Не смотря на шестой час вечера, Москва просто плавилась от жары. И хотя большинство автомобилей вместе с хозяевами удрало на лето загород, оставшихся хватало, чтобы их выхлопы собирались в удушливое облако, льнувшее к раскалённому асфальту. Москвичи разделись, наплевав на условности и почти позабыв приличия: мужчины до шорт и маек, бесстыдно обнажавших кривоватые и волосатые конечности. Женщины — до топов и белых полотняных брюк, сквозь которые нежно-розово светились символично задекорированные стрингами ягодицы. А иногда, когда их владелицы наклонялись или как-то присаживались, ягодицы выползали из-под спущенных на бёдра штанов подышать свежим воздухом.

Людмила этой моды не понимала — светить голой задницей из-под наполовину сползших брюк. И тихо радовалась, что её Соньке ещё мало лет, и пока её худая попка приобретёт такие вон, к примеру, как у идущей впереди девушки, формы, мода эта стриптизная, даст бог, сойдёт на нет. Девушка, шедшая впереди, вильнула полуоткрытыми ягодицами, мелькнула загорелой спиной — короткий топик больше походил на лифчик — и нырнула в метро «Боровицкая». Людмила пошла следом, и девушка, будто дразня, какое-то время так и маячила перед глазами. Но вскоре они разминулись: полуголая нимфа пошла на «Бровицкую», а Людмила, пройдя насквозь всю станцию «Библиотека имени Ленина» (можно было и верхом идти, но под землёй прохладнее), вышла к платформе «Александровский сад». Ей предстояло доехать до «Багратионовской» и у сценариста, умудрившегося схватить ангину в такую жару, взять сценарий фильма, с которым они сейчас возились.

Навстречу валила толпа с прибывшего поезда, но Людмила на него не успела — двери закрылись буквально перед носом. И она осталась ждать следующего, стоя на краю платформы. Та оставалась пустой совсем недолго: народу по случаю окончания рабочего дня валило порядочно, проходить к левому концу, тянувшемуся вдаль коридором, большинству было лень. И к тому времени, как с той стороны показался зелёный лоб прибывающего состава, за спиной у Людмилы топталась и жарко колыхалась плотная толпа желающих уехать. Она подумала, что после встречи со сценаристом нужно забежать на рынок, купить овощей для окрошки. Аркадий должен завтра приехать, а он ничего другого в такую жару есть не соглашается… И тут сильный толчок в спину сшиб её с ног.

Людмила свалилась вниз на рельсы, приземлившись на четыре конечности. Позади и сверху истошно завизжали, и дальше всё происходило одновременно: надвигавшаяся тёмная морда электровоза, всплывшие в памяти инструкции из газеты, что нельзя хвататься за край платформы — она под напряжением, и бросок ничком на шпалы, потому что спастись от отчаянно визжавшего тормозами электровоза можно было только у него под брюхом.

А потом вдруг сразу, как в кино или мультфильме, она оказалась не на воняющих чем-то техническим шпалах, а на стуле в небольшой комнатке. Перепуганная девчонка в серой униформе стояла перед ней со стаканом воды, а чья-то рука в белом рукаве совала под нос ватку, резко воняющую кошачьей мочой. Запах ударил, словно пощёчина, Людмила вздрогнула и отвернулась.

— Ну, слава богу, оклемалась! — сказала толстая тётка в белом халате. Рука с ваткой принадлежала ей.

— Г-где я? — Людмила силилась вспомнить, что это за люди, что за комната и почему у неё так сильно болят колени и ладони. Она посмотрела на руки: ладони были ободраны и кровоточили. Заглянула в запах цветастой юбки — колени кровоточили тоже.

— Здрасте-пожалста, не отошла, что ли? — посмотрела на неё тётка в белом. — В метро ты, деточка, из-под поезда тебя достали. Ты чего сиганула, жить, что ли, надоело?

— Сиганула? Нет! — Людмила наморщила лоб, вспоминая. Жара, полуголая девчонка, двери захлопнулись, толпа позади, сильный толчок в спину… — Меня столкнули, — недоумённо проговорила она, сама не веря своим словам.

— Эти могли, — тётка в белом ей, напротив, поверила. — Все и так полоумными здесь, в метро, делаются, а тут ещё мозги всем жарой пережарило. Ладно, деточка, отсюда выберешься, первым делом в церковь дуй, свечку ставь своему ангелу-хранителю.

— А поезд … не доехал? — теперь Людмиле вспомнилась тёмная морда электровоза, и по спине пробежал озноб.

— Почти доехал, у него тормозной путь длинный, твоё счастье, что ты сиганула возле первого вагона. Хорошо, что сообразила лечь вдоль рельсов, как раз поездом тебя слегка накрыло, но не зацепило.

— На пятнадцать минут напряжение отключали, пока вас вытаскивали. Я так испугалась, думала — всё! — подала голос девушка в униформе и нервно глотнула воды.

— Думала она, — фыркнула тётка-врач. — Много вас развелось таких вот, думающих. Вон, прыгунья наша цела-целёхонька, синяки и ссадины не в счёт, а я на всяких впечатлительных полбутылки корвалола извела. Тебе ещё дать, что ли?

— Не надо, я уже в порядке, — дёрнула шеей дежурная.

— Здравствуйте! Сержант Никишкин, — сказали от двери, и Людмила медленно перевела взгляд на вошедшего в комнату милиционера. — Что же вы, гражданочка, под поезда прыгаете? Знаете, какие убытки несёт метрополитен из-за таких граждан, как вы?

— Нет, — Людмила не знала. Сержант тоже точно не знал, и поэтому сымпровизировал.

— Миллион… долларов… в минуту.

— Вы что, хотите их с меня удержать? — вяло удивилась Людмила.

— А у вас что, есть что удерживать? — весело сдвинул фуражку на затылок милиционер.

— Нет. Меня столкнули…

— А вот про это вы мне сейчас подробно всё расскажете, а я запишу. Лен, ты бы шла на платформу, там поезда без тебя отправляются, как бы опять чего не вышло.

— Ой, — сказала дежурная, поставила стакан на стол и исчезла.

— Фамилия, имя, отчество? — спросил Людмилу сержант, пристроив на краю стола чистый лист бумаги, и приготовился записывать.

— А воды мне можно? — Людмила перевела взгляд на врача. Та кивнула и плеснула в оставленный дежурной стакан газировки из пластиковой бутылки. Людмила залпом выпила тёплую воду.

— Так как вас зовут? — терпеливо дождался милиционер.

— Людмила Романова… То есть, нет, Людмила Богатова…

— Так Романова, или Богатова? — не понял сержант Никишкин. — Паспорт можно ваш посмотреть?

— Паспорт? Он в сумке, — Людмила оглянулась, отыскивая свою летнюю сумку из светлой соломки.

— Украли, — понимающе кивнула врач. — Вот сволочи, мародёры проклятые.

— Проживаете где, вы москвичка? — продолжал милиционер.

— Да, — кивнула Людмила. И тут сожаление по украденной сумке и обида на неизвестных сволочей-мародёров, которые её обворовывали, пока она лежала на рельсах и ждала смерти, острым лезвием вспороли ватную тупость, забивавшую голову. Её затрясло, и она обеими руками зажала рот, стараясь удержать полезшие наружу рыдания.

— Так, пошла реакция, — вздохнула врач и протянула Людмиле таблетку, — на, проглоти, успокоительное.

Людмила помотала головой. Чтобы проглотить таблетку, нужно было убрать руки от губ. И в этом случае, она чувствовала, крик, который она сейчас глотала и которым давилась, вырвался бы наружу и некрасиво бы бился о стены этой небольшой комнатки.

В открывшуюся дверь заглянула девушка-дежурная.

— Вот, пассажиры под скамейкой нашли, мне отдали, — она протягивала сумку из светлой соломки. — Ваша?

«Моя», — кивнула Людмила, всё ещё удерживая крик руками. Крупная дрожь постепенно превращалась в мелкую тряску.

— Разрешите? — спросил милиционер, она опять кивнула, и он раскрыл сумочку, заглянул и потряс над столом. Из сумки выпала одинокая визитка — единственное, что оставили Людмиле неизвестные мародёры. Кошелёк, мобильник, паспорт, ключи от квартиры и косметичка — всё это кануло в неизвестность.

— Муж на час, любые услуги, профессиональный подход, цены доступные, — прочитал сержант и присвистнул. — Ничего себе, люди деньги зарабатывают.

— Это мастер, он мне смеситель ставил, — истерика прошла, и Людмила смогла заговорить. — Там, на обороте его имя и телефон записаны.

Милиционер кивнул, достал свой мобильник и набрал номер, сверяясь с визиткой.

— Гражданин Захаров? Сержант Никишкин, милиция метрополитена. Скажите, знакомы ли вы с гражданкой Людмилой Романовой либо Людмилой Богатовой? Нет, их не двое, это одна гражданочка. Она тут у нас под поезд попала, и теперь имени своего вспомнить не может. А документы у неё украли, и только этот ваш телефон и остался. Мы? На Александровском саде. Нет, цела ваша знакомая, только не в себе малость. А, хорошо, это в комнате дежурной в конце платформы… Приедет сейчас за вами ваш муж на час, — сказал милиционер, отключая телефон.

— Он не муж, он мастер, — попыталась спорить Людмила. На споры сил не было, и она сказала, прикрыв глаза, — пишите ваш протокол, я могу говорить.

Мужчина приехал очень быстро — дотошный милиционер как раз дописал, что Людмила никого подозрительного рядом с собой не видела и того, кто её столкнул с платформы, опознать не сможет. И в тот момент, когда она подписывала протокол — руки всё ещё тряслись, и подпись получалась непохожей — в комнату дежурной вошёл высокий худощавый блондин с гладко зачёсанными, собранными в хвост волосами.

— Что вам, гражданин? — посуровел от неожиданности милиционер.

— Я Игорь Захаров, я за Людмилой приехал, — кивнул блондин в сторону Людмилы. И только теперь Людмила его узнала. У них дома он работал в сером комбинезоне и синей бандане, повязанной почти до бровей, и образ того мастера, чьё имя она бы и не вспомнила, если бы не визитка, плохо вязался с довольно стильной внешностью вошедшего. Он походил не на сантехника, а, скорее, на какого-нибудь режиссёра. Или дизайнера. Или архитектора. В общем, на человека, который работает головой, а не руками. Людмила вяло удивилась, какие фортеля выкидывает её сознание. Номер мобильного телефона собственного мужа забыла, а ассоциации всякие, кем мог быть этот Игорь Захаров, лишь бы не сантехником, выстраивает.

— Здравствуйте, — она вспомнила, что нужно поздороваться. — А я под поезд… упала.

— Бывает, — кивнул Игорь, и посмотрел на милиционера, — что от меня требуется?

— Ничего особенного. Подтвердить личность гражданки Богатовой, место её проживания. Да, и ваши документики позвольте посмотреть.

— Документы в машине остались. А личность Людмилы я подтверждаю, и адрес могу сказать: улица Профсоюзная, — он назвал дом и квартиру.

— Всё верно, — кивнул милиционер, сверяясь с записями в протоколе. — Ладно, назовите ваше имя-отчество и телефон, по которому с вами можно связаться.

Игорь назвал.

— Отлично, у меня всё, можете забирать потерпевшую, — разрешил милиционер. А Игорь подошёл к стулу, на котором сидела Людмила, и спросил.

— Людмила, поехали?

— Куда? — попыталась она сконцентрироваться на вопросе.

— Домой. Или в больницу. Куда вам нужно?

— В больницу ей не нужно, кроме ушибов повреждений нет, а ссадины дома зелёнкой смажете, — встряла наблюдавшая за происходящим врач. — Если только прививку сделать противостолбнячную… На всякий случай. А заторможенность эта пройдёт к утру — пусть валерьянки выпьет и как следует отоспится за выходные.

Домой… В больницу… Прививку… Отоспится… Слова зажужжали пчёлами, и Людмила прикрыла глаза, пытаясь сообразить, что ей делать. Прежде всего, выйти на воздух из этого подземелья, вот что!

— Отведите меня наверх, — попросила она Игоря, и тот, кивнув, протянул ей руку. Она подала свою, стараясь не потревожить ссадины. Его ладонь была твёрдой и шершавой от сухих мозолей. И наверное от этого она показалась Людмиле единственно реальной в том кошмарном сне, что ей сейчас снился, и она ухватилась за неё, насколько позволили саднящие ладони, в надежде, что эта рука её сейчас из сна вытащит.

Игорь, придерживая за локоть, вывел женщину на платформу и повёл вдоль длинного состава, куда торопливо садились люди. Они двое шли навстречу редеющему потоку и почти дошли до поворота на лестницу, ведущую в верхний вестибюль метро, когда вагоны дернулись, поехали и загрохотали, набирая скорость. Людмила вцепилась в руку провожатого, несколько секунд остановившимся взглядом смотрела на мелькавшие вагоны, и тут ей стало темно.

А потом Людмила почувствовала, что заду её жёстко, а спине — хорошо. Сознанию потребовалось ещё несколько секунд, чтобы понять: она сидит на чём-то твёрдом и прохладном, а спиной опирается о что-то упругое и живое. Она открыла глаза и попыталась разобраться. Так, почему она сидит в метро на ступеньках? И что за мужчина придерживает её за плечи?

— Вы кто?

— Игорь Захаров, — он слегка отстранился. — Вам лучше? Идти можете?

— Да, могу, — прислушалась к себе Людмила. Мужчина встал и протянул ей руку, и от этого жеста память вернулась окончательно: она чуть не попала под поезд и это — Игорь, «муж на час».

Они поднялись по ступенькам наверх, вышли рядом с библиотекой и, пройдя чуть в сторону, оказались возле светло-серой «Тойоты». Игорь пискнул брелком, отключая сигнализацию, и помог Людмиле забраться на переднее сидение. В машине, хотя она и стояла в тени стены, было душно.

— Ну, вы решили, куда вас отвезти? — спросил Игорь, включая кондиционер. — Домой?

— Домой, — кивнула Людмила, а потом вспомнила, — ой, нет, домой не получится, у меня ключи украли.

— Тогда вам обязательно нужно замки поменять, — сказал Игорь, дожидаясь, пока Людмила придумает, куда её отвезти. Та перебирала варианты. Получалось, что в результате этого нелепого происшествия ей либо замки нужно высаживать, либо искать, где переночевать. Сонька на Ставрополье у бабушки, Аркадий приедет только завтра к вечеру, вторые ключи у него. Можно бы к Настёне с Василием поехать, те как раз в санаторий позавчера улетели, и ей ключи от своей квартиры оставили, чтобы Людмила цветочки поливала. Но их ключи — у неё дома, а туда она не сможет попасть до завтра. Попроситься к кому-нибудь с работы? Можно было бы к Лидуше, она одна живёт… Или к Нине? Вот только в Фонде разбежались все уже давно, номера телефонов сгинули вместе с мобильником, а на память она их не помнит. Может быть, к Варваре поехать? Хоть и нелюбимая, но родственница. Или всё-таки замки в квартире ломать? Мастер, вот он, рядом.

— Знаете, у меня получилось два варианта: либо как-то открывать двери, либо дождаться, когда муж вернётся из поездки, — сообщила она Игорю.

— Какие у вас двери, напомните, — попросил Игорь.

— Ну, железные, тяжёлые такие. Там три замка и специальные защёлки, — сказала Людмила, понимая, что открывать их двери без ключей — та ещё морока.

— Точно, вспомнил, сейфовые двери с повышенной защитой. Их просто так не вскроешь, ломать придётся. Запасные ключи есть?

— Есть, у мужа на работе. А он вернётся только завтра к вечеру, — вздохнула Людмила. — Ладно, поехали к Варваре, она на улице Лобачевского живёт. Попрошусь переночевать, одну ночь как-нибудь выдержу.

Всю дорогу, пока ехали на улицу Лобачевского, Людмила старалась настроить себя на встречу с Варварой. Сестру Аркадия она не любила. И не из собственной вредности — у неё обычно получалось договариваться с людьми. Сама Варвара отчего-то испытывала к невестке стойкую неприязнь, держалась с ней подчёркнуто сухо и если случалось пересекаться из родственных соображений, нет-нет, да и подпускала в Людмилин адрес какие-нибудь шпильки, намекая, что та — замужняя клуша, не способная на вольный полёт. Сама Варвара считала себя на полёт способной. Она никогда не была замужем, жила одна, и время, которое у замужних женщин обычно занимает семья, тратила сугубо на себя, любимую. Ездила по миру, ходила на какие-то тренинги, выставки, тусовки. Причём, всё у неё было с закавыкой. Если путешествия, то в индийские аюрведические центры или к мексиканским шаманам, если тренинги — то какого-нибудь осознанного дыхания или спонтанной двигательной импровизации, если выставки — то тибетских мандал, если тусовки — то каких-нибудь йогов, кришнаитов или суфистов. Заработки — а Варвара держала собственную нотариальную контору — позволяли ей вести такой образ жизни. Людмила её не понимала и даже осуждала потихонечку, впрочем, ничем не выказывая Варваре своего осуждения. Но с подругой Настёной они нет-нет, да и сплетничали о причудах сестрицы Людмилиного мужа, удивляясь, до чего может дойти бездетная и безмужняя баба, которой некуда девать время и деньги. И хотя инициатором таких разговоров обычно была Настёна, Людмила тему поддерживала, и, сплетничая, как бы избавлялась от послевкусия надменности и презрения, которыми её обдавала Варвара. Вот и сегодня утром, Варвара звонила, спрашивала Аркадия и разговаривала с Людмилой слегка высокомерно. А вечером, пожалуйста, она к Варваре как раз и заявится во всей красе: руки ободраны, колени сбиты, одежда в каких-то мазутных пятнах.

До улицы Лобачевского они доехали за двадцать минут.

— Вот сюда, — Людмила показала, куда заезжать, и «Тойота» Игоря, проехав через арку во двор, остановилась у углового подъезда. Игорь помог женщине вылезти из машины и пошёл вместе с ней к подъезду. Подойдя к двери, она набрала на домофоне номер нужной квартиры. Домофон попиликал, сколько смог, и затих — на том конце никто не откликнулся.

— Нет её, — растерялась Людмила. Почему-то то, что Варвары не окажется дома, ей в голову не приходило. Надо же, так всю дорогу настраивалась на неприятную встречу, а та, как по заказу, и не состоялась. — Может быть, в магазин вышла? Или на работе задержалась? Но вы, Игорь, не ждите меня, поезжайте! Я её тут, во дворе дождусь!

— Какой двор после этого вашего… происшествия, — внимательно взглянул ей в лицо Игорь. — А если эта ваша родственница уехала на выходные?

— Вообще-то могла… — опомнилась Людмила. — А что же мне делать? У меня ни денег, ни документов, ни ключей…

— Садитесь, поехали, — решил Игорь, и она послушно села обратно в машину, и только когда «Тойота» выехала со двора и помчалась куда-то, спохватилась.

— Если вы везёте меня к себе, то я не согласна! Я лучше на вокзале переночую!

— Лучше, чем что? — весело взглянул на неё Игорь.

— Лучше, чем под одной крышей с чужим мужчиной!

— А чего вы взяли, что я везу вас под свою крышу? — хмыкнул он, и Людмиле стало неловко. — Вообще-то я хотел вас к своим старикам отвезти, они на даче живут в Луговой. Переночуете, поживёте денёк на свежем воздухе, от шока оправитесь, может быть, телефоны нужные вспомните…

— Я помню уже, и домашний, и рабочий, и мобильный Аркадия. Только что в том толку? Всё равно муж раньше завтрашнего вечера в Москву не вернётся — он сегодня поездом выехал. И в том, чтобы сейчас его ставить на уши не вижу смысла.

— Ну, вот и поживёте пока спокойно у моих стариков, — кивнул Игорь.

Посёлок, куда её привёз Захаров, оказался очень уютным: с высокими старыми деревьями, аккуратными улицами, застроенными разномастными некичливыми домами. Бревенчатый домик, возле которого остановилась их машина, был очень мил и утопал в зелени: в кустах сирени, жимолости, в каких-то причудливых вьюнах, скрывших забор под навесом из широких, сердечками, листьев и украсивших его поверху белыми пушистыми султанчиками соцветий. Никаких грядок Людмила, оглядывая участок из-за забора, не увидела — трава, цветы и дорожки, сложенные из круглых древесных спилов.

— Анна Николаевна! Сергей Савельич! — крикнул Игорь, и она удивилась. Она успела решить, что старики — это его родители. А он, выходит, привёз её к чужим людям.

Из-за дома показалась полная женщина лет за шестьдесят, вытиравшая руки передником.

— Ой, Игорёк приехал! — обрадовалась она. Потом заметила Людмилу и улыбнулась уже ей. — Здравствуйте! Ты с гостьей сегодня?

— Это Людмила, — объяснил Игорь, пропуская Людмилу вперёд. — У неё неприятности и ей нужно где-то побыть до завтрашнего вечера. Анна Николаевна, можно у вас?

— Да хоть пусть всё лето живёт, — всплеснула руками Анна Николаевна. — Комната всё равно пустая стоит, ты же всё никак к нам не соберёшься!

— Анна Николаевна, ну дела никак не отпускают, вы же знаете, — приложил руки к груди Игорь. — Сейчас сплошь ремонты, самый сезон!

— Ох, Игорёк, всё равно всех денег не заработаешь, — шутливо пихнула его в плечо хозяйка. — До завтра-то хоть побудешь?

— Не могу, Анна Николаевна, вот честное слово, никак, — повинился Игорь. — Но окрошку вашу останусь поесть!

— Ну что прикажете делать с этими мужчинами? — спросила Анна Николаевна у Людмилы, как бы приглашая её в сообщницы. — Одна еда на уме! Мой Савельич тоже, пока не поест, ни о чём другом и думать не может! Проходи, негодник, и знакомую свою приглашай. Проходите, Людимила, хотите, я вам сарафан дам переодеться? Сейчас Савельич вернётся, как раз за стол и сядем.

— А где он, Анна Николаевна? — спросил Игорь, пропуская Людмилу в дверь веранды. Дверь состояла из стеклянных прямоугольников, вставленных в некрашеную, но покрытую лаком деревянную раму. Сама веранда изнутри была обшита деревянными планками, тоже не крашенными, а лишь гладко отполированными.

— Да в магазин за хлебом пошёл. Ты же знаешь, он окрошку только с «Бородинским» признаёт. Да вы руки мойте, садитесь. Я вам малины дам.

Людмила сменила свою пахнущую бедой одежду на свободный ситцевый сарафан, выданный ей хозяйкой. Он был великоват, пришлось подвязывать поясом и скреплять булавкой лямки, но зато — чистый. Переодевшись, она помыла руки под притулившимся в углу веранды краном. Потом села за круглый, покрытый светлой клеёнкой стол. Съела несколько крупных, сизоватых, словно подёрнутых дымкой, ягод поданной хозяйкой малины. И вдруг ощутила такой покой, который ощущала, наверное, в детстве. Она попыталась вспомнить, когда же ей так хорошо, так покойно было в последний раз, но тут в двери вошёл крупный старик, и всё завертелось. Старик принялся обниматься с Игорем, Анна Николаевна начала знакомить его с Людмилой, объяснять, что это подруга Игоря, что она поживёт у них с недельку, Людмила пыталась объяснить, что она не подруга и поживёт до завтра, но никто никого толком не слушал. Потом все как-то расселись за столом, Анна Николаевна разлила по глубоким керамическим мискам окрошку. И когда Людмила откусила от ржаной горбушки и съела первую ложку пахнущей зеленью, щиплющей язык и отдающей хреном окрошки, ощущения покоя вернулось. И ей действительно захотелось пожить здесь недельку. Пусть даже её при этом принимают за подругу мастера Игоря, «мужа на час».

Как ни хотелось ему задержаться у стариков, Игорь заставил себя уехать. И не только потому, что работа завтра на объекте начиналась с семи утра. За выходные, пока заказчик с семейством жил у знакомых на даче, требовалось сменить трубы, установить унитаз с бачком, выкинуть старую ванну и взамен смонтировать душевую кабину со всем сопутствующим оборудованием. Возня предстояла глобальная, Игорь даже позвал в напарники Серёгу-слесаря, который как раз находился в межзапойном периоде, а значит, был на пике собственной формы. И теперь ему ещё раз нужно было проверить, настроился ли напарник на ударный труд. Так вот, Игорь поспешно уехал от стариков не только из-за Серёги: он сбежал от Анны Николаевны, которая всерьёз решила, что Людмила — его женщина, и хлопотала над ней соответственно, и даже спросила шёпотом, не обидится ли та, что он её одну ночью оставил. Пришлось, рассказать Анне Николаевне всё, как есть. И про то, что знакомство у него с Людмилой весьма поверхностное, и про то, что поездом её чуть не задавило, и про то, что кроме него о женщине в ближайшие сутки позаботиться некому.

Анна Николаевна слушала, ахала, всплёскивала руками, с жалостью поглядывала на Людмилу, сидевшую на лавке у палисадника и подставлявшую лицо закатному солнцу, обещала присмотреть за бедняжкой. А потом вдруг выдала, что тем более нельзя её после пережитого ночью одну оставлять. И что они с Игорем — красивая пара. В общем, пришлось сматываться, пока не началось.

Игорь усмехнулся, поворачивая к московской кольцевой дороге. Ох уж эта Анна Николаевна, никак не угомониться! Всё старается ему невесту найти. Делает это наивно и трогательно, как бы невзначай рассказывая, что к соседке через два дома племянница погостить приехала, очень милая женщина, очень! Ветеринарным врачом работает. И не замужем. Или зазывая на свой день рождения какую-то свою бывшую коллегу с дочерью, недавно развелась с мужем-алкаголиком и теперь — совершенно свободна! Что-то такое она наверняка рассказывала и этим кандидаткам в невесты, потому что разведённая дочка коллеги за столом жеманничала со страшной силой, даже ножом орудовала, оттопыривая мизинец. И слова произносила особенным голосом, видимо, манеры демонстрировала. Игорь тогда не высидел до конца обеда и удрал по-английски, не прощаясь, отчасти понимая, отчего спился бывший муж этой дамочки. Да и вторая кандидатка, соседская племянница-ветеринарша, когда они встретились у магазина, поздоровалась с многозначительными интонациями и смотрела с вызовом, будто ожидая от него неких поступков.

Теперь вот старушка решила, что они с Людмилой пара. И так расстроилась, когда он объяснил, что женщина замужем! Хотя, конечно, муж у неё тот ещё гусь… Игорь хорошо помнил этого типа — на морде просто крупными буквами написано: «Я — очень важная персона!» Когда этот её муж открыл дверь и спросил барственным тоном «Вы к кому, милейший?», Игорь еле сдержался, чтобы не ответить «К супруге вашей, уважаемый». Он вообще не ожидал, что дверь откроет мужчина: звонила ему, договаривалась о работе и объясняла, что надо сделать, женщина. Он так и решил для себя, собираясь на вызов: очередной одинокой тётке потребовались в хозяйстве мужские руки. А может быть, и не только руки… Хотя нет, в случае с Людмилой уже по телефону было ясно, что у женщины на уме только замена смесителя.

Игорь усмехнулся, вспоминая все эти казусы, которые с ним случались за последнее время. Когда он подхватил чью-то идею про «мужа на час», подсмотрев в метро объявление и сделав подобное, но с номером своего телефона, и так же расклеив его на дверях вагонов, он как-то не подумал, что его поймут превратно. И в первое время даже злился, когда ему стали названивать женщины, уточнять игривыми голосами, насколько далеко заходят его услуги и намекать, что муж — это гораздо большее, чем вбитый гвоздь или отремонтированный кран. Одна такая «жена» попыталась расплатиться натурой, попросту скинув с себя шёлковый халат… Перед этим она сновала в этом халате из кухни и обратно, пока он собирал ей кухонные шкафчики, и нагибалась, демонстрируя вываливающиеся полушария грудей, и шептала томно «Ах, вы так красиво работаете, как артист! Обожаю мужчин, которые умеют красиво работать!» Потом она зазвала его в спальню «посмотреть, почему мигает бра». Он пошёл — может, и вправду мигает. Там хозяйка скинула свой халат и посмотрела на него призывно (не на халат, ясное дело, на Игоря). Пришлось сообщать ей скучным голосом, что он с заказчицами не спит, даже с такими, как она, неземной красоты. Так что извиняй, хозяйка, с тебя тысяча рублей.

Ох, и обиделась та дамочка! Просто пятнами пошла пунцовыми! Швырнула ему деньги, прошипела что-то про импотентов и «голубых», из-за которых нормальным бабам и жить не с кем. А он и не спорил. Голубой, так голубой. Импотент, так импотент. Вике он перестал быть нужен, так какая теперь разница.

На въезде с кольцевой в город образовался небольшой затор, и Игорь полз по соседству с ярко-жёлтым «Вольво»-кабриолетом. Верх машины был опущен, и было видно, что за рулём — мальчишка, раздувшийся от крутизны своей «тачки». Он вальяжно развалился в чёрном водительском кресле, небрежно придерживая руль левой рукой и пренебрежительно оглядывая своих менее крутых соседей по движению. «Что, сынок, папа подарил? Или тётенька богатая?» — усмехнулся одними глазами Игорь, перехватив один из таких взглядов «крутыша». «Интересно, как бы ты глядел, если бы тебя, такого лощёного, на годик к нам в детдом закинули на перевоспитание? Впрочем, чего это я. Живи, малыш, и радуйся, пока есть возможность».

На втором светофоре жёлтый кабриолет потерялся из виду, и Игорь тут же о нём позабыл, вернувшись мыслями к Людмиле. Точнее, к её супругу, который надувался так же, как этот юнец в кабриолете.

— Аркадий, это мастер, я вызвала смеситель поменять, — сказала тогда Людмила, появляясь за спиной этого типа. — Проходите, пожалуйста.

Игорь прошёл, слегка подвинув типа, который почему-то не спешил впускать его в квартиру и смотрел с подозрением. Поэтому Игорь решил его игнорировать.

— Показывайте, что делать, хозяйка.

— Меня зовут Людмила Богатова, — представилась она, и это было странно, обычно в домах, где он работал, ему не представлялись.

Людмила показала, что делать. Старый смеситель, страдавший серьёзным недержанием — вода подтекала и из вентилей, и из переключателя душа — нужно было сменить на новый. Новый, кстати, был очень удачным, с керамическими втулками и хорошим рассеивателем, дававшим тугие струи. И при этом — отечественным, а не дешёвой китайско-турецкой подделкой. Дорогой германский, или итальянский смеситель этому семейству, судя по облезлости остальной сантехники, явно был не по карману.

— Кто вам так удачно смеситель купил? Муж? — не удержался Игорь от похвалы, сразу простив её мужу надменную физиономию.

— Нет, что вы, Аркадий ничего в этом не смыслит, он адвокат, — смутившись, объяснила ему хозяйка, как будто «адвокат» и «неумеха» — синонимы. — Это Василий, муж моей подруги, посоветовал купить. А просить его устанавливать как-то не удобно…

— Понятно, — кивнул тогда Игорь. — Вообще-то вам и раковину не мешало бы поменять, вон, треснула, может начать протекать.

— Да, наверное, заменю, может, чуть позднее. У нас и крышка на унитазном бачке расколота…

— Ну, так зовите, если что, сделаю. И купить помогу, — предложил Игорь.

Со смесителем он справился за час с небольшим, получил свои деньги, отказался от чая и оставил Людмиле визитку с телефоном. Он всегда так делал, чтобы клиент, в случае чего, мог его порекомендовать друзьям-знакомым. Впрочем, в этом случае ему ещё и хотелось, чтобы она ему позвонила. И не только из-за работы. У Игоря тогда мелькнула шальная мысль, что вот с этой женщиной можно было бы развить отношения дальше рамок «хозяйственного обслуживания». Наверное, душа требовала хотя бы такой компенсации пренебрежения, которым встретил Игоря её супруг. Супруг этот, кстати, так и не вышел из комнаты, полностью свалив на жену все «разборки» с мастером. А визитка эта сегодня вдруг всплыла вот таким вот странным образом… И он, пусть не сразу, но вспомнил миловидную заказчицу Людмилу Богатову.

И раз так уж случилось, что был он неподалёку, на Остоженке — оценивал одному деятелю, затеявшему евроремонт в бывшей коммуналке, во сколько обойдётся замена электропроводки — то отчего же не помочь, не подбросить женщину до дому, раз уж ей так не повезло. И вот — помог, ввязался в историю… Хотя, вполне вероятно, бабка эта, в метро, страдала каким-нибудь маразмом.

Игорь ещё раз вспомнил, как это было: Людмила смотрит на мелькающие вагоны и вдруг сначала деревенеет, а потом начинает плашмя валиться на пол, и он еле успевает её подхватить. Потом, понимая, что оставить её нельзя, а врача отсюда не дозовёшься, усаживает женщину на ступени близкой лестницы и обнимает за плечи, чтобы не падала. И тут к нему подходит плохо одетая бабка-побирушка.

— Сынок, дай бабушке на хлебушек!

— На, мать, возьми, — нашаривает он в кармане пятьдесят рублей.

— Спасибо, сынок, — старуха проворно прячет купюру где-то под вытянутой кофтой. — А я видела, что с твоей женой приключилось.

— Да, я знаю, она с платформы упала, — кивнул Игорь.

— Нет, её парень один толкнул. Щуплый такой, маленький, в майке растянутой. Толкнул, сумку выхватил и ушёл.

— Убежал, наверное? — уточнил Игорь, не очень-то веря, что старуха что-то там могла увидеть в этой толчее.

— Нет, ушёл. Спокойно, как будто он тут не при чём. Сумку тут вот обшарил, всё в пакет преложил, у него был с собой, зелёный такой, а сумку у стенки бросил. Это я её подобрала и отдала дежурной.

— Спасибо, мать. А как парень, говоришь, выглядел?

— Худой, маленький, на голове шапка эта, как они все носят, с козырьком…

— Бейсболка.

— Ага, она. Трусы такие длинные, до колен, майка чёрная, вся растянутая. А пакет — зелёный такой и буквы на нём: ФИН.

— А милиции рассказала?

— А что мне та милиция, зарплату платит? — поджала губы бабка, Игорь понял намёк и полез в карман.

— На, мать, тебе ещё полтинничек. Пацана, в случае чего, узнать сможешь?

— Пацана? Не-ет, он козырёк прямо на лицо надвинул. Вот шапку эту его узнаю. И пакет тоже.

Тут Людмила завозилась, приходя в себя, и Игорю стало не до бабки. А потом началась суматоха с тем, что Людмиле негде ночевать и её нужно куда-нибудь устраивать. И вот теперь, возвращаясь к себе на Живописную улицу, он опять вспомнил бабку. Интересно, померещилось старухе, или Людмилу действительно столкнули неслучайно? Какой-нибудь сволочной наркоман, таким вот образом добывающий себе деньги на «дозу»? Да, не повезло тебе, Людмила Богатова, не твой сегодня день.

Людмила лежала в чужой постели и не могла уснуть. Мешали сверчки за окном. Кровать, где она спала, стояла в крошечной комнатке под крышей, хозяйка назвала её «мансандрой». Так и сказала: «Людочка, я тебе в мансандре постелю», а ей и неудобно было поправить. Маленькое окошко под косым потолком по случаю жары было выставлено, и вместе с живительной ночной прохладой — да, это вам не Москва, где днём раскалённый асфальт не успевает остыть за ночь — в комнату проникали ночные звуки. Короткий кошачий мяв, перестук далёкой электрички. И многоголосое оголтелое цвиркание.

Сверчки звучали точно так, как цикады в Ставрополе. У них там был свой дом, и Люда летом, в жару, спала в саду на поставленной в винограднике железной кровати. И вот так же стрекотали сверчки, и воздух пах «ночной красавицей» — так бабушка называла мелкие белые цветы, которые будто светились в ночи и издавали одуряющий аромат.

Такой же аромат они издавали в ночь, когда к ней под виноград пришёл Аркадий. Ей было восемнадцать, она хотела стать учителем и перешла на второй курс местного педагогического института. Аркадию было двадцать пять, он учился на юриста и приехал в Ставрополь на преддипломную практику. Они познакомились в парке на дискотеке, весёлая смешливая провинциалка Людочка и серьёзный важный москвич Аркадий. Он пошёл её провожать тогда после танцев, и всю дорогу рассказывал, в каком престижном институте он учится, какие книги читает, с какими людьми знается и какими важными делами занимается. Людочка слушала его, замирая от масштабов открывавшейся перед ней личности. Масштабы были столь значительны, что Аркадий время от времени сам себя тормозил: «Ну, ты этого не поймёшь». Людочка не спорила. А мысль, что мог бы попробовать объяснить, вдруг бы и поняла, давила в самом зародыше — он взрослый, он москвич, он лучше знает. И продолжала слушать, кивать и ахать даже после того, как спотыкалась об это его «не поймёшь», изредка вставляя и свои рассказы об институте, о городе, о маме, школьной учительнице, о папе-водителе, об их доме и уютном дворике, где ей так славно спится в винограднике.

Людочка готова была вот так гулять с ним хоть до утра, но дома нужно было быть ровно в двенадцать, иначе папа мог в следующий раз не пустить на дискотеку. Такой у неё с отцом был договор. Аркадий проводил её до калитки, задержал на минуту и даже пытался обнять, но девушка выскользнула из его рук, понимая, что времени до «часа икс» уже не осталось. И действительно, большие настенные часы уже начали отсчитывать удары, когда она вбежала в дом. Отец хмыкнул, но ничего не сказал, и Людочка отправилась в виноградник грезить о сегодняшнем знакомом. Надо же, такой умный, взрослый, москвич, и весь вечер провёл с ней, Людочкой. Девчонки полопаются от зависти, Танька, вон, Сковородникова, так глядела, что будь Людочка соломенной, вспыхнула бы и сгорела! Она засмеялась в темноте и потянулась истомно, и тут перед ней возник Аркадий. Она впоследствии пыталась восстановить в памяти, как всё случилось, но там была какая-то каша из его бормотания, горячих влажных ладоней на её теле, сырых поцелуев, которыми он закрывал ей рот, тяжести его тела и пронзительной боли, которая заставила её закричать.

— Тихо ты! — зашипел Аркадий, скатываясь с кровати. — Предупреждать надо было!

«О чём это он?» — Людочка вынырнула из хаоса чувств и событий. Расставание с девственностью произошло так неожиданно и быстро, тело настолько переполнилось новыми ощущениями — одновременно пустотой и наполненностью, болью и лёгкостью, затишьем и бурлением — что она будто потеряла себя на несколько минут. «Накройся» — велел Аркадий, натягивая джинсы, и Людочка натянула покрывальце до самой шеи. Надо же, вот и случилось, она стала женщиной. А Аркадий, получается, теперь её муж.

— Аркаша, а когда мы поженимся? — спросила она, наблюдая, как парень, чертыхаясь, возиться с застёжкой.

— Что ты сказала? — вздрогнул он.

— Она спросила, когда свадьбу играть будем, — сказал, выходя из-за зелёной стены отец, и Люда ойкнула, укрываясь покрывальцем с головой.

— Э… простите, — растерялся Аркадий.

— Бог простит, — сообщил отец. — Во вторник загс в десять утра открывается, я предупрежу заведующую, чтобы долго не тянули, побыстрее вас расписали. Люд, тебе двух недель хватит подготовиться?

Она промолчала, потому что от стыда перехватило горло. Но ей хватило бы и двух дней. Да что там, двух часов бы хватило: разве не понятно, что их с Аркадием свела судьба? И он тот самый суженый-ряженый, на которого они с девчонками гадали на Святки, бегая и приставали к прохожим мужчинам, спрашивая их имена. Правда, Людмиле тогда попался какой-то Егор, но откуда в их захолустье было взяться Аркадию?

— Позвольте, не знаю вашего имени отчества, но я сам решу, когда и на ком мне жениться! — сказал Аркадий, а отец ответил:

— А ты что, девчонку обесчестил, и не решил ещё, что ли? Так решай скорее, или в институт тебе написать, в комсомольскую организацию, чтобы подсказали?

— Не надо никуда писать, — сказал Аркадий после паузы. — Я прошу руки вашей дочери.

— А меня Михал Трофимычем зовут, — сказал отец.

Свадьба у них получилась шумной и весёлой, столы поставили тут же, во дворе, почётным гостем был Юрий Иванович, директор управления, у которого работал личным водителем отец и где проходил практику Аркадий. Жених на свадьбе выпил лишнего, невесту игнорировал, на «медляки», которые пошли ближе к вечеру, когда старшие разошлись по домам, а молодёжь устроила дискотеку, приглашал Людочкиных подружек, прижимаясь к ним слишком плотно. А Таньку Сковородникову и вовсе так прижал, лапая одной рукой за спину, а второй за попку, что Мишка Синельников, Танькин воздыхатель, не выдержал и полез бить морду «наглому москвичу». До драки не дошло, Мишку угомонили, а молодых отправили спать, так как завтра поутру им предстояла дальняя дорога. В Москву.

Двадцать лет прошло с тех пор, в мае годовщина как раз была. Людмила ещё поворочалась немного, вспоминая приподнятое настроение, с которым она тогда ехала в столицу, в новую жизнь. Ей казалось, что всё у них с Аркадием будет хорошо. Конечно, она ему не ровня, но она очень-очень постарается стать такой, какая ему нужна. И докажет мужу, что он не ошибся, выбрав её среди прочих девчонок. И сделает всё, чтобы стать ему верной и хорошей женой. Вагоны тогда постукивали по рельсам «так-так-так», будто соглашаясь, что всё именно так и сложится… Лёжа в постели, Людмила очень чётко услышала этот перестук. А потом тёмная морда тепловоза стала надвигаться на неё из темноты. Людмила стояла на четвереньках поперёк рельсов и понимала что это — Смерть. И что ей никак не успеть от неё увернуться. И тогда она закричала.

— Деточка, деточка, ты что? Проснись, проснись, — ласковые руки трясли её за плечи, и Людмила открыла глаза. Луна смотрела прямо в оконце под потолком, и её света хватало, чтобы узнать женщину, сидевшую на краю кровати. Анна Николаевна, хозяйка.

— Ох, извините. Я кричала, да? Мне кошмар привиделся.

— Понятное дело, после такого-то приключения, — кивнула Анна Николаевна и подала Людмиле кружку. — На, хочешь пить? Это морс из малины с вишней, и мята там ещё.

В горле, действительно, пересохло, и Людмила с удовольствием попила кисло-сладкого мятного питья.

— Простите, я вас разбудила.

— Да ничего, дочка, я всё равно бессонницей маюсь. А Савельича и пушкой не разбудишь, дрыхнет себе. Игорёк рассказал, что ты сегодня под поезд чуть не попала.

— Да, — поёжилась Людмила. Остатки кошмара, более реального, чем собственно происшествие, которое не помнилось из-за провала в памяти, выходили ознобом. — У меня вообще в последнее время полоса какая-то из невезений.

— Что так? — приготовилась слушать Анна Николаевна, и Людмила решила рассказать.

— Да на меня весной цветочный горшок с балкона упал, три недели назад я чуть газом не отравилась, теперь вот это, в метро.

— Да ты что! — ахнула старушка. — А как всё случилось?

— Да так вот как-то всё, я же говорю — полоса.

— Ой, деточка, слава богу, что всё так закончилось, что бог отвёл, — не стала настаивать на подробностях хозяйка. — Ладно, ты спи, и я лягу. Если что — зови, не стесняйся.

Анна Николаевна ушла, а Людмиле опять не спалось. Теперь в голове возникали картины всех этих её неприятностей. Горшок с бегонией был в конце мая. Он грохнулся у самых ног, рассыпавшись на брызги черепков и обнажив ком земли с переплетением корней. Стебель растения обломился и лежал рядом с кучкой земли жалким обрубком, увенчанным нежно-розовыми соцветиями. Людмила, как и тогда, вздрогнула от понимания, что ещё полшажочка, и на такие же мелкие черепки разлетелась бы её собственная голова, и это она лежала бы жалким примятым стеблем. Но — повезло, отделалась синим ногтем на левой ноге — горшок задел большой палец. Самое интересное, что Людмила была единственным участником и свидетелем происшествия: двор в эти минуты словно вымер. Она тогда даже вычислила, откуда прилетел «гостинец» — с шестого этажа, где между горшками, выставленными на навесных подставках, бродила серая кошка. Наверное, она и столкнула один из них. И Людмиле крупно повезло, что не успела сделать полшажочка.

Во второй раз ей повезло в середине июня. Аркадий тогда уезжал в Питер по делам и взял с собой Соньку, и Людмила ночевала в квартире одна, еле выпроводив вдруг зашедшую в гости Лидушу, сослуживицу. Та пришла со сценарием, в котором ей срочно понадобилось что-то уточнить. Естественно, не обошлось без чая, и что-то так они обе засиделись, ведя какой-то нескончаемый тягомотный разговор, что Людмила наплевала на всякие приличия и откровенно зевала, только что не выставляя Лидушу за дверь. Еле дождалась, пока та уйдёт, и только заснула, как её разбудило веселье за стенкой. Видимо, соседи тоже уехали на выходные, и их сын-подросток закатил вечеринку. Музыка мешала. От музыки даже голова разболелась. Пришлось встать и пойти на кухню поискать таблеток, и уже там до неё дошло, что в квартире невыносимо воняет газом. Людмила бросилась открывать окна, высунулась отдышаться и чуть не вывалилась наружу: от свежего воздуха в голове закружилась карусель. Когда вызвала газовщиков, те обнаружили, что совершенно сломан газовый вентиль на общей трубе, и газ сифонит с такой скоростью, что ей не хватило пары часов, чтобы надышаться до отравления. «Что же вы так запустили оборудование, хозяйка?» — попенял ей тогда пожилой усатый мастер. «Разве можно с газом шутить? Так может рвануть — у соседей стены вылетят!»

А потом на неё ещё накричал и Аркадий, появившийся к вечеру. За то, что неправильно закрывает газ, за то, что спит с закрытыми форточками и за то, что из-за своей безалаберности она когда-нибудь их всех сведёт в могилу. Интересно, а что он скажет сегодня вечером?

— Ну, знаешь, на этот раз ты превзошла сама себя! Это каких же надо было ворон считать, чтобы умудриться рухнуть под поезд! — Аркадий, когда орал, всегда брызгал слюной, и Люда машинально стёрла капли, попавшие ей на голое плечо. — А если бы ты погибла или покалечилась? А если бы Сонька не у твоих родителей гостила, а в Москве была? Что бы она делала с мамашей, которая пострадала из-за своей тупости?

Аркадий распалялся всё больше и больше, будто накручивая себя, и Людмила подумала, что на этот раз он что-то слишком расшумелся. Перепугался за неё, наверное. За двадцать лет семейного стажа она уже привыкла к взрывному характеру мужа. И старалась лишний раз его не провоцировать, хотя это было не так-то просто: Аркадий мог психануть из-за непредсказуемого пустяка и орать минут пятнадцать, а потом сказать что-то вроде «Видишь, как ты меня довела». Людмила видела, и старалась не подворачиваться мужу под горячую руку. Или, если уж подвернулась, смолчать и дать ему проораться. Что поделаешь, работа у него такая, нервная, сплошные стрессы после этих клиентов и разборок в судах.

Вот и теперь она молчала, чувствуя, как улетучиваются покой и умиротворение, которыми она наполнилась за один день и две ночи жизни в Луговой. Там было хорошо. Там был птичий гомон, запахи цветов и мяты, шершавый малинник, куда Анна Николаевна пустила её попастись на только что созревшей малине. Там были рыжий петух и пёстрые куры, гулявшие на соседнем участке, и толстый щенок, которого таскали ребятишки, подхватив под коричневые лапы. И он висел у них в руках покорно, болтая этими своими лапами и показывая розовый круглый живот. А потом они отпустили его на землю, и щенок, тявкая, стал бегать за детьми, будто играя в пятнашки. А малина, крупная и прохладная, переспело сыпалась ей в подставленную ладонь, и нужно было заглядывать в серединку каждой ягоды, потому что иногда там сидели какие-то мелкие козявки, и их нужно было сдувать. А петух был похож на султана, который важничал среди своего гарема. А куры-жёны не обращали на него никакого внимания, им было интереснее рыться в траве и склёвывать добычу.

Время там шло совсем по-другому, и Людмила даже не удивилась, когда и вечером Аркадий не отозвался на звонки на домашний и мобильный номер. Она приняла как дополнительный подарок ещё одну ночёвку в «мансандре» под стрёкот сверчков, ещё одно утро с птичьим гомоном и криком соседского «султана». В десять часов утра Людмила дозвонилась, наконец, до Аркадия, сообщила, что у неё неприятности и чтобы он её дождался дома — рассказывать подробности по чужому мобильнику и за чужой счёт ей было неловко. Взяла у Анны Николаевны тысячу рублей, которую ей, оказывается, оставил Игорь. И сначала на электричке, а потом, от Савёловского вокзала, на такси, потому что войти в метро ей было равносильно смертной казни, добралась, наконец, до дома.

— И почему ты мне сразу же не позвонила? — бушевал муж.

— Потому что не хотела тебя зря беспокоить. И потом, у меня всё украли: и мобильник, и документы, и деньги, и ключи.

— Так, теперь нам ещё и дверь менять, — сделал вывод муж. — А ночевала ты эти две ночи под каким забором?

Объяснять мужу про Игоря и дачу на Луговой было опасно. Он и так невзлюбил этого мастера и в тот раз, когда Игорь чинил им смеситель, минут пять выговаривал ей за дверью злым шёпотом, что надо быть последней идиоткой, чтобы привести в дом проходимца, нанятого по объявлению в метро.

— Я у сослуживицы ночевала, у Лидуши, — соврала Людмила.

— У к-какой Лидуши? — поперхнулся Аркадий.

— У Епифанцевой, ты её не знаешь.

Незнакомая Лидуша Епифанцева показалась Аркадию достаточным аргументом, чтобы успокоиться, и он сменил гнев на милость.

— Ладно, корми меня.

— Ой, Аркаш, а я ничего купить не успела! — спохватилась Людмила. — Ты подождёшь, я быстренько в магазин сбегаю?

— Подожду, — смилостивился муж и пошёл к себе в кабинет к компьютеру.

Бродя меж полок ближайшего к дому супермаркета и планируя прикупить для ужина курицу с горошком, Людмила вдруг поняла, что обижена. Обижена на Аркадия, обижена впервые за весь срок их семейной жизни! Это чувство было для неё внове. Она всегда знала, что с мужем ей повезло. Что он лучше неё знает, как их семье жить. Он привёз её в Москву, он уберёг от слишком ранних родов, убедив прервать беременность, последствие их той, самой первой, ночи. Он помог ей перевестись в московский вуз, он советовал, что читать, смотреть и где бывать, чтобы поскорее превратиться в москвичку.

Она очень старалась и расти, чтобы соответствовать, и приспосабливаться к его характеру, потому что с детских лет точно знала: первая задача жены — поддерживать мир в доме. Старалась, совмещая учёбу в институте с уходом за супругом. Впрочем, тогда за Аркадием ухаживали сразу три женщины из их московской коммуналки на Пятницкой: Людмила, свекровь и Варвара. Одной бы ей тогда с обслуживанием мужа, требовавшим каждый день свежую сорочку, выглаженные брюки и что-нибудь вкусненькое на ужин, было не справиться. Аркадий уже тогда вовсю показывал характер, вопя по любому поводу так, что было слышно соседям в коридоре. Вопли пережидались всеми троими: Людмила терпела, потому что жена, свекровь — потому что сын удался весь в покойного мужа, Варвара — чтобы не нарываться.

Через шесть лет, Людмила как раз окончила институт и учила своих первых первоклашек, свекровь серьёзно заболела, а ещё через полгода — померла. Но за эти полгода их коммуналкой в центре Москвы успела заинтересоваться риэлторская компания, которая расселила всех по отдельным квартирам. Варваре досталась однокомнатная квартира на улице Лобачевского, им с Аркадием — «двушка» в Новых Черёмушках, где и началась их отдельная семейная жизнь. Теперь Людмиле уже одной приходилось справляться с обиходом. Впрочем, какое-то время им помогали её родители. Отец приезжал на новоселье и довёл до ума их новую квартиру. Тогда жильё ещё сдавали с отделкой, сразу пригодным для заселения, но всё равно в новостройке находилась уйма поводов приложить руки: форточку разбухшую подтесать, плинтус щелястый подбить, розетки, которые в первую же неделю вывалились из панельных стен, укрепить, балкон застеклить, чтобы сквозняков не было. Между делом отец помогал и по хозяйству — на рынок мог сбегать за продуктами или полы помыть. И Людмила была ему за эту помощь благодарна: сама она просто разрывалась между школой и домом, уставая до тошноты и головокружения.

К третьему месяцу тошноты выяснилось, что она беременна. Аркадий опять попытался её уговорить избавиться от ребёнка, — мол, молодые ещё, только жить начинаем, давай подождём. Но Людмила заартачилась — слишком тяжёлыми были воспоминания о первом аборте, да и врачиха в консультации предупредила, что ей лучше рожать, если не хочет остаться бесплодной. Так у них появилась Сонька.

Имя для дочки выбирала Людмила — Аркадию было всё равно, он вообще первые полгода будто брезговал ребёнком, даже в комнату, где спали Людмила с дочерью и приехавшая на подмогу тёща, старался не заходить. А Людмила, зная уже, что у неё будет девочка — УЗИ тогда всем подряд не делали, но по всем приметам (живот дынькой, лицо пятнами) так выходило — несколько вечеров перебирала женские имена, пока не остановилась на имени Софья. Так звали мамину тётушку, легендарную личность, которая работала в их ставропольской школе учительницей французского, необъяснимым чудом получила путёвку в Париж, там познакомилась с французом и вышла за него замуж. Эта история превратилась в семейную легенду, и маленькая Люда слушала её перед сном, словно сказку. Француз оказался натуральным принцем, с дворянским титулом, кучей денег и дворцами по всей Европе. Ну, или не по всей, но штук пять точно у него было. Тётушка была старшей сестрой бабушки, мама была единственным и поздним ребёнком, одним на обеих сестёр, да к тому же умудрилась родиться копией тётки. Поэтому вполне объяснимо, что когда тётка овдовела, она решила сделать племянницу своей наследницей. О чём и передала с оказией письмо — по почте не решилась, уверенная, что все письма из-за границы просматривает КГБ. А в письме написала, что если Галочка прямо сейчас всё бросит и уедет к ней жить во Францию — визу, билеты и разрешение на выезд тётка бралась организовать — то станет прямой и единственной наследницей графини д'Аржансон, в девичестве Софьи Козиной. И отдельным списком — что именно унаследует племянница.

Мать рассказывала, как у неё, в ту пору двадцатилетней комсомолки и отличницы, голова закружилась. Но не от открывающихся перспектив — на неё вдруг дыхнуло тлетворным влиянием Запада. Ей прямым текстом предлагали продать Родину. Пусть очень задорого, но — продать. А советские люди, строители коммунизма, так не поступают. И вообще, что значит — всё бросить и уехать? А Мишка Романов, с которым они вчера впервые поцеловались? А практика в школе, которая начнётся через неделю? А мама, в конце концов, с кем тут останется? Одна, с пьющим отцом? Мало ей неприятностей от сестры-иностранки, вон, в каждой анкете заставляют писать, позор — не отмоешься, теперь ещё из-за дочки краснеть? И Галочка отнесла тётушкино письмо в комитет комсомола. Комсорг, вспоминала мать, похвалил её «за бдительность» и сказал, что дети за родителей, в смысле, племянницы за тёток, не отвечают, и что он передаст документ куда следует. Видимо передал, потому что вторым и последним письмом от тётки-графини было короткое «Как знаешь».

