Мы должны прощать наших врагов,

но не прежде, чем их повесят[1]

Генрих Гейне

Проклятый туман. Лезет в глаза, так что видно не больше чем на несколько шагов вперёд. Лезет в уши, так что ничего не слышно, а если и слышно, то непонятно, откуда идёт звук. Забивает нос, так что не чуешь ничего, кроме сырости и влаги. Чёртов туман. Для разведчика это проклятие.

Несколько дней назад они перешли Белую реку, покинули Север и вошли в Инглию, и теперь Ищейка всё время нервничал. Вести разведку на незнакомой земле, во время войны, которая на самом деле их не касалась. Все парни нервничали. Кроме Тридуба никто не бывал за пределами Севера. Может, ещё кроме Молчуна. Тот не рассказывал, где бывал.

Они прошли мимо нескольких сожжённых ферм, мимо деревни, которую покинули люди. Здания Союза, большие и прямоугольные. Видели следы лошадей и людей. Много следов, но никогда самих людей. Впрочем, Ищейка знал, что Бетод неподалёку — его армия разбредалась по стране, чтобы жечь города, красть еду, убивать людей. Вредят, как только могут. У Бетода разведчики повсюду. Если он поймает Ищейку или кого-то из парней, они вернутся в грязь, и не быстро. Кровавый крест, головы на пиках, и всё такое, тут уж как пить дать.

Если их поймает Союз, они тоже помрут, скорее всего. В конце концов, это война, а народ на войне не сильно разбирается. Вряд ли Ищейке стоило ожидать, что южане станут тратить время и выяснять, дружественный это северянин, или враждебный. Да уж, жизнь полна опасностей. Этого хватало, чтобы все занервничали, а сам он и в лучшие времена был из нервных.

Так что нетрудно понять, отчего туман был ему как соль на рану, так сказать.

От всех этих ползаний во мраке ему захотелось пить, так что он пробрался через грязный кустарник, туда, где слышал журчание реки. Встал на колени на берегу реки. Кругом сплошной ил, гнилые палые листья, но Ищейка считал, что от ила разницы никакой не будет — он и так уже испачкался настолько, насколько вообще возможно. Зачерпнул руками воды и выпил. Из-за деревьев дул ветерок, который то развеивал туман, то снова приносил. И тогда Ищейка его увидел.

Он лежал на животе, ноги в реке, туловище на берегу. Они некоторое время смотрели друг на друга, оба потрясённые и ошарашенные. Из его спины торчала длинная палка. Сломанное копьё. Только тогда Ищейка понял, что это труп.

Он выплюнул воду и отполз, тщательно осматривая всё вокруг, чтобы никто не подкрался и не воткнул ему клинок в спину. Труп принадлежал человеку примерно двух дюжин лет от роду. Светлые волосы, бурая кровь на серых губах. Насквозь промокшая подбитая куртка, какую носят под кольчугой. Значит, боец. Может, солдат, который отстал от своих и получил копьё в спину. Уж точно из Союза, но теперь, мёртвый, он не казался Ищейке таким уж необычным. Любой труп выглядит очень похоже на другие.

— Великий Уравнитель, — прошептал Ищейка сам себе, раз уж он был в задумчивом настроении. Так её называют горцы. Смерть, да. Уравнивает все различия. Названные и ничтожества, южане и северяне. В конце Великий Уравнитель хватает всех, и к каждому человеку относится одинаково.

Похоже, этот был мёртв не больше пары дней. Значит, кто бы его ни убил, он всё ещё мог быть неподалёку, и от этого Ищейка разволновался. Теперь туман казался полным звуков. Может, это сотня карлов сидит незаметно в засаде. Может, просто речка плещет по берегам. Труп остался в реке, а Ищейка крадучись убрался в лес, перебегая от одного выступавшего из серой мглы дерева к другому.

И чуть не споткнулся о следующего покойника, который лежал на спине, раскинув руки, наполовину скрытый под листьями. Ищейка прошёл мимо другого, который стоял на коленях с парой стрел в боку: лицо в грязи, задница кверху. В смерти нет никакого достоинства, вот уж точно. Ищейка заспешил — ему хотелось побыстрее вернуться к остальным, рассказать, что видел. Хотелось поскорее убраться от трупов.

Конечно, трупов он повидал немало, более чем достаточно, но ему всегда рядом с ними было не по себе. Легко превратить человека в мертвеца. Ищейка и сам знал тысячу способов. Но как только дело сделано, пути назад уже нет. В одну минуту он человек, полный надежд, мыслей и мечтаний. Человек, у которого есть друзья, семья и родина. А в следующую — он уже грязь. От этого Ищейка стал вспоминать все стычки, все битвы и сражения, в которых участвовал. Думал о том, как ему повезло, что он всё ещё дышит. Тупо повезло. Думал, что везение может и закончиться.

И вот он уже почти бежал. Неосторожно. Ломился сквозь туман, как неопытный мальчишка. Не выжидая, не принюхиваясь, не прислушиваясь. Названному вроде него, разведчику, исходившему весь Север, не стоило так себя вести, но нельзя же быть настороже всё время. Он не заметил, как это случилось.

Что-то сильно ударило его в бок и сбросило в канаву прямо лицом вниз. Он поднялся, но кто-то пинком сбил его наземь. Ищейка боролся, но кем бы ни был этот ублюдок, он оказался ужасно сильным. Ищейка ещё не понял, что происходит, а уже валялся спиной в грязи, и винить тут можно было только себя. Себя, трупы, и туман. Его за шею схватила рука и начала сжимать горло.

— Грргх, — прохрипел он, цепляясь за эту руку и думая, что настал его последний час. Думая, что все его мечты стали грязью. Великий Уравнитель наконец пришёл за ним….

А потом пальцы перестали сжиматься.

— Ищейка? — сказал кто-то ему на ухо, — это ты?

— Гррргх.

Рука отпустила горло, и Ищейка втянул воздух. Почувствовал, что его тащат за куртку.

— Ни хера себе, Ищейка! Я ж чуть не убил тебя! — Он хорошо знал этот голос. Чёрный Доу, падла. Ищейка злился, оттого что его чуть не задушили насмерть, и по-дурацки радовался, что всё ещё был жив. Он слышал, как Доу смеётся над ним. Жёстким смехом, будто ворона каркала. — Ты как?

— Встречали меня и потеплее, — прохрипел Ищейка, всё ещё изо всех сил стараясь вдохнуть.

— Считай себя везунчиком, я мог встретить и похолоднее. Намного холоднее. Я принял тебя за разведчика Бетода. Я-то думал, ты был вон там, в долине.

— Как видишь, — прошептал он, — нет. Где остальные?

