывает ещё и не медицинская, когда вам тупо всё отрезают).

Итак, после продолжительных и тяжёлых экзаменов, проведённых среди всех курсов и факультетов подготовки врачей, на кафедре хирургии состоялось выездное заседание учёного совета. К совету примыкали не только профессора и кандидаты наук, но также весь преподавательский состав, включая лаборанток, фельдшеров, медсестёр и нянечек. Заседание намечалось на пятницу и прошло в исключительно непринуждённой обстановке. Обстановка эта являла собой пикник на природе, вдали от шумного города и не менее пыльного воздуха. Развёрнуто заседание оказалось в лучших традициях кафедры и включало в себя мангалы с углями, свининой, жарившейся там, парой столов с напитками (градусность которых значилась не намного меньше этилового спирта), всевозможными салатами, а также одноразовыми стаканчиками, тарелочками и вилочками. При всех подобных обстоятельствах совсем скоро в воздухе повис весьма приятный запах жареного шашлыка, балыка и хлеба, моментально окутавший, словно одеяло, не только всю полянку, но и ближайшие кустарники. Медики к тому часу уже довольно прилично отдыхали.

Сначала никто и не понял, что беда ногою распахнула дверь, ведущую на заседание. Один из профессоров кафедры, дважды доктор медицинских наук, поперхнулся и закашлялся. Рядом стояли педагоги. В трёх метрах о чём-то спорили два доцента. В целом не менее семи человек услышали поперхнувшегося профессора.

— Постучите по спине, коллеги! — уже через три секунды сказал кто-то.

Постучали. Крепко постучали. По-доброму. Эффекта ноль. Кафедральный академик продолжал кашлять и жадно хватать воздух. Народу много, звать врача или звонить «ноль три» бессмысленно. Однако поселившийся в голове алкоголь ещё не давал понять всю серьёзность ситуации, говорившей об окончании пикника. Правда, здесь уже весь личный состав отошёл от тарелок. Медсёстры поставили стаканы. Санитарки перестали смеяться. Пятьдесят пар глаз устремили свой взор в эпицентр возникшего конфуза. Конфуз, конечно, уже мимикрировал в клинический случай.

— Под сплетение надавите! — посоветовал кто-то близстоящим коллегам.

Надавили. Дважды. Профессор кашлять перестал, но вместе с этим и дышать тоже. Он оперативно закатил глаза, по чему сразу стало понятно, что шутки совсем уже кончились. Протрезвели все, включая нянек и санитарок. Первым алкоголь покинул голову одного из преподов.

Схватив первый попавшийся под руку ножик и проверив его резательные способности, преподаватель стал делать трахеотомию. Вышло достаточно ровно, даже с учётом полевых условий. В автомобильной аптечке нашли дыхательную трубку. Вставили. Эффект хуже, чем в начале. Ноль и полкопейки. Спасаемый лежал тихо и смирно и ни одного признака жизни подавать не хотел. Академики сделали что-то ещё и затем ещё, но профессор уже совсем не пытался оживать и лежал, посиневший, среди двадцати пяти человек медицинского состава: профессоров, кандидатов, медсестёр, санитарок и нянечек.

Позже прокуратура долго таскала к себе медиков: кто резал, кто стучал, кто давил? Внимательно смотрели на нож, затем на горло и вновь на медиков. И думали, кому бы пришить дело и быстренько лишить диплома. Медики дрожали, но результаты патолого-анатомического вскрытия избавили последних от проблем с Законом. Глядя на протокол судмедэксперта, всем стало ясно, что крыть нечем. Как оказалось, кусок мяса лёг ровнёхонько на бифуркацию трахеи, поэтому никакая трахеотомия не могла бы вернуть профессора в строй. Для тех, кто не с медициной, напишу, бифуркация — это место, где трахея делится на главные бронхи. Место чертовски удалённое и труднодоступное.

Конечно, коллеги долго и упорно переживали по этому случаю. Кто-то говорил, что вот если бы перевернуть и потрясти за ноги. Другие отвечали, что куски нужно было делать меньше. Третьи вторили, что нельзя же стучать по спине. Но мы с тобой, дорогой читатель, понимаем, что всё это лирика, и действительно главный принцип в медицине не «Вылечи» и даже не «Помоги». Главный принцип — «Не навреди»!

О главном принципе страны Эскулапии мы знали с самого первого курса. Посему и стремились всегда больше созидать, нежели разрушать. Подобной дорогой шёл и наш уже помянутый товарищ, которого минула начальническая расправа, — известный Андрей Ойстрик.

Решиться на нижеописываемый шаг данного коллегу подвигло не только чувство созидания, а как раз недавний случай с неодетой женщиной. Да-да, случай именно с той женщиной, что мечтала о море. И случай с пребыванием на ковре у замначфака. Ведь ты же знаешь, дорогой читатель, что если ждёшь какого-либо плохого события и морально готовишься к нему, то само событие уже не столь страшно выглядит. Как говорится: «Ожидание смерти хуже самой смерти». Так и Андрей. Осознав и всем нутром проняв, что выволочки на ковре не состоится, он как-то даже осел и неподдельно расстроился. Это равносильно пробегу марафонской дистанции без финиша и почестей. Или выпиванию спиртного без опьянения. Непорядок. Нервы-то уже потрачены, а награда где? По крайней мере, то, что мой товарищ организовал, я больше ничем иным оправдать не могу. Хотя есть вариант, что подобным образом Андрюша попытался скрасить один из давно наскучивших понедельников. Ведь именно понедельник считается самым тяжёлым днём недели. Находится он сразу после выходных, да ещё и название какое-то едкое — понедельник. Если помните, то про него и песню написали. Ни про один другой день не написали, а про него написали. День такой. Невесёлый.

Курс же наш, что лично мне очень приятно (а местами даже и горделиво), в противовес от понедельника отличался разительно. В основном — умом и сообразительностью. Иногда юмором. Иногда ещё чем. В любом случае, курс не дремал. Он крапал над всякими штучками день и ночь. Соображал, как бы ещё привнести что-нибудь свежее в нашу академическую жизнь. И вот одну подобную соображаловку в начале весны ребята как раз воплотили в реальность. А затем путём менее хитрых манипуляций разместили её на страницах нескончаемой компьютерной сети. Привожу вам их выходку почти дословно, так, как описал её в своё время главный затейник всего этого, юморист и весельчак тринадцатого взвода Андрей Ойстрик.

От его лица.

С небольшими комментариями в скобках.

Отучившись три с половиной года (ого, да это экватор!) в Военно-медицинской Акамедии, я пришёл к выводу, что уже можно что-нибудь натворить (типа, до сего дня ничего не творили). Например, можно приехать на чем-нибудь на построение и позабавить любимый факультет впридачу с руководством (забыл, что настоящий военный в цирке не смеётся?). Справка для тех, кто не является служивым: каждый божий понедельник, из раза в раз, несмотря на дождь или другие неприятные метеоусловия, рядом с Пентагоном собирается весь четвёртый факультет в количестве восьми сотен человек курсантов плюс всё начальство. На сборище этом проводится поголовный подсчёт личного состава, награждение отсутствующих и наказание непорочных. Очень увлекательное событие — советую! (особенно со стороны). Вот именно данное построение и оказалось выбрано объектом несложного розыгрыша, а именно Первого апреля, в день Великого Юмора и дяди Хохотуна. Пропустить подобный шанс мы никак не могли, поскольку Первое апреля на понедельник выпадает раз в семь лет (в шесть, забыл високосный год, а иногда и вообще не выпадает), то бишь единожды за весь период обучения.

И вот день определён. Гоп-команда собрана. Путем группового сговора и тщательных поисков оказался проштудирован лимузиновый рынок Санкт-Петровичбурга, определён маршрут и конечные цели поездки. Оказалось найдено то, что нужно: белый лимузин «Титаник» от игрового дома «Старый Кучер» и всего по десять американских нефтедолларов с каждого участвующего рыла (всего-то 250 рублей!!!), в объёме семи человек. Игра стоила свеч, спектакль — входных билетов, а предшествующее удовольствие — потраченных денег и, возможно, сурового наказания (что более дорого). Вспоминаю и до сих пор мерзко похихикиваю (и мы тоже не плачем).

В семь нуль-нуль самого что ни на есть Первого апреля, в день всех весельчаков и клоунов, побритые и почищенные «автолюбители», с гоготом и фотоаппаратами усаживались в просторный кожаный салон лимузина. Немного покатавшись под радио «Русский НоснаШ», мы получили звонок оперативного наводчика, легко затерявшегося в стройных рядах построенного факультета. Наводчик сообщал, мол, начальство уже здесь, в кондиции. Все как один. Стоит. Ещё не знает, но уже ждёт. Пора начинать. Специально подготовленные люди взвели фото-, кино- и видеокамеры. Кто-то поставил мольберт и замочил кисточки. Кто-то приготовил карандаш и набросал общий фон (такое ощущение, что об операции знал весь факультет, кроме начальства!). В семь сорок мы, как штык, с включёнными фарами и в сопровождении машины ДПС с маячками (папа одного из сокурсников подрабатывал в этом скромном учреждении) подъехали к строю. Первый курс, который нагло заслонял наш путь, неуверенно посторонился. Мы выехали на середину плаца, отодвинув начальство (хорошо не за рулём сидели, а то и подавить бы могли), недоумённо смотревшее то на автомобиль, то на маячки, то друг на друга. «Проверка какая, что ль?» — шёпотом спросил начфак зама. «Дак кто же его знает», — ответил напуганный зам и ещё больше спрятался за начфака.

Из стройных рядов строя потихоньку понеслись приколы: мол, это, наверное, старшие курсы так на развод приехали. К сожалению, руководство их не услышало. Наш начальник тоже сначала улыбался, пока водитель не открыл двери с наглухо затонированными стёклами. И вот вылезаем мы, зайчики. Здрасьте, Ваше Благородие! (Надо было видеть, как у руководства лицо поменялось!) Восемь сотен человек плюс начальники курсов как стояли — так и упали. Кричали, смеялись, трясли прогарами и хлопали в ладоши. Настроение в мрачное холодное апрельское утро понедельника оказалось поднято на все 210 % (а может, и 220)! Ржали (имеется в виду смеялись громче обычного, не стоит путать с лошадями) и водитель с охранником, и милиция, и даже офицеры факультета, что помоложе. Самое же Главное Военное Начальство (СГВН) оставалось непоколебимо мрачным и чёрным (прямо под стать форме). В общем, шутка удалась на славу. Уже потом СГВН чистило нам мозги, писало кипятком и вынесло справедливое наказание за «нарушение распорядка дня» — неделя курсовых нарядов от сих и до рассвета (никого ещё так строго не наказывали за десятиминутное опоздание на развод). Разумеется, мы дневалили и драили очки, а душой вспоминали лимузин и радужно улыбающийся факультет.

Потом ещё долго вся Акамедия обсуждала первоапрельское событие, гоготала и показывала фотоснимки, а мы в это время драили гальюн, кухню, окна и всё, что можно отодрать (и даже то, что нельзя, ведь именно тогда пропала табличка с кабинета начальника курса). Драили и улыбались!

Сожалею только о том, что не получилось. Не получилось, что нас сопровождала не только машина с мигалкой, а ещё и пожарные со «скорой». А может, ещё бы и поддержка ОМОНа с крыш оказалась бы не лишней? А ещё дверь могла бы открыть высокая блондинка или хотя бы негр… (Только курсант способен и с блондинкой, и с негром, извините, афроамериканцем… дверь открывать.)

А ещё бы оркестр.

И ещё кого-нибудь.

Это всё. Надеюсь, вы хотя бы раз улыбнулись.

Если нет, то мстя наша будет страшна!:-)

Несмотря на наряды и тяжёлые дисциплинарные увечья, скажем смело: лимузин — это прелестно. Это чудесно. А главное, безопасно. На таком и убиться сложно и вообще хоть как-то пострадать мало реально. Если только в пропасть сигануть или под КамАЗ со всей дури влететь. Но идиотов так поступать нет. Посему лимузин всё же безопасное средство передвижения. А вот мотоцикл, например, подобным свойством похвастаться не может. Некоторые особенности конструкции слегка отличают езду на нём. Как сейчас помню, когда мне впервые удалось с мотоциклом встретиться. Не на перекрёстке, слава богу, встретиться, а в смысле встретиться с последствиями поездок на этом далеко не общественном виде транспорта.

Одним майским днём джип мчался по окраинам Петровичбурга с рекордной для данного места скоростью — сто сорок километров в час. В машине сидела важная персона, о чём свидетельствовала висящая на хвосте охрана. Однако, похоже, персона в джипе оказалась и не такой уж и важной, поскольку здорово экономила на собственной безопасности. И экономию видно было невооружённым глазом: телохранители персоны ехали на самом обыкновенном, я не побоюсь этого слова, двухколёсном мотоцикле. И всё бы было ничего, и доехали бы наверняка до нужного им дома, но на повороте водитель «железного коня» не справился с управлением и на полном скаку влетел во встречно движущийся столб, на котором по воле случая размещалась социальная реклама. Реклама изображала мотоциклиста в зеркале заднего вида впереди идущего автомобиля, и была надпись. Надпись гласила:

Настал долгожданный пятый курс. Финишная прямая. На сём курсе ты себя чувствуешь совсем уже врачом, способным на всё, вся и все. Ты готов резать там, где не режется, и шить, где не шьётся. В метрополитене ты ждёшь экстренной остановки поезда в тоннеле и начала хоть одних мало-мальских родов. И даже прогуливаясь с девушкой по набережной, ты выискиваешь в воде того, кто будет тонуть. Причём тонущий товарищ должен обязательно давно тонуть, дабы ты мог сделать искусственное дыхание и закрытый массаж сердца. И ради последней цели ты даже носишь в кармане носовой платок (кто не знает, искусственное дыхание правильно делать через тряпочку или другую любую ткань). К сожалению (для практиканта), в метро давно уже никто не рожает, а в Неве ни одна живая душа упорно не тонет (особенно в декабре). Вот и всё.

Искать практику в клинике также сложновато. Здесь тебе никогда не дадут полностью самостоятельно лечить больных людей. Нигде. В лучшем случае ассистентом поставят, и то доволен будешь по самые уши. В худшем — наблюдение из третьего ряда. А ручки-то чешутся. Правда, слава Всевышнему, шанс самостоятельной медицинской практики на мою скромную долю выпал. Неожиданно, но выпал. Словно снег в мае.

В то время купили мы скромный маленький домик в чудесном месте под названием Швердять. Однако в данной истории не сам домик оказался прекрасен. Нет. Восхищало место, где последний располагался. Должно сказать, что подобных мест в относительной близи с городом практически не осталось. Дело в том, что Швердять являла собой самую что ни на есть глубинную деревню. И прелесть крылась вовсе не в деревне, а прелесть крылась в том, что данное село числилось как тупиковое поселение. Плюс ко всему последние десять километров дорога в это поистине райское место не асфальтировалась со времён создания Руси. То есть, иными словами, она вообще никогда не асфальтировалась. Как значилась по документам песчано-грунтовой в старые времена (в некоторых источниках — глиняная), так и осталась значиться в наши. Фактически в неизменном виде. Именно грунтовая дорога и останавливала огородевших жителей Боткинграда ехать в данном направлении. Что ещё сказать?

Деревушка находилась в живописнейшем месте, на берегу реки Луги, но вдали от самого одноимённого населённого пункта. Семнадцать домов, покосившиеся заборы, чудесный хвойно-березовый бор, ручьи и свежий воздух — вот лишь малые достоинства Швердяти.

Остальные плюсы оказались налицо. Натуральные творог, сметана и молоко. Свежие ягоды и куча-другая грибов. Это если не лень в лес идти. Если лень — то можно огород вскопать. Тогда лук, картошка и прочее. Экологически, так сказать, чистые продукты. Но мою личность в деревню привлекали отнюдь не меркантильные ценности. И даже не чистейшей воды воздух. Нет. Мою скрупулёзную до всяких вмешательств душу манила прямая возможность практики и медицинского рукоприкладства. Ведь самый главный плюс для молодого врача — это удалённость его от любых более-менее лечебных учреждений. В моём случае именно так и получилось. Ведь при захвате недугом у пациентов имелся однозначный выбор. Либо порядка шестидесяти километров в райцентр, к профессионалам. Либо всего двадцать метров к местному специалисту, пусть и немного молодому и капельку неопытному.

Сразу хочу заметить, дорогой мой читатель, чтобы ты не подумал, что во время пребывания меня в деревне я активно добывал клиентуру. Не стоит полагать, что автор якобы специально заражал и калечил людей. Вовсе нет. Люди, как правило, сами себе пытаются навредить. И надо сказать, у них это здорово получается.

К одному подобному вредителю меня позвали с утра. Дескать, Женька на кладбище ходил, ну, на обратном пути оградку-то и не заметил. И вот, того. Прямо головой её, треклятую, на прочность и проверил. Голова, конечно, победила, но что-то у него с челюстью не того приключилось. Гляньте, ежели не сложно, милый доктор.

Иду к Женьке. Пьяница ещё тот. Местный житель. Синячит так, что самые синяки отдыхают. И дом его мне хорошо знаком. Старая лачужка, такого полуземляночного вида. Почерневшие брёвна. Чуть косая шиферная крыша. Закоптившиеся ставни. Пациент внутри. Лежит. Кряхтит. Отходит после кладбища.

Захожу внутрь мрачной постройки и ищу его. Спустя минуту натыкаюсь на тело подле кровати, прерывисто дышащее, словно старая подбитая собака.

— Ну, показывай! — командую я парадом.

Показывает.

Мама родная, что это? Внизу подбородка, прям через кожу, торчит кусок белой кости. Ну, думаю, приехали. Перелом нижней челюсти. А шин у меня нет. Только если автомобильные. Да, честно сказать, если они и были бы, то в условиях деревни я бы с ними выглядел как комбайнёр на северном полюсе. Однако, испугавшись сначала, я всё же решил: надо посмотреть клиента повнимательнее, для диффдиагностики.

— Пойдём, — говорю, — хулиган, на улицу.

Вышли во двор. Кругом зелень, воздух и свет. Вот как раз при свете солнца мой эскулапий глаз с радостью и частичным удивлением отметил, что это вовсе не кость точит. Далеко не кость. Торчал его младший брат — коренной зуб.

— Как ты, — говорю, — умудрился так нижнюю губу на зуб-то натянуть? У тебя же их всего два!

— М-ммм, — мычит Женька. Мол, умудрился.

— Ладно, это риторический вопрос, — парирую я мычание, обрабатывая руки спиртом (привычка, хотя в подобной ситуации данная манипуляция не считалась обязательной). Учуяв запах знакомого, дурманящего и почти родного алкоголя, до сего смирно лежавший Женька зашевелился и активно задвигал ноздрями.

— Да куда тебе! — прочитал я его мысли. — Лежи ровно.

Обработав клиента и руки спиртом, приступаю к лечению. Беру клиента за нижнюю губу и аккуратно снимаю последнюю с полусгнившего, но ещё достаточно крепкого зуба.

— Вот хорошо, — здесь же заулыбался Евгений. — А я хотел дёрнуть её уже.

— Я бы тебе дёрнул! — осёк его я. — Ладно, не шевелись, сейчас промою перекисью и повязку наложу. Только, чур, руками не трогать.

Промыл я ему «боевое» ранение и турунду ненавязчиво в дырочке оставил, завязав на узелок.

— Я на следующих выходных приеду, — продолжаю инструктаж больного. — Ничего на лице не трогай. И на кладбище не ходи.

С данными напутствиями и удалился.

Естественно, через неделю повязки моей и след простыл. «Чесалось», — оправдывался Женька. И снова перекись, мази, повязки. Три недели борьбы за челюсть всё-таки увенчались успехом, и подмандибулярной (здесь: подчелюстной) флегмоны нам избежать удалось. Женька заулыбался во все свои два зуба и по поводу успешного выздоровления вновь мертвецки напился.

Однако вся наша расчудесная братия к пятому курсу с выпивкой практически завязала. Полностью завязала. То бишь совсем. Случилось подобное ввиду того, что всему есть своё время. Попробовали и хватит. Удовольствия в этом действии мало, а головной боли — огород и маленькая морковка. Кроме того, многие мои академики уже к концу обучения резко моторизировались и с алкоголем распрощались навсегда.

Ну или почти навсегда.

Алексей Тегирёв приобрёл себе новёхонькую иномарочку от малоизвестного тогда концерна «Шмауди». Сразу за приобретением, дело святое, древняя традиция — обмывание. Алексей собрал друзей, коллег и однокурсников (в одном лице) и вместе с любимой девушкой отправился в ночной клуб. Отправился, как и положено, вечером в субботу, после учёбы и построения, разумеется.