Больше тётка ей не писала — как видно, обиделась. И какое-то время Галочка, а впоследствии — Галина Андреевна — думала, что оно и к лучшему. Тёткино наследство было нереальным, как мираж. А реальная жизнь была здесь: школа, где она преподавала в начальных классах, любимый муж Миша, дочка Людочка. Какая графиня, о чём вы! Хотя заноза в душе явно осталась. Иначе, зачем мать сохранила второй лист из письма, с перечнем графского имущества? И почему рассказывала маленькой дочке историю про девочку Соню, которая хорошо себя вела, выросла большая, уехала в сказочную страну и вышла замуж за принца, у которого было несколько прекраснейших дворцов? Видимо, что-то из детства в Людмиле и отозвалось, когда она решила назвать свою дочь Соней.

А страницу из тёткиного письма с оценкой наследства в полтора миллиона фунтов стерлингов мать ей показала, когда Соньке было полтора года, в один из их приездов в Ставрополь. Сказка оказалась былью. Людмила поняла, что в своё время двигало матерью, а вот Аркадий, когда жена пересказала ему семейную историю об упущенном наследстве, не понял. И назвал тёщу «совковой идиоткой, свернувшей шею собственной птице счастья».

Ну так вот, до сих пор Людмила на Аркадия не обижалась, ни разу. К дочке не подходит? Так все мужчины младенцев бояться! Маму её недолюбливает? Так все мужья тёщ не переносят! С отцом поссорился в его последний приезд в Москву? Так папа сам виноват: зачем было говорить, что настоящий мужик должен уметь руками работать, а не языком молоть. Ох, и разругались они тогда с Аркадием! Отец даже сказал, что если бы знал, каким никчёмным мужиком окажется муж его дочери, ни за что бы на свадьбу не согласился. А муж сказал, что он и не напрашивался и никого тут, у себя в доме, не держит.

Даже тогда Людмила на него не обиделась. А сегодня — проняло. Слишком уж всё было неправильно: она едва не погибла, а Аркадий бесится. Получается, чужой случайный мужчина её пожалел, а родной муж — обругал.

Курица уже подрумянивалась в духовке, когда зазвонил телефон, и Людмила сняла трубку в прихожей.

— Людмила? Здравствуйте, это Игорь Захаров. Как вы там?

— А, здравствуйте! Спасибо, всё в порядке, — она отчего-то обрадовалась его звонку. Но говорить старалась негромко, чтобы из комнаты не услышал Аркадий и не начал выяснять, что за мужики ей названивают.

— Вижу, что в порядке, раз до дому добрались. Больше никаких приключений с вами не случилось?

— Ой, нет, хватит уже приключений, — замахала ладонью Людмила, как будто он мог её видеть. — Кстати, спасибо за деньги, они меня очень выручили. Скажите, как их вам вернуть?

— А вот когда вызовете меня раковину менять, тогда и сочтёмся, — в его голосе слышалась улыбка. — Визитка моя не пропала?

— Нет, — вздохнула Людмила — только она и не пропала. Пойду сейчас какой-нибудь дешёвенький мобильник покупать и «симку» восстанавливать.

— Слушайте, у меня идея, — воодушевился Игорь. — Мне нужно свой старый мобильник продать. Может быть, вы купите?

— А… сколько стоит? — опешила Людмила.

— Недорого, договоримся. Ну, так во сколько и где встречаемся?

— Давайте часов в семь. И где-нибудь в нашем районе — я не могу спускаться в метро.

— Понял. Тогда я вам позвоню вечером. До встречи.

— Да, всего хорошего, — сказала Людмила, поднимая глаза на вышедшего в прихожую мужа.

— С кем это ты? — поинтересовался он, принюхиваясь к запахам из кухни.

— Так, со сценаристом, — нашлась Людмила. — Пошли, я буду тебя кормить.

Игорь сам не мог себе объяснить, с какой стати он вылез с этим своим старым телефоном. Не было у него никакого старого мобильника. Вернее, был допотопный «Эриксон», но этого мастадонта величиной в полторы его ладони и с трещиной на дисплее не то что продавать — на бедность подать было бы стыдно. Валялся себе в столе, постепенно становясь ретро-раритетом. И выскочил внезапно из подсознания, пока Игорь лихорадочно искал повод увидеться с Людмилой. Почему-то ему казалось, что просто так, без повода она с ним встречаться не станет. Или, что ещё хуже, согласится и начнёт ему возвращать эту дурацкую тысячу рублей, как будто он жлоб какой. В общем, раз пообещал телефон — делай.

Подходящий аппаратик он присмотрел в ближайшем салоне связи. Маленькую чёрно-серебристую трубку-раскладушку за четыре тысячи рублей. Он прикинул в уме, сколько это получается от заработка от нынешней шабашки, которая пошла на удивление легко и закончилась уже к сегодняшнему обеду, и усмехнулся — десятина. Вроде налога с дохода, но не в дырявый карман государства, а на пользу конкретному человеку. Пусть уж будет Людмиле хоть какая-то компенсация за вчерашний ущерб!

— Ты чё, совсем тупая? Ты каким номером ордер закрыла? — спросили у него за спиной. Игорь оглянулся. Пигалица в жёлтой майке, уперев руки в бока, отчитывала напарницу, которая сидела за кассой.

— Так, как положено: одиннадцать дробь десять, — напряглась та.

— Ага, положено. Наложено! Сколько раз тебе можно повторять: эти ордера мы закрываем как одиннадцать дробь двенадцать. До тебя вообще что-нибудь может дойти, хотя бы с третьего раза? Или надо по десять раз повторять?

— Не надо десять раз, я всё поняла, — девушка за кассой была взрослее пигалицы, но та, видимо, была у них за старшую. И на правах начальницы самозабвенно елозила напарницу мордой об стол, не обращая внимания ни на парня, выдававшего банковские кредиты — тот от неловкости смотрел в стол — ни на посетителя. А может быть, и обращала, и именно для них закатила этот концерт, вдруг понял Игорь.

— А раз поняла, почему опять всё перепутала? Ну-ка, взяла и ещё раз всё переписала правильно! Тебе ясно?

— Эй, девушка, это кто же вас так лицом в грязь макал? — негромко спросил Игорь, попав в паузу, пока пигалица переводила дыхание.

— Это вы мне? — развернулась она, не меняя позы «руки в боки».

— Вам. Чтобы вот так унижать человека на публике, нужно сначала самому дерьма нахлебаться. Набраться, так сказать, опыта.

— Ой, да не вмешивайтесь вы! Не ваше дело! — затрепетала ноздрями скандалистка.

— Не моё, — согласился Игорь, — продолжайте, барышни.

И пошёл к выходу — покупать у них телефон ему расхотелось. Впрочем, точно такой же аппаратик он нашёл в салоне той же сети возле метро «Новые Черёмушки». И когда Людмила села к нему в машину, он и показал его первым делом.

— Вот, нравится?

— Да… Слушайте, он почти такой, как у меня украли. Надо же, просто мистика какая-то! А сколько стоит?

— Э-э-э… Пятьсот рублей!

— Так дёшево? — изумилась Людмила.

— Берите, не сомневайтесь! Он хоть и поюзаный, но в очень хорошем состоянии. Я аккуратно им пользовался.

— Да я не поэтому, — смутилась Людмила и, решившись, протянула Захарову полторы тысячи. — Договорились! Вот, это с учётом моего долга. А зарядник к нему есть?

— Есть! — Игорь чуть не полез за коробкой с зарядником, да вовремя спохватился. — Где-то тут, в бардачке валяется, потом найду. Слушайте, я хочу пригласить вас поужинать.

— Меня? — она удивилась так, как будто её никогда не приглашали в ресторан. — А где?

— Выбирайте.

Женщина молчала в растерянности, и тогда предложил он.

— Как вам «Старина Клаус»?

— Не знаю, я там не была.

— Рекомендую. Вам понравится.

— Да? Ну хорошо… Только давайте сначала съездим «симку» восстановим, пока время есть.

Офис компании мобильной связи ещё работал, и они довольно быстро успели восстановить номер, уговорив ребят-служащих сделать это по ксерокопии её паспорта. Первым в список новой телефонной книжки попал номер Игоря.

«Старина Клаус» Людмиле понравился. Попали они удачно: для них нашлось место в переполненном зале, где по случаю выходного дня звучала живая музыка. Музыка была под стать антуражу — какие-то бюргерские мелодии. Игорю даже на минуту показалось, что официанты — девушки в голубых пышных юбках, белых кофтах и чёрных жилетках со шнуровкой а-ля «Гретхен» и парни в шортах на лямках и мелкоклетчатых рубашках с коротким рукавом — бросят свои подносы и пивные кружки и закружатся в танце с притопами и прихлопами. Но нет, не закружились, продолжали разносить заказы, пританцовывая в такт музыке.

— Игорь, а мы что-то празднуем? — спросила Людмила, когда он сделал заказ: гуся с черносливом, свинину с капустой, две «Крушевицы» и «солёную тарелку».

— Нет, а почему вы так решили?

— Ну, мы так гуляем, с размахом, — обвела она рукой стол, где уже появились две полулитровые кружки тёмного пива и тарелка с орешками, сушками и ржаными подсоленными сухариками.

— Ну, что вы, гуляют не так, — улыбнулся Игорь.

— А как? — она попробовала пиво и кивнула — понравилось.

— Ну, минимум по пятьсот баксов на человека оставляют. И не в пивных ресторанах, а в каких-нибудь итальянских. Или французских.

— Да, — подхватила тему Людмила. Пиво оказалось неожиданно крепким, и залпом выпитые полкружки уже отдавались гулом в голове. — Если бы моя мама была чуть смелее, я бы сейчас так и гуляла — во французском ресторане. Хотя, что это я несу! — она рассмеялась, — совсем забыла! Если бы мама послушалась тётю Соню, то меня бы просто не было. Она бы меня не родила.

— Почему? — спросил Игорь, наблюдая, как официант расставляет еду: гуся — Людмиле, свинину — ему.

— Ну, потому что она не вышла бы замуж за папу. А вышла бы за какого-нибудь французского барона. И родила бы не меня, а барончика!

— Я рад, что она этого не сделала, — сказал Игорь. — Не хотел бы я сейчас сидеть за столом с каким-нибудь французом, не исключено, что — голубым!

Людмила фыркнула, чуть не подавившись черносливиной, и, отхохотавшись, стала рассказывать их семейную легенду про то, как её мать отказалась стать миллионершей. Игорь слушал, хмыкал, поднимал брови — удивлялся.

— Вы тоже думаете, что моя мама — идиотка, упустившая свой шанс? — спросила она, рассказав.

— Нет, конечно, — мотнул головой Игорь. — Просто это был не её шанс.

— Почему? — удивилась Людмила.

— Потому что иначе бы она его не упустила. Перемены случаются, когда человек к ним готов. Ваша мама не была готова. И потом, вы уверены, что тётушкины миллионы сделали бы её счастливой?

— Да бог его знает, — задумалась Людмила. — И потом, какая теперь разница, тётка уже померла давно. Ей в то время, мама рассказывала, лет шестьдесят было, а с тех пор ещё почти сорок лет прошло. И её миллионы достались каким-нибудь дальним родственникам её мужа-барона.

— Тогда у меня тост, — поднял Игорь свою кружку. — Предлагаю выпить за наши способности по нашим возможностям!

Людмила согласно выпила и подумала, что впервые в жизни ей так легко с мужчиной.

До Фонда пришлось ехать полтора часа с пересадками, сначала на автобусе до Кутузовского проспекта, оттуда — троллейбусом до Гоголевского бульвара. Ужас перед подземкой за выходные не улетучился, и даже муторное стояние в душной пробке, которая с чего-то вдруг образовалась на Новом Арбате, казалось Людмиле приличной альтернативой переезду под землёй. Даже с учётом того, что она опаздывала на летучку.

Летучки Княгиня проводила, как правило, по понедельникам в одиннадцать, и терпеть не могла, когда кто-нибудь опаздывал. Этим кем-нибудь обычно оказывался Миша — парень из своего Жулебино хронически не мог добираться в срок. Людмила за восемь лет работы в Фонде опаздывала впервые.

— Доброе утро, извините, — заглянула она в высокую двустворчатую дверь.

— Людмила Михайловна, ну что же вы опаздываете! — Княгиня повернулась к ней вместе со стулом, закрыв массивной спиной половину обзора, и Людмила наскоро кивнула Мише с Ниной, оставшимся в её поле зрения. — И сценарий в пятницу не забрали, Лев Романыч мне звонил с утра, беспокоился. Что-нибудь случилось?

— Да, Ольга Николаевна, у меня неприятности были очень серьёзные, я не смогла добраться до Багратионовской. Я съезжу сегодня.

— Не надо, он сам вечером занесёт, уже выздоровел, — развернулась обратно Княгиня, и Людмила пробралась к своему столу. — Так, продолжим. Миша, ты до среды должен навести порядок в фотографиях, а то у тебя в твоём компьютере чёрт ногу сломит.

— Обижаете, Ольга Николаевна, — лениво возразил Миша, — у меня там порядок. Надо просто систему знать.

— А я говорю — сломит, — подняла бровь Княгиня. — В пятницу вы отсюда разбежались все, а ко мне из «Итогов» пришли интервью брать. И я, Миша, пытаясь в архиве найти фото Ильина, именно тем самым чёртом себя и почувствовала! Так что давай, пожалуйста, разбери материалы по-простому: папочка с фамилией, а в ней файлы с именами по темам. А то денешься куда-нибудь невзначай, что нам тут, заново все три тысячи снимков перебирать?

— Да куда я денусь? — попробовал протестовать Миша, заведовавший базой данных и заодно их электронным архивом копий исторических фотографий, но наткнулся на спокойный взгляд Княгини и сдался. — Ладно, переименую.

— Буду очень признательна. Теперь с вами, Ксения Борисовна. Напишите заявку на монтажную с графиком работ, со следующей недели начинаем предварительный монтаж фильма.

— Как, уже? — удивлённо сняла очки Ксения Борисовна, работавшая в группе режиссёром. — Нам ведь ещё в Леоне Ростопчину писать.

— Кстати о Леоне, — теперь Княгиня смотрела на администратора Нину. — Что у нас с визами?

— У оператора с Ксенией Борисовной всё в порядке, а Лидуше надо новую фотографию сделать, эту они отказались брать.

— Что значит, новую? А эта им чем нехороша? — вскинулась Лидуша. Она в проекте была координатором и, по совместительству, корреспондентом.

— Говорят, что у тебя тот же снимок был на прошлой визе, а с тех пор уже четвёртый месяц пошёл.

— Ну и что?

— Говорят, что в странах Шангена такие правила — обновлять фотографии раз в три месяца. Принеси фотографию завтра, пожалуйста, я в посольство иду к десяти.

— Нет, это просто безобразие с их стороны, — пристукнула ладонью по столу Лидуша. — По-моему, они просто из вредности так поступают, это у них какая-то русофобия!

— Лида, мы не на митинге, — Княгине достаточно было двинуть бровью, чтобы Лидуша присмирела. — Сказано поменять фотографию — меняйте. Не хватало ещё, что бы у нас из-за этой ерунды поездка сорвалась. Скажите лучше, что у вас с фондом русского зарубежья?

— Всё в порядке, — собралась с мыслями Лидуша. — Я договорилась с Николаем Данилычем, нам отберут все письма по теме.

— Отлично, — кивнула Княгиня. — Людмила, поедете вы, примите письма по описи. И до четверга вам нужно три синхрона расшифровать — из Франции запись переслали, из Аргентины, да ещё и мы тут вчера господина Мазурикова два часа писали по поводу объектов исторического наследия. Надо, чтобы Лев Романыч к понедельнику успел их в сценарий вставить. Вопросы есть?

— Есть, — кивнула Людмила. — Ольга Николаевна, когда магнитофон починят?

— Ой, Богатова, ну что вы все ко мне с глупостями пристаёте! — поморщилась Княгиня. — У меня сегодня встреча с министром культуры, а вы мне про магнитофон! По делу есть вопросы?

Все промолчали. Если и были у кого вопросы, как у Людмилы, задавать их всё равно бессмысленно: Княгиня уже приняла решения. А её решения не обсуждались, а выполнялись. А значит, Людмиле опять предстоит расшифровывать многочасовое бормотание героев их будущего фильма. И хорошо, если из этих расшифровок собственно в фильм попадет минут пять «синхрона» — «говорящей головы» в кадре — и минут десять закадрового текста. Правильнее было бы просмотреть всё заранее со сценаристом, выбрать нужные куски, и потом уже их расписывать по словам и минутам! Однако просмотровый видеомагнитофон уже два месяца как безнадёжно сломался и вместо изображения давал чёрные полосы на фоне цветной ряби, от которой у сценариста, пожилого диабетика, начинались тошнота и головокружение. Починить аппарат или купить новый у Княгини не находилось то ли времени, то ли денег. Смотреть «Бетакам»-кассеты на обычном бытовом «видике» тоже не получалось — не тот формат. Вот Людмила второй месяц и занималась доводившей её до отупения сплошной расшифровкой интервью.

Нет, в общем и целом ей работа нравилась. Всё-таки, Фонд исторического наследия, всё очень солидно. Офис в самом центре города в настоящем дворянском особняке, люди работают очень приличные, взять ту же Княгиню. Культурный уровень на высоте — приёмы, концерты, презентации в Бальной зале проходят регулярно. Это, конечно, не Венский бал в Манеже, но всё равно публика солидная, отпрыски дворянских фамилий обязательно присутствуют. Да и фильмы на историческом материале делать тоже очень увлекательно, и сами материалы, что к ним попадают из заграничных источников, интересно читать, описывать, вносить в каталоги. Но иногда, вот как сегодня, к примеру, когда замаячила нудная и бессмысленная работа на всю неделю, ей было невмоготу. И в такие моменты закрадывалась мысль, что зря она согласилась с Аркадием, что не нужно было ей уходить из школы.

Работать в школе было интересно, и никогда не скучно, никогда. Да и как можно скучать, когда на тебя смотрят двадцать пар детских глаз? Очень разных глаз на очень разных лицах. И какой же это кайф, каждый раз делать вместе с ними открытия и видеть, как глаза становятся одинаковыми от горящего в них интереса! Людмила успела доучить свой первый набор детей до середины третьего класса, прежде чем ушла в декретный отпуск. Планировала, что посидит с Сонькой годик, а потом отдаст её нянчить маме и выйдет на работу — детские мордахи стали сниться уже через полгода после родов. Да не тут-то было — Аркадий воспротивился, чтобы тёща поселилась с ними в Москве надолго. Периодические её набеги он ещё терпел, но более месяца жизни с ней под одной крышей не выдерживал. И не потому, что Галина Андреевна была какой-то там склочницей. Нет, характер у них с Людмилой был как раз вполне одинаковый, обе не терпели конфликтов и напряжения в доме. Просто Аркадий, как он говорил, не мог расслабиться, если в доме жил чужой человек.

Вариант, чтобы Соньку отвезти в Ставрополь, тоже не прошёл. В первый же приезд, тогда ей был год, ребёнок отреагировал на перемену климата затяжным зелёным поносом. Чуть до больницы дело не дошло — врачи на всякий случай решили поискать дизентерию. Людмила тогда перепугалась — кто ищет, тот всегда найдёт — сгребла дочку в охапку и улетела в Москву ближайшим же рейсом. Понос прекратился уже в самолёте, и в Москве они врачу даже и не показались. Людмила тогда решила, что девочка так отреагировала на жару, и вторую попытку пожить в Ставрополе они сделали в ноябре. Понос начался через четыре дня, продолжался неделю и прекратился после посадки во Внуково.

Ту же реакцию Сонька давала на садик, когда её попытались определить туда сначала в три, а потом в четыре года, и врачи, обобщив картину, решили, что это — нечто нервное, и пока у девочки не окрепнет нервная система, её лучше не подвергать стрессовым ситуациям типа переездов и смены образа жизни. Нервная система у дочки окрепла к пяти годам, тогда она и пошла в садик. А Людмила вернулась в школу. Но радость была недолгой: пришлось разрываться между учениками, периодически подхватывающей простуду Сонькой и обслуживанием мужа, от которого её никто не освобождал. Плюс ко всему учителям стали задерживать и так мизерную зарплату.

В общем, когда Аркадий потребовал, чтобы она прекратила маяться дурью и выматывать себя задарма, Людмила сдалась и прекратила. А ещё через какое-то время он через своих знакомых нашёл ей место в Фонде исторического наследия — солидной и престижной общественной организации, работавшей с историческими документами и историческими памятниками, выпавшими из сферы внимания государства.

Людмилу взяли кем-то вроде секретаря-редактора в дирекцию общественных программ. Дирекция занималась поиском эмигрантов, которые хотели бы передать России частные архивы, и оценивала историческую ценность этих бумаг. Дирекцию возглавляла Княгиня — монументальная дама дворянской фамилии. Нередко им попадались свидетельства, заставлявшие по новому взглянуть на привычную «осовеченную» версию российской истории, и Княгиня цитировала эти факты в статьях, интервью, в выступлениях на радио и на телевидении. Ольга Николаевна и на экране смотрелась эдакой царицей, и по радио звучала не менее царственно, и на журналистов вываливала столько фактуры, что те терялись, соображая, как всё это втиснуть в одну-единственную статью. И писали много.

Людмила должна была организовывать эти выступления и интервью, решать вопросы, связанные со съёмками, иногда выполнять кое-какую секретарскую работу. Платили в Фонде, в общем-то, те же деньги, что и в школе, но загрузка у неё здесь была не в пример меньше. Оставалось время и на мужа, и на дочь, которая как раз пошла в школу, и Людмила смогла на Соньке оттачивать свой педагогический талант. Впрочем, она его и так не хоронила, сделав чем-то вроде хобби и интересуясь альтернативными подходами в образовании: вальдорская педагогика, Щетинин, Волков. Они с малышкой Сонькой даже походили на занятия по методу Монтесори, где с детьми занимались всякими интересными штуками: играли с пальчиками, катали шарики, танцевали под музыку. И там дочка однажды отмочила номер. Схватила колокольчик, которым обычно ведущая собирала детей в круг, и сама зазвонила. Дети собрались вокруг неё, и трёхлетняя Сонька начала показывать им игры с пальчиками — всё, что запомнила за пять занятий!

Так что дочка у неё росла смышлёная и самостоятельная, училась без особых проблем. Вот только с отцом у неё в последний год отношения что-то совсем разладились. Вон, перед отъездом в Ставрополь как ему надерзила. Надерзила и убежала к подружке, а Людмиле потом пришлось сорок минут выслушивать истерику на тему: «Твоя дурно воспитанная дочь меня не уважает».

Людмила поймала себя на мыслях о дочери и вздохнула — соскучилась.

— Ладно, ладно, всё не так плохо, — поняла её по-своему Княгиня. — Министр с грантом обещал помочь, купим сразу монтажный комплекс, будет где и кассеты отсматривать, и фильмы собирать. Лидуша, кстати, я совсем забыла. Что у нас с описью архива баронессы де Войе?

— Всё нормально, Ольга Николаевна, ещё треть наименований осталась. Я после Лиона займусь, — поспешно ответила Лидуша.

— Нет, после Лиона тебе будет некогда, у вас с Ксенией Борисовной наступит горячее время — мы должны сделать фильм к августу, успеть получить эфир до начала сезона, чтобы нам прайм-тайм дали. А то в сентябре все эти рекламодатели очнутся, начнут время занимать, и нас опять в час ночи не понятно для кого покажут. Давай-ка ты до отъезда введи в курс дела Людмилу, она посвободнее, пусть с каталогом и заканчивает.

В Лидушиных глазах отразился ужас.

— Нет! Ей нельзя!

— Почему это? — удивилась Княгиня.

— Она всё напутает, и вообще, мне проще доделать самой, чем с самого начала объяснять кому-то! Ольга Николаевна, я справлюсь, я успею!

Лидушино лицо пошло красными пятнами. «Надо же, как разволновалась, что с работой не справится. В опалу боится попасть, что ли»? — удивилась Людмила. А вслух сказала.

— Ольга Николаевна, пусть Лидуша доделывает каталог. А я лучше с отснятым материалом поработаю, я знаю, как раскадровку делать, мне Ксения Борисовна показывала.

— Да делайте, как хотите, — сдалась Княгиня, наскоро освежая помаду на губах, — лишь бы результат был. Всё, я в министерстве. Буду к четырём.

Княгиня унеслась ураганом, и народ по случаю затишья уселся пить чай с вафельным тортиком. Тортик принесла Ксения Борисовна, а чай у них было принято пить за круглым колченогим столом, стоявшем в углу комнаты. На рабочих местах чай не пили, во-первых, потому, что Княгиня не одобряла, если кто сидел с кружкой у компьютера. А во-вторых, после того как Миша выплеснул чай на бумаги и клавиатуру, которую пришлось разбирать и просушивать, повторять его подвиг никому не хотелось.

— Люда, а что с вами случилось? Вы сказали, в пятницу были неприятности? — спросила Ксения Николаевна, нарезая тортик на кусочки.

— Да, стыдно говорить. Я в метро под поезд упала, — ответила Людмила, показывая ссадины на ладонях.

— Что? — Ксения Николаевна от неожиданности оперлась о край стола, и тот накренился.

— Осторожно, чашки! — успела подхватить чашки Нина. — Люда, разве можно так пугать!

Людмила пожала плечами.

— А… как? — не смогла толком спросить Ксения Борисовна, но Людмила её поняла.

— А бог его знает. Кто-то толкнул в спину, там толчея была, а я на краю стояла. Ну, и упала прямо под поезд.

— Люд, а приведения что, тоже чай пьют? — с интересом рассматривал её Миша.

— Не знаю. Я пока жива, как видишь, — улыбнулась Людмила. — Да ладно вам всем, всё обошлось, ладони только ссадила и коленки ободрала. Ну, и испугалась, конечно, до обморока. Я не очень в курсе, как все потом было, говорят, на рельсы успела лечь ничком, да и поезд не доехал — я у первого вагона упала. У меня провал в памяти, помню с того момента, как в комнате дежурной мне ватку с нашатырём дали понюхать.

— На, — Ксения Борисовна придвинула ей чашку с чаем. — Видно, ангел-хранитель у тебя сильный, раз от верной смерти уберёг.

— Ну да, работы ему в последнее время хватает, — кивнула Людмила.

— Всё, не могу больше этого слушать, — Лидуша резко встала из-за общего стола, схватила кружку и пошла за свой стол. — И чего только люди не придумают, чтобы на себя внимание обратить!

— Лидуша, ты что? — удивилась Нина. — Какая муха тебя укусила?

— Никакая. Всё, не мешайте работать, мне письмо в посольство нужно составить и программу визита расписать.

Они допили чай в молчании, всем было неловко из-за неожиданного Лидушиного взбрыка. Пауза тяготила, и когда Нина позвала.

— Пошли, покурим!

Людмила с облегчением вышла на лестницу постоять за компанию. Миша потянулся за ними.

— Во, бесится наша старая девушка, а? — хохотнула Нина, прикурив от Мишиной зажигалки.

— Я всегда говорил — сексуально неудовлетворённая женщина опасна для общества, — согласился парень с таким видом, словно степень этой самой удовлетворённости зависела лично от него.

— Ой, а тебе откуда знать? — удивилась Нина и предположила, — Наверное, её любовник бросил.

— Чей любовник? — не понял Миша.

— Ну не мой же! Лидушин любовник. У неё мужик завёлся, наконец, точно знаю. Месяца два уже. Нет, точно, перед майскими это было. У неё телефон на столе звонил, я трубку сняла, а он мне: «Лидонька?» И так проворковал, что я прямо обмерла.

— А с чего он тебя Лидонькой назвал? — совсем запутался в сюжете Миша.

— Да потому что перепутал! У нас ведь с ней голоса похожи, сам знаешь!

— А! — дошло до парня. — И что?

— То. А как-то в конце мая я утром пораньше приехала, зашла в комнату, а Лидуша по мобильному воркует: «Да, любимый! И я тебя, родной!». И смеётся так, по-русалочьи. Ну, ты знаешь, — кивнула Нина Людмиле, как посвящённой в тайны женских обольщений. Миша этих тайн явно не знал и призадумался.

Призадуматься было о чём — тридцатидвухлетняя Лидуша опасалась мужчин. В Фонд она пришла работать примерно год назад, перейдя к ним с какого-то кабельного телевидения. Работала старательно и самозабвенно — другие возле Княгини не задерживались — но выдавала очень странные реакции на самые простые житейские ситуации. Так, забредшие в кабинет электрики — проводка в особняке была старой, не рассчитанной на такое количество чайников и компьютеров, поэтому периодически на каком-нибудь этаже вырубался свет — напугали её до ступора запахом перегара и деликатным «итыть», которым один из них, щуплый мужичонка с мятым лицом, пользовался для связки слов. И когда они ушли, Нине пришлось отпаивать Лидушу чаем, а та возмущалась: «Ну как могут быть люди такими грубыми и необразованными? Вы заметили, какая от них шла агрессия? Мне казалось, что если бы я осталась с ними одна, они бы просто кинулись на меня!». «Ага, и надругались», — согласилась Нина, и Лидуша смертельно обиделась. И не разговаривала с ней целую неделю, сообщив Людмиле, что ничего другого от женщины, нагулявшей себе ребёнка, ждать не приходится. Потом как-то с ней случилась истерика, когда Ксения Борисовна купила малышу внуку костюмчик, не угадала с размером и принесла обнову на работу — вдруг кто купит? Спросила: «Лидуша, взгляни, может, тебе пригодится»? А Лидуша вдруг разрыдалась и стала кричать, что уж от Ксении Борисовны она такого не ожидала. Бедная режиссёрша, добрейшей души человек, перепугалась, начала извиняться, и поскорее убрала костюмчик — очень славный, кстати, трикотажный, с аппликацией-медвежонком на спинке кофточки и медвежьими ушками на шапочке — с глаз долой. А Лидуша, которой Людмила скормила горсть таблеток валерьянки, ещё с час всхлипывала над стаканом с водой и приговаривала, что с их стороны жестоко тыкать ей в лицо её одиночеством. Нина и Миша, появившиеся тогда ближе к обеду и пропустившие шоу, так и не поняли, отчего Лидуша сидит с опухшими глазами. А Людмила поняла, что девушка очень сильно озабочена неустроенностью в личной жизни. И при этом, судя по тому, как она разговаривает с Мишей или иногда заглядывающим по делам заведующим архивом фонда Лёней — строго, на «вы», будто заранее ждёт от них какой-нибудь гадости — она боится мужчин. В то же время с пожилыми мужчинами, их постоянным оператором Всеволодом Ивановичем и сценаристом Львом Романычем, Лидуша общалась более свободно. У Людмилы сложилось впечатление, что девушку сильнее всего напрягают молодые мужчины, возможные женихи. И тут вдруг — любовник и смех русалочий.

— А как меня заметила, — продолжала тем временем Нина сплетничать про Лидушу, — сразу тон сменила: «Иван Иваныч, я всё поняла, обязательно передам, ровно в восемнадцать ноль-ноль!». И с работы в тот день, между прочим, ушла без пятнадцати шесть!

— И что? — очнулся Миша.

— А то, что свидание у них было, в восемнадцать ноль-ноль. Я даже день помню, когда это было: в пятницу, двадцать шестого! Ну, Люд, помнишь, ты ещё торт приносила с вишнями?

Людмила помнила. В тот день было двадцатилетие её брака, и она, не афишируя, принесла торт просто отметить, как она всем сказала, некую веху в своей биографии. К торту с вишнями принесла вишнёвый же ликёр, который в смеси с кока-колой дал вполне приятный на вкус коктейль, и они слегка назюзюкались этим коктейлем. Они славно тогда посидели, на огонёк подтянулись девчонки из дирекции архитектурных сооружений и принесли какие-то конфеты в коробке и ветчину. Потом пришла Княгиня и от себя добавила бальзам на травах. Да, а Лидуша тогда и вправду быстро ушла. А Людмила сидела долго, потому что Аркадий уезжал на выходные в Нижний Новгород, а Сонька отпросилась пожить у подружки за городом. Так что дома так никто и не вспомнил про двадцать лет её супружеского стажа.

Соседский рыжий петух, растопырив крылья, пытался залезть на пёструю курицу, но та сумела вывернуться из-под его лап и сбежала.

— Что, брат, не в настроении женщина? — посочувствовал из-за забора Игорь. — Бывает. Хотя у тебя вон их сколько, целый гарем, может, другая согласиться?

Но у петуха, похоже, пропала охота топтать кур. Он отошёл к краю проулка и принялся разгребать пыль когтистой лапой. В дыру забора напротив протиснулся толстый светло-коричневый щенок, подбежал к Игорю и звонко тявкнул, задрав тёмную мордочку.

— И тебе не болеть, — согласился тот.

— Джек, Джек, куда ты опять сбежал! — теперь в заборе напротив открылась калитка, из неё выбежал мальчишка.

— Здрасьте! — Мальчишка подхватил щенка под лапы — тот повис, показывая Игорю круглое розовое пузо — и потащил его обратно на свой участок.

Как же хорошо-то тут, господи! И какой же он дурак, что забросил стариков, столько лет никак толком не выберется, иногда по нескольку месяцев носа не кажет. А они ему не чужие, и кроме него у них никого нет. И они не виноваты, что он вырос полным идиотом, который совершенно не разбирается в людях. Хотя — нет худа без добра, как в простые работяги подался, так больше свободного времени появилось. Вон, сегодня даже время нашлось поделать кое-что по хозяйству. Дом ветшает потихонечку, дед не справляется, старый уже стал, устаёт быстро, вон, посреди дня поспать прилёг.

Игорь дышал, словно пил сладкий воздух, и жалел, что по собственной глупости столько лет лишал себя этого удовольствия. Пока со своим бизнесом крутился, времени на поездки на Луговую почти не было. А когда свободное время случалось, он отдыхал совсем в других местах. Вика не признавала, как она говорила «плебейских радостей», к которым причислялся и домик в деревне, предпочитала Крушавель или Ниццу. Наверное, и сейчас подставляет солнцу своё по-змеиному гибкое тело на берегу Средиземного моря. Или какого-нибудь океана — ему очень ясно представилось бронзовое от загара тело бывшей жены. А сволочь Петрысик натирает её маслом для загара. И та ничего, не возражает. Хотя когда-то презрительно губку оттопыривала: «Что за фамилия — Петрысик? Похоже на кличку дворовой собаки!» Интересно, может быть, она и фамилию его взяла? Была Виктория Захарова, стала Вика Петрысик!

Петрысик когда-то был его компаньоном по бизнесу. Когда Игорю загорелось выйти на прямую торговлю с немцами и итальянцами, Петрысика ему, как он тогда думал, бог послал. К тому времени Игорь уже восемь лет занимался продажами сантехники — знал оптовые фирмы, где можно было купить подешевле, и держал несколько точек на строительных рынках Москвы, где можно было продать подороже. На разницу между «купить» и «продать» жил. Жил вполне неплохо, довольно быстро собрал на однокомнатную квартирку, куда и переехал от стариков. Хотя и жилось ему у Анны Николаевны и Сергея Савельича как у родителей (будь у него мать с отцом, он предполагал, что именно так бы и жилось), но пять лет жизни с ними под одной крышей сбили ту охоту, что накопилась за годы, когда Игоря отпускали к ним из интерната по выходным или погостить на каникулах. Жить со стариками было хорошо, но ему захотелось самостоятельности. Да и девушек, которые вдруг стали в изобилии появляться в его жизни, нужно было куда-то приводить.

Вспоминая то время, он не мог различить деталей — все его подружки сливались в некий собирательный образ. Эдакая блондинка в мини-юбке с густо намазанными ресницами и губами и мятной жвачкой во рту. Инструкция по употреблению была простой и незатейливой: коктейль в баре ночной дискотеки, пара «медляков» в обжимку в потной толпе, бросок «на хату» с заездом по дороге в магазин за фруктами, вином и презервативами. И утреннее «тебе пора, крошка, я позвоню». Вика на этом фоне выделялась, как ястреб среди кур. Как куница среди сусликов. Гибкая, стремительная, с твёрдыми мускулами под смуглой кожей, с косой чёрной чёлкой, спадающей на один глаз, круглой родинкой на левом плече. С ней инструкция не сработала. Точнее, забуксовала на первом же пункте. Коктейль она заказала безалкогольный, «медляк» танцевала на дистанции, не позволяя себя обнимать, а лишь касаясь Игоря то бедром, то грудью, то коленом, изгибаясь во время танца. Наблюдая за игрой гибкого, затянутого в чёрные брючки и чёрную же майку тела — майка мерцала искрами в полумраке — Игорь тогда распалился так, что без дальнейших предисловий предложил ехать к нему. И она согласилась, и уже в машине начала льнуть и тереться, и ему пришлось парковаться в каком-то дворе, потому что ехать дальше не было никакой возможности. И он уже не вспоминал ни о презервативе, ни о своей роли мачо-соблазнителя. А она, когда всё закончилось, как-то очень быстро исчезла, не оставив ему своего телефона и даже имени не назвав. В общем, в тот раз употребили его.

В эту дискотеку он ходил пять вечеров подряд, игнорируя все заигрывания и обещающие взгляды очередных блондинок в мини-юбках. Он искал брюнетку с родинкой. На пятый вечер она появилась, не сразу его узнала, потом вроде вспомнила. Вика вела себя так, словно между ними ничего не было. Ну, разве что один у другого попросил закурить, не больше! Её отстранённость настолько не вписывалась во все его сложившиеся к тому времени представления о женщинах, что он попался. Это была женщина-вызов, женщина-добыча! И право обладать этой женщиной ему надо было заслужить.

Он и служил, и доказывал свои права все десять лет, что они жили вместе. Даже рождение Стёпки ничего не изменило — только добавило Захарову ответственности, потому что Вике пришлось оставить работу инструктора по фитнессу и сидеть с ребёнком дома, а он был их единственный кормилец и добытчик. Впрочем, сидела Вика недолго, уже в полгода нашла сыну няньку и опять стала бегать в фитнесс-центр, буквально за месяц возвратив фигуре прежнее идеальное состояние. Нет, даже лучше прежнего — её грудь и бёдра после родов стали чуть пышнее. И когда Игорь при случае увидел в спортклубе, какими глазами смотрят на его жену местные качки, он понял, что должен что-то делать. Что должен взобраться на такой уровень, на такой пьедестал, откуда все эти соперники покажутся ей размером с тараканов.

У него к тому времени скопился уже некий капитал, который он передумал тратить на строительство загородного дома, а решил пустить в дело. Игорь задумал перейти на оптовую торговлю сантехникой и закупать товар напрямую, без посредников. Решительности ему было не занимать, не хватало только знаний. Того же английского или немецкого, чтобы вести переговоры. Или владения всяческими таможенными тонкостями, чтобы без проблем провозить товар из-за границы. То, что товар пойдёт, он не сомневался — вон как улетает с его точек, не смотря на то, что справа и слева ещё ряд таких же магазинчиков с тем же ассортиментом. Оставалось правильно организовать процесс.

Петрысик пришёл к нему по объявлению наниматься замом. Они проговорили два часа, и Игорь понял, что этого мужика со смешной фамилией ему бог послал (или не бог, как он думал уже впоследствии). Петрысик несколько лет проработал в компании, подобной той, что задумал создавать Игорь. И очень чётко знал все подводные камни, да и ошибок насмотрелся и мог подсказать, как их избежать. Он стоил гораздо больше тех полутора тысяч долларов, которые Игорь мог положить ему на зарплату. Петрысик предложил свою схему сотрудничества: пятьсот долларов оклад и тридцать процентов от прибыли. Игорь согласился.

— Игорёк, молочка хочешь с малинкой? — тронула его сзади за локоть Анна Николаевна, отвлекая от мыслей.

— Хочу, — развернулся к ней Игорь и потянулся всем телом, прогоняя морок воспоминаний. — Эх, какая же здесь красота!

— Да, у нас хорошо, — согласилась Анна Николаевна и пошла к веранде. Игорь направился следом. — Приезжал бы почаще, отдыхал в тишине на свежем воздухе. Подружка твоя, Людмила, прямо ожила за субботу.

— Она не подружка, она знакомая, — поправил Игорь, усаживаясь за круглым столом.

— А, без разницы, главное — женщина хорошая.

Анна Николаевна налила холодного молока в бокал, придвинула чашку с ягодами и блюдо с бубликами. Игорь прихватил одну ягоду и, прежде чем есть, рассмотрел. Внутри малинины сидел маленький клопик. Пришлось сдувать.

— Как вам жилось с Людмилой? Не хлопотно? А то я привёз к вам без спросу чужого человека…

— А нормально жилось, не в обузу. Она с обедом мне помогала, малину эту вот собрала. В первую ночь, правда, кричала во сне, кошмары ей снились. Во вторую тихо спала.

— Закричишь после такого стресса, — согласился Игорь.

— Я вот что думаю, — сказала Анна Николаевна, наливая и себе молока и усаживаясь напротив, — у меня знакомая одна есть, а у неё тётка в деревне живёт, где-то в Подольском районе. И у них в этой деревне бабушка есть, которая порчу снимает…

— Анна Николаевна, а это вам зачем? — удивился Игорь, уже приготовившийся выслушивать долгие речи про очередную невесту.

— Так для подруги твоей, для Людмилы. На неё точно порчу навели, раз несчастье за несчастьем случается.

— А тут что с ней случилось?

— Да не тут, раньше, — подосадовала его непонятливости Анна Николаевна. — У неё с весны это уже третий случай. Она что, тебе не рассказывала? Ну, так, на неё сначала горшок с балкона упал, потом она газом чуть не отравилась, а про поезд ты знаешь. Ох, сердцем чую, кто-то порчу ей сделал, на смерть.

Игорь хмыкнул недоверчиво, но старушка говорила так убеждённо, что он невольно заразился её тревогой. И полез в карман за телефоном.

— Алло, Людмила? — от звука её голоса ему сразу стало легче. — Рад вас слышать, как дела?

— Игорь, вы не поверите. Я, кажется, опять попала в передрягу.

Ехать ко Льву Романовичу Людмиле всё же пришлось. Выздоровление сценариста оказалось мнимым, к обеду у него опять подскочила температура, о чём он и сообщил им по телефону извиняющимся больным голосом. Она пыталась договориться с Лидушей, чтобы та съездила, но барышня сегодня была явно не в духе — попросила её не трогать, своих дел полно. Нина, которая вызвалась помочь, могла попасть на Багратионовскую только вечером, а сценарий привезти только завтра. А Княгиня требовала, чтобы сценарий до завтра уже прочитали. По всему выходило, что ехать надо было Людмиле. И тут она вспомнила, что от «Ленинки» до «Багратионовской» ходит троллейбус. От их офиса до библиотеки двадцать минут ходу, значит, до сценариста можно добраться по верху и не придётся спускаться в метро! Вот здорово, тогда она к трём часам как раз и поедет.

Пока они обсуждали маршрут, Лидуша успела убежать по своим неотложным делам, Миша — сходить за сэндвичами в палатку неподалёку и вернуться. И теперь, сообразив в конце-концов, как добраться до сценариста, пообедав и закончив расшифровку одного из интервью, Людмила ехала к сценаристу, разглядывала в окно троллейбуса проплывающие мимо дома и понимала, что страх перед метро дал ей повод не спеша рассмотреть летнюю столицу.

Столица, не смотря на пекло, (а может быть, и благодаря ему) была хороша. Большинство москвичей подались за город, гости столицы предпочитали в летний зной гостить где-нибудь ещё, и поэтому полупустой троллейбус шустро мчал по свободному Кутузовскому, и в отсутствии всегдашней людской и автомобильной толчеи город выглядел разомлевшим и томным. Даже рекламные растяжки поперек проспекта, зазывающие на фестиваль в Лужниках, попадались не очень часто. Впереди показалась Поклонная гора и краешек цветочных часов. Стрелок отсюда было не разглядеть, и Людмила взглянула на свои. Половина третьего. Прежде чем троллейбус свернул к Филям, Людмила успела увидеть фонтаны, пускавшие каскады пенистых струй. И тут ей вдруг так захотелось постоять в их прохладе — она даже почувствовала мелкие брызги на лице — что, подчиняясь спонтанному порыву, она выскочила из троллейбуса и перебралась на другую сторону Кутузовского проспекта, к Поклонной горе.

Возле парапетов прямоугольных бассейнов, отделанных полированным серым камнем, было прохладно и свежо. Людмила постояла под мелкими брызгами, посмотрела, как на них играет радуга, и почувствовала тихое счастье. У счастья был вкус мороженного, и она вспомнила, почему — вот так же в детстве отец как-то водил её в городской парк, и там били фонтаны в прямоугольном бассейне, только не с мраморной отделкой, а с серой бетонной. И маленькая Людочка бегала по бортику и ловила брызги, а потом они шли с отцом в кафе, и он покупал ей шарики пломбира.

В летнем кафе под зонтиками пломбира не было — предлагались только брикетики и рожки мороженного «Нэстле». Людмила купила один, откусила — нет, не то. То мороженное, из детства, было вкуснее. Пусть без этих вот карамельно-ягодных изысков, но оно как-то очень основательно таяло на языке, давая полную гамму восхитительных ощущений. А это, сегодняшнее, оставалось во рту излишней сладостью и досадой, будто тебе под видом чего-то давно знакомого и любимого подсунули имитацию, суррогат.

«Кажется, ты стареешь», — усмехнулась Людмила, наблюдая, с каким энтузиазмом поедает своё эскимо мальчишка лет десяти-двеннадцати. Мальчишку вкус мороженного вполне устраивал. Он сидел, вытянув ноги в роликовых коньках, и жмурился от удовольствия — отдыхал.

Подростки на роликах попадались часто — судя по всему, они облюбовали дорожки парка и превратили их в роллердром. Людмила подумала, что надо как-то перекрутиться и всё-таки купить Соньке на день рождения ролики — дочка просит их с прошлого лета, а Аркадий никак денег не даёт. А со своей зарплаты у Людмилы тоже накопить не получается — хочется ведь хорошие ролики взять, а не дешёвую дрянь, которая развалится в первый же заезд.

Она встала и пошла по дорожке, наблюдая, как мчатся, обгоняя друг друга, голоногие подростки в наколенниках, коротких перчатках, кое-кто — в касках, похожих на половинки дынек, с рюкзачками за спиной. И тут она поняла, почему Сонька просит ролики — летать хочет. Так, как эти дети, которые скользят в свободном полёте, едва касаясь асфальта колёсиками.

— Осторожно! — крикнули за спиной.

Людмила оглянулась — девушка в розовой футболке обгоняла пожилую женщину с малышом лет четырёх, видимо, бабушку с внуком — сделала ещё шаг, и тут земля ушла из-под ног, и она упала, больно стукаясь своими многострадальными коленями.

— Что с вами? Вы в порядке, не ушиблись? — девушка на роликах спрыгнула со ступеньки и склонилась над Людмилой, протягивая ей руку. Острота боли ушла, сменившись тупым нытьём, и до Людмилы дошло, что случилось — дорожка спустилась вниз ступенькой-уступом, а она не заметила. И рухнула. И, кажется, подвернула ногу.

— Носитесь тут, как оглашённые! — сварливо прокомментировала происшествие подошедшая к ним бабушка с внуком. — А тут, между прочим, люди гуляют. И дети. Мало вам свои руки-ноги ломать, вы ещё людей с ног сбиваете!

— Не ругайте девушку, я сама виновата, — поморщилась Людмила. — Под ноги надо было смотреть. Помогите, пожалуйста, я поднимусь.

Девушка подала руку, Людмила встала и попыталась наступить на левую ногу. Та отозвалась острой болью.

— Вот беда, я ногу подвернула, — констатировала она. Всё. Съездила за сценарием. Как теперь до дому добираться? Придётся звонить Аркадию.

— Помогите мне, пожалуйста, до скамейки добраться, — попросила она уже двоих подростков — к девушке подъехал её приятель в черной майке с зелёным рисунком. Ребята отвели её к скамейке, Людмила села и достала мобильник, собираясь звонить. И тут телефон пикнул, приняв «эсэмэску».

«Уехал из города, буду послезавтра, перезвоню» — писал ей муж. Да что ж это такое! Неприятности на неё так и сыплются, а муж, как назло, зачастил в свои поездки, дома почти не живёт! И что же ей теперь делать?

Телефон, словно откликаясь на её отчаяние, разразился трелью. Звонил Игорь, и от его «Сидите там, я скоро» Людмила почувствовала такое облегчение, словно камень сняли с души.

— Сдаётся мне, у вас просто талант попадать в передряги, — сказал ей Игорь час спустя. Он припарковал машину возле автобусной остановки, недалеко от места, где сидела Людмила. Только идти нужно было под горку, и травмированная нога отчаянно сопротивлялась тому, чтобы на неё наступали. Игорь уже поставил предварительный диагноз, взглянув на распухшую щиколотку: растяжение. И теперь Людмила прыгала на одной ножке, опираясь на руку спутника. Благо обувь, босоножки на танкетке, позволяла.

— Сейчас отвезу вас в травмпункт, пусть повязку наложат давящую.

— Ой, нет! — остановилась Людмила. — Сначала ко Льву Романычу, он меня уже заждался, я сценарий должна забрать!

— Слушайте, да наплюйте вы на сценарий! Вам с такой ногой дома надо сидеть, а не работать. Поехали к врачу.

— Игорь, пожалуйста, мне очень надо, — попросила Людмила, и в голосе её звучало такое отчаяние (срывается дело!) и такое раскаяние (из-за её легкомыслия!), что Игорь сдался.

— Ладно. Где живёт ваш Лев Романович?

— Тут недалеко, на Багратионовской! — обрадовалась Людмила.

Но повязку он ей всё-таки наложил, прямо в машине. Распотрошил аптечку, нашёл бинт, из кармана достал носовой платок, смочил его из бутылки «Бонаквы». И, присев перед Людмилой на корточки, туго обмотал распухшую щиколотку сырым компрессом, а сверху всё зафиксировал бинтами. Пока доехали до улицы Барклая, ноге стало намного лучше, и к подъезду, где жил Лев Романыч, Людмила уже не прыгала, а ковыляла.

На звонок домофона никто не отозвался. На телефонный звонок — тоже.

— Ушёл ваш Лев Романыч, — констатировал Игорь. — Поехали к врачу.

— Нет, он не мог уйти, он с температурой, — встревожилась Людмила. В голове уже возникла картина, как сценарист мечется в бреду, не в силах отозваться. — А вдруг у него диабетический приступ и ему требуется помощь? Игорь, нам нужно к нему подняться!

Захаров собрался возразить, но тут дверь запищала, открываясь изнутри, из подъезда вышел мальчишка с собакой, и Людмила решительно ковыльнула в раскрытую дверь.

— У вас что, есть ключ от его квартиры? — спросил Игорь, пока они поднимались в лифте на восьмой этаж.

— Нет, — удивилась Людмила.

— А как вы тогда собираетесь туда попасть, если ваш сценарист при смерти?

Людмила замолчала озадаченно, а потом шагнула в открывшуюся дверцу лифта — как-нибудь. Ключи им и не понадобились — дверь квартиры Льва Романовича была приоткрыта.

— Лев Романович! Лев Романович, это Людмила, вы дома? — крикнула она, переступая порог. Квартира отозвалась тишиной, и ей стало страшно.

— Люда, пошли отсюда, — негромко сказал Игорь.

— Нет, я посмотрю. Может быть, ему плохо, — справилась со страхом Людмила, шагнула на больную ногу и ойкнула — забыла про своё увечье.

— Ладно, стойте здесь, я сам посмотрю, — отстранил её Игорь и прошёл по коридору в комнату. В комнате ничком возле кровати лежал грузный мужчина, и кровь из его головы заливала бумаги, исписанные мелким убористым почерком.

«Только трупа мне и не хватало!» — разозлился Игорь, наклоняясь пощупать пульс. То, что дело пованивает чем-то подобным, он ощутил, когда Людмила только взялась за ручку открытой двери. Был бы один — рванул бы прочь, не задумываясь. Но удрать и бросить тут эту одноногую дурынду он не мог.

— Он… умер? — ахнула, доковылявшая таки до комнаты, «дурында».

— Живой, — нащупал, наконец, биение жилки на шее Игорь. — И очень горячий. Скорую вызывай. И милицию.

Скорая приехала быстро, но ещё до появления врачей сценарист начал подавать признаки жизни — застонал слабо и повернул набок голову. Врачи вошли в квартиру вместе с милицией, и парень в штатском, зачем-то показавший Игорю удостоверение оперативника, терпеливо ждал, пока врачи сделают свою работу, чтобы заняться своей. Рана сценариста оказалась не опасной, но обширной, отчего и вылилось такое ужасающее количество крови. Ему обработали затылок и аккуратно переложили на носилки — температура, диабет, плюс возможное сотрясение мозга, надо везти в больницу. Со слов Людмилы записали данные больного, попросили обязательно найти документы, чтобы оформить его в больнице. И тут сценарист застонал активнее и открыл глаза.

— Лев Романыч, как вы нас всех напугали! — обрадовалась Людмила. — Квартира открыта, вы весь в крови!

— Зачем вы это сделали? — он с трудом сфокусировал на Людмиле мутноватый взгляд.

— Врачей вызвала и милицию? Ну, потому что думала, что вы уже умерли, — объяснила Людмила. — И очень испугалась.

— Зачем, — сценарист не слушал, а словно пытался что-то разглядеть в её лице — зачем вы стукнули меня по голове?

В наступившей паузе стало слышно, как в ванной капает вода, и как гоняют мяч мальчишки на улице.

«Этого ещё не хватало!» — думал Игорь, по-быстрому соображая, могла ли Людмила успеть шарахнуть по башке бедолагу-сценариста и добраться до Поклонной горы, чтобы обеспечить себе алиби.

— Лев Романыч, вы о чём? — Людмила даже шагнула к носилкам, забывшись, и тут же охнула, наступив на больную ногу, и ухватилась за Игоря, чтобы не упасть. — Он бредит? — спросила она уже у парня-фельдшера, одетого в бирюзовую униформу.

— Всё может быть, в больнице разберёмся, — дипломатично пожал плечами тот и взглянул на Игоря. — Носилки до машины донести поможете?

Тащить увесистого сценариста, который опять потерял сознание, не очень-то хотелось, но отказываться тоже было неловко. Тем более, что Игорю тут же стало стыдно за свои мысли насчёт Людмилы — какое, к чертям, алиби? Видно же, что она — овца-овцой, куда ей такие рокировки просчитывать. И растяжение заработала самое натуральное, вон, всю щиколотку раздуло. Скорее всего, этот её Лев Романыч и в самом деле бредит — температура, да удар по башке любого до помутнения рассудка доведут. Интересно, кто же его всё же тюкнул? И зачем? Украли, что ли, чего? Или тюкнувший дверью ошибся? Позвонил, шандарахнул, потом видит — ошибочка вышла, ну и пошёл себе дальше по адресу. Надо спросить, может, ещё кого-нибудь в доме так же отоварили…

Мысли роились в его голове, пока он спускался вместе с фельдшером на лифте вниз, — хорошо, грузовой лифт, широкий, всех вместил — пока помогал загрузить носилки в задние двери машины «скорой помощи».

— Спасибо, — кивнул фельдшер, собираясь влезать на место рядом с водителем.

— Слушай, чуть не забыл, — спохватился Игорь, — куда его повезёте?

— В шестьдесят четвёртую больницу. Да, кстати, обязательно отыщите паспорт и полис вашего больного, а то в больнице могут быть сложности.

— Разберёмся, — кивнул Игорь и поспешил обратно в квартиру.

Картина в комнате его насторожила. Людмила, совершенно бледная, сидела в кресле с прямой спиной, как школьница на экзамене. Один из милиционеров что-то писал, видимо, протокол составлял. А второй сидел напротив Людмилы и будто бы наслаждался напряжением, которое струной вибрировало между ними.

— Люд, ты не знаешь, где у Льва Романовича документы хранятся? Их в больницу надо отвезти. Или родственникам его позвонить, что ли, — быстро сказал Игорь, и напряжение лопнуло.

— У него дочь в Питере живёт, у Ольги Николаевны есть её координаты, я свяжусь, — она словно очнулась от какого-то транса, и даже краска проступила на скулах неровными пятнами.