— На холме, над ебучим туманом. Осматриваются.

Ищейка кивнул в ту сторону, откуда пришёл.

— Там трупы. Куча трупов.

— Куча, значит? — спросил Доу, словно сомневался, что Ищейка знает, как выглядит куча трупов. — Ха!

— Ага, во всяком случае, немало. Мёртвые солдаты Союза, похоже. Видимо, там был бой.

Чёрный Доу снова рассмеялся.

— Бой? Ты так думаешь? — Ищейка не понял, что он имеет в виду.

В замке лорд-губернатора Инглии было холодно. Холодная штукатурка на высоких стенах, холодные каменные плиты на полу, и в зияющем камине — ничего, кроме холодной золы. Единственным украшением был висевший на стене огромный гобелен с вышитым на нём золотым солнцем Союза и скрещенными молотками Инглии в центре.

Поникший лорд-губернатор Мид сидел на жёстком стуле за громадным пустым столом, уставившись в никуда. Его правая рука вяло держала ножку винного кубка. Лицо бледное и ввалившееся, парадная мантия помятая и запятнанная, а тонкие белые волосы всклокочены. Майор Вест, рождённый и выросший в Инглии, часто слышал, что Мида считали сильным руководителем, великим человеком, неутомимым защитником этой провинции и её жителей. Теперь же он выглядел, как оболочка человека, раздавленного тяжестью огромной парадной цепи — пустой и холодный, как его зияющий камин.

Температура была низкой, но настроение — ещё прохладнее. Лорд-маршал Берр стоял посередине, широко расставив ноги и так крепко сцепив руки за спиной, что побелели костяшки пальцев. Майор Вест стоял рядом с ним, неподвижно, как бревно, опустив голову и жалея, что снял свой плащ. Здесь, наверное, было холоднее, чем снаружи, и погода была промозглой, даже для осени.

— Выпьете вина, лорд-маршал? — пробормотал Мид, не поднимая головы. В этом огромном пространстве его голос казался слабым и гнусавым. Вест подумал, что видит пар от дыхания старика.

— Нет, ваша милость. Не выпью. — Берр хмурился. Вест сказал бы, что хмурился он постоянно уже месяц или два. Казалось, у маршала не было никаких других выражений лица. Он хмурился от надежды, хмурился от удовольствия, хмурился от удивления. Сейчас он хмурился от сильнейшего гнева. Вест нервно переступил с ноги на ногу, чтобы разогнать кровь, и пожалел, что он не где-нибудь в другом месте.

— А что насчет вас, майор Вест? — прошептал лорд-губернатор. — Выпьете вина? — Вест открыл рот, чтобы отказаться, но Берр перебил его.

— Что случилось? — прорычал он, и скрежет его жёстких слов отразился от холодных стен, прокатившись эхом под холодными потолочными балками.

— Что случилось? — Лорд-губернатор встряхнулся и повернул в сторону Берра запавшие глаза, словно видел его впервые. — Я потерял своих сыновей. — Он схватил дрожащей рукой свой кубок и осушил до дна.

Вест увидел, что Берр ещё сильнее сцепил руки за спиной.

— Я сочувствую вашей утрате, ваша милость, но я имел в виду ситуацию в целом. Я говорю о Чёрном Колодце.

Казалось, Мид вздрогнул от одного упоминания этого места.

— Там была битва.

— Там была резня! — рявкнул Берр. — Каковы ваши объяснения? Разве вы не получили приказы короля? Собрать всех солдат, что сможете, обеспечить людьми укрепления, ждать подкреплений? Ни при каких условиях не рисковать и не вступать в бой с Бетодом!

— Королевские приказы? — Лорд-губернатор скривил губы. — Вы хотите сказать, приказы Закрытого Совета? Я их получил. Я их прочитал. Я их обдумал.

— А потом?

— Я их порвал.

Вест слышал, как лорд-маршал тяжело дышит носом.

— Вы их… порвали?

— Сотню лет я и моя семья правили Инглией. Когда мы сюда пришли, здесь не было ничего. — Мид, говоря это, гордо поднял подбородок и выпятил грудь. — Мы укротили природу. Мы расчистили леса, проложили дороги, построили фермы, шахты и города, которые обогатили весь Союз!

Глаза старика заблестели. Теперь он казался выше, храбрее, сильнее.

— Люди этой земли ищут защиты у меня, прежде чем смотреть за море! Неужели я должен был позволить этим северянам, этим варварам, этим животным безнаказанно скакать по моим землям? Уничтожать великие деяния моих предков? Грабить, жечь, насиловать и убивать, как им вздумается? Неужели я должен был сидеть за своими стенами, пока они предают Инглию мечу? Нет, маршал Берр! Только не я! Я собрал всех людей, вооружил их, и послал встретить дикарей в битве, поставив во главе трёх своих сыновей. Что ещё я мог сделать?

— Исполнять ёбаные приказы! — вскричал Берр изо всех сил. Вест потрясённо уставился на него, оглушительное эхо всё ещё звенело у него в ушах.

Мид дёрнулся, потом разинул рот, а потом его губа задрожала. Из глаз старика потекли слёзы, и его тело снова обмякло.

— Я потерял сыновей, — прошептал он, уставившись в пол. — Я потерял сыновей.

— Мне жаль ваших сыновей, и всех остальных, чьи жизни вы отдали понапрасну, но мне не жаль вас. Вы сами навлекли это на себя. — Берр поморщился, сглотнул и потёр живот. Медленно подошёл к окну и посмотрел на холодный серый город. — Вы бездумно угробили свои силы, и теперь я вынужден отдать часть своих войск, чтобы защищать ваши города и крепости. Тех, кто выжил у Чёрного Колодца, и всех остальных, кто вооружён и может сражаться, вы передадите под моё командование. Нам понадобится каждый человек.

— А я? — пробормотал Мид, — Наверное, эти псы в Закрытом Совете уже воют, требуя моей крови?

— Пусть воют. Вы нужны мне здесь. Беженцы идут на юг, спасаются от Бетода, или от страха перед ним. Вы в последнее время выглядывали в окно? Остенгорм переполнен ими. Вокруг стен тысячные толпы, и это только начало. Вы обеспечите им существование и эвакуацию в Срединные земли. Тридцать лет ваши люди приходили к вам за защитой. Она им по-прежнему нужна.

Берр повернулся обратно в комнату.

— Вы предоставите майору Весту список тех, кто ещё на что-то годен. Что касается беженцев, то им нужна еда, одежда и кров. Приготовления к эвакуации должны начаться незамедлительно.

— Незамедлительно, — прошептал Мид. — Незамедлительно, разумеется.