Прибыв в клуб, все расположились за столиком. Заказали по крепкому (но не кофе) и вперёд. Все выпивают. Лёха же, как язвенник, ни грамма. Сидит, хмуро сок потягивает. Медленно пьёт, будто невкусно. А эти, как специально, пьют демонстративно, да ещё и чокаются. У Алексея уже и слюноотделение развилось, которое он пытался подавлять злостным показательным глотанием. Первым бедственное положение друга заметил однокашник Вадик:

— Лёх, ну давай хоть пивасика, что ли? — предложил он.

— Не, я за рулём ни-ни, — не совсем уверенно упирался юный автомобилист.

— Да одну выпьешь, а потом посидим, всё выветрится. Мы же на судебке проходили, что бутылка «Жигулёвского» выветривается через сорок пять минут, — поддержал Вадима Серёга.

— Ага, а потом пешком ходить? — возразил Алексей.

— Ну почему пешком? — парировал Вадик. — Ещё метро есть.

Ребята дружно посмеялись.

— Слушай, а у подруги твоей права есть? — вновь подключился Серёга.

— Есть, только она за рулём с самой автошколы не сидела, — мрачно подытожил Лёха, сделав очередной глоток сока. — А автошкола, в свою очередь, уже сама три года как закрылась.

— Даже не думайте! — вмешалась в разговор Даша, которая услышала, что начали обсуждать её. — Я за руль не сяду ни за что! Клянусь!..

В итоге юная, абсолютно не уставшая, но трезвая девушка около трёх часов ночи уселась за руль, дабы довезти до дома немного осоловевших мальчиков. Учитывая непотопляемый водительский стаж (по правам), зимнюю погоду (не только по календарю), наглухо тонированную машину и ручную коробку передач (по факту), Даша ехала с максимально допустимой для себя скоростью — 30 километров в час. Ребята хихикали, выглядывали в окна и ещё немного выпивали.

Проезжая мимо метро «Электрослабость», все академики заметили подряд стоящих гаишников, обирающих незадачливых или плохо знающих административный Кодекс водителей. Дарья же целиком сосредоточилась на дороге. Заняв крайнюю левую полосу, она готовилась зайти на левый поворот.

А теперь представьте. Три часа ночи. Тонированная машина, еле-еле едет в левом ряду. Почти все сотрудники милиции, занятые поборами, молча провожали явно нетрезвый автомобиль. У всех автоматически округлялись глаза и в них светились денежные купюры. Но то ли неожиданность появления подобной машины, то ли морозная февральская ночь, то ли ещё чего, но что-то сковало инспекторов «славной» милиции. Все встали как вкопанные. И только последний сотрудник (имеющий фору во времени перед остальными), кинув документы остановленному им водителю, отмёрз и помчался через весь Московский проспект, тряся своей уже не новой палочкой.

Даша, заприметив полосатый жезл, как ехала в левом ряду, так и остановилась. Выходить в мини-юбке, в минус двадцать, не очень-то и хотелось. В связи с этим она отпустила окошко и, включив аварийную сигнализацию, вопросительно уставилась на продавца палочек. Сотрудник Органов спросил документы, проверил права и стал что-то спрашивать на предмет «Куда плетёмся». Не успела Даша открыть рот, как на защиту дамы сердца решил встать наш Алексей. Он произнёс буквально следующее:

— Да, ладно вам, инспектор, девушка же первый раз за рулём!

— Что? — брови ментработника полезли вверх. — А ну-ка прижмитесь к обочине!

Тут он, конечно, палку-то перегнул. Прижаться, перестроившись через пять рядов? Да затем ещё и припарковаться? Несмотря на поздний час, на Московском по-прежнему ощущалось плотное движение. Машины, будто маленькие букашки, сновали туда-сюда, разрезая сухой морозный воздух рёвом своих моторов. Фары освещали разметку и Дарью, пытающуюся прижаться к обочине.

Перестроившись-таки минут через пять и припарковавшись, юная автоледи по требованию инспектора нехотя вышла из машины. А на улице холод собачий! А может даже и не собачий, а скорее волчий. Как говорится: «Хороший хозяин…», а этот м…, ах, такой милиционер непорядочный! И вот она, хрупкая, озябшая девушка в мини-юбке, стоит в тонких колготочках, опёршись рукой на дверцу и ждёт, когда дяденька ментработник (вот волчара-то где) её отпустит.

В этот пикантный момент завязавшихся было отношений между прекрасной половиной и далеко не симпатичным сотрудником свежий февральский воздух, проникнув через открытое водительское окно, стал подмораживать захмелевшего Лёху. И он, не придумав ничего умнее, попросту поднял водительское стекло. Легко скользнув, поднимаемая вверх форточка прижала-таки беспечно лежавший палец Даши до крови. Даша впервые в жизни громко вскрикнула и обронила едкое матерное слово. И даже озорной лозунг В. В. Маяковского:

Вот рассказал про первый раз и сразу вспомнил о последнем. Последнем разе, когда выпивка ещё была в ходу. Завязка же с алкоголем случилась далеко не по нижеописанным причинам. Нет. Просто так совпало. Время подошло. завязывать.

Выдали наконец-то денежное довольствие. Заняли первое место по лыжам, кроссу и гирям. И даже, как ни странно, сдали зачёт по гигиене. Все. Даже Батя сдал. Сам.

Зимний субботний вечер. За окном тихо и молча падает снег. Смеркается. На улице, через один, тусклым светом поливают дорогу своими жидкими лучами бетонные фонари. Несильный ветер продолжает наметать огромные сугробы вокруг одиноко стоящих и промёрзших деревьев. На улице ни души. Мир спокоен. Город спит.

Дежурный по факультету — наш доблестный курсовой офицер, тогда ещё страшный лейтенант медицинской службы Дмитрий Канальевич Мужелевский, да ещё и оргпериод — все, как один, на курсе. Грустные и без дела. Ведь ни один не забыл первую заповедь капитана Газонова: если лодка у берега, то все матросы на берегу!

А тут…

Эх…

Чем заняться?

Поскольку учиться в конце субботы явный грех, а в футбол никак не поиграть, то людям оставалось лишь одно: праздновать, праздновать и ещё семнадцать раз праздновать! Продавцы ларьков и близлежащих магазинов в районе Пентагона безумно счастливы — товар сметается «на раз-два». Отлично. Значит, у академиков есть время, деньги и ещё немного работающей печени. А поскольку впереди воскресенье, то почти все вечерние посетители однозначно придут утром. Обязательно придут. А те, кто не придёт, тот коллег попросит. Сок с минералкой или чего-нибудь покрепче. Замечательно!

Сразу скажу, честно и прямо, что выпивали практически все, за исключением местных, больных, хромых и нарядных. В число последних я как раз и попал, посему и не выпил ни единого грамма. Да, ещё и воспоминания от английского флота остались. Остальные же злоупотребляли по-чёрному. Крайне редкое зрелище, но иногда бывает. В основном случается после отпуска — курсантский Новый год (с тринадцатого по пятнадцатое января, у некоторых по двадцатое, но уже февраля). А сейчас просто праздновали субботу. Кто-то, правда, вспомнил, что у кого-то ещё и день рождения недавно проходил, кто-то именины откопал — всё надо отметить. И даже старый агитационный лозунг Владимира Маяковского:

Разумеется, полковник Должников долго и рассеянно плевался, утром докладывая случившееся одному из замов начальника Акамедии. Последний в ответ качал головой, хватался за пустую кобуру и клялся в жестоком наказании всего состава курса, вплоть до уволенных и больных. Самом строгом наказании. Получив заверенное обещания от генерала, Должников убыл на свою кафедру, а замначак (так ещё именовался заместитель начальника Акамедии) набрал номер нашего курсового офицера (по совместительству своего давнего приятеля и протеже) и негромко сказал: «Дима, ну будьте впредь поаккуратнее». На этом инцидент и кончился.

Моя же персона оказалась вдалеке от всех этих академических распрей и ни о слюнях Должникова, ни о звонке замначака ничего конкретного не ведала. Меня поглотили иные проблемы. В то время я оказался захвачен поиском драгоценной врачебной практики, которой столь недоставало юному неокрепшему медику. Именно в тот смутный период мне и помогла наша драгоценная дача, на которую я периодически продолжал ездить. Дача, как ты помнишь, дорогой читатель, оставалось местом тихим и уединённым. И основная ценность данной местности — полное отсутствие хоть какой-нибудь близлежащей медицинской помощи.

Слава о чудесном излечении пропойцы Женьки охватила уже всю округу, и в самом ближайшем будущем с завидной периодичностью местные бабульки стали приходить ко мне как к врачу. Вместе с собой они не забывали приносить достаточное количество обычной хвори. Хворь выражалась ни в чём ином, как в виде самых разнокалиберных человеческих болячек. Спектр болячек разнился. Это могла быть и ушибленная рука, и повышенное давление, и даже многострадальное сердечко. Мало ли у пожилого человека в закромах хрони имеется? А хотелось чего-нибудь свеженького. И тут, как гром среди ясного неба, появляется Он. Один интересный неклассический случай. Именно его мне и хочется описать отдельно.

В деревне, по соседству с нашим скромным семейством, проживал некий товарищ по имени Прокопий. Прокопий человеком был деятельным, владел металлопрокатной фабрикой и частенько навещал нашу деревню. Попутно Прокопий строил себе совершенно новую халупку. Ввиду последнего события, то есть отсутствия собственного жилища, проживал он в бывшей бане, обустроенной под домик, которую и снимал у заботливого соседа за умеренную плату.

В поселении Прокопий обосновался давно. Когда-то в этой деревушке жили его родители, и он проводил там не одно лето. В общем, Швердять данный товарищ любил больше чем себя и появлялся там с завидной регулярностью. Отношения наши находились не выше уровня «привет — пока», и даже как выглядит поимённый список его родных я, положа руку на сердце, понятия не имел. Однако ситуация в корне поменялась сразу же после нашего более плотного знакомства. Тогда-то я с точностью до буквы узнал имена всего его семейства, вплоть до любимой кошки.

В один из тёплых майских дней, когда листва ещё только проклюнулась, а трава едва позеленела, наша негигантская компашка в количестве двух человек (я и жена) направилась на прогулку к речке. Пологие берега Луги пьяняще манили к себе и звали немедленно искупаться. Кустарники и ивы, склонившись к воде, нежно касались её, и, казалось, никак не могут утолить накопившуюся жажду. Вечерний туман уже стелился по песчаному берегу и уползал за горизонт. В небе вечерело. Тут же горела заря, и начинали проявляться первые межгалактические звёзды. Унылая бледнолицая луна жидко освещала дорогу, на которой отчётливо виднелись следы детишек, недавно покинувших местный пляж.

Подышав опьяняющим и ароматным речным воздухом, мы лениво развернулись по направлению к дому. В начале холма, а деревня наша располагалась именно на нём, что отлично маскировало её от незваных пришельцев (а званых пришельцев не бывает. — Авт.), мы встретили весёлую бригаду гуляющих. Двоих я узнал почти сразу. Вернее, сразу после того, как они меня окликнули. Окликнувшими оказались Людмила и её пятнадцатилетняя дочь Дарья — маленькое семейство гражданина директора фирмы.

— Добрый вечер, — поздоровалась с нами первая леди.

— Добрый, — приподняли мы в ответ свои шляпы (образно).

— Извините, — продолжала леди, — а нет ли среди вас, совершенно случайно конечно, медика?

Вопрос, разумеется, претендовал на роль целенаправленного. Мы все, как один, улыбнулись:

— Совершенно случайно есть. А что случилось?

— Да папик наш с велосипеда упал и чуть-чуть руку поранил, — вздохнула Люда и завершила: — Чуть-чуть сильно.

— Ну, давайте посмотрим, — предложил я, радуясь новым поступлениям долгожданной клиентуры.

Пришли в дом. Посмотрели. Прокопий возлежал на кровати, словно раненный в лапу гусь. Левая рука его оказалась наглухо забинтована и через повязку проступала кровь. Кровь скользила по бинту и тем самым проявляла его нехитрую структуру. Я спокойно ухватился за повязку и начался разворот. Раз, два, три. По ходу оголения руки моему взору представилась обширная рваная рана, пролегающая через всю ладонь. В её расщелине легко угадывались повреждённые сосуды и обрывки мышечных волокон. Далеко не хилое повреждение, скажу я вам.

— Надо шить, — без вариантов констатировал я.

— А ты сможешь зашить? — с надеждой в голосовых связках спросил горе-велосепидист. — Как-то шибко не хочется в город, только же майские праздники начались.

— Можно, конечно, постараться, — поскромничал я, после случая с Женькой готовый ко всему и уже заимевший на чердаке хорошую аптечку с зажимами, скальпелями, пинцетами и кучей перевязочного материала. — Только у меня иглы не хирургические, а обычные, швейные.

— Да всё равно, — простонал раненый. — Лишь бы в город не ехать.

Операцию под кодовым названием «Кисть» назначили на утро. Спирт, шёлк, иглы и новокаин я аккуратно расставил на маленьком столике. Рука пострадавшего была уложена на журнальный стол и двумя узлами жёстко зафиксирована бинтом. Сам же Прокопий был добровольно низложен на диван и тоже зафиксирован. Но уже не бинтом, а женой. После подобных манипуляций оставалось произвести последнее действие. А именно дезинфекцию, хоть немного похожую на стерилизацию. Схватив припасённую с Акамедии баночку, я обработал спиртом рану (от микробов), желудок: свой (от страха) и пациента (чтоб не дёргался) — и приступил к экзекуции.

Обколов новокаином рану, мои пальцы достали толстую иголку и заправили в неё вымоченную в спирту шёлковую нить. Затем, не торопясь, они сделали первый шов. Больной лежал молча и тихо, но правый глаз его всё-таки предательски подёргивался. После первого шва работа закипела быстрее и, несмотря на две сломанные иголки, через каких-нибудь пять минут целостность кожных покровов пациента оказалась полностью восстановлена. Установив турунды для будущего отделяемого и намазав йодом швы, ваш покорный слуга снял уже не стерильные перчатки.

— Ну, всё! — выдохнул я и кивнул на располагавшуюся рядом бутыль с самогоном. — Теперь принимайте обезболивающие, а завтра я снова приду.

— Ага, — простонал в ответ Прокопий, который вообще, похоже, с ужасом перенёс подобную экзекуцию.

На следующее утро я поспешил на перевязку. Мой пациент только что проснулся и выглядел много хуже, нежели вчера.

— Ну что, с обезболивающим переборщил? — спросил я его после осмотра.

— Ага, — признался прооперированный и тут же допил стоящий рядом рассол. — Мне так плохо, что даже рука не болит.

— С ней всё в порядке, — заверил я и, вставая, предупредил: — А вот с алкоголем лучше завязывать.

— Обязательно! — пообещал Прокопий и выпил ещё полбанки вновь принесённого женой рассола.

После, уже в городе, один из швов ему всё же распустили (для лучшего оттока), но рана срослась как нельзя лучше. И теперь, если ты, уважаемый читатель, когда-нибудь встретишь моего пациента — директора фирмы и посмотришь на его левую ладонь, то ни за что не подумаешь, что когда-то здесь прорастала огромная рваная рана. В общем, повезло тогда нашему соседу, что совершенно случайно рядом оказался хоть какой-то медик.

Конечно, в Швердяти я чувствовал себя несколько особенно. Всё-таки, как ни крути, а единственный врач на ближайшие пятьдесят пять километров. И именно в тот момент мне открыто представлялось, что земская практика — это не что иное, как столь нужный бесценный опыт, без которого никак нельзя войти к больному в палату, после того как выдадут диплом. Однако жизнь показала обратное. Вскоре выяснилось, что пациенты спокойно лечатся и без опыта.

…и без образования.

Даже сами и не знают об этом.

В те времена у нас один за другим шли клинические циклы. Многотомный лекционный материал остался позади, и всё учебное время занимала клиническая практика. Многое интересное мы почерпнули как раз с тех самых незабываемых времён. Времён проведения практических занятий.

Практические занятия проходили на соответствующих кафедрах. Каждая кафедра пахла уникальностью. Нельзя было заменить одну другой и ничего при этом не потерять. Помнится, как на кафедре кожных болезней вывесили большой и красивый плакат. Слова Маяковского, буквы Кирилла и Мефодия:

Вот такой оказалась наша первая встреча с суровой действительностью. И вообще, ближе к интернатуре многое происходило впервые. Первый выпуск. Первые свадьбы. И первые дети. Именно так у уже знакомого тебе, милый читатель, Олега Игратова, известного в узких кругах под псевдонимом «молдаванин», родился первенец — маленький дрыганогий карапуз.

Не вдаваясь в подробности того, насколько великолепен факт рождения нового человека, хочу остановиться на Олежке. Нашему бедному товарищу, помимо повседневной учёбы, теперь приходилось активно работать, дабы прокормить, ну и одеть, развлечь, образовать своё быстро подрастающее потомство. Естественно, вся подработка происходила в вечерние и ночные часы, так как днём Олег грыз гранит медицины, сдавал отработки и стоял в нарядах. Так оно и чередовалось: учёба, наряды, работа. Именно вследствие ночных рабочих смен новоиспечённый отец и недосыпал постоянно. На его некогда гладком лице слева направо чётко отпечатался синдром хронической усталости. Выражался данный синдром в постоянно закрытом то левом, то правом глазе, осунувшихся щеках и «мешках» под обоими глазами. В то время, когда малыш нашего товарища праздновал свой первый год жизни, Олежек спокойно мог уснуть хоть на поле боя, дай ему только занять более-менее горизонтальное положение.

В ту роковую ночь юный отец в девять часов вечера как раз и занял вышеупомянутое положение. Наряды уже минули, а рабочая смена значилась только через двое суток. Олег удобно расположился на нешироком семейном ложе и в ту же секунду, даже не зевнув, отбился словно младенец. О том факте, что он глубоко спит, свидетельствовали негромкое посапывание и широко раскрытый рот. Изо рта, как у собаки, нахально свешивался язык.

Сны Олега «молдаванина» обычно проходили безмятежно, не беспокоя своего хозяина какими-либо цветными картинками или какими-либо фантастическими приключениями. Он не летал в космос и не находил миллиона долларов. Ему не приходилось щипать себя в ужасе за предплечье и просыпаться в холодном поту. Другими словами, нашему товарищу абсолютно всегда снилась одна и та же картина: «Чёрный квадрат» господина Малевича. Олежек хоть и считал это произведение совершенно бездарным и неоправданно раскрученным, но на сны никогда не жаловался и претензий к жизни, как, впрочем, и к гражданину Малевичу, по данному щекотливому вопросу никогда не имел.

В ту самую ночь в привычный «Чёрный квадрат» Олега, словно буря в оазис, ворвалась дорогая жена. Она возникла ниоткуда и больно ударила его в печень. Пара её мощных толчков под рёбра (проверенный способ) пробудили ото сна почти девяносто пять килограммов молдаванского тела. Так, по крайней мере, подумала наивная супруга товарища.

— Олег, — устало прошептала она, заметив, как муж схватился за правое подреберье. — Лялька наша плачет. А сегодня твоя очередь.

— М-м-м-м, — простонал тяжёлым голосом почти разбуженный товарищ.

— Давай, давай, шевели чреслами, — наседала любимая.

— Иду, уже, — тяжело согласился супруг и на полдюйма приоткрыл левый глаз.

— Бутылочка в холодильнике, — закончила жена и пошла отбиваться.

Исполинская гора мышц, костей, внутренностей и кожи сдвинулась с места, сказала: «Ага», схватила ребёнка и удалилась на кухню. Последним, что услышала супруга Олега, оказался звук закрывающейся двери холодильника и как-то неохотно включившуюся микроволновую печь.

Ребёнок, услышавший знакомые мелодии бытовой техники, вещающие о приближающемся кормлении, перестал плакать. Он, будто собака Павлова, реагирующая на свет, тоже успокоился и стал терпеливо ждать.

Супруге снился настоящий сон. Сон юной матери. Ясный день. Парк. Она идёт по грунтовой дорожке с коляской, в которой спит её дорогая малышка. Тишина деревьев и мягкий свет от солнца навевают спокойствие и гармонию. Колёса коляски, мягко перебирая мелкие камушки дороги, вращаются по оси плавно, словно говоря о неспешном круговороте событий в нашей суматошной жизни.

И вдруг в самый тихий момент малышка просыпается. Она открывает свои очаровательные глазки и начинает спросонья плакать. Слёз нет, но голос режет по нервам хуже бритвы. Где помощь? Где муж? Что делать? И тут, на самом пике плача, откуда ни возьмись появляется прекрасная фея. Фея, держащая в руках бутылочку с молоком. Она даёт её малышке, и та мгновенно успокаивается, жадно причмокивая волшебную соску. Мама счастлива и совершенно не замечает висящий над головой гигантский санпросвет плакат. На плакате яркими красками выведены слова Владимира Маяковского:

В общей работе

              к дисциплине привыкни.

Симулянта

              разоблачи и выкинь.