— Людмила Михайловна, вы не ответили на мой вопрос, — оперативник взглянул на Игоря с явной досадой — помешал.

— А что здесь происходит? — Игорь встал за спинкой кресла и положил руку Людмиле на плечо, успокаивая.

— Я спрашиваю, может ли кто-нибудь подтвердить, что сегодня, в пятнадцать часов пятнадцать минут вы находились вне этой квартиры? — повторил оперативник, цепко вглядываясь в её лицо, словно пытаясь не упустить малейшие нюансы его выражения.

— Ну, я могу, — Игорь чувствовал, как сначала напряглось, а потом расслабилось плечо под его ладонью.

— То есть, вы утверждаете, что видели в указанное время гражданку Богатову где-то вне этой квартиры? — теперь дознаватель поднял глаза на Игоря, и тот подумал, что есть в этом взгляде что-то удавье.

— Не видел. Я ей звонил, и она попросила приехать, потому что сильно подвернула ногу.

— Значит, прямого алиби у гражданки Богатовой нет, — кивнул оперативник с видом «что и требовалось доказать».

— Алиби, может, и нет, а растяжение связок есть. Люд, размотай повязку, покажи человеку.

Людмила поспешно кивнула и стала распутывать узел на щиколотке. Платок сполз, открыв изрядную опухоль.

— До машины на одной ножке допрыгала. Я хотел её в травмпункт отвезти, да она сюда рвалась, сценарий этот свой забрать, — продолжал дружелюбно объяснять Игорь, наблюдая, как скучнеет лицо дознавателя. Тому уже стало ясно, что растяжение самое настоящее, и доказать, что Людмила сначала завалила сценариста, а потом по-быстрому сбежала на Поклонную гору, организовала себе травму и как ни в чём не бывало вернулась на место преступления будет не так просто, как хотелось бы. Одно дело взять дамочку на испуг, чтобы чистосердечно призналась. Другое — продираться через медицинские заключения и пусть косвенные, но всё-таки свидетельские показания.

— Ребята, наверное, смогут время подтвердить, — вспомнила Людмила. — Парень с девушкой, которые помогли мне до скамейки добраться. Они там, наверное, каждый день на роликах катаются. Они видели, как я упала.

— Ладно, будем разбираться, — окончательно сдался милиционер. — Пожалуйста, постарайтесь в ближайшие две-три недели не уезжать из города, у следствия могут появиться к вам вопросы.

— Хорошо, — кивнула Людмила, а парень, похлопав по карманам, вытащил пачку сигарет и досадливо смял — пустая.

— Угощайтесь, — Игорь протянул свои, тот выудил одну сигарету, кивнул благодарно и пошёл курить на кухню. Игорь — за ним.

— Эх, сейчас бы за город, с удочкой посидеть, — сказал оперативник, мечтательно выпуская дым. — Пол-отделения в отпуске, ишачу тут за себя и за того парня.

— Да, работа у вас — не позавидуешь, — согласился Игорь, открывая форточку. — Разборки криминальные, и вообще…

— Вот-вот, вообще — это именно то самое. С дерьмом всяким валандаюсь. То козёл один повадился у девчонок в метро мобильники вырывать. Они же, дуры беспечные, «Нокии» свои навороченные повытаскивают, мне зарплаты столько не платят, сколько эти их трубки стоят, сидят, в «крестики-нолики» играют. А он присматривается. На ближайшей станции дождётся, пока «Осторожно, двери закрываются», рванёт трубку из рук и — на выход. Пока эти девицы до следующей станции доберутся, пока в милицию заявят… Вчера успел от Парковой до Парка победы в восемь трубок урожай собрать, пока мы его возле станции перехватили. По статье за грабёж пойдёт. Или, вот, бытовуха на прошлой неделе подвалила. Бабуся с дедусей, божьи одуванчики, муж с женой по семьдесят лет. Чего-то там не поделили, приревновала она его к соседке, что ли, ну, и шарахнула скалкой по спине. У деда — трещина в позвонке и паралич. И что теперь с его бабкой делать — никому не ясно. Если сажать, то кто будет за ним, неподвижным, ухаживать? Так что дежурит пока в больнице возле своего деда под подписку о невыезде. С ложки его кормит и судно подкладывает. Такая вот у людей любовь!

Милиционер сделал паузу на затяжку и продолжил небрежно, между прочим.

— А эта-то, Людмила, что со своим Львом Романычем не поделила — ума не приложу.

— Да не было её здесь, понимаешь? Не было, — сказал Игорь.

— Уверен? — тоже перешёл на «ты» оперативник.

— Уверен. Не тот у неё характер, чтобы башку старику проломить, на Поклонку сбежать и устроить себе растяжение связок. Бредит сценарист, померещилось ему.

— Ему, может, и мерещится, — согласился милиционер. — Только ведь нам на ноль-два в полчетвёртого звонок был, что, мол, здесь, по такому-то адресу, в квартире лежит убитый мужчина.

— И что?

— Да вот, думаю, может гражданка Богатова гражданина Розенберга по головушке всё-таки тюкнула, решила, что насмерть, с перепугу вызвала милицию, удрала куда подальше, с перепугу же ногу себе подвернула и решила, что теперь можно и тебя позвать для алиби, и вернуться, посмотреть, совсем старичка прикокнула, или дышит ещё. Как версия, ничего так?

— Ничего, только мимо, — кивнул Игорь. — Она мне не звонила — я сам ей позвонил. И ногу уже к тому времени она подвернула. Тебе очень долго придётся доказывать, что нападала она.

— Недолго, — прищурился оперативник. — До тех пор, пока Лев этот Борисыч оклемается и сможет дать внятные показания. Устроим ему очную ставку, вот тогда и поглядим.

— Поглядим, — кивнул Игорь, понимая, что теперь ему придётся из-под земли добывать подростков, которые видели Людмилу на Поклонной горе.

Милиция ушла, а Игорь с Людмилой остались неожиданными хозяевами чужой квартиры. Он отыскал бинты в аптечке в ванной комнате, смочил их и заново перемотал ей ногу, упрятав опухшую щиколотку под слоями тугой повязки.

— Спасибо, — Людмила осторожно пошевелила ногой. — Вторая встреча с милицией за два дня. И во второй раз вы меня выручаете.

— Да ладно, ничего особенного, — принял Игорь возврат к вежливому «вы». — Вот если бы они всерьёз собрались вас в кутузку упечь, пришлось бы вызывать на помощь вашего мужа-адвоката.

— Аркадия опять нет в городе, он уехал, вон, эсэмэску мне прислал. Так что, если бы не вы, сидеть мне, как вы говорите, в кутузке до его приезда. Ну что же за напасти такие на мою голову!

— Анна Николаевна советует к ворожее вас сводить, говорит, порчу на вас навёл кто-то, вот и случаются всякие казусы, — вспомнил Игорь.

— Ваша Анна Николаевна — просто чудо, — улыбнулась Людмила. — Только некому и не с чего на меня порчу наводить. Это просто день рождения у меня скоро, вот и посыпались… события.

— День рождения? Когда?

— Двадцать пятого, через одиннадцать дней. У меня всегда так: за месяц до дня рождения и месяц после жизнь как-то из колеи выбивается. А в день рождения я вообще обычно реву. Нет, правда. Почему-то такое настроение каждый раз гадостное, как будто хороню кого.

— Тяпун вам на язык! — хмыкнул Игорь. — Давайте-ка без похорон обойдёмся, хватит нам вчерашней катастрофы с поездом и сегодняшней разбитой головы вашего Льва Романыча. Слушайте, а у вас нет какой-нибудь врагини?

— У меня? Нет. А почему вы спрашиваете?

— Потому что, похоже, вашего сценариста и вправду какая-то дама по головушке тюкнула. А потом в милицию позвонила, сюда их вызвала. Подгадала, чтобы те приехали и вас, тёпленькую, рядом с его окровавленным телом застукали и повязали.

— Игорь, вы меня пугаете, — её голос сорвался в хрипоту.

— Погодите бояться, — нетерпеливо отмахнулся Захаров. — Сначала про врагиню вспомните. Есть у вас какая-нибудь знакомая женщина, чтобы на вас похожа была?

Людмила задумалась.

— Ну, Настёна похожа прической и цветом волос. Но она полнее меня, и мы подруги.

— Ну, иногда и подруги…

— Нет, исключено. И потом, её нет в Москве, они с Василием в санаторий уехали. Ой!

— Что? — подобрался Игорь, решив, что она вспомнила.

— Мне же цветы сегодня нужно у них полить! А я с этой ногой!

— Людмила, да соберитесь вы! Вам ментовка дело шьёт, а вы о цветочках думаете! Кто ещё похож на вас так, чтобы сценарист мог сослепу обознаться?

— Не знаю… Варвара!

— Кто это?

— Сестра Аркадия. Мы с ней одного роста и примерно одного сложения. Нам Аркадий недавно из Франции одинаковые блузки привёз. Вот эти, — она разгладила свою кремово-зелёную шёлковую кофточку.

— Как она к вам относится?

— Никак. Кажется, слегка недолюбливает и презирает. Но этого слишком мало, чтобы придумать… такое вот.

Она опять замолчала, вспоминая, и Захаров сдался, поняв, что зря теряет время.

— Ладно. Поехали обратно на Поклонку, будем вашу ребятню искать, договариваться, чтобы в свидетели пошли.

Они закрыли квартиру, оставив всё, как было, забрав только листы со сценарием, измазанные в крови. Людмила решила, что наберёт текст и с таких, иначе Княгиня получит какой-нибудь инсульт с инфарктом от того, что срываются сроки по фильму.

Парня в чёрно-зелёной майке и девушки в розовой футболки и каскетке, похожей на половинку дыни, на дорожках Поклонной горы уже не было. Зато катались другие подростки, и они знали этих, и рассказали, что их можно будет найти завтра с двенадцати до четырёх. По крайней мере, те собирались прийти, если не передумают.

— Всё, не могу больше, — Людмила опустилась на ближайшую скамейку и почувствовала, что поиски свидетелей словно забрали у неё остатки сил. И нога вдруг опять разнылась так, что наступать на неё не было никакой возможности.

— До машины дойдёте? — сел рядом Игорь.

— Вряд ли. Из меня как будто весь воздух выпустили. И нога болит.

— Ладно, давайте, — он повернулся к ней спиной и пригнулся.

— Что давать? — не поняла она.

— На спину забирайтесь, на закорках вас понесу.

— Да вы что! Люди же кругом!

— И что люди? Что такого особенного они увидят?

— Чок-чок, — неожиданно улыбнулась Людмила.

— Чего? — теперь опешил Игорь.

— Чок-чок увидят. Папа так говорил, когда меня маленькую на спине катал: «Поехали чок-чок».

— Ну, значит, поехали чок-чок, — согласился Игорь, и она не стала больше спорить, обхватила его руками за шею, ногами за бока, и он, поддерживая женщину за ноги, поспешил к машине. Донёс, поставил осторожно, открыл двери, помог сесть в салон и вдруг усмехнулся.

— Сказать, о чём я подумал, когда вы «чок-чок» сказали?

— Что я на солнце перегрелась?

— Нет, что вы на что-то эдакое намекаете. Ну, помните итальянский фильм «Сеньор Робинзон», где ему туземка про динь-динь говорит?

Людмила вспомнила — «диньдинем» в фильме называли секс — и смутилась, не зная, как реагировать на слова Игоря. Он что, имеет в виду, что их отношения становятся излишне близкими? Или что он, как спаситель, имеет право на что-то большее, чем «спасибо»? И вообще, как в таких случаях надо отвечать мужчинам? И надо ли? А вдруг она подала ему какую-то надежду, и он теперь ждёт продолжения? Дать ему отпор? А вдруг обидит хорошего человека, и он ничего такого в голове и не держал? Просто добрый очень, порядочный, вот и возится с ней, невезучей.

Она аж взмокла, перебрав все эти мысли за какую-то минуту.

— Ну что, на Луговую? — повернулся к ней Игорь.

— З-зачем?

— Ну а как вы одна с такой ногой жить собираетесь? Хотя нет, сначала надо вас в травмпункт свозить, пусть вам больничный выпишут.

— Нет, что вы, какой больничный! Мне сценарий завтра дописывать! — всполошилась Людмила, мигом позабыв про свои щекотливые предположения.

— Да? И как же вы до работы добираться будете?

— На такси, — поникла она, сообразив, что если Аркадий не оставил денег, то её финансов с учётом такси хватит ровно на два дня.

— А вам обязательно в вашей конторе сценарий дописывать?

— Нет, можно и на домашнем компьютере…

— А хотите другой вариант? Я вас сегодня отвожу на Луговую. Завтра с утра — к вам на работу, вы забираете остальное, что нужно в комплект к этим вашим окровавленным бумагам, потом мы заезжаем ко мне за ноутбуком, потом договариваемся здесь с ребятишками, что они свидетелями пойдут. А потом возвращаемся в деревню, и вы спокойно, на свежем воздухе ваяете этот свой сценарий, и заодно Анна Николаевна лечит вам вашу многострадальную конечность. А? Едем?

Людмила хотела отказаться, но поняла, что не может. Воспоминание о покое дома на Луговой нахлынуло с такой силой, что даже сверчки услышались, и ощутился вкус малины на губах. И она сдалась, согласилась и даже мысленно цыкнула на скользкую мыслишку, что Игорь, предлагая ей это, на самом деле создаёт все условия, чтобы она отблагодарила его по полной программе… Нет, с её стороны гадко так про него думать. Он не такой. И она не такая. Она замужняя женщина, которая никогда не изменяла и не собирается изменять собственному мужу. И если у неё в башке завелись какие-то глупости, навеянные дурацкими сериалами и женскими романами, то это её личные проблемы. И нечего их навешивать на хорошего человека, который помогает ей от чистого сердца.

Игорю же очень хотелось её поцеловать. С того самого момента, как тащил её на закорках и чувствовал мягкие руки на своей шее, грудь, упруго прижимавшуюся к спине, тугие икры в ладонях. Она тихонько дышала у него над ухом, пока он нёс её под горку к припаркованной машине, и в голове крутился этот дурацкий «динь-динь» и картины, как он мог бы так же придерживать её за ноги, но совсем при других обстоятельствах.

Нет, не мог бы. Он понял это сразу же, как пустил пробный шар с этим самым «диньдинем», и увидел, как она смутилась и растерялась, не зная, как реагировать на его слова. Странная она была эта Людмила. Совсем не похожая на других женщин, которые кокетничали, строили глазки, пытались произвести впечатление. Ничего она не пыталась на него произвести. Была такая, как есть — бесхитростная и очень милая. Простая, но за простой этой угадывалась глубина. Повезло этому индюку, её мужу. И где он, интересно, пропадает, пока его жена в неприятности вляпывается? Командировки у него… Может, бабу себе завёл? А поездками отмазывается? Интересно, если и в самом деле так, и Людмила об этом узнает, у него появится шанс её хотя бы поцеловать? А то ведь сунуться к ней сейчас с такими намёками — всё равно, что грязными лапами за чистое хвататься. У кого там, у Маяковского, про сапоги и бабочку души?

Морок желания близости отпустил его только в травмпункте, куда он всё-таки отвёз Людмилу, и где врач с красными веками и распухшим носом — аллергия у него была, что ли? — наново перемотал ей ногу, велел не нагружать минимум неделю и сделал запись в своих бумагах. Игорь отметил себе, что запись есть и, в случае чего, её можно будет предъявить на суде. Потом помог женщине вернуться в машину — на этот раз без лишней интимности, Людмила смогла допрыгать, опираясь на его руку. Потом ехал и слушал, как она дозванивалась, судя по тону, до начальницы и объясняла про ногу и про сценариста, а та ахала и охала громовыми раскатами, так, что даже ему было слышно.

— Ольга Николаевна, вы не волнуйтесь, я сценарий взяла, дома буду работать, за два дня всё сделаю. Только сестре Льва Романовича сообщить надо, чтобы приехала, а то квартира брошена, и документы его нужны.

— Я скажу Лиде, пусть займётся, — пророкотала трубка. — Как же всё это не вовремя!

— Извините, — смутилась Людмила, чувствуя себя виноватой, но Княгиня отсоединилась.

— Что, крутое начальство? — повернулся к ней Игорь.

— Ольга Николаевна? Да, она с характером, — кивнула Людмила. — Волевая очень, на ней все программы держатся. А мы — на подхвате. И она очень не любит, когда что-то идёт не по плану.

— Не любит… — хмыкнул Захаров. — Я вот тоже не люблю, только жизнь никого не спрашивает — ломает все планы как нечего делать.

— Это так, — вздохнула Людмила, — но всё равно неловко получилось…

— Люда, да вы что? — изумился Захаров. — Сценариста вашего чуть не убили, вы в пятницу чуть не погибли, а теперь на одной ноге скачете — какое тут «неловко»? А если бы в тот раз всё закончилось трагично, вы бы с того света тоже перед вашей начальницей извинялись?

— Игорь, вы не понимаете… У меня есть обязательства, и я должна их выполнять. А мои личные обстоятельства не должны мешать делу.

— А что за дело такое, что вы готовы пожертвовать личными обстоятельствами?

— Важное дело, мы возвращаем стране её историю.

— То есть?

— Мы разыскиваем за границей частные архивы, где сохранились свидетельства времён гражданской войны. И работаем с ними, возвращаем в страну, статьи пишем, фильмы снимаем документальные. Вы только представьте — история без купюр, без идеологии, просто куски жизни в письмах и дневниках.

— Представляю. Но почему ради чужой прошлой жизни нужно жертвовать своей сегодняшней — понять не могу.

— Ой, ну как же вам объяснить, — хлопнула она по коленке ладошкой. — Ну что такое моя жизнь? Простая жизнь простого человека. А тут — история, и я — как будто её свидетель и участвую в том, чтобы донести неизвестные факты и рассказать о них современникам! Знаете, как они любили родину, те люди, эмигранты первой волны! Нас приучили в школах — беляки, эксплуататоры, царские прихвостни. Войну проиграли, страну продали, в общем, полные ничтожества, которых совершенно справедливо победили красные большевики. А начинаешь читать их письма, или стихи, или смотреть фотографии — какие чистые, глубокие, искренние люди. Как они чувствуют, как хранят верность, как много значит для них понятие чести! В наше время, по-моему, этого уже нет. А какие лица на фотографиях! Особенно женские — ясные, светлые, без тени фальши!

— У вас сейчас такое лицо, — сказал Игорь, и она сбилась с тона.

— Да ну вас, я серьёзно, а вы с комплиментами.

— Это не комплимент. У вас глаза светятся, когда вы рассказываете про этих людей из прошлого. Мне показалось, что вам там лучше, чем в нашем времени.

— Ой, нет, я бы так не сказала. И в наше время много хорошего. Я, когда в школе работала, таких деток учила — просто прелесть.

— Вы учитель истории?

— Нет, я учитель начальных классов. Успела свой первый набор до третьего класса довести, а потом Соньку родила, ушла из школы. Потом Аркадий помог сюда устроиться, в Фонд исторического наследия. На самом деле, очень престижное место, поездки заграницу и всё такое…

— И где вам больше всего понравилось? — заинтересовался Захаров. Людмила смутилась.

— Я пока нигде не бывала, как-то всё не складывалось. А вот Лидуша в начале мая во Францию ездила, и скоро ещё трое наших туда поедут для фильма снимать.

— Лидуша — это кто?

— Сотрудница наша, ассистент режиссёра и корреспондент.

— А генеральша ваша тоже везде ездит?

— Генеральша? А, Ольга Николаевна! Она не генеральша, она Княгиня. Ей вообще весь мир открыт. Она ведь гражданка Монако, просто живёт в Москве.

— Хорошо устроилась, — кивнул Игорь. — В общем, вы меня почти убедили, что вы служите человечеству и поэтому готовы пожертвовать даже личным здоровьем.

— Да ничем я не жертвую! — не согласилась Людмила. — Просто, если мне поручили, я обязана это сделать. И вообще, хватит уже обсуждать мою работу, а то я начинаю чувствовать, что занимаюсь какой-то ерундой. Давайте лучше про вас поговорим.

— А что про меня говорить, — улыбнулся Игорь. — Со мной всё ясно. Я — муж на час.

Ветки прогорели, языков огня уже не было, лишь угли мерцали малиновым. Игорь сдвинул их в сторону, высыпал картофелины на горячую землю и сгрёб угли обратно.

— Не сгорит? — забеспокоилась Людмила.

— Нормально, как раз испечётся.

Они сидели в дальнем углу участка под старой яблоней. Костёр разожгли на кострище, где старики обычно сжигали траву и сухие ветви. Печь картошку придумал Игорь, тем более что в подполе у Анны Николаевны прошлогодних запасов сохранилось — до следующего урожая не съесть.

Людмила потыкала палочкой в уголёк, он рассыпался. Заботясь о её ноге, Игорь вынес под яблоню красное пластиковое кресло — такие обычно ставят в уличных кафе, ускадил в него Людмилу, и чтобы достать до угольков, она тянулась, отставив в сторону травмированную ногу. Сидеть у костра было покойно. Особенно после сегодняшнего сумасшедшего дня и охов стариков по поводу новых Людмилиных напастей.

— Знаешь, я, оказывается, лет двадцать не сидела у костра и примерно столько же не ела печёной картошки.

— Я тоже, — принял Игорь её «ты». Огонь сближал, и это их выканье, которое ему уже начало надоедать, здесь было неуместным, как какой-нибудь кринолин или цилиндр.

Игорь ловко подхватил раздвоенной веткой, эдакой мини-рогатиной, уголёк и поднял его к лицу, прикуривая. А она продолжала:

— Хотя могла бы, наверное, когда к родителям приезжала в Ставрополь, костерок развести. Но почему-то даже и не думала об этом.

Людмила смотрела, как малиновые угли сереют, потом наклонилась и дунула. Пара уголей тут же пыхнула оранжевым, и на несколько секунд появился огонь.

— Не надо, не дуй, — попросил Игорь. — А то картошка и в самом деле обуглится.

— Ладно, не буду. Знаешь, сейчас вдруг подумалось: а почему я, выйдя замуж, будто жить себе запретила?

— В каком смысле?

— Ну, как будто взяла и зачеркнула всё, что у меня раньше было. Как будто меня, Люды Романовой, и не стало больше на белом свете. А появилась совсем другая женщина, Людмила Михайловна Богатова, жена, мать, порядочная женщина, которая должна делать только то, что должна.

— А почему ты должна делать только то, что должна?

— Не знаю. Теперь не знаю. А до вчерашнего дня думала, что просто должна, и всё. Потому что так принято, потому что так положено, потому что я надёжный и ответственный человек и на меня можно положиться.

— Это в смысле, положить побольше, чтобы воз везла? — хмыкнул Игорь.

— А сейчас смотрю на костёр, и думаю, — продолжала Людмила, поведя плечом на его реплику, — вот задавило бы меня тогда поездом, а я так ничего для себя в этой жизни сделать и не успела… Ну, разве что Соньку родила. А всего остального, о чём девчонкой мечтала — не успела.

— А о чём ты мечтала?

— Весь мир объездить. В Париж съездить и залезть на Эйфелеву башню. В Венеции поплавать на гондоле. В Средиземном море искупаться. А ещё работать в школе, учить первоклашек, а потом плакать от избытка чувств, когда они, уже старшеклассниками, будут прощаться со школой на последнем звонке. У меня в начальных классах учительница была, Анна Борисовна, очень добрая, любила нас, как родных. И когда наш десятый «Б» на последнем звонке стоял, её к нам пригласили, и она плакала. А я думала, что это, наверное, и есть счастье — видеть, какими людьми становятся дети, которых ты научила…

— По-моему, не такие уж и несбыточные мечты, — замаетил Захаров. — Вполне осуществимые. Съездить в Париж на неделю не так уж дорого, меньше тысячи евро.

— Да, я знаю. Только у меня всё никак не получается накопить, — Людмила улыбнулась, будто оправдываясь. — И от фонда поехать пока не сложилось.

— А школа? Что тебе мешает вернуться к своим первоклашкам, если так мечтается?

— Да как-то отвыкла я от школы. Там ведь свой микроклимат, своя субординация, свои порядки, — пожала она плечами и опять уставилась на угли. Подул ветерок, и они вдруг разродились редкими лепестками огня. Не рассказывать же ему, что в школе зарплата на треть меньше той, что ей платят в Фонде, а денег и так всегда в обрез.

— Да, микроклимат в школе тот ещё! — согласился Игорь и поворошил угли, чтобы погасли. — Мы, помню, в интернате, учительницу географии мычанием с ума сводили. Сидели на уроке и мычали с сомкнутыми губами, а она просто бесилась оттого, что не могла понять, кто из нас гудит. Орёт, обзывается, а нам, балбесам, весело.

— Ты жил в интернате? — посмотрела на него Людмила.

— Да. Я без родителей вырос. Отца не знаю, мама погибла, когда мне семь лет было — пьяного водителя вынесло на автобусную остановку. Пострадало пять человек, погибла только она.

— Бедный, как же тебе пришлось…

— Да ладно, выжил ведь. Старики очень помогли, у них своих детей нет, я за родного. Меня Сергей Савельич из-за забора высмотрел и в гости к себе пригласил.

— Как это, из-за забора?

— Да так. Я в интернате тяжело приживался — домашний ведь ребёнок был. А пацаны там те ещё оторвы. Ну, и травили меня поначалу, Харей звали — это потому что Захаров. А я, чтобы не нарываться, уходил от них и сидел под кустом у забора. Место у меня там было, своё. А Савельич меня вот такого увидел, и «Эй, пацан, ты чего грустный такой? Хочешь в гости ко мне пойти?»

— И ты пошёл? Прямо так сразу, и не побоялся?

— Ну, не сразу. Сначала рассказал, что меня зовут Игорь Захаров, а директора интерната — Любовь Никитична. И Савельич договорился с директрисой, чтобы я к ним с Анной Николаевной в гости ходил на каникулах и по выходным.

— Повезло тебе.

— В этом смысле да. Старики просто мировые. Они даже хотели опеку оформить, но им не разрешили — Савельич с судимостью, а у Анны Николаевны порок сердца.

— Савельич — с судимостью? — изумилась Людмила. Этот крупный породистый старик, красивый даже в свои семьдесят с хвостиком, никак не вязался с образом преступника.

— Да, семь лет отсидел за растрату и хищения государственного имущества. Он в тресте ремонтно-строительном работал главбухом, ну и пускал налево краску-обои, химичил с документами. Сама помнишь, как в те времена жили: фиг что купишь, легче украсть.

— Помню, — кивнула Людмила. — У меня мама однажды с шести утра в очереди за обоями стояла. Потом их в моей комнате поклеили — голубые в розовый и серебристый цветок. Сейчас понимаю, что ерунда-ерундой, а люди в очереди давились, номера на ладонях записывали.

— Вот-вот. А он на этом дефиците погрелся чуток, дачу эту купил, квартиру обменял удачно. А когда ОБХСС его накрыла, загремел на семь лет. Хотя умудрился как-то вывернуться без конфискации. Так что я, когда в дом к ним попал, помню, обалдел, как там всё было обставлено.

— Ковры-хрусталь-югославская стенка? — понимающе уточнила Людмила, отлично помня атрибуты советской зажиточной жизни.

— Нет, книги. Стеллажи в коридоре, в кабинете и во всех четырёх комнатах. Все тома «Всемирной библиотеки», русские классики, подписные Золя, Драйзер, Агата Кристи. И квартира мне такой большой показалась! Мы ведь с мамой вдвоём в комнате в коммуналке жили, тесно было, и в коридор не очень выйдешь — соседи такие гадские попались, просто жуть. Чуть что — скандалят.

Игорь замолчал, вспоминая рыхлое злое лицо соседки, обрамлённое розовым капроновым платочком, бугрившимся из-за бигуди. В бигуди соседка по квартире ходила постоянно, и они составляли законченный ансамбль с фланелевым розовым халатом в кляксах фиолетовых роз. Халат запахивался, оставляя вырез, который вздымался на мощном бюсте соседки. И когда она наклонялась над маленьким Игорем, отчитывая его за что-нибудь — повод находился всегда, от оставленного в туалете света до топанья в коридоре, «от которого у всех уже голова болит!» — бюст тоже наплывал на него и противно колыхался в такт соседкиной злобе.

Он тогда был слишком мал, чтобы понять подоплёку, но то, что эта бабища истово, всем сердцем и от всей души ненавидит его и маму, он ощущал. Чуть меньше она ненавидела другого жильца квартиры — своего мужа, тихого худого мужичка, сотрудника какого-то архива. Звали его Сидоров — по крайней мере, Игорь не разу не слышал имени соседа, а громогласное «Сидоров, ты что, смерти моей хочешь?» довольно часто доносилось в их с матерью комнатку.

Гораздо позднее он узнал, отчего так ярилась соседка. Их квартира изначально не должна была быть коммунальной — новая типовая «хрущёвка» с комнатами «распашонкой», дверь в дверь, задумывалась для одной семьи. А поселили две: бездетных Сидоровых и поначалу какую-то одинокую старушку. А когда старушка померла — не исключено, что от неспокойного соседства — комнату дали матери. А потом ещё и он родился. Правда впоследствии, когда мама погибла, а Игоря забрали в интернат, соседка Сидорова своего добилась — прописала в освободившейся комнате кого-то из родственников и получила квартиру в безраздельное пользование.

— Книги — это здорово, — завистливо вздохнула Людмила. — Я в детстве мечтала, чтобы и у меня такая библиотека была — у моей подружки Таньки родители в книготорге работали, у них так же стеллажи с книгами вдоль стен стояли. И она мне потихоньку таскала томики почитать, чтобы родители не увидели и не заругались. Они не разрешали книги лишний раз трогать, чтобы товарный вид не терялся.

— Ну да, помню, — кивнул Игорь, — в то время «Всемирку» на «Жигули» меняли. Офигенные были инвестиции, как сейчас в недвижимость.

— Ага. И поэтому я читала аккуратно-аккуратно, в бумагу заворачивала, чтобы обложку не запачкать. Мечтала, как бы я зарылась во все это чтиво, если бы меня допустили.

Теперь замолчала она, вспоминая свои ощущения от книг. Нырять в Танькину библиотеку она начала лет с двенадцати. Перечитав Твена, Листред, Алексина и Крапивина переключилась на взрослые романы. Читала, порой не совсем понимая, что движет героями, и просто впитывала и запоминала их поступки, реплики, реакции. Ей тогда казалось, что книжки — это окошки во взрослость. Что там точно и верно изложены правильные рецепты: как жить, как быть, как строить отношения и личное счастье. Вся эта шелуха высыпалась из её головы только после переезда в Москву, когда выяснилось, что настоящие, не книжные взрослые люди ведут себя совсем не так, как можно было бы ожидать. И всё равно, книги до сих пор оставались её слабостью. А одним из любимых запахов был запах старой бумаги, так пахло в районной библиотеке, откуда она тоже перетаскала бесчисленное количество томов.

— Ну, хотя бы эту мечту мы с тобой можем осуществить, — улыбнулся Игорь. — Спросим у стариков разрешения и запустим тебя в их квартиру, в их книги.

— Ладно. Только теперь это уже совсем не то, — улыбнулась в ответ Людмила. — Слушай, наша картошка не сгорит?

— Сейчас проверим. — Он выкатил один из клубней и ткнул прутиком. — Почти готова. Ты посиди пока, я в дом за солью схожу.

Он ушёл и скоро вернулся вместе с Анной Николаевной. Женщина несла миску с малосольными огурцами, а Игорь — ещё одно красное кресло.

— Вот, Анна Николаевна хотела, чтобы мы в дом картошку отнесли, а я сказал, что тогда весь кайф пропадёт — печёная картошка тем и хороша, что у костра естся.

— И тогда я решила тоже кайф словить! — сообщила Анна Николаевна и Людмила улыбнулась тому, как комично этот «кайф» прозвучал в её исполнении. — А заодно салфетки принести и огурчиков, как раз замалосолились.

— Анна Николаевна, ваши огурчики и сами по себе — кайф, а с картошечкой — полная нирвана! — сказал Игорь, ставя кресло и принимая у старушки из рук посуду — миска с огурцами оказалась вложенной в пустую миску. В неё он и собрал выуженные из угольев картофелины.

Людмила взяла одну, разломила, посыпала рассыпчатый излом солью, откусила, хрупнула огурцом.

— М-м-м, вкуснотень! Пища богов.

— Я же говорю — нирвана, — согласился Игорь.

— А где Сергей Савельич? — озаботилась Людмила, что не все пробуют эту «пищу богов».

— А в бане возится, — ответила Анна Николаевна. Она картошку не разломила, а чистила, аккуратненько сдирая припечённую кожуру. — Затопил, теперь в предбаннике порядок наводит. Через час можно идти париться.

Картошка застряла у Людмилы в горле, краска хлынула к лицу. Что значит: «Можно париться?» Она … с Игорем?

— Люда, а вы в баню пойдёте? — продолжала Анна Николаевна. — Если пойдёте, тогда вам лучше первой начинать, а то потом мужчины часа на четыре засядут — не выгонишь.

— Нет, я не пойду, у меня — нога, — справилась с картошкой и ступором Людмила. Ф-фу, вот дурёха! Вообразила, что её… что она… В общем, пора завязывать с этой своей сексуальной озабоченностью. Никто тут тебя не домогается, понятно? И в баню тебя обманом никто не заманивает.

— Ногу можно погреть аккуратненько, а веничком похлопаться — ох, как хорошо. Все стрессы — как рукой снимет, — сказал Игорь. — Хотя одной тебе, конечно, трудновато будет там ковылять.

— Анна Николаевна, может, вы со мной пойдёте? — теперь Людмиле уже хотелось в баню, она даже запах распаренных берёзовых листьев почувствовала.

— Нет, детка, нельзя мне в баню, сердце слабое, — отказалась старушка. — Ладно, мы с тобой и так хорошо посидим, почаёвничаем, посплетничаем, пока мужчины будут друг друга вениками хлестать.

Чай пили на застеклённой веранде, и он у Анны Николаевны получился отменным. Чай пах липой, мятой и чем-то ещё, неопределяемым, но очень приятным. К нему полагался мёд в стеклянной вазочке, сушки с маком и конфеты «Коровка». Людмила взяла мёд и вскоре разгорячилась не хуже, чем в бане — даже рубашку расстегнула, в которую переоделась, когда приехала.

Говорили о всяком разном. Как бороться с колорадским жуком:

— А вы знаете, Анна Николаевна, один мой знакомый американец из штата Колорадо очень удивился почему жук — колорадский. Сказал, что в Америке таких жуков нет. И, вроде бы, этих жуков завезли с американской гуманитарной помощью после войны.

Как правильно солить огурцы:

— Людочка, обязательно добавляйте для вкуса на четыре ложки соли — ложку сахара. И листья хрена, для хруста.

Какая нынче пошла непростая молодёжь:

— Ходят в рванине, на голове космы колтунами, девчонки курят, ругаются! — осуждала Анна Николаевна.

— Ну, это внешнее. А так — много хороших ребят. Я по дочке, ей тринадцать, и по её подружкам могу судить — нормальные дети, правильные, — не соглашалась Людмила. — Просто они не такие, как мы.

— Просто вы не такая, как другие родители, правильно свою дочку воспитываете, — не согласилась и Анна Николаевна. — Я же вижу, что вы — светлая женщина, не то, что эта Виктория, ведьма-ведьмой. И Игорьку жизнь поломала, и Стёпка безотцовщиной растёт. Как раз и вырастет такой вот, в рваных штанах и с космами, не дай бог ещё и наркоман!

— А кто это — Стёпка? — спросила Людмила.

— Да сынок Игоря, шесть лет мальчонке, отца, наверное, и не помнит уже. Эта ведьма по заграницам мотается, не разрешает увидеться с ребёнком. Встречу, не узнаю, наверное, видела два года назад. Такой был ангелочек беленький! На Игоря очень похож.

— Виктория — это жена? — догадалась Людмила.

— Ехидна она, а не жена. Когда Игорь знакомиться её привёл, у меня прямо сердце остановилась — как чувствовала, что не сложится у них. Он светлый, а она — чёрная. И смотрит так, будто все мы — пустое место. Или товары в каком-нибудь супермаркете, а она ходит — решает, как употребить.

— Вы, наверное, очень за Игоря обижены, — сказала Людмила.

— Обижена? Да увижу — в лицо ей плюну! Десять лет из парня соки тянула, фирму эту проклятую сделать заставила, а потом приглядела себе другого мужика, всё к рукам прибрала, а Игоря вон выставила — не нужен стал.

Людмила испытывала двойственное чувство. С одной стороны, ей было неловко сплетничать. С другой — наконец-то хоть что-то становилось известно о человеке, который дважды спас её за последние два дня. И справиться с любопытством не получалось.

— Они развелись?

— Развелись. Я подробностей не знаю, Игорь не больно-то и рассказывает. Но что видела, о том и сужу. Он как на Вике этой своей женился, почти перестал у нас показываться. А приедет — всё ему некогда. Глаза беспокойные, похудел, всё заботы какие-то гложут. То дом затеял строить, то отложил строительство и взамен фирму новую начал открывать. Потом, вроде, дела у него пошли хорошо — дом достроил, нас возил на новоселье. По заграницам со своей ведьмой ездил, фотографии привозил, — она кивнула на ряд альбомов на застеклённой полке. Людмила поняла кивок как приглашение, встала, выбрала самый новый альбом в блестящей обложке и не ошиблась. Под плёнкой страниц пестрели снимки с пальмами, яхтами, изумрудно-лазоревым морем, красно-розовыми закатами, готическими храмами и снежными склонами. На снимках был Игорь — загорелый, поджарый, коротко стриженный, белозубо улыбчивый и по-модному спортивный. Была женщина — точёная, как нубийская статуэтка, с прямыми тёмными волосами и цепким, испытующим взглядом: «Хороша? Попробуй, заслужи». По-видимому, Виктория. На некоторых пляжных снимках рядом с Игорем красовался лысоватый мужчина с волосатой мускулистой грудью, показавшийся Людмиле похожим на кабана.

— Жена? — показала она на «статуэтку». Анна Николаевна кивнула. — А это кто с Игорем?

— Кабан этот? Да тот самый хахаль, к которому эта ведьма ушла. А вот Стёпка, — полистала она альбом, отыскивая снимок. — Правда, прелестный малыш?

— Правда. Действительно, на Игоря похож, — согласилась Людмила, рассматривая кудрявого малыша, который тянулся откусить яблока из чьих-то старческих, по-видимому, Анны Николаевны, рук.

— Похож на Игоря, а живёт с чужим дядькой. Не повезло Игорьку, нет бы ему сразу встретить такую женщину, как ты!

— Анна Николаевна, ну что вы, я замужем, — смутилась Людмила.

— И тебе не повезло, — кивнула Анна Николаевна.

— Почему вы так решили?

— Потому что, если бы муж нормальным был, он бы тебя в такой беде не оставил. А то у тебя, вон, неприятности, а ты всё сама да сама.

— Я привыкла быть самостоятельной, — улыбнулась Людмила, надеясь, что старушка не заметила, что ткнула в больное.

— И правильно, что привыкла. Я и сама не больно-то дела на Савельича перекладываю. Но Игоря тебе Бог послал, разве не так?

— Вообще-то да, но вы не подумайте ничего такого, так получилось…

— А я и не думаю. Я вижу, что вы — пара. Жаль, что ты не свободна, а то я бы за него как раз и успокоилась. Сердце-то болит за парня, он мне как сын.

Людмила молчала в растерянности, не зная, как реагировать на слова старушки. Пообещать развестись с Аркадием, что бы она успокоилась?

— Анна Николаевна, я слышу, вы опять тут сватовство затеяли, — сказал Игорь, входя в комнату. — Вон, совсем Людмилу смутили. Там Савельич трусы чистые просит — забыл взять.

— Сейчас отнесу, — подхватилась Анна Николаевна, порылась в недрах шкафа, отыскала, что надо, и вышла из дома. Игорь тем временем уселся за стол и посмотрел на чайное изобилие.

— А мне чай полагается?

— Полагается, только он остыл, — Людмила включила чайник, достала ещё один бокал, поставила перед Игорем, передвинула вазочки с мёдом и бубликами, стараясь за суетой сгладить неловкость от ситуации.

— Да ты не обращай внимания, Анна Николаевна постоянно мне кого-нибудь сватает, — понял Игорь её маяту. — А я не поддаюсь.

— А почему? — успокоилась Людмила.

— Так, мне эти её невесты не интересны. Хотя насчёт тебя она угадала.

— То есть? — застыла Людмила.

— Если бы возле тебя не было этого индюка, твоего мужа, я бы тебя соблазнил. А так…

— Что?

— А так я уважаю твои принципы.

— Спасибо.

Она отмерла, отключив засвистевший чайник, и налила ему чаю в бокал. Почти сразу же пришли старики, и Савельич тоже запросил чаю, и в поднявшейся суете растворилось напряжение, которое возникло в Людмиле от слов Игоря. Почему-то то, что она ему интересна как женщина, отозвалось истомой и лёгким головокружением.

Эта истома мучила её и ночью. На этот раз в «мансандре» спал Игорь, а ей, не способной карабкаться ни по каким лестницам, постелили на веранде. Она почти заснула, когда перед глазами вдруг встали два лица: Аркадия и Игоря. Муж смотрел со всегдашней своей брезгливостью и недовольством. К этому выражению на его физиономии за двадцать лет их брака она привыкла настолько, что и не замечала уже. Надо же, и впрямь — индюк. Хотя так гораздо лучше, чем капризно поджатые губы под топорщившимися усами, по которым она угадывала приближавшуюся истерику. Как-то по-другому её угадать было сложно — Аркадий мог истерить по самым разным поводам, даже по таким, которые раньше его не задевали. Во гневе его несло, он мог орать всякую чушь, настолько далёкую от происходившего на самом деле, что со временем до Людмилы дошло — чтобы проораться, мужу годится любой повод и любой текст. Он таким образом пар стравливает, который набирается в нём, как в перегретом котле. Оставалось вопросом, что варится в том котле и что разогревает варево до взрывоопасного состояния. Но Людмила почему-то никогда раньше этим вопросом не задавалась, выработав для себя правила техники семейной безопасности: денег лишний раз не просить, домашними проблемами не грузить, вовремя обеспечивать мужа едой и чистыми рубашками. И старалась не попадаться Аркадию под горячую руку. Правда, в последний год безопасность начала сбоить. Подросшая Сонька вступила в переходный возраст и нет-нет, да и добавляла градусов в отцовский котёл.

«Интересно, всё-таки, на работе же он не позволяет себе таких истерик, — думала теперь Людмила. — В суде требуется холодная голова и трезвый расчёт, и судя по тому, сколько у него клиентов, Аркадий хороший адвокат. Почему же тогда он дома так распускается? Потому что — дом? Потому что с нами — можно?» От этих мыслей осталось ощущение какой-то несправедливости, неправильности, и Людмила стала всматриваться во второе мужское лицо, вставшее перед мысленным взором. Лицо Игоря. Он смотрел на неё со спокойной уверенностью, и почему-то казалось, что этот мужчина никогда не станет орать. Ни на кого. Ни при каких обстоятельствах. Игорь кивнул согласно, взял её за руку и повёл куда-то. Она успела удивиться, что совсем не болит нога, и окончательно уснула, улыбаясь своим сновидениям.

Три этажа вверх по узкой мраморной лестнице — нет, своими силами она бы точно не доковыляла, а так, опираясь на Игоря, который временами просто подхватывал её за талию и переносил на полпролёта — добралась.

— О, Люда, привет! — вопреки её надеждам, что из-за раннего времени в комнате никого не окажется, на них с Игорем во все глаза уставилась Нина. — Что это с тобой?

— Привет. Я ногу вчера сильно подвернула, врач сказал пока не нагружать. Вот, решила взять всё, что надо, и дома поработать. Знакомься, это Игорь. Игорь, это Нина.

— Очень приятно, — приосанилась Нина и провела рукой по волосам, взбивая их надо лбом. — Хотите кофе, чаю?

— Нин, некогда нам чаи распивать, — Людмила уже включила компьютер и ждала, пока тот заработает, мысленно подгоняя квадратики загрузки. «Вот ведь не повезло, что Нина с утра пораньше на работу пришла! То к обеду является, а тут — к девяти пожаловала». Она специально решила сначала в Фонд заехать, пока нет никого, а потом уже ноутбук забирать, заявление в милицию про паспорт писать, цветы у Настёны в доме поливать и все остальные дела делать, которых что-то поднакопилось. Да, а теперь, видно, пересудов не избежать. «Вон как у Нинки глаза блестят от любопытства, изведёт ведь потом вопросами, кто такой, да откуда».

— Да ладно тебе, некогда, — не собиралась сдаваться Нина. — Не часто к нам сюда такие симпатичные мужчины забредают, чтобы их просто так отпускать, даже чаю не налив.

Она гибко встала из-за рабочего стола, дошла, покачивая бёдрами, до стола чайного, отжала клавишу на чайнике и спросила, вкладывая в свой вопрос некий подтекст.

— Хотите?… Я про чай…

— Я понял. Спасибо, в другой раз, — Игорь, прекрасно уловивший все подтексты, разглядывал женщину с насмешливым любопытством. Пышный бюст распирает готовую лопнуть кофтёнку с низким вырезом, юбка плотно обтягивает круглые бёдра и заканчивается выше круглых колен. С этой дамой всё было ясно — в играх «он-она» она тянула на профессионалку. В принципе, можно уже брать телефончик и договариваться.

— А он будет, другой раз? — Нина смотрела прямо в глаза, с лёгким вызовом.

— Будет, надо полагать, — Игорь вызов не принял. — Вот Людмила сценарий допишет, и я вам его подвезу.

— Очень хорошо, тогда и продолжим… чаепитие, — она улыбнулась, усиливая подтекст, и протянула свою визитку. — Вот, звоните, если что. Тут и рабочий, и мобильный, и е-мэйл указаны.

— Конечно, — он взглянул на визитку, — Нина Андреевна, непременно.

Его забавляла эта игра. Людмила же явно нервничала, шаря по поверхности стола.

— Нин, ты флэшку мою не видела, не могу найти? А, вот она, нашла.

Она выудила из-под стопки бумаг серебристую овальную флэшку на светлом шнурке, сняла крышку, будто разломив овал пополам, и воткнула разъём в гнездо на клавиатуре. Поклацала кнопками мыши и клавиатуры…

— Всё, сохранила расшифровки, мы можем идти. Нин, пока.

— А Княгиня знает, что ты дома будешь работать? — Нине явно не хотелось отпускать Игоря.

— Знает, я ей вчера звонила. Слушай, если ты уж пришла в такую рань, пошарь в базе, а? Найди телефон сестры Льва Романыча, её надо в Москву вызвать.

— Зачем?

— А ты не в курсе? Лев Романыч в больнице, мы ему вчера «скорую» вызывали.

— Что с ним? — ахнула Нина, мигом растеряв свою эротическую вальяжность и став обычной вменяемой женщиной.

— Диабет, температура и так далее, — не стала вдаваться в подробности Людмила. Пусть Ольга Николаевна рассказывает, а ей нужно поскорее Игоря уводить, пока ещё кто-нибудь на него не наткнулся. Хотя, кажется, она уже подпортила себе репутацию. От расспросов Нины точно не отвертеться. Но это потом, потом.

— Позвонишь? Его в шестьдесят четвёртую больницу отвезли. Ключи от квартиры у меня.

— Позвоню, конечно, — кивнула Нина.

— Спасибо. Всё, я пошла, сценарий принесу в четверг.

Людмила подковыляла к Игорю, уцепилась под руку, и тот осторожно повёл её к лестнице. Там фокус с переносом через ступеньки повторился.

— Блин, как неудачно, что мы на Нину наткнулись, — дала выход досаде Людмила, когда они сели в машину.

— Почему? — спросил Игорь, отъезжая от дверей особняка, где размещался Фонд.

— Да она любит обсуждать чужую личную жизнь. Теперь я стану героиней сплетен.

— Ты меня стыдишься?

— Тебя? Нет, с чего ты взял?

— Боишься, что нас вместе увидят. А твоей коллеге я понравился. Может, на свидание её пригласить?

— Ну и приглашай, она женщина безмужняя, может себе позволить, — Люда отвернулась к окну со странным чувством досады. Что это? Ревность?

— Рекомендуешь, значит?

— Знаешь, ты взрослый человек, и вряд ли тебе в таких вопросах нужны мои рекомендации! — развернулась к нему Людмила и убавила пыл, наткнувшись на лукавый прищур. — Веселишься, да?

— Ага, мне нравится тебя дразнить.

— Ну, давай, развлекайся, пользуйся моей хромотой, — она тоже уже улыбалась. Ну надо же, и с чего это её разобрало ревновать Игоря? У неё что, права какие-то на него появились? Она прислушалась к себе, и с удивлением поняла, что да. Появились. После вчерашнего сидения у костра, после снов, которые ей снились ночью, она как будто действительно имеет право ревновать его к другим женщинам. Вот глупости!

Ревность была почти незнакомым ей чувством. В последний раз подобные уколы она испытывала на собственной свадьбе, когда Аркадий лапал Таньку Синельникову. Так то Аркадий, законный супруг. А не Игорь, «муж на час». Хотя… Хотя, кажется, он почти стал её другом. И его старики приняли её, как родную. Так радушно, как они, её прежде только в Ставрополе привечали. В Москве — никогда.

После Фонда они заехали к Настёне в Измайлово, где Игорь под Людмилиным руководством полил цветы. Потом — на Профсоюзную, где Людмила, заскочив домой, переоделась и собрала кое-какие вещички на два дня. В домах были лифты, Игорю больше не пришлось придерживать Людмилу за талию, и ей от этого почему-то взгрустнулось. А когда они приехали к его дому, и он оставил её в машине и пошёл к себе за ноутбуком, она вообще чуть не разревелась от внезапно навалившегося чувства одиночества.

— Вот, смотри, такой годится? — вернувшийся Игорь показал ноутбук.

— Наверно, — пожала Людмила плечами. — Если текст можно набрать и на флэшке сохранить — то годится.

— На нём ещё много чего можно делать полезного, — заверил Захаров, пристраивая сумку с компьютером на заднем сидении. — Ну, едем на Поклонку искать твоих вчерашних ребятишек? Они там, наверное, катаются уже.

Ребята действительно уже катались, паренёк — в той же самой чёрно-зелёной майке, девчонка — в той же забавной каскетке дынькой, только майка у неё сегодня была жёлтой, а не розовой. Людмила увидела их на вчерашней дорожке и замахала руками.

— Ребята! Здравствуйте! Можно вас на минуточку?

— Здравствуйте, — узнала её девушка. — Как ваша нога?

— Спасибо, хромаю. Ребята, у меня к вам просьба есть.

— А что такое? — насторожился подъехавший вслед за подругой парнишка.

— Понимаете, вчера произошло покушение на человека, и думают на меня, а я не могла, у меня нога подвернулась. А милиция говорит, мне надо подтвердить алиби. Скажете, что я была здесь?

— Кому? — не понял парнишка.

— На суде, чтобы они не думали, что это я Льва Романыча по голове стукнула.

Паренёк таращился на неё, явно не понимая, о чём речь.

— Вас вызывают в суд? — спросила девчонка. Она явно усвоила гораздо больше информации.

— Пока нет, но когда вызовут, можно на вас рассчитывать?

Ребята переглянулись, явно соображая, как отвертеться. Захаров решил вмешаться.

— Люд, дай я объясню! Понимаете, вчера днём, в три пятнадцать, кто-то напал на одного пожилого человека, знакомого Людмилы.

— Людмила — это я.

— Очень приятно, Аня.

— Алексей.

— Игорь. Так вот, потом кто-то позвонил в милицию и сказал, что в квартире окровавленный труп.

— Он умер? — ахнула Аня.

— Нет, он жив. Но бредит. И в бреду решил, что это Людмила на него напала.

— Правда? — парнишка в чёрно-зелёной футболке посмотрел на женщину с уважением.

— Нет, не правда, — разочаровал его Захаров. — В три пятнадцать она была здесь, на этом месте, и вы помогали ей доковылять до скамейки.

— А это было в три пятнадцать? — переспросил паренёк.

— А вы не помните время? — Игорь почувствовал досаду. Во, блин, счастливые, часов не наблюдают!

— Да так, приблизительно. Ну, три пятнадцать — значит три пятнадцать. А что от нас надо-то?

— Выступить на суде и сказать, во сколько вы видели здесь Людмилу.

— Надо — скажем, — согласился парень.

— А ничего, что мы несовершеннолетние? — спросила девушка. — Я где-то читала, что до восемнадцати лет в суд можно ходить только с родителями. Мои не пойдут.

— Да ладно тебе, не пойдут! — возразил ей приятель, которому идея явно понравилась. — Что же человеку теперь, из-за твоих родителей в тюрьму садиться? Я бабку с собой притащу, она любит такие развлечения. «Час суда» по телику постоянно смотрит. Сделаем ей реалити-шоу.

— Спасибо, — сказал Игорь. — Я могу записать ваши телефоны?

— Пишите, — согласился парень и продиктовал свой номер. Девушка, чуть подумав, продиктовала свой. Потом они попрощались и умчались по дорожке, держась за руки.

— По-моему, если они даже и придут на суд, с ними, несовершенными свидетелями, будет очень геморройно, — проговорил задумчиво Игорь, рассматривая записи в блокноте. — Тем более, что время они толком не запомнили.

— Здравствуйте. Вы, я смотрю, мужа привели, чтобы с этими оглашенными по-мужски поговорил. Только им все наши с вами разговоры — пустой звук. Тут нужно на каждой дорожке по милиционеру поставить, тогда, может быть, прекратят носиться, всех с ног сбивать.

Людмила оглянулась на голос. К ним подходила вчерашняя бабушка, на этот раз — без внука. Людмила обрадовалась ей, как старой знакомой.

— Ой, здравствуйте, как хорошо, что вы пришли! Скажите, вы случайно не запомнили, когда я вчера упала?

— Четвёртый час был, мы как раз с Ванечкой домой собирались идти, чтобы к началу сериала успеть.

— Скажите, а как вас зовут? — встрепенулся Игорь.

— Зоя Петровна, а что?

— Зоя Петровна, вы могли бы повторить то, что вы сейчас сказали, на суде?

— Вы в суд подаёте на этих бешенных? Правильно, давно пора. Скажу, всё, что видела, скажу: как девчонка эта вас с ног сбила, как вы ногу подвернули и еле-еле до скамейки доползли.

— Да-да, именно это. И время повторить сможете, когда всё произошло?

— Смогу. Я же сказала — в начале четвёртого.

Почтенная дама, довольная, что нашла слушателей, ещё минут двадцать ругала местных роллеров, которые мешали ей гулять. Потом продиктовала номер своего телефона и пошла дальше. Пока она шагала по дорожке, мимо неё проехал только один подросток, да и тот — на приличном расстоянии.

— И с чего она на ребят взъелась, не пойму? — сказала Людмила, наблюдая, как ловко парнишка сманеврировал, объезжая крупногабаритную прохожую. — По-моему, они совсем не мешают. И потом, можно гулять ближе к фонтанам, там роллеров меньше.

— Просто бабке жизнь не мила, вот и ищет, на ком сорваться. Домашних, небось, тоже запилила. Терпеть не могу этих склочных старух со злыми глазами.

— Что, с тёщей не повезло? — пошутила Людмила и тут же прикусила язык. О больном ведь напомнила, о семье!

— Тёщи у меня не было, — Игорь остался спокойным. — У нас воспитательница такая была в интернате, Раиса Захаровна. Вечно всем и всеми недовольная. По-моему, единственное, что она делала от всей души — ненавидела нас.

— Несчастная женщина, — посочувствовала Людмила. — Представляю, какой это ад — жить в мире, который ненавидишь.

— А ты? — странно посмотрел на неё Игорь.

— Что — я?

— Ты любишь мир, в котором живёшь?

— До недавнего времени любила, а сейчас — не пойму, — задумалась она.