Берр быстро глянул на Веста из-под тяжёлых бровей, глубоко вздохнул и зашагал к двери. Когда он вышел, Вест посмотрел назад. Лорд-губернатор Инглии всё ещё сидел, сгорбившись, на стуле в своем пустом замерзающем зале, обхватив голову руками.

Глокта тщательно сложил письмо и положил обратно в карман, снова проверив, что указ короля всё ещё на своём месте. Проклятая бумажка. Большой документ тяжким грузом лежал в плаще с тех пор, как Глокта получил его от архилектора. Он вытащил указ и повертел в руках, золотой лист на большой красной печати блестел в лучах жесткого солнца. Одна бумажка, а стоит дороже золота. Бесценная. С ней я буду говорить от имени короля. Я самый могущественный человек в Дагоске, выше даже самого лорд-губернатора. Все должны слушаться меня и подчиняться. По крайней мере, пока я жив.

Путешествие выдалось не из приятных. Корабль оказался маленьким, а круг Морей всю дорогу штормило. Каюта Глокты была крошечной, жаркой и тесной, как печь. Печь, которую качает весь день и всю ночь. Он то пытался съесть овсянку из вечно скачущей миски, то извергал те крошечные порции, которые удалось проглотить раньше. Но, по крайней мере, в трюме не было риска подвернуть свою бесполезную ногу и вывалиться за борт в море. Да, путешествие выдалось не из приятных.

Но теперь оно закончилось. Корабль скользил среди переполненных причалов к месту швартовки. Моряки уже возились с якорем и кидали канаты на пристань. А вот и сходня спускается с корабля на пыльный берег.

— Ладно, — сказал практик Секутор. — Я собираюсь найти себе выпивку.

— Найди покрепче, но потом отыщи меня. Завтра у нас есть работа. Много работы.

Секутор кивнул, длинные волосы качнулись вдоль тонкого лица.

— О, я живу, чтобы служить. — Не знаю, для чего ты живёшь, но сомневаюсь, что ради этого. Практик не спеша пошёл прочь, немелодично насвистывая, с грохотом спустился по сходне на пристань и скрылся между бурыми пыльными зданиями.

Глокта с немалым беспокойством посмотрел на узкую доску, перехватил рукоять трости и коснулся языком пустых дёсен, собираясь с духом, чтобы ступить на неё. Поистине, акт самоотверженного героизма. На миг он подумал, что мудрее было бы переползти сходню на животе. Это снизит вероятность смерти в воде, но вряд ли будет пристойно, не так ли? Внушающий ужас наставник Инквизиции города, ползёт на брюхе в свои новые владения?

— Подать руку? — практик Витари искоса смотрела на него, опираясь на корабельный поручень. Рыжие волосы торчали на её голове, как шипы чертополоха. Казалось, она провела всё путешествие, нежась на открытом воздухе, словно ящерица, не обращая внимания на качку корабля, и наслаждаясь сокрушающей жарой настолько же, насколько Глокта её ненавидел. Сложно было судить о выражении лица практика под чёрной маской. Но готов поспорить, она улыбается. Несомненно, уже готовит свой первый отчёт архилектору: "Калека большую часть путешествия провёл в трюме, блевал. Когда мы прибыли в Дагоску, его пришлось стаскивать на берег вместе с грузом. Он уже стал посмешищем…"

— Разумеется нет! — отрезал Глокта, нетвёрдо ступая на доску с таким видом, словно каждое утро рисковал своей жизнью. Сходня опасно закачалась, как только Глокта поставил на неё правую ногу, и он болезненно осознал, насколько далеко внизу плещется по скользким камням причала серо-зелёная вода. Возле доков найдено плавающее тело…

Но в конце концов ему удалось прохромать по сходне без происшествий, волоча за собой свою ногу. Он почувствовал абсурдный приступ гордости, когда добрался до пыльных камней доков и, наконец, снова ступил на твёрдую землю. Смешно. Можно подумать, что я уже победил гурков и спас город, а не просто проковылял три шага. Вдобавок ко всем бедам, теперь, когда он привык к постоянной качке корабля, от неподвижности суши голова закружилась, живот скрутило, да и солёная вонь гнили прожаренных на солнце доков только усиливала тошноту. Он заставил себя сглотнуть горькую слюну, закрыл глаза и повернул лицо к безоблачному небу.

Чёрт, а тут жарко. Глокта уже забыл, как жарко бывает на Юге. Год уже шёл к концу, а солнце палило, и он потел под своим длинным чёрным плащом. Одежда Инквизиции отлично подходит для внушения ужаса подозреваемым, но, боюсь, она плохо приспособлена для жаркого климата.

Практику Инею было даже хуже. Громадный альбинос укрыл каждый дюйм своей молочной кожи, даже натянул чёрные перчатки и широкополую шляпу. Он смотрел в яркие небеса, несчастно и подозрительно прищурив розовые глаза. Широкое белое лицо вокруг чёрной маски было покрыто каплями пота.

Витари искоса глянула на них.

— Вам двоим неплохо бы почаще выходить наружу, — пробормотала она.

На конце пристани их ждал человек в чёрной инквизиторской одежде. Он держался поближе к тени от ветхой стены, но всё равно сильно потел. Высокий, костлявый мужчина с выпученными глазами и покрасневшим облупившимся от солнца крючковатым носом. Встречающая делегация? Судя по её размерам, встречи со мной здесь вовсе не желают.

— Я Харкер, главный инквизитор города.

— Были, до моего прибытия, — отрезал Глокта. — Сколько ещё вас здесь?

Инквизитор нахмурился.

— Четыре инквизитора и около двадцати практиков.

— Маловато людей, чтобы оберегать от государственной измены такой большой город.

Харкер нахмурился ещё сильнее.

— Мы всегда справлялись. — О, и в самом деле. Если не считать потерю вашего наставника, конечно. — Это ваш первый визит в Дагоску?

— Я провёл некоторое время на Юге. — Лучшие дни жизни и худшие. — Во время войны я был в Гуркхуле. Видел Ульриох. — В руинах, после того, как мы его сожгли. — Два года провёл в Шаффе. — Если считать императорские тюрьмы. Два года в кипящей жаре и сокрушающей темноте. Два года в аду. — Но в Дагоске не бывал.

— Хм, — без особого выражения фыркнул Харкер. — Ваши покои располагаются в Цитадели. — Он кивнул в сторону огромной скалы, которая высилась над городом. Ну разумеется, где же ещё. В самой верхней части самого высокого здания, не сомневаюсь. — Я покажу дорогу. Лорд-губернатор Вюрмс и его совет будут рады встретиться с новым наставником. — Он отвернулся, слегка помрачнев. Думаешь, что это место должно быть твоим, а? С радостью тебя разочарую.