Неожиданно картина меняется наоборот. Добрая фея исчезает, и парк охватывает сильный ветер. Ветер срывает листья и щекочет провода. Небо грозится пролить дождь и уже наливается свинцом. Детёныш в коляске плачет, и в первые секунды мама не в силах понять, что именно случилось. Карапузий крик набирает децибелы, и нужно во что бы ни стало найти заветную бутылочку. Тёплую бутылочку. Но её нет! Нигде нет. А плач всё громче и громче. Он разрывается. И тут..

И тут супруга открывает глаза. Свои глаза. Она просыпается. Однако обязанный исчезнуть из сна детский крик не исчез, а, наоборот, усилился и оброс новыми октавами. Спустя секунду, окончательно проснувшись, супруга Олега вскакивает (как любая порядочная мать) с кровати и бежит на кухню. Именно там она застаёт свою плачущую малышку, которой прямо в рот ручьём льётся молоко.

Слетевшая с бутылки соска мирно катится по полу и замирает у ножки стула. А возвышается над всем этим добрая фея Олег, который, как и соска, мирно спит, будто убитый.

После такого кормления каждую божью ночь Олег продолжал смотреть свой «любимый» «Чёрный квадрат». Ребёнка, бутылку и молоко ему больше не доверяли.

Разумеется, что ребёнка, бутылочку и молоко Олегу всё-таки доверили. Правда, по раздельности, но доверили. Ребёнка он таскал. Бутылочку мыл. А молоко покупал. Иногда сам пил молоко. И чаще пил на службе.

Конечно, не крепче кваса. Всё-таки служба. А служба — это дисциплина. Ну, ещё и старшина. Курсовой. Газонов…

и НачФак…

Начальники курсов и пара курсовых офицеров сидели в канцелярии… Сидели и пили. Шла суббота, и стрелка на беспрестанно тикающих настенных часах уже давно отмерила восьмой час, устремившись на новый круг. Круг девятый. Кукушка, которой по должности полагалось оповещать о начале нового часа, уже давно значилась на пенсии и полгода как находилась в статусе сломанной. Офицерам же до пенсии оставалось чуть дальше, чем хотелось бы, и посему они отмечали давно прошедший день Флота. Или Новый год, правда, он случился раньше, чем день Флота. А может, даже отмечали и ещё что-нибудь.

Стояла гробовая тишина. Стаканы опустошались медленно, так как выпивка здесь носила характер символической. Стрелки тикали и тикали, полегоньку подбираясь к девяти часам вечера. За окном стемнело и стало пусто. Однако, несмотря на столь поздний (для службы) час, офицеры всё сидели и сидели. Иногда вставали, чтобы налить по-новой. Затем вновь садились. Мрачные лица однозначно выдавали: тотальный сход на берег закрыт. На неопределённый срок. Это как минимум. Причина же задержки нижестоящего руководства на факультете была ясна даже второму курсу и крылась как раз в вышестоящем, которое никто из офицеров никогда не любил.

Крик «НАЧФА-А-А-К!!!» и команда «СМИРНО!!!» прозвучали как всегда неожиданно и не вполне предсказуемо. Его, начальника факультета, ждут всегда. И всегда он приходит внезапно, и тогда, когда…

…сами знаете когда.

И даже после.

Начальники курсов успели…

Они дверь закрыть успели.

На шпингалет…

Изнутри.

Он ходил по пятому курсу, который располагался на одном с канцелярией этаже. Ходил, как тигр. Он ждал начкуров. Именно тех начкуров, которые вышли от него после вечернего доклада, и никаких других. Тех, что пошли по своим курсам. Часа полтора, может быть, два назад. В общем, их не было уже три.

А Он был. Без малого полковник медицинской службы. Он стоял здесь, когда они всё ещё топали на свои подразделения. Максимум двести метров… Это если через улицу. Пятьсот — через магазин.

Поэтому Он и пошёл на поиски.

Природным нюхом начфак вычислил беглецов, которые, понадеявшись на должную иметь место быть энцефалопатию последнего, уже планировали расходиться.

Деликатно постучавшись, полковник наивно попробовал открыть канцелярскую дверь. Заперто.

— Это начальник факультета. Открывайте, — как-то несколько виновато попросил начфак всё с тем же наивным акцентом, что и при попытке открыть дверь.

Тишина. Если бы этажом ниже летела муха, то её жужжание могло сильно порезать уши. Всем.

— Для тех, кто на лодке, повторяю, — постучал Он снова, но уже увереннее. — Это начальник факультета. Отоприте треклятую дверь! Приказываю!

Эмоций ноль и ни звука, ни шороха. С тишиной офицеры явно переборщили. В природе не бывает так тихо.

— Ломайте к чертям собачьим! — указал начальник факультета, и вся дневально-вахтенная служба (по военному ДВС) куда-то сразу отлучилась на минуточку, тоже по приказанию. Но курсанту первого года обучения, моющему пол возле дежурки, пути назад не было. И в стороны тоже пути не было. У него оставался только один путь — в канцелярию. Он тоже что-то лепетал про приборку, и тоже хотел прибраться как можно тщательнее и дальше. Дневальный первого курса отвечал за всё, и даже за то, за что не отвечал. Он был виноват. Во всём. Потому что он — ДЭ-ВЭ-ЭС! Да ещё и первый курс.

Начкуры хоть и находились в Акамедии давно, но тоже были виновны. Крупно виновны. Именно поэтому они искали спасение. Спасение в маленькой, закрытой изнутри канцелярии. Четыре стены, пол и потолок. Как мыши крадутся к мышеловке, так и они ползли к окну и говорили о том, что пятый этаж — это совсем не высоко, и выживали после падения с шестого, восьмого и даже двадцать второго. И труба водопроводная крепкая. Ее меняли в семидесятых. Правда, уже прошлого века.

А в далёких семидесятых ее действительно меняли. Но вот новую поставить забыли.

Офицеры искали спасение. Они помнили, что выход есть всегда, и активно искали его. И даже тогда, когда их ломали, они держали дверь. Изнутри. В режиме «Полная тишина». Офицеры вели борьбу за живучесть канцелярии по всем правилам РБЖ. Они всплывали на перископную глубину и вентилировали отсек в атмосферу. Они отстреливали закуску за борт, через торпедный аппарат, только очень-очень тихо. Вставляли стержень аварийной защиты со щёткой на конце в дверную ручку. И даже молились. У них не было газоанализатора на вредные примеси. Хотя он в подобной ситуации и не сгодился бы. Даже маленький ребёнок смог бы без труда определить газовый состав воздуха. Начкуры замеряли его носами, лишь губами произнося, что все вроде в норме. Не пахнет. Но гамма-фон в повышенной концентрации углекислого газа всё же значительно превышал норму. Это оказалось жёсткое гамма-лимонное излучение, тянувшее на четыре звезды по нашей классификации или «VSOP» по ихней.

Дверь всё же взломали. Победила, как обычно, молодость. Молодость представлял несчастный дневальный-первогодка. Он раскрыл офицеров, пробив прочный корпус командирской канцелярии ломом. У него не оказалось выбора. Он тоже искал спасение от снятия с дежурства. И в отличие от курсовых и начкуров нашёл. Потом, кстати, начфак долго удивлялся, как мог такой маленький шпингалет… А начкуры, в свою очередь, удивлялись возможностям первокурсника…

Однако вскрытие дзота ничего окончательно не решало. Бой ещё не был проигран. Начальники курсов успели-таки залечь… Как один. На диван… Тоже, кстати, один. А они впятером… И, включив военноморскую смекалку, мгновенно притворились спящими…

Всех разбудил крик забытого начфака:

— Что вы здесь делаете?!

— Кто мы? — удивились спящие. — Уснули… Не слышали…

— Ч-Е-Г-О?! — начфак когда-то занимался на ЛОР-кафедре и уши мог прочистить любому.

— Ну это, не слышали, — ответили чуть тише и как-то невнятно.

Начфак совсем не мог орать. Он хрипел. Раздувался, опять надувался и снова хрипел. По телу пошли искры. Пальцы зачесались в желании написать какой-нибудь дисциплинарный приказ. Но это потом. А сейчас… Сейчас полковник заорал. Заорал одним получасовым начфаковским воплем, звонко раскатившимся по линолеуму пятого этажа.

Он их всех…

И за всё…

И навсегда…

Начфак действительно орал долго и упорно. И вовсе не потому, что его подчинённые пили, если это вообще можно назвать выпивкой. Причина крылась в том, что пили они без него, и бутылка оказалась всего одна.

А их…

И все на одном диване.

А она…

Глянув на безжизненный пузырёк, он и начал орать. А как иначе. Вот пошли подчинённые. Никакой субориентации (в смысле ординации). Распустились совсем. Безобразие. На предыдущей службе подобное никому и присниться не могло. Там, если появлялся начфак, все знали — идёт Он. Субординация соблюдалась, и на свет появлялось сразу несколько заветных и столь милых сердцу стеклянных ёмкостей.

Начальник факультета переместился назад во времени. Тогда он занимал пост руководителя медицинской службы всего Орденоносного Краснознамённого (в прошлом) Северного флота. Его должность, ровно как и фамилия — полковник Давыпенко, наводила на окружающих слуг (слуг, потому как военные служат, а не работают, смотри первую часть. — Авт.) поистине панический ужас. Разумеется, ужас поселялся лишь в случае тотального отсутствия горячительных напитков. А они как раз завсегда имелись в наличии. Даже свежая матросня, отслужившая всего неделю в базе, знала: начмед очень любит это дело.

Чаще всего товарищ полковник любил наведываться на самый крупный (и единственный) в Царстве авианосец. Авианосец имел огромные размеры и носил имя легендарного моремана — старшего матроса Кузнецова. На данном судне проходило службу не менее полутора тысячи человек личного состава, которые обязательно косячили, косячили и ещё раз косячили. Именно на этом «корабле греха» и любил появляться полковник Давыпенко. Причём появлялся он, скажу прямо, почти по расписанию. Порой можно даже часы проверять. Не ошибёшься. Но тем не менее при всей подобной ожидаемости никто из военных не успевал подготовиться, и полковник всегда находил до чего докопаться.

Надо сказать, что авианосец — это вам не какой-нибудь прогулочный кораблик. И не морская яхта. Это, можно сказать, целый город. Одних только врачей там штук шесть служит. А механиков, химиков, инженеров вообще не счесть. Даже хотели как-нибудь перепись всех жителей корабля сделать. И нужные бланки заготовили. Однако по причине финансовой нецелесообразности от переписи отказались. В самом начале. Нет, конечно, по бумагам такое мероприятие провели. Зачем же от казённых денег отказываться. У командира ведь ещё гараж не достроен.

Но не в этом суть. Суть в том, что чем огромней посудина, тем больше можно найти недостатков. Поэтому Давыпенко и пёрся упорно на «Кузнецова». И вот после вставления всем и вся полковник делал классическое снисходительное лицо и говорил: «Ну ладно уже. Есть у вас что-нибудь того?» И все сразу понимали, чего хотел начмед, и отвечали: «Есть, товарищ полковник». И доставали. Того. Военнослужащие хотели как-то сразу выставлять магарычи, минуя столь показательные проверки, но начмед пресёк подобные манипуляции на корню. Ему требовалось всем и вся доказать, что свой «хлеб» он пьёт не просто так. Именно поэтому «что-нибудь того» доставали исключительно по требованию.

Полковник брал вытащенное, сразу принимал, закусывал и веселел. Затем вновь принимал и веселел ещё крепче. После чётвертой рюмки Давыпенко добрел окончательно и начинал учить жизни. В конце пятнадцатиминутной лекции о полезности службы для здоровья, быта и семьи начмед опрокидывал ещё рюмку и удалялся. Для следующей проверки.

В один прекрасный холодный день подобный фокус с неожиданной проверкой выкинул самый главный военный. Из Масквы внезапно приехал Верховный Славнокомандующий — отец Владимир. Приехал действительно неожиданно, как никогда. Почему так случилось, истории доселе неизвестно. Может, связь, где нарушилась, может, он сам забыл эту поездку в график включить, автор наверняка сказать не может. Однако когда Его личный самолёт приземлился в аэропорту Мурманска, славный город Северогорск всё ещё пребывал в благом неведении.

Первая тревожная информация в базу просочилась из КПП. КПП стояло в шести километрах от городка и тщательно следило за всеми проезжающими. Паника ударила, будто гром среди ясного неба, и все забегали, лучше чем на пожаре. Благодаря исключительной военной выправке к прибытию отца Владимира практически всё оказалось готово: столы накрыты, коечки в казармах отбиты, начальники служб собраны. Не хватало только одного офицера: начмеда Орденоносного Краснознамённого (в прошлом) Северного флота полковника Давыпенко.

— Где этот..?! — спустя пару минут после переклички орал Командующий Флотом.

— Да он… как обычно… — констатировали ему.

— В любом виде! Слышите? В любом! — продолжал орать Адмирал с лицом наивысшей грозности, подтверждающим, что действительно в любом.

Давыпенко практически принесли. На ногах он держался неуверенно, рука к голове не прикладывалась. Глаза закрывались, язык заплетался. Форма тоже предавала и своим видом изображала наяву, какой именно у неё хозяин. Кортик и портупея отсутствовали. Давыпенко надвинули фуражку на глаза и поставили во второй ряд. От греха и Командующего подальше. Отец Владимир обошёл стройные ряды северогорцев, со всеми поздоровался и практически ничего критического касательно начмеда не заметил. Откушав военно-морской похлёбки и посмотрев на главный авианосец Царства, верховный Славнокомандующий сел в служебную машину и уехал обратно в аэропорт. Поднимаясь же по трапу в личный самолёт, он узнал фамилию пьющего начмеда и всё-таки отдал распоряжение своему помощнику по военной части:

— Разжаловать нетрезвого негодяя!

— Слушаюсь, — бодро козырнул помощник и, сбежав по трапу вниз, отдал нужные указания по местам.

На Флоте остро засуетились. Несмотря на обещанное отцу Владимиру «Есть разжаловать», своего собутыльника (извините, сослуживца) Командующий Флотом всё же не хотел бросать в беде. Ведь столько вместе пройдено. Столько «солёной воды» выпито.

Над проблемой думали неделю. Затем два дня на формальности. Три на переезд. Пять на контейнер. Десять про запас. В общем, через месяц рапорт о выполнении приказа лежал на столе Верховного Славнокомандующего.

«Настоящим докладываем. Разжалован. Сослан. Назначен новый Начальник медицинской службы Орденоносного Краснознамённого (в прошлом) Северного флота».

Недоверчивый читатель может спросить: неужели такое бывает? Из-за какой-то пьянки убрать начмеда флота? Они там, на верхах, и похуже вещи творят и ничего! А я без стыда отвечу: бывает. Показательно. И ещё как. Ведь сам Славнокомандующий. Это вам не шавка в кепке. Э-ге-гей. Берегись!

Оставив в стороне юмор, я позволю себе завершить звёздную биографию полковника Давыпенко. Снятого старого начмеда действительно сослали и поставили на должность начальника факультета в славную Военно-медицинскую Акамедию. И дали квартиру. Тоже там же. На Боткинской. Но это уже оказалось за пределами рапорта.

Вот такое получилось понижение.

Всё-таки военная карьерная лестница — классная штука!

Нашему курсу уже было всё едино, какой у нас начальник факультета нынче правит балом. Хороший ли, плохой. Добрый или злой. Хромой или вообще никакой. Всё равно! То есть без раз-ни-цы.

Только ты не подумай, дорогой читатель, что мы не уважали старших. Нет. Фиолетовое отношение к начальству появилось как-то неожиданно. Раз — и оно здесь. Отношение это. Случилось подобное, скорее всего, из-за того, что через пару дней намечался великий праздник в истории (я не побоюсь этого слова) всей медицины. Приближался выпускной аккорд моего знаменитого курса.

Впервые после второго курса начистив бляхи на ремнях и ботинки на ногах (обувь, в отличие от ремней, чистилась постоянно. — Авт.) академики ожидали того светлого дня, когда им вручат дипломы о высшем образовании. Дополнительно к диплому ожидалось получение звания «ВРАЧ» и военно-морской кортик. Многие ребята шутили по данному поводу, говоря, что, дескать, кортик необходим в целях облегчения мук пациентов. Ведь доктор в первую очередь — это гуманизм и милосердие! В общем, праздник приближался, и все к нему готовились чем и как могли.

Наступил святой день выпускного. Посмотреть, как в медицинском мире происходит пополнение свежих голов, со всех уголков Царства съехалось бесконечное число родственников. Тут можно было встретить всех. И мам. И пап. И бабушек. И дедушек. И даже троюродных сестёр племянчатых тёток по материнской линии. Разве что ленивый не приехал. Кстати, ленивый действительно не приехал. Ведь ленивых как раз привезли.

На улице стоял наичудеснейший летний день. Парк Акамедии утопал в зелёной листве, заглушавшей шум автотранспорта, гулом лившийся с Боткинской улицы. Внутрипарковая трава блестела в лучах золотистого солнца. Академический пруд безмятежно дремал, вольготно раскинувшись в дальнем углу парка. Грунтовые дорожки, сливаясь друг с другом, вытекали на главную аллею, посредине которой возвышалась деревянная трибуна. Трибуна украшалась лозунгом «В добрый путь», государственным гербом и парочкой бархатных лент, весьма похожих на траурные. В этот день alma mater скорбела о потере своих питомцев, взращиваемых в течение долгих шести лет. На календаре цвела дата — 18 июня 2004 года.

Выстроившись в колонны как на параде, в новой униформе и накрахмаленных рубашках, мы ожидали появления нашего главного Академика, бесстрашного командира, начальника ВМедА, генерал-майора медицинской службы Юрия Леонидовича Шефченко. Он специально приехал на выпуск из столицы, где уже занимал пост Министра Здравоохренения. К сожалению, мы тогда не подозревали, что после ухода последнего из Акамедии нашу медшколу медленно, но уверенно начнут разваливать. Разбирать, так сказать, по кирпичику. В этот же день все наши мысли пахли чистотой и невинностью и о подкрадывающихся хапугах никак не ведали. Мы, будто юные птенцы, ожидали начала церемонии.

На трибуне выстроилось самое главное начальство. Рядом — просто главное. Сбоку среднее начальство. Заиграли фанфары. Замолчали родственники. Под музыку мимо строя торжественно пронесли знамя Акамедии. Знамённый с саблей, сопровождение с автоматами — всё как по Уставу. Барабанщик извергал дробь, надрываясь на славу. Под подобные раскаты вспоминались детские стихи Агнии Барто:

По окончании процессии и утихании барабанщика Юрий Леонидович начал официальную часть:

— Здравствуйте, военные медики! — поприветствовал он.

— Здравия желаем, тащ генерал-полковник! — проревел строй.

— Поздравляю вас с окончанием обучения и присвоения звания «ВРАЧ»!

— Ура-А-А! Ура-А-А! Ура-А-А! — троекратно проревели выпускники.

Далее пошли пожелания большого счастья и не меньшего карьерного и творческого (не стоит забывать, что медицина — это творческая специальность. — Авт.) успеха. Опосля этого господин начальник скомандовал:

— Внимание! Приготовиться к принесению клятвы «Врача России»! — К слову сказать, в нашем Царстве дают именно её, а не «Клятву Гиппократа», как многим думается.

И мы приступили. К принесению клятвы. Точнее, не все мы, а только часть. Некоторые товарищи, не возлюбив хоровое пение с детства, просто молчали. Ещё одна группа молчала по причине скептического отношения к клятвам и обещаниям (смотри третью часть повести).

Зачитав клятву, генерал Акамедии распорядился приступить к вручению дипломов, после чего сам спустился вниз, дабы лично передать парочку-другую свежих аттестатов совсем уже зрелости.

Командиры подразделений развели (в прямом смысле этого слова) своих подчинённых по местам вручения дипломов. Из закромов были вызволены тумбочки, кортики и прочее. С нацеленными на любимчиков фотоаппаратами поблизости нависли счастливые мамки и бабки. Постепенно, озвучивая фамилии, раздали дипломы и кортики и пожали всем руки. После, зацелованные близкими, академики вернулись обратно в строй. У кого-то уже оторвали звезду, у кого-то порвали ремень — в общем, все были счастливы. И здесь, после обниманий, наступила заключительная часть парада.

Заключительная часть парада — это не что иное, как прохождение строем перед трибуной. Правильным строем. Ровным. С наличием строевого шага. Вот идёт «коробка», и на счёт «и раз» все вытягиваются смирно и не дёргают руками (хотя иногда, от волнения, кто-нибудь обязательно чем-нибудь помашет). Головы к трибунам. В глазницах — счастье. Почти не дышим. Руки прижаты! (Я вам повторяю.) В конце же трибуны можно расслабиться и на счёт «и два» запустить руки в пляс (если можно так сказать) и из них в воздух швырнуть заранее собранные (не на вокзале!) монеты. Красота.