— Ладно, давай завязывать с философией. Поехали, а то мне к четырём на заказ нужно съездить.

Однако «завязать» у Людмилы сразу не получилось. Вопросы Игоря всколыхнули некий слой, и теперь она вглядывалась в него, пытаясь осознать, что же изменилось в мире и в ней самой, раз она не может сказать честно «люблю». И поняла, что не просто изменилось — продолжает меняться, что в глубинах её представлений о мире идут какие-то основательные подвижки, сравнимые с движением материков. И какой получится новая карта, она не понимала. Мысль позвонить мужу показалась спасительной — надо ведь узнать, когда вернётся и предупредить, что живёт на даче у знакомых. Спозаранку она ему уже звонила, но звонки терялись где-то в бесконечности, как будто Аркадий либо забыл телефон, либо не хотел брать трубку. На этот раз он ответил почти сразу.

— Алло.

— Ты когда в Москву возвращаешься?

— Послезавтра. А что, что-то случилось?

— Да так, я ногу подвернула. Пока тебя нет, я на даче у знакомых поживу, ладно?

— У каких знакомых? — спросил муж после паузы.

— Ты их не знаешь, Нстёнины дальние родственники, — сказала Людмила, отметив мимолётно, что она, кажется, научилась врать мужу.

— Ну, давай, шляйся по чужим людям, если дома не сидится, — разрешил тот. — Приеду — позвоню.

Людмила посидела, переваривая разговор и чувствуя, что передвижения материков усилились. Обычный разговор, в обычном для Аркадия тоне. От чего же осадок в душе?

Её самокопания прекратились, как только они приехали на Луговую. Солнце, зелень, визг детей, затеявших брызгать друг в друга струйками из пластиковых бутылок. Нет, с миром всё было в порядке. И с её местом в нём — тоже. Сейчас она сядет, сведёт воедино все куски сценария, потом отдаст его Княгине. Потом у неё заживёт нога, она будет по-прежнему ходить на работу, между делом отметит свой день рождения, как обычно, не афишируя и не ожидая подарков, потом возьмёт отпуск и поедет к Соньке. Если дела у Аркадия пойдут нормально, вполне возможно, что он даст им денег, и они с Сонькой смогут пожить у моря в каком-нибудь пансионате. А не подкинет — съездят дикарями на недельку, выкрутятся как-нибудь.

Приведя в порядок собственные мысли и ощущения, Людмила похромала устраиваться за столом, где Игорь уже устанавливал ноутбук.

«Странная женщина, странная» — песня всплыла из памяти и крутилась в голове всю дорогу к заказчику. Ехать было недалеко — в Отрадное, где Игорю предстояло оценить, во сколько встанет замена электропроводки в трёхкомнатной квартире.

Странная женщина — это про Людмилу. Она притягивала его всё сильнее и сильнее. И сексуальности в этом притяжении было — всего ничего. Странная особа. Наверное, про таких в книгах у классиков написано — блаженная. Она и ассоциировалась у него с какой-нибудь тургеневской героиней каким-то своим несовременным отношением к жизни. Какой то своей покорностью судьбе. Хотя нет, и это неправильно. Игорь подумал, перебирая определения, и нашёл. Это не покорность, а, скорее, доверие судьбе и обстоятельствам. «Жизнь она любит… Я люблю тебя, жизнь, ну а ты меня снова и снова! Муж — хамло последнее, бросил бабу пропадать, дела ему до неё нет. На работе, судя по всему, её номер шестнадцатый — сами по заграницам катаются, а эту на подхвате держат. Другая бы на её месте либо на хрен всех послала… Хотя эта не пошлёт, не тот характер… Ну, тогда слезьми бы изошла по случаю своей не удавшейся жизни. А после вчерашних-позавчерашних событий — и вовсе бы неделю валялась в истерике. А эта — в полном порядке. Сидит, работает. И смотрит так, как будто знает, в чём смысл жизни».

То, что Людмила знает, в чём смысл жизни, его цепляло. Лично он смысл потерял, когда от него ушла Вика. Хотя нет, он его потерял ещё раньше, когда она к нему пришла. Смыслом его жизни стало доказать ей, что он достоин такой женщины. Не доказал, ушла, и он рассыпался в бессмысленную труху, в которой пробыл больше года.

Игорь до сих пор не смог бы ответить себе на вопрос, что сильнее его ранило: то, что Петрысик прибрал к рукам его фирму, или то, что Виктория предпочла ему Петрысика. Когда рана перестала кровоточить, и он смог думать на эту тему, Игорь понял: признаки того, что его водят за нос, появились примерно за полгода до окончательного краха. Петрысик начал заключать какие-то левые договоры, не согласуя сделки с Игорем. А когда они всплывали, отговаривался тем, что надо было срочно решать вопрос, и что если Игорь не доверяет его профессионализму, он может уволиться. Игорь доверял. И однажды согласился на рискованную операцию. Некие турки оптом продавали за бесценок крупную партию итальянской сантехники. Но даже при бесценке опт был настолько значительным, что свободных активов его компании не хватало. И заначек не было — он только что достроил дом на Истре, куда вбухал все свободные деньги. Петрысик предложил взять быстрый кредит у серьёзных людей. Если деньги вернуть за пару недель, проценты будут плёвыми, а прибыль от продаж — просто шоколадной! От сделки пованивало — серьёзные ребята смахивали на бандитов. Но сантехника — Петрысик привёз Захарова на склад и показывал образцы — была самого высшего качества. Можно было только на опте накинуть четыре цены, при их сети сбыта кредит с процентами вполне можно было вернуть через две недели.

Игорь согласился, взял деньги, тридцать тысяч долларов, перечислил туркам. И вместо «шоколадной» сделки получил кукиш — ребята растворились вместе с товаром. Месяц он лихорадочно распродавал остатки своего товара, собирая деньги на возврат кредита. Но в его жизни будто чёрная полоса наступила. Компании, бравшие сантехнику на реализацию, задерживали выплаты. И за месяц Игорь смог погасить только сумму долга. А проценты, ещё тридцатник, он не собрал. «Братки» включили счётчик, и Игорь понял, что попал — отдавать ежемесячно по тридцать тысяч долларов он просто не сможет. Физически. Он потрепыхался ещё месяц, увязая всё глубже, и тогда Петрысик предложил продать компанию. Мол, есть покупатель, возьмет, не глядя, за полтинник. Игорь сдался, попросил семьдесят тысяч долларов и отдал деньги кредиторам.

Тогда он ещё думал, что с ним просто произошёл несчастный случай. Досадное невезение, которое исправимо. Ну, потерял он компанию из-за собственной жадности, соблазнился дурными деньгами. Но голова-то при нём осталась. Поднимется заново, опыт есть. Надо только чуть потерпеть.

Но Вика терпеть не захотела — подала на развод и потребовала раздела имущества. Их развели и разделили, и она объявила, что выходит замуж за Петрысика. «Постарайся меня понять — наш брак себя исчерпал. Я люблю другого мужчину. И, по-моему, мы предлагаем тебе хороший вариант: ты меняешься с Валерой. Его квартира на Живописной взамен твоей части дома. Согласись, это логично. И справедливо».

Ему тогда было не до логики и не до справедливости. Он понимал только одно — жизнь рухнула окончательно. Рассыпалась в бессмысленную труху. И какая разница, где и как жить дальше. Да и жить ли вообще. Он подписал Петрысику все бумаги, переехал в раздолбанную «двушку» на Живописной улице (свою холостяцкую «однушку» Захаров продал, когда строил дом), где пил четыре дня… А потом, спасаясь от сильного желания повеситься, уехал к старикам на дачу зализывать раны.

Зализывал до августа, а потом как-то проснулся, и понял, что ему стыдно. Стыдно перед стариками, что он, здоровый, взрослый мужик, раскис и ходит бледной тенью по участку, и смотрит сквозь Анну Николаевну, которая пытается скормить ему кусочки повкуснее. Не замечает Сергея Савельича, который придумывает ему всякие отвлекающие занятия, типа соорудить в саду беседку, а он даже гвоздя толком забить не может — всё мимо лупит, будто сроду молоток в руках не держал. «Трудотерапия», затеянная Савельичем, и подсказала, чем можно заработать на жизнь. Руками и заработать — мало ли найдётся желающих пригласить хорошего мастера.

Для начала Игорь повесил объявления на дачных заборах: «Любая работа по дому: сантехника, электрика, плотницкие работы, косметический ремонт». Как ни странно, заказы пошли довольно активно — видимо, Бог помогал страдальцу. За август и сентябрь он построил два забора — один из штакетника, второй — натянув сетку-рабицу. Обшил вагонкой тамбур садового домика, оштукатурил гараж и, что дало самые хорошие деньги, рассчитал и провёл проводку в новеньком двухэтажном коттедже, заменив в одиночку бригаду электриков и попросив с хозяина половину объявленной ими суммы.

Ему в то лето как-то враз пригодились все умения, полученные в строительном техникуме. Там он учился на электромонтажника, но на практике пробовал и штукатурить, и обои клеить и оконные рамы-дверные коробки ставить, и унитазы устанавливать. Он даже плитку пробовал класть, и у него получалось. Каждый раз, когда он пробовал сделать что-то новое, ему было интересно: получится или нет. Получалось, видно руки у него были какими-то особенными. Когда он мастерил, они как будто сами знали, что им делать. Игорю достаточно было посмотреть внимательно, понять, что да как, представить, как всё должно выглядеть, и не бояться. Всё получалось как бы само собой.

Потом, за годы, что занимался бизнесом, он как-то подзабыл свой «ручной» талант. Вернее, не подзабыл — просто он ему как-то не требовался. В процессе «купи-продай» руки были не главными, тут его чутьё выручало. В строительстве дома — тоже, тут руками нанятая бригада работала, а он наблюдал, чтобы всё делали как надо, по уму. И вот, надо же, когда жизнь опрокинула его в чёрную дыру краха, всё вспомнилось и пригодилось.

Через месяц Игорь уже был способен жить один, вернулся в Москву, развесил объявления по столбам, дал в газету, и продолжал работать руками. Ещё через месяц узнал, что его бывшей фирмой заведует Петрысик. Узнал совершенно случайно — его вызвали в квартиру собирать мебель, хозяйкой оказалась директор одной из фирмочек, с которой Игорю приходилось общаться по работе. Она и всплеснула руками, узнав Игоря в серьёзном мастере, усадила его пить чай, всё пыталась выспросить, что такого случилось в его жизни, что он из директоров ушёл. Ну, и рассказала, что после того, как генеральным директором их компании стал Петрысик, стало как-то сложнее работать. Неразберихи больше в документах и частенько попадается некондиция. И что она теперь работает с другими поставщиками. Игорь покивал сочувственно, напустив на себя философский вид, сказал, что отошёл от дел — не объяснять же ей, что его кинули и подставили. И совершенно спокойно принял новость, поняв, что ему совершенно безразлично, кто теперь руководит его бывшей компанией.

«Да, жизнь, всё-таки, штука по-своему мудрая, — думал Игорь, выезжая на Алтуфьевское шоссе. — Если бы сразу узнал, что моей компанией теперь рулит Петрысик, это бы меня точно добило. А так — руководит, и пусть себе руководит. Значит, новый владелец решил, что лучшего гендиректора ему не найти». Он прислушался к себе: боль от краха, который перевернул его жизнь и разделил её на «до» и «после», всё ещё саднила занозой, но больше не сжимала сердце чёрной безысходностью. Время стёрло остроту вины от того, что он сглупил и в результате потерял всё, чем жил прежде. Да и та жизнь, которую Игорь вёл последний год, служила чем-то вроде анестезии, трудотерапии, которая отвлекала, давала пусть не такие огромные, как прежде, но вполне приемлемые деньги. И результат наглядный она давала, когда видно было — хорошо руки приложил, или так, сфилонил. И удовлетворение давала, когда всё получалось легко и красиво.

Прежде, в жизни «до», в его «купи-продай» периоде деньги зарабатывались как бы сами по себе, труда своего он к ним особо не прикладывал. Так, подсуетился на первых порах, когда фирму организовывал, а потом бизнес крутился по накатанной, как некий маховик, как мельничный жёрнов, что ловит попутный ветер удачи и сеет муку-денежки постоянной сытой струйкой. Ему же оставалось приглядывать начальническим оком за жерновами, смазывать иногда премиями сотрудников, чтобы не скрипели, и собирать барыш.

Позднее, когда к нему вернулась способность анализировать, он даже начал думать, что, возможно, эта отстранённость от процесса и привела его к краху. Не отошёл бы в сторону, не переложил бы столько на плечи зама и менеджеров, вникал бы больше в дела — кто знает, возможно, сработал бы его «чуй», подсказал не соваться в аферу с той треклятой сантехникой. Но некогда ему было чувства анализировать. Деньги были нужны: новый дом обставлять, Вике, которая собралась на Канары, дать, да и машину хотелось сменить на что-нибудь поприличнее. Вот, сменил. Только машина у него и сохранилась от прежней жизни. Ну да ладно, что уж теперь. Голова на плечах, руки на месте, осталось только интерес к жизни вернуть. Хотя, похоже, он уже и так возвращается. По крайней мере, история с Людмилой — первое, что настолько сильно его увлекло и зацепило за всё время жизни «после».

Дом, где ему предстояло работать, оказался вполне обжитым — судя по разросшейся зелени возле подъездов, заселили его лет пять тому назад. Но квартира, куда Игоря пригласили прикинуть насчёт проводки, стояла в первозданной чистоте голых кирпичных стен и бетонных перекрытий. Заказчиком был хороший знакомый Сашок, который периодически добывал подряды на отделку квартир и собирал под эту отделку временные бригады. И если на пол-стены-потолки он ещё мог кликнуть каких-нибудь таджиков-молдован — обои поклеить или плитку положить у тех квалификации хватало — то на сантехнику и электропроводку приглашал проверенных специалистов. С Игорем они познакомились как раз на работах в том самом дачном коттедже на Луговой, и этот заказ от Сашка был вторым. После первого, когда Игорь менял проводку в трёхкомнатной «сталинке», оба остались друг другом довольны. Сашок — тем, что Игорь запросил разумные деньги и сделал всё с толком. Игорь — тем, что Сашок не лез под руку и расплатился по-честному.

— Тут что, никто не жил ещё? — спросил Игорь.

— Не-а, — мотнул круглой коротко стриженой башкой Сашок. — Клиент её прикупил у кого-то по дешёвке. Или, может, за долги взял, бандитская рожа.

— Что значит — бандитская? — Игорь окидывал взглядом стены и потолок в прихожей, примеряясь, как можно сделать разводку.

— Да бандюган он какой-то. Хотя мужик деловой, слово держит, аванс заплатил.

— А с чего ты решил тогда, что бандюган? Какая нагрузка на сеть будет? — он заглянул в комнаты. Так, эта, поменьше, наверняка будет спальней, а большая — гостиной. Туда три розетки, сюда — четыре. Или даже пять.

— А фиг его знает. Это я про сеть. Сделай, чтобы пару компьютеров, холодильник, пылесос, машинку, чайник и фен выдерживала. А что бандюган, так это он сам проболтался. Усадил меня сделку обмывать, а мне что бы и не выпить, на халяву-то. Ну, а ты же меня знаешь, в меня литр надо вылить, чтобы я окосел. А этого, клиента, с первого стакана торкнуло, начал меня жизни учить. Что, мол, мозгами денег срубить гораздо легче и больше получается, чем как я, руками.

— Так, может, он научный работник. Или бизнес-аналитик, — Игорь поддерживал разговор из вежливости, прикидывая, что алюминиевый провод здесь не пойдёт, надо будет медяшку ставить. И на две фазы разводить по комнатам. Так, и на кухню трёхфазку тянуть, для плиты, метров пять кабеля понадобится.

— Точно, с такой рожей ему только бизнес-анализы и сдавать, бычаре, — хохотнул Сашок. — Не, он мне похвастался, как он и его кореша мозгами зарабатывает. Они владельцев компаний разводят.

— Как разводят? — Игорю стало интересно.

— Да приглядываются к какой-нибудь фирмочке торговой, потом находят какого-нибудь козла-Иуду из замов, который в ней все ходы знает, берут его в долю, подсовывают бедолаге-владельцу какую-нибудь завлекалку навроде трёх вагонов осетрины по цене балтийской кильки…

— Или итальянской сантехники по цене жестяных рукомойников…

— Ты тоже про это слышал, да?

— Что-то слышал… — он сам удивился, насколько спокойно ответил Сашку, хотя внутри заворочалась горячая волна, аж дыхание перехватило. — Но ты продолжай, мне интересно.

— Ну вот, даже осетрину ему покажут, попробовать дадут. И через этого Иуду на подставных ребят выводят, которые бедолаге кредит предлагают на сделку. Типа, тот быстро товар скинет, им деньги вернёт, и сам в прибылях останется. Мужик, разумеется, ведётся, денежки берёт, им же, гадам, перечисляет. Фирмы-то вроде как разные, вроде бы осетрину одни продают, а деньги другие одалживают. Деньги, значит, он перечисляет и фиг что взамен получает! Кидают его с осетриной. И козлам этим он ещё и вроде как должен остаётся. Последний, который с осетриной пролетел, как раз эту квартиру за долги и отдал этому… мозговитому.

— А Иуда? — спросил Игорь, чувствуя боль в крепко стиснутых кулаках.

— Какой Иуда? А, из замов. Тот свои процентики получает, и вроде как не при делах. Хотя, конечно, его, наверное, в сердцах и уволить могут. Я бы точно уволил. Хотя на меня эти братки вряд ли внимание обратили бы. Они в основном торговцев, оптовиков разводят.

— Ай да Петрысик, ай да сукин сын! — Игорь шмякнул кулаком о стену и зашипел, выпуская боль то ли от удара, то ли от ясности всей открывшейся вдруг картины.

— Игорёха, ты чего? — уставился на него непонимающий Сашок.

— Ничего. Слушай, мне ехать надо.

— А проводка? Ты уже всё прикинул?

— Я не буду здесь ничего делать.

— Почему? Ты что? Тебе денег добавить? Ну, могу ещё полштуки накинуть, но больше, извини, никак!

— Нет, Сашок, ищи другого электрика. Я этому козлу ничего делать не стану. А то я ему такого здесь наворочаю, что его собственный чайник прикончит.

Сашок хотел ещё что-то сказать, но заглянул в побелевшие от ярости глаза Игоря и передумал.

— Эк тебя зацепило! Ладно, понял, не дурак. Не станешь, значит, не станешь. Коляна позову, он хоть и полажовее делает, но справится, пусть. А по другим объектам звонить тебе можно?

— Звони, Сашок. Извини.

В машине он курил минут пять, вытянув лихорадочными затяжками подряд две сигареты. А потом набрал номер, который за год не стёрся из памяти.

— Компания «Акварум», здравствуйте, — ответил приятный женский голос.

— Марина? — узнал Игорь голос своей бывшей секретарши. Надо же, не уволил её Петрысик.

— Да. А кто это?

— Это Игорь Захаров. Петрысик у себя?

— Ой, Игорь! Здравствуй! Ты откуда звонишь, из Лондона?

— Почему из Лондона?

— А разве ты не там теперь живёшь?

— Нет, Мариша, я в Москве живу.

— Вернулся, значит?

— Вернулся. Так на месте Петрысик?

— Да. Соединить?

— Сделай милость.

— Слушаю тебя, Игорь, — голос Петрысика звучал глуховато и чуть настороженно.

— Привет. Так ты меня что, в Лондон жить отправил? — теперь Игорю не хотелось придушить гада немедленно. Хотелось поговорить.

— Ну, должен же я был как-то объяснить сотрудникам перемены в нашей компании. Сказал, что ты продал фирму и уехал в Англию.

— Тебе, значит, продал.

— Ты знаешь…

— Знаю, — Игорь ответил так, что Петрысик начал оправдываться.

— Понимаешь, тот мужик, который приценивался к нашей компании, передумал её брать, и тогда я нашёл деньги. Влез в долги, ну, ты понимаешь…

— Понимаю. У тех же ребят брал, которые мне кредит давали? Или они тебе моим бизнесом проценты заплатили за предательство?

— Ты о чём? — голос Петрысика дрогнул, и Игорь понял, что именно так всё и было.

— Ты знаешь, о чём. Долго они тебя уговаривали меня подставить, а, Петрысик?

— Нет. Вообще не уговаривали. Это я их нашёл, понял? — голос Петрысика перестал быть глухим, и в нём зазвучала ненависть.

— Почему? — спросил Игорь, имея в виду, почему Петрысик его ненавидит. Тот так и понял.

— Потому что ты меня достал, тупой самоуверенный недоучка-детдомовец. Потому что надоело смотреть, как тебе, идиоту, везёт по жизни. А ты с толком распорядиться не можешь ни деньгами, ни женщиной, которой ты, ублюдок, никогда не был достоин!

— А ты её достоин? — спокойно спросил Игорь, и Петрысик будто захлебнулся, закашляв в трубку.

— Да. У нас — он выделил это «нас» — всё хорошо.

— Рад за вас. А про то, как ты меня подставил, Вика знает?

— Знает. Это был её план.

— Тогда вы точно друг друга достойны, — Игорь помолчал, подождав, пока новость ляжет кусочком паззла в картину его прошлой жизни. — Как Стёпка? Скажи Вике, что я хочу его видеть.

— Нормально Стёпка, они с Викой в Ницце. Я скажу, но ты сам знаешь ответ.

— Знаю. И всё-таки, передай Виктории, что я хочу видеть сына. У меня есть на это право, и я настроен серьёзно. Пока.

Он прервал разговор, не дожидаясь, что ответит Петрысик. Вся правда, открывшись сразу и так внезапно, вдруг перестала давить на сердце. Разговором с Иудой-Петрысиком он как будто открыл некий клапан, будто нарыв вскрыл, из которого брызнула вонючая жижа. И хотя ощущение мерзости всё ещё сохранялось, жижей всё ещё пованивало, он вдруг понял, что очистился от скверны, которую носил в себе весь этот год. От чувства вины очистился, что это он сделал роковую ошибку, согласившись на сомнительную сделку и — проиграв. Что это он виноват в том, что потерял Вику и сломал себе жизнь. Оказалось, что всё не так. Он не виноват, жизнь сломали ему, а ошибку, если и сделал, то очень давно, женившись на Вике.

Он посидел, ощущая как место, где ещё с утра саднила заноза, заполняется покоем и лёгкостью. Минут через десять пальцы перестали дрожать, и он смог спокойно выехать из микрорайона. На обочине заметил тётку с ведром лилий. Цветы выглядели роскошно: кремовые чаши с розовыми мазками на лепестках. Он вышел, купил три штуки и положил хрустящий букет — тётка упаковала цветы в кулёк из целлофана — на соседнее сиденье. Лилии немедленно запахли, и вскоре приятный, сладковатый аромат смешался с остатками табачного духа и так и держался в салоне, пока Игорь ехал на Луговую.

— Ну, как продвигается твой сценарий? — спросил он, заходя на веранду, где Людмила сосредоточенно тюкала по клавишам ноутбука.

— Привет! — подняла она голову, убирая чёлку с глаз. — Нормально продвигается, только сценарий не мой, а Льва Романыча. Всё-таки на нормальном компьютере удобнее работать, здесь я никак не привыкну вместо мышки пальцем по этой штуке ёрзать — она показала на серый квадрат внизу клавиатуры.

— Так давай мышку приспособим, под неё разъём есть, — Игорь положил букет на стол рядом с ноутбуком и сел на стул у окна.

— Это что, мне? — просияла Людмила. Взяла цветы, поднесла к лицу. — Хорошо пахнут, очень нежно. А по какому случаю?

— Просто так, — пожал он плечами. — Или, если тебе повод нужен, потому что ты у нас болящая, а болящим полагается приносить цветы.

— Правда? А я думала — умершим полагается, — улыбнулась Людмила. — Кстати о болящих. Слушай, раз ты уже вернулся, давай ко Льву Романычу в больницу съездим? Время есть, в больницах посетителей обычно до семи пускают. И ноутбук заодно подзарядится пока, а то он уже намекает, что заряд на исходе.

— А нога?

— А что нога? Я осторожненько, да и болит уже не так сильно.

Лев Романыч отыскался в отделении хирургии, в палате на пятерых. Сценарист полулежал на высоких подушках, аккуратно пристроив перевязанную голову, и сквозь очки с толстыми стёклами смотрел по телевизору что-то про дельфинов. Остальных постояльцев не было, видно, сидели в холле.

— Лев Романыч, здравствуйте! Как вы себя чувствуете?

Людмила подошла, хромая, к кровати сценариста и положила цветы на тумбочку.

— Вот, это вам. Надо у медсестёр попросить, чтобы в воду поставили.

— Это вы из тех запасов принесли, что на могилу мне готовили? — сварливо спросил сценарист и отодвинулся поближе к стене.

— Лев Романыч, ну что вы такое говорите? Какая могила? — Людмила выкладывала на тумбочку яблоки, апельсины и пакет несладкого печенья — диабетик всё-таки.

— Такая. И не надо меня задабривать, я всё равно вас не прощу и заявление из милиции забирать не стану.

— Заявление? — ахнула Людмила и опустилась на стоявший возле кровати стул.

— А вы как думали? Вы меня ни за что ни про что по затылку огрели, до сотрясения мозга, между прочим, а я — прощай. Ко мне следователь приходил, и я ему всё рассказал. И протокол подписал, официальный.

— Я вас не грела… не огревала… Лев Романыч, это была не я, — тихо сказала Людмила. Надежда, что вчера сценарист бредил, улетучилась окончательно.

— Лев Романыч, скажите, а по каким признакам вы решили, что вчера с вами в квартире была Людмила? — вмешался Игорь.

— А вы кто? — сценарист глянул на него с подозрением.

— Я помогаю разобраться в этой ситуации.

— Частный детектив, что ли?

— Вроде того. Так почему вы решили, что это была Людмила? Всё-таки вы не очень хорошо видите.

— Что надо, то увидел. Во-первых, она по домофону представилась, во-вторых кофта на ней вчера была жёлто-зелёная, я запомнил. И причёска её, и привет от Ольги Николаевны. Нет, мне голову не заморочить — это были вы.

— Не я, Лев Романыч, ну честное слово, не я! — Людмила чуть не плакала. Как он может так про неё говорить? Они ведь не первый день знакомы, четыре сценария вместе сваяли, сколько часов просидели пред монитором, пока видик не сломался. И вот теперь он лежит в полной уверенности, что она могла стукнуть его по голове. Видно, и вправду крепко его вчера приложили, если так про неё думает!

— А кто тогда? — сценарист явно заколебался.

— Вот это мы и пытаемся выяснить, — сказал Игорь. — Лев Романович, а не заметили ли вы у вчерашней женщины каких-нибудь особых примет? Во что она одета была?

— Я же говорю, в кофту эту. Джинсы ещё, пакет в руках, которые у вас в Фонде выдают… Я и разглядеть не успел толком. Повернулся, чтобы в комнату проводить, а меня и жахнуло.

— Джинсы! Лев Романыч, я вчера в коричневых брюках была! — Людмила обрадовалась, словно ей объявили амнистию. — И без пакета ходила. И ногу подвернула.

— Ну, не знаю, — задумался сценарист. — А зачем тогда ей это надо было?

— Что? — спросила Людмила.

— Наряжаться так, как вы, говорить, как вы. И бить меня по башке какой-то битой.

— Вот это мы и пытаемся понять, — сказал Игорь.

— Кто здесь Розенберг? — в палату вошла толстая медсестра с кюветой в руках. В кювете, как на подносике, лежал маленький шприц.

— Да, это я! — откликнулся сценарист.

— Инъекция инсулина. Посетители, подождите пока в холле.

— Да мы пойдём уже, — поднялась со стула Людмила. — Лев Романыч, выздоравливайте и не беспокойтесь, скоро ваша сестра приедет.

Пока Людмила ковыляла до лифта по длинному больничному коридору, уцепив Игоря под руку, и пока они спускались на лифте вниз, оба молчали, каждый обдумывал сцену в палате.

— Ну, и что ты об этом думаешь? — спросил Игорь, когда они сели в машину.

— Думаю, эта женщина очень хорошо меня знает. И если бы я точно знала, что это не я, то я бы на себя в первую очередь подумала.

— Вот именно. Так что бабка эта сварливая, свидетельница наша, самая главная твоя страховка. Так, давай прикинем, что мы имеем. Дамочка, напавшая на сценариста, либо очень похожа на тебя, либо постаралась выглядеть похожей. Она знает, где ты работаешь, знает, как ты была одета в тот день, знает, где живёт сценарист. Может, это кто-то с твоей работы?

— Нет, Игорь, исключено. Там просто некому придумать такую подлость. Что, Нина будет в меня переодеваться? Или Ксения Борисовна? Или Лидуша? О Княгине я и не говорю!

— Так, Нину я видел. Она если бы даже и захотела в тебя переодеться, вряд ли сценарист вас бы перепутал — не та у неё комплекция, очень сдобная дамочка. Княгиня, как я понял, ваша начальница. Как она выглядит?

— Гренадёрша в юбке.

— Понял, тоже мимо. Остаются ещё две.

— Ксения Борисовна и Лидуша? Первой пятьдесят два года, и она тоже крупнее и тучнее меня размера на четыре. А Лидуша, наоборот, тоненькая, как девочка, размера на два меня меньше. И блондинка. Так что, никто под мои параметры не подходит. Разве что Миша, если усы сбреет!

— А кто у нас Миша?

— Игорь, перестань, так мы с тобой договоримся до полной паранойи!

— Ладно. Давай думать дальше. Ты что-то про родственницу вспоминала.

— Про Варвару?

— Ага. Как она внешне, вас можно спутать?

— Вряд ли… У неё коса.

— Косу можно спрятать под парик. Рост, фигура, овал лица — похожи?

— Телосложением мы похожи, Аркадий нам в последний раз даже одинаковые блузки привёз… Ой.

— Ты в этой блузке была вчера у сценариста?

— Да. Игорь, этого не может быть.

— Погоди ты. Пакет ваш фирменный мог у Варвары оказаться?

— Мог, наверное. Я домой принесла несколько, Аркадий мог ей передать с чем-нибудь. Кажется, он даже парижские подарки в такой пакет и складывал. Игорь, неужели она? Но зачем? Почему?

— А поехали к ней, спросим?

Возле подъезда Варвары они немного поспорили, подниматься Игорю, или оставаться в машине. Людмиле было неловко показывать Игоря Варваре, сестра мужа, всё-таки. Игорь же настаивал, что без него Людмила не сможет ничего выяснить — слишком волнуется, а тут нужна беспристрастность.

Варвара оказалась дома. На звонок домофона откликнулась, услышав голос Людмилы не удивилась, но изумлённо приподняла бровь, увидев, что та пришла к ней с чужим мужчиной.

— Проходите. Люда, ты вовремя, я тебя ждала.

— Да? А это Игорь, мой коллега.

— Варвара, очень приятно. Проходите, Игорь.

Они прошли за хозяйкой в большую комнату. Комната поражала своей светлой пустотой: бежевый пушистый ковёр на полу, зеленоватые обои, золотистые портьеры на окнах. В углу — низкий столик в китайском стиле и красно-золотые подушки вместо стульев. В другом углу — стеллаж с книгами, вазочками и статуэтками, стол с компьютером.

— Садитесь к столу, — показала на пуфы Варвара. Чаю вам заварить зелёного?

— Да, можно.

Людмила дохромала до места и аккуратно присела на подушку, поджимая ноги. Игорь опустился на своё место легко, сложив ноги калачиком.

— Люда, что у тебя с ногой? — Варвара, стоя на коленях, сервировала стол, выставляя маленькие стеклянные чашечки и такой же чайник.

— Подвернула вчера, теперь, вот, хромаю.

— Давай, посмотрю, — потянулась она к ноге.

— Нет, не надо, — убрала ногу Людмила. — Доктор велел неделю не тревожить.

— Хорошо, не буду, — Варвара лёгким движением поднялась на ноги. — Пойду, кипятку принесу.

— Слушай, по-моему, мы будем выглядеть как два идиота, если сейчас начнём приставать к Варваре со своим дурацким допросом, — шепнула Людмила. — Ну какая из неё преступница?

— Она тебя ждала, — напомнил Игорь. — Зачем?

— Не знаю…

Варвара тем временем вернулась в комнату. В одной руке она несла чайник с кипятком, во второй — баночку с зелёными чайными шариками.

— Варь, ты сказала, что ждала меня, — напомнила Людмила. — Почему?

— Потому что мне много надо тебе сказать и за многое извиниться, — сказала золовка, опускаясь на колени и расставляя на салфетке принесённое.

— Что? Извиниться? Так это всё-таки сделала ты!

Людмила, наверное, вскочила бы на ноги, если бы сидела на нормальном стуле. Но встать с низкой подушки с больной ногой было не так-то просто, поэтому она, дёрнувшись поначалу, тут же села обратно, обхватила колени руками и уставилась на Варвару, вложив в этот взгляд всё то, что не получилось выразить телом.

— Что — я? — невозмутимо переспросила Варвара.

— Льва Романыча по голове стукнула!

— Ну что ты! Люд, ты пока не шуми, ладно? Зелёный чай требует спокойствия.

Варвара достала один из шариков, бросила его в стеклянный чайник, залила кипятком. Шарик медленно закружился, выпуская зелёные лепестки.

— Этот чай называется «Букет невесты». Внутри — цветы жасмина и лилии. Очень вкусный чай, и очень красиво раскрывается. Давайте понаблюдаем.

— Варвара, ты не ответила на мой вопрос, — подобралась Людмила. Она что, время тянет этим своим чайным шоу? Глаза им отводит? Может, у неё там, в чайнике, вообще какой-нибудь яд?

— Я не поняла, о чём ты меня спросила. Кто такой Лев Романыч? — отвела взгляд от чайного шарика Варвара.

— Наш сценарист.

— А почему я должна была стукать его по голове?

— Это мы и хотели выяснить, — вмешался Игорь. — Скажите, Варвара, а где вы были вчера в три часа дня?

— Медитировала, — легко улыбнулась Варвара.

— Здесь?

— Нет, за городом. И мне открылось, что меня держит и что мешает дальнейшему духовному росту. И поэтому я ждала тебя, Люда.

Варвара держалась так безмятежно, что Людмила поняла — золовка её не при чём. Она и сама вдруг успокоилась и принялась наблюдать, как раскрывается в кипятке чайный шарик. Он уже почти превратился в лохматый, похожий на хризантему, цветок. Листья в середине пока оставались сомкнутыми.

— Варь, а какая связь между мной и твоим духовным ростом?

— Я должна попросить у тебя прощение. Прости меня, Люда.

— А за что?

— За мою гордыню и моё к тебе отношение.

Бутон в чайнике раскрылся полностью и выпустил несколько мелких жёлтых цветочков. Настой приобрёл приятный жёлто-зелёный оттенок. Варвара разлила его по чашечкам, снова залила бутон кипятком и продолжала:

— Знаешь, я ведь всегда считала тебя глупой клушей, которая позволяет себя использовать. Я презирала тебя за то, что ты стала тенью Аркадия, что ты терпишь его дурной характер, потакаешь его бзикам. Меня раздражала эта твоя готовность раствориться и уйти в тень. Я считала, что ты — пример того, какой не должна быть свободная, ищущая, развивающаяся личность. Такой личностью я считала себя, — Варвара сделала глоток чая. Людмила тоже. Чай тонко пах лепестками. — Прости меня за эти мысли.

— Варь, ну что ты, о чём речь, — сказала Людмила, чувствуя, что слова Варвары её ничуть не задели. «Клуша… Наверное, клуша и есть, действительно ведь, приспособилась к истерикам Аркадия. Другая бы, наверное, в ответ тоже истерики закатывала. Хотя смысла нет с ним ругаться. Если не реагировать, он быстрее успокаивается».

— Знаешь, я на последних медитациях очень чётко поняла одну вещь. Я не тебя презирала — я маму презирала, — продолжала Варвара.

— Варь, да что ты такое говоришь! — поставила чашку на стол Людмила.

— Да, правда. Я вдруг поняла, что ты чем-то похожа на нашу маму. Спокойствием своим, умением ладить с людьми. Она всегда удивительным образом умела гасить конфликты. И, наверное, только с таким характером, как у неё, можно было прожить с нашим отцом. Жаль, что Аркашка перенял энергетику отца, а не мамы. Иногда мне даже кажется, что отец, когда умер, частично в Аркашку переселился. Кажется, эти приступы крикливости у него как раз после смерти отца стали появляться…

— Варь, ты меня пугаешь… У меня от твоих сравнений просто мороз по коже!

— Значит, душа узнала правду, откликнулась, — улыбнулась Варвара. — В общем, я поняла, что презирала маму, а значит — и себя тоже. И никакого настоящего духовного роста у меня не было, а было желание убежать от себя. И любить я никого не хотела по-настоящему, мужчину в свою жизнь не впускала из страха, что он подчинит меня и сделает своей тенью.

Варвара посмотрела на Игоря, который уже ёрзал от неловкости. Тема разговора его напрягала.

— Дамы, вы не будете возражать, если я выйду покурить? — спросил он, улучив момент.

— Да, можно на балконе, — кивнула Варвара в сторону портьер. Игорь поднялся и скрылся за золотистыми занавесями.

— А теперь, Варя? Теперь ты так не думаешь? — продолжала Людмила.

— А теперь я поняла, что жизни надо доверять. Что она пошлёт мне именно того мужчину, который станет моим учителем. И что стремление к духовности на фоне презрения материальных задач — на самом деле страх и бегство. Понимаешь? Страх и бегство, а вовсе никакое не совершенствование.

— Понимаю, — на всякий случай согласилась Людмила, хотя не очень-то и поняла. Но почувствовала. Та Варвара, что сидела напротив, напоминала прежнюю Варвару не более, чем свежий цветок напоминает своего собрата из гербария. С неё будто пыль стёрли, как со старого витража, и оказалось, что стёклышки, чей цвет раньше едва угадывался, способны заиграть яркими солнечными красками. — Ты влюбилась, да?

— Это заметно? — Варвара посмотрела на неё сияющим взглядом.

— Ты расцвела. Кто он?

— Его зовут Дмитрий. Он вёл наш семинар. У нас с ним кармическая связь.

«Надеюсь, от этой связи у меня со временем появятся племянники» — улыбнулась своим мыслям Людмила. А вслух сказала.

— Я рада за тебя.

— А я — за тебя. Очень хороший мужчина. Твой.

— Ты о ком? — смутилась Людмила.

— Об Игоре. Это твой мужчина.

— Варя, ну что ты такое говоришь. Он просто мой друг, он мне помогает. Аркадий, как всегда, уехал по делам, а на меня куча неприятностей навалилась, и если бы не Игорь, не знаю, как бы я с ними справилась.

— Люд, а ты никогда не думала, зачем в твоей жизни появился Аркадий?

— Что значит — зачем? Странный разговор у нас с тобой получается…

— Подумай, пойми и отпусти его. Я вижу, что уже пора.

— Что пора? Идти пора? — выглянул с балкона Игорь. — Люд, может быть, и вправду поедем уже? А то скоро пробки начнутся — не протолкнёмся.

— Да, да, пойдём, — Людмила переменила позу и ойкнула, потревожив больную ногу.

— Давай, я всё-таки посмотрю, — опять предложила Варвара. — Я отсорожно.

— Посмотри, — решилась Людмила.

Варвара аккуратно потрогала щиколотку под повязкой, потом положила ладони, зажав между ними травмированное место, и затихла с закрытыми глазами. По ноге пошло тепло и покалывания. Потом Людмила почувствовала, как будто между ладонями Варвары завертелся шар, потом в середине ступни появилось какое-то тянущее ощущение, как будто изнутри вытекала тягучая жидкость. Почему-то увиделось, что — чёрная.

— Ф-фу, — Варвара выдохнула, открывая глаза и встряхивая кистями. — Ничего так тебя приложил кто-то. Ты ни с кем в последнее время не ругалась?

— Нет. — В ноге продолжалось покалывание, но уже с ментоловым холодком. Варвара тем временем поднялась, поставила на столик плоскую красную свечку.

— Игорь, вы не могли бы поджечь? Спасибо. Люд, кто-то из твоего близкого окружения очень зол на тебя. Так зол, что от души смерти пожелал. Правда, на тебе грязь не очень-то держится, но по щиколотку ты в землю провалилась.

— Варвара, вы сейчас говорите, как моя тётушка, которая решила, что на Людмилу порчу навели, — хмыкнул Игорь. — Хватит уже Людмилу пугать, с неё достаточно и вчерашнего происшествия.

— А что было вчера?

— А вчера кто-то, похожий на Людмилу, стукнул по голове одного уважаемого человека, а потом вызвал милицию, подгадав так, чтобы все подумали на неё. Мы решили, что это могли сделать вы.

— Игорь, перестань, пожалуйста. Это не Варвара. Пожалуйста, дай мне руку.

Игорь протянул руку, помогая Людмиле встать с подушки.

— Варенька, спасибо тебе за чай. Я очень рада, что в твоей жизни наступили хорошие перемены. Извини, что мы на тебя подумали.

— Да ну, глупости, — улыбнулась Варвара. — Я потом, попозже, посмотрю, может быть, пойму, кому ты дорожку перебежала. Игорь, рада знакомству. Заходите с Людой ко мне при случае. Я вас как-нибудь с Димой познакомлю. Мне кажется, мы сможем дружить.

До лифта, а потом до машины Людмила дошла, прихрамывая совсем чуть-чуть. Варварины процедуры, как ни странно помогли. Щиколотка уже не отзывалась на каждый шаг резким уколом, а лишь ныла тихонечко, напоминая, что её всё-таки пока стоит поберечь.

— Надо же, мне всегда казалось, что Варвара меня презирает. И, оказывается, я была права, — сказала Людмила, когда они уселись в машину. — Удивительные с ней случились превращения, просто удивительные. Совсем другой человек.

— А тебе не кажется, что она нам просто заморочила голову? — спросил Игорь задумчиво. — Устроила отвлекающий манёвр с чаепитием, напустила туману с этим своим прощением, просветлением и прочим сглазом.

— Зачем ей это?

— Поняла, что мы её вычислили, вот и стала выкручиваться.

— Нет, Игорь, нет, — покачала головой Людмила. — Она была предельно искренней, я это почувствовала. Она просто сияла вся, фальшивый человек так сиять не сможет. Нет, это не Варвара мною притворялась. И потом, подумай, откуда бы она узнала, что я собираюсь в этот день и в это время ко Льву Романычу, что я одета именно в такую блузку? Не сидела же она в засаде и не следила же за мной, чтобы всё узнать. Нет, это не она.

— Тогда кто-то с работы.

— Ага, бритый Миша в парике.

— Тогда остаётся только два варианта, — спокойно заключил Игорь. — Либо это всё-таки была ты…

— Игорь!

— Либо за тобой действительно следили и знали каждый твой шаг.

— Да кто мог следить? Кому я вообще интересна!

— Люд, а ты не думала о том, что у твоего мужа может быть любовница? Может быть, ты интересна ей?

Так, всё-таки он сказал это. Игорь посмотрел на Людмилу, наблюдая реакцию: глаза растерянные, взгляд вовнутрь, губы шевелятся, будто она что-то повторяет.

— Игорь, а другие версии есть? — она вынырнула из воспоминаний.

— Эта последняя.

— Тогда мы опять в тупике.

— Да почему же!

— Аркадий не может завести любовницу. Он уже второй год лечится от импотенции.

Игорь хмыкнул и закашлялся, в зародыше задавив вопрос: «А как же ты?» Понял, что было бы пошлым задавать его здесь и сейчас, а потом слушать, как Людмила подбирает слова, отвечая. Он почему-то был уверен, что она ответит. И совсем не хотел услышать — что.

Мысли о том, как Людмила могла удовлетворять свои сексуальные потребности, злили Захарова и вызывали досаду. Как будто он нарисовал светлый образ лёгкими красками, а тот вдруг ожил и попросился в туалет. Он понимал всю глупость своего состояния, и ничего не мог с ним поделать, и поэтому пауза, повисшая в салоне, к концу пути сделалась совсем густой и тяжёлой.

— У меня тоже нет любовника, — сказала Людмила, когда они уже подъезжали к посёлку.

— Это твоё личное дело.

— Да, но я чувствую, что ты хочешь меня об этом спросить. У меня нет любовника, и я уже второй год обхожусь без секса. И знаешь, это совсем несложно. Наоборот — легко.

— Рад за тебя, — кивнул Игорь и притормозил у раскрытой калитки. — Приехали.

Людмила выскользнула из машины и заторопилась на веранду к компьютеру, досадуя на себя за вдруг прорвавшуюся откровенность. И чего это вдруг на неё накатило? Пауза эта дурацкая, что ли, так подействовала? Ну висел ведь вопрос в воздухе, точно ведь, висел! Или слова Варварины так в голове засели, что Игорь — её мужчина? И что он, этот мужчина, теперь про неё подумает? Что засиделась баба в девках, раз первому встречному об этом хвалится? Хотя, какой он первый встречный! Он — друг. Он — хороший человек. Он… Ладно, хватит об этом.

В доме пахло жареным — Анна Николаевна стряпала на кухоньке, выходившей на веранду.

— Приехали? — она приветственно махнула лопаткой. — Очень вовремя, я оладьи почти пожарила. Кабачковые.

— А я, обалдуй, забыл в магазин заехать! Хотел ведь! Придётся возвращаться. Анна Николаевна, скажите, что купить.

— Игорёк, может быть, не надо? В следующий раз купишь. У меня ещё полкурицы осталось, и банка тушёнки есть…

— Анна Николаевна, что такое банка тушёнки нашим прожорливым организмам? На один укус! Я поехал, говорите, что брать.

— Мяса возьми, яиц, макароны кончились. И гречки ещё, и сахару килограммов пять. Да, и мука на исходе. Кажется, всё.

— Ладно, и сам ещё посмотрю, чего захочется. Дамы, я откланиваюсь, оладьи без меня все не съедать.

Когда Игорь скрылся за дверью, Анна Николаевна спросила, вытирая руки полотенцем.

— Вы что, поссорились, что ли?

— Нет, — мотнула головой Людмила, — с чего вы так решили?

— Да нервный он какой-то, неспокойный… Тебе положить оладушков, или Игоря подождёшь?

— Положите, а то я очень есть хочу. А Игорь нервничает, потому что мы никак не можем понять, кому надо было мною прикидываться и бить Льва Романыча. И главное — зачем.

— Так, девушки, сами, значит, едите, а мужиков голодом держите? — весело попенял вошедший на веранду Семён Савельич.

— Ой, подержишь тебя голодом, как же! — махнула на него полотенцем жена. — Мой руки и садись, если невтерпёж. Или Игоря дождись, он в супермаркет за продуктами поехал.

— Дождусь, ладно уж. О чём речь-то у вас?

— Да Люда гадает, кому вчера понадобилась этого дядечку по голове бить и на неё сваливать. И главное — зачем.

— Вот! — Савельич поднял тёмный от травы палец. — Это главный вопрос: зачем? Ответишь на него, сразу все ясно станет.

— Легко сказать — ответишь, — вздохнула Людмила, отламывая вилкой румяный бок зелёной оладьи. — Второй день головы ломаем, все варианты перебрали, даже к сестре Аркадия съездили — вдруг она? Чуть было хорошего человека зря не обидели.

— И что?

— И ничего. Наверное, всё-таки это кто-то случайный был, а у Льва Романыча от температуры и диабета в голове всё спуталось. Он ведь меня ждал, вот и придумал потом, что дождался. И теперь ему кажется, что так всё и было.

— Может быть, так. А может быть и не так, — заметил Савельич. — Мать, кинь-ка мне оладушек, так пахнет вкусно. Я потом с Игорёшкой ещё разик перекушу. Вы всё-таки подумайте, как бы развивались события, если бы вы были одна, без Игоря?

— Ну… Я бы ничего не смогла доказать… Меня бы наверняка забрали в милицию… И я там просидела бы несколько дней, пока бы не появился Аркадий и не вызволил меня под какую-нибудь подписку о невыезде…

— Вот вам и ответ на вопрос «Зачем?» — теперь старик поднял вверх вилку. — Затем, чтобы на несколько дней упечь вас в милицию.

— Зачем? — оторопела Людмила.

— А это уже второй вопрос. Думайте.

Думать об этом у Людмилы не получалось — слишком абсурдной была ситуация. Кому и зачем надо было упекать её в тюрьму? Нет в этом ни смысла, ни логики. Да и в покушении на сценариста нет ни смысла, ни логики. Хотя… Хотя, может быть, ему за его собственные грехи вломили? А он сознаваться не хочет, покрывает кого-то, и на неё всё сваливает? «Так, всё, хватит, остановись, — приказала себе Людмила — сначала Варвару подозревала, теперь милейшего Льва Романовича. Так ты, милочка, всех своих знакомых в подозреваемые занесёшь. Нет уж, пусть с этим милиция разбирается». И она, чувствуя некоторую вину перед сценаристом за свои плохие мысли, унесла ноутбук в мансарду — нога вполне позволила взобраться по лестнице — и с головой погрузилась в работу.

Игорь успокоился только возле прилавка с рыбой. Стоял, разглядывал форель, засыпанную крошеным льдом, и чувствовал, как отпускает волнение и перестаёт стучать в висках кровь. Тоже мне, последний девственник Московии! Надо же было довести себя до такого состояния, что бы малейший намёк — да что там намёк, тень намёка — вызвали такую бурю. Хм, гормональную. Игорь потрогал форель за твёрдый холодный хвост, попросил продавца взвесить, а потом бросил рыбину поверх остальных покупок. Их в тележке уже высилась изрядная горка — конфеты, кофе, вино, консервные банки. Надо же, нахватал, пока метался меж стеллажей. Он поворошил товар, трезвым взглядом оценивая, что брать, а что оставить. Так, корнишоны эти микроскопические — обратно, у Анны Николаевны огурцы всё равно вкуснее. А эту фасоль в банке он с какого будуна прихватил? На полку её. И мацони зачем-то взял. Кого хотел удивить этим этническим кефиром? Нет уж, обойдёмся простой ряженкой. А вот конфеты пусть будут — Игорь покрутил сине-золотистую коробочку. Шоколадные, с вишнёвым ликёром, Анна Николаевна любит такие, почему бы не порадовать… женщин.

Расплачиваясь у кассы, он окончательно пришёл в себя. И решил, что хватит юлить, словно прыщавый подросток, дёргающий за косичку одноклассницу. Или за что они там, нынешние подростки, их, стриженных, дёргают? Пора уже себе признаться, что Людмила ему нравится. Давно. Возможно, с того самого момента, как выглянула виновато из-за плеча своего надутого индюка-мужа (импотента!) и улыбнулась приветливо, и повела показывать «фронт работ». Он на секунду прикрыл глаза, вспоминая, как его словно обдало теплом и уютом этой — тогда чужой! — женщины. Наверное, так бывший домашний, а теперь помоечный кот помнит тепло и уют дома, откуда его выкинули хозяева, и тянется к этому уюту, и бодает круглой башкой любую с лаской протянутой к нему ладонь… Вот и он готов бодать ладонь, лишь бы приняла и отогрела. И грех, наверное, так думать, но он даже благодарен этой череде неприятностей, которые заставили Людмилу позвать его на помощь. И, спасибо тебе, Господи, у неё муж импотент, и она два года фактически одна. А значит — почти свободна, и у него есть все шансы получить в своё распоряжение и тепло, и уют, и тихую улыбку, и всю эту женщину, рядом с которой он снова чувствует себя живым.

Игорь давил на газ, злясь на заторы плотного в это время движения на МКАДе, и спешил поскорее вернуться и объяснить Людмиле всё, что он про них понял.

— Боже мой, Игорёк, куда же ты столько всего набрал! — всплеснула руками Анна Николаевна, когда он втащил на веранду всю прорву своих покупок. — Это же нам с дедом за месяц не съесть!

— Мы с Людой поможем, — засмеялся Игорь, сгружая пакеты на стол. — Где она, кстати?

— В мансандре сидит, пишет. Ты знаешь, до чего тут Савельич наш дорассуждался? Что Люду хотели в тюрьму упрятать.

— За что?

— За нападение на сценариста этого. О, какая рыба!

— Это форель, мы её на решётке над костром пожарим. Анна Николаевна, вы тут всё разберите, ладно? А мне с Людмилой надо поговорить.

— Поговори, давно пора, — кивнула старушка и поворошила пакеты. — А сахар где?

— Ох, забыл про сахар. Ладно, в другой раз, а пока вот вам компенсация. — И он выудил сине-золотистую коробку с ликёрными конфетами. Открыл, достал несколько штук и пошёл в «мансандру».

Людмила сидела со своим ноутбукам напротив окна, закатное солнце золотило её профиль и каштан волос, убранных со лба за ухо. Но через какое-то время прядь выбилась из-за маленькой округлой раковины и опять повисла на лбу, и Людмила досадливо дунула на неё, разглядывая текст на мониторе. От увиденного веяло таким покоем, что Игорь застыл на лестнице, не торопясь полностью подниматься.

— Ты чего там? — она, наконец, заметила торчащие над полом голову и плечи.

— Вот, конфет тебе принёс, — он протянул прихваченную горсть. — Хочешь?

— Хочу.

Она подошла, присела возле него на корточки, взяла конфету, развернула, кинула в рот.

— М-м-м, вкусные. Обожаю этот вкус, сочетание вишни с шоколадом. А ты почему весь в комнату не заходишь?

— Сейчас зайду.

Захаров смотрел ей в лицо, оказавшееся на одном уровне с его лицом и видел золотые точки в ореховых глазах. Чёлка опять выскользнула из-за уха и повисла прядкой, и он аккуратно отвёл её в сторону, проведя кончиками пальцев по неожиданно прохладному лбу. Людмила замерла и смотрела ему в глаза вопросительно. И он, тоже взглядом, спросил «можно?». Она потянулась ему навстречу и ойкнула, поморщившись.

— Что? — тут же встревожился он.

— Нога. Я совсем про неё забыла!

И тогда Игорь, наконец, поднялся по лестнице, помог ей подняться и сделал то, что так хотел сделать.

Её губы пахли шоколадом и немного ликёром, были упругими и податливыми. И тело, когда она к нему прижалась, тоже оказалось упругим и податливым. И последней его отчётливой мыслью было, что если сейчас же не получит её всю, то он просто умрет от переполнявшей его нежности.

— Слушай, кажется, мы обнаглели и ведём себя неприлично. — Людмила лежала ухом на его груди и слушала сердце. Сердце стучало ровно и наполнено. — Неудобно перед стариками, что они о нас подумают.

— Анна Николаевна подумает, что наконец-то я оказался в хороших руках, — Игорь чмокнул в серединку её ладошки. — А Савельич не знаю, что подумает. Но тоже что-нибудь хорошее.

— Он даже и не ужинал толком, тебя ждал…

— Да? Ну, наверное, уже не ждёт. Слушай, а что он там насчёт тюрьмы говорил?

— А, так, версии строил, зачем меня нужно было представить преступницей. Похже, затем, чтобы на несколько дней упрятать меня в тюрьму. На самом деле, если бы не ты, то так бы и вышло. Пока бы меня Аркадий вызволил…

Она замолчала, будто опомнившись, и Игорь понял, что она думает о муже.

— Мне теперь надо будет подавать на развод…

— Ты уверена? — он постарался скрыть рвущееся ликование.

— Да. Только ты не подумай, что я навязываюсь… Просто теперь я не смогу жить с Аркадием. Врать ему не смогу. А если говорить правду, то надо разводиться.

— А в чём правда, Люд? — он дунул ей на затылок, наблюдая, как разлетаются волосы.

— В том, что я в тебя влюбилась, кажется.

— Что? Как ты сказала? — Игорь приподнялся на локте, и она соскользнула с его груди и уставилась ему в лицо виноватым взглядом.

— Кажется, я в тебя влюбилась, но это тебя ни к чему не обязывает…

— Что значит — «кажется»? Я в неё влюбился, как последний щенок, а ей только кажется! — он затормошил Людмилу, она засмеялась облегчённо.