Харкер быстрым шагом направился в город. Практик Иней тащился рядом с ним, сгорбив тяжёлые плечи и прячась в каждую тень, словно солнце бросало в него маленькие дротики. Витари ходила зигзагами по пыльной улице, как будто это была танцевальная площадка, заглядывала в окна и в узкие боковые улочки. Глокта упрямо шаркал позади, и его левая нога уже начинала гореть от напряжения.

"Калека прошаркал всего три шага по городу и упал лицом вниз, так что остальную дорогу его пришлось нести в носилках. Он завывал, как недорезанный поросёнок, и умолял дать ему воды, пока остальные горожане, устрашать которых он был послан, смотрели, онемев…"

Он поджал губы и вонзил оставшиеся зубы в пустые дёсны, заставив себя не отставать от остальных. Ручка трости впивалась ему в ладонь, а позвоночник мучительно щёлкал при каждом шаге.

— Это Нижний Город, — проворчал Харкер через плечо, — здесь размещается коренное население.

Огромные, бурлящие, пыльные, вонючие трущобы. Здания здесь были жалкими и ветхими: шаткие одноэтажные лачуги, покосившиеся кучи не до конца обожжённых глинобитных кирпичей. Все люди были темнокожими, бедно одетыми и с голодными глазами. Костлявая женщина пристально посмотрела на них из дверного прохода. Одноногий старик проковылял на кривых костылях. Оборванные дети носились по узкой улочке между кучами отбросов. В воздухе стояла тяжелая вонь гнили и непрочищенной канализации. Или тут вообще нет канализации. Повсюду жужжали мухи. Жирные, злые мухи. Единственные существа, которые здесь процветают.

— Если бы я только знал, какое это очаровательное место, — заметил Глокта, — то приехал бы раньше. Похоже, жителям Дагоски неплохо жилось после присоединения к Союзу?

Харкер не заметил иронии.

— Действительно, неплохо. За то короткое время, пока гурки контролировали город, они забрали в рабство многих выдающихся горожан. А теперь, под властью Союза, туземцы поистине вольны трудиться и жить как им угодно.

— Поистине свободны, да? — Значит, так и выглядит свобода. Глокта посмотрел на группу угрюмых местных жителей, столпившихся у лавки со скудным выбором полусгнивших фруктов и потрохов, вокруг которых летали мухи.

— Ну, в основном. — Харкер нахмурился. — Когда мы только прибыли, Инквизиции пришлось устранить нескольких смутьянов. А ещё три года назад эти неблагодарные скоты подняли восстание. — И это после того, как мы позволили им свободно жить в своём городе на правах животных? Потрясающе. — Разумеется, мы одержали над ними верх, но они нанесли немалый ущерб. После этого туземцам было запрещено хранить оружие или входить в Верхний Город, где живёт большинство белых. С тех пор всё тихо. Это показывает, что с дикарями твёрдая рука — самое эффективное средство.

— Для дикарей, они построили весьма впечатляющие оборонительные сооружения.

Перед ними город прорезала высокая стена, отбрасывавшая длинную тень на грязные здания трущоб. Перед ней недавно вырыли широкую канаву и обнесли заострёнными кольями. Через канаву к высоким воротам вёл узкий мост, установленный между высокими башнями. Тяжёлые двери были открыты, но перед ними стояла дюжина мужчин: потные солдаты Союза в стальных шлемах и подбитых кожаных куртках; жёсткое солнце блестело на их мечах и копьях.

— Ворота хорошо охраняются, — задумчиво проговорила Витари. — С учётом того, что они внутри города.

Харкер нахмурился.

— После восстания местным разрешается входить в Верхний Город только по допускам.

— И у кого есть допуск? — спросил Глокта.

— У некоторых искусных ремесленников, которые до сих пор работают на гильдию торговцев пряностями. Но в основном у слуг, работающих в Верхнем Городе и в Цитадели. У большинства живущих здесь граждан Союза есть слуги из туземцев, а у некоторых и по нескольку.

— Но местные жители тоже ведь являются гражданами Союза?

Харкер скривил губу.

— Как скажете, наставник, но им нельзя доверять, и это факт. Они думают не как мы.

— Неужели? — Если они вообще думают, то, по сравнению с таким дикарём, как ты, это уже прогресс.

— Все эти смуглые — отбросы. Гурки, дагосканцы, всё едино. Убийцы и воры, по большей части. Лучше всего прижать их хорошенько и не отпускать. — Харкер сердито посмотрел на раскалённые трущобы. — Если что-то пахнет говном, и на цвет как говно, то, скорее всего, это говно. — Он повернулся и пошёл по мосту.

— Какой очаровательный, просвещённый человек, — пробормотала Витари. Ты читаешь мои мысли.

За воротами начинался другой мир. Под палящим солнцем сияли величественные купола, изящные башенки, мозаики цветного стекла и колонны белого мрамора. Улицы были широкими и чистыми, а особняки — в хорошем состоянии. На чистых площадях росло даже несколько чахлых пальм. Люди здесь были лоснящиеся, хорошо одетые и белокожие. Если не считать сильного загара. Среди них виднелось несколько тёмных лиц — эти держались в стороне и опускали глаза вниз. Это те везунчики, которым дозволено прислуживать? Как они, должно быть, рады, что мы в Союзе не терпим рабства.

За уличными звуками Глокта слышал сильный гул, словно звуки битвы вдалеке. Чем дальше он волочил свою ноющую ногу по Верхнему Городу, тем гул становился громче, и высшей яростной точки достиг, когда они вышли на широкую площадь, забитую от края до края ошеломительной толпой. Здесь были люди из Срединных земель, Гуркхула и Стирии, узкоглазые жители Сулджука, светловолосые граждане Старой Империи, и даже забравшиеся так далеко от дома бородатые северяне.

— Торговцы, — проворчал Харкер. Судя по виду, все торговцы мира. Они толпились вокруг заваленных товарами прилавков, вокруг огромных весов для взвешивания ткани, вокруг грифельных досок с названиями и ценами, написанными мелом. Люди орали, брали взаймы и торговались на всевозможных языках, вскидывали руки в странных жестах, толкались, тянули и указывали друг на друга. Они нюхали коробки со специями и палочки благовоний, щупали рулоны ткани и доски редкого дерева, мяли фрукты, кусали монеты, разглядывали через увеличительные стёкла блестящие камни. Тут и там через толпу пробирались местные носильщики, согнувшись пополам под тяжёлым грузом.

— Торговцы пряностями со всего получают свою долю, — пробормотал Харкер, нетерпеливо проталкиваясь через гомонящую толчею.