Кинув монеты и не угодив ими ни в кого из начальства (вновь сработал главный принцип медицины), академики плавно расходятся для проведения торжественной части выпускного вечера.

Торжественная часть выпускного вечера у всех осуществлялась по-разному. У кого с роднёй, у кого с женой, а у кого и сиротой. Однако у большинства академиков итоговая часть выпуска оказалась заказана заранее и справлялась в каком-нибудь заведении общественного питания. Так и два наших взвода, в объёме шестьдесяти человек, поехали в ресторан на Невский проспект.

Вот часто говорят, что Невский проспект самый древний в городе и много чего на своём веку повидал. Но мне всё же думается, что подобного выпуска Акамедии, как наш, даже он не видывал.

Разумеется, отмечание выпускного, как и положено, было предварительно удобрено заказом чрезмерного количества горячительных напитков. Такого количества, что казалось, как в последний раз. Да и событие подобного масштаба случается единожды в жизни. Тогда никто и не подумал, что после интернатуры будет ещё один подобный выпускной, и в этом ещё одна прелесть Акамедии. Хотя, положа руку на Устав, надо сказать про часть сокурсников, не пошедшую в интернатуру. Эта группа специального назначения поехала сразу на флот.

Итак, ресторан. Вечер. Гулянка. Уже галстуки развязаны, звёздочки в стаканах, рубашки в салате. Но тосты не кончаются, и звон бокалов (это если красиво), а в простонародье — рюмок, продолжает заливать банкетный зал. После вливания очередной порции спиртного (а после десяти рюмок — это уже именно вливание, а не питьё) Павлику и стало плохо. Настолько плохо, что он сполз на пол, его желудок вернул всё съеденное, и академик активно заспешил потерять сознание. Первый подобное безобразие заметили Сашка и ещё двое академиков.

Сашка не растерялся:

— Пахану плохо! — громко призвал он. — Позовите врача!

Все сразу побежали к официантам, крича: «Врача! Врача!» Кто-то уже набирал «03». Вокруг находилось порядка шестидесяти докторов, но все забыли об этом и хотели, видимо, какого-то особенного медика.

Ожидание нужного специалиста дало свои результаты. Приехавшая «скорая» увезла Павлика в ближайшую лечебницу, на отделение токсикологии.

Как один день, отгремел выпускной. Будто час пролетел отпуск. Секундой показались все шесть лет обучения. Как же скоротечно бежит земное время! Многие академики переженились на своих близких подругах и обрели новый статус: человек семейный, накормленный.

Шаг в семейную жизнь ими оказался сделан совсем не потому, что уж жениться ой как хотелось (или что-то там чесалось), а потому, что страшно всё-таки настоящему мужчине одному жизненный путь прокладывать. Пусть даже и с кортиком. Привык он, понимаете ли, так сказать, с рождения около груди тереться. Уже на уровне инстинкта. Сначала мамулечка. Затем alma mater. И вот теперь, после выпускного, далеко не всем улыбалось оставаться в гордом одиночестве. Именно по сей причине у большинства товарищей интернатура началась в статусе человека женатого, шибко разумного.

Михалыч тоже стал семейным. Причём дважды. Семейный муж своей супруги и семейный эскулап. Точнее, вторым он ещё не стал, но очутился в интернатуре именно по названной специальности. Оказавшись там, друг наш вновь погрузился в глубины букварей и учебников. Вновь началась неистовая работа во всех клиниках и больницах города, коих в те времена перевалило далеко за сотню.

Одним из первых клинических циклов в интерновском расписании продолжительностью в четыре месяца значилась щедрая на запахи и пострадавших гнойная хирургия. Местом положения изучения данного предмета назначалось не что иное, как медсанчасть № 18. В те года медсанчасть ещё располагалась на Полюстровском проспекте. Именно в ней Михалыч и столкнулся с тремя ужасами жизни в нашем Царстве. Но обо всём по порядку.

Итак, шефство над нашим ретивым товарищем взял опытнейший хирург, вдумчивый клиницист и просто отличный человек Юрий Николаевич Богжданов. Разумеется, что Юрий Николаевич отпирался от неопытных врачей-интернов, как мог, но, глянув в их светлые глаза, сдался и решил хоть как-то помочь медицине и внести лепту в уменьшение нашего врачебного кладбища. Стоит заметить, что, несмотря на двадцатилетний стаж работы и полжизни, отданных медицине, Юрий Николаевич проживал в коммунальной квартире вместе с женой и уже давно повзрослевшим сыном. Именно тогда Михалычу открылся первый ужас нашего существования (жизнью подобное тяжело назвать) и встал вопрос: а оно мне надо? Тем не менее самостоятельное плавание начиналось далеко не скоро, пока шла учёба, и отказываться от неё на седьмом году было бы непростительно грешно. Тем более здесь, в медсанчасти, руки не вязали и разрешали делать абсолютно всё. Практики хоть отбавляй. Михалычу дали две палаты, скальпель с зажимом в руки и вперёд. Колдуй, так сказать. Разумеется, Юрий Николаевич не посмел бросить процесс на самотёк. Он встал рядом и тщательно и посекундно контролировал каждый шаг юного доктора, поэтому впечатлительных читателей прошу к пугающим мыслям не обращаться.

Для тех, кто не в медицине, смело сообщаю: контингент гнойной хирургии составляют самые различные воспалительные процессы в мягких тканях человека. Таковыми являются и флегмоны, и абсцессы, и панариции, и ещё всякая куча самых различных гнойничковых (пиодерьмоидных) инфекций. Однако здесь, как и везде, на фоне общей гнойной массы достаточно легко выделялся особый отряд людишек. Отряд количеством в две четверти пациентов. Чаще всего подобные людишки представлялись мужским полом, находящимся в районе около сорока-пятидесяти лет, ведущими образ жизни «Пей, кури и веселись» и не сильно заботящимся о своём здоровье. Поводом для попадания последних в гнойную клинику являлось самое распространённое среди подобного контингента заболевание — ОЭСНК. Переводилась нозология не иначе как «Облитерирующий Эндартареит Сосудов Нижних Конечностей». Или, если на простом языке, «Частичное подгнивание культяпок». В общем, двумя словами, механизм болезни сводился к следующему.

Существо, похожее на человека, выпивало и курило. Спало. Опять курило. Вновь выпивало. Подобие с человеком пропадало окончательно. Но самое главное, что на подобные вливания организм реагировал двояко: на первое действие сосуды расширялись, а на второе — сужались. Подобная пляска у каждого продолжалась по-разному, но итог всегда оставался неизменным. Сосудам надоедало столь откровенное издевательство и они, недолго думая, а точнее, совсем не думая (в сосудах нет костного мозга. — Авт.), просто-напросто слипались. Происходило подобное обычно в одном из трёх мест: голове (инсультик), сердце (инфарктик) или ногах (наш драгоценный гнойный клиент). Если взрыв происходил в первых двух местах, то пациентом обычно занимался патологоанатом. А если поражались последние описываемые члены, то запускался очередной этап повреждения. На данном этапе начинали холодеть ноги. Существо на сей факт плевало, что есть мочи, или мочило, что есть плёва (не умираю же), и выпивало дальше. Вслед за похолоданием вылезала и новая оказия: перемежающаяся хромота. Опять, вместо того чтобы увидеть необходимого врача, пострадавший встречался с Зелёным Змием и Табакеркой. И вновь травил себя, и травил… и травил.

И лишь тогда, когда развивалась необратимая гангрена (а обратимых не бывает!), любитель выпить бежал, точнее, ковылял напрямую к доктору и плакал тоскливо в белый халат: «Что-то нога почернела и болит». Доктор смотрел, вздыхал и, отпустив шутку с мытьём ног, отвечал: «Гангрена у вас, батенька. Ампутировать надо бы, по бедро». На сиё заключение больной пытался возражать, просил какую-нибудь мазь, но предупреждение врача в стиле «без ампутации сгниёте целиком и заживо» неизбежно приводило несчастного пациента к нам. То бишь, ни больше ни меньше, как в медсанчасть № 18.

Михалыч, который постепенно поднабрался опыта на флегмонах и панарициях, стал потихонечку оперировать гангренозных больных. Давались подобные операции ему с трудом, но, к большому счастью окружающих, без летальных или иных непостижимых последствий. Вскоре рука товарища окрепла и набилась, а процедура отымания конечности стала даже вполне привычной.

Утро. Операционная. Чистота. Клиент на столе. Зафиксирован. Заинтубирован. Михалыч купается в «Первомуре», сушится полотенцем, поданным медсестрой из стерильного бикса. Оттуда же достаётся халат и перчатки, в которые ловко упаковывается наш вышеупомянутый академик. Подойдя к операционному столу, он, с помощью своего наставника, обрабатывает пострадавшую ногу спиртом, йодом и иммобилизирует стерильным бельём. После иммобилизации в ход идёт драгоценный (видно из названия) раствор «бриллиантовой зелени». Раз и всё. Именно зелёнкой, будто маркером, Михалыч рисует линию предстоящего разреза. Изобразив художества, он хватает со стола блестящий скальпель и вперёд.

— Помним о ровном лоскуте, — наставляет Юрий Николаевич, говоря о линии разреза для последующего создания анатомически верной культи.

— Есть! — козыряет интерн и прогоняет из рук дрожь.

Учитывая слабонервную читательскую публику, коей в наше время существует в избытке, само иссечение подгнившей конечности я описывать не буду. Так сказать, по морально-этическим соображениям. Отрезанная культяпка тяжело падает в пакет и отправляется в патологоанатомическое отделение, на гистологическое исследование. Операционная же бригада после бесконечной писанины в истории болезни, шурша подошвами, отправляется испить утренний чай. Ближе к обеду, конечно.

Так происходит изо дня в день. Из месяца в месяц. Из года в год. И поток «желающих» ампутировать себе часть тела почему-то не иссякает. Иссекает в данном случае Михалыч, чувствуя себя в подобные минуты скорее мясником, нежели врачом. Мясником, отделяющим голяшку от туши. Приятного мало. Процесс бесконечный.

Потрудившись на благо человечества, вечером, после работы, наш товарищ возвращается в родные пенаты. Он устало тащит уже свои ноги по бульвару, едет на автобусе и садится в ближайшее метро. На ступенях эскалатора он по привычке раскрывает учебник и исчезает в нём. Его тело трясётся в бесчисленных тоннелях Боткинской подземки, быстро преодолевая большие расстояния. Увлекательное чтение медицины, как правило, продолжается весь путь. Порой Михалыч даже проезжает мимо нужную ему станцию и едет обратно. И вновь проезжает. И лишь одно может оторвать его от потрясающего чтения.

Лишь одно…

На N-й станции в дальнем конце вагона Михалыч слышит привычную для мегаполисных горожан речь: «Уважаемые граждане. Помогите, кто чем может инвалиду, ветерану кавказкой войны. Дай Бог вам и вашим детям здоровья!» Субъект, говорящий подобное, сидит в инвалидном кресле. Одет он в военно-полевую форму. На голове берет. На груди значки. Отсутствие одной ноги говорит о том, что инвалид действительно сказал правду. Но Михалыч, полезший к себе в карман за милосердным червонцем, вдруг неожиданно смущается. Он замирает, и пальцы, уже захватившие в кошельке милостыню, безжизненно разжимаются. Смущение, зародившееся в руке, хватает академика за горло и ползёт к голове. Михалыч растерян. Однако при ближайшем рассмотрении ветерана товарищ всё же детально понимает, что конкретно его смущает. А смущает его именно сидящий в коляске человек. Человек, выписанный из их драгоценного стационара, не давеча как месяц назад. «Ещё и эпикриз его помню», — подумал Михалыч и про себя возмутился: «Ничего не скажешь, ветеран. Ногу в бою потерял! Далеко в неравном бою. с алкоголем». Остальной контингент электрички верит значкам и медалям и милостиво подсыпает пепла в дальнейшие боевые действия.

Уже позже, изучив вопрос метрополитеновских привокзальных попрошаек, коллега наш выяснил, какие баснословные деньги они зарабатывают. А потом по старой схеме: магазин — ликёро-водочный отдел — запой. Вследствие подобного круговорота начиняют теряться и остальные висячие конечности и прочие органы. Михалыч тогда милосердный червонец не отдал. Он лишь молча просидел в шоке.

Когда же «ветеран» вновь поступил на ампутацию второй ноги, он не забыл случай в метро. При первом же обходе «участник войны» честно поделился прибылью с Михалычем за то, что последний не сдал его там, в подземке. А когда товарищ наш стал отказываться от денег, «ветеран» с усмешкой добавил: «Ты чё, бери. Теперь у меня двух ног не будет! За это ещё больше денег дают!»

Вот так для доктора открылся и второй ужас нашего существования.

А медсанчасть потом закрыли. Зачем городу не приносящая доход больничка? Сотворили оное по стандартной схеме. Сначала из лечебного учреждения оформляется реабилитационный центр. Затем говорится о несостоятельности реабилитации, и её продают с открытых торгов. А на торгах подобное — это лакомый кусочек, ведь больше половины клиник и госпиталей Боткинбурга находятся в позиционно выгодных местах и территорию занимают немалую. Именно подобным способом уже закрыли больницы на Васильевском острове, на Петроградке и на Фонтанке. В наши дни вплотную подобрались и к базе Акамедии на Пушкинской, и к самой Акамедии, и к 442-му госпиталю, раскинувшемуся на Суворовском проспекте, рядом со Смольным. А зачем, говорят, больницы? Не рентабельно!..

Это третий ужас нашей «жизни».

Вообще, на отделении гнойной хирургии Михалычу удалось многое для себя почерпнуть и интересного узнать. Узнать такого всего парамедицинского и даже совсем не имеющего отношения к его отрасли. В плане опыта «гнойка» оказалась отличной школой. Подобных знаний в наших (и зарубежных) учебниках точно не встретишь.

Одной из подобных информаций явилось понимание осознания. Осознания положительного отношения к своему здоровью некоторых людей. Точнее, отсутствие подобного отношения. И сразу возник вопрос: как лечить подобных товарищей, если они сами себя пытаются зачехлить? Невозможно же помочь тому, кто сам себе роет яму. Хотя неопытный Михалыч всё же пытался осуществить невозможное. Но это случилось чуть позже. Сначала мой коллега обратил внимание на то, как по-разному относятся к себе люди. И примером подобному отношению явились двое его пациентов, одновременно поступившие на лечение в славную N-ую медсанчасть.

Перед знакомством с больными наш академик заметил некоторые изменения в любимой клинике. Изменения разместились на лестнице и несколько порадовали моего товарища. Так, между первым и вторым этажом, где не курил разве только некурящий, вместо предупреждений о запрете курения и штрафах висели более действующие таблички. Таблички, сменяя друг друга, гласили:

Уже хлебнув опыта практики и немного свежего гноя, мы вовсю старались увязнуть в недрах медицины. Плюс появилось рвение к работе. Ещё хотелось максимально плотно обследовать каждого поступившего пациента. Провести лабораторную диагностику. Заглянуть инструментально. Выписать лучшие лекарства. Хотелось многое, и даже было не лень оставаться на ночные дежурства. И не только с симпатичными медсёстрами.

В ту благую пору интернатуры нам активно хотелось работать. Мы, будто наивные дети, ещё не задумывались о размерах благотворительности родимой медицины. Хотя именно там, в интернатуре, нам и пришлось столкнуться с проблемой смехотворной оплаты медицинского труда. Кошмары нищеты медперсонала бросались в глаза моментально. Они вылезали из углов и сыпались с потолка. Ими оказались пропитаны койки отделения и халаты сотрудников. Именно тогда обнаружилось, что нормальные доктора практически скопом побросали рабочие места и разошлись кто куда. Некоторая часть ушла в торговлю, некоторая в рабочие, а меньшинство — на пенсию. Несмотря на подобное массовое бегство из стана Здравоохренения, ниша медицинского состава не опустела, словно банка с огурцами на праздничном столе.

Нет. В столь ушлом Царстве подобное не могло случиться. Где угодно могло, а у нас фиг. Не на тех напали.

Радужный читатель уже, наверное, возрадовался. Дескать, вот мы молодцы. Быстро и чётко готовим медкадры. Столько молодых перспективных врачей, медсестёр, санитарок. Широка страна моя родная!.. Однако хитрый автор ворвётся в ваше ликование и не разделит оптимистичный настрой дорогого читателя. Нет, нет, нет. Только не в этом случае. То есть я хочу сказать, что насчёт кадров всё выглядит немного иначе.

Итак, медицинские работники дружно разбежались. Разом. Скопом. Галопом. Ещё вчера стояли здесь, и всё. Нет никого. Подразделение медицинского персонала распущено. Как говорится: «Целуем крепко. Пишите письма. Шлите бандероли. Будут деньги — высылайте». И вдруг, смотрите. Спустя короткую толику времени опустевшая ниша медицинского братства быстренько заполнилась. Заполнилась она всего двумя категориями медработников. Но это не врачи общей практики с гинекологами. Нет. Это другие. Чужие. И не совсем добрые. Первая категория: докторишки, придумывающие несуществующие диагнозы и лечащие от несуществующих заболеваний. Они оказались падкими на деньги и клятве врача России предпочли клятву Бенджамину Франклину, розовому Вантовому мосту и Хабаровску. Для тех, кто не в курсе, о чём я, могу с лёгкостью пояснить. Дело в том, что в начале XXI века вышеперечисленные символы олицетворяли основные денежные купюры максимального значения, имеющие ход в нашем Государстве. Это сто долларов, пятьсот евро и пять тысяч рублей соответственно (пояснение для читателей следующих столетий. — Авт.). Именно к ним и тянулись данные обсуждаемые алчные граждане. И вторая категория: врачишки, купившие свои драгоценные дипломы в переходах метрополитена и иже с ними подобных структурах. Эти негодяи оказались более коварны и опасны, нежели первые. Да и логично всё. С купленным-то дипломом по-другому никак. Вот мне как раз с подобным псевдодоктором и пришлось столкнуться, когда по наивности своей я безоговорочно поверил в любимых коллег.

В один не самый ненастный день случилась беда. Моего старого хорошего знакомого, пятидесяти лет от роду, побили разбойники. В роли разбойников выступали не хулиганы, как многим подумалось, а опасные люди из Органов МВД (Министерство Высших Дубин, об этом отдельная книга!), которые оказались страшнее любой мафии. Когда-то им было позволено легально носить оружие для защиты гражданского населения. В наше время задумку несколько изменили, и Органы Дубин могли избить любого гражданина прямо посреди белого дня.

Просто так. От скуки ради. Да хоть на центральной улице. Не приведи Авиценна.

Однако вернёмся вновь к знакомому. Николая Фёдоровича (именно так его и звали) с тупой травмой спины, головы и души госпитализировали в больницу № 003. В приёмном покое знакомому оперативно (часа через четыре, максимум шесть) сделали УЗИ, обнаружили подоболочечное (да простят меня доктора за жаргонную терминологию) кровоизлияние на почке и благополучно отправили на урологическое отделение. На урологии Фёдоровича тоже не обошли вниманием и поспешили назначить лечащего врача. Лечащий врач, бросив беглый взгляд на очередного пациента, взял перо и сделал в истории болезни нужные отметки. Отметки гласили о необходимости лекарственного лечения и контрольном дневнике осмотра. Так называемый минимум миниморум. С той долгожданной (для нас) минуты врач и стал поправлять Фёдоровичу его здоровье.

Так всем нам казалось поначалу. На самом же деле, данный медработник чуть не загнал моего знакомого в глубокую и безвозвратную инвалидность. Тяжёлую инвалидность. А что? Долго ли, умеючи?

Итак, Фёдорович лежал. Он пил прописанные пилюли и потихоньку предъявлял жалобы на спину. Мол, побаливает, окаянная. Да и ворочаться тяжеловато. Доктор смотрел в глаза и говорил: «Хондроз» и ничего значимого не делал. По окончании второй недели госпитализации у Николая Фёдоровича разом отказали ноги и тазовые органы. Налицо вся клиника перелома поясничных позвонков. Я иду с челобитной к лечащему врачу. Последним оказывается врач высшей категории по сложной фамилии Ара…тюнян. Ничего не имея против данной национальности (и вообще, против любой национальности) и заприметив в ординаторской цитату Вовы Маяковского:

Разумеется, Николаю Фёдоровичу крупно повезло, что в новой больничке ему и ноги, и тазовые органы худо-бедно, но восстановили. Если бы не пристроил я его к нормальным специалистам, то лежал бы он прикованный к кровати с калоприёмником и баночкой в обнимку. Удовольствие сомнительное. А если говорить точнее, то удовольствия вообще никакого. Горе, беда и инвалидность. Поэтому спасибо настоящим докторам. Спасибо, что они вообще есть. Ведь именно эти светлые люди в белых (синих и зелёных) халатах вернули в строй ещё молодого мужика. Вернули, вырвав последнего из обширного стана каличей. Настоящие специалисты, скажем прямо. Молодцы.