— Ну, хорошо, хорошо, мне не кажется. Я в тебя влюбилась. Втрескалась. Запала, как говорит моя Сонька. Сонька… Я совсем про неё забыла!

Она застыла, задумавшись, и Захаров почувствовал почти физическую боль, наблюдая, как её глаза опять наливаются виной и раскаянием.

— А как я ей объясню? Она же не поймёт, почему мы расстались. У неё сейчас такой трудный возраст… Это мне Аркадий нелюбимый муж, а ей — родной отец. Что нам делать, а?

Он разозлился.

— Слушай, Люд, ты что, до конца жизни собираешься удобрять чужие клумбы?

— Клумбы? Ты о чём? — не поняла она.

— О твоей жизни. Ты не замечаешь, что ты стараешься жить так, чтобы быть всем удобной, чтобы занимать как меньше места? Ты как будто оправдываешься за каждый свой шаг, будто разрешения у кого-то постоянно просишь! Не замечаешь?

— Нет. А я прошу?

— Просишь. У меня уже голова кругом идёт от смены твоих настроений. Вроде радуешься, и тут же чуть ли не извиняешься, что посмела. Почему так, а? Ты ведь потрясающая женщина: красивая, умная, сексуальная. Что же ты живёшь так, с краешку?

— Не знаю, не думала об этом… А я действительно так живу?

Она помолчала немного, собираясь с мыслями.

— Наверное, ты прав. Знаешь, а ведь раньше я такой не была. Я заводилой росла, постоянно девчонкам игры придумывала. Мы в школу играли, или в показ мод, или в дочки-матери. И так здорово, так интересно было жить!

— А в больничку или в папки-мамки вы не играли? — игриво пихнул её плечом Игорь. — Ну, там, укольчик в попу сделать, спать улечься под одним одеялом…

— Нет, — засмеялась Людмила. — А ты играл?

— Ага. Мне было лет шесть, мама ещё жива была. Мы играли с соседской девочкой по имени Людочка, она была доктором, а я пациентом. И когда она собралась осматривать все мои больные места, в комнату вошла её мамочка. Застукала нас и сказала, что теперь я, как порядочный человек, должен на Людочке жениться. Слушай, она была такая же хорошенькая, как ты. Может быть, это ты и была?

— Нет, точно не я! — засмеялась Людмила. — Я в такие игры никогда бы не стала играть. Мама меня в строгости держала. Я вообще об отношении полов во всех подробностях лет в четырнадцать узнала. Нет, в пятнадцать, когда Танька вытащила из родительской библиотеки «Анжелику» для меня почитать. Я потом несколько ночей о таком принце грезила, как этот Жофрей. А Аркадий у меня первым мужчиной был. И единственным… до тебя.

— Слушай, может быть, это не моё дело, но как вы с ним сошлись? Вы ведь с ним совсем не совпадаете.

— Да так как-то… Он меня почти силой взял. Я на улице ночевала — у нас на Ставрополье ночи тёплые, родители на лето в винограднике кровать ставили, и я там спала. Хорошо, прохладно, цикады стрекочут, листья шуршат… — она улыбнулась мечтательно, вспоминая. — Мы с ним на танцах познакомились. Я на второй курс своего пединститута перешла, а Аркадий в стройуправлении, где папа работал, преддипломную практику проходил. Он как-то пошёл меня провожать, а я млела, что такого кавалера отхватила — москвич, умный, образованный. У калитки вроде попрощались, а он потом ко мне в виноградник залез. Ну, и случилось всё. А папка нас застукал и велел Аркадию на мне жениться, комитетом комсомола пригрозил.

— Да, в то время он за это запросто из института вылетел бы, — кивнул Игорь, поглаживая её по плечу.

— Мог. Только я тогда не понимала, что Аркадий от страха на мне женился. Я вообще все приняла в порядке вещей — если полез ко мне, значит любит. И ещё года три в эту его любовь верила. Старалась вырасти до его уровня, чтобы соответствовать. Всё казалось, ещё чуть-чуть осталось измениться, и я стану достойной этого великого человека.

— А потом?

— А потом поняла, что никакой он не великий. И приняла это. Великий — не великий, он мой муж. Да и Сонька уже у нас родилась, что уже было про любовь думать. Я привыкла к нему, приспособилась. И, оказывается, привыкла и приспособилась жить с краешку. Знаешь, так, чтобы лишний раз не попадаться ему на глаза и не нарываться.

— Он у тебя что, домашний тиран?

— Ну что ты! Скажешь тоже — тиран! Просто Аркадий не сдержан на эмоции. Ну, знаешь, суды, нервное напряжение и всё такое…

— В общем, у вас с ним такое разделение труда: он бьется в падучей, а ты пробираешься вдоль плинтуса. Так?

— Примерно так. А ты откуда знаешь?

— А у меня в детстве соседи так жили, только там наоборот было: жена истерила, а муж по углам прятался. Слушай, и сколько ты так вот с ним отмучилась?

— Двадцать лет, только не надо говорить «отмучилась». Я не мучилась, я жила. И он подарил мне Соньку.

— Прости, я, кажется, перегибаю, — убавил напор Игорь. И вдруг сказал, — слушай, а выходи за меня замуж, а?

— Замуж? — она села в постели в растерянности и потянула к груди, прикрываясь, одеяло. — А Сонька?

— Выходи вместе с Сонькой. Мне очень нужна семья, правда. Я уже намаялся шнырять по помойкам.

— По каким помойкам?

— Это я так, образно. Выходи, а?

— Игорь, для начала я должна развестись с Аркадием.

— Это означает да?

— Да. Я выйду за тебя.

— Ия-хо! — закричал он индейцем и подбросил вверх подушку, и та шмякнулась о низкий потолок. — Тогда пошли вниз праздновать, у нас там вино и конфеты и оладьи кабачковые. И я очень хочу есть. Кстати, учти, тебе достаётся очень прожорливый муж!

Старики ещё не спали, и когда Игорь с Людмилою спустились вниз, держась за руки и сияя глазами, Анна Николаевна выглянула из комнаты, где бубнил телевизор, и сама расплылась в счастливой улыбке.

— Анна Николаевна, у нас праздник! — объявил Игорь. — Мы с Людой решили пожениться, и я предлагаю это отметить.

— Ну, слава богу, наконец-то! — всплеснула руками Анна Николаевна. — Савельич, оторвись от своего ящика, мы тут помолвку празднуем.

— Что, сладилось у вас? — появился в дверном проёме старик. — Ну и славно. Может, мать, нам с тобой доведётся ещё одного внука потетёшкать. Или внучку.

— Внучка у вас точно будет, — пообещал Игорь, вгоняя штопор в пробку бутылки с вином. — У Люды дочка есть, ей тринадцать лет. Зовут Соня. Пока не знаком, но уверен, что умница, вся в маму. Анна Николаевна, а закуска-то у нас на столе будет? А то я есть хочу, как волк и семеро козлят.

— Сейчас, сейчас! — засуетилась старушка. — Савельич, иди, за стол садись, не стой на проходе!

Старик послушно сел поближе к стенке и наблюдал, как на столе появляются тарелки со снедью. Потом с удовольствием поднял бокал за счастье и любовь, выпил и спросил, доставая из коробки конфету и разворачивая яркий фантик:

— А кому понадобилось Людмилу в тюрьму упечь, вы уже додумались? Или нет пока? И что вы с этой историей делать собираетесь, а?

— Савельич, ну что ты за человек! — всплеснула руками Анна Николаевна. — Тебе обязательно надо напоминать про неприятности, да? Сидим так хорошо, а ты тюрьму приплёл какую-то.

— Да я чего, я ничего, — виновато сжевал конфетину старик. — Просто так решил спросить, дело-то странное.

— Странное, Сергей Савельич, — согласился Игорь, — только мы про него потом подумаем, завтра. Да, Люд? А пока у меня есть тост: за то, чтобы все недоразумения поскорее образумились!

Тост Игоря перебил звонок Людмилиного мобильника, и она с досадой взглянула на дисплей. Аркадий?

— Да, Аркадий, я слушаю.

— Привет, ты где? — голос мужа был мрачным.

— Я же тебе говорила — на даче у знакомых.

— Домой приезжай, я вернулся.

— Аркаш, поздно уже.

— Нормально, одиннадцатый час всего. Электрички там ходят?

— Ходят, но я…

— Люда, ты что, не поняла? Я дома, а дом пустой, жрать нечего, жена где-то шляется.

— Ты ведь послезавтра собирался…

— А вернулся сегодня. Давай, приезжай, я жду.

— Аркадий, я… — она хотела сказать, что не приедет, что вообще от него уходит, но трубка уже пищала короткими гудками. — Игорь, мне надо ехать.

— Детка, да куда же ты собралась, на ночь глядя? — охнула Анна Николаевна.

— Мне надо… Игорь, ты меня отвезёшь?

— Я выпил… Ладно, отвезу, пара глотков вина, не страшно.

Людмила засуетилась, собираясь. Как назло, где-то запропастилась расчёска, и Анна Николаевна куда-то убрала её сумку с вещами и забыла куда, пришлось заглядывать в шкаф и под кровати, чтобы найти. Потом Людмила вспомнила, что надо перекинуть написанное с ноутбука на флэшку. Потом Анна Николаевна непременно решила дать ей с собой в дорогу остатки конфет с ликёром и банку малины в сахаре.

Людмилу угнетала эта суета, она хотела поскорее исчезнуть и чувствовала себя то ли самозванкой, то ли обманщицей, которая наплела добрым людям с три короба, и сама поверила. Но по первому свистку супруга возвращается по месту требования.

Это чувство мучило её и в машине, когда она, набравшись смелости, прервала затянувшуюся паузу и спросила.

— Игорь, ты на меня обиделся, да? Ты не обижайся, всё, что я тебе сказала — правда. Только мне объясниться надо с Аркадием, не могу же я так, с бухты-барахты, заявить ему по телефону, что мы расстаёмся.

— Я понимаю, не можешь, — мрачно кивнул Игорь. — Но я успел привыкнуть к мысли, что ты моя женщина. И тут вдруг он заявляет на тебя права. И ты бежишь к нему по первому зову. Сказала бы, что утром приедешь.

— Игорь, ты не понимаешь…

— Не понимаю.

— Если я приеду утром, будет скандал. И я не смогу ему спокойно объяснить, что мы расстаёмся. А я по-хорошему хочу уйти. Объяснить всё хочу, чтобы Аркадий понял. Чтобы не обижался на меня.

— Люд, ты опять хочешь сделать так, чтобы всем вокруг было хорошо. Но так не бывает. Всё равно в такой ситуации есть страдающая сторона.

— Игорь, ну не сердись. Просто мне нужно выбрать подходящий момент…

— Да, я понимаю.

Он довёз её до подъезда, и Людмила чмокнула его легко в щёку и выскользнула из машины. Игорь посмотрел, как она, слегка прихрамывая, дошла до двери, как набрала код на домофоне, как вошла, и поехал со двора. Возвращаться к старикам не хотелось. Почему-то было стыдно, как будто он пообещал им что-то для них важное, да обманул. И он поехал к себе в квартиру.

А Людмила поднялась в свою. Постояла перед дверью, собираясь, как перед прыжком в воду, и решительно принялась отпирать замки.

— Аркадий, я дома.

— Быстро ты добралась, — выглянул из кухни жующий муж. — Близко, что ли, была?

— На Луговой. Меня подвезли. Ты нашёл, чем поужинать?

— Пиццу заказал, не подыхать же мне от голода, пока жена по гостям шныряет. Давай, рассказывай, что тут у тебя без меня происходит.

— Сейчас, мне надо собраться с мыслями.

Людмила прошла на кухню, потрогала чайник — горячий. Налила себе чашку чая и села, задумчиво глядя на ломоть пиццы, сиротливо лежащий среди крошек в пустой плоской коробке.

— Пиццу будешь? — спросил муж.

— Нет, я не голодная…

— Тогда я доем. Ну, рассказывай, куда вляпалась.

— Я не совсем вляпалась… В общем, вчера кто-то ударил по голове нашего сценариста Льва Романовича, и он уверен, что это была я. И милиция тоже думает на меня, потому что кто-то позвонил к ним и сказал, что в квартире труп, и они приехали как раз тогда, когда я туда вошла.

— Да? И почему они тогда тебя не загребли? Пожалели?

— Потому что это сделала не я. И у меня алиби. В то время, когда на Льва Романыча напали, я была на Поклонной горе и подвернула ногу.

— А с чего тебя на Поклонку понесло? — проглотил Аркадий последний кусок.

— Да так, захотелось вдруг у фонтанов прогуляться…

— Поражаюсь, просто поражаюсь твоей несобранности. Решила ехать к сценаристу — так поезжай! А она у фонтанов гуляет.

— Аркадий, ты что? — уставилась на него Людмила. — Если бы я сразу ко Льву Романычу поехала, я бы никому не смогла доказать, что не виновата. Что это не я его стукнула! И меня бы точно забрали в кутузку! — Словечко Игоря выскочило неожиданно.

— Ну, может быть, ума бы заодно там набралась, — хмыкнул муж. — Посидела бы там пару суток, пока я бы тебя не вытащил, делов-то.

— Ты это серьёзно? — не поверила своим ушам Людмила. Она как будто бы увидела его впервые, как будто не было двадцати лет её семейной жизни с этим мужчиной. Красивая седеющая голова с модной стрижкой. Высокий лоб, тёмные, слегка навыкате глаза, крупный прямой нос, аккуратно постриженные усы и маленькая «профессорская» бородка. Из ноздрей торчат волоски, в усах и бородке запутались крошки от пиццы. В вырезе вытянутой майки топорщится седеющая поросль, над семейными трусами нависает круглый живот, ниже — тонковатые кривоватые волосатые ноги. Мужчина был чужим и неприятным.

— Аркаш, — сказала Людмила, — ты меня совсем не любишь, да? Совсем, ни капельки?

— Здрасте-пожалуйста, с чего это тебя на любовь потянуло?

— Аркаш, а давай разведёмся?

— Что? — перестал жевать муж.

— Мы ведь уже давно не любим друг друга. Давай разведёмся?

— Ты с ума сошла? Совсем рехнулась, что ли? Какой может быть развод?

Муж затрепетал ноздрями и сомкнул губы — по всем признакам надвигался ор. Но Людмила продолжала.

— Но если любви давно нет…

— Да что тебя переклинило с этой любовью! Ты что, целка малолетняя, что ли, заладила про эту свою любовь! Какая любовь может быть в твоём возрасте! В твоем возрасте другие ценности, ты можешь это понять своей извилиной, или нет? Дру-ги-е!

— Какие, Аркаша? — спросила она спокойно, никак не реагируя на мужнин крик.

— Чувство долга. Ответственность за семью. Исполнение своих материнских обязанностей, — он перечислял, загибая у неё перед лицом мясистые пальцы, проросшие волосками на средней фаланге. — Этого тебе недостаточно?

— Мне — нет. А тебе? — спросила она всё так же спокойно.

— Что? — он тоже вдруг успокоился. — А, я понял. Ты на меня обиделась, да? Обиделась, что у тебя неприятности, а я уезжаю всё время и не могу тобою заниматься. Но ты же знаешь, у меня очень важная работа, и клиент последний попался очень хлопотный. И потом, я же знаю, что ты вполне самостоятельная женщина, что ты со всем справляешься сама…

— Аркаша, в этом-то и дело, — она перевела дыхание, застывшее от вдруг понятой ею картины. — Я все эти годы сама, всё время сама, без тебя. Ты редко бываешь дома, ты не замечаешь дочери, ты почти не даёшь нам денег, и мне всё время приходится выкручиваться.

— А, так ты из-за денег! Ты затеяла этот скандал из-за денег! — взревел Аркадий, и Людмила поморщилась от его зычного голоса. — Не знал, не думал, что ты настолько меркантильна!

— Я не меркантильна, просто мне не всегда хватает моей зарплаты. Сонька растёт, ей нужны джинсы и ботинки… Впрочем, зачем я тебе это объясняю, — прервала она сама себя. — Аркадий, я вполне серьёзно говорю — я подаю на развод.

— Люда, да ты что… Людочка …

Он вдруг подошёл к ней и сграбастал её руку и начал мять нежно и даже поцеловал, оставив на тыльной стороне ладони влажный след.

— Мы же с тобой столько лет прожили. У нас Сонька растёт. Или ты из-за секса? Но ведь ты сама говорила, что тебе он уже не нужен. Ну, хочешь, любовника заведи.

«Уже завела!» — мимолётно подумала Людмила, и её аж передёрнуло от этой мысли. Игорь не совпадал со словом «любовник». То, что произошло с ними сегодня в мансарде, не вязалось с пошлым и сальным словом «любовники». А то, что происходит сейчас у них с Аркадием, с чем вяжется? С душным бременем под названием «супружеский долг»? И тогда кто из них что кому должен?

— Аркадий, ты меня как будто не слышишь, — сказала она, отнимая руку. — Я не хочу больше с тобой жить. Я подаю на развод.

— Ну и дура. — Он тяжело сел на скрипнувший табурет. — Останешься ни с чем. Квартиру я тебе не отдам, можешь судиться. Останешься без мужа и без жилья. И без дочери — я расскажу Соньке, что ты нас обоих бросила. Что её мамаше к сорока годам шлея под хвост попала, и она захотела любви и свободы.

— Аркадий, не надо так говорить, — поморщилась Людмила, понимая, что в его словах есть доля правды.

— А ты прекрати блажить. В общем так, утро вечера мудренее. Давай спать ложиться, может, к утру тебя расклинит, и ты выбросишь из головы эти свои разводные настроения.

— Хорошо, мы поговорим об этом позже.

Людмила встала из-за стола и привычно пошла стелить мужу на диване. Себе постелила в Сонькиной комнате и часа два ворочалась без сна. Ситуация казалась тупиковой. Она полюбила другого мужчину, но связь с Аркадием оказалась гораздо прочней, чем она думала. Почему-то ей и в голову не приходило, что муж её не отпустит, что вцепится в неё мёртвой хваткой и постарается удержать. Неужели он её всё-таки любит? По-своему, очень странною любовью, но — любит? И что же ей теперь делать, как быть?

Игорь тоже думал, как ему теперь быть. Холостяцкая квартира в этот раз показалась ему противной до тоскливости. Не то, чтобы она была загажена-захламлена, нет. Это в первое время, когда ему не хотелось ни жить, ни быть, он умудрился собрать такие завалы из старых газет, грязных носков, пустых бутылок и мятых коробок из-под замороженных обедов, что самому приходилось лавировать между ними, натаптывая особые тропы в мусоре. Потом, когда воля к жизни вернулась, Игорь вынес весь хлам на помойку и дал себе слово больше так квартиру не загаживать. Слово держал, и теперь в комнате, на кухне, в ванной и в прихожей всё было чисто и прибрано, как в солдатской казарме. И уюта было примерно столько же. Он ворочался в кровати, сначала представляя, как бы изменилась квартира от одного присутствия Людмилы. Потом — о чём она сейчас говорит со своим индюком Аркадием. Потом он подумал, что у этого Аркадия на Людмилу больше прав, и что он сейчас требует от неё исполнения какого-нибудь супружеского долга… Хотя, она же сказала, что он импотент… Хотя кто их знает, этих импотентов, может его как раз сейчас и разбирает на почве стресса… Она ведь наверняка ему уже сказала… А он решил использовать последний шанс… Не дурак же он отпускать такую женщину… И они… Думать о том, чем именно они занимаются, и как Аркадий использует свой последний шанс Игорь уже не смог. Он встал с кровати, нашарил сигареты и вышел курить на балкон. Курил, пока воображение не угомонилось и, утомившись, не попросилось спать.

А потом ему приснилась Людмила. Она сидела за прутьями решётки, которые тянулись от пола до потолка. Он понял, что это камера, что её всё-таки посадили в тюрьму.

— Игорь, — строго спросила она, подходя к решётке и хватаясь за прутья тонкими пальцами, — ты выяснил, кому это понадобилось?

— Твоему мужу, — вдруг ответил он, и понял, что так оно и есть. Это Аркадий захотел упечь её в тюрьму, чтобы она не смогла уйти к нему, к Игорю.

— И что нам теперь делать? — теперь её голос перестал быть строгим и звучал беспомощно.

— Жить, — сказал Игорь и начал раскачивать прутья, чтобы они сломались, и Людмила вышла на волю. Прутья раскачивались и дребезжали.

Он проснулся и понял, что это звонит мобильник. Анна Николаевна, второй час ночи.

— Алло, Анна Николаевна, что случилось?

— Игорёк, ты жив, у тебя всё в порядке? — в тревоге прокричала она.

— Конечно, я спал уже. Что случилось?

— Сейчас по телевизору показали аварию, там твоя машина разбита! Водитель погиб!

— Анна Николаевна, это не я, я в порядке!

— Игорёк, Савельич сюжет смотрел, так переволновался… Савельич, ты что? Серёжа, что с тобой? Сергей!

Трубка зашуршала отдалёнными стуками и шорохами — видимо, Анна Николаевна бросила её, не отключив, — и Игорь понял, что случилось что-то серьёзное. Быстро оделся, выскочил во двор и почти не удивился, не найдя свою «тойоту» во дворе под окнами. Выскочил на улицу, поймал ночного бомбилу — молодого азербайджанца на раздолбанном «Жигулёнке».

— Куда нада, брат-э?

— На Луговую надо, срочно! Штуку плачу.

— Дорога зна-эшь? — спросил бомбила, возбудившись от «штуки».

— Знаю, покажу, — сел в машину Игорь. В салоне воняло бензином. — Давай, жми, у меня машину угнали.

— Она там-э?

— Она не там, она в хлам. Да и хрен с ней. Жми, братан, кажется, у меня Савельич умирать собрался.

— Савэльч? Это кто-э?

Игорь подумал, как объяснить бомбиле историю его отношений со стариками, и решил не объяснять.

— Отец. Отец у меня там умирает. Жми, братан.

Ещё пару минут — и он бы разминулся со «скорой». Но — успел. Машина только-только собиралась отъезжать от участка, когда раздолбанный «жигулёнок» выскочил ей навстречу и притормозил возле ограды.

— Держи, братан, спасибо, — Игорь сунул водителю купюру и выскочил к медицинскому «Форду», откуда выглянула Анна Николаевна.

— Игорь, Игорёк, мы здесь!

— Что случилось? — Он забрался в салон и сел возле носилок, на которых лежал бледный Савельич. Глаза его были закрыты, нос и скулы заострились, и Игорю на мгновение показалось, что перед ним покойник.

— Острый сердечный приступ, — строго сказала молодая врач в бирюзовом костюме. — Вы кто больному будете?

— Сын, — ответил Игорь, решив и ей не объяснять все сложности его взаимоотношений со стариками. Савельич дрогнул закрытыми веками и издал невнятный стон.

— Серёжа, Серёженька, потерпи, — Анна Николаевна наклонилась и положила руку ему на лоб. — Сейчас уже приедем.

«Скорая» привезла их в больницу в Лобне, и Савельича долго держали в приёмном покое, заполняя какие-то бумаги. Потом его подняли на верхний этаж, а им сообщили, что состояние больного тяжёлое, но стабильное, что дежурный врач назначил все необходимые уколы, а утром придёт завотделением, который лично осматривает таких вот больных, и точно скажет, что и как.

— А как же он там один будет лежать? — всполошилась Анна Николаевна. — Возле него подежурить надо.

— Вообще-то, пока не обязательно, — уставшая фельдшерица, оформлявшая бумаги, сняла очки и потёрла глаза. — Приступ ему сняли, дали снотворного, он проспит часов пять. Если хотите, кто-то один из вас может подежурить. Хотя, я думаю, вам лучше домой уехать. А завтра приходите к девяти.

— Анна Николаевна, может, и вправду пойдём? — тронул Игорь за локоть совершенно измотанную старушку. — У вас у самой такой вид — можно класть рядом с Савельичем. Поехали, куда вам ночь тут сидеть, с вашим-то сердцем. Поехали, а утром я вас отвезу.

Сказать оказалось сложнее, чем сделать. Ночной городок словно вымер, и только минут через двадцать Игорю удалось изловить припозднившегося таксиста, который согласился отвезти их на Луговую по двойному тарифу.

— Блин, я так разорюсь на этих такси. На своей кататься дешевле получается, — буркнул он, расплачиваясь уже возле дома.

— Игорёк, так что у тебя случилось? — спросила Анна Николаевна, когда он помог ей вылезти из машины и, придерживая под локоток, повёл к дому. — Почему твою машину по телевизору показывали? Там авария на мосту на Мнёвники случилась, страшная очень, три машины столкнулись, и твоя среди них, вся искорёженная.

— Анна Николаевна, точно моя?

— Да, там номер крупно показали. Савельич как увидел, так за сердце и схватился. Этот корреспондент сказал ещё, что в машине ехали мужчина и женщина и они погибли. Савельич стал кричать, что это вы с Людой, что зря ты выпивший сел за руль. Я тебе кинулась звонить, а он — на пол сползать, и губы синие.

— Угнали мою «тойоту», Анна Николаевна. Наверное, сразу, как поставил, и угнали, раз успели до моста доехать и там грохнуться. Не я там был, угонщик убился.

— Спасибо, господи, что отвёл беду, — быстро перекрестилась Анна Николаевна и поцеловала его в лоб, взяв обеими руками за голову. — Жить долго будешь, Игорёк, раз мы поверили, что ты погиб. Но испугались мы очень сильно, что тебя потеряли. Я думала, сама рядом с Серёжей лягу.

Остаток ночи Игорь провёл в мансарде. Рухнул ничком на кровать и впал в беспамятство, на какие-то доли секунды удивившись, что всего несколько часов назад на этой самой кровати он плавился от нежности и страсти. Из беспамятства сна на рассвете его вытащила Анна Николаевна, деликатно хлопавшая по плечу.

— Игорь, Игорёк, семь часов уже, нам надо к Савельичу ехать. Просыпайся.

Он с трудом заставил себя открыть глаза, выползти во двор и окончательно пришёл в сознание только после того, как окатился холодной водой из ведра. Потом наскоро слепил какой-то бутерброд, захлебал его чаем, заставил что-то сжевать и Анну Николаевну, и они пошли к электричке, так как после вчерашних расходов денег у него осталось совсем чуть-чуть.

Савельич встретил их почти молодцом. Заострённость черт, напугавшая Игоря ночью, прошла, бледность тоже отхлынула, да и губы утратили синюшный оттенок. На прединфарктника — завотделением, встретив их в холле, сказал, что у старика прединфарктное состояние — он не походил. Но, тем не менее, датчики какие-то тянулись от его груди к небольшому монитору на тумбочке.

— Ну, Савельич, и напугал же ты нас, — сказал Игорь, присаживаясь возле кровати и как-то очень естественно переходя со стариком на ты, словно имел на это полное право после ночных волнений.

— Выдумал тоже, с сердцем фокусничать, — добавила Анна Николаевна, садясь на второй стул. — Это я у нас в семье сердечница, это мне надо нитроглицерин сосать. А я тебе вчера скормила все запасы.

— Игорь, Аня, я должен объяснить, — медленно проговорил старик.

— Да что уже тут объяснять, мы всё поняли, — взяла его за руку жена.

— Поняли? И ты меня простила? — повернул он к ней голову.

— Да за что же тебя прощать? Какие-то ворюги угнали у Игоря машину и сами же за это поплатились, в аварию попали. А нас с тобой напугали до полусмерти. Что же тут прощать?

— Ты не знаешь, — сказал Савельич. — Игорь, а ты знаешь?

— О чем, Сергей Савельич?

— Ты сказал вчера «отец».

— Ну да, сказал. Не надо было?

— Надо. Я твой отец.

— Конечно, Савельич. Вы с Анной Николаевной давно уже мне как родные, — начал соглашаться Игорь, но старик остановил его взглядом.

— Анечка, постарайся меня понять и простить, — повернулся он к жене. — Игорь, я должен тебе рассказать… А то вот так прихватит в следующий раз, помру и не успею… Игорь, твоя мама, Люсенька Захарова, и я… Мы… В общем, ты мой сын. Ты на самом деле мой родной сын.

В наступившей тишине стало слышно, как прибор отсчитывает биение сердца Сергея Савельича. Игорю показалось, что это удары его собственного сердца бьются в черепной коробке, отдаваясь в висках.

Людмила проспала почти до девяти. Она бы ещё с часок, наверное, прихватила, но в комнату вошёл Аркадий с телефонной трубкой в руке.

— На, поговори с дочерью.

— Сонечка? Соня, доброе утро! — сказала Людмила хриплым спросонья голосом.

— Это не я соня! Это ты, мамочка, у нас сегодня соня-засоня, — зазвенела в трубке дочь. — Мы с бабушкой уже успели кур покормить и огурцы с грядки собрать, и смородину, а ты там, в своей Москве, ещё спишь!

— А что мне ещё тут делать, грядок же нет с огурцами, — улыбнулась Людмила. — Как вы там с бабушкой?

— Ой, отлично! Уже вишня поспела и абрикосы тоже. Я почти всё дерево объела. Жалко, что вы с папой только через две недели приезжаете, абрикосы уже отойдут.

— С папой? — не поняла Людмила. Причём тут Аркадий, он ведь не хотел никуда ехать, она одна к дочери собиралась. И не через две недели, а через три, после своего дня рождения.

— Ну да. Он мне рассказал, что вы решили твой день рождения здесь отпраздновать. Вот здорово! Вы молодцы, что так придумали. А мы с бабушкой тогда тоже сделаем тебе сюрприз. Знаешь какой?

— Какой? — засмеялась Людмила. Тоже мне сюрприз, сразу же рассказывает!

— Мы накроем стол во дворе и позовём всех твоих подружек. И тётю Таню, и тётю Марину и тётю Валю Сучкову позовём… Ой, мам, а знаешь, что мне вчера Сашка Сучков сказал? Что я клёвая герла! Вот дурак, да, мам?

— Ну почему сразу — дурак? Может, он тебе так в любви объяснился.

— Нужна мне его любовь сто лет! Мам, приезжай скорее, у меня столько новостей!

— Хорошо, Сонюшка, я постараюсь, — улыбнулась она в трубку.

— Ну всё, пока, мам, я бабушке трубку отдаю!

Людмила ещё несколько минут поговорила с матерью, получив полный отчёт, что делает и с кем дружит Сонька. И только нажав отбой, поняла, что сделал Аркадий. Позвонил дочери и сказал, что они вместе к ней приедут. Оба. Вдвоём. Как будто не было вчерашнего разговора и её слов о разводе.

— Поговорили? — заглянул в комнату муж. — Тогда прошу к столу, кушать подано!

— Что? — оторопела Людмила. О чём это он? Что значит — кушать подано? До сих пор в этом доме кушать подавала только она. А если не успевала во время, выслушивала пространные претензии и нотации на тему плохой жены.

Накинув халат, она вышла на кухню и остолбенела. На столе стояли два прозрачных бокала с апельсиновым соком, две тарелки с толстыми кусками омлета и блюдце с нарезанным ломтями помидором.

— Аркадий, что это? — ошарашено спросила Людмила.

— Завтрак. Могу я приготовить завтрак для любимой жены?

— До сих пор думала, что не можешь.

Она осторожно, будто не веря своим глазам, присела к столу, отломила вилкой кусочек омлета, попробовала.

— Ну, как? — Аркадий сиял, предвкушая похвалу.

— Вкусно, — осторожно похвалила она, хотя омлет был пересолен и слегка отдавал горелым.

— Вот. Специально встал пораньше и всё приготовил, — муж тоже сел на своё место и начал есть. — Решил тебя удивить.

— У тебя получилось. — Людмила отломила ещё кусочек. — Почему ты сказал Соньке, что мы вдвоём приезжаем к ней через две недели? У тебя же были другие планы?

— Я их изменил. Могу я изменить свои планы, если моя семья накануне краха?

— Можешь, только это ничего не меняет. — Людмила отодвинула тарелку и посмотрела на мужа. — Я больше не хочу с тобой жить. Я развожусь.

Она отстранённо наблюдала привычную картину: вот его ноздри затрепетали, а губы стали собираться в предгрозовую гримасу. Сейчас начнёт орать. И вдруг Аркадий выдохнул и сказал. Не проорал, а именно сказал:

— Люд, дай мне две недели. Давай поживём ещё две недели, потом съездим к Соньке, а потом вернёмся к этому разговору.

— Аркадий, я не передумаю.

— И всё равно, мне нужны эти две недели. Я должен знать, что я сделал всё, что мог. Пожалуйста, я тебя прошу.

Просящий о чём-то муж был столь же необычен, как и муж, приготовивший завтрак. Их вчерашний разговор явно вызвал в нём какие-то процессы, и теперь Аркадий старался что-то доказать, в чём-то убедить. И было бы неправильно лишить его этих попыток. И Людмила сдалась.

— Ладно. Но потом я подаю на развод.

Чувствуя себя неловко от тона, в котором проходил их разговор — Аркадий был непривычно тихим и необъяснимо сдержанным, и это сбивало с толку — она быстро привела себя в порядок и побежала на работу. Попыталась войти в метро — не смогла. Подзабытый было ужас поднялся такой волной, что затряслись пальцы и до тошноты пересохло в горле. Пришлось идти на автобусную остановку.

В автобусе было тесно и душно. Он тащился раздражающе медленно, торча по нескольку минут на каждой остановке, цедя пассажиров через турникет по одному. Потом на четверть часа застрял в пробке на выезде на Кутузовский проспект. На том, что раздражена, Людмила поймала себя, только выйдя из автобуса и перебираясь к другой остановке через дорогу, чтобы ехать дальше, к центру. Однако, успел Игорь её разбаловать за эти дни, катая туда-сюда на личном транспорте! Надо ему позвонить.

Его номер она набрала, усевшись в полупустом троллейбусе, который весело побежал по Кутузовскому проспекту, точно так же цедя пассажиров на остановках, но почему-то в несколько раз быстрее.

— Игорь, привет, это я!

— А, Люда, здравствуй, — его голос был каким-то чужим и отстранённым, словно он разговаривал с ней из какой-нибудь Канады или Америки. — Ты извини, но я не могу сейчас говорить.

— А когда сможешь? — спросила она, чувствуя, будто налетела с разбегу на стену.

— Пока не знаю. Я позвоню тебе. Пока.

— По-ка, — сказала Людмила уже замолчавшей трубке. Мир за окнами троллейбуса терял краски. Выцветал, как старый застиранный халат.

В фонде в их кабинете сидел один Миша, остальные ещё не собрались. Людмила кивнула, здороваясь, и прошла к своему месту. Включила компьютер, вставила флэшку. Подумала отстранённо, что она очень удачно вчера поработала, весь сценарий набрала и почти все вставки сделала. Сегодня ещё посидит пару часиков и закончит, на радость Княгине. И вообще со всем этим безобразием закончит. С этой каруселью, в которой закружила её жизнь за последние несколько дней. И всё войдёт в обратную привычную колею. Потому что ничего такого не случилось, чтобы из этой колеи вываливаться. А то, что случилось, было временным помутнением рассудка. Всякими глупостями, которые она себе позволила на почве стресса. Да-да, всё именно так. Она перенервничала из-за поезда, потом из-за истории с нападением на Льва Романыча, и позволила себе непозволительно расслабиться. И размечтаться. И придумать что-то о настоящей любви. А Игорь, скорее всего, тоже заигрался в рыцаря-спасителя. А теперь, вот, опомнился. И возможно, он когда-нибудь ей позвонит. Потом. Или она ему, тоже потом, когда ей потребуется сменить унитаз или раковину в ванной.

Расшифрованное накануне интервью с одним из участников будущего фильма ложилось кусками в текст сценария. Людмила делала вставки, отмечая отдельно хронометраж, следя краешком сознания за логикой изложения. Но эта работа была слишком пустячной, чтобы захватить её всю и отвлечь от чёрной тоски, разлившейся нефтяной лужей на месте ещё недавно искрящегося озерца счастья. Блин, блин, блин! Ну, зачем, зачем он появился в её жизни, этот Игорь! Жила ведь себе до него, и неплохо, вроде бы, жила! По крайней мере, не подходила к краю и не заглядывала в пропасть этой безысходности, которая отныне и будет называться жизнью…

Требовательно затрезвонил факс на Лидушином столе, и Людмила вынырнула из своей безнадёги.

— Миш, ответь, похоже на межгород!

Миша не отвечал. Судя по торчащим из ушей проводкам, он полностью погрузился в свою реальность — слушал музыку. И даже подбородком дёргал в такт, какой тут может быть факс! Пришлось отвечать ей.

— Мадмуазель Епифанцева? — спросили в трубке. И, не дожидаясь ответа, продолжили, — факс, силь-ву-пле.

Людмила нажала кнопку приёма и вернулась за работу, не обращая внимания, как из аппарата выползает и скручивается в трубочку лист бумаги с каким-то списком. Факс из Парижа, привычное дело, что за ним смотреть. Но пробежка к аппарату и обратно словно что-то перещёлкнула у неё в голове, и теперь ей удалось полностью сосредоточится на работе, отсечь все посторонние мысли о неудавшейся личной жизни. Впрочем, долго находиться в таком состоянии ей не дали.

— Привет, коллеги! — вошла в комнату Нина. — Люд, привет! Ты почему на работе? Ты же не собиралась сегодня выходить, ты же ногу лечишь!

— Вылечила уже, — оглянулась на неё Людмила.

— Это правильно, — кивнула Нина и остановилась поблизости. — С таким-то лекарем, что с тобой вчера сюда заходил, и я бы вмиг поздоровела. Слушай, классный мужик, где таких раздают?

— В метро. Слушай, Нин, не отвлекай меня, пожалуйста, мне сценарий надо закончить.

— Поняла, молчу. Не хочешь сдавать адреса и явки, не надо. Хотя это свинство с твоей стороны. Могла бы рассказать сослуживице, между прочим, одинокой и на выданье, где такие мужчины водятся.

— Говорю же, я нашла его в метро. По объявлению. Позвонила, вызвала, он приехал. Всё?

— Всё. А чего ты так нервничаешь? Лучше скажи, что за объявление.

— Муж на час.

— Кто??? — округлила глаза Нина. — Люд, ты серьёзно? Прямо так и написал?

— Прямо так и написал. Нин, остынь, это услуги мастера, мужская работа по дому.

— Ой, а у меня мужской работы в доме сколько накопилось! — истомно протянула Нина. — Люд, дашь телефончик мастера, а? Или для себя держишь?

— Нина, а ты дашь мне сценарий дописать, или нет? На тебе телефончик, на, — она написала на бумажке номер его мобильного, который успела выучить наизусть, и протянула Нине. — И не мешай. Его зовут Игорь.

— Да, я помню, очень интересный мужчина. Не жалко отдавать? Привет, Лидуша.

— Здравствуйте. О ком это вы? — настороженно взглянула на них вошедшая в комнату Лидуша.

— Да так, о человеке одном, ты его не знаешь.

И Нина пошла к своему месту, покачивая круглыми бёдрами.

— Что это? Факс? — заметила Лида свиток бумаги, торчащий из аппарата.

— Да, — ответила Людмила, — я приняла. Кажется, из Парижа.

— Откуда? — Лидуша метнулась к аппарату, оторвала свиток, развернула, пробежала по строчкам глазами. — Кто передал?

— Не знаю, я не поняла, — дёрнула плечом Людмила. Нет, ей сегодня определённо не дадут спокойно поработать. — Какая разница, кто. Главное, текст разборчивый получился, всё понятно.

— Слушай, ты можешь хотя бы факс принять по-человечески, а? — вдруг возмутилась Лидуша. — Прежде чем кнопку нажать, спросить, кто посылает, откуда? Здесь ни телефона обратного, ни фамилии, ни организации нет! Я что, гадать тебе должна, откуда письмо прилетело?

— Лида, я как-то не подумала… — растерялась Людмила. — Они по-французски сказали, что факс для тебя, я и стартанула.

— Так, Людка, ты чего перед ней оправдываешься? — поднялась из-за своего стола Нина, подбочениваясь. — Не нравится ей, как факс приняли! Не нравится, так приходи на работу пораньше и карауль! Ишь, за неё тут кнопочки нажимают, а ей всё не так!

— А ты вообще не вмешивайся, не с тобой разговаривают! — хищной кошкой повернулась к Нине Лидуша.

— Дорогие мои, а что тут у вас происходит? — в комнату вошла Княгиня и разом прекратила весь сыр-бор. — Вам что, кроме как склоками больше заняться нечем?

— Здравствуйте, Ольга Николаевна, извините, — Людмиле стало неловко. — Лидуше факс пришёл, а она не поймёт, от кого.

— Дай, взгляну, — протянула руку Княгиня.

— Ольга Николаевна, я уже разобрала, — спрятала бумажку за спину Лидуша. — Это по наследию баронессы де Войе.

— Тогда не понимаю, с чего вы тут так расшумелись, — не стала настаивать Княгиня. — Слушайте, друзья, а не испить ли нам чаю?

— Ой, давайте попьём! — подхватилась Лидуша и, сунув бумажку в ворох остальных, пошла набирать воду в чайник. А Людмила вспомнила, что привезла вчерашние гостинцы от Анны Николаевны, прихватив с собой пакет, всю ночь простоявший у порога.

— А у меня к чаю всякие вкусности есть! — сказала она и достала банку с протёртой малиной и сине-золотистую коробочку с остатками конфет.

— Здорово! — обрадовалась Нина и отлила малины в широкую чашку. — А что за конфеты?

— Не знаю, финские какие-то, с вишнёвым ликёром. Очень вкусные, меня вчера угостили. Никогда мне раньше такие не попадались, теперь увижу — буду покупать.

Вернувшаяся с чайником Лидуша взяла одну конфетку, съела, посмотрела внимательно на коробочку.

— Слушай, возле нас в супермаркете такие есть, я видела. Хочешь, куплю тебе?

— Они дорогие, наверное, — растерялась Людмила. Ну и перепады у Лидуши! То кошкой в неё вцепиться готова, то конфеты купить предлагает. Неловко стало, что ли, что из-за факса накричала?

— Да нет, не очень, рублей сто пятьдесят. Так купить?

— Купи. Спасибо.

С конфетами и малиной расправились быстро, и Людмила, глядя на довольные лица коллег, чувствовала, что приходить в своё привычное состояние. Всё было как всегда. Как год назад. Месяц назад. Неделю назад. В прошлой жизни, до Игоря.

Анна Николаевна первой прервала молчание, разлившееся в палате ощутимой тяжестью.

— Я подозревала, я догадывалась, — её голос прозвучал спокойно и устало.

— Анечка, прости. Прости, я очень перед тобой виноват. Мне сразу надо было признаться, но я побоялся за твоё сердце!

Голос Савельича звучал глухо, и Игорю на мгновение показалось, что он смотрит какую-то дурацкую дешёвую мелодраму.

— Но я предпочитала думать, что это просто так совпало, что Игорь похож на тебя, — продолжала женщина. — Он очень похож на тебя в молодости. Кто его мать?

— Люсенька Захарова, бухгалтер в нашем управлении. Вряд ли ты её знала.

— Знала. И даже запомнила — светленькая такая, худенькая, в кудряшках. Да?

— Да.

— Я помню, как ты пригласил её на танец. Помнишь, ваше управление устроило большой праздник на день строителя? И эта девушка так просияла, так потянулась к тебе… Знаешь, Серёжа, женщины обычно интуитивно чувствуют такие вещи. И я тогда поняла, почувствовала, что между вами какие-то отношения, но потом уговорила себя, что мне показалось. А потом у тебя неприятности начались с этим ОБХСС, с судом…

— Да, Анечка, да. Ты меня простишь?

— Серёжа, ну о чём ты говоришь! За что мне тебя прощать? Люся погибла, ты изменился. Ты Игоря мне подарил.

— Анна Николаевна, Сергей Савельич, — от упоминания своего имени Игорь словно очнулся. — Объясните мне, что происходит? Вы что, были знакомы с моей матерью?

— Я работал вместе с твоей мамой, — Савельич повернул к нему голову и отыскал взглядом его глаза. — Я был главбухом, она — бухгалтером на группе материалов. Пришла к нам сразу после курсов, молоденькая, девчонка совсем. Мне тридцать шесть, ей восемнадцать. Светленький такой воробышек, очень старательная и очень скромная. Меня боялась! — В его голосе прозвучала ностальгическая теплота, и Игорь подумал, что Анне Николаевне это, наверное, тяжело слушать.

— Серёжа, Игорёк, вы поговорите тут без меня, а я в холле посижу, — словно услышала его мысли Анна Николаевна.

— Спасибо тебе, Анечка, прости меня, — спохватился Савельич, протягивая жену за руку.

— Серёжа, перестань извиняться, — Анна Николаевна мягко взяла его ладонь. — Ты если в чём и виноват, так только в том, что сразу не сказал Игорю, что ты ему родной отец.

— Анечка, я боялся. Я и сына оставить не мог, и тебе признаться не мог. Я за сердце твоё переживал, и очень боялся потерять вас обоих. Тебе ведь нельзя волноваться!

— Как видишь, можно. Ты, вон, разболелся, а я держусь, — Анна Николаевна прижала ладонь мужа к своей груди, словно показывая, как именно она держится. Потом отпустила его руку и сказала:

— Ладно, вы поговорите тут без меня, вам есть о чём. А я снаружи побуду, не хочу вам мешать.

— Ты понимаешь, как мне с ней повезло? — спросил Савельич у Игоря, когда Анна Николаевна вышла за дверь.

— Понимаю. Поэтому ты не захотел жениться на маме?

— Нет. Я хотел жениться на Люсеньке. Я просто не знал, как сказать об этом Ане. Тянул всё, с духом собирался. И я поздно узнал, что Люсенька беременна.

— А как же у вас всё случилось? — спросил Игорь, отогнав мимолётную мысль, что он не очень деликатен. Какая может быть деликатность, если до семи лет он считал, что его отец погиб, а после семи — что остался круглым сиротой.

— Да так как-то… Она так смешно меня боялась, просто трепетала в моём присутствии. Краснела, заикалась даже. А потом на празднике, Аня сейчас вспоминала, я пригласил Люсеньку на танец. И она как-то так ко мне потянулась… Аня правильно почувствовала, между нами тогда действительно что-то такое заискрилось. Ну, знаешь, как оно бывает…

Семён Савельич прикрыл глаза, заново переживая тот вечер: вальс, скользкий паркет Дома культуры строителей, тонкая девичья талия под одной ладонью, тонкие девичьи пальцы во второй ладони, серые огромные глаза, глядящие прямо в душу и золотистый локон, спадающий на чистый высокий лоб. Он вспомнил, как сказал ей шутливо, справляясь с вдруг поднявшейся волной эмоций: «Ну, Люсенька, теперь, надеюсь, ты перестанешь меня бояться. Видишь ведь, я совсем не страшный!» «А я вас и не боюсь!» — она посмотрела на него таким взглядом, что до него дошло — да, действительно, не боится. А заливается краской рядом с ним, и голос дрожит в его присутствии, похоже, совсем по другой причине.

— Полгода она в нашем управлении проработала, полгода при мне заикалась и краснела, а я только в тот вечер понял, почему. Она влюбилась в меня, Люсенька. Твоя мама меня полюбила. Хотя до сих пор не понимаю, почему. Ей, восемнадцатилетней, я должен был стариком казаться…

— Савельич, ты её что, соблазнил?

— Да какой там соблазнил! Хотя, чёрт его знает, что там у нас на самом деле получилось. Меня словно заморочило тогда. Я сам влюбился в Люсеньку, как мальчишка. Мозгами понимал, что нельзя, не имею права, что подлецом окажусь. И перед Люсенькой, которая совершенно одна на белом свете, потому что росла без родителей, а бабка, которая её воспитывала, недавно померла. И перед Аней, с которой мы к тому времени пятнадцать лет вместе прожили, и она очень переживала, что из-за своего порока сердца не может мне сына родить. Но я ничего не мог с собой поделать. Твоя мама была такой чистой, такой трепетной, такой искренней… Когда у нас с ней всё случилось, оказалось, что я её первый мужчина. И тогда я решился оставить Аню. Ходил, готовился, думал, как это сделать, что сказать, как объяснить. А Люсенька меня не торопила и ни о чём не просила. Она никогда меня ни о чём не просила. И не упрекала. Она принимала меня таким, каким я был — жизнью трёпанный мужик, обременённый семейными проблемами. Но я понимал, что теперь за неё отвечаю и должен заботиться. Квартиру ей устроить не получилось, но комнату в коммуналке смог выхлопотать через профком. А когда Люсенька сказала, что беременна, я решил, что всё расскажу Ане, завтра же. Вот за сегодня подготовлюсь окончательно, а завтра расскажу… — он замолчал, вспоминая.

— И что? — прервал Игорь затянувшуюся паузу.

— А назавтра меня арестовали и повезли на допрос, — сказал Савельич будничным голосом. — И всё так закрутилось, что очнулся я только в Мордовии, в колонии общего режима.

— Тяжело тебе пришлось? — посочувствовал Игорь.

— Да нет, не очень. Я там тоже бухгалтером работал, считал рукавицы и ватники. Их наши зеки шили, колония работала, как фабрика, на самоокупаемости. Мне из-за мамы твоей тяжело было, всё представлял, как она там одна, с ребёнком… Хотя, честно говоря, была мысль, что она беременность не оставит — с её-то зарплатой куда одной ребёнка тянуть. Я писал ей на новый адрес, но ответа не получил.

— Мама тебе не писала?

— Нет. Я обижался сначала, а потом решил, что так тому и быть. Она, молодая и красивая, устроила свою личную жизнь и без меня.

— У неё никого не было. Я не помню, чтобы возле неё были мужчины. Она всегда была со мной.

— Да потом-то я понял, а тогда решил, что Люсенька устроила свою личную жизнь. А Анечка мне письма писала на зону, да такие всё тёплые, душевные. И на свидания приезжала. И дождалась меня из колонии. А потом я узнал, что твоя мама ушла в декретный, родила мальчика, а потом уволилась из управления.

— Савельич, а почему ты к нам тогда не пришёл, если знал уже, что я родился?

— Игорь, я пришёл, — старик посмотрел на него печально. — Почти сразу, как освободился, я пришёл в ту квартиру, комнату в которой выхлопотал для твоей мамы. Пришёл, просто чтобы убедиться, что она в порядке. А какая-то жуткая бабёха в бигудях сказала мне, что Люсеньку сбила машина, а сынка её забрали в детдом, и что если я надеюсь отхватить себе комнату, то не на ту напал.

— Это была соседка Сидорова, — сказал Игорь, вспоминая злое лицо соседки, её змеиное шипение в свой адрес: «Уголовное отродье!». — И, кажется, я понимаю, почему ты не получал от мамы ответов. Похоже, твои письма перехватывала и уничтожала эта змея. Наверное, боялась, что ты в квартире появишься. Вот гадина. А ты что?

— А я пришёл в детдом и позвал тебя к себе жить.

Они оба помолчали, вспоминая, как это было: поздний, но всё ещё тёплый сентябрь, желтая листва, шуршащая под ногами. Решётка забора, самый угол, заросший полупрозрачным уже кустарником. Игорь обнаружил свободное место между стволиками, эдакий пятачок-полянку, и когда его совсем уже доставали другие дети, он уходил туда, чтобы остаться одному. В тот раз надолго остаться не получилось — его окликнул седоватый высокий мужчина. И что-то такое было в его лице и взгляде, что он, мальчишка, разволновался вдруг и подумал, что если бы его отец не погиб, то он выглядел бы именно так.

— Савельич, ну как же ты мне за столько лет так и не сказал, что ты — мой отец!

— Я Анечке боялся навредить, за сердце её боялся. Она, пока меня из колонии ждала, совсем ослабла. А потом, чем дольше я молчал, тем труднее было признаваться и объяснятся. И, потом, пусть и не сказал. Относились-то мы к тебе как к родному, разве не так?

— Так, — согласился Игорь.

— А когда вчера по телевизору показали твою машину искорёженную и сказали, что пассажиры, мужчина и женщина, погибли, я вдруг такую тоску почувствовал, что ты умер, так и не узнав, что я твой отец! Таким себя трусом почувствовал и подлецом, что вас, самых дорогих мне людей, полжизни обманывал! Игорь, ты меня простишь?

— Савельич, да хватит тебе уже виниться! Что ты заладил своё «прости», как на смертном одре! Ты поступил, как мужик, не знаю, как бы я сам поступил на твоём месте. В общем, я рад, что ты — мой отец. — Игорь пожал руку старика, лежащую поверх одеяла и смутился, увидев, что у Савельича на глаза навернулись слёзы. — Ну-ну, ты что? Тебе нельзя сейчас волноваться!

— Извините, но время посещения вышло, — в палату заглянула молодая врач. — Больной ещё слишком слаб для долгих визитов. Так, а что тут у вас такое происходит? Почему больной у нас плачет? Вы что, чем-то его расстроили? Вы что делаете, ему же нельзя волноваться!

— Я от радости плачу, от радости, — поспешно утёр глаза Савельич.

— Всё равно нельзя, вам сейчас опасны любые сильные эмоции. Пойду, пришлю медсестру, чтобы поставила вам успокаивающий укол. Прощайтесь с вашим сыном до завтра.

— Савельич… Бать, я пойду, ладно? Там Анна Николаевна, наверное, переживает. Мы завтра к тебе зайдём, хорошо? Ты главное, успокойся. Я рад, что ты мой родной отец. Честное слово, я рад.

— Спасибо, Игорь. Прости меня.

Игорь вышел из палаты, посторонившись на пороге, пропуская медсестру со шприцем.

— Так, больной, сделаем укольчик успокаивающий. Лежите, лежите, не надо поворачиваться, сделаем в плечо! — запела она, а Игорь поискал глазами Анну Николавену.

Старушка сидела на диване, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Игоря полоснуло тревогой.

— Анна Николаевна! — кинулся он к дивану.

— Я в порядке, — открыла она глаза. — Задумалась только, вспоминаю. Столько мы с Савельичем пережили, думала, всё уже, спокойно состаримся и умрём. А он, видишь, какой сюрприз нам с тобой приготовил.

— Сюрприз, — согласился Игорь, усаживаясь рядом. — Только я рад, что всё вот так открылось. Единственное, перед вами неловко…

— А что же неловкого, Игорёк? Что изменилось? Я как любила тебя, так и буду любить. Ты всё равно мне как сын. Всё равно.

— Спасибо… мама Аня.

Игорь взял её руку — старческую, морщинистую, сухую, в коричневых пигментных пятнах, с узловатыми в суставах пальцами — и поцеловал. Она же прижала к себе его голову, поцеловала в макушку, и они сидели так несколько долгих минут, как мать и сын, как будто заново обретая друг друга.

Игорь хотел отвезти Анну Николаевну в городскую квартиру, но та запросилась обратно на Луговую — одной ей в доме ничуть не страшно, а в больницу к Савельичу так гораздо удобнее приезжать, две остановки электричкой, чем добираться на перекладных из самой Москвы. Поэтому он отвёз её обратно на дачу, убедился, что старушка чувствует себя хорошо, и сам поехал в город электричкой.

Наблюдая, как мелькают за окном деревья, он подумал, что уже привыкает обходиться без машины. Хотя, конечно, деньги нужны, и нужны срочно — без колёс ему никак нельзя.

— Алло, Сашок, привет, это Захаров, — сказал он в телефон, набрав номер. — Слушай, тот заказ на электрику в Отрадном ты ещё никому не отдал? Нет? Вот и славно. Слушай, я передумал, я сделаю этот заказ. Да, отлегло. Хрен с ними, с этими козлами. Бог им судья, этим санитарам леса. Только делать буду по повышенному тарифу, мне деньги нужны, у меня «тойоту» угнали и грохнули. Потом расскажу, я сейчас в электричке еду. Давай, завтра к вечеру подъеду, бывай.