— Куш, должно быть, немалый, — сказала Витари себе под нос. Очень даже немалый, могу себе представить. Достаточный, чтобы бросить вызов гуркам. Достаточный, чтобы весь город держать в плену. Людей убивали за гораздо, гораздо меньшее.

Пробираясь по площади, Глокта корчил гримасы и огрызался — на каждом шагу его толкали, пихали и больно задевали. И лишь выбравшись, наконец, из толпы с другой стороны, он понял, что стоят они в тени огромного прекрасного здания: высоко над толпой вздымались арка за аркой, купол за куполом. В небо на каждом углу поднимались изящные, тонкие, хрупкие шпили.

— Великолепно, — пробормотал Глокта, выпрямляя спину и, прищурившись, глянул вверх. В полуденном свете на чистый белый камень было почти больно смотреть. — Видя такое, кто-то мог бы почти поверить в Бога. — Вот только этот кто-то не настолько глуп.

— Хм, — усмехнулся Харкер. — Раньше местные тысячами молились здесь, отравляя воздух своими проклятыми песнопениями и суевериями. Разумеется, пока не было подавлено восстание.

— А сейчас?

— Наставник Давуст запретил им. Как и всё прочее в Верхнем Городе. Теперь храм используют торговцы пряностями в качестве дополнительных площадей рынка — покупают, продают и так далее.

— Хм. — Какое достойное применение. Храм денег. Наша собственная маленькая религия.

— Кроме того, кажется, часть помещений использует какой-то банк.

— Банк? Какой банк?

— Такими делами заведуют торговцы пряностями, — нетерпеливо ответил Харкер. — Валинт и что-то там…

— Балк. Валинт и Балк. — Итак, кое-кто из старых знакомых оказался здесь раньше меня. Следовало догадаться. Эти мерзавцы повсюду. Везде, где есть деньги. Он пристально посмотрел на кишащий рынок. А денег здесь немало.

Дорога всё круче поднималась вверх: они начали взбираться на огромную скалу. Улицы были построены на террасах, высеченных в иссохшем склоне. Глокта с трудом пробирался по жаре, опираясь на трость и кусая губу от боли в ноге. Ему хотелось пить, как собаке, и пот сочился из каждой поры. Глокта тащился позади Харкера, который и не подумал замедлить шаг. И будь я проклят, если собираюсь его попросить.

— Над нами Цитадель. — Инквизитор махнул рукой в сторону массива зданий с отвесными стенами, куполами и башнями на самом верху бурой скалы, высоко над городом. — Когда-то там была резиденция туземного короля, но теперь она служит административным центром Дагоски и даёт приют некоторым самым важным гражданам. Внутри здание гильдии торговцев пряностями и городской Дом Вопросов.

— Вот это вид, — пробормотала Витари.

Глокта повернулся и прикрыл глаза рукой. Перед ними раскинулась Дагоска — почти что остров. Вниз по склону уходил Верхний Город: аккуратная сетка аккуратных домов с длинными прямыми дорогами между ними, с жёлтыми пальмами и широкими площадями. За длинной изогнутой стеной раскинулась пыльная бурая мешанина трущоб. И вдалеке над ними высились мерцающие в дымке мощные внешние стены[4], перегораживающие узкий скалистый перешеек, который соединял город с материком. С одной стороны от него виднелось синее море и синяя гавань с другой. Говорят, это самые мощные защитные сооружения в мире. Интересно, не придётся ли нам вскоре проверить это горделивое хвастовство?

— Наставник Глокта? — Харкер прочистил горло. — Лорд-губернатор и его совет ждут.

— Значит, подождут ещё немного. Мне интересно узнать, каких успехов вы добились в деле исчезновения наставника Давуста. — В конце концов, будет весьма неприятно, если нового наставника постигнет та же участь.

Харкер нахмурился.

— Ну… успехи имеются. Я не сомневаюсь, что виноваты туземцы. Они всё время плетут заговоры. Несмотря на меры, которые Давуст предпринял после восстания, многие из них всё равно не знают своего места.

— Поразительно.

— Это самая что ни на есть правда, поверьте. В ту ночь, когда исчез наставник, в его покоях было трое слуг. Я их допросил.

— И что вы выяснили?

— Пока ничего, к сожалению. Они оказались чрезвычайно упрямыми.

— Тогда давайте допросим их вместе.

— Вместе? — Харкер облизал губы. — Я не знал, что вы лично захотите их допрашивать, наставник.

— Теперь знаете.

— Ошибки прошлого, — нараспев и очень напыщенно произнёс Байяз, — не должны повторяться. Поэтому правильное обучение должно быть основано на глубоком понимании истории.

Джезаль позволил себе неровно вздохнуть. Почему на всей земле старик выбрал для просвещения именно его, было за пределами его понимания. Похоже, из-за старческого слабоумия у него разыгралось непомерное самомнение. В любом случае, Джезаль был непоколебим в своей решимости не учиться ровным счётом ничему.

— … да, история, — задумчиво говорил маг, — в Халцисе истории немало…

Джезаль глянул по сторонам, и ничто не произвело на него никакого впечатления. Если история — это всего лишь возраст, то Халцис, древний город-порт Старой Империи, определённо был ею богат. Если же история это нечто бо́льшее: великолепие, слава и всё то, что шевелит кровь — тогда в Халцисе её, очевидно, не наблюдалось.

Несомненно, город был тщательно спланирован: широкие прямые улицы располагались так, чтобы открывать путешественнику величественные виды. Но то, что когда-то и было гордыми городскими пейзажами, теперь превратилось в панорамы разложения. Отовсюду заброшенные дома, пустые окна, и дверные проёмы печально взирали на развороченные площади. Путешественники проходили мимо переулков, задыхавшихся от сорняков, мусора и гниющих досок. Половина мостов через медленную реку обвалилась, и их никто не чинил. Половина задушенных плющом деревьев на широких улицах умерла и засохла.

Здесь не было ничего похожего на ту полноценную жизнь, которая в Адуе бурлила от доков и трущоб до самого Агрионта. Может, порой и казалось, что родина Джезаля кишит, шумит и разрывается от людей по швам, но, глядя на оборванных граждан Халциса, ковылявших по своему разлагавшемуся реликтовому городу, он не сомневался, какую атмосферу предпочитает.

— …мой юный друг, у вас будет много возможностей чему-то научиться в нашем путешествии, и я предлагаю вам ими воспользоваться. В особенности вашего внимания достоин мастер Девятипалый. Думаю, вы сможете многому у него научиться…

Джезаль чуть не задохнулся от удивления.

— У этой обезьяны?