Однако, глядя на наше современное Здравоохренение, моя радость по поводу грамотных докторов постепенно гасла с каждым прожитым днём. Причиной подобного угасания явился неумолимый факт снижения количества подобных товарищей, которых из года в год становится всё меньше и меньше. И уже недалёк тот час, когда таких специалистов можно будет отыскать исключительно в соответствующем разделе Красной книги и нигде иначе.

В параллельное описываемому времени время Михалыч в память о своих санитарских буднях практиковал на родной кафедре военнопулевой хирургии. Именно здесь оказались сосредоточены истинные специалисты. Они ещё радели за профессию и желали передать ценный клинический опыт. Хотя скоро зарплатный фактор и тут покосил их стройные врачебные ряды.

Итак, поскольку в клинике существовали и травматология, и полостные операции, мой товарищ мог сутками не вылезать из операционной, оказывая посильную и непосильную помощь поступающим пациентам. Никуда не денешься, но ему нравилось вместе с ведущим травматологом клиники подполковником Гагиным дрелью с напильником активно поработать. Или с начальником отделения Заоважным камешки из желчного пузыря поизымать. А если не поизымать, то хотя бы на крючках повисеть и за процессом наблюдать не из третьего ряда. Однако из всего пула клинических случаев один парамедицинский эпизод нашему товарищу запомнился отдельно.

В ту пору приехали на кафедру немецкие врачи. Врачи по обмену опытом. Ценным опытом. И ценность крылась хотя бы в том, что на кафедре ВПХ они оказались впервые. Как, впрочем, и в нашем Царстве тоже. И надо сказать, что шок от бывшей Страны Советов у них обнаружился сразу по прибытии в наш огромный северный город.

Для начала заграничных докторов удивило обстоятельство крайне тяжелого перехода улицы по регулируемому пешеходному переходу без попадания на капот какой-нибудь проезжающей машины. Пробы пересечения дороги на зелёный, на жёлтый и даже на красный свет приносили сугубо эквивалентные результаты. После нескольких попыток во избежание травматизма от подобной идеи отказались насовсем.

Второе психотравмирующее поражение немцы понесли при посещении продуктового магазина. То, что продавцы не говорят по-английски, оказалось мелочью. На ломаном русском доктора из Германии получили «качественное» обслуживание с некоторым элементом хамства, наглости и обвешивания.

— Да это у нас всегда так, — утешающее объясняла им сопровождающая сторона.

Несмотря на подобное, немцы жаждали новых будоражующих ощущений и ближе к вечеру прорвались-таки в ресторан местного масштаба. Длительное ожидание официанта и затем своего заказа с лихвой перекрыло острое кишечное расстройство, завладевшее повсеместно нашими иностранными коллегами. Оно повлекло несчастных в туалет, и в этом невозможно было их обвинить. Они ведь не догадывались, что с неподготовленным желудком и отсутствием при себе активированного угля лучше не соваться в Царский Общепит. Кто же знал, что как китайцы повсеместно используют вторсырье, так и наши кулинары с лёгкостью дают вторую (а иногда и третью) жизнь недавно увядшим рыбе, мясу и салатам.

Однако мощнее остального иностранных гостей поразил не позавчерашний оливье. И не трижды сдохшая курица. Нет. Наших заграничных коллег удивила банальная человеческая злоба. Разумеется, никто их не бил и камерным пыткам не подвергал. Не успели просто. Немцы обнаружили Злобу на поверхности. Она клеймом отложилась на уставших лицах. На многих лицах. Лицах простых мирных граждан. Ведь именно люди с подобным рисунком на физиономиях несли леденящий душу взгляд, и общий вид в целом казался такой, как будто кто-то умер. Умер скоропостижно и глупо. И сразу у всех.

Людская злоба стала главным потрясением для улыбающихся немцев. Сильным потрясением. Самым сильным. Так они думали до прихода в нашу клинику военно-пулевой хирургии. Вот здесь-то им и подсунули новые, так сказать, открытия.

Гости зашли внутрь. Там им для затравки показали клинику и рассказали о богатейшем двухсотлетнем опыте работы. После демонстрации силы пошли посмотреть на нынешние будни Акамедии. Зашли, как и положено, в операционный блок. Восторг от увиденного у заграничных коллег вырывался прямо из лица. Ещё бы. Их можно понять. Ведь настоящих военно-медицинских Акамедий всего три штуки в мире. Нет сомнений: в подобном учреждении очень престижно работать.

По всем вышеуказанным причинам иностранные коллеги с нескрываемым восхищением смотрели на наших военных докторов и периодически расспрашивали про внерабочую повседневную жизнь. Наши медики вздыхали, уклончиво на всё отвечали и мялись в нерешительности. Однако когда их прямиком спросили про тандем жизнь — зарплата, честно признались:

— Какая жизнь? Вы знаете, сколько у нас профессор получает?

— Нет, не снаем, — как один подтвердили немцы. — Сколко?

— Триста евров, — открывали наши страшную тайну.

— В час? — больше утвердительно, нежели вопросительно, говорили иностранцы.

— Ага, в час, — играли интонацией несогласия наши. — В месяц.

— Та, латно, — не верили первые, — ну, хотя пы не в час, хотя пы в тень.

— Нет, господа, в месяц, — стояли на своём наши и уходили готовиться к операциям.

— Не мошет пыть! — уже про себя ужасались немцы. — В нашей клинике обычный врач получает триста в день, а тут профессор.

Мимо шла медсестра и, заслышав конец разговора, не упустила шанса вмешаться:

— Так у нас прожиточный минимум — двести евро. Чего же вы хотите? — Она явно хотела добить тонкую психику немецких коллег. Может, за деда мстила, может, случайно, но немцев парализовало.

— Как твести евро? — спустя три минуты они вернули себе дар речи. — У вас ше цены выше ефропейских! Почэму так мальо?

«По кочану», — хотела ответить медсестра, которая даже при двух высших образованиях никогда не смогла бы разъяснить, как в Государстве, добывающем нефть и газ, такое скотское отношение Царя к народу. Ничего не ответила оппонентка, лишь махнула завязанными в хвост волосами и, глубоко вздохнув, испарилась в пучине оперблока.

Переварив и эту информацию и отойдя от шока, немецкие коллеги надели маски. Затем медленной поступью они прошли в операционную.

Операционная жила личной жизнью и в настоящий момент готовилась к прибытию больного. Кругом сияли чистота и стерильность. Сестра стояла намыта. Лампы установлены. Бросалки застелены. Коагулятор и отсос настроены. Всё готово к новым потрясениям для немцев.

Спустя пять минут в помещение заехала каталка. Мужчина, везущий каталку, пришвартовался к столу и помог больному перебраться. Накрыв пациента, он тотчас удалился.

— Дас ист санитар? — спросили любопытные немцы.

— Нет. Это доктор, — равнодушно ответили медсёстры.

— Доктёр? — переспросили первые. — Ви уверены?

— Он, он, не сомневайтесь, — им снова подтвердили очевидное.

Через минуту тот, кого приняли за санитара, вышел намытый в асептических растворах. Сестра помогла надеть халат, перчатки. Пришёл помощник. Доктор обработал операционное поле. Обложил вокруг стерильным бельём. Затем он взял поданный сестрой скальпель и сделал разрез. Немцы вздохнули, как на футболе во время острой атаки, но ничего не сказали. Дальше хирург произвёл операцию с отрывистыми комментариями. В конце он помахал в воздухе оттяпанным куском мяса и, дав его медсестре, пояснил: «На биопсию. Позже посмотрю». В финале врач сам аккуратно зашил больного. Напоследок он наложил асептическую повязку, вставил катетер и переложил больного обратно на каталку. Хромая на заднее левое колесо, каталка покатилась к выходу. Когда доктор покинул операционную, немецкие коллеги смогли вымолвить только одно слово: «Фан-тас-ти-ка». Весь персонал на них весьма удивлённо посмотрел. Вроде обычная операция, чего же фантастичного. Будто прочитав мысли окружающих, немцы прокомментировали:

— У нас всё, што стелал ваш доктёр, телают расные люти. Санитары приносят, помошники телают доступ и зашивают. Катетер воопше фстафляет уролох. А про биопсию мы просто молчим.

— Ну а у нас так, — сказали им и привезли нового пациента.

Но заграница не желала сдаваться.

— Как же вы живёте? — искренне интересовались они.

— Это вы живёте, а мы на этом Свете лишь числимся, — смеясь, шутили наши и снова резали больного.

Делегация уезжала. Она обнималась с клиникой и обещала впредь никогда не возвращаться. Иностранцы даже вспомнили классику, о существовании которой ни одного слова не слышали, и на предложение приехать вновь, поперхнувшись, сказали: «Нет, уж лучше вы к нам». Прибыв в аэропорт, они покинули так и не ставшее им родным Русское Царство.

Теперь помимо клиники военно-пулевой хирургии немецкие коллеги навсегда запомнят, что:

1. Продавец всегда прав.

2. Единственный путь через дорогу — подземный переход.

3. Улыбайтесь — это всех раздражает.

4. Триста евро тоже деньги.

Проводив удивлённых немцев, отработав на гнойной хирургии и сдав пару текущих зачётов, мы перескочили на следующий цикл. Цикл большой и многообещающий. Происходил он на кафедре детских болезней, и, следовательно, угодили мы прямиком в руки чудесной педиатрии.

Как выяснилось почти сразу, данная наука помимо своей чудесности славилась ещё и недюжей полезностью. Кроме того, педиатрия оказалась так же сложна, многогранна и, как ни странно, заковыриста. Выяснилось, что детки до года, с года до трёх, с трёх до семи и с семи и дальше — это совершенно разные особи. Можно даже сказать, что и общего-то между ними мало. И как с этим разбираться за короткий цикл, совсем не понятно. Однако любезно предоставленный нам педагог Вадим Михайлович Лагорько постарался за короткий промежуток времени (а это жалкие полтора месяца) влить в нашу светлую голову максимум полезного из мира детской медицины.

С самого начала цикла, дабы прочувствовать всю трудность детства в нашем Царстве, Вадим Михайлович отвёл нас в детский дом-интернат, находившийся по соседству с Акамедией на Лесном проспекте. Отвёл он нас не насовсем, как некоторым подумалось (хотя в педагогических целях это и было бы оправдано), а исключительно в рамках учебной программы. Всего на день. Знаменитость же интернат приобрёл тем, что большая часть сироток в нём являлись инвалидами детства той или иной степени. Ввиду последнего детский дом и привлекал к себе иностранных граждан, жаждущих взять на воспитание хоть одно маленькое создание.

— Вы знаете, отчего наших детишек берут иностранцы? — озадачил нас вопросом преподаватель Лагорько.

— Понятия не имеем, — честно признались мы, поскольку в учебнике об этом ни слова, ни полслова. — Может, они самые красивые?

— Красивые — да, но это не причина. А берут их даже не потому как в Русском Царстве меньше бумажной волокиты, а ее, кстати, не меньше, — он выдержал паузу, дабы до всех дошло, что бюрократия в стране цветёт, и закончил: — а потому, что в европейских странах или в той же Америке совершенно отсутствуют детские дома!

— А как же так?! — воскликнул кто-то, но в ответ никто ничего не ответил, потому что было ясно, что «как-то так».

Собравшись в детдоме всей группой и для приличия познакомившись с заведующей, мы сразу прошли к детдомовским ребятишкам. Поскольку штатных сотрудников в данном учреждении катастрофически не хватало, то практически все маленькие воспитанники находились в одном большом вольере и фактически оказались предоставлены сами себе. Увидев наши светлые лица (а настоящий врач должен иметь исключительно светлое лицо. — Авт.), многие детишки радостно протянули свои ручки, что, безусловно, выдавало их жгучее желание как можно скорее попасть в наши тёплые объятья (с объятьями, как и с лицами. — Авт.). Таких чудесных карапузов просто нельзя было не взять. Причём их хотелось не просто взять, а непременно потрепать, погладить и покачать. Отдельных хотелось покормить. Но, несмотря на собственные желания, не осталось незамеченным, что большая часть двух- и даже трёхлетних ребят никак не пользовалась одной из функций своего языка. Того самого языка, что лежит во рту. Дети испытывали многие его функции: высовывания, прикусывания, болтания, гонения воздуха, лизания, функцией примерзания к горке, выпихивания каши и прочее. Однако главную, речевую функцию своего языка детишки на практике не применяли. Иными словами, воспитанники детдома практически никак не говорили. Наша братия сразу заподозрила физическую подоплёку.

— Это у них из-за врождённых пороков развития? — спросили мы преподавателя.

Преподаватель опроверг наши домыслы, в качестве причины выставив на первый план психологический барьер.

— Нет, — возразил Вадим Михайлович. — Просто ими никто не занимается, поэтому и тормозится физическое развитие. Часто, когда эти детишки попадают к нам в клинику с тем или иным заболеванием, они просто на глазах растут. Начинают говорить, ходить. И это не чудеса современной медицины. Нет. Причина сему достаточна банальна: в клинике их все постоянно берут на руки. Нянечки, медсёстры, врачи, санитарки. В общем, весь персонал. Плюс курсанты, разумеется. А для человека самое важное — это общение и телесный контакт.

— Не может быть! — восклицали мы, больше инстинктивно, нежели с недоверием.

— Может, — кивал Лагорько и предвещал: — Да вы и сами скоро в этом убедитесь.

Сердце наше ёкнуло, как после разряда дефибриллятора в триста Джоулей, поскольку лишь сейчас мы до конца осознали, что эти детишки ползают сами по себе целый день. У них нет ни папы, ни мамы, и ничто и, самое ужасное, никогда на Свете не сможет восполнить им эту потерю. Никогда в жизни. Детская травма, сделанная взрослыми.

Затем мы кормили малышей, играли с ними, читали детские книжки, собирали пирамидки и катали машинки. Уходить из детдома не хотелось. Хотелось остаться. А пройти процедуру прощания с новыми маленькими товарищами нам, наверное, было на порядок тяжелее, чем им самим. Запомнился Вова, тянущий за рукав. Запомнился Игорь, пускающий слюну. Запомнилась Катя, с тремя улыбающимися зубами. Запомнилось всё. Из сердца такое не сотрёшь.

Через день после нашего визита в детдом оттуда к нам на педиатрию с нетяжелым заболеванием «ветряная оспа» поступили два ребятёнка. И вот здесь мы действительно сами убедились, как полезно для малыша человеческое общение. Аня и Саша оказались погодками и прожили на нашем, не совсем белом, Свете соответственно три и два года. Аня говорила поочерёдно «тятя» и «опа», а Саша вообще молчал, как партизан.

Детей уложили в клинику и стали лечить. Нам, как молодым семейным врачам, доверили курировать их палаты. Группа у нас хоть и небольшая, но всё-таки семь человек наберётся. И вот при каждом посещении мы брали детишек на руки, разговаривали с ними, читали им творения Корнея Чуковского и Шарля Перро. И надо сказать, что общение — это лучшее лекарство. Детишки расцвели, как сирень в мае, и разговорились настолько, что никак нельзя было поверить, что ещё месяц назад они ни единого слова не произносили. А Шурик, который к тому же ещё и плохо ходил, стал бегать по холлам педиатрии, как заправский скакун. Он гонял настолько шустро, что вся наша группа постоянно следила за тем, чтобы данный юный пациент не встретился по пути с каким-либо острым углом или дверью.

Всё-таки дети — они настоящая радость!

Как видно из предыдущей лекции, не каждую помощь в силах оказать ресурсами одной медицины. Иногда для полнейшего выздоровления необходим весь комплекс лечебных мер. Это и социальная помощь, и помощь родных, и порой даже уголовно-процессуальная помощь. Однако, как показывает опыт, при оказании правильной медицинской помощи исправить практически любые гадости в человеческом организме можно и не прибегая к другим видам помощи.

Лёлик наш хоть и числился вместе со всей группой на кафедре семейной медицины, постоянно рвался прочь. Его будто дурманом тянуло в родную психиатрию. С каждым часом без родной области он кис и бледнел, и лишь работа в психиатрии делала товарища счастливым и довольным. В итоге он почти сразу как-то и с кем-то договорился и умудрялся совмещать. Разумеется, что Лёлика, как молодого и неопытного (по стажу) практиканта, мгновенно определили на «скорую психиатрическую помощь». Изучай, мол, всё с азов. Академик наш не противился, а, наоборот, радовался каждому дежурству, словно малое дитя. Всё же он у нас истинный психиатр.

Среда. За окном ночь, плавно пытающаяся перевалить на четверг. Около местечкового магазина «24 часа» скучает машина скорой психиатрической помощи с Лёликом, погружённым в кузов. Водитель, старый больной человек (здоровые на скорой не работают, смотри третью часть повести. — Авт.), находится в магазине, где пытается отовариться сигаретами. В кабине машины, на пассажирском месте, располагается юная и весьма привлекательная девушка-врач. Врач-психиатр. Каким образом её, юную и блондинистую, занесло в столь трудную специальность, даже она объяснить не может. Талант. В общем, двумя словами можно сказать, что для бригады в тот вечер наблюдалась обычная картина, какая почти всегда наблюдается перед заездом в родное подстанческое гнёздышко.

И тут в час, параллельный описанному, к магазину-палатке подваливает компания неприлично пьяного населения, именуемого в простонародье «сброд» (синонимы: гопота, мерзота и бурунда). Средний возраст в компании едва превышает два десятка лет. Сразу видно, люди отмечали пятницу и теперь им просто необходимо опохмелиться. Ничего не скажешь: это тяжёлая жизнь современной неработающей молодёжи. Молодёжь подходит, ещё пьёт и курит. Кто-то идёт в продуктовый за обновлением.

И здесь гопота замечает красотку-психиатра. Девушка оказалась настолько красива, что просто светилась, затмевая собой не только надпись «03», но и сам автомобиль. После непродолжительного разглядывания юной девицы в белом (ну, ангел) у ребят в штанишках формируется некое подобие решения и начинается серия своеобразных заигрываний. Заигрывания носят стандартный и весьма убогий характер. Типа: «пойдём, бл… с нами тусанём, и там, бл… потанцуем». После естественного, сначала даже вежливого, потом более решительного отказа, зреет и вылезает иная мысль. Мысль такая, что, мол, добром не хочешь, бл… давай через «не хочу». И, не теряя времени, девчушку принимаются вынимать из машины. Медленно, но уверенно вынимать. Подскочившего на помощь водителя немедленно обработали по чайнику (она же кумпол, она же башня), и он сопротивление оказывать более не в состоянии. События принимают соответствующий оборот — случайные единичные посетители у магазина рассасываются от греха подальше. Всё как обычно. Никто даже ментработникам не позвонил.

И тут…

У машины открывается задняя дверца (задница сокращённо). И из кузова выходит Лёлик. Уверенно так вылезает. Развалисто. По-моему, он в тот момент даже дверь плечом толкнул. А почему бы, собственно, и нет? Имел полное право. Напарницу обижают и вообще. И отчего же, простите, не вылезать, когда у тебя за спиной четверо санитаров? Это же психиатричка. Они там, знаете, имеют свойство ездить. Вот и эти ехали. Разве я вначале не написал?! Нет? Ну, извините. Значит, пишу сейчас. Ехали действительно санитары. Психиатрические санитары! А санитары там, сами понимаете. Сказать «трёхстворчатые» — это грубо посмеяться над их достойной комплекцией. Эти добрые люди вылезли, и «скорую» действительно перестало быть видно. А в кузове остался ещё один человек — буйный больной, которого за полчаса до этого повязали и прикрутили «ласточкой» к носилкам. И я скажу вам более того. Удачное задержание столь тяжёлого больного оказалось немедленно по его завершении обмыто всеми медиками, прямо там же, в кузове. Обмыто тоже по-медицински. То есть, я хочу сказать, очень обмыто. Чистый спирт. Боевое крещение нашего Лёлика.

Итак, санитары приближаются. Несмотря на глубокую ночь, даже их тень зловеще перемещается в воздухе. Как итог, через полчаса проходящий мимо милицейский патруль вынужден заметить и прервать милый санитарскому сердцу процесс. Группа неадекватных (то ли пьяных, то ли накуренных) молодых людей, с лицами различной степени помятости, бегает в затылочек друг другу вокруг машины «скорой помощи», прилежно останавливаясь после каждого круга перед четырьмя антресолями и Лёликом. Остановившись, молодёжь хором рапортует: «Товарищ главный санитар Земли, Марса и соседних с ними планет! Торжественный пробег имени Скорой Помощи и смежных медработников выходит на сорок пятый круг! Разрешите продолжать движение?».

Остаётся только предполагать, через чего пришлось пройти горе-молодёжи — ибо всю эту ахинею молодые люди произносили как хорошо выученный стих.

Однако, несмотря на вмешательство милиции, последняя не смогла прервать милый психиатрическому сердцу ритуал. Патрулю вежливо объяснили, что происходит лечебный процесс и всё. Ментработники коллективно содрогнулись: «Ну и методики у вас» и пошли дальше. Дабы не беспокоить окружающих жителей, любителей праздновать погрузили в кузов и сдали в психушку, как острый некупируемый психоз. С комментариями.