Он убрал телефон в карман, переключаясь на вереницу будничных необходимых дел. Так, сначала в ГИБДД заехать, об угоне заявить и справку какую-нибудь взять, чтобы страховку получить за машину. А то он с этими событиями все сроки упустит. Надо же, Савельич — его отец. Родной. И молчал столько лет, чудак. А ему так хотелось назвать его папой, но всё боялся, что не имеет права. Что и так эти люди слишком к нему добры и слишком много для него делают, и если напрашиваться к ним в сыновья, то это как-то уж чересчур.

«Наверное, это у меня в маму, принимать, что дают и не требовать большего, — подумал Игорь. — Интересно, а Стёпка может называть Петрысика папой?» Мысль о сыне вдруг ошпарила кипятком. И он понял, что ему нужно сделать прежде всего.

— Вы к кому? — охранник на входе был молодым и мордастым увальнем. Парень сидел за стойкой перед вертушкой-турникетом и явно скучал от безделья и жирел от монотонной малоподвижности этой работы — охранять подступы офиса от всяческих нежелательных элементов. Желательный или нежелательный элемент Игорь Захаров охранник пока не понял — на налоговика или какого-нибудь проверяющего, вроде не похож, прикид не тот, на коммивояжёра тоже — с пустыми руками пришёл. Вполне возможно, какой-нибудь клиент по делу.

— Я к господину Петрысику по личному делу, — сообщил Игорь.

— Как о вас доложить?

— Доложите, что пришёл Игорь Захаров, один и без оружия, — хмыкнул Игорь.

— Владимир Иванович, — забасил охранник в трубку, — к вам посетитель, Игорь Захарович, говорит, что по личному делу… Да, один, — посмотрел охранник на Игоря.

— И без оружия! — подсказал Игорь.

— И без… Передаю, — охранник протянул трубку Игорю.

— Здравствуй, Владимир Иванович, — сказал Игорь. — Поговорить надо. Про Стёпку.

— Хорошо. Подожди меня, я сейчас выйду.

— Ждать велено, — сообщил Игорь, возвращая охраннику трубку. Потом отошёл к окну, сел на широкий подоконник, посмотрел на строгий знак «НЕ курить!» — сигарета, взятая в красный круг и перечёркнутая наискосок жирной красной чертой, испускала дух в виде клубов дыма — и полез в карман за куревом. Но закурить не успел — открылся видный от окна лифт и из него вышел Петрысик.

— Привет, — Петрысик сделал было движение, словно хотел подать Игорю руку, но потом передумал и от этого как-то неопределённо дёрнул плечом. — А ты изменился.

— Ты тоже, — Игорь разглядывал Петрысика и думал, что всего за год, что они не виделись, Петрысик постарел. Раньше был цветущий и холёный мужик, а теперь, вон, мешки под глазами, и лицо как-то расплылось и обрюзгло. И взгляд стал другим. Будто раньше горели в глазах Петрысика маленькие лампочки, а теперь их либо погасили, либо плотно шторы задёрнули, устроив светомаскировку.

— Пошли, посидим в пабе, — Петрысик мотнул головой к выходу, возле которого старательно сохранял равнодушие на лице мордастый охранник.

Они вышли из офиса, перешли на другую сторону улицы и сели на летней веранде пивбара. Веранда находилась на теневой стороне улицы, была густо увита искусственным плющом и обеспечивала и прохладу, и достаточную отгороженность от остального мира.

— Слушаю вас! — подошла к их столику девчонка-официантка.

— По пивку? — предложил Игорь.

— Нет, нельзя мне пока пиво, печень что-то того… — отказался Петрысик. — Девушка, мне бутылочку «Перье», лимон и какой-нибудь лёгкой закуски, ну, сыра там, оливок.

— Тогда и мне пива не надо, — спохватился Игорь, что и ему пивной дух ни к чему. — Тоже несите воду и какой-нибудь еды.

— Что именно? — приготовилась записывать девчонка. — У нас есть свиная отбивная, ростбиф, острые крылышки гриль…

— Крылышки несите и каких-нибудь овощей, — выбрал Игорь.

— Ты очень изменился, — опять сказал Петрысик, внимательно разглядывая Игоря. — Ещё когда ты мне позвонил вчера… позавчера… Ну, не важно. Ещё тогда я по твоему голосу понял, что ты изменился. Ты выглядишь расслабленным и помолодевшим. Ты что, женился?

— Пока нет, но всё возможно, — не стал уточнять Игорь. — А вот ты что-то не очень похож на счастливого молодожёна и успешного директора преуспевающей компании. Что, тяжела шапка Мономаха?

— Я устал. Ты представить себе не можешь, как сильно я устал. — Петрысик положил на стол руки, безвольно сложив ладони с мясистыми пальцами.

— Отчего же, могу, — просто сказал Игорь. Он вдруг отчётливо, до деталей, вспомнил гонку своей жизни с Викой. Показать, доказать, подтвердить, что можешь, что достоин. — А от чего устал? Меня ненавидеть? Моей компанией владеть? Или с моей женой жить? Кстати, как она?

— Нормально. А ты что, всерьёз думаешь, что всё это — всё ещё твоё?

— Честно? — спросил Игорь, наблюдая, как разгораются глаза Петрысика, нарушая светомаскировку, и прогоняя дурацкую мысль, что стоит ему ответить «думаю», и Петрысик скажет «забирай». — Нет, не думаю. Ты захотел, ты получил. Владей.

— Я и владею, — шторки в глазах Петрысика вернулись на место.

— Пожалуйста, вода, сыр, маслины, овощи! — девчонка-официантка ловко расставила на столе большое блюдо с сырно-оливково-помидорно-огуречным ассорти, тарелки для каждого, положила приборы, поставила по бутылочке минералки, быстро пшикнув открываемыми пробками. Потом добавила тарелочку с нарезанным лимоном и два бокала.

— Спасибо, — кивнул ей Петрыск, отпуская, и продолжил. — Тогда зачем ты пришёл, если тебе ничего не надо?

— Я за Стёпкой пришёл. Вот он — мой. И я хочу, чтобы он помнил, что это я его отец. Я, а не ты. Когда они с Викой возвращаются из Ниццы?

— Вика — через месяц, а Стёпка с нянькой вернулись уже. Затемпературил он что-то, и Вика решила отправить его сюда, чтобы выздоравливал.

— Ты ей сказал, что я хочу видеть Стёпку?

— Нет. А зачем? — пожал плечами Петрысик. — Хочешь видеть, поехали, увидишь.

— А Вика?

— А Вика всё равно в своей Ницце сидит, зачем её спрашивать.

— Тогда поехали! — поднялся из-за стола Игорь.

— Да погоди ты, дай поесть, раз уж из офиса вытащил.

И Петрысик принялся неторопливо накладывать в свою тарелку сыр и овощи, словно, наконец, нащупал, чем можно пронять Игоря и теперь наслаждался этой своей маленькой над ним властью.

И овощи, и принесённые официанткой острые куриные крылышки Игорь смолотил, почти не чувствуя вкуса, еле сдерживаясь, чтобы не подгонять Петрысика и не доставлять ему удовольствия своей суетой.

— Ну, на моей тачке едем? — предложил тот, когда они расплатились и вышли на улицу. — Её охрана знает, а твою останавливать начнут, вопросы задавать.

— Едем, — согласился Игорь.

Охрана их действительно не остановила, загодя подняв шлагбаум на въезде в коттеджный посёлок на Истре. За год с небольшим, что Игорь здесь не появлялся, посёлок приобрёл обжитой и респектабельный вид, приоделся сочной зеленью, выбивавшейся снизу и сверху краснокирпичных заборов, а кое-где и вовсе заплетающей ограду каким-нибудь разросшимся плющом.

«Нет, всё-таки я угадал, когда выбирал место под строительство», — думал Игорь, вылезая из машины и оглядывая участок, куда они заехали с Петрысиком. Над участком поработал кто-то неглупый и с хорошим вкусом: ровные дорожки, выложенные желтоватой плиткой. Слева — заросли каких-то цветов и кустов, оформленные в симпатичные клумбы. Между ними — что-то вроде беседки, увитой чем-то цветущим. Слева — удобный газон с густой травой, посреди которого лежит яркий красно-жёлтый мяч. Чуть в стороне — лёгкие плетёные стол и стулья под парусиновым тентом. Впереди — дом, открывающийся сразу широкой открытой верандой и большими, до пола, окнами-дверями. «И с домом я угадал», — подумал Игорь. Этот проект он выбрал на какой-то архитектурной выставке, среагировав на сдержанную лаконичность линий. Другие проекты напоминали ему кремовые торты или пряничные домики со всеми этими колоннами, башенками, галереями и переходами. А этот дом — светлые стены, тёмно-вишнёвая черепица и в тон ей балясины на веранде, рамы на окнах и проёмы дверей — выглядел одновременно легко, солидно и уютно. Он был именно домом, а не выставкой достижений его хозяина.

— Хорошо тут у вас! — сказал Игорь, оглядываясь. — Цветы везде развели! Неужели Виктория увлеклась?

— Нет, не Виктория. Я тут женщину одну нанял из местных. Она и за домом присматривает, когда нас никого нет. А Вике дом не нравится, она другой хочет. И не здесь, а на Рублёво-Успенском.

— Ишь ты, растёт девушка, — присвистнул Игорь. — Хочет жить рядом с самыми крутыми олигархами, значит. Потянешь домишко?

— Там видно будет, — дрогнул Петрысик обрюзгшей щекой. — А этот дом Вика попросила продать. Интересно, а что же это Стёпки не видно? Стёпка, Наталья Борисовна, вы где? Наверное, на речку пошли погулять. Подождёшь?

— Нет, — мотнул головой Игорь. — Пойду их встречу.

Идти встречать не потребовалось. Калитка в массивных воротах отворилась, и в неё вбежал шестилетний мальчишка, голый по пояс и загорелый до шоколадной коричневости.

— Дядя Вова, дядя Вова, ты маму привёз, да?! — закричал он от ворот.

— Стёпа, Стёпка, да постой ты, не беги, я не успеваю!

Вслед за мальчишкой в калитку прошла полноватая женщина средних лет, одетая в длинный сарафан и соломенную шляпу. Но Стёпка на неё не оглянулся, он бежал по дорожке к дому.

— Дядя Вова, ты маму привёз? Она где, дома? Отдыхает? — подбежал он к Петрысику, едва сдерживаясь, чтобы не помчаться дальше, в дом, и не обращая внимания на Игоря.

— Нет, Стёпа, мама ещё не вернулась, — мягко сказал Петрысик, и присел перед Стёпкой на корточки. Игорь почувствовал ревнивый укол в сердце. — Я к тебе другого гостя привёз. Узнаёшь?

Стёпка досадливо повернулся к Игорю, всей мордахой выражая глубокое разочарование — маму ждал, а она не приехала, а приехал кто-то другой, не важно, кто, если это не мама — и замер, разглядывая его серыми, отцовскими, глазами.

— Ты… папа? — сказал он осторожно.

— Папа, — подтвердил Игорь и тоже присел на корточки и протянул руки. — Иди сюда!

Но сын не кинулся в распахнутые объятия. Он подошёл осторожно, потрогал руки, плечи, нос, хвост на отцовском затылке. А потом повернулся к Петрысику.

— Это папа?

— Папа, Стёпка, папа, — кивнул тот. — Он пришёл к тебе в гости.

— Нет, ты не папа, — Стёпка отошёл на шаг, заложив за спину руки, и помотал головой. — Папы живут с мамами и сынами, — он сделал смешное ударение на «ы», — а не в дальних странах.

— Стёпка, так я не в дальней стране, я вот он, — растерянно пробормотал Игорь, ловя на себе сочувствующий взгляд полной женщины в шляпе, как видно — няньки.

— Но ты не живёшь с нами. Почему?

— Потому что мама так захотела. Она захотела, чтобы с вами жил дядя Вова, — совсем растерялся Игорь.

— Тогда, значит, это он как будто мой папа? — теперь Стёпка смотрел на Петрысика, и Игорь не знал, что ответить.

— Стёпушка, ну что ты, в самом деле, — вдруг вмешалась нянька. Голос у неё был ласковым и напевным. — Так бывает, когда у деток мамы и папы живут отдельно. Вот это — твой родной папа, а дядя Володя — мамин муж. Иди, обними папу, он тебя давно не видел, соскучился.

— Ладно, — кивнул Стёпка, и вдруг подскочил к так и сидевшему на корточках Игорю и обхватил его шею руками и прижался к его груди худым тельцем, а к щеке — нежной ребячьей щекой.

— На самом деле я узнал тебя, что ты мой папа, — зашептал он ему на ухо. — Только мама мне сказал, что ты уехал в дальние страны, потому что там тебе интереснее, чем с нами, и теперь мой папа будет дядя Володя, потому что он живёт с нами, а ты нет.

— Стёпка, я никуда не уезжал, я вернулся, я теперь буду к тебе часто приходить, — сказал Игорь, прижимая к себе родное мальчишечье тельце и чувствуя, как перехватывает горло.

— А почему раньше не приходил? — строго отстранился сын.

— Мама не разрешала, — опять растерялся Игорь.

— А, — принял объяснение Стёпка. Видимо, в силах матери было разрешить и не разрешить очень многое.

— Стёпа, пойди, покажи папе свою комнату, свои игрушки, — предложил Петрысик, и мальчишка обрадовано потащил отца на свою территорию.

Территория впечатляла: комната сына — светлые обои в зверушках, шкафчик из светлого дерева, кровать вторым ярусом, внизу — письменный стол с компьютером, телевизор с дивиди-приставкой — была буквально завалена разным хламом, от которого рябило в глазах: конструкторы, роботы-трансформеры, целый парк автомобилей, какие-то кислотного цвета конструкции, ядовито-розовые и ярко-зелёные. Хлам обосновался у стены напротив входа и первым делом завладевал вниманием входящих. У Игоря голова кругом пошла от этой пестрятины.

— Слушай, Стёпа, а зачем тебе столько игрушек?

— А, мама покупает, — отмахнулся он, — и гости на день рождения подарили. Только я с ними не играю, они глупые. Во, смотри!

Сын разыскал в куче игрушек поросёнка. Тот стоял на задних лапах-ногах, свесив вдоль тельца передние лапы-руки, был вполне нормально розовым, разве что морда его была какой-то унылой, а в круглых, слегка выпученных глазах Игорю увиделись отсветы безумия. И тут Стёпка на что-то нажал, и поросёнок вдруг затрясся, переминаясь с ноги на ногу, и голова его вдруг начала вращаться, мячом перекатываясь по груди-плечам-спине, а тельце принялось исторгать какую-то дурацкую песенку с неразборчивыми дребезжащими словами. «Пляска святого Витта» — мелькнуло у Игоря, хотя он точно не знал, что это за пляска такая. Вроде бы, эпилепсия. Вид у поросёнка точно был нездоровый.

— Смотри, папа, он пьяный! — Стёпка смеялся и прыгал рядом с припадочной игрушкой.

— Стёп, давай его выключим, — тихо попросил Игорь. — А ты где пьяных-то видел?

— А, у нас тут гости были, и один дяденька так танцевал, а мама смеялась, и говорила, что он уже пьяный. А ты почему ко мне на день рождения не пришёл? — вдруг сменил тему сын, и до Игоря дошло, что гости с пьяным дяденькой веселились, похоже, по случаю Стёпкиного дня рождения.

— Я собирался. Я даже подарок приготовил, — почти не соврал Игорь. Он действительно весь май приглядывался к детским игрушкам, прикидывая, что бы такое можно было подарить шестилетнему мальчишке. И даже почти решил, что — яркий автомобильчик с педалями — и даже дозвонился до Вики. Но та сказала холодно, что у её сына всё есть, и вообще они весь май проведут во Франции. — Но мама сказала, что вы уезжаете из Москвы. Я так и думал, что вы до сих пор заграницей. Хорошо, дядю Володю встретил, и он меня сюда привёз. Ты уж извини, что с пустыми руками.

— А, ладно, — извинил Стёпка. — А ты умеешь лошадок рисовать?

— Лошадок? — Игорь не успевал за сменой его мысли. — Немножко умею.

— Нарисуй мне, нарисуй! — сын взял его за руку и потащил к письменному столу. — А то у Натальи Борисовны лошадки не получаются!

Он достал из ящика стола альбом для рисования и раскрыл.

— Вот, видишь!

На альбомном листе красовалась кособокая симпатичная зверушка, похожая то ли на крысу, то ли на собаку.

— Это лошадка? — предположил Игорь.

— Да, — кивнул Стёпка. — Правда, не похожа? Нарисуй мне лошадку!

— Я, вообще-то, тоже не художник, — вдруг испугался Игорь. Лошадей в своё время он рисовал много и охотно — вдруг, лет в двенадцать напала на него такая страсть, и он изводил полностью подобные альбомы, срисовывая в них из книг и с плакатов лошадиные головы, гривы, изгибы шей, упругие узлы мышц, стремительный разлёт копыт. Он рисовал лошадей лет до восемнадцати, а потом как-то сразу перерос своё увлечение. Вернее, появились другие интересы, и его стали волновать совсем другие изгибы и упругости. И теперь Игорь смотрел на чистый лист бумаги, вспоминая свои детские ощущения. Вспомнил…

— Дай карандаш.

Он взял у сына карандаш и, не задумываясь и не примеряясь, провёл на листе первую линию. Потом ещё одну, ещё…

— Ух ты! — восхищённо выдохнул над ухом Стёпка. На рисунке скакал конь. У коня была длинная гибкая шея, маленькая точёная голова с острыми ушами и развевающейся гривою, мощная грудь, красивая спина, тонкие в лодыжках ноги, которые легко несли это ладное лошадиное тело. — Красивая лошадка! А какого она будет цвета?

— А это ты уже сам решай, — Игорь смотрел и удивлялся, насколько хорошо у него получилось. Рука, будто вспомнив, сама всё нарисовала. — Я нарисовал, а ты раскрашивай.

— А давай, лошадка будет красная, а ещё травка и солнышко…

Стёпка утащил альбом на свободное место, положил на пол, рассыпал рядом карандаши, плюхнулся на живот и вскоре уже водил по бумаге красным карандашом. А Захарову отчаянно захотелось курить.

— Стёп, ты порисуй пока, я сейчас вернусь, ладно?

Сын кивнул, и Игорь вышел из комнаты, а потом — на террасу у дома.

Петрысик сидел у стола на газоне под тентом и тоже курил.

— Ну, как вы там? — спросил он Игоря, и тот подошёл и сел на соседний стул.

— Рисуем. Слушай, зачем вы с Викой покупаете ему эти жуткие игрушки? От них ведь у взрослого человека крыша съедет! А тут — ребёнок.

— Да ладно тебе, игрушки, как игрушки. Гости ему надарили на день рождения, — Петрысик рассеянно посмотрел на окурок и бросил его в траву. — Слушай, а вы со Стёпкой очень похожи, просто одно лицо. Всегда мечтал, чтобы у меня был сын, и он был бы на меня похож.

— Ну, так вперёд, ты человек семейный, — хмыкнул Игорь.

— Вика не хочет больше рожать.

Петрысик замолчал, затягиваясь сигаретой, потом выпустил дым и повернулся к Захарову.

— Вика говорит, что и Стёпка был ошибкой. Слушай, Захаров, а ведь она хочет его отправить в Англию.

— Зачем? — оторопел Игорь.

— Учиться. Вика узнала, что в Англии есть частные школы с полным пансионом, где детей принимают с семи лет.

— Что? — Игорь поперхнулся затяжкой и закашлялся. — Она хочет сдать Стёпку в интернат?

— Ну, если можно назвать интернатом заведение, которое стоит двадцать тысяч евриков в год, то — да.

— Нет, вы что, так нельзя! Этого нельзя делать! — подался к Петрысику Игорь. Он даже охрип, стараясь донести до него весь кошмар принятого Викой решения. Эти спальни, эти классы, и кучки мальчишек, и казённая тоска от того, что всё общее, все на виду и нет своего, только своего угла, личного пространства, куда без приглашения не сунется никто посторонний. И хотя этот кошмар и будет приправлен определённой роскошью — берут же они за что-то двадцать тысяч — и британским английским, он всё равно останется кошмаром.

— Зачем его отправлять в интернат? Стёпка ведь не сирота!

— Не сирота. Но очень похож.

Петрысик загасил окурок и мрачно взглянул на Игоря:

— Тебе сын не нужен. Вике он тоже мешает. А я хочу Стёпку усыновить.

— Что?! — рванулся к нему Игорь.

— Сядь. Послушай. — В голосе Петрысика прозвучала такая усталость, что Игорь справился с порывом схватить гада за грудки и опустился на место.

— Если я усыновлю Стёпку, я смогу влиять на Викины решения. Пока же она единолично распоряжается его судьбой. А ты устранился.

— Я не устранился. Меня устранили, — глухо напомнил Захаров, вытаскивая новую сигарету — прежняя улетела в траву, когда он вскакивал. — Вы устранили, ты и Вика.

— И ты гордо усох! — хмыкнул Петрысик. — Утонул в своих соплях и переживаниях!

— Петрысик, ты что, дурак? Вы с Викой меня через колено переломили и выбросили. Какие, к чертям, сопли, я чуть не спился, я повеситься хотел! Я считал себя кругом виноватым! Вы с ней всё придумали и обстряпали, а я год, целый год, думал, что сам, своими руками пустил всё под откос! Я не устранился — я умер!

— Но теперь-то ты ожил? — дёрнул углом рта Петрысик, и Игорь подумал, что если кто из них двоих и похож на покойника, так это он, Петрысик. — А раз ожил, то давай решать, кто за Стёпку отвечает, ты или я.

— Я отвечаю. — сказал Захаров. — Я ему отец. И я хочу видеться с сыном и участвовать в его жизни. А Вике передай, что если она будет мешать, я подам в суд.

— Подавай, — согласился Петрысик. — Я хорошего адвоката порекомендую, он специализируется на семейном праве. Аркадий Богатов, может, слыхал?

— Что-то знакомое… — попытался вспомнить Игорь.

— Зверь мужик. Он нашему соседу, Додику Абрамяну, помогал с четвёртой женой разводиться. Додик в восторге! Прежние бабы общипывали его как миленького, а от этой он отделался отступными в двести тысяч евро и квартирой в Париже. Додик меня с адвокатом, кстати, в Париже и познакомил — встретили, вдруг, этого Аркадия в клубе одном на Монмартре. У меня где-то визитка его валяется, позвони, я найду.

Звонка от Игоря Людмила прождала весь день. Не то чтобы сидела сиднем и страдала — нет, конечно, кто бы ей такую роскошь предоставил. Просто ожидание его звонка было неким фоном дневных дел. А дела навалились кучей. Княгиня заполучила в свои руки какого-то монаха из зарубежной православной церкви и устроила срочное с ним интервью, по своему обыкновению всех поставив на уши: и режиссёра Ксению Борисовну, и оператора Евгения Иваныча, и её, Людмилу. Монаха звали отец Ферапонт, завтра после обеда он возвращался к себе в Бостон, и нужно было успеть его записать.

Имя было архаичным, и Людмиле представлялся дряхлый седой старец. Однако Ферапонт оказался нестарым, лет тридцати пяти, мужчиной с рыжеватыми пушистыми волосами, стоявшими венчиком над ранними залысинами. У Ферапонта было круглощёкое лицо с умными серыми глазами под интеллигентной тонкой оправой очков и негромкий приятный голос, которым он на хорошем русском языке обсуждал с Княгиней о чём, собственно, будет их интервью. Людмила сначала присутствовала при беседе, отмечая для себя основные акценты, чтобы потом, при расшифровке, проматывать лишнее и зря не тратить время. Это оказалось непростым делом. Княгиня, похоже, сама не очень чётко представляла, о чём можно расспросить монаха. Она по своему обыкновению просто воспользовалась возможностью записать что-нибудь, что получится, а потом уже посмотреть, куда это что-нибудь приспособить. А Ферапонт всё уточнял, чего именно от него ждут, делал какие-то записи на чистом листе бумаги и всё пытался выстроить нить беседы.

В конце концов, Княгине это надоело, и она потащила Ферапонта в Бальную залу — парадную комнату их особняка, с высоким, расписанным фресками потолком, стрельчатыми окнами в буфах легких занавесей и бронзовыми люстрами с хрусталём подвесок. Режиссёр с оператором уже выстроили кадр — так поставили стул для отца Ферапонта, что окна, занавеси и люстры позади него образовали летящий глубокий фон. Людмила посмотрела на получившуюся картину и подумала, что с этой точки Бальная зала похожа на католический храм. А отец Ферапонт в своей черной с глухим воротом рясе — на католического священника, который забыл прицепить белый воротничок. Княгиня уселась напротив монаха, возле камеры, так, чтобы самой не быть в кадре. И, покачивая ногой в полуснятой дорогой туфле, начала задавать вопросы в своей обычной сумбурной манере.

— Отец Ферапонт, скажите, можно ли сказать, что русская православная церковь за рубежом сохранила души своей паствы в неприкосновенной первозданности заветов наших предков?

Ферапонт, мигом растерявшись от внимательного чёрного глаза камеры, напористого взгляда Княгини и от попыток понять вопрос, начал отвечать, вспотел и попросил воды.

— Людмила, принесите воды, пожалуйста, — распорядилась Княгиня, а монах схватил листы, как студент шпаргалку, и начал там что-то вычитывать. — Отец Ферапонт, расслабьтесь, пожалуйста. Говорите всё, что придёт в голову. Потом мы всё, что отсняли, расшифруем, нужное возьмём, ненужное оставим. Вы будете выглядеть в самом лучшем свете, я вам гарантирую!

— Но я могу быть уверенным, что я увижу своё выступление прежде, чем оно станет достоянием гласности? — затравленно взглянул на Княгиню монах, видимо, уже жалевший, что согласился на интервью. — А то, знаете ли, владыка…

— Конечно же, о чём вы говорите! Мы же с вами уже это обсудили, и с владыкой всё будет согласованно! — прижала руки к груди Княгиня, а Людмила поспешила за водой, понимая, что ей предстоит расшифровывать интервью часа на три, не меньше. И хорошо, если получится выудить оттуда минут пять связной информации.

Монаха писали не три часа, а два с половиной, дважды делая перерывы. От них отец Ферапонт выбрался еле живой, даже не оставшись на чай. Видимо, рад был поскорее убраться.

— Очень несобранный человек, — прокомментировала Княгиня, передавая Людмиле кассету с записью. — Всё время ждал наводящих вопросов, как будто ему самому сказать нечего. Посмотрите, пожалуйста, что из всего этого можно выудить.

— Я завтра с утра посмотрю, — пообещала Людмила, — а то уже пять вечера, не буду начинать.

— Ну, хорошо, пусть будет завтра, — разрешила Княгиня. — Только не затягивайте, а то я уже с телевидением договариваюсь, что мы для них фильм сделаем минут на двадцать о православии в русском зарубежье. Потом, кстати, поройтесь в наших архивах, поищите что-нибудь на эту тему.

— Ладно, — вздохнула Людмила. Рыться в архивах означало пересмотреть все их старые записи — серые «бетакамовские» кассеты полностью забили полки одного из шкафов. Сначала ей предстояло пересмотреть бумажечки с описаниями, приклеенные к каждому футляру. Потом, если на бумажечках мелькнёт что-нибудь подходящее к теме — порыться в компьютерных файлах с расшифровками содержимого кассеты. И уж если в расшифровках окажется что-либо пригодное — смотреть на кассете, прохронометрировав нужные куски. Только где же кассеты-то смотреть, если у них магнитофон барахлит?

Вопрос задать было некому, Княгиня уже унеслась по своим делам. И Людмила почувствовала, как ожидание звонка от Игоря, служившее фоном сегодняшнего дня, вдруг вышло на первый план. И оказалось, что ей больше невмоготу жать, позвонит он или нет, и думать, отчего не звонит. Неопределённость тяготила, и она собралась с духом и набрала номер на мобильнике, заранее приготовив эдакую бесшабашную интонацию: «Привет, как дела, всё ли у тебя в порядке?»

— В настоящее время абонент не доступен. Вы можете оставить свое сообщение после гудка, — вежливо предложил голос в трубке. И она выдохнула, смирившись с неизвестностью, и пошла домой.

Аркадий был дома, сидел за компьютером. Услышав, что жена открывает дверь, вышел её встречать.

— Привет. Устала?

— Привет. Вымоталась слегка. Ты ужинал?

— Нет, тебя жду. Покормишь?

— Покормлю, наверное. Посмотрю, что есть в холодильнике.

Людмила прошла на кухню, заглянула в морозилку, пытаясь вспомнить, осталось ли рыбное филе, или они его уже съели. Филе осталось, и она запихнула его размораживаться в микроволновку, сообразив, что приготовить. Сделает быстрый пирог с рыбой, и суп сварит картофельный, Аркадий любит такой. Как раз за час и управится.

Она делала привычные дела — чистила лук и картошку, разводила кефиром муку — и чувствовала себя заводным механизмом, автоматом, который движется по давно заданной и кем-то написанной программе. Механизм под названием «верная супруга». Автомат по имени «здравомыслящая женщина». Ну, случился у автомата сбой в программе, потребовал он развода, жизнь свою, видите ли, решил изменить. Сбой — перезагрузка — отладка программы. Вот она, твоя жизнь.

Пирог уже подрумянивался в духовке, Людмила уже бросала нарезанный укроп в готовый картофельный суп, когда зазвонил её мобильник.

— Алло! — сказала она в трубку, мигом перестав чувствовать себя автоматом с программой. Звонил Игорь.

— Люда, привет, это я! Представляешь, телефон разрядился, зарядник дома остался. Добрался, включил — сразу же эсэмэска пришла, что ты звонила. У тебя всё нормально?

— У меня — да.

— С мужем поговорила?

— Поговорила.

Она отвечала односложно и мучилась от этого. Ей казалось, что ответы слишком холодны, и Игорь подумает, что она на него обиделась. А она нисколько не обиделась, просто физически ощущала, как прислушивается к её разговору Аркадий, и ей не хотелось давать волю эмоциям.

— Ты не можешь сейчас говорить? — догадался Игорь. — А выйти ко мне можешь?

— Да, могу. Куда и во сколько?

— А давай через часок возле твоего метро встретимся. У меня сегодня столько событий, хочу тебе рассказать.

— Ладно, договорились, — согласилась Людмила, улыбаясь в пространство.

Сохраняя эту улыбку она накрыла на стол, позвала мужа:

— Аркадий, иди, ешь, всё готово!

Он вошёл сразу же, как будто стоял в коридоре и ждал, пока позовут. Сел за стол, зачерпнул супу и спросил.

— Кто звонил?

— Да так, по делу. Нужно будет с одним человеком встретиться.

— С мужчиной?

— Аркадий, не начинай.

— Я не начинаю. Я напоминаю, что ты дала мне две недели.

— Я помню.

Людмила возила ложкой в супе, придумывая повод уйти из-за стола. Сидеть рядом с мужем было тяжело. И тут, словно в ответ на её желание, зазвенел городской телефон. Она выскользнула в коридор и взяла трубку.

— Да, алло!

— Люд, это я, Варвара.

— А, привет! Тебе Аркадия?

— Нет, я тебе звоню. Знаешь, я сейчас у Димы в деревне, мы медитировали, и я посмотрела твою ситуацию. Люда, события, которые с тобой происходят в последнее время, не случайны. Ты на переломе своей жизни. Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответила Людмила, мысленно подбирая слова, чтобы завершить разговор и не обидеть Варвару. Золовка опять блажила.

— Я увидела, что тебе вредит человек из близкого окружения. Я не поняла кто, мужчина или женщина, но уловила, что какая-то история из прошлого потянулась по линии твоей судьбы.

— Варь, спасибо тебе, конечно, что заботишься, но у меня сегодня был такой изматывающий день…

— Люда, я не шучу. Всё очень серьёзно, — перебила её Варвара. — Дима ощутил, что ты ходишь по краю, что ты вот-вот можешь завершить своё земное воплощение, не решив кармических задач. Конечно, ты можешь к ним вернуться в следующей реинкарнации, но, думаю, лучше тебе всё завершить в этом круге. Будь осторожна.

— Хорошо, Варя, я буду.

— Я завтра к вечеру вернусь в город, приду к тебе, и мы проработаем ситуацию вместе, ладно? Я вижу беду, и хочу её отвести.

— Ладно, Варенька. Ты позвони, когда соберёшься, чтобы я дома была, ладно?

Людмила тряхнула головой, прогоняя слова Варвары, застрявшие в голове наваждением. «Странная всё-таки у Аркадия сестра! Даже не знаю, что лучше: такая забота, или прежнее холодное презрение», — подумала она. Потом решила, что забота всё-таки лучше и пошла собираться на свидание с Игорем.

Его высокую худощавую фигуру Людмила заметила издалека. Захаров стоял, небрежно привалившись задом к гранитному барьеру, огораживающему подземный переход. И сердце её вдруг так забухало в груди, так захотелось сразу же ринуться к нему через дорогу, что она даже подосадовала на автомобили, мчавшиеся перед ней вереницей и несколько минут не оставлявшие просвета для рывка.

Наконец дорога освободилась, и она побежала к Игорю, но потом поняла, что выглядит смешно, сдержала шаг и подошла к нему почти спокойно.

— Привет!

— Здравствуй! — он потянулся к ней и поцеловал в щёку, и сердце её опять заколотилось, а коленки ослабли.

— Какие у нас планы? — выдохнула Людмила, справляясь с волнением.

— Уже не помню! — признался Игорь, придерживая её за талию и глядя в глаза. — Увидел тебя — всё из головы вон. Одна мысль осталась. Поедем ко мне, а?

— Поедем! — решилась она.

Игорь взял её за руку и пошёл ловить машину, не отпуская, словно боялся, что Людмила куда-нибудь исчезнет. Возле них тормознула белая «Волга», и лысоватый водитель блеснул золотым зубом:

— Куда, командир?

— На Живописную, — наклонился к окну Игорь.

— Триста! — определил таксу лысоватый.

— Садись, — открыл Игорь дверцу, Людмила скользнула на заднее сиденье, и он, обойдя машину, тоже уселся сзади и опять взял её за руку.

— А почему ты не на своей машине? — спросила Людмила тихонько, когда водитель отъехал от обочины и перестраивался в потоке машин, выбираясь к повороту.

— А у меня её угнали, — беспечно ответил Игорь и вспомнил, что так и не зашёл в ГИБДД.

— Ой, — огорчилась Людмила. — Может, ещё найдётся!

— Да какой там найдётся! — включился в беседу водитель, поглядывая в зеркало, чтобы видеть их лица. — Кому это надо, машину в угоне искать! Какая-то хоть машина была?

— «Тойота».

— Ну, эту точно не найдут! Небось, ей уже в каком-нибудь гараже номера перебивают!

— Нет, не перебивают, — огорчил водителя Игорь. — Она уже нашлась.

— Что, неужели менты расстарались? — недоверчиво поглядел в зеркало водитель.

— Нет, не менты, — не стал уточнять Игорь. — Слушай, друг, а как ты нас везёшь? Ты точно улицу услышал? Нам на Живописную.

— Услышал я тебя, услышал. Так короче и пробок меньше, — опять взглянул на них в зеркальце водитель. — Я, между прочим, Москву как свои пять пальцев знаю. Все улицы знаю — ночью разбуди, скажу, как раньше называлась, и как сейчас называется.

— Вы таксистом работали? — вежливо уточнила Людмила.

— Нет, пожарным. У нас нормативы были по времени, мы все маршруты назубок учили. Двадцать лет в пожарном расчёте оттарабанил, пока по инвалидности не списали.

— А что с вами случилось? — посочувствовала Людмила.

— Да, баллон газовый рванул! — объяснил водитель, сворачивая на очередную улицу. — Пожар тушили на складе, я его выкатить хотел, а он уже нагрелся и рванул. У меня, как после фронта, вот здесь, — он постучал себя по груди, — осколок. Вот тут, — теперь он постучал по левому виску — титановая пластина.

— Почему… титановая? — удивилась Людмила, соображая, разыгрывает их водитель, или нет.

— Врачи такую поставили, — охотно объяснил водитель. — Мне же осколком в голову попало, мозг задело, операцию в нейрохирургии делали!

— И что, без последствий? — хмыкнул Игорь. Лично он был уверен, что мужик сочиняет.

— Ну какое там, без последствий, — опять глянул тот на них в зеркало. — Инвалидность первой группы, отправили меня на пенсию. Потому что кому нужен пожарный с тридцатью процентами зрения? Ни-ко-му!

— А когда зрение восстановилось? — сочувственно спросила Людмила.

— А оно и не восстановилось! — радостно сообщил водитель. — Левый глаз не видит совсем, правый — на шестьдесят процентов.

— А как же вы… За рулём?

— А вот так! — он притормозил у светофора, пережидая красный свет. — Цвета различаю, силуэты тоже. А по Москве я и с закрытыми глазами проеду. Говорю же, знаю город, как свои пять пальцев!

— Игорь, я боюсь, — шепнула Людмила, прижимаясь к Игорю. — А вдруг он в кого-нибудь врежется?

— Не врежется! — он обнял её за плечи и потёрся носом о макушку. — Я точно знаю, что с нами не может случиться ничего плохого. И так слишком много событий, хватит уже.

Одноглазый инвалид-пожарный, действительно, довёз их быстро и без приключений. Людмила забыла о нём сразу же, как они поднялись в квартиру Игоря. Слишком много у них там было занятий, чтобы помнить что-то и думать о чём-то ещё, кроме собственных рук, губ, горячих тел и взаимного восторга слияния, узнавания и абсолютной ясности: это — мой мужчина, это — моя женщина.

— Ты знаешь, я весь день ждала твоего звонка, — вспомнила Людмила, когда они уже лежали рядом и дышали в унисон, возвращаясь из своей общей дали. — Ты утром сказал, что тебе не до меня, и весь день не звонил. И я решила, что у нас с тобой была просто интрижка, и что мне и дальше надо жить, как жила. И так мне тоскливо стало! Представляешь, раньше жила — и ничего. А теперь — словно меня на казнь приговорили.

— Дурочка, — Игорь поцеловал её в макушку. — Никуда тебя не приговорили. Но у меня, действительно, столько днём всего случилось, что на какое-то время стало не до тебя.

— Машину угнали, да? — вспомнила Людмила.

— Да фигня это, машина. Хотя обидно, конечно — только-только страховка закончилась, новую сделать не успел. Её угнали почти сразу, как я вчера вечером домой приехал. Угнали и в хлам разбили. И сами погибли. А старики сюжет по телику увидели, машину узнали и решили, что это мы с тобой убилися.

— Какой ужас! — ахнула Людмила.

— Анна Николаевна — мне звонить, у отца сердечный приступ…

— У отца?

— Да. Савельич мой отец, представляешь? Он в больнице перед нами с мамой Аней в грехах покаялся. Он любил мою маму, хотел жениться… И женился бы, если бы не арест. Поэтому он и разыскал меня в интернате. А признаться боялся, потому что у Анны Николаевны слабое сердце.

— С ума сойти! — Людмила села и обхватила колени. — Про вас кино можно снимать!

— Во-во, я как раз и чувствовал себя героем какого-нибудь индийского фильма! — согласился Игорь. — А потом я встретился со Стёпкой.

— С сыном? — поняла Людмила.

— С сыном. Петрысик, хоть и сволочь, но, видно, что-то такое понял про жизнь, раз помог мне Стёпку увидеть.

— А кто это, Петрысик?

— Долгая история… Ладно, слушай.

И он рассказал ей всё, с самого начала.

— Наверное, этот Петрысик не слишком счастлив от того, что сломал тебе жизнь, — задумчиво сказала Людмила.

— Наверное. В общем, он мне подсказал отсудить свои родительские права и даже адвоката порекомендовал. Имя такое знакомое, не вспомню, где слышал… Аркадий Богатов.

— Аркадий? — Людмила уставилась на Игоря во все глаза. — Он рекомендовал тебе Аркадия?

— Чёрт, точно, ты же Богатова! — Игорь вспомнил, где слышал фамилию. — Значит, придётся другого адвоката искать.

— Он попросил у меня две недели, — сказала Людмила, чувствуя, как портится настроение. — Сказал, что попробует восстановить наши отношения.

— А ты?

— А я дала ему эти две недели.

— Зачем, Люда, зачем?

— Не знаю… Он так расстроился. И так старается, завтрак сегодня приготовил… И Соньке позвонил, пообещал, что мы вместе скоро к ней приедем…

— Люд, тебе, конечно, решать, — голос Игоря звучал глухо и отстранённо, — но, по-моему, ты рубишь хвост по кусочку. Кому нужны эти две недели агонии?

— Аркадию…

— А тебе?

Она задумалась, вспоминая утреннюю досаду на мужа, заставившего её разговаривать с дочерью, удивление с оттенком жалости, когда он приготовил им завтрак, дневное ожидание звонка от Игоря и отчаяние от мысли, что она всё себе придумала. Вспомнила своё вечернее отупение и превращение в мёртвый автомат с программой супружеского долга.

— Мне не надо, я всё уже решила…

— Тогда скажи ему, не мучай напрасной надеждой.

Она подумала немного, потом кивнула решительно, вылезла из-под одеяла и пошла звонить мужу.

— Аркадий? Это я.

— А, Люда! Слушай, тут тебе повестка пришла! — перебил её муж, словно знал, что она хочет ему сказать, и не желал этого слышать.

— Повестка? Какая повестка? — от неожиданности Людмила растеряла всю свою решимость.

— Письмом принесли, заказным. Тебя завтра утром к следователю вызывают. Ты чего опять натворила? Моя помощь нужна?

— Это из-за Льва Борисыча… Я сейчас приеду.

Она стала поспешно одеваться, и только натянув платье и перестав чувствовать себя беззащитной, ответила на немой вопрос Игоря.

— Меня завтра вызывают к следователю. Мне страшно. Аркадий обещает помочь.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Хочу. Но, наверное, лучше всё доверить Аркадию? Всё-таки, он профессионал!

— Ладно, — согласился, подумав, Игорь. Лично ему хотелось самому бежать и защищать её всеми силами. Но тут, он отдавал себе отчёт, просто силы недостаточно. И, как ни крути, у мужа Людмилы достаточно опыта, чтобы помочь ей в этой дурацкой ситуации.

Он выбрался из постели, разыскал свою записную книжку и переписал что-то на листок.

— Вот, это твоё алиби, координаты бабуси, которая запомнила точное время, когда ты была на Поклонной горе, — протянул он женщине вырванную из блокнота страницу. И стал одеваться, чтобы проводить Людмилу до такси.

Повестка велела ей явиться в десять утра к следователю Сорокину по делу нападения на гражданина Розенберга. В случае неявки обещалось применить меры в соответствии с законодательством. На обороте рукой, надо полагать, того же Сорокина, была приписка с просьбой одеться так же, как в день происшествия.

— Ну, что произошло? — спросил Аркадий, дождавшись, пока она со всех сторон изучит треклятую бумажку. Они оба сидели на кухне за обеденным столом.

— Я тебе уже рассказывала… — Людмила отодвинула от себя повестку. — Кто-то напал на нашего сценариста Льва Борисовича, стукнул его по голове. Он с чего-то решил, что это я на него напала. Я же его только нашла в открытой квартире и вызвала милицию. А милиция сказала, что им уже был звонок, что в квартире Льва Борисыча — труп.

— Ерунда какая-то, — нахмурился Аркадий. — Зачем вашему сценаристу наговаривать на тебя?

— Наговаривать? — вскинулась Людмила. — Ты думаешь, он придумал, что это я была?

— А по-другому никак, либо ты, либо не ты. Зачем-то ему понадобилось на тебя всё сваливать.

— Нет, Аркаш, Лев Борисыч не такой… Скорее всего, его кто-то другой стукнул, а у него в голове всё перемешалось. Вот он и думает на меня…

— Так. Кто знал время, когда вы с ним должны были встретиться?

— Да мы с ним на конкретное время не договаривались. Я позвонила, сказала, что после трёх…

— Звонила по мобильному?

— Нет, с работы.

— Значит, чужие услышать не могли… Нет, не нравится мне твой сценарист, точно, это он всё подстроил!

— Аркадий, да зачем ему!

— А это уже второй вопрос. Первый — как доказать, что ты не причём. Что ты можешь противопоставить его обвинениям.

— У меня алиби есть, — неуверенно сказала Людмила.

— Так что же ты молчишь! Что за алиби?

— В милиции время зафиксировали, когда звонок был про труп. Я в это время по Поклонной горе гуляла и ногу подвернула. Там бабушка одна с внуком была, она меня запомнила.

— Отпадает, — вздохнул Аркадий. — Где мы теперь эту бабушку найдём.

— Вот, — она порылась в сумочке и протянула ему лист бумаги. — Здесь её имя и телефон.

— Уже кое-что, — пробежал строчки Аркадий. — Но всё равно, матушка, подставляют тебя, похоже, по-крупному. Ладно, вытащу, хоть и не моя эта специализация, уголовное право я тоже в своё время изучал.

— Уголовное? — уставилась на него Людмила. Слово её напугало. От слова разило нарами и баландой.

— А какое ещё? Ты же как будто на жизнь этого старикана покушалась, считай, умышленное нанесение вреда здоровью гражданина такого-то.

— Аркадий, перестань, мне страшно.

— Да ладно, не бойся, отобьёмся. Только тебе нужно будет генеральную доверенность на моё имя подписать. На ведение всех твоих дел.

— Зачем?

— Там ведь, в милиции, без этого со мной и разговаривать не будут. Заставят меня какие-нибудь справки собирать, а тебя тем временем в камеру засунут, как обвиняемую. К каким-нибудь уголовницам…

— Аркадий, прекрати! Я всё подпишу!

— Тогда завтра с утречка к нотариусу подскочим, он нам всё быстренько сделает. Сейчас договорюсь.

Людмила слушала, как муж звонит какому-то Сергею Павловичу и договаривается наутро, и чувствовала, что жизнь, ещё пару часов назад сказочная, превращается в кошмарную реальность.

Ночью ей снились крысы и какие-то тёмные углы, и ещё, почему-то, бриллианты, сверкающие кучкой на тюремных нарах. И она всё пыталась всучить кому-то эти бриллианты, чтобы её отпустили на волю, но этот кто-то прятался по тёмным углам, а потом бриллианты растащили крысы. Утром она в последний момент, почти перед выходом, вспомнила, что ей надо одеться, как в тот день, и вытащила из стирки несвежую блузку. А потом всё время принюхивалась, не разит ли от неё потом. Казалось, что пованивает, и это отвлекало её от бумаги, которую составил нотариус — подписала, не глядя. Для доверенности требовался паспорт, но из-за того, что его украли, нотариусу пришлось довольствоваться ксерокопией, которая, по счастью, у Людмилы сохранилась. С этой ксерокопией она прошла и мимо дежурного, потребовавшего документы на проходной. Аркадия, показавшего адвокатские корочки, тоже пропустили без лишних вопросов.

— Богатова Людмила Михайловна? — следователь Сорокин оказался вовсе не тем неприметным мужчиной в штатском, что допрашивал Людмилу в квартире Льва Борисовича. Нет, это был совсем другой человек — жизнерадостный толстяк, чем-то похожий на артиста Евгения Леонова. — Прошу вас садиться. А кто с вами?

— Аркадий Миронович Богатов, супруг и адвокат Людмилы Михайловны, — ответил Аркадий, добавляя модуляций голосу, отчего тот зазвучал как-то глубоко и бархатисто.

— Адвокат — это хорошо! — обрадовался толстяк. — А что, со здоровьем вашим всё в порядке, Людмила Михайловна?

— Спасибо, я здорова, — сухо ответила Людмила.

— А то, вон, в протоколе написано, что вы подвернули ногу как раз в момент совершения преступления, — продолжал следователь, и фраза прозвучала двусмысленно.

— Я подвернула, но у меня уже всё прошло, — растерялась Людмила.

— Господин следователь, — решил вмешаться Аркадий. — У нас уже идёт официальный допрос или пока обмен любезностями?

— Пока обмен, но сейчас перейдём к протокольной части, — он потряс в воздухе исписанной страницей. — У меня здесь показание соседки гражданина Розенберга о том, что она видела, как в пятнадцать двадцать из подъезда, где находится квартира гражданина Розенберга, вышла женщина в зелёной блузке. В руках женщина несла продолговатый предмет, завёрнутый в газету. И — он поднял палец, заостряя внимание — женщина прихрамывала… Вы какую ногу-то подвернули, гражданка Богатова?

— Правую…

— Молчи! — перебил её Аркадий. — Больше ни слова без моего разрешения. К чему вы ведёте, господин следователь?

— К тому, что опознание нужно делать. Слишком уж много косвенных улик сходится, и гражданин Розенберг на гражданку Богатову указывает.

— Какое опознание? — не поняла Людмила.

— Тебя посадят в ряду похожих тёток и пустят эту соседку смотреть, ты или не ты, — скороговоркой объяснил Аркадий. — А это обязательно?

— Боюсь, что да, — сокрушённо развёл пухлыми ладошками следователь. — Иначе, боюсь, нам придётся задержать гражданку Богатову до выяснения всех обстоятельств.

— Не надо меня задерживать! — испугалась Людмила. — Я согласна на опознание.

Четыре женщины, которых посадили с ней в ряд, слегка напоминали Людмилу комплекцией и причёсками. Все были одеты в одинаково зеленоватые блузки с длинным свободным рукавом. Людмилу от волнения слегка подташнивало. А когда следователь запустил в комнату толстую старуху в трикотажном костюме розового цвета, она показалась Людмиле жабой, обрядившейся в розовое. Жаба медленно прошлась мимо стульев, внимательно разглядывая всех пятерых женщин, и встала напротив Людмилы.

— Вот!

— Вы узнаёте эту женщину? — встрепенулся следователь, а к Людминой тошноте добавилось головокружение. — Где, когда, при каких обстоятельствах вы встречались с этой гражданкой?

— Кофта была точно такая же! — сказала толстуха.

— Простите? — сбился с тона следователь.

— У той, которая из подъезда вышла, была такая же кофта, как у этой дамочки.

— А сама дамочка? То есть, я хочу сказать, узнаёте ли вы саму гражданку?

— Вроде похожа, — толстуха ощупывала взглядом лицо Людмилы, словно сальными пальцами лапала. — Да, похожа. Но это не она. Но кофта — такая же!

— Спасибо, все свободны, — сказал следователь скучным голосом.

— И мы тоже? — поинтересовался Аркадий.

— И вы тоже. Гражданка Богатова, попрошу вас надолго не уезжать из Москвы, мы можем вызвать вас как свидетеля.

Они вышли из отделения милиции, Аркадий поймал машину, решив подвезти её до фонда, и только тут Людмила окончательно расслабилась. И почувствовала благодарность к мужу.

— Спасибо тебе, у меня такое чувство, будто ты спас меня от тюрьмы.

— От тюрьмы и от сумы не зарекайся! — хохотнул муж, пихнув её плечом. — Ладно, Людка, это дело мы с тобой сделали, не удалось ментам на тебя всё повесить, пусть шевелятся, настоящих злодеев ищут. Слушай, мать, не хотел тебе говорить, пока вся эта бодяга тянулась, но теперь можно. Мне нужно на недельку по делам уехать. Ты как, продержишься тут одна?

— Продержусь, конечно, — пожала плечами Людмила. — Когда поезд?

— Самолёт. Я в Киев, вечером в девять вылет из Домодедово.

Они замолчали, не зная, о чём говорить. Обсуждать утренние события при таксисте не хотелось. Дела Аркадия — тоже. Впрочем, машина довольно быстро для этого, обычно «пробочного», времени домчалась до центра и вскоре уже тормозила у особняка фонда.

— Ну, давай, до встречи, — Аркадий неожиданно сгрёб её в объятия и обслюнявил щёку поцелуем. — Вечером, наверное, не увидимся, я часов в шесть уеду. Будь здорова, не скучай!

«Что это на него нашло? — думала Людмила, выбравшись из машины и вытирая щёку. — Всё ещё использует свой двухнедельный шанс сохранить семью? Блин, точно получается, хвост по кусочкам рублю. Но как и когда найти возможность сказать ему, что моё решение окончательное? Не у следователя же в кабинете, в самом деле!» Она прошла несколько шагов и заметила Лидушу, застывшую у входа в особняк.

— Лида, здравствуй. Что с тобой, тебе плохо?

— Мне? — та вдруг ожгла Людмилу взглядом, а потом словно очнулась. — Нет, всё нормально. Так, задумалась о своём. Ты в фонд?

— Конечно, — удивилась вопросу Людмила.

— А я вспомнила, что забыла принести тебе конфеты.

— Да не надо Лида, что ты!

— Нет. Я обещала. Я принесу. Ты их заслужила.

И она быстро перешла улицу и направилась к метро.

«Что-то наша Лидуша совсем странной стала, — думала Людмила, поднимаясь на свой этаж по узкой мраморной лесенке. — Переутомилась, что ли, с этими своими списками? Или в личной жизни нелады? Ладно, Бог с ней, пусть сама разбирается, помощи ведь не просит, чего мне лезть».

В комнате уже были Нина и Ксения Борисовна.

— О, Люд, привет! — помахала ей рукой Нина. — А у нас новость, Ксения Борисовна увольняется!

— Ксения Борисовна, это правда? — ахнула Людмила. — Почему?

— Всё, не могу больше, — спокойно ответила та. — После вчерашнего ужасного, непрофессионального, да что там — издевательского по отношению к герою интервью я поняла, что просто профанирую собственную профессию. Понимаете, Люда? Профанирую!

— Да, вчера день был тяжёлый, — согласилась Людмила. — Бедный отец Ферапонт чуть Богу душу не отдал. Но, Ксения Борисовна, это же не в первый раз!

— Не в первый. Но, слава Богу, в последний. Мне лицо этого бедного человека всю ночь снилось. Я ведь профессионал высшей пробы, я ВГИК оканчивала, я ещё для советского телевидения такие фильмы делала, что до сих пор в фондах хранятся! И что теперь? Пишу километры какого-то потока сознания. И ладно бы, дельного — а то ведь сплошной мусор, просто мусор!

— Ксения Борисовна, ну что вы! Разве ваши фильмы — мусор? Вот этот, про Ростопчина, который сейчас снимаете, разве мусор? И кто без вас его будет заканчивать? Кто в Лион поедет? Вам же Нина визу во Францию оформляет!

— Уже оформила, — подала реплику Нина. — Через неделю всем троим ехать, вам, Ксения Борисовна, Лидуше и Евгению Иванычу. Переделывать некогда.

— Хорошо, ладно, — сказала, подумав, Ксения Борисовна, — в Лионе материал отсниму, а потом Княгине заявление напишу. Могу остаться по договору, пока с этим фильмом не закончу, но в таких фарсах, как вчерашний, я больше не участвую!

Людмила вспомнила, что ей предстоит продолжение фарса — расшифровать вчерашнюю запись. А потом ещё в архивах рыться… И тоже почувствовала острое желание уволиться. Сразу же и немедленно.

— А вы знаете, Ксения Борисовна, я, наверное, тоже уволюсь, — озвучила она своё ощущение.

— Людка, да ты что? Женщины, что это с вами? — ахнула Нина. — Я тут что, одна останусь? Да меня Княгиня загоняет, с её-то энергией!

Людмила посмотрела на Нину сочувственно. Действительно, загоняет. И чувствовала, как по телу разливается лёгкость от принятого решения — уйти.

Ксения Борисовна покивала согласно и Нининым словам — да, мол, загонит. Кивнула и соглашаясь с Людмилой — мол, ничуть не удивляюсь вашему решению. А Нина шумно поднялась из-за стола и предложила.

— Слушай, подруга, пошли, покурим! А то от этих ваших новостей голова кругом идёт!

Они вышли на лестницу, поднялись на последнюю площадку. Нина открыла форточку и вытащила сигарету.

— Слушай, Нин, от меня потом не пахнет? — опять стала принюхиваться к себе Людмила.

— Да нет, вроде. А что такое?

— Меня к следователю с утра вызывали, просили прийти в том же виде, как в день, когда на Льва Романыча напали. Пришлось несвежую блузку надевать.

— К следователю? Обалдеть! — выпустила дым Нина. — И что там было?