— Эта, как вы говорите, обезьяна весьма известна на Севере. Там его называют Девять Смертей. От этого имени сильные мужчины переполняются страхом или храбростью, в зависимости от того, на какой они стороне. Боец и хитроумный тактик с непревзойдённым опытом. И кроме всего прочего, ему отлично известно, как говорить намного меньше того, что он знает. — Байяз глянул на него. — В отличие от некоторых других известных мне людей.

Джезаль нахмурился и сгорбился. Он не понимал, чему может научиться у Девятипалого, кроме того, пожалуй, как есть руками и неделями не мыться.

— Великий форум, — пробормотал Байяз, когда они вышли на широкое открытое пространство. — Пульсирующие сердце города. — Даже его голос звучал разочарованно. — Сюда жители Халциса приходили покупать и торговать, смотреть спектакли и слушать судебные дела, спорить о философии и политике. В Старое Время тут яблоку было негде упасть, до самого позднего вечера.

Теперь места было предостаточно. На обширной мощёной площади поместилось бы в пятьдесят раз больше той жалкой горстки людей, что там сейчас собралась. Огромные статуи, стоявшие по краям, были перепачканы и поломаны, и их грязные пьедесталы клонились под разными углами. В центре расположились несколько лавок, сбившихся в кучу, как овцы в холодную погоду.

— Тень прежней славы. И всё же, — и Байяз указал на потрёпанные скульптуры, — только эти обитатели нас здесь сегодня интересуют.

— Неужели? А кто это?

— Императоры давнего прошлого, мальчик мой, и у каждого своя история.

Джезаль внутренне застонал. У него и к истории своей-то страны был лишь преходящий интерес, что уж говорить об истории какого-то загнивающего болота на западной окраине мира.

— Их тут много, — пробормотал он.

— И это ещё далеко не все. История Старой Империи простирается на много веков.

— Наверное, поэтому её и называют старой.

— Не пытайтесь умничать со мной, капитан Луфар, вы для этого не достаточно умны. Пока ваши предки в Союзе бегали голышом, общались жестами и поклонялись грязи, здесь мой господин Иувин управлял рождением могучей страны — страны, которая по масштабам и богатствам, по знаниям и великолепию никогда не знала себе равных. Адуя, Талин, Шаффа — все они лишь тени изумительных городов, процветавших когда-то в долине великой реки Аос. Это колыбель цивилизации, мой юный друг.

Джезаль осмотрел жалкие статуи, трухлявые деревья и грязные, запущенные, поблекшие улочки.

— И что пошло не так?

— Падение чего-то великого никогда не имеет простых объяснений, но успеху и славе всегда сопутствуют упадок и позор. Там где есть и то и другое, закипает ревность. Зависть и гордыня мало-помалу ведут к ссорам, потом к вражде, а потом и к войнам. Две великие войны закончились ужасными катастрофами. — Он быстро шагнул к ближайшей статуе. — Но даже из катастроф можно извлечь уроки, мой мальчик.

Джезаль скорчил гримасу. Уроки были нужны ему не больше триппера, и он не хотел быть чьим-то мальчиком, но нежеланием старика было не отогнать.

— Великий правитель должен быть безжалостным, — проговорил Байяз. — Как только он осознает угрозу себе или своей власти, он должен действовать быстро, не оставляя места сожалениям. Например, нам нет нужны далеко ходить, вот император Шилла. — Маг поднял голову, разглядывая скульптуру перед собой, все черты которой полностью стёрлись от непогоды. — Когда он заподозрил своего казначея, что тот вынашивает планы на трон, он приказал немедленно предать его смерти, его жену и детей задушить, а его огромный особняк в Аулкусе сровнять с землёй. — Байяз пожал плечами. — И всё без малейших следов доказательств. Непомерное и жестокое действие, но лучше действовать слишком жестоко, чем слишком слабо. Лучше пусть все боятся, чем презирают. Шилла знал это. В политике нет места чувствам, понимаете?

— Я понимаю, что где бы в жизни я не оказался, всегда рядом окажется какой-нибудь старый еблан, который вздумает меня поучать. — Это Джезаль подумал, но не собирался говорить. Воспоминания о практике Инквизиции, который взорвался прямо у него на глазах, были всё ещё ужасно свежи в его памяти. Хлюпающий звук плоти. Капли горячей крови на лице. Он сглотнул и посмотрел на свои туфли.

— Понимаю, — пробормотал он.

Байяз продолжал нудить.

— Конечно, великий король не обязан быть тираном! Первой целью правителя должна стать любовь простолюдинов, поскольку её можно завоевать маленькими жестами, а длиться она может всю жизнь.

Каким бы опасным ни был старик, этого Джезаль уже не мог спустить. Ясно, что у Байяза нет практического опыта на политической арене.

— Какая польза от простолюдинов? Деньги, солдаты, власть — всё у знати.

Байяз закатил глаза к облакам.

— Слова ребенка, которого легко обмануть мошенничеством и ловкостью рук. Откуда у знати деньги, как не от налогов с крестьян, работающих на полях? Кто такие солдаты, как не сыновья и мужья из простонародья? Что даёт господам их власть? Только согласие их вассалов, и больше ничего. И когда крестьяне становятся поистине недовольными, эта власть может испариться с ужасающей скоростью. Возьмем, к примеру, императора Дантуса. — Он указал на одну из множества статуй, одна рука которой была отломана от плеча, а другая протягивала вперёд горсть мусора, пышно обросшего мхом. Без носа, на месте которого остался лишь грязный кратер, император Дантус приобрел выражение вечной смущённой растерянности, словно человек, застигнутый врасплох в уборной.

— Не было правителя, которого народ любил больше, — сказал Байяз. — К каждому человеку он относился как к ровне, и всегда отдавал половину доходов беднякам. Но знать сплела против него заговор — нашли ему замену из своих, захватили трон и бросили императора в тюрьму.

— Да ну? — проворчал Джезаль, глядя на полупустую площадь.

— Но люди не оставили своего возлюбленного монарха. Они вышли из своих домов и восстали, и их было не остановить. Некоторых заговорщиков вытащили из домов и повесили на улицах, остальные испугались и вернули Дантуса на трон. Так что, как видите, мой мальчик, любовь народа к правителю — лучший щит против опасностей.

Джезаль вздохнул.

— Я всегда предпочитаю поддержку лордов.

— Ха. Их любовь стоит дорого, и она переменчива, как ветер. Разве не доводилось вам, капитан Луфар, бывать в Круге Лордов во время заседания Открытого Совета? — Джезаль нахмурился. Возможно, в бормотании старика была крупица истины. — Ха. Такова любовь знати. Лучшее, что можно сделать, это разделять их и раздувать их зависть, заставлять соревноваться за маленькие знаки внимания и присваивать себе их успехи. И самое главное — следить, чтобы никто из них не стал слишком могущественным и не бросил вызов своему повелителю.