Ребят продержали месяц. На транквилизаторах и прочей гадости. И выпустили уже действительно другими людьми. В отличие от исправительной колонии.

Молодые люди после ночного марафона и принудительного лечения поправились. Они не пьют и не курят. Работают. А один совсем вылечился и сразу ушёл в монастырь.

Не любящий медицину человек может, конечно, повозмущаться. Мол, как же так? Ну, пошалили ребятки. Ну, подарили водителю сотрясение. Что же теперь? Отвозить в дурдом здоровых, молодых людей. Ай-яй-яй. Незаконно! Статья! До трёх лет лишения свободы. Хулиганы.

А мы, медработники, им возразим в ответ и аргументируем сразу по трём пунктам. Во-первых, не таких уж и здоровых. Во-вторых, факт-то излечения налицо. А в-третьих, всё вполне законно, ведь сейчас очень тяжело найти психически здорового человека. Очень тяжело. Если человек посягает на чужое (жизнь, деньги, хлам), то он уже стопроцентно болен. И доводы вроде: «Плохо лежало, поэтому взял» не принимаются. Поэтому всё честно. Ну а если вы имеете в виду сугубо юридический аспект вопроса, то тут нам, медикам, реально повезло. Ведь грамотно составленная история болезни спасёт вас не только от материальной, но и от уголовной ответственности.

Именно в интернатуре мы и столкнулись с правильным составлением историй болезни. Истории эти обязаны были выглядеть идеально. А — сроки лечения, не превышающие стандарты; Б — анализы, подтверждающие диагноз; В — чёткие жалобы и анамнез, разумеется. В общем, чтобы как по учебнику, только лучше. Ведь истории эти заводились исключительно на мёртвые души.

В те времена мы проходили интернатуру по всем стационарам нашего города. То на хирургии месяц посидим. То на гематологии недельный курс застанем. То гинекологами в консультации поработаем. Нужно же было где-то практику набирать. И вот как раз в одной из таких больниц для интернов нас позвали и просто так, прямо в лоб, сказали:

— Доктора, — обратился к нам с дядей Славой терапевт. — Вам говорили, что история болезни пишется для прокурора?

— Говорили, — не совсем поняв, к чему клонит доктор, закивали мы.

— И то, что «если сделал — запиши, а не сделал — дважды запиши», тоже говорили? — продолжает коллега.

— Разумеется, — подтверждаем мы, подозревая жёсткий контроль проверяющих лиц именно в этой больничке.

— Ну, вот и отлично! — резко оборвал расспрос доктор. — Тогда идёмте писать.

— Что писать? — немного тупим мы.

— Истории писать, — уточняет терапевт.

— Истории это хорошо, но где больные? — наивно пытаемся выяснить мы. Нам можно, мы — интерны.

— Они здесь, у нас, только их не видно, — шутит врач и, видя растерянность на наших лицах, поясняет: — Понимаете, какое дело. Фонд обязательного медицинского страхувания очень мало платит за каждого больного. Цены, скажем прямо, социалистические. А больнице надо жить и кушать. Вот мы и пишем наших бывших пациентов, преимущественно пенсионеров, которые у нас когда-то лежали, как поступивших вновь. Разумеется, в конце «лечения» мы им звоним и проверяем, живы ли они. А то…

— Что «то»? — спрашиваем мы.

— Да произошёл тут в соседней поликлинике случай, — вспоминает терапевт. — Участковый врач написал актив к бабке, а сам ей не позвонил. А она уже три месяца, как к земелюшке привыкала. Ну, вот и того.

— А как обнаружили? — удивляемся мы, зная, что тяжело сопоставить визит врача и тот факт, жива ли пациентка или нет. Уж слишком большой город.

— Да случайно, конечно же, — подтверждает наши догадки врач. — Проверку спустили, а у бабки родственники какое-то пособие получали, ну вот и раскрылось. Скандал был… что ты.

— Понятно, — заключаем мы и, понимая, что отпираться от подделки медицинской документации бесполезно, тем более что в интернатуре всё одно, за всё отвечает лечащий врач, а не мы, говорим: — Давайте ваши истории.

Ну а чтобы не только в липовых историях болезни не делать ошибок, но и в настоящих, нужно учиться, учиться и ещё раз учиться. Хотя бы русскому языку. Но так как не все любят делать это, то автору удалось собрать некоторый материал описок и опечаток в учебных историях болезни. И не только в учебных. Любуйтесь! Орфография полностью сохранена.

ИЗ АНАМНЕЗА

• Я старушка недоглухонькая.

• Я пошла умирать, да где-то заблудилась (старушка 94 лет).

• Я берегу свой кишошник, как святыню.

• У меня опасная болезнь — бронхоэкстазы (вместо — бронхо- эктазы).

• В каком кабинете записывают стенокардию? (Вопрос про ЭКГ.)

• Больная жалуется на головные боли в лобной части живота.

• Больному необходимо проводить ректоскопию мочевого пузыря (ректум — прямая кишка).

• На грудной клетке часты флегмоны, между большой и малой ягодичными мышцами.

• Позвоночный столб намного длиннее, чем позвоночник.

• Повышение проницательности сосудов (нужно — проницаемости).

• Гипертоническая болезнь 12-перстной кишки.

• Больная N. Возраст — 70 лет. Диагноз — острый холецистит. Сопутствующая патология — девичество.

• Больная К. Состояние удовлетворительное сознание ясное. В постели активна. (Пример углубленного сбора анамнеза.)

• Состояние удовлетворительное, температура нормальная. Стула не было, был обход профессора.

• У больного имеется жена, две дочери и прямая паховая грыжа.

• Два года назад врачи обнаружили у больного П. нервную систему.

• Выписка из истории болезни дана гражданину Иванову С. А. в том, что он считает себя больным в течение 18 лет.

• Направление больного в урологическую клинику. Причина направления: ушиб правой почки о самосвал.

• Живёт с мужем и сыном и благоустроенным унитазом в однокомнатной квартире.

• На коже растут волосы и ногти.

• Больная утверждает, что инопланетяне живут у неё дома под видом тараканов.

• Глаза голубые, уши чистые.

• Больного в палате нет — значит, состояние удовлетворительное.

• На голове больного имеется лысина размерами 3 х 4 сантиметра.

• С 14:10 заметил тёмную мочу, светлый стул — и пожелтел.

• Диагноз: ОРЗ. Заключительный диагноз: ожог левой лопатки.

• Пульс хорошего наполнения, ритмичный, 2–3 раза в день.

• Жалуется на зрение: не может отличить девушку от женщины.

• Пациент был здоров, пока самолёт не упал и не разбился.

• Осмотр гениталий патологии не выявил, кроме левой стопы.

• Пациент был встревожен и находился в коме.

• Детский невролог в карточке девочки 2-х лет: ЧЛЕН без особенностей (имел в виду ЧМН — черепно-мозговые нервы).

Опечатки в историях болезни и личных карточках пациентов — это, конечно, не есть хорошо. Даже если эти истории и не попадут на ЛКК (лечебно-контрольная комиссия), то всё одно — чести данные ошибки врачу не прибавляют. Поэтому дабы не породить нелепых опечаток или описок (а лепых, как вы сами понимаете, не бывает), надо хоть изредка, но учиться. Но независимо от того, учитесь вы или нет, куда хуже, если опечатки появились у вас в голове. Тут уже всем тяжело. Ведь в достаточно редких случаях данные опечатки возможно поправить. Чаще всего, в большей массе, люди живут с ними до самой своей половонезрелой старости. И лишь некоторым счастливчикам удаётся поработать над собой и исправить свои опечатки быстро и с пользой для общества.

Эта история явилась следствием второго большого потрясения на кафедре акушерства и гинекологии (первое, если помните, были роды). Данное потрясение в отличие от родового носило диаметрально противоположный характер и положительных эмоций не добавило. И ладно бы не добавило. А оно, наоборот, ещё и положительных эмоций у меня изъяло порядком. А всё дело оказалось в том, что спустя несколько дней после самостоятельного принятия родов преподаватель привёл нас смотреть (участвовать бы мы никогда не стали) на самый настоящий инструментальный аборт.

Не буду описывать всей кровавости подобной процедуры, а напишу только сухие факты. Аборт в десять-одиннадцать недель (можно до двенадцати). Детоубийство по частям. По отдельности достали ручки и ножки, позвоночник и прочее. Всё такое маленькое, миниатюрное, как будто творение Левши. Но в тазике лежал человек. Настоящий, живой (ещё минуту назад) человек. И на наших глазах произошло настоящее разрушение тела и духа. Чистое детоубийство, хоть и называется как-то не по-медицинскому холодно: плодоразрушающая операция.

— Какая, к чертям, плодоразрушающая операция! — полдня восклицал Витька Халтурин, староста нашей группы. — Это же линчевание!..

Ясно тогда помню, как я сам себе поклялся, что никогда в жизни ни одну женщину не попрошу сделать аборт. Особенно при изобилии средств контрацепции, думаю, делать подобного не придётся.

Под впечатлением от жестокой операции я проходил вплоть до конца Акамедии (да и сейчас с щемящей печалью вспоминаю тот день). И вот однажды к нам на аборт пришла молодая девушка. Препод (он же лечащий врач), дежуривший на приёме, вяло попытался отговорить девчушку, но на фоне огромного потока пациентов и историй болезни потратил на это не больше минуты. Аборт преподаватель назначил через два дня, так как пациентке необходимо было пройти некоторые обследования. После преподавателя, уже в палате, я пытался найти дорогу к спасению юной жизни (а, возможно, если жизнь на том Свете есть, то и двух юных жизней). Зная, что запугивать осложнениями бесполезно, я решил зайти с другой стороны:

— Послушайте, — аккуратно обратился я к беременной. — Очень вас прошу не делать аборта. Ведь даже если убрать возможное бесплодие и всякие онкологические последствия выскабливания, то вы убиваете юную жизнь. И…

— Там ещё ничего нет, — перебила меня она.

— Поверьте мне, есть, — мягко настаивал я. — И это можно посмотреть на УЗИ. И более того, он там у вас всё чувствует. Я не собираюсь читать вам морали, я не ваша мать. Я лишь хочу, чтобы вы знали, что если вам по каким-либо причинам ребёнок не нужен, то хотя бы сдайте его в детский дом. Ведь столько у нас в Царстве несчастных семейных пар живёт, столько бесплодных женщин по улицам расхаживает. Отдадите в роддоме, документы подпишите, и дело с концом. Хотя бы грех на душу в виде убийства не возьмёте. Очень прошу, подумайте.

Я вышел, не дожидаясь ответа. Здесь нельзя давить на людей. Можно родить агрессию и, как следствие, не родить ребёнка. И так понятно, что любая женщина мучается, принимая подобное решение (а если не мучается, то это уже не женщина). «Ещё и козёл этот меня бросил». А тут ещё ходят по палатам, капают на психику. Легко советовать, когда не надо вынашивать и рожать. «Я сама всё знаю», — характер побеждает человечность, и привет. Вернее, до свидания: женщина идёт на аборт.

Но в этот раз, на моё безразмерное счастье, та девчонка передумала делать аборт. Она отказалась от выскабливания и оставила своего ребёнка. Она его оставила!!! Хотя бы до рождения. Пусть так. Пусть детдом. Зато появится новая жизнь. Главное, девушка решила его доносить. И доносила. А на родах, когда мы вытащили ребёночка (девочка!) на белый Свет и положили ей на живот, произошло ещё одно чудо.

Я хорошо помню тот момент. Я как раз отвлёкся на то, чтобы поменять перчатки и вместе со звуком заползающих в рот младенца полезных бактерий, услышал слова её матери. Она сказала: «Дочь, я так люблю тебя всем сердцем, что ни в какой детдом не отдам! Я тебя вообще никогда не оставлю, сладкая ты моя дочурка».

Повернувшись к пациентке, я увидел, как она бережно гладит свою малышку и как слёзы счастья текут из её больших синих глаз.

Но не всем моим однокашникам удавалось исправить ошибки в головах пациентов и своих историях болезни. Далеко не всем. Случилось подобное не потому, что данные товарищи оказались шибко грамотными. Нет. Хотя они и блистали знаниями направо и налево. В дело же с ошибками внёс свою помеху тот факт, что часть ребят после шестого курса убыло служить на Флот. Именно на Флоте данная категория академиков и проходила обязательную интернатуру. Вдали, так сказать, от основного курса. Мы же горевали о безвременно убывших товарищах и даже собирались писать письма. Однако…

Несмотря на локализацию в Санкт-Боткинбурге, нам тоже выпала двухнедельная возможность повидать подводные лодки, пошляться по пирсу и взглянуть в суровые северные воды. Именно на северные воды и направились мы на финальную корабельную практику, осуществляемую в рамках цикла «Организация и тактика медицинской службы».

Приехав на Крайний Север и увидев заржавевшие лодки, мы как-то разом приуныли. Должность начмеда, светившая нам после выпуска, стала радовать ещё меньше. А учитывая то, что она совсем не радовала, сами понимаете. Пошлявшись по холодному ЗАТОшному городу, мы увидели только одно: на Флоте действует первое общенечеловеческое правило. Правило это гласит: бери, что плохо лежит. Нам данное правило совсем не импонировало, но, к сожалению, приходилось считаться с реалиями наших дней. А реалии оказались таковы, что несли абсолютно все и вся. А посему, почесав свои малоопытные макушки, и мы решили что-нибудь нужное вынести из практики. Но поскольку в данном направлении сноровки мало (точнее, нету), то мы не постеснялись обратиться к нашему непосредственному руководителю практики, капитану первого ранга Виктору Сергеевичу.

— Виктор Сергеевич, разрешите? — начали мы издалека. — У нас к вам несколько деликатный вопрос.

— Разрешаю, — внимательно отозвался он. — Что за проблема?

— Дело в том, что мы давно уже наблюдаем некий вынос имущества нашей Великой Державки, — притравили мы и без обиняков кончили: — Как бы нам чего продать, пока мы на практике?

— В смысле продать? — не совсем понял нас товарищ первого ранга.

— Ну, секретики какие-нибудь там, — уточнили мы. — Нам многого не надо. А то оружие, вон, тоннами вывозят, и ничего. А нам всего-то какие-нибудь маленькие секреты загнать. Пару каких-нибудь инструкций с грифом ноль-ноль. И всё.

— Ах, вы про это, — улыбаясь, отвечал Виктор Сергеевич, вспоминая, как задержали военных, вывозивших ракеты «Земля — Земля» в течение десяти лет. — Ну, вы ребята опоздали. Всё уже продано.

— Да ладно! — удивились мы. — Это невозможно.

— Продано, продано, — закивал он. — И продано, начиная с Центра!

— Как так? — не поверили мы.

— А вот так! — и Виктор Сергеевич рассказал нам, как именно продаётся Родина.

Несколько лет назад, до перевода его на должность преподавателя кафедры ОТМС, служил Виктор Сергеевич заместителем командира атомной подводной лодки а-ля класса «Барс». Тогда Флот ещё не был столь прочно приварен к пирсу, хотя намёки на подобный исход дела иногда имели быть место. Военные городки потихоньку закрывали. Ну а база лодок Виктора Сергеевича в Западной Роже активно несла службу и о сокращении ничего не слыхивала. Итак, согласно планам боевой и политической подготовки, экипаж Виктора Сергеевича намеревался осуществить автономный поход к берегам Норвегии и далее по касательной к Северному полюсу возвратиться в родимую базу. План похода оказался разработан в Генштабе Сооружённых Сил и спущен на Флот в начале учебного года (у военных годы тоже числятся как учебные. — Авт.).

Ну, спущен план и спущен. И хай ты с ним, как говорится. Собрались, загрузились и вперёд. В открытое чёрное море. Тяжело, конечно, сорок дней без любимой, но всё же лучше, чем раньше. Походы устраивали на шесть — девять месяцев. Так-то хоть как-то по-человечески.

А надо отметить, что каждый выход нашей подводной лодки непременно сопровождается лодками сил НАТО (как переводится, я не знаю, но в Акамедии эту аббревиатуру называют просто: НАТО — неформальная ассоциация танкистов-одиночек. Кто спросит, почему одиночек, должен знать, что танкистов обычно трое, значит, одиночка здесь: «контуженый», как минимум. В общем, нормальные там точно не служат).

А лодки эти представлены в основном лодками Соединённых Широт Америки (США сокращённо), хоть и кончилась холодная война давно. В общем, не стал исключением и упомянутый раз. Только субмарина Виктора Сергеевича вышла в нейтральные воды, а эти тут как тут. Да ещё и вертолёт в облаках повесили.

Однако наивный подводник ещё мог подумать, что, мол, подкараулили. Как говорится: «Терпение и труд всё перетрут». Ждали. Ждали и дождались. Ясность в ситуацию неожиданно для всех в общем и для себя в частности внёс командир дивизии атомоходов. Он, прикинув, что ресурсы уже на ладан дышат (не только команда, но и железо тоже), приказал план похода по-тихому отменить, а неделю постоять в своих водах и домой. От греха подальше. «Заглохнете ещё у полюса, спасай вас там», — думал комдив про себя, отдавая вышеизложенный приказ.

Ура! Курс тридцать. Нос к базе. Все рады, что срок затворничества сократился втрое. Увидеть землю, детей и любимую — это счастье. Команда ликовала и даже позволила себе в три раза превысить дневную норму алкоголя на субмарине (150 граммов вина вместо пятидесяти). И только хитрый зам (а замы они обычно все хитрые. — Авт.) заметил огромный подвох. Дело в том, что наш атомоход-то взял новый курс, а вот америкоская подводка, с вертолётом в придачу, пошла по маршруту, присланному эскадре из Генштаба Сооружённых Сил секретным пакетом.

— А вы ещё боретесь за звание лучшего Флота, — закончил рассказ Виктор Сергеевич и, глядя на наши хмурые лица, добавил: — А нет, уже, похоже, не боретесь.

Повисла гробовая тишина, и только ветер разгонял пешеходов по улице. Через минуту очнулся Славик.

— Так что выходит, продали ваш поход, собаки?

— Продали! — подвёл итог Виктор Сергеевич и добавил: — А ведь на время военных действий планы и место локализации боевых точек тоже разрабатывает Центр, Масква. И тоже продаёт. А вы говорите: «секретики». Даже знаменитое «Руководство по борьбе за живучесть на подводной лодке 1982 года» перепродано сто раз. Так что опоздали вы. Двигайте лучше свою медицину и спасайте нормальных людей, каковых ещё хоть и немного, но осталось!

Разом осознав, что на Флоте продать ничего не удастся, мы как-то приуныли. Шибко приуныли. Тоска смешалась с печалью и засолилась горькими слезами. И как один, всех в свои руки взяла обида. Обида брала за державу, за простых офицеров, за себя, в конце концов. И почему жизнь столь несправедлива?

Серёга Поньков, мой земляк и одногруппник, именующийся среди своих не иначе как Серый Гиря (за ежегодные победы в академических соревнованиях по гиревому спорту), опечалился больше остальных. Серый посерел, осунулся и превратился в нелюдя. Именно данный факт и стал объяснением тому, что он почти моментально согласился на выход в открытое море. Выход на одном из огромных атомоходов Флота Северного Моря.

Рядовой читатель, не сталкивающийся с подводными лодками, может не понять автора. Мол, ну, согласился на поход, и что с того. Тоже невидаль! Во все времена ходили и ничего. Не сломались. На то и Сооружённые Силы, чтобы походами свою мощь афишировать. Вот здесь именно для подобных читателей я и хочу сделать ссылку на первую часть повести, а для тех кому лень, просто повторюсь, что и у берега на подобной посудине находиться страшновато. Страшновато потому, как всё разваливается, осыпается и держится сугубо на военно-морском слове, которое в последние годы тоже не отличается особой крепостью.

Итак, Сергей согласился на автономный поход, собрал скромные манатки и ранним утром начала апреля 2005 года вышел в холодные воды Северного Моря. По стандартной причине нехватки всего вновь наплевали на план и ограничились сокращённым походом с короткой остановкой в Норвегии. И вперёд!

В пути железо трещало. Местами капала вода, реже — мазут. С потолка сыпалась штукатурка, которую, и подобное никак нельзя исключить, могли легко нанести чернорабочие из Стройбата. В общем, так, переваливаясь с правого борта на левый, спустя буквально несколько дней после отплытия вся команда атомохода, включая нашего академика Понькова, ступила на дружественный (пока) берег Норвежского Царства.