— Опознание было…. — начала рассказывать Людмила, но её перебил звонок мобильника. Звонил Игорь.

— Привет, родная, это я! Как ты там?

— Всё нормально, всё обошлось! — Людмила почувствовала, как расползается в улыбке лицо, и слегка отвернулась от заблестевших любопытством Нининых глаз. — Следователь свидетельницу пригласил, соседку. Она видела женщину, выходившую из подъезда. Аркадий согласился на опознание, и соседка узнала мою блузку.

— А про тебя, про тебя она что сказала?

— Сказала, что похожа, но не та.

— Слава богу, хоть какой-то просвет, — выдохнул Игорь. — А про алиби следователю сказали?

— Нет, как-то к слову не пришлось.

— Ну и ладно. Слушай, Люд, мы сегодня, наверное, не увидимся. Я днём всё-таки машиной займусь — надо же в милицию написать об угоне. А вечером у меня шабашка в Отрадном, допоздна проковыряюсь. Ты там как, не расклеишься без меня?

— Начну расклеиваться — позвоню! — улыбнулась Людмила.

— С кем это ты? — не удержалась Нина от вопроса, едва дождавшись, когда Людмила закончит разговор. — Только не говори, что с мужем. С таким лицом и таким голосом с мужьями не разговаривают.

— Я ухожу от мужа, — сказала Людмила, и поняла, что впервые сказала об этом вслух.

— Что, правда, что ли? — вытаращилась на неё Нина. — Ну, ты даёшь!

Она помолчала немного, выпуская дым красивой струйкой, а потом спросила, удобнее пристраивая свой пышный зад на подоконнике:

— Слушай, Людка, а ты дрова не ломаешь? Может быть, у тебя просто кризис среднего возраста, а? Знаешь, я читала, у баб бывает к сорока годам, когда они пытаются наверстать что-то упущенное в жизни и пускаются во все тяжкие.

— Может быть, и кризис, — не стала спорить Людмила. — Но если в сорок лет понимаешь, что живёшь не с тем мужчиной и занимаешься не тем делом, согласись, есть что навёрстывать.

— Хороший хоть мужик-то?

— Хороший. Это Игорь.

— Этот твой муж на час? — прихлопнула ладонью о подоконник Нина. — Ну ты даёшь, предупреждать надо! То-то я ему звоню вчера, воркую, а он «Ничем помочь не могу, в ближайшее время очень занят». Ты зачем мне номер его телефона дала, если для себя мужика присмотрела?

— Нина, во-первых, вчера я ещё ни в чём не была уверена. А во-вторых, ты просила его телефон для домашней работы!

— Людка, ты прикидываешься, или и вправду такая наивная? — посмотрела на неё Нина. — Ладно, можешь не отвечать. Пошли, чаю попьём.

Чай они пили почти в полном составе — и Миша пришёл, и Княгиня явилась. Не хватало только Лидуши. Чаепитие получилось скованным. Ксения Борисовна держалась напряжённо, видимо, готовилась к разговору с Княгиней. Людмила молчала, прикидывая, когда ей лучше сказать о своём уходе — сразу же за Ксенией Борисовной, или чуть погодя. Даже болтушка Нина смиренно прихлёбывала чай, предвкушая большую бурю. Один Миша ничего не замечал и самозабвенно заглатывал принесённые Ксенией Борисовной кексы с изюмом.

— Дорогие мои, что-то вы смурные сегодня, — наконец дошло до Княгини. — Что-то ещё стряслось? Со Львом Борисычем? С оператором? С Лидушей? Кстати, где она?

— С Лидушей всё в порядке, она скоро будет, — сказала Людмила, и посмотрела на Ксению Борисовну с немым вопросом. Та сидела с отсутствующим видом, и Людмила решилась заговорить первой. — Ольга Николаевна, я хотела с вами поговорить.

— Да, Людмила, я слушаю, — царственно кивнула Княгиня. — Если насчёт видеоаппаратуры, то сразу скажу, что этот вопрос я смогу решить к концу июля.

— Ольга Николаевна, это уже неважно. Я не об этом хотела поговорит. Олга Николаевна, я увольняюсь.

Нина со стуком поставила кружку на стол.

— Так, — откинулась на спинку стула Княгиня, и тот испуганно скрипнул. — Так… Людмила Михайловна, пойдёмте ко мне в кабинет, поговорим.

В своём кабинете — вообще-то большой, но напрочь утратившей просторность комнате, заставленной стеллажами с книгами и папками, заваленной видеокассетами и опять же папками, лежавшими на всех возможных поверхностях — она села в кресло, кивнув на второе, напротив.

— Садитесь, Людмила Михайловна. И рассказывайте, что произошло. Вас всё-таки переманил Макаров в свой фонд зарубежья?

— Николай Данилыч? — удивилась Людмила. — Нет, никто меня не переманивал.

— Вы делаете большую ошибку, что уходите туда, — не слушала её Княгиня. — Согласна, что платить Макаров может побольше, чем я — к нему и пожертвования получше идут, и гранты он получил в Международной ассоциации диаспор. Но вы же молодая ещё женщина, неужели вы хотите засушить себя в расцвете лет? Там ведь мёртвая работа, сплошь бумажная — архивы, книги, переписка. А у нас — живое дело, встречи с интересными людьми, поездки по миру!

Княгиня перечисляла все эти преимущества раскатистым поставленным голосом, будто и не помнила, что Людмила никогда никуда не выезжала и работала не столько с живыми людьми, сколько с их интервью на плёнке. Людмила дождалась паузы и спросила:

— Ольга Николаевна, а почему вы решили, что меня Макаров к себе зовёт?

— Потому что он сам мне об этом сказал, — автоматически ответила Княгиня и спохватилась. — Что, в самом деле не звонил? Тогда я напрасно плохо про него подумала. Так вы не из-за него увольняетесь? Людмила Михайловна, тогда я тем более вас не понимаю!

— Ольга Николаевна, так получилось. Я вдруг поняла, что моё пребывание здесь себя исчерпало, — попробовала объяснить Людмила. Порлучилось туманно, но яснее не получалось. Не рассказывать же начальнице, что ей враз, до тошноты, надоело заниматься работой, которая увиделась скучной и никчёмной, бессмысленной! Да и что бы это изменило? Княгиню вряд ли бы заставило задуматься. До Людмилы вдруг дошло, что та очень себя любит, такую вот — шумную, раскатистую, вальяжную, дворянистую. И что вся деятельность их конторы — всего лишь антураж для Княгини, с которым она красуется на престижных раутах, экранах и страницах, и под который добывает гранты. И что к историческому наследию этот антураж относится постольку поскольку. Получилось на архивах эмиграции имя сделать — вот и славно. Получилось бы на чём-нибудь другом, на помощи вымирающим народностям Африки, к примеру, Княгиня сделала бы на народностях.

— Ну, это не аргумент, — тем временем обрадовалась Княгиня недостаточной весомости слов Людмилы. — Это не повод бросать на полдороге столько важных начинаний. Это у вас временный настрой, который просто нужно перетерпеть. Людмила Михайловна, вы же не девчонка какая-нибудь, вы серьёзная, ответственная женщина…

«Интересно, почему они все — и Княгиня, и Аркадий, пытаясь заставить меня жить не моей жизнью, заводят речь о моей ответственности?» — подумала Людмила, а в слух сказала.

— Ольга Николаевна, это обдуманное решение. Через две недели я ухожу.

— К Макарову? — голос Княгини вдруг высох до хрипотцы.

— Нет.

— А куда?

— Я… Я в школу возвращаюсь! — неожиданно для себя выпалила Людмила, и растерялась окончательно.

— Ну… как хотите, — сказала, помолчав, Княгиня. — Не стану вас больше уговаривать. Можете уйти сразу, как передадите дела.

Когда Людмила вернулась в общий офис, чаепитие ещё не закончилось.

— Ну, что там было? — встретила её вопросом Нина.

— Всё, ухожу, — налила себе чаю Людмила. — Ксения Борисовна, вы извините, что я вперёд вас влезла, само сорвалось.

— Да ладно, я не в обиде, — сказала режиссёр, выуживая изюминку из россыпи крошек, оставшихся от кексов. — Я с ней попозже, через недельку поговорю. Сначала место себе подыщу, а потом и скажу.

— Кто-то нужен Макарову в фонд русского зарубежья, — сообщила Людмила и посмотрела на крошки. — А кексов больше нет?

— Кексы схомячили некоторые граждане, на желудок плечистые, — кивнула Нина на довольного сытого Мишу.

— Может, за шоколадкой сбегать к метро? — засовестился он.

— Не надо, Миша, не беги, Лидуша конфеты принести обещала, — остановила его Людмила и отпила несладкого чая.

— А вот и она, легка на помине! — встретила Нина вошедшую в комнату Лидушу. — Давай сюда свои конфеты, нам чай не с чем пить!

— А с чего ты решила, что я с конфетами? — холодно приподняла бровь Лидуша.

— Что, не с ними? А жаль! — совсем не огорчилась Нина. — Давай, Миха, беги за шоколадкой.

— Дорогие мои, вам не кажется, что пора поработать? — прекратила чаепитие вошедшая в комнату Княгиня. — Людмила Михайловна, что касается вашего ухода, то вы можете покинуть нас сразу же, как передадите Лиде ваши дела. Думаю, мы тут сами справимся. Расчёт получите в понедельник.

— Хорошо, Ольга Николаевна, я к вечеру всё передам, — кивнула Людмила, проходя к своему рабочему месту. Притихший народ тоже расползался по своим местам.

Особо передавать, собственно, было нечего — вставки в сценарий о Ростопчине Людмила уже сделала, и он в любом случае переходил в ведение Лидуши. Оставался фильм о заграничном православии. Работу по фильму Людмила распределила так: расшифровку вчерашнего издевательства над отцом Ферапонтом оставила себе, а удовольствие копаться в архивных съёмках про заграничных православных — Лидуше. Та не возражала, однако весь день смотрела перед собой в мрачной задумчивости, и Людмиле даже показалось, что она тоже обдумывает какое-то сложное решение. «Может, и Лидуша решила уволиться? — предположила Людмила, представив, каким тогда станет лицо Княгини. — Княгиня, бедняжка, решит, наверное, что мы все сговорились и устроили бунт. Может, хоть тогда, наконец, починит этот треклятый видик?»

Видиомагнитофон исправно показывал рябые полосы, из-под которых пробивался заикающийся говорок отца Ферапонта. Впрочем, Людмила и так представляла картинку — взопревшее напряжённое лицо священника достаточно долго находилось вчера перед её глазами, чтобы теперь вспомниться во всех подробностях. В принципе, он говорил хорошие и дельные вещи. И будь это газетная статья, материал бы получился отличный. Но человека-то надо в кадре давать! А что тут давать, если то голос дрожит, то речь сбивается? В результате после трёхчасового мучения с расшифровкой Людмила смогла найти два более-менее приличных куска минуты на три каждый и ещё пару фрагментов по полторы минуточки. Радуйся, отец Ферапонт, не зря маялся, хоть что-то, да попадёт на экран.

Может оттого, что слышала всё по второму разу, а может от сознания, что эта возня — завершающая, но Людмила уже не чувствовала недавней глухой тоски из-за бессмысленности происходящего. Если звёзды на небе зажигаются, значит, это кому-нибудь нужно. Если фильмы Княгини выходят на экран, значит, это кому-нибудь пригодится. Не зря ведь Министерство культуры даёт ей гранты. Интересно, а в министерстве видели хоть один фильм студии «Княгиня-продакшн»?

— Вот, Лида, здесь расшифровка вчерашнего интервью и хронометраж приличных фрагментов, — отдала она кассету Лидуше. — Всё на этом, я дела передала полностью.

— Спасибо, — ответила та и немного помолчала. — Ты сейчас куда, домой?

— Да, домой поеду. Устала с этой расшифровкой, голова совсем тяжёлая.

— На метро поедешь?

— Нет, в метро я, наверное, долго ещё не смогу спускаться, — помотала головой Людмила и ответила на вызов мобильника. — Алло!

— Привет, это я, — сказал Игорь. — Слушай, я не могу ждать до завтра, я соскучился!

— И я тоже, — улыбнулась Людмила. — Что делать будем?

— Терпеть, — вздохнул Игорь. — До вечера. Я тут проковыряюсь часов до девяти. Может быть, потом, часам к одиннадцати за тобой заехать? Ты где будешь?

— Дома, где же мне ещё быть, — Людмила отошла от Лидуши, которая слушала её разговор с мрачным любопытством. Больше слушать было некому — Ксения Борисовна ушла, а Нина с Мишей курили на лестнице. — Я поздно ложусь. Слушай, а у меня новость!

— Хорошая?

— Наверное. Я с работы увольняюсь!

— Умница. Я тобой горжусь. Давай, вечером всё расскажешь!

— До вечера, — сказала Людмила в уже замолчавший телефон и поняла, что опять улыбается во всё лицо.

— Кто это был? — Спросила Лидуша.

— А? Да так, муж звонил, — не стала объяснять Людмила.

— Слушай, я же тебе конфеты принесла! — сказала Лидуша. Она подошла к своему столу, достала из ящика пластиковый пакет и протянула Людмиле — Вот!

Людмила заглянула в пакет и увидела знакомую сине-серебристую коробочку, похожую на сундучок.

— Ты же Нине сказала, что у тебя нет конфет!

— Это не для всех, это только тебе, — мрачно объяснила Лидуша. — Я ведь тебе обещала.

— Спасибо, — сказала Людмила и попыталась достать коробочку.

— Не доставай, дома съешь, — остановила её Лидуша. — А то набегут эти, всё сожрут. Не для них конфеты, для тебя.

— Ну ладно, — не стала спорить Людмила. Лидуша выглядела издёрганно-измученной, и не хотелось её нервировать. Дома, так дома. А ребятам она завтра отвальную устроит, принесёт какой-нибудь тортик или пирог повкуснее.

Москва за окнами автобуса перевалила самый зной, но всё ещё плавилась под горячим солнышком. До дома Людмила добиралась в душном автобусе, заранее смирившись с возможными пробками. Но особых пробок не случилось — видимо, она успела выехать раньше часа пик. Автобус был полон. На соседнем с Людмилой сидении сидел мужчина лет пятидесяти, который кряхтел и возился — страдал то ли от жары, то ли от близости нагого женского тела. Тело принадлежало девчонке, стоявшей над их местами и демонстрировавшей максимум возможной наготы. Её майка заканчивалась примерно на ладонь выше пупка, джинсики — на ладонь ниже. От того, что девчонка тянулась вверх, держась за поручень, её юное гибкое тело выскальзывало из штанов и казалось, ещё чуть-чуть, и совсем выскользнет из низкого пояса. Всем этим своим гибким, юным, обнажённым она сверкала перед носом бедного дядьки, покачиваясь, и на резких торможениях и поворотах чуть ли не прислоняясь к его лицу. Тот кряхтел и ёрзал до тех пор, пока не освободилось место, и девчонка не уселась позади них. А как уселась — вздохнул облегчённо и полез за платком утирать взопревшую плешь.

Сценка вызвала ощущение дежавю. Людмила вспомнила, почему — девчонка чем-то напоминала ту голозаденькую, что шла перед ней в тот вечер, когда она упала в метро. В тот вечер, когда в её жизни появился Игорь. Людмила смотрела в окно и улыбалась. Радостно ей было, словно сбросила она с себя тяжёлый мешок, который тащила неизвестно куда и непонятно зачем. Неудобный, надоевший мешок с мёртвым словом «должна». И теперь, впервые в жизни, она никому и ничего не была должна: ни жить с нелюбимым мужем, ни тянуть лямку постылой работы. «А Сонька?» — пискнул кто-то ответственный, и она согласилась — да, Соньке должна. Должна научить её быть счастливой. А как научит, пока сама не станет, а? «А чем жить теперь будешь? На какие шиши? — не унимался ответственный. — И жить после развода где собираешься, а?» «Решится, всё решится, — успокоила Людмила то ли себя, то ли свой внутренний голос. — Может, и вправду обратно в школу попрошусь. Главное я сделала — захотела изменить жизнь».

Она несла домой это своё настроение: всё так, всё она сделала правильно. И походка, она чувствовала, от этого настроения сделалась упругой, плечи — летящими, а глаза такими, что выпивохи возле овощного павильона, все трое, не сговариваясь, посмотрели её вслед. И один из них, сизоносый дед в сетчатой майке и шляпе в дырочку, сказал.

— Блин, мужики, мне бы вместо моей грымзы такую бабу, я бы не с вами тут бухал, а только возле неё и сидел бы!

Людмила поднялась домой, на свой этаж, прикидывая в уме, что сейчас будет делать: сначала съест что-нибудь на ужин, потом переберёт вещи, потом позвонит Соньке и скажет, что приедет одна, без папы, зато на следующей неделе. Ни к чему откладывать, если она с работы ушла. Завтра съёздит за билетами, не получится поездом — автобусом поедет. Подумаешь, меньше суток в пути! И Аркадий на этот раз очень кстати уехал, не будет ей мешать. С этими мыслями Людмила открыла в дверь и запнулась от неожиданности — муж, который по её расчётам уже должен быть в аэропорту, возился в коридоре с чемоданом.

— Привет. Ты что, не едешь? — спросила она.

— Еду. Рейс отменили, лечу следующим. Через пять минут ухожу, — ответил Аркадий, застёгивая ремень на чемодане. — Я чайник вскипятил, чаю хочешь?

— Хочу.

Людмила разулась, прикидывая, как сказать Аркадию, что едет к Соньке одна.

— Что принесла? — заглянул муж в её пакет. — О, конфеты!

Он раскрыл серебристый картонный сундучок, достал конфету в синем блестящем фантике, развернул, закинул в рот и прижмурился от удовольствия. «Похоже, Лидуша, ты угодила не мне, а моему мужу», — улыбнулась Людмила. Аркадий был тот ещё сладкоежка, способный в одиночку умять полторта или, в два приёма, коробку шоколадных конфет.

— Слушай, вкусные конфеты! Где брала?

— Возле работы, в супермаркете, — не стала уточнять Людмила. Скажешь, что подарили, начнёт выяснять — кто. Скажешь, что женщина — не поверит. Ну их, эти выяснения отношений перед дорогой. И про Соньку она ему не скажет. Поедет, и всё.

Аркадий слопал ещё одну конфету, потом попросту тряхнул коробкой над портфелем, ополовинив её содержимое, а остальное протянул Людмиле.

— На, тебе хватит. Всё, пока, я такси вызвал, наверное, уже подъехало. Возвращаюсь в среду вечером.

Он закрыл за собою дверь, повозился ключами в замках, и тут до Людмилы дошло, что она так и стоит в прихожей, сжимая в руках серебристую коробку с остатками конфет. Пойти, что ли, и вправду чаю выпить с тем, что осталось?

Она прошла на кухню налить себе чаю, но, потянувшись к чайнику, вдруг опять почувствовала запах собственного пота, вспомнила, что весь день так и проходила в несвежей блузке и решила сначала принять душ. В душе она намылилась гелем с тонким цитрусово-смоляным запахом, постояла несколько минут под прохладными струями, вытерлась и, чувствуя себя свежей и лёгкой, под стать настроению, надела домашние штаны, футболку и пошла пить чай.

Кипяток уже остыл, жидкость в чашке, к тому же разбавленная заваркой из чайника, оказалась тепловатой, но ей и так годилось. Людмила достала конфету из коробочки, надкусила — вкус был чуть другим, не такой, как у тех, дачных, купленных Игорем, но всё равно приятно отдавал вишнёвым ликёром — запила тёплым чаем. Съела ещё одну. Посидела немножко, вспоминая сегодняшний длинный день: милиция, опознание, решение уволиться, поджатые губы Княгини, отсутствующий Лидушин взгляд. И вдруг почувствовала головокружение, заставившее ухватиться за край стола.

«Что такое? На солнце, что ли, перегрелась?»

Голова кружилась всё сильнее, как будто она хватила пару бокалов шипучего вина на голодный желудок. С ней однажды так было, в один из приездов в Ставрополь, когда они с подружками выпили за встречу две бутылки шипучки на троих, и она потом лежала на диване, а тот кружился, как маленькая стремительная карусель. «Неужели на меня так ликер в конфете подействовал? Нет, смешно, там ликёра этого с четверть чайной ложки!»

Людмила положила голову на сложенные на столе руки — так было легче. Ей даже звуки от головокружения начали мерещиться — как будто кто-то ковыряется в дверных замках. Она прислушалась. Дверь действительно открывали. «Аркадий! — поняла Людмила. — Вернулся. Опять, что ли, рейс отменили?»

— Аркадий, ты почему вернулся? Рейс отменили? — крикнула она, не поднимаясь с места. Крик получился негромким, слова — невнятными. Аркадий молчал. Потом по коридору прошелестели лёгкие, совсем не мужские шаги и в кухню вошла … она сама. Она сама двухчасовой давности: та же стрижка, та же зелёная блузка, те же бежевые брюки. Людмила поняла, что начались галлюцинации, и крепко зажмурилась, дожидаясь, когда они исчезнут.

Подождала, открыла глаза. Женщина в дверном проёме усмехнулась, пересекла кухню и села напротив. Потом заглянула в сине-серебристую коробочку с конфетами и сказала.

— Тебе разве мама не говорила, что много сладкого есть вредно? Вон, полкоробки конфет враз съела, тебе же плохо будет, деточка!

— Это… Мне… — Людмиле хотелось себе самой, сидящей напротив, что это не она конфеты съела, а Аркадий. И что ей действительно как-то нехорошо. Но тут она узнала женщину напротив. От удивления, что та вдруг оказалась здесь и в таком виде мысли в по-прежнему кружащейся голове сбились в плотный ком, как мокрое бельё в центрифуге. А слова застревали где-то на полпути от мыслей к языку.

— Допрыгалась, гадина? — сказала женщина напротив. — Ты сама меня вынудила к этому. Имей в виду, ты сама меня вынудила убить тебя. Сама.

Работа не очень ладилась. У Игоря день вообще складывался как-то по-дурацки. К гаишникам он умудрился приехать в обеденный перерыв, и почти час пришлось ждать в очереди из мающихся мужиков, которые слонялись по коридору и изучали информацию на стенах. Игорь тоже чуть ли не наизусть выучил все виды штрафов и все типы нарушений. Ещё бы немного ожидания — и запомнил бы, наверное, наизусть расчётные счета, куда деньги слать. Он бы и плюнул, и отложил это дело на следующий раз, но, во-первых, не любил оставлять «незавершёнку», а во-вторых, слишком уж муторно было добираться сюда «безлошадному» — автоинспекция обосновалась чуть ли не в промзоне, по соседству с трамвайным депо. Если не на собственной машине, добираться очень неудобно — ходит только автобус, останавливается чуть ли не в километре, дальше — пешком.

Потом выяснилось, что он всё-таки зря ждал. Нужно было сначала написать заявление об угоне в местное отделение милиции, а потом уже разбираться с автоинспекцией.

Досадуя на зря потраченное время — час на дорогу от дома, почти час маяты в коридоре, да ещё полчаса пути до метро — он отправился в Отрадное, откуда ему уже звонил Санёк. Рассказал, что у клиента появились дополнительные соображения по квартире и, наверное, проводку нужно будет пересчитывать.

Дополнительные соображения оказались тёплым полом. Заказчику непременно хотелось упрятать в бетонную стяжку пола провода, чтобы получился электроподогрев. Нагрузка на сеть от такого подогрева ложилась серьёзная, и те провода и предохранители, которые Игорь выбрал в прошлый приход и которые уже закупил Санёк, теперь не годились.

— У этого твоего бандюка семь пятниц на неделе! — бурчал Игорь, заново осматривая квартиру и прикидывая, как теперь вести проводку, чтобы равномерно распределить нагрузку по фазам. — Не мог сразу сказать! Получается, вот здесь твои орлы зря штробили, и тут тоже. Теперь провод так и вот так пойдёт.

— Да ладно тебе, не бери в голову! — сказал Санёк, разглядывая штробу — борозду в стене, куда предполагалось укладывать электропроводку. — Мы ещё почти ничего тут и сделать не успели. У меня, вон, на прежнем объекте, клиент четыре раза передумывал насчёт плитки в ванной. Четыре раза меняли, прикинь! Мужики выложат всё, а он приходит — не, хреново, не хочу малахит, хочу серый мрамор! Не хочу серый мрамор, хочу чёрную плитку с золотой искрой и белый бордюр с позолотой! И так четыре раза. Увидит у кого-нибудь из своих друганов какую-нибудь хрень позаковыристее — и желает, чтобы у него ещё круче было. И каждый раз по тридцать квадратных метров итальянской плитки — в помойку. Прикинь, по сто евро за метр, да ещё работа! Мужики к четвёртому разу осатанели, всю стенку матюгами исписали, потом плиткой закрыли — помогло! Успокоился клиент, остановился.

— И что вы ему в тот раз на стенки приклеили? Красный гранит в жёлтый цветочек? — машинально спросил Игорь, решая, что он сможет сделать сегодня, а что придётся отложить на потом.

— Не-а, голых баб кусками! — прижмурился Санёк, явно рассчитывая на реакцию.

— Ко-го? — уставился на него Игорь.

— Голых баб, — уточнил, довольный эффектом, Санёк. — Кафель такой — белый, а местами как бы фотографии голых баб, только не целиком, а по частям — где сиська, где жопа, где пупок и живот почти до самого не балуй.

— А, я видел такой, — вспомнил Игорь. Когда он строил свой дом и объезжал все магазины, ему попадалась на глаза такая плитка. Матовый белый кафель и фрагментами — чёрно-белые снимки обнажённого женского тела: нежная грудь, изгиб бедра, округлость живота с пупочной ямкой. Плитка выглядела очень эстетично, но как-то по-холостяцки. Для его семейного дома, где подрастал Стёпка, она не годилась. Стёпка… Мысль о сыне накрыла тёплой волной, и он вдруг перестал злиться на бестолкового заказчика. Хочет тёплый пол — будет ему тёплый пол.

Он отпустил Санька, выдав ему список дополнительных материалов и оборудования. Какое-то время рассчитывал нагрузку, чиркая в блокноте и рисуя новую схему разводки. Потом там, где можно было, прокладывал провода, оставляя хвосты и обводя кругами места для выключателей и розеток, вытягивая концы на потолке и стенах, где предполагалось ставить светильники. В общем, собирал канву электропроводки, оставляя все декоративности на потом, когда бригада закончит отделку квартиры и ему останется только лишь прикрутить на место все выключатели и розетки, все лампочки и люстрочки. И как-то незаметно для себя втянулся в работу, и сделал всё, что мог на этот день, и освободился гораздо раньше, чем предполагал. «Так, семь часов, — взглянул он на время. — Можно ехать к Людмиле». Он ещё подумал какое-то время, решая, стоит ли сначала заскочить домой, чтобы ополоснуться и переодеться. Был бы на своих колёсах — смотался бы. А вот так, на метро телепать сначала до Щукинской, потом трамваем до Живописной, а потом тем же макаром, да с пересадками добираться до Новых Черёмушек… Нет уж. Лучше ополоснуться прямо здесь, в чужой квартире, а потом сразу ехать к Людмиле. И он поплескался под краном в ванной, раздевшись до пояса — ванная уже блестела розовым кафелем на стенах, но саму сантехнику ещё не поставили и струя из крана била в жестяную раковину-времянку. Потом вытерся своей же рабочей футболкой, переоделся в джинсы и рубаху, и набрал номер её мобильника.

«Наверное, тоже в душе» — решил Игорь, послушав аккуратные гудки, на которые никто не откликался, и пошёл на улицу ловить машину. В конце-концов, ехать до любимой женщины на метро — слишком неромантично. И вообще, пора что-то решать с машиной.

Телефон издавал глухие, но настойчивые трели. «В сумочке, в прихожей», — вспомнила Людмила и пошевелилась, чтобы дойти и ответить. И хотя бы так вернуться к реальности. То, что происходило сейчас, скорее всего, было странным кошмарным сном. А в нём — она сама с голосом и лицом Лидуши сидела напротив и хотела её… себя убить. Она привстала…

— Сиди! — прикрикнула Лидуша, и Людмила плюхнулась обратно на стул, — ноги почему-то совсем ослабли и перестали слушаться.

— Странно, что ты вообще ещё шевелишься, — продолжала Лидуша. — Ты давно уже должна была в отключке лежать, с полкоробки-то конфет!

— Лида, ты… Ты хотела меня отравить? — догадалась Людмила, краем сознания пытаясь удержать какую-то очень важную мысль. Мысль выскальзывала и никак не давалась.

— Нет, не угадала. Там всего лишь снотворное. Хотя я бы с удовольствием накормила тебя, гадину, крысиным ядом.

— Почему? За что? Что я тебе такого сделала? — Людмила подпёрла подбородок ладонью, чтобы не ронять голову и видеть Лидушу.

— Ты? Да ты мне всю жизнь испортила! — Лидуша вскочила со стула и заметалась перед столом туда-обратно, от плиты к холодильнику. Двигать за ней головой было трудно, и Людмила слегка поводила глазами, каждый раз теряя картинку в расфокусе взгляда.

— Если бы не ты, мы бы уже год жили вместе и были бы счастливы! А ты, как змея, обвила его, вцепилась в него! Обманом на себе женила и мучаешь его, мучаешь!

— Я мучаю? Кого? — удивилась Людмила. Следить за Лидушей надоело, и она зафиксировала взгляд перед собой. Лидуша теперь то вбегала в поле зрения, то выбегала из него, словно героиня какого-то фильма, то появляясь, то пропадая с экрана.

— Аркадия, — остановилась Лидуша в центре кадра. — Почему ты не захотела по-хорошему дать ему развод?

— Я захотела, — ответила Людмила и изловила-таки не дававшуюся мысль. Аркадий. Он взял с собою конфеты.

— Не ври! — взвизгнула Лидуша, и изловленная мысль испуганно юркнула в подсознание. — Он трижды, трижды просил тебя дать ему развод, а ты грозила ему устроить такой скандал, что все клиенты разбегутся! Ты грозила ему запретить видеться с дочерью! Ты говорила, что повесишься и напишешь, что из-за него! А на соперницу вообще порчу наведёшь!

— Лида, что за чушь, — поморщилась Людмила: от Лидушиного визга головокружение стало вибрирующим.

— Я три раза пыталась от тебя избавиться, — не слушала её Лидуша. — И всё время не получалось. Я знаю почему — я слишком полагалась на случай. А тебе, змеюке, везло. Всё, кончилось твоё везение, теперь я всё продумала, я подготовилась. Тебе хана!

— Лидуша, тебя посадят за убийство, — напомнила Людмила, почему-то ничуть не испугавшись лидушиной «ханы». Ей происходящее всё ещё казалось сном, тем более что телефон давно уже перестал трезвонить.

— Не посадят, я повышаю мастерство, — Лидуша перестала бегать, села за стол и заглянула Людмиле в лицо.

— В первый раз, когда я тебе на башку горшок столкнула, это было чистым импульсом — а вдруг попаду? Не попала.

— А откуда ты знала, что я выйду из подъезда? Ты что, следила за мной?

— Следила. Я сразу, как только с Аркадием познакомилась, за тобой стала следить.

— Зачем?

— Затем! — отрезала Лидуша, не собираясь рассказывать, что мысль убить гадину и освободить любимого смутно забрезжила после первого же свидания с Аркадием.

Познакомились они так: Аркадий заехал за женой в фонд, чтобы оставить ей папку с бумагами. Потом кто-то должен был за ними зайти. Но Людмилы на месте не было, и к охраннику, фильтрующему на проходной всех пришлых, спустилась Лидуша. И в момент была очарована этим мужчиной: седеющая, волосок к волоску уложенная шевелюра, аккуратные усы и профессорская бородка, высокий лоб, ласкающий взгляд. И баритон — мягкий, чарующий, обволакивающий. Мужчина был необычайно солиден, эффектен и… благороден. Именно это определение возникло в восхищённом Лидушином сознании — благородный мужчина! А он, Аркадий, узнав, что Людмила в отъезде до вечера, увёл Лидушу на диванчик, стоявший в нижнем фойе у стеночки, и объяснил ей, кто придёт за бумагами и кому их предать, и спросил номер её, Лидушиного, телефона, и свой оставил. «А то мало ли, бумаги очень важные. Но вы, я вижу, девушка серьёзная, вам можно довериться. В наше время такие женщины — редкость. И мне думается, наше знакомство — большая удача».

Он говорил, словно окутывал её ласковыми интонациями, и Лидуша млела от его близости, от звуков бархатного голоса, от тепла руки, доверительно лёгшей ей на плечо… В тот момент она была абсолютно счастлива и готова была для этого мужчины не то что бумаги передать — идти за ним, куда позовёт, и делать, что скажет.

За папкой пришёл какой-то хмурый парень в тёмной куртке, позвонил ей на мобильник, сказал, что от Аркадия Мироновича. Сам Аркадий позвонил вечером и пригласил посидеть с ним в кафе, как он сказал «В благодарность за ваши хлопоты». И опять он обволакивал ей бархатистыми интонациями, и опять говорил, что она редкостная женщина, и опять она чувствовала тепло его руки, на этот раз — лежащей поверх её руки. И тогда до Лидуши дошло что это — Он. Тот самый Мужчина, которого она ждала всю свою жизнь. Ну почему, почему он достался этой серой мыши, этой тихушнице Людке? И как бы было хорошо, если бы она куда-нибудь исчезла! Тогда бы она смогла бы быть с Ним.

Аркадий был именно таким, каким должен быть настоящий мужчина: умный, сильный, обходительный, тонко чувствующий, красивый. Не чета всем этим самцам, этим животным, которым от женщины нужно только одно — унижение.

Про унижение она запомнила очень хорошо. Мамочка, работавшая в школе завучем, уважаемый человек, заслуженный учитель, с детства объясняла Лидуше, какой должна быть порядочная девушка и что случается с непорядочными. Непорядочные девушки превращаются в игрушки для мужчин и заканчивают свою жизнь на панели, как Сонечка Мармеладова. Порядочные девушки носят скромную одежду, простое трикотажное бельё, красят губы только гигиенической помадой и держатся от мужчин на расстоянии. Потому что от них только так и надо держаться. Потому что они — опасные обманщики, которые только и стремятся заставить женщину заниматься с ними грязными делами. А те женщины, которые этими делами занимаются — мерзкие потаскухи. И если она, Лидуша, станет такой, то мама её проклянёт.

Наверное, будь в жизни Лидуши какой-нибудь противовес маминым поучениям, будь хотя бы отец рядом, или какой-нибудь родственник-мужчина, чтобы не только с её слов про мужчин узнавать, но и близко с ними пообщаться, Лидуша сделала бы себе иные выводы. Но мать воспитывала её одна, на все вопросы об отце отвечала: «Радуйся, что не знакома с этой сволочью». А жизнь словно подкидывала доказательства материной правоты: физрук в школе сально лапал её за ягодицы, подсаживая на бревно, мальчишки на переменах норовили как бы ненароком чиркнуть по подрастающей груди. А после того, как она ясным днём возвращалась пустынной улицей, и, оглянувшись на оклик, увидала вышагнувшего из кустов мужика в спущенных штанах — мужик потряхивал хозяйством и приглашал подойти, потрогать — Лидуша окончательно поняла, что мама абсолютно права. Ей потом долго ещё снился этот эксбисционист. Он молча появлялся в её снах и манил призывно. Она убегала, а он спешил следом, страшно потряхивая тем, что тогда, наяву, Лидуша, вроде бы не очень-то и разглядела, мазнув взглядом и заспешив скорее прочь. А теперь вот, во снах, мимолётно увиденное вдруг возникало во всех подробностях и преследовало её, одновременно неся смутную угрозу и обещая запретную, греховную развязку. Она просыпалась после этих снов в какой-то истоме и с тяжестью внизу живота, и даже, случалось, в непонятно-томных конвульсиях.

Точно такие же конвульсии она получила от близости с Аркадием. Как-то так случилось, что она после того их вечера в ресторане пригласила его к себе, в свою квартирку-одиночку. Мама к тому времени уже семь лет как умерла, — внезапный инсульт прямо в школе, во время совещания в учительской, где она распекала нерадивого мальчишку-практиканта, а тот имел наглость ей надерзить. Лидуша тогда добавила и этот факт в копилочку доказательств сволочной породы мужчин. А через год добавила ещё один факт. Она тогда попыталась устроить личную жизнь и по рекомендации маминой подруги Елены Васильевны познакомилась с Севой Голиковым. Сева был худым, носатым, очкастым и очень застенчивым. Он с месяц водил Лидушу на лекции в Политехнический музей, где работал научным сотрудником, пару раз — на концерты в музучилище. Ещё они с ним съездили в Архангельское и в Коломну. Лидуше, в её двадцать пять засидевшейся в девицах, — сны с эксбиционистом стали сниться всё чаще, тело требовало своего — захотелось развития отношений. И она однажды зазвала Севу в гости. Испекла пирог, сделала салат, запаслась свечами и тонкой батистовой ночной рубашкой. Сева пришёл торжественный, в галстуке, с букетом гвоздик и бутылкой «Каберне». Поел пирога, осыпая галстук крошками, как-то нервно осушил бокал вина и предложил пожениться. Она согласилась, и ждала продолжения, а Сева всё никак не мог собраться с духом, чтобы её поцеловать. А потом решился, клюнул в щёку сухими губами, ткнулся носом в вырез на груди, и вдруг затрясся весь и начал расстёгивать пуговицы торопливыми пальцами и задирать подол её новой шёлковой юбки. Лидуше было одновременно и противно, и интересно, чем всё закончится. Закончилось всё очень быстро — криком и визгливыми конвульсиями Севы и липкой слизью, извергнутой ей на бёдра. Интерес её тут же прошёл, сменившись омерзением. Вопрос о женитьбе отпал сам собой — Лидушу тошнило от одного воспоминания о Севе — и с тех пор единственным мужчиной в её личной жизни оставался ночной эксбиционист.

С Аркадием получилось совсем не так как с Севой — он не стеснялся и не клевал её в щёку сухими губами, он просто раздел Лидушу, и велел лечь, и вёл себя как хозяин, обшаривая её тело и одними прикосновениями доведя до оргазма, впервые в её тридцатилетней жизни. С ним всё было не так, как с Голиковым, не так, как рассказывала мама — никакой слизи, никакой грязи, всё красиво и благородно, всё под стать этому необыкновенному мужчине. Однако он странным образом слился с героем её ночных сновидений. И с тех пор в сладких снах за ней в спущенных штанах гонялся Аркадий, и она почему-то продолжала убегать, хотя точно знала, каким удовольствием должно всё закончиться.

Аркадий называл Лидушу лапулей и говорил, что только она одна его понимает. Что только встретив её он обрёл смысл и вкус жизни. Лидуша верила и влюбилась в Аркадия со всем своим нерастраченным пылом, истово отдаваясь ему при каждой возможности. Он эту истовость принимал благосклонно, но когда она стала заводить речь о замужестве, испугался.

— Аркашенька, но почему, почему мы не можем быть вместе? — недоумевала Лидуша. — Ты ведь не любишь жену, ты с ней несчастлив. А со мной тебе хорошо. Ведь хорошо?

— Конечно, лапуля, ты у меня прелесть, — баритонил Аркадий, целуя Лидуше пальчики. — Но ты ведь взрослая девочка, должна понимать, что в жизни всё не так просто, как хотелось бы.

— Аркашенька, но что сложного в разводе? Другие люди разводятся, и ничего!

— Лидуша, ты просто не знаешь Людмилу, это страшная женщина, — в голосе любимого звучала боль. — Я пытался, сразу же, как встретил тебя, пытался поговорить с ней о разводе…

— И что? — прервала Лидуша затянувшуюся паузу.

— Она наговорила мне такого! Не стану повторять, чтобы тебя не расстраивать!

Но Лидуша была настойчива, и Аркадий повторил, что же ему наговорила жена. И тогда она, опять же со всем пылом, скопившимся за годы ожидания единственной и неповторимой любви, возненавидела Людмилу. Вслед за ненавистью возникли определённые мысли. Смутные поначалу, вскоре они оформились во вполне конкретное желания, и Лидуша начала вынашивать план, как избавиться от соперницы и спасти любимого.

Экспромт с цветочным горшком у неё не получился — проклятые черепки разлетелись у самых ног разлучницы. Чтобы ей, гадине, ещё полшажочка не сделать, как раз бы башка разлетелась такими же обломками! Не повезло Лидуше и во второй раз. Специально зашла в гости, зная, что та дома одна, специально засиделась допоздна, пока Людка эта проклятущая зевать не начала. А потом нашла момент и кран рванула газовый на трубе, по запаху убедилась, что газ пошёл. Тогда только и ушла, пожелав хозяйке спокойной ночи и сладких снов. И сама всю ночь спала без сновидений. А в метро предвкушала, как придёт на работу и узнает печальную новость: «Ах, Лидуша, представляешь, Людмила-то наша газом отравилась! Вот ужас-то! Девочка сиротой осталась!» Девочка-сирота её, кстати, совсем не беспокоила. Дедушка с бабушкой имеются, вырастят, ничего. Они с Аркадием будут им деньги посылать.

Но Людмила опять заявилась на работу, как ни в чём не бывало. Опять удалось ей смерти избежать. И Лидуша затаилась на время, придумывая новый план. А потом случились эти архивы баронессы де Войе и та самая новость, которая вывела их отношения с Аркадием в совсем другое русло. И потом опять пришло время действовать.

— Ты вообще живучая сучка! — продолжала Лидуша, наблюдая за лицом Людмилы. — Я была уверена, что уж в метро тебе точно кранты.

— В метро? Так это ты меня столкнула? — удивление Людмилы было вялым, таким же ватным, как и ноги. — Зачем?

— Надо было, — не стала объяснять Лидуша. — Знаешь, как было интересно! Нарядилась мальчишкой, шла за тобой почти в открытую, а ты, дура дурой, и не видела ничего!

— А сумку мою ты зачем обчистила?

— А так просто, вдруг пригодится. Ключики, видишь, пригодились!

На самом деле она вытряхнула тогда содержимое её сумки в их фирменный фондовский пакет, как желанную добычу, как первое доказательство того, что она, освободив место возле Аркадия, имеет теперь право стать его женой, а значит и владеть её имуществом. Да и Аркадию нужен был паспорт Людмилы, чтобы сделать генеральную доверенность, без которой их дело никак бы не продвинулось. И потом, нельзя было, чтобы её обезображенный труп сразу опознали. Для всех она, Людмила, должна была остаться живой ещё минимум неделю. А они с Аркадием всем бы говорили, что та срочно уехала к дочери в Ставрополь.

Если о первых попытках Лидуши убить Людмилу Аркадий не знал, то покушение в метро они обсуждали. Как-то так получилось, что они, узнав ту самую новость и поняв, что теперь Аркадию и подавно нельзя разводиться — вдовцом остаться, только вдовцом! — перебирали вслух варианты, какое бы такое несчастье могло бы с Людмилой случиться, чтобы она враз освободила их обоих от своего обременительного присутствия. «Вот бы в метро под поезд свалилась! — сказала тогда Лидуша. — Другие, вон, падают». «И не обязательно погибают», — напомнил Аркадий. «Ну, а если бы нам так повезло?» — настаивала Лидуша. «Тогда для нашего дела лучше, чтобы её документы у тебя остались. Во-первых, не сразу опознают, во-вторых, по её паспорту можно генеральную доверенность сделать. Вы немного похожи, ты можешь за неё сойти».

Аркадий не сказал прямо — делай, но всё равно как бы разрешил действовать. И Лидуша сделала всё наилучшим образом, но эта гадина опять уцелела, словно заговоренная. И потом вывернулась, когда они с Аркадием придумали, как всё подстроить, чтобы милиция её арестовала. Хотели, чтобы Людмилу посадили в сизо, а Аркадий явился бы избавителем и выдурил бы у неё эту генеральную доверенность. А что оставалось делать? Хоть паспорт Людмилы и был в руках у Лидуши, теперь, когда она не погибла в метро, фокус у нотариуса с Лидушей в роли Людмилы мог им обоим дорого обойтись.

Они так здорово всё придумали со стариком-сценаристом! Лидуша так хорошо всё рассчитала! Даже блузку надела ненавистную, которую Аркадий привёз из Парижа. Нет, поначалу блузка Лидуше очень понравилась — натуральный шёлк, бежевое с зелёным. Но когда Людка припёрлась в офис в точно такой же… В общем, блузка ей как раз и пригодилась, чтобы все на эту гадину Людку подумали. Но ей опять помогло какое-то невероятное везение.

Но всё, теперь не поможет, кончилось везение. Аркадий поехал доделывать своё дело, а она доделает своё. По возвращении он станет состоятельным вдовцом, теперь уж точно. И она, Лидуша, сможет выйти за него замуж. А здесь её не было. Никто её не видел. Вместо неё Людку видели, она в подъезд входила.

Людмила тем временем устала держать тяжёлую голову рукой и положила её на стол. Головокружение прекратилось, осталась только ватная вялость. Она словно погружалось на вязкое дно илистого пруда.

— Засыпаешь? Молодец, — услышала она откуда-то с поверхности. — Сейчас духовку открою, газ пущу посильнее: дыши, родная. Раньше утра никто и не заметит. А как заметят — решат, что ты это специально сделала. Я обёртки из-под таблеток вот сюда, на стол положу! На этот раз ты сдохнешь, наконец. Сдохнеш.

Эти слова Людмила уже почти не слышала. Она продолжала погружаться в сон, краем сознания отмечая далёкие трели своего мобильника.

Женщина, шедшая впереди напомнила Людмилу, но Игорь не сразу понял, почему. Потом догадался: на женщине точно такая же блузка, как была на Людмиле несколько дней назад. Слишком уж нежный и запоминающийся цвет, чтобы пройти мимо даже его, обычно равнодушного к таким вещам внимания. Женщина поправила на затылке тяжёлый узел волос, а Игорь прибавил шагу, обгоняя.

— Здравствуйте, Игорь! — окликнула его женщина, он обернулся и узнал Варвару.

— О, здравствуйте. Я вас со спины за Людмилу почти принял, у вас блузки одинаковые.

— А, это! Да, нам Аркадий из Парижа одинаковые блузки в подарок привёз. Я даже подозреваю, что он купил их где-нибудь оптом на распродаже, чтобы не переплачивать.

— Вы тоже к Людмиле? — Игорь придержал шаг, чтобы Варвара с ним поравнялась.

— Да, у меня к ней важный разговор. Знаете, чувство такое, что вот-вот в жизни моей невестки должно произойти что-то очень серьёзное, определяющее, словно она должна перейти некую грань.

— Ну, многие в наше время такую грань переходят, — умиротворяюще произнёс Игорь, решив, что Варвара намекает на разрыв Людмилы с мужем.

— Нет, нет, как раз немногие! — возразила Варвара. — Это, знаете, как очищение! Как освобождение от коросты, от наносного, как переход к сути существования! К божественным смыслам и предназначениям!

— Ну, Варвара, вы преувеличиваете, — застеснялся Игорь. Понятно, что муженёк у Людмилы та ещё короста. Но называть её уход к нему, Игорю, божественным предназначением…

— Иногда такой переход даже может привести к физической смерти, но это не суть важно, если очищение состоялось. Значит, в следующем воплощении душа начнёт с более высоких вибраций жизни…

— Варвара, вы извините, но я не совсем не понимаю, о чём мы с вами толкуем, — до Игоря, наконец, дошло, что каждый из них говорит о чём-то своём.

— Да, извините, я увлеклась. Вам скажу, вы близкий Людмиле человек и у вас ключевая роль в этом переломе. Я чувствую, что она в опасности, что возле неё сейчас фокусируется ситуация, которую заложила не она, но которая должна разрешиться через её земное существование. Я хочу проанализировать её казуальное поле и понять, где можно минимально воздействовать на причинно-следственные связи.

— На какие связи? — окончательно запутался Игорь, честно пытаясь понять, о чём говорит эта женщина.

— Мне бы не хотелось, чтобы она погибла, — просто объяснила Варвара.

И тут он вдруг ощутил прилив сильной тревоги. От слов Варвары отдавало мистикой, но страх за Людмилу вдруг поднялся откуда-то из солнечного сплетения и забился в висках набатом: торопись! Игорь, чертыхнувшись, достал телефон и опять набрал Людмилин номер. Никто не отвечал.

— Она не отвечает на звонки! Пошли скорее!

И он почти бегом помчался к двери подъезда, подчиняясь охватившему его чувству беды. У двери заметался, не помня номера квартиры, но подоспевшая Варвара набрала код, они вошли, и теперь Игорь мчался к лифту, еле сдерживаясь, чтобы не побежать прямо так, по ступенькам, на нужный этаж.

Лифт оказался свободен, они поднялись наверх, вышли и остановились — Людмила стояла к ним спиной и закрывала двери квартиры.

— Ты что, ты почему на звонки не отвечаешь? — взревел Игорь и ринулся к ней чтобы потрогать и убедиться, и успокоиться, наконец, — цела! Схватил за плечи, но женщина, взвизгнув, отшатнулась. И тогда он увидел, что это не Людмила. Просто опять такая же, приметного цвета и рисунка, блузка, и похожая стрижка с одинаковым цветом волос.

— Вы кто? Где Людмила?

— Она… Её дома нет, — голос незнакомки дрогнул, и она попыталась бочком проскользнуть мимо Игоря.

— А вы кто? — заступил он ей путь. От незнакомки, похожей на Людмилу, шибало опасностью.

— Я её сестра из Ставрополя…

— Неправда, — выступила вперёд Варвара. — У Людмилы нет сестры. Игорь, держите её покрепче, и заберите ключи.

— Не смей меня трогать, скотина!

Женщина взвизгнула, вырываясь и не даваясь, чтобы он взял её под локоть. От резкого движения головой то, что Игорь посчитал стрижкой, слетело, оказавшись париком, и обнажило короткий, почти мальчишеский ёжик светлых волос. Он схватил вырывающуюся незнакомку, заломив ей руку назад, как мальчишке, и ощутил под руками что-то лишнее, словно женщина была обмотана каким-то тряпьём. Свободной ладонью он повернул ручку двери, проверяя, открыта ли. Дверь поддалась, Игорь кивнул Варваре, та, поняв, потянула створку на себя, отворяя пошире — ему самому мешала вырывавшаяся «сестра из Ставрополя», теперь норовившая то укусить его за руку, то лягнуть. Дверь распахнулась, выпустив на лестницу смрадный воздух.

— Игорь, не входи пока, держи её, не выпускай! — крикнула Варвара и кинулась в квартиру. Она чем-то там гремела, а потом он почувствовал, как по ногам потянуло сквозняком.

— Сволочь, сволочь, гадина, — вдруг завыла женщина в его руках, разом обмякнув, так, что он от неожиданности чуть не выпустил её. — Опять, опять не сдохла, гадина! Опять не сдохла!

— Игорь, заводи её в квартиру, — выглянула в дверь Варвара. Дождалась, пока они зайдут в дверь, и пошла к телефону.

— Алло, милиция? Приезжайте, здесь покушение на убийство.

Игорь от неожиданности разжал руки, и женщина, вырвавшись, метнулась было к выходу, но споткнулась о его ногу, растянулась плашмя на полу и завыла, колотя руками в бессильной ярости. А потом обморочно затихла.

— Мы задержали женщину, — Варвара продолжала говорить по телефону. — Кажется, она сумасшедшая.

Потом Варвара позвонила в «скорую помощь», стала рассказывать об отравлении газом, и Игорь рванулся на кухню посмотреть, что с Людмилой, разом позабыв про сумасшедшую бабу на полу.

— Она в зале! — крикнула Варвара, и он побежал в комнату.

Людмила лежала на полу возле распахнутого настежь балкона. Бледная, глаза закрыты, ему даже на какие-то ужасные мгновения почудилось, что — неживая.

— Что с ней? — спросил он у вошедшей Варвары.

— Она без сознания. Не знаю, сколько времени газом дышала. Хотя, судя по тому, что мы эту женщину в дверях поймали, совсем немного, только начала. Ты представляешь, все конфорки на полную мощность работали и духовка! Эта дама хотела действовать наверняка!

— Где она?

— В коридоре лежит. Я ей руки и ноги на всякий случай шарфами перетянула. Скорее бы уже милиция приехала, а то от этой особы идут такие низкие и такие сильные вибрации, что мне рядом с ней плохо становится.

Тут Людмила зашевелилась, и они оба склонились к ней.

— Люда, Людонька, я здесь! — позвал Игорь.

— Игорь, Варенька, — узнала их Людмила и тут же нахмурилась, вспоминая. — Конфеты!

— Ты хочешь конфет? Сейчас принесу! — поднялся было Игорь, вспоминая, что что-то такое видел краем глаза на кухонном столе.

— Нет! — замотала головой Людмила. — Не ешьте, там… Лидуша… она добавила…

— Да, я поняла, — кивнула Варвара. — Эту женщину зовут Лидуша, и она подмешала что-то в конфеты, да? Тогда понятно, почему ты в таком состоянии. Лежи, не волнуйся, я врачей вызвала.

В дверь, словно подтверждая её слова, зазвонили, Варвара пошла открывать и вскоре вернулась с девушкой-фельдшерицей, которая испуганно оглядывалась на коридор, где опять возилась и выла поверженная преступница. Фельдшерица бормотала что-то о милиции.

— Девушка, вы не волнуйтесь, милиция уже в пути, — сказал Игорь, поправляя голову Людмилы на своих коленях. — Вы вот женщину посмотрите. Её эта бесноватая какой-то дрянью опоила и пыталась газом отравить.

Девчонка деловито кивнула, опустилась рядом на корточки, посмотрела Людмиле в зрачки, пощупала пульс.

— Я думаю, нужно везти её в больницу. Вот только за носилками сбегать надо.

— Не надо носилок, я так дойду, — присела Людмила.

— Я поддержу! — Игорь приобнял её, давая на себя опереться и повёл к выходу. В коридоре Людмила опасливо обошла лежащую ничком Лидушу. Блузка у женщины задралась, и было видно, что под ней действительно намотана какая-то тряпка. «Зачем?» — удивился Игорь. И тут же догадался — чтобы походить на более плотную телом Людмилу. Не зря же он их со спины перепутал. Да, хорошо же эта психопатка к сегодняшнему дню готовилась! Может, и горемыку-сценариста тоже она по головушке тюкнула? Интересно, а кто ей самой сценарии писал?

Игорь вышел на площадку вслед за фельдшерицей, прихватив на всякий случай по пути сумочку Людмилы, и тут же столкнулся с подоспевшей милицией: молодой высокий парень так и застыл у лифта, разглядывая их всех: пунцовую от волнения фельдшерицу, решительного Игоря, бледную Людмилу, почти висящую на его плече. Потом заглянул в квартиру и осмотрел связанную женщину на полу коридора и стоящую у стены спокойную Варвару.

— Интересно девки пляшут, — сказал милиционер. — По четыре штуки в ряд. Кто милицию вызывал?

— Я вызывала, — сказала Варвара. — На мою родственницу — кивок в сторону Людмилы — покушались. Вот, она покушалась, — кивок в сторону связанной. — Она её накормила конфетами с какой-то отравой, а потом открыла газ на кухне и хотела сбежать. Мы её в дверях задержали.

— Интересно девки пляшут…

— Товарищ, мы можем госпитализировать больную? — строго спросила фельдшерица. — Отравление газом, это, знаете ли…

— К счастью не знаю, но госпитализировать можно. В какую больницу поедете?

— Не знаю, какая примет.

— Вы не докажете! — сказала Лидуша и села, привалясь к стене. Тряпка из-под блузки размоталась сильнее, и стало понятно, что это светлый бежевый широкий шарф. — Вы ничего про меня не докажете! Аркадий вернётся и вытащит меня, он меня защитит!

— Аркадий, — проговорила Людмила слабым голосом над ухом Игоря. — Аркадий взял с собой в дорогу полкоробки её конфет. Ему надо позвонить.

— Варвара, позвони Аркадию, чтобы конфет не ел! — громко сказал Игорь. — Люда говорит, что он полкоробки с собой в дорогу взял.