— А это кто? — одна статуя была значительно выше остальных. Впечатляющий с виду мужчина в зрелом возрасте с густой бородой и вьющимися волосами. Его лицо было красивым, но на губах застыло мрачное выражение, а гордое чело сморщилось от гнева. С таким шутки плохи.

— Это мой учитель, Иувин. Не император, но первый и последний советник для многих. Он построил Империю, и он же стал причиной её разрушения. Во многом великий человек, но и великие люди совершают великие ошибки. — Байяз задумчиво повертел в руках потёртый посох. — Уроки истории надо учить. Ошибки прошлого не должны повторяться. — Он немного помедлил. — За исключением случаев, когда другого выхода нет.

Джезаль потёр глаза и посмотрел на форум. Кронпринц Ладислав, быть может, и получил бы пользу от такой лекции, но Джезаль в этом сильно сомневался.

И ради этого его оторвали от друзей, от завоёванного с таким трудом шанса на славу и продвижение по службе? Чтобы слушать скучную болтовню странного лысого бродяги?

Джезаль нахмурился. К ним по площади шла группа из трёх солдат. Сначала он без интереса смотрел на них. Потом понял, что они смотрят прямо на него с Байязом, и движутся прямо к ним. И тотчас же он заметил другую тройку, и ещё одну, которые направлялись к ним с разных сторон.

Джезаль почувствовал, что ему жмёт воротник. Доспехи и оружие солдат, хоть и были старинного образца, но выглядели готовыми к бою и не раз побывавшими в деле, что вселяло беспокойство. Фехтование — это одно. А настоящий бой, где можно получить настоящее ранение или умереть — это совсем другое. И разумеется, в тревоге не было ничего трусливого, да ещё когда к ним приближалось девять вооруженных людей, и не было путей отхода.

Байяз тоже их заметил.

— Похоже, нам подготовили встречу.

Девять человек сомкнулись, лица суровые, оружие держат крепко. Джезаль расправил плечи и изо всех сил постарался выглядеть устрашающе, не встречаясь ни с кем взглядом и держа руки подальше от эфесов шпаг. Джезаль не хотел, чтобы кто-нибудь занервничал и случайно зарезал его.

— Вы Байяз, — сказал их начальник, крупный мужчина с грязно-красным плюмажем на шлеме.

— Это вопрос?

— Нет. Наш господин, имперский легат Саламо Нарба, губернатор Халциса, приглашает вас на аудиенцию.

— Неужели? — Байяз посмотрел на группу солдат, а потом посмотрел на Джезаля, приподняв бровь. — Думаю, было бы грубостью отказаться, когда легат побеспокоился организовать такой почетный эскорт. Ведите нас.

На обваливающихся зубчатых стенах солнце давило тяжким грузом. Оно давило через шляпу Глокты на его склонённую голову. Оно давило через чёрный плащ Глокты на искривлённые плечи. Оно грозило выдавить из него всю воду, высосать жизнь, сокрушить его, поставить на колени. Прохладное осеннее утро в очаровательной Дагоске.

Солнце атаковало сверху, а солёный ветер нападал спереди. Горячий и полный удушающей пыли, он налетал на открытый полуостров с пустынного моря, хлестал внешние стены города и шлифовал всё солёным песком. Он жалил потную кожу Глокты, сушил рот и колол глаза, заставляя их лить жгучие слезы. Похоже, даже погода хочет от меня избавиться.

Практик Витари шла, покачиваясь, по парапету рядом с ним, вытянув руки, словно акробатка на высоко натянутом канате. Глокта хмуро посмотрел на неё — долговязая чёрная фигура на фоне яркого неба. Могла бы просто идти здесь, внизу, и не устраивать спектаклей. Но так по крайней мере есть шанс, что она свалится. Внешние стены были по меньшей мере двадцати шагов[5] в высоту. Глокта позволил себе едва заметно улыбнуться от мысли, что любимый практик архилектора спотыкается, скользит, падает со стены, руки хватаются за пустоту. Может даже отчаянно закричит, падая навстречу смерти?

Но она не упала. Сука. Несомненно, обдумывает следующее донесение архилектору. "Калека продолжает барахтаться, как выброшенная на сушу рыба. Несмотря на то, что он допросил полгорода, ему не удалось добыть ни малейшего следа Давуста, или любого предателя. Единственный, кого он арестовал, это член его же Инквизиции…"

Глокта прикрыл глаза рукой и прищурился, глядя в сторону слепящего солнца. Перешеек скалы, который соединял Дагоску с материком, тянулся вдаль — не больше сотни шагов в самом узком месте, с обеих сторон искрящееся море. От городских ворот на юг, до сухих холмов на материке, бурая лента дороги прорезала жёлтый кустарник. Несколько морских птиц жалкого вида кричали и кружили над мостовой, но других признаков жизни не наблюдалось.

— Генерал, можно позаимствовать вашу подзорную трубу?

Виссбрук со щелчком раздвинул трубу и мрачно хлопнул ею по протянутой руке Глокты. Очевидно он считает, что у него есть и более важные дела, кроме как устраивать мне экскурс по стенам. Генерал тяжело дышал, стоя по стойке "смирно" в своем безупречном мундире, его пухлое лицо светилось от пота. Изо всех сил старается казаться профессиональным. Внешний вид — единственная профессиональная вещь в этом имбециле, но, как говорит архилектор, работать надо теми инструментами, которые у нас есть. Глокта поднёс медную трубу к глазу.

Гурки выстроили частокол. Высокий забор из деревянных кольев опоясывал холмы, отрезая Дагоску от материка. На той стороне виднелись шатры и тонкие струйки дыма, поднимавшиеся тут и там от костров. Глокта едва различал двигавшиеся маленькие фигурки, солнце блестело на отполированном металле. Оружие и доспехи, и того и другого немало.

— Тут раньше ходили караваны с материка, — пробормотал Виссбрук. — В прошлом году каждый день ходило по сотне. А потом начали прибывать имперские солдаты, и торговцев стало меньше. Забор закончили пару месяцев назад. С тех пор тут даже осла не заметишь. Теперь всё доставляют только по морю.

Глокта посмотрел на забор и на лагеря за ним, от моря с одной стороны до моря с другой. Они просто играют мускулами, демонстрируют силу? Или они абсолютно серьёзны? Гурки любят хорошее представление, но и против хорошей драки они тоже не возражают — так они и завоевали весь Юг, более или менее. Он опустил подзорную трубу.

— Сколько там гурков, как думаете?

Виссбрук пожал плечами.

— Невозможно сказать. Я бы сказал, по меньшей мере пять тысяч, но за этими холмами может быть намного больше. У нас нет способа узнать.