На берегу, разумеется, встречали. Тепло встречали. Норвежский флот рассыпался в лучезарных улыбках и счастливых глазах. Торжественный оркестр, фанфары, красная ковровая дорожка. Да, не часто встретишь нашего брата на чужеродной земле. Не встретишь не из-за того, что Родина дороже или заграница нам не снится. Нет. Причины иные. Ведь помимо шаткости лодок ещё и особисты (особый отдел) мешают покинуть родимое Царство. Всё выглядывают да вынюхивают, как бы кто чего не продал. Косят под дурачков, вроде как не знают, что распродавать уже нечего. Даже на самом Царском судне такой минимум миниморум деталей, что в случае обдирания и продажи чего-либо лодка незамедлительно пойдёт ко дну. По всем указанным причинам наши люди как раз и являлись редкими гостями заграницы. И именно по этим фактам редких заходов ближних соседей и организовали столь радужную и тёплую встречу. Ежели бы ходили чаще, то и встречи были бы прохладнее.

Итак, встретили. После дорожки и рукоприкладства (в хорошем смысле этого слова) пошли отобедать. Приличная столовая. Белые скатерти. Снедь с запахом первой свежести. Всё по-человечески. Расселись по группам. Отдельно матросы. Мичмана. Командование. Ранжир, так сказать. После оккупирования мест — еда. Банкет. Разговоры. О том о сём. Как и положено по общечеловеческому Уставу. Один говорил про политику, другой про семью, а иной, нейтрально, — про футбол. Так, за красным вином и чёрной икрой, дошли и до интимных вопросов. А они давно на язык просились.

— Уважаемый Дмитрий, — после третьего фужера обратился иностранный командир к нашему. — Очень познавательно было услышать про ваш быт, семью и службу. Увлекательная информация. Давайте начистоту. Если не секрет, то какое жалованье на своей службе вы получаете?

— Конечно, не секрет, — браво воскликнул наш командир, капитан первого ранга, который свято помнил, что секретов у нас уже давно и просто нет. — На ваши деньги моё жалованье достигает восемьсот евро.

— Восемьсот? Неплохо, — закивал норвежец, но здесь же осёкся: — Извините, восемьсот в час?

— Ага, щас, — возразил наш военный. — Восемьсот в месяц. И это в лучшем случае!

— Да ладно, — не поверил иностранец, — не может этого быть. Это нереально. Не юлите, пожалуйста. Ну, ладно, пусть не в час, ну хотя бы в день. Если восемьсот в день, то я ещё поверю.

— Нет, мой друг, не в день — вежливо возразил капраз. — И даже не в неделю. Подобное жалованье я получаю раз в месяц. Определённо не чаще.

Норвежский командир умолк, переваривая информацию. Было видно, что у него, как любят говорить бухгалтера, не сходится дебет с кредитом. Или, по-медицинскому, больной не складывался. Будто как по жалобам — панкреатит, а в анализах — инфаркт. В целом, как итог, иностранный начальник к нашему командиру более с личными вопросами не приставал. Он молча сидел в уголке и пил только красное, забывая про закуску чёрной. Иногда норвежец смотрел на небо. Реже в сторону моря. Но на нашего капитана он смотреть опасался. И даже складывалось впечатление, что он чуть-чуть отодвинулся прочь от русского, хоть и сидел за противоположным концом стола.

Утром состоялись проводы. Торжественные проводы. Вновь дорожка, оркестр, фанфары. Так обычно провожают в последний путь.

Дарственные подарки и обещания жить в длинной и бесконфликтной дружбе. Все улыбались, но из вежливости делали это более печально, нежели при встрече. Наши отвечали взаимностью и всем видом показывали, как тоскливо возвращаться на Родину. Даже, можно сказать, произошло скрытое соревнование в печали. Принимающая сторона не хотела выглядеть радостной, дабы не восприняли, что «русские сваливают, и слава богу». Наши же моряки сторонились жестов, обижающих хозяев, а посему избегали наличия на лицах выражения в стиле «Наконец-то мы расстаёмся, а то уже тошнит». В общем, держались достойно, грустно и непафосно, дабы никто не смог докопаться, что расставание в радость.

Однако самое тревожное лицо оказалось у норвежского командира. Лицо пахло серостью, и складывалось впечатление, что на него надета чёрная шапочка с вуалью аналогичного цвета. Ну, вы же знаете, как это бывает у женщин на похоронах своего мужа. Так и здесь. Хоть шапочки норвежский командир, разумеется, и не надевал (не вдова же он), а ощущение складывалось, что как будто он вдова. Да и поведение оказалось соответствующим. Импортный командир, помявшись на одном месте несколько минут, нерешительно подошёл к нашему и, не пожав руки, точно кинув горсть земли на крышку гроба мужа, произнёс:

— Я больше никогда не буду с вами общаться, Дмитрий. — Ещё одна горсть земли и слёзы, слёзы, слёзы.

— Почему? Что случилось? — удивился оппонент, помышляя, что собеседник уходит на пенсию и уезжает далеко-далеко. Правда наш Флот везде достанет. Хотя да, разворовали же. Так что не везде. Всё оказалось более прозаичнее.

— Да вы же страшные люди, — раскрыл нашему свои карты норвежец. — Вы держите в руках смертельное атомное оружие и получаете за это столь откровенно мало. А если что?..

И он пошёл. Грустный и немного напуганный. Он не по-военному шаркал ногами о пирс и старался не оглядываться. Никогда не оглядываться. А то вдруг действительно что…

Честно и без инцидентов отбыв останки практики, мы все вернулись обратно. Домой. Как говорят подводники: «На материк». Вернулись, правда, уже не столь радостными, какими были до отъезда. Фактически радость подзатухла и уже не выпирала наружу. Причиной сему факту мог стать полный пролёт по части продажи секретной документации и иных важных сведений за кордон. А может, и за Державу стало обидно. Не в смысле, что нам с Державы продавать нечего, а в смысле, что всё уже давно продано. Куда ни глянь — пустота, мрак и недостача. Крадут всё. Причём у себя. Асфальт положили — половина улетучилась. Построили дом, а в кирпичах, как в швейцарском сыре, — одни дырки. У народа добыли газ и тут же его загнали обратно, но уже за деньги. Сделали автомобиль, а там… хотя нет. То, что у нас железки на четырёх колёсах выпускают, машинами тяжело назвать.

Ну и как итог. Своровавший асфальт убивает своё дорогущее авто на ямах. Построивший дом замерзает в нём. А газ… Ну, вот эти как-то не страдают. Хотя жить среди нищего и озлобленного населения вряд ли язык повернётся счастьем назвать.

Вот нам и стало обидно за Державу. Хотя, в любом случае, из практики мы извлекли очевидную выгоду. А крылась она в том факте, что драгоценный преподаватель предупредил нас на счёт незаконного выноса всякого имущества Сооружённых Сил. Если бы не он, то мы так и после выпуска шлялись бы по Флоту и искали вчерашний день. Свободные секреты. Или ещё чего. А на нас бы смотрели строго-строго и, разводя в стороны омозолевшие руки (попробуй столько подними!), наивно говорили: «Да что вы, офицеры. Родина не продаётся. Это же честь мундира» и всё такое прочее.

Кстати, о предупреждениях, раз уж речь зашла. Очень полезная вещь, хочу я тебе сказать, о уважаемый читатель. Куда ж без них? Ведь испокон веков человек человека старался упредить и вешал какие-нибудь таблички вроде:

Последняя пациентка, с позеленённым «багажником», тоже получила свой физиологический раствор в ягодицу. Ишь чего придумала, препараты на неё попусту переводить. Раз не хвораешь, то получи внутримышечно святую водицу: натрий хлор ноль девять процента. Нечего нам тут симулировать. Я ещё с флотской практики не терплю граждан-симулянтов. Между прочим, в армии за подобное — статья. Как ровно и за аггравацию (преувеличение симптомов болезни). Вот бы на гражданке ввести нечто подобное. Но нет. В хрониках наших дней даже за ложный вызов тяжело привлечь к ответственности. Да и вызовы-то подобные никто ложными не считает.

Полным ходом стелилась интернатура, а я, проникшись духом неотложной помощи, уже устроился работать на «скорую». Дежурства мои оказались полставочными, осуществлялись исключительно ночью и проходили на N-ной подстанции. Больные, покалеченные и внезапно захворавшие — все звонили к нам. Тяжко, разумеется, после учёбы ещё и на вызовы ездить, но опыт обретался бесценный, да и копеечка какая-никакая капала. Капала и карман пополняла.

В то рядовое дежурство поставили со мной свежеиспечённого фельдшера, недавно распрощавшегося с учёбой по «скорой помощи». После учёбы фельдшер, само собой, прибыл исполнять свой неотложный медицинский долг к нам на подстанцию. Фамилию его наверняка не скажу, да это и неважно. В памяти отложилось лишь то, что кончил он среднестатистическое медицинское училище и с первого дня работы всему-всему удивлялся.

Например, он спрашивал меня:

— Михалыч, вот как так можно ездить на вызовы лишь с анальгином? — Снабжение тогда хромало больше, чем сейчас.

Или интересовался:

— А почему бабушки с порога предъявляют не жалобы, а что-нибудь рассказывают про детей, внуков и соседей?

И ещё не понимал:

— Почему студентов отправляют на вызовы, и как я, будучи в интернатуре, третий месяц работаю на станции врачом?

Ну а больше всего, когда он попадал не в мою смену, его поражало то, что некоторые сотрудники без стыда и совести продают лекарства (а некоторые со стыдом и совестью):

— Представляешь, — твердил он мне, — Петрович предложил анальгин — бесплатно или нормальный укол за стольник!

Правда, последнее негодование почти сразу исчезло после созерцания своей первой фельдшерской получки. Но и после зарплаты удивления фельдшера не прекратили изобиловать наружу. Так, у моего коллеги случился экзофтальм, когда их бригада торопилась на вызов с включёнными сиреной и мигалками.

— Он же нас видел, почему не пропустил? — недоумевал фельдшер и, открыв форточку, орал вслед водителю-хаму: — Гнида!

Но истинный шок фельдшер испытал при перевозке агонирующего больного. Несмотря на свободное движение, их машину остановили (Внимание! Подобное возможно только у нас) для пропуска местного чинуши.

— Подумаешь, умирающий, — говорил инспектор милиции. — Тут слуга народа едет, он же о вас, несчастных, печётся.

Дальше без комментариев.

После случая с чиновником основная часть удивлений у фельдшера исчезла. Он просто перестал многому поражаться и на мир взглянул через грязное стекло «скорой помощи». Хотя угольки удивления в нём ещё догорали.

В то ночное дежурство со мной пришёл конец и его остальным удивлениям. Только мы, было, уснули после очередного маразматического вызова, как нас толкает в бок диспетчер. Вставайте, братцы. Вызов на квартиру. Повод: «Ребёнок, четыре года. Кричит». Вообще-то, в четыре года человек, если он не идиот, способен внятно объяснить, что у него не так. Мы с новым коллегой, проклиная мироустройство и собственное призвание, сели в промерзшую машину и поехали по указанному адресу.

На улице ночь. Машин — ноль. Чиновники сладко спят, и лишь отдельные лица с полосатыми палочками ловят одиночных водителей с целью вытрясания денежки. Нашу «скорую» с тоской провожают глазами, как бы сожалея, что с нас взять нечего.

Миновав ментработников, подъезжаем. Второй подъезд. Девятый этаж. Лифт, по закону жанра, не работает, поэтому мы, перебирая сонные ступеньки, «заскакиваем» на финальную площадку. Стучим, звоним и скребёмся в дверь. Открывают. Как оказалось, к моменту нашего прибытия, кричали и мама и папа (молодые супруги, потомственные.). Ребёнок не кричал. Он хотел спать. Ну, скорее всего, ещё и немного трапезничать. При сборе анамнеза выяснилось, что мальчику просто приснился страшное видение, и он, проснувшись, закричал от страха.

…Мы вышли из подъезда. Уставшие и нервозные. Ругаться мозг уже не мог, он просто выл от тупизма отдельных граждан. Бравый фельдшер, казалось, выглядел сильно озадаченным. Он мялся минуту у машины, нервно курил и как будто боялся что-то спросить. По его лицу чувствовалось, что его накрывают самые смелые предположения. Наконец, он-таки озаботился вопросом и отважно шагнул вперёд. Тронув меня за плечо, он почти проревел:

— Неужели на «ноль три» такие вызовы принимают?

— И не такие принимают, — ответил ему я.

— И даже не спрашивают, что случилось, жалобы там, анамнез? — не мог успокоиться фельдшер.

— И более очевидные вопросы не задают, — устало подтвердил я.

— Ну а… — Он сам оборвал себя на полуслове и начал ходить вдоль машины. Чувства боролись в нём. Это легко угадывалось по неровным отпечаткам ног, оставленным на свежевыпавшем снегу.

Наконец, всё же не поверив мне, фельдшер решил найти независимого эксперта. Он твёрдо подошёл к телефону-автомату, снял трубку и набрал «03»:

— Алло, «скорая»? Приезжайте скорей. У меня брат кричит.

— А сколько брату лет? — поинтересовалась трубка.

— Сорок пять.

— Диктуйте адрес.

Фельдшер привёл в исходное телефон-автомат и, ворча на ходу, поплёлся к машине.

Он больше ничему не удивлялся.

Но не всегда лишь мы оказываем помощь. Порой и нашему брату перепадает незавидная участь больного. Хоть медики и не любят лечиться, оттягивая сей момент до последнего, но есть-таки заболевания, которые просто так не проигнорируешь. И тут уже ничего не поделаешь, кроме одного — собрать манатки, закрыть квартиру и сдаться на лечение.

Так, одна наша сотрудница, фельдшерица Ирка, попала в больницу на обследование. В больничку она залетела по залёту. Прямо с работы. Это была её первая беременность. И срок ей обозначался односложным числом — шесть недель. Ну, поступила и поступила. Ирку посмотрели, повертели и назначили пройти кой-какие анализы. В пятницу поступившей сделали анализы и УЗИ. И на выходные отпустили домой. Зачем практически здоровой, работоспособной женщине в столь тёплые дни в больничке прозябать? Незачем. Гуляй до понедельника. Как говорится, лети ввысь, моя птица. Дыши свободно на просторе. Маши крыльями и песни пой. В общем, отпустили.

Фельдшерица с мыслью о сделанном УЗИ покинула свою палату. Однако Ирка тогда ещё не знала, что сделали УЗИ и посмотрели УЗИ — две абсолютно разные вещи, между собой мало связанные. Вернувшись с выходных (гуляла босиком по тёплым лужам), радостная, она наткнулась на дежурную медсестру. Она-то её и обрадовала:

— А, Ирка. Готовься на лапароскопию.

Пациентка удивилась:

— Какая лапароскопия? Я же…

— Давай быстро, — отрезала дежурная и вкатила ей какой-то укол.

Чуть позже зашедший в палату лечащий врач внёс клиническую ясность. Ультразвук показал мёртвый зародыш. Значит, одно из двух: то ли замершая беременность, то ли внематочная. В общем, выражаясь фигурально, хрен редьки не слаще.

— Сделаем диагностическую лапароскопию, а там видно будет, — закончил доктор, укладывая нашу фельдшерицу на каталку.

На каталке холодно и страшно. Вернее, страшно до холода. «Вот как выглядит мир!» — поразилась Ирка, впервые взглянув на Белый Свет с позиции несчастного пациента (а наши пациенты счастливы лишь при выписке, и то не все). Привыкшая всегда смотреть сверху вниз (особенно при транспортировке больных), Ира первый раз глядела наоборот. И вид этот ей очень не понравился.

Однако возлежание на каталке — лишь цветочки. Вскоре начался очередной этап: операция. И здесь Ирку повезли в оперблок. Поставили перед входом. Фельдшер волновалась так, что тряслась каталка. Ещё бы. Девятнадцать лет. Молодая. Красивая. А тут операция. Да и беременность первая.

Дабы снять некую дрожь в Ирке, медики поспешили провести ряд манипуляций. Они её насибазонили, задемидролили, и она, сразу после въезда в оперблок, крепко заснула. Раз, и привет. Тьма, пустота и квадрат. Чёрный квадрат. Ах, как же надоел этот Малевич! Очнулась она на той же самой каталке, которая теперь находилась в углу операционной. Помимо каталки и угла Ира обнаружила, что в центре шла какая-то операция. Ещё минута, и она полностью очнулась, хоть отголоски дурмана ещё и тиранили её голову. И тирании подвергались в основном глаза: взгляд никак не хотел фокусироваться. Хоть ты тресни (в глаз), а ничего, кроме синяка, не заработаешь. Нет, взгляд был ненормален, это точно. Он жил своей жизнью, что доказывалось плаванием последнего от окна к стенке и обратно. Но Ирку не интересовало зрение. Её внимание привлекли работающие медработники.

— А чё вы там делаете? — наконец подала жидкий голосок фельдшерица.

— О, очнулась, — оглянулись медики. — Лежи пока, отдыхай.

Подобный ответ явно не устроил каталочницу.

— Не, ну чё вы там реально делаете? — не отставала она, но Ирку уже перестали замечать.

А медицинские работники действительно что-то делали. И именно это дело и не позволяло им вплотную заняться Иркой. Чуть позже она узнала, что доктора оперировали опухоль на матке. Тяжёлая полостная операция. Опухоль эта миомой зовётся, если кто не в курсе. И вот они там оперируют, а эта лежит. Молодая и невостребованная. Да и языком с кем-нибудь почесать хочется.

На этом этапе медики стали тянуть миому прочь. А миома, стоит сказать, выросла прилично: на 38–40 недель. Громадная. О её размерах можно судить по тому действию, что врач, дабы вытащить несчастную (несчастная, потому как приносит несчастье, и нет ни одной миомы в мире, которая принесла бы человеку счастье! Патологоанатом не в счёт), даже уперся ногой в стол. Уж больно огромная проросла опухоль. Да и болело, видимо. Женщина хоть и находилась в наркозе, периодически тихо стонала. Стоны игнорировали все, кроме Ирки. Фельдшер вновь подала голос:

— Что вы делаете ей больно?

— Нет, ну заткнёт кто-нибудь её! — послышался голос из зала. — Вырубите её уже, наконец.

Ждущая очереди умолкла, но ненадолго.

В центре зала вновь потянули, и вновь раздался стон.

— Нет, ей правда нехорошо, — искренне волновалась за пациентку Ирка.

— Принесите кляп, — предложил хирург. — Невозможно же работать!

— А я вам разве мешаю? — удивилась фельдшер.

— Чуточку, если только, — сыронизировал ассистент хирурга и добавил: — Конечно мешаешь!

Ирка затихла, чувствуя, что более не вправе тревожить медиков. Она, разумеется, волнуется за женщину, но озлобленные врачи — это хуже. «Видимо, надо помолчать», — решила голосистая (и это я не про голос, просто Ирка лежала под одеялом без одежды) и дышала молча. Теперь слышны лишь звон инструментов да работа электрокоагулятора. Но тишина со стороны каталки длилась не вечно. Минуты две. Максимум три.

— А чё там происходит? — вновь любопытствует Ирка, которой уже принципиально интересно, что же действительно происходит.

Первым реагирует хирург, который уже практически зашил клиентку.

— Нет, ну заткнёт кто-нибудь её? — Машет он в воздухе длинным зажимом. — Или я за себя не ручаюсь!..

Взяли, наконец, на операцию. Переложили её на стол. Пристегнули ремни. Ирка на радостях, что не надо больше ждать (или это от премедикации радость?), командует врачам:

— Поехали!

Не обращая на потерпевшую внимания (а больного человека не потерпевшим не назовёшь. — Авт.), все стали делать свои медицинские дела. Делают, готовятся, как вдруг Ирка внятно и громко говорит:

— Стоп!

Все в шоке остановились: сёстра с капельницей, хирург с лапароскопом. Что такое? Что случилось? Ирка, собрав на себе удивлённые взгляды всей бригады, крикнула:

— Ну, с Богом! — и вырубилась.

О самой операции ни Ирке, ни истории детально неизвестно. Да это и неважно. Очевидно, что операция прошла успешно, иначе бы Ира не поведала бы нам страстный эпизод о своём стационарном лечении. Иркин рассказ, после отключки, продолжился в палате реанимации. Вот где оказались настоящие трудности.

Итак, Ира очнулась в реанимации от того, что категорически не могла дышать. Конечно, «очнулась» довольно громко сказано. Так, чуть-чуть пришла в себя. Глаза не открыть. Рукой не пошевелить. Дыхательную трубку не сплюнуть. А сплюнуть трубку — это самое главное. Бог с ними, с руками и глазами, а вот с трубкой в горле определённо приходилось считаться. Ведь именно трубка и создавала основные проблемы. Поскольку они преобладали, то их можно назвать единственными. Дело в том, что аппарат ИВЛ (искусственной вентиляции лёгких) активно гнал воздух в Иркин орган дыхания в тот момент, когда она хотела выдохнуть. Когда же хотела вдохнуть — бездействовал. Иными словами, машина вдыхала, когда его подопечная выдыхала, и наоборот. Случай тяжёлый. Пробовать на себе не рекомендуется. Как пишут в телевизоре: «Не повторять! Все трюки выполнены каскадёрами». Только у Ирки каскадёрского опыта ноль целых и ноль десятых. Поэтому и с аппаратом ИВЛ совладать не удавалось. Кое-как, а точнее, с восьмой попытки пациентка наконец-то попала в ритм злодея-аппарата. Отдышалась. Расслабилась. Однако стоило ей отвлечься, как ритм дыхания опять нарушился. И вновь подстройка под бессердечную машину ИВЛ. Иркино сознание хоть как-то действовало, а пошевелиться она никак не могла. Более того, если взять и отключить ИВЛ, то фельдшерица просто перестанет дышать.