— Нет, ты врёшь, он не мог! — попыталась вскочить женщина. К ней метнулись милиционеры, и теперь она билась у них в руках. — Аркадий не мог взять конфеты, он уже улетел, улетел!

— Семёнов, вызывай санитаров! — скомандовал высокий парень.

Варвара осталась разбираться с милицией, а Игорь оставил весь этот бедлам за спиной, полностью переключившись на свою ношу. Он осторожно отвёл женщину к лифту, потом так же осторожно уложил на носилки в машине «скорой помощи». Сел рядом и, отыскав в сумочке мобильник Людмилы, нашёл надпись «Аркадий» и попытался дозвониться, рассказать про конфеты. Никто ему не ответил, и он опять переключился на Людмилу. Пока ехали до больницы, держал её за руку и думал, что слишком много в последнее время в его жизни таких поездок — то Савельич, то Людмила. Хотя пусть лучше так, чем… Ему даже страшно было подумать, что случилось бы, задержись он с этим заказом… И не приди Варвара так кстати…

В приёмном отделении Людмиле опять осмотрели зрачки, проверили пульс, сделали анализ крови. Игорю велели подождать в коридоре, и он маялся, ожидая вердикт врачей. Тот оказался не таким уж ужасным — в крови нашли барбитураты, доза неопасная, влияния газа практически нет.

— Она у вас что, с попыткой суицида? — спросил у Игоря сонный врач.

— Нет, её пытались убить, — коротко объяснил он.

— Что за детектив! — удивился врач. — Вам нужно заявлять в милицию.

— Уже заявили. Они с преступницей разбираются. Людмила скоро поправиться?

— В принципе, ваша жена в порядке, вы можете забирать её домой хоть сейчас, всё равно мест в палате нет, кладём в коридоре. Она приняла серьёзную дозу снотворного, но не настолько большую, чтобы потребовалось врачебное вмешательство. Поспит, к утру всё пройдёт.

— Хорошо, доктор, спасибо, я отвезу её домой.

Людмилу всё ещё пошатывало, приходилось её придерживать, и несколько водителей промчались мимо, видимо, думая, что женщина пьяна. Остановившийся таксист так и спросил: где это твоя подруга так набралась. После всего этого Игорь в который раз пожалел, что остался без машины. Где же денег взять, чтобы сразу и в достаточном количестве? И машину купить, и Людмилу отвезти куда-нибудь к морю, чтобы она в себя пришла после этих приключений, свалившихся на её голову. И тут вдруг он понял, что опять хочет чего-то в этой жизни. Хочет достаточно сильно, чтобы перестать перебиваться случайными шабашками и квартирной подёнщиной и начать какое-нибудь серьёзное дело. Начать новый большой бизнес.

Игорь подумывал отвезти Людмилу к себе, но ему было неловко перед Варварой, которую он, получалось, бросил одну разбираться с милицией и с этой, напавшей на Людмилу, сумасшедшей бабой. Поэтому они вернулись в квартиру Людмилы. Они уже поднялись на лифте и стояли на лестничной площадке, когда затрезвонил мобильник в её сумочке.

— Алло, — прошелестела она слабым голосом. — Да, знаю, это мой муж. Что? Куда? — Она беспомощно посмотрела на Игоря. — Поговори ты, я ничего не понимаю.

— Алло, здравствуйте, — принял он трубку из её слабых пальцев. — Повторите, пожалуйста, в чём проблема!

— Проблема в том, что нужно приехать и опознать труп, — бодро ответили ему в трубке. — Записывайте адрес!

Всё дальнейшее для него смешалось в клубок смазанных воспоминаний. И то, как укладывал Людмилу спать, понимая, что опознание чьего бы то ни было тела для неё уже слишком, перебор. И так жизнь отмерила стрессов щедрым половником. И то, как вместе с Варварой, к его приходу уже проводившей милицию вместе с прихваченными в качестве вещдока конфетами и отправившей сумасшедшую бабу с вызванными санитарами, они добирались в морг аж в Домодедово. Именно туда из аэропорта отвезли труп умершего в ожидании посадки мужчины.

Такая вот незадача произошла: купил мужик в «Дьюти фри» бутылочку виски, отхлебнул, ожидая посадки в самолёт, и вдруг захрипел, да и сполз на пол. Словоохотливый милиционер, вызвавший их на опознание, рассказал в подробностях, словно сам всё видел. Поделился, что уже и причину смерти установили — убийственная смесь барбитуратов с алкоголем.

Аркадий, укрытый простынёй до подбородка, лежал на жестяном столе морга с таким спокойным лицом, словно заснул, а не умер: породистое лицо с крупными чертами, высокий лоб, волосы, как ни странно, сохранили укладку: волна с зачёсом вверх. И аккуратная бородка, волосок к волоску. Игорь даже удивился, насколько хорошо, оказывается, он запомнил это лицо, — недовольно-брезгливое, с подозрением глядящее на него, застывшего на пороге — которое и видел-то всего один раз. В тот самый раз, когда пришёл, как «муж на час» чинить для Людмилы смеситель.

Варвара опознала Аркадия, и ей, как ближайшей родственнице, выдали все его вещи: костюм, в карманах которого шуршали серебристо-голубые фантики, портфель, пару туфель. А Игорь смутно запомнил, что за телом можно приехать не раньше, чем через неделю, так как потребуется подробное заключение патологоанатома. Дальнейшие события и вовсе слились в невнятную череду — всё-таки его сознание не выдержало волнений и начало сбоить.

Окончательно он пришёл в себя только утром, оказавшись в чужой квартире, в чужой постели, но рядом с родной женщиной. Как он вернулся в этот дом и как оказался в одной постели с Людмилой — уже не вместилось в его переполненной впечатлениями памяти. Людмила тихо дышала рядом, уткнувшись лбом в его плечо, и Игорю даже показалось, что всё вчерашнее — сумасшедшая баба-отравительница на полу, мёртвый муж Людмилы в далёком морге — всего лишь клочки бурных ночных сновидений. Не было ничего, приснилось. Просто вчера он приехал к Людмиле и остался у неё, вот и всё.

— Ребята, вы ещё спите? — постучали к ним в дверь. Игорь узнал голос Варвары и понял, что ничего ему не приснилось. Всё так и было — и покушение на Людмилу, и труп её мужа. Он тихо выскользнул из постели, натянул штаны и пошёл к двери.

— Тише, Варя, дайте ей ещё поспать, — попросил он, закрывая за собой дверь.

— Игорь, я тут бумаги Аркадия смотрела, и кое что нашла… Поглядите!

Варвара отвела его на кухню — на столе лежал раззявленный портфель, исторгший из внутренностей кипу каких-то бумаг. Варвара вытащила одну — узкий конверт с иностранным почтовым штемпелем и два авиабилета, туда и обратно.

— Вот, видите, письмо на французском. На гербовой бумаге, явно официальное. Вы понимаете по-французски?

— Нет…

— Жаль. И билет тоже до Парижа, видите, «Орли» написано?

— Вижу.

— А в письме, видите, «мадмуазель Романов»?

— Вижу, и что?

— Романова — девичья фамилия Людмилы. А вот ещё, смотрите, — Варвара порылась в куче и вытащила паспорт и бумажку в твёрдой пластиковой обложке. Бумажка оказалась генеральной доверенностью Богатову Аркадию Мироновичу на ведение всех дел от имени Богатовой Людмилы Михайловны. С фотографии в паспорте смотрела Людмила.

— Откуда здесь её паспорт? — удивился Игорь. — У Люды ведь паспорт в метро украли на прошлой неделе!

Теперь он уже сам полез рыться в куче бумаг и нашёл свидетельство о браке — гражданка Романова Людмила Михайловна вступает в брак с гражданином Богатовым Аркадием Мироновичем и принимает фамилию супруга «Богатова» — и рядом нотариально заверенный перевод на французский.

— Ох, Игорь, чует моё сердце, Аркадий аферу какую-то затевал, с Людмилой связанную, — сказала Варвара. — Жаль, что никто из нас по-французски не понимает, а то узнали бы, какую.

— Привет! Вы о чём тут шепчетесь? — в дверях кухни появилась Людмила.

— Мы тебя всё-таки разбудили! Как себя чувствуешь? — привстал Игорь.

— Нормально. Я в полном порядке.

— Аркадий умер, — сказала Варвара, кивнув на портфель, словно оправдываясь и объясняя, почему она роется в чужих вещах.

— Что? — Людмила пошатнулась, ухватившись за косяк двери, Игорь кинулся поддержать, но она сделала рукой жест — не надо — и опустилась на корточки, привалившись спиной к стене. — Почему — умер? В конфетах ведь было снотворное?

— Врач сказал, слишком большая доза плюс алкоголь, — объяснила Варвара. — Он успел съесть все конфеты. У него сердце остановилось.

— Надо же… Умер…

Она помолчала, словно свыкаясь с этим фактом, а потом негромко заговорила.

— Лидуша вчера сказала, что я испортила Аркадию жизнь… Что я не даю ему развода… Она была его любовницей. Она хотела за него замуж. А он ей такого наговорил, что Лидуша решила меня убить, чтобы Аркадий стал свободен. Представляете? Как будто я его держала… Она его спасала… А теперь он умер!

Людмила смотрела прямо перед собой, погружённая в свои мысли и сражённая нелепостью произошедшего. Да, она решила порвать с Аркадием, но не такой же ценой! «Господи, господи, ну почему я такая размазня! Настояла бы на своём, ушла бы от него сразу, как решила, не стала бы Лидуша затевать это убийство! Хотя… Она ведь и раньше…»

— Знаете, — сказала она всё таким же тихим, бесцветным голосом — а ведь это была её очередная попытка меня убить. Это Лидуша меня в метро под поезд спихнула. И ключи украла, и документы…

— Тварь! — коротко подвёл итог Игорь. — Вон твои документы, у мужа твоего в портфеле оказались.

Людмила посмотрела на него, переваривая информацию. Краска окончательно отхлынула от её и так бледных щёк.

— Значит, он знал? — выдохнула она. — Значит, Аркадий был заодно с Лидушей?

Игорю было больно смотреть в опрокинутое от боли любимое лицо, хотелось обнять, утешить, защитить, но взгляд Людмилы заставлял держать дистанцию. Впрочем, Варвару её взгляд не отвергал. Она подошла, села рядом с Людмилой на пол, обняла её, притянув к себе, и сказала.

— Что бы Аркадий не сделал в прошлом, сейчас он держит за это ответ там, наверху…

В комнате на несколько минут повисла скорбная пауза, которую прервал Захаров.

— Кстати о делах! Судя по тому, что Аркадий прихватил с собой доверенность на ведение всех твоих, Люда, дел и ваше свидетельство о браке, сдаётся мне, что твой муж летел в Париж что-то решать от твоего имени. Думаю, что в этом письме написано, что именно. Жаль, что по-французски никто из нас не понимает.

— Княгиня понимает, — собралась вдруг Людмила. Она перестала смотреть на Игоря с отчуждением. В ней словно опять зажглась некая лампочка, придающая её глазам и лицу особенный мягкий свет. — Игорь, отвези меня в фонд, пожалуйста. Княгиня прекрасно говорит по-французски. Лишь бы только она оказалась на месте.

Княгиня оказалась на месте. На приветствие Людмилы ответила холодно, выразительно поведя бровью. мол, я ничего не забыла, Людмила Михайловна! Вы уже не с нами.

— Ольга Николаевна, вы не могли бы мне помочь? — Людмиле некогда было обращать внимание на обиженные гримасы бывшей начальницы. — У меня муж ночью умер…

— Как! — ахнула Княгиня, разом смягчаясь. — Как это случилось?

— Сердце остановилось. После него письмо осталось, вы не могли бы перевести?

— Несчастье-то какое, нестарый, наверное, ещё человек… Сколько ему было?

— Сорок пять.

— Вот горе, все под богом ходим, не знаем, когда к себе призовёт… Так…, — Княгиня надела очки в красивой оправе и начла читать, тут же переводя. — Госпожа Людмила Романова, сообщаем вам, что срок вступления вами в наследство баронессы д'Аржансон истекает пятнадцатого июля сего года. Сообщаем так же, что в случае неявки к распорядителям воли покойной графини лично вас или вашего доверенного лица до истечения указанного срока указанное наследство в сумме один миллион восемьсот тысяч фунтов стерлингов отходит фонду содержания бездомных животных… Что это, Людмила Михайловна?

— Это… это… Ольга Николаевна, я чуть не стала наследницей миллионного состояния, вот что это! Людмила Романова — это я.

Она бессильно опустилась на стул, чувствуя себя так, как если бы птица счастья покружилась над головой, да и пронеслась мимо, издевательски обдав её жидким помётом.

— Почему «чуть»? Сегодня только восьмое! — подняла очки на лоб Княгиня.

— Виза. У меня нет визы. Её делать — минимум неделю.

— Людмила, но у вас есть я.

— Ольга Николаевна, вы хотите стать моим представителем?

— Нет, на это у меня совершенно нет времени. Я хочу до вторника сделать вам визу и помочь заказать билет. В конце концов, хотя бы раз за всё время вашей работы со мной могу я вас отправить в Париж? Но учтите, Людмила Михайловна, когда всё сладиться, с вас спонсорский взнос на фильм о Ростопчине! Нам как раз не хватает двадцати тысяч долларов!

Невозможная жара, давившая на столицу пятую неделю, вдруг стала набухать сначала весёлыми облаками, закучерявившимися белыми кучами в вернувшем себе яркость небе. А потом и вовсе набрякла тёмными тучами, которые, подгоняемые довольно сильным, хотя и нехолодным ветром, тянулись откуда-то с востока, тяжело волоча чёрные, беременные дождями животы и погромыхивая далёкими пока грозами. Весь вчерашний день продолжалось это шествие, пару раз тучи даже не выдерживали, и облегчались по дороге, поливая улицы крупными быстрыми каплями. Затяжных дождей не было, да и синоптики их не обещали, предрекая, что грозовой фронт пройдёт мимо столицы и если тучи и расплещутся, то где-нибудь в Поволжье.

Но Игорь всё равно волновался. Переживал, что гроза всё-таки случится, что задержит самолёт, и его встреча с Людмилой отложится ещё на день, на полдня, на несколько часов. А ждать её уже больше не было никакой возможности. Первые дни из семи, что они были в разлуке, он ещё отгонял это беспокойство, загружаясь по самую макушку свалившимися хлопотами, разрываясь между своими стариками — Савельич уже шёл на поправку, но лежать в больнице ему ещё предстояло недели три — и заботами из-за Аркадия. Правда, в истории с Аркадием он отдувался не один, вместе с Варварой. В милиции, расспросив их обоих о конфетах, о сцене, которую они застали в квартире Людмилы в тот несчастливый вечер, им предложили закрыть дело с Аркадием, как несчастный случай, потому что вешать непредумышленное убийство на спятившую Людмилину сослуживицу и, как выяснилось, любовницу покойного, было бессмысленно. Варвара — Игорь уже начал привыкать к её необычности — прокомментировала это в своей манере, выдав что-то насчёт предопределённости судеб и неслучайности воплощений. А потом к ним подключился друг Варвары, неплохой, кстати, оказался мужик, этот Дмитрий, и они втроём хлопотали об организации похорон. Все вместе они как-то споро всё устроили — и похоронное агентство подрядили, и телеграмму на Ставрополье отправили, и Людмилину дочку, приехавшую вместе с бабушкой, встретили. Да ещё Игорь находил время для своей шабашки с электропроводкой, почти закончив эти, будь они неладны, тёплые полы.

И вот теперь, впервые, наверное, за всю неделю у Игоря не было дел. Он просто стоял в аэропорту, ждал и волновался. Их невероятная история с Людмилой, так странно завязавшаяся, близилась, он чувствовал, к развязке. Знать бы наверняка, к какой. Игорь не знал, и от того томился, не мог больше ждать и хотел раз и навсегда покончить с неопределённостью. Да и кремация Аркадия была назначена на шестнадцать часов, и если бы самолёт, прилетавший в двенадцать, задержался, церемонию пришлось бы проводить без Людмилы.

— Дядя Игорь, а мама когда прилетает, в двенадцать? — Соня переминалась рядом в нетерпении увидеться с матерью.

— Да, в двенадцать, — он ещё раз взглянул на табло, убеждаясь, что время не изменилось. — Через пять минут должны сесть, пошли поближе к выходу.

Возле выхода из таможенной зоны уже толпились встречающие: люди с табличками, несколько таксистов со связками ключей на пальцах, просто родственники, вроде него с Сонькой. «Стоп, притормози, родственник! — поймал он себя на мысли. — Это прежняя Людмила была тебе почти родной, а эта, миллионерша, ещё не известно, как взглянет. Может быть, у неё теперь совсем другие планы на жизнь, никак с тобой не связанные!»

Объявили, что самолёт, прилетевший нужным им рейсом, прибыл, и толпа встречающих начала потихоньку уплотнятся.

— Дядя Игорь, пойдёмте! — потянула его девочка.

— Соня, подожди. Мама не выйдет так сразу. Пока паспортный контроль пройдёт, пока таможенный досмотр…

— Вот она, вот она! Мамочка, мы здесь!

Из дверей таможенной зоны самой первой вышла статная женщина в длинном светлом плаще, с красиво взъерошенными пепельного цвета волосами, с мягкой сумкой на тонком ремне, перекинутой через плечо, с маленьким изящным чемоданом на колёсиках. Она оглядела зал, улыбнулась и шагнула навстречу бежавшей девочке, и только тогда Игорь узнал Людмилу. Узнал и понял — эта женщина не для него.

— Мамочка, какая ты стала красивая! Ты волосы покрасила, да? И постриглась, да? А дядя Игорь говорил, ты ещё не скоро, а ты выходишь! — тараторила счастливая Сонька, ведя за собою не менее счастливую мать.

— А я первая контроль проскользнула и по «зелёному коридору» прошла! У меня же вещей почти нет! Здравствуй! — она потянулась к нему, как для поцелуя, потом глянула на дочь и остановила движение — просто протянула руку.

— Привет! — Он всё-таки чмокнул её в щёку, хотя всё внутри застыло: вот оно. Она встретила его, как чужого.

— Такси? — подскочил к ним, поигрывая ключами, один из таксистов.

— До Новых Черёмушек сколько возьмёшь? — спросил Игорь.

— Ну, командир, на паре штук, думаю, сойдёмся…

— Две тысячи рублей? Дорого.

— Ну, давай, скину пару сотен…

— Ладно, хорошо, мы едем, — вмешалась Людмила, и Игорь опять внутренне вздрогнул. Другая женщина — уверенная в себе, решительная. — Пойдёмте скорее!

— Что с Лидушей? — спросила она уже в такси.

— Шизофрения. Её в больницу положили, лечат. Историю с Аркадием предлагают списать на несчастный случай. Хотя, сказали, если ближайшие родственники захотят возбудить уголовное дело…

— Я не захочу. Когда церемония?

— В четыре. Варвара и сослуживцы Аркадия приедут сразу в крематорий. Катафалк с телом привезут домой к половине третьего.

Людмила сидела вместе с дочерью на заднем сидении, Игорь ехал впереди, рядом с водителем, поэтому отвечать ему приходилось, ловя её глаза в зеркале, и от этого ощущение отчуждения только усиливалось.

— Умер кто? — не выдержал таксист.

— Папа мой умер, — сообщила Сонька. — Сегодня мы его будем сжигать.

— Кремировать, — поправила мать, чуть темнея лицом. Дочкина беспечность её задела.

— А! — глянул на них в зеркальце таксист, тоже оторопевший от лёгкости интонаций.

Игорь хмыкнул и отвернулся к окну. Он сам, встречая на вокзале вместе с Варварой и её другом мать и дочь Людмилы, весь извёлся, думая, как они приняли новости, особенно девочка. Известия-то не шуточные: папа помер, мама уехала за миллионным наследством. Ладно, мать — та, судя по всему, зятя всегда недолюбливала. А вот Соньке он, хоть и гад, отец ведь родной. Но Варвара умудрилась как-то так поговорить с племянницей — Игорь не слышал разговора — что та теперь ходила спокойная, хоть и задумчивая, и, судя по всему, легко приняла смерть отца.

— От чего умер-то? — не мог уняться таксист.

— Сердце жары не выдержало, — резко ответила Людмила, давая понять, что его вопросы неуместны.

— А тётя Варя сказала, что папа закончил все свои дела в этом воплощении, и бог забрал его, чтобы в следующей реинкарнации ему не пришлось исправлять плохую карму! — пояснила Сонька. Таксист хрюкнул и больше не проронил ни слова до самого дома.

Дома их встречала заждавшаяся дочь Галина Андреевна.

— Здравствуй, Людочка! Какая ты у нас… парижанка! — сказала она и вдруг заплакала у неё на плече.

— Как же всё получилось, доча, как всё нелепо вышло! Кто мог знать, что тётисонино наследство так вот нашу семью настигнет!

— Тихо, мамочка, тихо, всё нормально, всё обошлось, — успокаивала Людмила мать, делая Игорю глазами знак, чтобы увёл Соньку.

— Люда, ты не против, если мы с Соней твой чемодан распотрошим? — понял её Игорь.

— Потрошите, только в другой комнате, хорошо? Мам, ну успокойся. Всё ведь закончилось. Понимаешь, всё!

— Понимаю, доча, всё понимаю. — Галина Андреевна тяжело опустилась на кровать. — Не надо было тогда отцу заставлять Аркадия на тебе жениться. Понятно было, что вы не пара. Но стыдно нам было — обесчестил девку, что соседи скажут. А оно, видишь как. Да отмахнулись бы мы от тех соседей, если б знали, как тебе с этим иродом жить придётся, и что он в конце концов удумает тебя со свету сжить!

— Мама, я прошу тебя, не надо! — Людмила села рядом и обняла мать за плечи. — Я не хочу, чтобы Сонька услышала эти наши разговоры и начала ненавидеть отца. Он умер, понимаешь? А о мёртвом либо хорошо, либо никак.

— Правильно, бог не Микитка, видит, где хлипко, — согласилась мать. — Чего уж я, он своё получил. А то, что без могилы останется, это правильно. Не знаю, кто захотел бы к этому ироду на могилу ходить!

— Ну почему без могилы, мы урну с прахом к его маме в могилку зароем, Вареньке так будет удобнее.

Мать хотела что-то ещё сказать, и не успела — в их комнату ворвалась радостная Сонька, державшая в руках ботинки на роликах.

— Мама, это мне?

— Тебе, Сонюшка, тебе. Там ещё, посмотри, наколенники есть и налокотники, или как их там называют.

— Мамочка, спасибо! — дочь бросила коньки на пол и кинулась с поцелуями. — Ура, теперь у меня есть ролики!

— Соня, кажется, ты из-за них растеряла последние шарики, — строго сказала бабушка. — У тебя папа умер, сейчас машина приедет нас на похороны отвозить, а ты скачешь по квартире, как на празднике.

— А мне тётя Варя сказала, что если к смерти относится как к празднику, то тому, кто умер, легче будет этот мир оставить и на небо улететь! — сообщила Сонька, тем не менее, успокаиваясь. — В Мексике, например, индейцы с песнями и танцами своих покойников хоронят!

— Соня, давай без танцев обойдёмся, мы всё-таки не в Мексике. Надень что-нибудь строгое, — попросила Людмила, и дочка ушла одеваться, а мать сказала.

— Охо-хо, на небо… Кто-то, может и на небо, а этот… Ладно, молчу, — перехватила они Людмилин взгляд. — Хотя так ему, поганцу, и надо, чтобы на его могиле танцевали!

Людмила вздохнула — мать не переубедишь — и пошла менять светлый льняной костюм на что-нибудь более подходящее к погребальной церемонии.

В катафалке до крематория в Митино они ехали больше часа. Сидели по стенкам фургона на скамеечке вчетвером — мать, Людмила, Сонька и Игорь — и смотрели в лицо Аркадия, покойно лежавшего в чёрном, обшитом сатином гробу. Чуть в стороне от них сидел служащий из агентства и придавал картине должную печальную торжественность, выражая скорбь всей своей одетой в чёрное фигурой, от узких носов чёрных туфель до унылого острого носа на постном лице. Скорбел только он, но и остальных близость покойника утихомирила. Даже мать перестала злиться и спокойно смотрела в лицо бывшего зятя, и после смерти остававшееся холёным и породистым.

Людмила тоже смотрела в лицо мужа, обрамлённое белыми калами и красными гвоздиками — в агентстве явно работали люди со вкусом и подобрали цветы в бело-красной гамме, не допустив не единого пёстрого лепестка. Бог ведает, как же она была обижена на этого человека! Сколько слов она проговорила, прокрутила в неспокойном уме, пока летела из Москвы в Париж! Как себя корила за глупость, слепоту и уступчивость! А потом Париж её вылечил. Вернее, вылечила новая, незнакомая, неожиданная жизнь — тётушкин особняк с вышколенной прислугой и престарелым, говорящим на старомодном русском языке мажордомом. Торжественно оглашённое завещание и поздравление от тоже говорящего по-русски, но со смешным акцентом, адвоката. Этот адвокат и встречал её в аэропорту, получив факс от отрабатывавшей будущий спонсорский взнос Княгини. В Париже как-то незаметно прошёл её день рождения. Она только ночью, засыпая, и вспомнила, что сегодня был день её рождения.

И она действительно словно родилась заново. Та, прежняя жизнь, отстала от неё, как шелуха, снялась чулком, как старая кожа, из которой она выросла, которую переросла. И каждый следующий из её парижских дней только подтверждал это. Та, прежняя Людмила, никогда бы так запросто не сидела в уличных бистро, потягивая молодое шардоне из прозрачных бокалов. Не ходила бы по магазинам, с удовольствием примеряя всё приглянувшееся, не выкидывала бы по сто евро за чудесные туфли — изумительно мягкая кожа, потрясающе удобный каблук. Она с восторгом впитывала весь этот парижский шик, и к парикмахеру заглянула, чтобы расстаться с собою той, прежней. И ей это удалось.

А что же с обидой на мужа? Людмила прислушалась к собственным ощущениям и не нашла ни единой сильной эмоции, ни обиды, ни сожаления. В гробу лежал смутно знакомый чужой человек. Который, как выяснилось, всю их совместную жизнь просто использовал её и даже готов был принести в жертву в обмен на очень большие деньги. Цена её жизни — один миллион восемьсот тысяч фунтов стерлингов. С учётом налогов на наследство — миллион двести. В пересчете на доллары — что-то около двух миллионов. Ничего так цена, впечатляет.

Игорь наблюдал за чужим, отрешённым лицом Людмилы, и всё больше убеждался — эта женщина больше не с ним. Скорее всего, она разберётся тут со своими делами и уедет во Францию вместе с дочкой и родителями. С такими-то деньгами теперь целый мир у её ног. Весь мир, и он Игорь. Только он не жигало, чтобы навязываться. Ладно, проехали. Он перевёл взгляд на Аркадия и посмотрел на покойника со смешанным чувством жалости и презрения. В живых он этого мужика видел раз в жизни. И ведь раскусил паскудника, с первого взгляда раскусил! Иначе, почему ничуть не удивился, когда вся эта грязь наружу полезла? Словно ждал от Людмилиного муженька чего-то подобного. Надо же, от своих, Вики с Петрысиком, не ждал, а про чужого сразу всё понял. С Петрысика мысль плавно перетекла на Стёпку, и Игорь задумался о сыне, о том, что надо что-то решать со своими родительскими правами и уже смотрел в лицо Аркадия, не видя его.

Сонька смотрела на папу с интересом. Она пока ещё не очень себе представляла, как это будет — жить без отца. Но и горя особого не чувствовала. Впервые за её тринадцатилетнюю жизнь отец лежал так спокойно, с таким ровным и умиротворённым лицом. «Наверное, правду Варя сказала, что папа попал туда, где ему хорошо. Наверное, ему с нами плохо было — всегда кричал, и ругался на меня и на маму, и лицо было недовольное. А перед смертью, наверное, хорошо стало — вон какое мягкое лицо. Я люблю тебя, папочка. Пусть тебе на том свете будет легко». Она вздохнула глубоко, фургон подпрыгнул на каком-то ухабе, с одного из цветов сорвалась капля влаги и слезой застыла на щеке Аркадия, как будто он один оплакивал свою непутёвую жизнь.

В крематории их уже ждали — гроб, выгруженный на специальный постамент, окружила тройка незнакомых Людмиле мужчин в тёмных костюмах, подошла Варвара с приятным светлобородым человеком — невысокий, ростом с Варвару, но глаза — словно светятся.

— Здравствуй, Людочка, — расцеловалась с ней свояченица. — С приездом. Всё у тебя нормально?

— Да, всё в порядке, наследство я оформила. Адвокатская контора теперь моими деньгами занимается — налоги, перевод счетов на моё имя и так далее. Потом расскажу.

— Знакомься, это Дмитрий, — представила Варвара своего спутника.

— Твой гуру? — вспомнила Людмила.

— Ну, уж сразу — гуру, — засветился глазами и улыбкой мужчина. — Просто Варин друг. И, надеюсь, спутник жизни.

— Людмила Михайловна, позвольте вам выразить свои соболезнования, — подошёл к ней один из чёрной троицы. — Позвольте представиться, Аронов Иван Николаевич, коллега вашего покойного супруга. Как и он, специализируюсь на семейном праве. Смею заметить, в лице Аркадия Мироновича мы потеряли очень хорошего специалиста!

— Спасибо, — на всякий случай поблагодарила Людмила, принимая визитку господина Аронова, и тут распорядительница крематория завела высоким голосом.

— Уважаемые гости, все, кто пришёл засвидетельствовать своё почтение и проводить в последний путь безвременно почившего вашего сына, супруга и коллегу Богатова Аркадия Мироновича! От имени вдовы и родственников усопшего я благодарю всех за эту дань уважения достойному человеку, прожившему короткую, но очень славную жизнь!

Распорядительница, видимо с подсказки служащего из похоронного агентства, перечисляла торжественным голосом заслуги и достижения Аркадия, и Людмиле казалось, что говорят не про него. Это про какого-то другого человека, которого она совсем не знала, хотя и прожила с ним двадцать лет. Высокий голос распорядительницы отдавался в голове стеклянным дребезгом, и Людмиле казалось, что всё происходящее — не с ней. И человек, который лежит в гробу, такой спокойный и торжественный, не тот, с кем она прожила эти годы. Какие двадцать лет, где они? Промелькнули, как один день, один час. На этот час он, Аркадий, может быть, и был ей мужем.

Она оглянулась вокруг, тяготясь фальшью происходящего, нашла взглядом стоявшего поодаль Игоря, позвала. Он понял, подошёл, и она вцепилась в его руку, вновь обретая чувство реальности. Так, не отпуская, и наблюдала, как гроб под похоронную музыку медленно въезжает в дыру в стене, как его закрывает заслонка, за которой — огонь. Вот и всё, нет его. Сгорел муж на час.

Через полчаса их небольшая компания вышла из крематория — в зале уже собирались провожатые очередного усопшего — и разом попала под дождь, который всё-таки пролился из какой-то заблудившейся над Митино тучей, знать не знавшей, что ей было велено ползти до Поволжья. Мужчины в чёрном бросились по своим машинам, все остальные полезли прятаться в катафалк, который теперь, без горба внутри, мигом растерял свою скорбность и споро вёз их к месту поминок, подгоняемый мерным стуком долбившего по крыше дождя.

Поминки в близком к дому кафе, затеянные больше для приличия, получились тягостными. Ничего хорошего никто об Аркадии сказать не мог, а врать не хотелось. Разве что коллеги-юристы разродились парой речей во славу усопшего, но и они как-то быстро прониклись общим настроением и не стали засиживаться, наскоро закусив нехитрым поминальным обедом.

— Люда, Галина Андреевна, мы, пожалуй, тоже пойдём, — засобиралась вскоре и Варвара. — Очень тяжёлые были дни, очень выматывающие.

— Я тебе позвоню, — встрепенулась Людмила. — Ты домой?

— Нет, мы к Диме в деревню, — ласково переглянулась Варвара со своим спутником. — Нам восстановиться надо. Я приеду в конце недели, созвонимся!

— Знаешь, куда мне сейчас больше всего хочется? — спросила Людмила, когда и они вчетвером ушли из кафе. Сонька утащила бабушку вперёд, и что-то объясняла, показывая в сторону спортивной площадки.

— В Париж? — попытался угадать Игорь.

— Нет, не в Париж. Я позавидовала Варваре, я тоже хочу в деревню.

— Ну и поехали! Анна Николаевна будет рада.

— А Сонька с мамой? Я ведь только прилетела…

— И им будет рада.

Игорь достал мобильник и позвонил.

— Мама Аня, это я. Мы тут в гости к тебе хотим заехать, ты как? Только нас четверо… Ну всё, мы едем! Вот видишь, — сказал он Людмиле — она говорит, хоть всемером. У меня мировая мать!

Луговая понравилась и Соньке и, как ни странно, Галине Андреевне. Казалось бы, что ей тихая прелесть Подмосковья после южного ставропольского буйства. Но нет, как вышла из электрички, так и ахала. Какие дубы! Какие сосны! А воздух, воздух какой!

Участок ей тоже понравился — в их-то жаре и малина мелкой родится и крыжовник не крупнее смородины. А здесь-то, у Анны Николаевны — ну просто виноградины какие-то, а не крыжовник! Анна Николаевна, оживившаяся от такого обилия гостей, благодарно румянилась и водила мать Людмилы экскурсией по ягоднику. А Сонька, нахалка, мигом освоилась, и, словно и не с юга приехала, уже шныряла меж кустов, обирая крупную спелую смородину.

Игорь же с Людмилой, пользуясь моментом, сбежали на свою «мансандру» и наконец он смог обнять её и взять лицо в ладони, и заглянуть в глаза. И спросить.

— Люд, а что дальше? Что с нами будет дальше?

— Жить будем, — улыбнулась она и закрыла глаза, ожидая поцелуя.

Он выдохнул облегчённо, и потёрся носом о её нос и пробормотал виновато.

— Знаешь, ты вернулась такая… другая, чужая, мне на какой-то момент даже показалось, что ты от меня отстраняешься.

— Ну что ты, глупый, — она боднула его в плечо, а потом потянула сесть на кровати. — Просто я как бы зависла, понимаешь? Зависла между прошлым и будущим, между той жизнью и этой. Знаешь, чем я занималась в Париже?

— Гуляла по Монмартру? Залезла на Эйфелеву башню?

— И это тоже. Я училась быть богатой! Представляешь, моя бабушка Соня так и осталась бездетной. И она всю свою жизнь наблюдала за нашей семьёй. Знала, что у её племянницы Гали родилась дочка Людочка. И когда умерла, завещала всё мне с условием, чтобы маме моей не сообщали, только мне. И что если меня не найдут за полгода, или если я откажусь от наследства, раздать все деньги приютам для бездомных животных. Меня адвокаты искали в Ставрополье, не нашли, не знали ведь, что я фамилию сменила.

— Сколько же ей было лет, твоей тётке?

— Сто два. Представляешь? Интересно, какой я стану, если доживу до ста лет?

— Очень старой и очень красивой. А как же Аркадий узнал о наследстве?

— Думаю, через Лидушу. Мы с Княгиней, с Ольгой Николаевной, попытались восстановить события. Лидуша в мае ездила в Париж заниматься личным архивом баронессы де-Войе. Та в своё время с Пастернаком переписывалась, у неё остались его письма, и баронесса хотела передать их в наш фонд. Эта баронесса оказалась по мужу дальней родственницей мужа нашей тёти Сони, баронессы д'Аржансон. И она знала, что после той осталось завещание, что уже пятый месяц адвокаты ищут в России наследницу миллионного состояния и не могут найти. Лидуша, скорее всего, рассказала об этом Аркадию просто так, как забавный казус. А тот вспомнил нашу семейную историю и понял, что я — та самая Людмила Романова, которую ищет французское наследство. И тогда всё сошлось — адвокатские навыки Аркадия, его интрижка с Лидушей и их взаимное желание от меня избавиться.

Людмила поёжилась, отгоняя воспоминания о недавних днях, и Захаров обнял её за плечи, согревая.

— Ты говорила, что в Париже училась быть богатой…

— Да, я по магазинам ходила, по самым дорогим. И одежду себе выбирала, примеряла всё. А продавщицы вокруг так и крутятся, бегают, носят всё наперебой! Знаешь, как приятно после стольких лет экономии просто взять, и ни в чём себе не отказывать! А у Аркадия, представляешь, на карте двести тысяч рублей скопилось. Он нам с Сонькой деньги в обрез выдавал, я экономила на всём. А он — копил.

— Да наплюй, — сжал её плечо Аркадий. — Расскажи лучше, где жила. В каком-нибудь «Хилтоне»?

— Не-а! — Людмила засмеялась, мотая головой. — Я в своей вилле жила! В особняке!

— Где?

— В бывшем тётином доме.

— Слушай, я начинаю тебя бояться. Впервые в жизни обнимаю миллионершу, владеющую особняками в Париже!

— Ну, так держи крепче, привыкай! — она прижалась к нему плотнее. — Знаешь, чего мне больше всего хочется?

— Ухать жить в Париж?

— Нет. Мне очень понравился Париж, мы туда обязательно будем ездить. Но жить я там не хочу. И особняк этот мне ни к чему. Знаешь, я чувствовала себя единственной постоялицей какого-нибудь отеля. И мне было страшно неловко, что все эти люди мне прислуживают. Что для меня одной готовится обед, что кто-то убирает за мной в комнате. Здесь, у Анны Николаевны гораздо лучше, чем в любом особняке. Нет, правда. В общем, я хочу продать тот парижский особняк и купить дом в Подмосковье. У тебя есть на примете какой-нибудь подходящий?

Смотреть новый дом собрались всем «колхозом» — и Соньке, и Галине Андреевне захотелось непременно участвовать. Наверное, и Анна Николаевна бы попросилась, если бы не надобность к Савельичу ехать. Добираться из Лобни к Истре на перекладных было не очень удобно, пришлось заказывать такси. И когда они, без проблем пропущенные охраной посёлка, видимо, предупреждённой Петрысиком, доехали до нужного адреса, то на площадку перед домом так и высыпали всей толпой.

Ворота были открыты, и дом виднелся во всей красе: светлые, чуть желтоватые стены, тёмно-коричневые, с бордовинкой, крыша, рамы на окнах, дверные проёмы и балясины на открытой веранде. Именно про этот дом вспомнил вчера Игорь. И заволновался — вдруг Петрысик уже передумал его продавать, или вдруг уже нашёл покупателя. Петрысик не передумал и никого пока не нашёл, и они сговорились к двенадцати следующего дня приехать на смотрины.

Ночевать, разумеется, остались у Анны Николаевны, и им с Людмилой пришлось отвоёвывать у Соньки свою «мансандру», клятвенно пообещав, что следующую ночь она ночует именно тут. А этой ночью Людмила вернулась к Игорю окончательно. Эту женщину, которая отдавалась ему одновременно и целомудренно, и без остатка, растворяясь с ним и в нём, в одном движении, в одном дыхании, в совместном крике, он узнал. И окончательно успокоился. Они вместе. Он — с ней.

О том, что едут смотреть его, собственными руками построенный, дом Игорь не сказал. Почему-то казалось, скажи он, и Людмила не сможет смотреть на дом беспристрастным взглядом. И даже если он ей не очень понравится, она всё равно купит, чтобы не обидеть Игоря. И скажет, что всё замечательно, а он будет мучиться мыслями, что заставил её сделать это, навязал.

И вот теперь все они стояли у ворот, не решаясь войти, и разглядывали и газон перед домом, и увитые цветами шпалеры, и плиточную дорожку, по которой приближался к ним Петрысик.

— Проходите, — пригласил Петрысик, и они вошли.

— Мама, как же здесь красиво! — первой воскликнула Сонька. — Какой красивый дом!

— Да, очень красивое сочетание цвета! — Людмила шла по дорожке, удивляясь неожиданному внутреннему отклику на это сочетание тёмного и светлого, кремового с вишнёвым.

— Какие цветы необычные! — Галина Андреевна задержалась возле увитых цветами шпалер. — Издалека показалось, что розы, а это не розы. Хозяин, скажите, а что это за цветы?

— Не знаю, — Петрысик смотрел на их ораву с весёлым изумлением. — Ими садовница занимается.

— А семенами у вас можно будет разжиться?

— А вот купите дом, и семена ваши будут! — окончательно развеселился Петрысик.

— Бабушка, ну что ты со своими цветами! — оглянулась на них Сонька. — Пошли лучше комнаты смотреть!

Внутри этот замечательный дом понравился Людмиле чуть меньше, чем снаружи. Была в его интерьере некая неправильность, как если бы, к примеру, благородному породистому псу привязали бантик на шею, как какой-нибудь болонке. Тяжёлые, бронзово-золотистые портьеры на окнах, собранные в складки и украшенные кистями. Напольные вазы, все в завитушках и налепленных розочках. Массивный диван с малиновой, затканной золотом, обивкой и такие же стулья на толстых гнутых ножках. Хрустально-бронзовая люстра, словно перекочевавшая сюда из фойе какого-нибудь дома культуры. Обстановка холла, куда они попали со строгой, сдержанной, спокойной террасы обрушилась на них хаосом антикварной лавки и никак не сочеталась с геометрией дверей и лестничного пролёта, ведущего на второй этаж.

— Ну и размах тут у вас… купеческий, — не удержалась Людмила.

— Да это жена моя, дизайнера приглашала, — пожал плечами Петрысик. — Вот, справа кухня, прямо — кабинет, с этой стороны — спуск в подвал, там у нас гараж и кладовка. Наверху — четыре спальни, есть ещё мансарда под крышей, но она не отделана.

— Можно посмотреть? — загорелась Сонька, Петрысик кивнул, и она помчалась вверх по лестнице. За ней потянулись Людмила и Галина Андреевна.

— Да, что-то Вика тут того, перемудрила, — заметил Игорь, огладывая обстановку. В прошлый раз, когда Стёпка тащил его к себе, он не очень-то глядел по сторонам. — А где Стёпка?

— Поехал с няней в кино на утренний сеанс. Пошли, что ли, на улицу, сядем?

Они вернулись на газон и сели в плетёные кресла у плетёного же стола под натянутым от солнца тентом.

— Они как, серьёзные покупатели, или ты повод нашёл, чтобы приехать? — спросил Петрысик, закуривая. — Мог бы и так, без повода.

— Людмила действительно хочет купить дом в Подмосковье, — пожал плечами Игорь.

— А она потянет? — прищурился Петрысик. — Пол лимона баксов, всё-таки. Может, ей лучше дачку присмотреть где-нибудь в Немчиновке?

— Пол лимона? — изумился Игорь. — Петрысик, ты шутишь? Мне этот дом в сто тысяч обошёлся!

— Недвижимость дорожает, — хмыкнул тот, откидываясь в кресле с довольным видом.

— Ну не в пять же раз! — хлопнул Игорь себе по колену.

— А во сколько? — Петрысик как будто забавлялся горячностью Игоря.

— Хотя бы в два с половиной!

— Двести пятьдесят тысяч? А у них что, есть эти деньги?

— Эти — есть.

Они замолчали, наблюдая, как женщины, насмотревшись, собрались на террасе, а потом пошли к ним делиться впечатлениями.

— Что скажете? — приподнялся навстречу Людмиле Петрысик.

— Хороший дом, мне понравился, — она села в предложенное кресло, а Игорь, подскочив, усадил в своё Галину Андреевну. — Обстановку только сменить, а то как-то очень уж диссонирует с характером постройки… А так дом просто замечательный! Сколько он стоит?

— Вообще-то пятьсот тысяч, но Игорь, вот, настаивает, чтобы я согласился на двести пятьдесят.

— Пятьсот тысяч рублей! — ахнула Галина Андреевна, вскакивая со своего места. — Доча, как-то уж слишком дорого!

— Мамочка, идите с Соней участок посмотрите, а мы поговорим, ладно? — отправила мать Людмила, подождала, пока они с Сонькой отойдут к цветам, и вернулась к Петрысику. — Пятьсот тысяч долларов за этот дом? По-моему, дороговато.

— Вон, Игорь тоже говорит, что ему он всего в сто штук обошёлся, — усмехнулся Петрысик.

— Игорю? — не понимающе взглянула Людмила.

— Это мой дом. Это я его строил, помнишь, рассказывал? — он отчего-то смутился. — Я строил его таким, каким хотел. Каким видел. Строил для своей семьи. Вика не захотела здесь жить, и я подумал, может быть, тебе он понравится.

— То есть, дом хороший, с гарантией, — подвёл итог Петрысик. — Поэтому — пятьсот тысяч.

Людмила растерялась и собралась уже соглашаться. То, что дом строил Игорь, всё объясняло. Наверное, поэтому, он так поманил её этим сочетанием строгих изящных линий фасада, отозвался этой гармонией тёплых цветов.

— Двести пятьдесят! — вмешался Игорь.

— Четыреста!

— Двести восемьдесят!

— Хрен с тобой, — махнул рукой Петрысик — триста пятьдесят!

— Триста!

— Ладно! — захохотал Петрысик, — по рукам! Смотрю, ты совсем ожил! Когда бумаги оформлять будем, хозяйка?

— Уже оформлять? — очнулся Игорь. — А сами где жить будете?

— Мы со Степкой в городе поживём, а Вика всё равно не вернётся, пока я с новым домом не разберусь.

— Стёпка? Вика? — стала понимать Людмила. — А вы — Петрысик?

— Он самый, позвольте представиться, Владимир Николаевич.

— Людмила.

Она осторожно подала ему руку, внимательно разглядывая человека, о котором уже успела сложить представление: чудовище, сломавшее Игорю жизнь. Но этот толстяк с обрюзгшим лицом и больными глазами вовсе не был похож на какого-то там монстра. Впрочем — тень воспоминания заставила её нахмуриться — и Аркадий с Лидушей тоже не походили на монстров. И тем не менее… «И тем не менее, сами запутались в своих интригах. И теперь один перед богом ответ держит, вторая душу больную лечит, а твоя жизнь продолжается!», — словно сказал ей кто-то прямо в ухо. И она улыбнулась Петрысику, вдруг ясно поняв — он чувствует вину перед Игорем и как-то пытается её исправить.

— Дядя Володя, дядя Володя, мы такой мультик смотрели! — в ворота вбежал белоголовый мальчишка лет шести. Следом за ним вошла полная женщина. — Там пингвины были, они корабль украли!

Мальчик затормозил, увидев незнакомых людей, и перестал делиться впечатлениями.

— Здрасьте. Ой, папа, папка приехал!

Он понёсся к их компании.

— Привет, Степашка! — Игорь подхватил подбежавшего мальчишку и закружил. А потом поставил на землю и начал со всеми знакомить:

— Смотри, каких я к тебе гостей привёз! Это тётя Люда, а вон там Соня, а бабушку зовут Галина Андреевна.

Стёпка жался к отцовской ноге и с любопытством рассматривал новые лица.

— А ещё у меня для тебя подарок есть, — наклонился к нему Игорь. — Тот, что я в прошлый раз я позабыл привезти тебе на день рождения. Хочешь, покажу?

Стёпка кивнул, и Игорь достал свёрток, который привёз в такси и бросил возле стола. Подарок этот ему попался на глаза случайно, во время беготни и хлопот прошлой недели, и он сразу понял, это — то, что надо. Это вам не какой-то там поросёнок припадочный или автомат с иллюминацией! И эта штука Стёпке обязательно понравится. Игорь отошёл чуть в сторону, развернул свёрток на газоне, составил нужным образом гнутые дюралевые трубочки, натянул цветное полотнище…

— Ура! — закричал Стёпка, прыгая вокруг появившейся на газоне палатки. — Домик! У меня есть домик! Ура!

И тут же юркнул вовнутрь, обживать. Потом вылез наружу и подбежал к Соньке.

— Ты Соня, да? Соня, пошли ко мне в гости! Пошли, там хорошо!

— Сонь, сходи со Стёпой, — попросила Людмила, и дочь, кивнув, пошла смотреть палатку и даже влезла вслед за Стёпкой в её яркое цветное нутро.

— Слушайте, а зачем мальчику в город уезжать? — улыбалась, наблюдая за детьми, Людмила. — Может быть, он здесь останется жить, с нами? С отцом… Хотя бы до конца лета?

— Ого, Захаров, да у тебя тут всё совсем по-взрослому, — опять обрадовался Петрысик, и захохотал раскатисто. — А вы чем занимаетесь, сударыня, если не секрет?

— Я? — Людмила вскинула на него глаза, растерявшись на несколько мгновений. И тут ответ пришёл сам, словно давно уже созрел в глубинах её сознания и только ждал повода прозвучать. — Я учитель, частную школу открываю. По методике Монтессори. Слышали о такой?

— Нет. Что-то новомодное?

— Наоборот, разработана в Италии в начале прошлого века. Позволяет воспитывать детей без насилия над личностью.

— Без насилия? Это хорошо. Захаров, ты телефончик-то моего адвоката не потерял? Как там его зовут, забыл…

— Не потерял. Но он больше не работает.

— Что, правда что ли? Странно… Ну ладно, я тебе ещё кого-нибудь подыщу. Тем более что шансы твои отсудить Стёпку растут — вон, и педагог теперь под боком. Ладно, господа, вы обживайтесь, а мне ехать надо. Наталья Борисовна вам поможет, чай накрыть или ещё чего. Кажется, они с вашей мамашей уже познакомились, — Петрысик кивнул в сторону женщин, увлечённо обсуждавших что-то возле увитых цветами шпалер. — Позвоните потом, договоримся, когда купчую оформлять будем.

Он поднялся из-за стола, неожиданно легко для своей грузной фигуры, и вскоре уехал, раскрыв ворота и мигнув на прощание красными стоп-сигналами своего «Лексуса».

— Слушай, и не такой уж он ужасный, как мне после твоего рассказа представилось, — смотрела вслед машине Людмила.

— Он изменился, — согласился Игорь. — И машину, кажется, тоже сменил.

— Игорь, а сколько стоит хорошая машина? — безмятежно спросила Людмила, наблюдая, как Стёпка стоит снаружи палатки и не даёт Соньке выбраться наружу.

— Смотря какая машина. Его «Лексус» — тысяч сто пятьдесят в долларах. «Тойота», как у меня была, тысяч на тридцать потянет.

— А какая тебе больше нравится? «Лексус»?

— Да ну его, этот «Лексус», там понтов больше, чем… Эй, постой, это ты к чему разговор завела?

— Просто так. Давай, купим тебе машину!

— Нет, — помрачнел Игорь.

— Почему?

— Потому!

— Игорь, это не ответ. Почему ты не хочешь, чтобы мы купили тебе машину. Тебе понравилось ездить в метро? Нет? А почему ты тогда злишься?

— Да потому что я не жигало! — последнее слово он выкрикнул, и в воздухе повисла пауза.

— Папа, а кто такой жигало? — встрял любопытно Стёпка, бросив караулить у палаточного лаза. Такого слова он ещё не слышал.

— Это такой глупый мужчина, который думает, что женщина покупает его любовь за деньги, — спокойно объяснила Людмила.

— За деньги? Любовь? — Стёпка окончательно запутался. Про деньги он знал — на них продают мороженое и билеты в кино, и книжки с картинками, и игрушки всякие. Про любовь тоже что-то такое слышал — это, вроде бы, когда люди сначала целуются, а потом женятся. Но одно с другим в его голове не сходилось.

— Стёп, а ты не хочешь Соне двор показать? — спросила Людмил. — И другие свои игрушки тоже?

— Пошли? — бросил свои раздумья и развернулся к новой подружке обрадованный Стёпка. — Там, за домом у меня качели есть! Пошли качаться!

Сонька хотела сказать что-то сердитое, потом взглянула на материно просящее лицо и сменила гнев на милость.

— Ладно, пошли. Но если ты опять будешь вредничать, как только что вредничал возле палатки, я больше никогда в жизни не стану с тобой играть!

— Не буду, Соня, правда, не буду! — пообещал Стёпка, взял её за руку и потянул к своим качелям.

— Я не думаю, что ты покупаешь мою любовь, — остыл Игорь.

— Тогда почему ты отказываешься участвовать в моих делах? — склонила голову к плечу Людмила.

— Я не отказываюсь, — сердито ответил Игорь.

— Тогда помогай. Ты же видишь, я ничего не смыслю в управлении финансами. Если бы не ты, я бы переплатила за дом двести тысяч долларов.

— Это другое, — не сдавался он. — Если ты будешь вот так отдавать мне деньги, я начну себя чувствовать содержанцем!

— Ну, хорошо, — рассмеялась она. — Если так твоим комплексам будет легче, можешь считать, что машину я покупаю себе на день рождения на сэкономленные от покупки дома деньги, и доверяю тебе быть её водителем! Так ты согласен?

— Людка, с тобой не соскучишься, — расхохотался Игорь. — Теперь я, значит — твой личный водитель?

— Ага, личный, — согласилась Людмила. — И вообще, давай уже придумаем, что с деньгами делать. А то без тебя я всё тёткино наследство по ветру пущу. Давай откроем какой-нибудь бизнес, что ли.

— А какой бизнес? — он улыбался, любуясь её деловым видом и чувствуя себя глупым упрямцем.

— Семейный, конечно, — посмотрела она на него хитренько. — Будет у нас с тобой семейная компания «Муж на час»! Или ты уже передумал на мне жениться?

— Не передумал.

Он помолчал, собираясь с мыслями и чувствуя, как его подхватывает каким-то потоком, и выпалил, словно выпуская этот поток наружу.

— Люда, выходи за меня! Мне, оказывается, жутко надоело быть мужем на час. Хочу стать мужем на-все-гда!

Он схватил Людмилу за руки и закружил по газону.

— На-всег-да!

— Хорошо, хорошо, я поняла, навсегда, я согласна! — хохотала она. — Ой, закружил совсем, упаду ведь!

— Люда, Игорь, пойдёмте чай пить! — крикнула с веранды Галина Андреевна, а потом увидела, что им не до чаю и сказала невозмутимой Наталье Борисовне. — Ох, не по-людски это, с новым мужчиной миловаться, в трауре ведь… Хотя пусть радуется, она с этим извергом двадцать лет как в трауре прожила!

— Как интересно, — оживилась Наталья Борисовна. — Что за траур? Расскажите! Давайте мы пока вдвоём почаёвничаем, всё равно Стёпушку сейчас за стол не усадить, он мороженого в кафе поел. Мы их с Сонюшкой попозже покормим.

Женщины скрылись в комнате и не видели, как из-за террасы выбежал Стёпка.

— Не догонишь! Не догонишь!

А вслед за ним раскрасневшаяся весёлая Сонька.

— А вот и догоню! Догоню!

И тут оба они встали, как вкопанные, увидев, что родители кружатся, взявшись за руки, на зелёной траве.

Людмила так кружилась с подружками в далёком счастливом детстве. Подхватишь друг друга под локотки, откинешься назад до предела, разгонишься, ловя общее пространство, и мир вокруг сливается пестрой каруселью. И приобретает цвет глубокого, абсолютного счастья.

Игорь так кружился с мамой. Они однажды летом, таким же тёплым солнечным днём уехали куда-то в выходные на электричке и вышли к каким-то прудам. Пруды были замечательные, чистые, отражавшие в себе небо с облаками. Мама тогда была весёлой, смеялась и плела венок из диких колосков. И когда Игорь наплавался до одури и разлёгся загорать на нагревшемся покрывале, она вдруг затормошила его, защекотала. А когда он вскочил на ноги, мама взяла его вот так же под локотки и закружила на берегу. И он, откинувшись до предела, перебирал босыми ногами и кричал от избытка эмоций и чувствовал, что их с мамой подхватил восхитительный водоворот. Ещё чуть — оторвутся от земли и поднимутся к высокому солнечному небу.

Он и сейчас закинул голову кверху, словно собирался взлететь вместе с Людмилой в чистое голубое небо. И почти не слышал, как рядом с ними прыгают абсолютно одуревшие от новых впечатлений дети.

Москва. 2007 г.