Но лежать бревном и подчиняться дыхательному аппарату жутко не хотелось. И Ирка приняла волевое решение о срочном привлечении внимания медработников, которым, как ей казалось, до пациентов нет ровно никакого дела. А как привлечь внимание — ни одной фиброй пошевелить нереально. В этот плачевный момент Ирке и пришла на помощь собственная рука. Именно с помощью руки, прижатой к стойке с капельницей, она кое-как стала создавать дрожь, которая по инерции передалась на последнюю.

Первой вибрацию стойки с раствором увидела медсестра.

— Судороги! — воскликнула она испуганно, повернувшись к доктору.

Стоящий рядом реаниматолог охладил напуганную медсестру, коротко сказав: «Да, нет. Шалит клиентка». Затем он наклонился к самому уху Иришки и негромко, но внятно произнёс:

— Это мы из тебя за пять минут вытащим, а вот вставить назад уже не сможем.

Прекратившиеся судороги капельницы свидетельствовали о том, что врач был-таки услышан на том конце провода.

Подчиняясь медикам, Ирка лежала и чувствовала себя овощем. Огурцом или тыквой — неважно. Важно то, что овощ бессилен, а обидеть его может каждый. Приблизительно подобный ход мыслей был у нашего фельдшера Ирины, находившейся в палате интенсивной терапии. А она-то думала, как легко этим, в реанимации. Лежат себе в коме и в ус не дуют. Особенно женщины (у них вообще нет усов. Больные с отделения эндокринологии не в счёт). В реалии всё оказалось намного сложнее.

Через некоторое время дыхательная трубка из Иркиного горла исчезла. Раз и всё. Но легче ей не стало. Нет. Без трубки пациентка просто перестала дышать. Медики, завидев подобную ситуацию, вместо трубки водрузили на лицо маску с кислородом. О, кислород! Он как допинг для организма. А как сказать иначе, если Ирка, будто собака, почуявшая след, стала жадно пожирать подаваемую смесь. Убирают маску — не дышит. Ставят на место — дышит. Медработники пытаются её раскачать, но без кислородной маски она тупо не дышит. Не дышит и всё. И тут неожиданно возникает мысль — а не потерять ли мне сознание?.. Всё.

Мнительных читателей прошу не беспокоиться. Вскоре нашу фельдшерицу Ирку выписали домой. Иди, гуляй и к нам лучше не попадай. Только если работать. Хорошее пожелание, которое каждый врач обязан говорить своим пациентам. Это как раз тот случай, когда «лучше мы к вам, чем вы к нам». А Ирка действительно вернулась в медицину. И вернулась работать. Она продолжила свой нелёгкий путь медработника, пусть уже и немного с другой точкой зрения.

Именно с этой многострадальной Иркой как-то и попал я в одну смену. Обычно смена врач — фельдшер — фантастически крайняя редкость. Чаще либо просто врач, либо просто фельдшер. Нехватка кадров. Но в тот месяц как-то с персоналом повезло. Все неожиданно разом вернулись из отпуска, да ещё и три врача-пенсионера к нам перевелись. В общем, укомплектованность базы находилась на отметке «полная». Ну или почти полная. Мне повезло больше остальных. Практически все мои дежурства протекали с фельдшерами. С фельдшерами всегда дежурилось веселее. Если это был молодой напарник, то можно спокойно над ним поприкалываться. Если же опытный сотрудник заступал, то становилось интересно пообщаться и повыдумывать разные штучки для больных. В любом случае, вдвоём всегда лучше и радостней дежурить, нежели одному. Ну а про безопасность я вообще молчу.

Недоверчивый читатель может хмыкнуть. Мол, тоже мне повышение безопасности, когда к здоровому лбу (то бишь ко мне) приставить рядом хрупкую женщину. Со стороны всё, наверное, так и выглядит. Но вот наяву… Скажем прямо, я бы осёкся столь недооценивать русских женщин.

Вы видели когда-нибудь, как девушки со «скорой» помогают бабулькам донести их кутули? Нет? А я видел. И пробовал поднять эти, с позволения сказать, сумки. Да какие сумки? Сумищи! Такое ощущение, что человек с кирпичного завода продукцию выносит. Это же не поднять! А наши дамы ничего, несут.

Или так. Наблюдали ли вы женщину в гневе? Или в панике? Опять нет? Вот здесь завидую. Такое, действительно, лучше не наблюдать. Или наблюдать, но не ближе чем с пятисот метров. А лучше с семисот, дабы на всякий пожарный фора была. Но я отвлёкся. Про что мы там говорили? А, о дежурстве. Так вот, продолжим.

В то суточное дежурство с Иркой вручили нам паралетальный вызов. Пожилой женщине резко заплохело, а наша бригада находилась рядом, счастливая и освободившаяся от рядового пациента с гипертензией. Диспетчер, опознав нас в соседнем с женщиной доме, не раздумывая, направляет прямиком к ней. И, скажем, она правильно всё сделала. Ведь ежели другая бы бригада приехала, всё могло окончиться более печально. Так сказать, с констатацией.

Итак, влетаем мы, как положено. Чемодан, адреналин, шприц уже с порога чуть ли не в руке. Я бросаюсь к пациентке, фельдшер на подхвате. Берёмся за основное. Меряем пульс. Меряем, а он не меряется. Слушаем дыхание. Слушаем, а оно не слушается. Да и больная какая-то явно не качественная. На живую уже не шибко похожая. Губки синеваты, конечности холодноваты и всё, как в учебнике по судебной медицине. Я Ирке говорю: «Заряжай пистолеты», имея в виду «допамин» и «лидокаин», а сам начинаю активно копошиться над пока ещё больной. Набрав шприцы, ко мне присоединяется верный фельдшер. Я делаю массаж сердца, а она искусственное дыхание. Раз…пять — дуем. Раз…пять — дуем. Параллельно колем жизневозбудительные препараты и вновь бросаемся на азы: массаж и дыхание. Краем глаза заметив, что пульс теряется, мы удваиваем усилия. Раз-два. Раз-два. От таких мероприятий даже мумия ожила бы, а эта…

В итоге после тридцати минут реанимации, уставшие и вспотевшие, медленно отстраняемся от бездыханного тела. Я вытираю пот. Машинально вытираю, поскольку смысла в данном акте нет. Ведь первые капли потовой жидкости, спустившись со лба, уже достигли моих медицинских пяток. Я как будто искупался! Вытерев хоть часть пота, я делаю обречённый вздох. Чуть менее мокрая фельдшер (по физиологии у женщин потоотделение меньше. — Авт.) устало поднимается на ноги и печально-депрессивно говорит:

— Да всё, Сергеевич. Здесь уже без вариантов! Это стопудовый конец!

Я встаю с колен и хочу испробовать последнее средство. Для большего эффекта от средства я чуть-чуть подпинываю ногой пациентку, как будто сдохшую собаку, после чего показательно и громко объявляю:

— Да, ты права. Можно зачехлять тётеньку. Звони труповозке. Отмучалась, горемычная.

Не успеваю я закончить фразу, как тут же в нашу констатацию смерти врывается усопшая клиентка. Она мгновенно округляет глаза, производит глубокий вдох и испуганно говорит: «Что вы, доктор, я ведь еще дышу!»…

Дальше без комментариев.

Разумеется, психология в профессии медика первоочередное оружие. Если не будешь грамотным психологом, то недалёк час, когда сам рехнёшься. Ведь на тебе лежат как ответственность, так и жизни человеческие. Полное же абстрагирование от участи пациента тоже недопустимо. Ведь именно когда больной видит в ваших глазах сострадание, то ему и довериться вам легче, и лечение лучше пройдёт. Очевидно, что для этого мы и работаем. Иной раз, правда, не только душевная помощь нужна нашим пациентам. Бывают порой случаи, когда от медиков и иная помощь требуется.

К седьмому году обучения дядя Слава вовсю увяз в глубоких кулуарах медицины. Он, точно муравей, ползал по всем кафедрам и набирался столь необходимого опыта. Славик и оперировал, и детишек лечил, и даже как-то взял двухнедельное дежурство в ветеринарной клинике. В общем, к окончанию интернатуры мой дважды славный товарищ (а не славных у нас нет) плотно и успешно работал на родильном отделении какой-то местечковой пригородной больничке. Помогал роженицам, вёл истории и безвылазно дежурил. Увлёкшись работой, дядя Слава забывал обо всём и на вопрос медсестёр, не хочет ли он отдохнуть и пообедать, отвечал шутливо: «Я уже ел на этой неделе». В общем, наш академик действительно формировался в настоящего врача.

В то суточное дежурство они оставались вдвоём: Слава и Виктор Антонович. Антоныч (как его ещё называли близкие коллеги), акушер-гинеколог с двадцатилетним стажем, слыл опытным сотрудником и нашему товарищу пытался передать максимум имеющегося за кормой опыта.

Ближе к вечеру в роды пошли две женщины. Распределив их по разным залам, дядя Слава и Виктор Антонович приступили к своей непосредственной работе: встрече новых жизней. Роженица Славика оказалась первородящей молодой девушкой, лет двадцати от роду. В процесс она вошла довольно легко, дышала правильно и буквально спустя несколько минут на свет появился новый чудесный человечек (новые человечки, они всегда чудесны. — Авт.). Довольный успешным окончанием родов (как будто сам рожал), дядя Слава, как положено, выложил ребёночка на живот матери (все же помнят про заселение кишечника младенца нужными бактериями). Однако его действия не вызвали положенного восторга у юной роженицы.

— Уберите с меня это! — брезгливо и кратко приказала она.

Дядю Славу как рахмановкой по голове ударили. Какой-то бесчеловечный беспредел (а человечных беспределов не бывает. — Авт.). Такого славного карапуза обозвать средним неопределённым родом! Своё родное чадо! Живое, кровное создание! Славик стоял в растерянности (если немую панику можно обозвать растерянностью) несколько секунд.

— Забирайте, — тихо отдал он распоряжение среднему медицинскому персоналу, видя, что клиентка не шутит. Сам же в культурном шоке вышел на лестницу покурить. Пассивно покурить. Ведь наш товарищ в жизни не брал эту гадость в рот, но сейчас непременно хотелось чем-нибудь отравиться, а на лестнице, несмотря на висящее предупреждение:

Разумеется, ни дядю Славу, ни Виктора Антоновича правосудие никак не затронуло. Пусть медика и тяжело привлечь хоть к какой-то ответственности, не стоит полагать, что всё так безоблачно. При сильном желании и безграничной власти душевно ранить и обобрать материально можно практически любого медработника. Любого! Пусть даже и с мировым именем.

Как раз, когда заканчивал книгу, выплыл один вопиющий случай касательно нашего брата академика. Прецедент, не имеющий себе аналогов в мировой практике. И задел данный случай не кого-нибудь, а конкретно самого близкого и главного коллегу, доктора Юрия Леонидовича Шефченко. Безобразие, которое невозможно придумать, — так можно охарактеризовать нижеописанную историю.

Итак, главные действующие лица.

Юрий Леонидович Шефченко, бывший и лучший начальник Военномедицинской Акамедии, чудесный сердечно-сосудистый хирург, вытянувший из цепких лап смерти не одну сотню, а может, даже и тысячу человек. Заслуженный медик Царства, основатель многопрофильной клиники в Столице, с множеством трудов и регалий. Порядочный, добрый и обязательно славный военный врач.

Владимир Мухайлович Гондоев (он же батька Кирюха, он же Гонд Первопрестольник, он же Лжевладимир вшивоватый) — простой смертный, мелкопакостный человечишка, дорвавшийся до священной духовной власти и опупевший морально. Подобные эпитеты Вовчик Гондоев приобрёл из-за злосчастного поста Старшего Патриарха Масквы и остальных менее нужных районов Царства. Нести крест первого правонеславного человека Страны Вовику давалось с трудом. Крест с каждым годом обрастал слоями золота, платины и иных ценных облигаций, а попутно и недвижимостью.

Итак, в один ненастный день наш вышеупомянутый Академик купил себе жилую площадь недалеко от шикарных палат Верховного Славнокомандующего, прямо в центре города. Ну, купил и купил. Для хирурга с мировым именем ничем не привлекательное событие. Однако привлекательным данное событие сделал вышеупомянутый батька Кирюха (да спаси Бог его грешную душу), разместивший свои грешные кости этажом выше. И этот батька-охламон оказался довольно жадным товарищем. Несмотря на имеющиеся апартаменты, Вовка Первопрестольник возжелал бесплатно заиметь в собственность и квартиру этажом ниже. И притаился, точно в засаде.

Вскоре появился шанс отграбастать себе халявную жилплощадь. Дело в том, что Юрий Леонидович стал делать в квартире ремонт. Ну, казалось бы, ремонт и ремонт. Вновь ничего сверхъестественного. Однако при власти в руках можно и до столба докопаться. И докопались. Как итог, поспешно оказался подан иск, что якобы (здесь внимание) при ремонте через вентиляцию наш академик запылил квартиру «великого святоши». Разумеется, иск подал не сам Кирюха (он же собственник хором), а его сестра (здесь читать — любовница), гражданка Л. Лажонова. Но главным оказалась суть самого иска. А суть приблизительно такова, что безобразный Юрий Леонидович напрочь запылил квартиру Первопрестольника. Наверняка из хулиганских побуждений.

— Претензии составили двадцать миллионов рублей, — сообщал новостной канал, по-настоящему независимый из всех независимых. — Четырнадцать миллионов — на очистку редких книг от таинственных наночастиц, ну и шесть — так, по мелочи.

Шесть миллионов, к сведению, — это стоимость двух иностранных джипов, самой наилучшей комплектации. Или трёхкомнатной квартиры в Петровичбурге. По мелочи.

Дело чёрного риелтора номер один, может быть, и не попало бы в сводку новостей, если бы не сын нашего великого Академика.

— Отец меня просил не раздувать дело, — признался Шефченко-младший в новостях, — ведь он сам принял сан святоши. Да и человек ни в коей мере не наглый. Но я, видя полный произвол со стороны судебной системы, не могу молчать, закрыв рот. Ведь помимо невидимой нанопыли и абсурдности иска, ещё и оценщики с их стороны представили смету на квартиру в размере пятнадцати миллионов при её рыночной стоимости в пятьдесят. И я ещё молчу про истицу.

Далее репортёр уже лично комментировал остальные особенности рейдерского произвола.

— Несмотря на многочисленные юридические нарушения, а именно отсутствие прав на собственность у гражданки Лажоновой и какой-либо доверенности для представления прав в суде, нелицензированная экспертиза от местечкового НИИхимии на мифическую нанопыль, отсутствие чеков на оплату очистки книг, два суда семья Шефченко уже

проиграла. А ведь ни первая, ни вторая инстанция даже не подумала задаться вопросом о чудесном проникновении волшебной нанопыли через потолок, — здесь телеведущий глубоко вздохнул. — Чёрные риелторы отдыхают. Далеко отдыхают.

Ниже шли комментарии известных широкой публике людей: писателей, актёров и медиков.

— Да, зажралась наша Правонеславная Церковь, — восклицал один из правозащитников. — И часы у них швейцарские, и машины последних эксклюзивных марок, и денег выше крыши, и всё мало.

— Дело Шефченко — показательный случай «демократии» в нашем Царстве, — констатировал другой оппонент. — Берёшь человека и конфискуешь у него всё, что заблагорассудится: дом, свободу, жизнь. Главное только захотеть. и поделиться деньгами.

— А ещё не стоит забывать про четыре обета, которые дал патриарх Лжевладимир вшивоватый, — утверждал третий опрашиваемый. — Они известны всем. Обеты послушания, безбрачия, нестяжания (отказ от собственности), непрестанной молитвы.

— Ну, и?.. — подыгрывая, не терпел ведущий.

— Ой, я вас умоляю…

Нашлись и защитники подобного беспредела. Так, один из представителей ОПГ (переводится не как Организованная Преступная Группировка, а как Общественная Палата Госдумы, но очень похоже) Анатолий Волнистый (более известный как Толик Кучерявый) в интервью тому же каналу сказал, что в стране полный беспредел, уже и на Церковь наезжают, и, вообще, это заговор против общества и моральных устоев. Услышав в противовес, что, мол, какие моральные устои, вы же первые в суд подали, восклицал: «Всё равно!»

Однако читателю, радующемуся обращению семьи кардиохирурга в средства массовой информации (в наши дни это средство стало более эффективно, нежели заявление в Органы. — Авт.), прошу немного остудить свой пыл. В последнее время даже данное лекарство оказалось бессильно против банды Властьимущих. «Где мы и кто они? Бараны не имеют права возмущаться!» — стандартный ход мыслей любого Властьдержателя. Поэтому даже широкая огласка дела Старшего Патриарха Масквы никак не повлияла на исход дела. Семья Шефченко продала квартиру в СПБ и отдала востребуемую сумму его несвятейшеству купюрами самого разного достоинства. Жаль только, что у Первого лица Правонеславной Церкви такого качества, подобного купюрам, не нашлось. Очень жаль.

Бросив полемику, я вам больше скажу. Если вы у себя в квартире поскребёте стенку и соскоб отнесёте в упомянутый химический институт, то они найдут там ровно те же наночастицы. И можете подавать в суд на… кто там ваш дом строил? Отнимайте у него его дом. Потом там тоже стеночку скоблите. И так до бесконечности.

Главное здесь — поделиться!

Доктора четвёртого факультета Военно-медицинской Акамедии 2004 года выпуска и 2005 года перевыпуска находились на обучении в течение семи лет. Жалобы при поступлении: на голод, холод, тоску и отсутствие знаний. За время обучения получали лечение: лекции, практические занятия, клиники, наряды и начальник курса.

При выписке:

В анализах крови: алкоголя не обнаружено, ядовитые вещества и злобный фермент отсутствуют.

Анализ мочи: чистая, ровная жидкость. Перестала пениться и пахнуть солодом. Нет данных за попадание мочи в головной мозг.

На УЗИ: печень вернулась в норму, почки отказываются принимать пиво, желчный пузырь просто всем благодарен.

МРТ головы: в черепной коробке наконец-то мозговое вещество преобладает над опилками. Видны редкие, но глубокие извилины.

Рентген позвоночника: он есть!

Заключение: перестали быть бесхребетными.

Основной диагноз: ЧЕЛОВЕК.

Сопутствующая патология: военно-морской врач.

Осложнения: совесть, доброта, порядочность.

Рекомендовано:

— не потерять человечность в ходе службы;

— помнить про главный принцип медицины и после работы;

— знать, что люди вредят не только себе, а ещё и тебе, и другим лицам.

Доктора выпускаются в удовлетворительном состоянии: чистые, поглаженные и побритые.

Документы, фонендоскопы, скальпели и зажимы выданы на руки. БЕРЕГИСЬ!!!

(Вы же клятву давали)

КЛЯТВА ВРАЧА ЦАРСТВА

(с комментариями)

Получая высокое звание врача и приступая к профессиональной деятельности, я торжественно клянусь:

— честно исполнять свой врачебный долг (понятие врачебного долга отдельно не раскрыто); посвятить свои знания и умения предупреждению и лечению заболеваний, сохранению и укреплению здоровья человека (именно человека, а не хамского существа, на него похожего);

— быть всегда готовым оказать медицинскую помощь (был готов, но ничего не сделал — клятву не нарушил); хранить врачебную тайну; внимательно и заботливо относиться к больному; действовать исключительно в его интересах (чтобы так действовать, у больного пришлось бы забрать всё жирное и сладкое, лишить алкоголя, а самого посадить на цепь) независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств;

— проявлять высочайшее уважение к жизни человека (опять же человека, а не того невоспитанного негодяя), никогда не прибегать к осуществлению эвтаназии, точно так же не вручать никакой женщине абортивного пессария (и ручками туда не ползать!);

— доброжелательно относиться к коллегам (к настоящим коллегам, а не с купленными дипломами), обращаться к ним за помощью и советом, если этого требуют интересы больного, и самому никогда не отказывать коллегам в помощи и совете;

— постоянно совершенствовать свое профессиональное мастерство (резать, где режется, и шить, где шьётся), беречь и развивать благородные традиции медицины (всё-таки праздник попы закреплён клятвенно!);

— почитать научившего меня врачебному искусству наравне с родителями (это святое), делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах (нам бы кто помог.).