Пять тысяч. По меньшей мере. Если это представление, то отличное.

— А сколько человек у нас?

Виссбрук помедлил.

— Под моим командованием около шести сотен солдат Союза.

Около шести сотен? Около? Безмозглый тупица! Когда я был солдатом, я знал имя каждого человека своего полка, и кто для какой задачи лучше всего подходит.

— Шесть сотен? И это всё?

— Ещё в городе есть наёмники, но им нельзя доверять, и они часто сами создают проблемы. По моему мнению, они более чем бесполезны.

Я спрашивал количество, а не мнение.

— Сколько наёмников?

— Возможно, тысяча, а может и больше.

— Кто ими командует?

— Какой-то стириец. Он себя называет Коска.

— Никомо Коска? — Витари смотрела с парапета, приподняв рыжую бровь.

— Вы его знаете?

— Можно и так сказать. Я думала, что он сдох, но похоже, справедливости в мире нет.

В этом она права. Глокта повернулся к Виссбруку.

— Этот Коска вам подчиняется?

— Не совсем. Ему платят торговцы пряностями, так что он подчиняется магистру Эйдер. В теории он должен исполнять мои приказы…

— Но исполняет только свои? — По лицу генерала Глокта видел, что прав. Наёмники. Обоюдоострый меч, если меч вообще. Острый, пока платишь и готов мириться с его ненадёжностью. — И людей у Коски вдвое больше, чем у вас. — Судя по всему, по части обороны города я говорю не с тем человеком. Впрочем, есть одно дело, в котором он может меня просветить. — Вы знаете, что случилось с моим предшественником, наставником Давустом?

Генерал Виссбрук раздражённо дёрнулся.

— Понятия не имею. Передвижения этого человека меня не интересовали.

— Хмм, — задумчиво проговорил Глокта, плотнее натягивая шляпу, поскольку на стенах дунул очередной жестокий порыв ветра. — Исчезновение городского наставника Инквизиции? Совсем не заинтересовало?

— Совсем, — отрезал генерал. — Нам редко приходилось поговорить друг с другом. Давуст был известен несносным характером. Насколько мне известно, у Инквизиции свои обязанности, у меня свои. — Какой нервный. Но здесь все такие, с тех пор, как я прибыл в город. Можно даже подумать, что мне здесь не рады.

— У вас свои обязанности, да? — Глокта дошаркал до парапета, поднял трость и ткнул в угол осыпающейся кладки, неподалёку от пятки Витари. Кусок камня отвалился от стены и полетел вниз. Несколько мгновений спустя он услышал, как камень упал в ров далеко внизу. Глокта повернулся к Виссбруку. — Как командующий обороной города, считаете ли вы, что ремонт стен входит в круг ваших обязанностей?

Виссбрук ощетинился.

— Я сделал всё возможное!

Глокта начал загибать пальцы свободной руки.

— Внешние стены осыпаются, и людей на них не хватает. Ров внизу так зарос грязью, что его почти нет. Ворота не меняли уже много лет, и они того и гляди сами по себе развалятся на кусочки. Если гурки атакуют завтра, то мы окажемся в весьма плачевном положении.

— Уверяю вас, ни одно из упущений не сделано по моей вине! От жары, ветра и соли с моря дерево и металл портятся в мгновение ока, да и камень держится не многим лучше! Вы хоть понимаете всю сложность задачи?

Генерал жестом указал на огромный изгиб высоченных внешних стен, идущих дугой до моря с обеих сторон. Даже здесь, на вершине, парапет был достаточно широк, чтобы по нему могла проехать повозка, а у основания стены были намного шире.

— У меня мало искусных каменщиков, и очень мало материала! То, что даёт мне Закрытый Совет, едва хватает, чтобы поддерживать Цитадель! А денег торговцев пряностями едва хватает, чтобы чинить стены Верхнего города…

Болван! Можно подумать, что он вообще не собирается всерьёз защищать город.

— Цитадель нельзя снабжать с моря, если остальную Дагоску захватят гурки, не так ли?

Виссбрук удивлённо моргнул.

— Ну, да, но…

— Стены Верхнего Города могут удержать местных, но они слишком длинные, слишком низкие и слишком тонкие, чтобы слишком долго выдерживать направленную атаку, вы согласны?

— Да, наверное, но…

— Так что любой план, по которому нашей главной линией обороны является Цитадель или Верхний Город, нужен лишь для того, чтобы выиграть время. Время, пока не прибудет помощь. Помощь, которая — с учётом того, что наша армия сейчас в сотне лиг отсюда, в Инглии — может не появиться довольно долго. — Если вообще появится. — Если внешние стены падут, то город обречён. — Глокта постучал тростью по пыльным каменным плитам под ногами. — Здесь мы должны сражаться с гурками, и здесь мы должны удерживать их. Всё остальное бесполезно.

— Бесполезно, — пропела сама себе Витари, перепрыгивая с одной части парапета на другую.

Генерал хмурился.

— Я могу делать лишь то, что приказывает мне лорд-губернатор и его совет. Нижний Город всегда считался незначительным. Я не отвечаю за общую политику…

— Я отвечаю. — Глокта долго посмотрел Виссбруку в глаза. — С этого момента все наши ресурсы будут направлены на восстановление и укрепление внешних стен. Новые парапеты, новые ворота, каждый разбитый камень должен быть заменён. Я хочу, чтобы не было трещины, через которую проползет муравей, не говоря уже о гуркской армии.

— Но кто этим займётся?

— Местные построили эти чёртовы штуки в первый раз, не так ли? Среди них должны быть искусные мастера. Найдите их и наймите. Что касается рва, то он должен быть выкопан ниже уровня моря. Если придут гурки, мы его затопим и превратим город в остров.

— Но это займет месяцы!

— У вас есть две недели. Возможно даже их нет. Заставьте работать всех бездельников. И женщин с детьми тоже, если они могут держать лопату.

Виссбрук хмуро посмотрел на Витари.

— А что насчёт ваших людей из Инквизиции?

— О, они заняты по горло — задают вопросы, пытаясь выяснить, что случилось с вашим прежним наставником. А ещё день и ночь наблюдают за мной, за моими покоями и за воротами Цитадели, чтобы то же самое не случилось и с новым. Жаль будет, если я исчезну прежде, чем оборонные сооружения будут готовы, а, Виссбрук?

— Конечно, наставник, — пробормотал генерал. Но, я бы сказал, без особого энтузиазма.

— Но все остальные должны работать, включая ваших солдат.

— Но вы не можете ожидать, что мои люди…

— Я жду, что каждый выполнит свою задачу. Любой, кому это не нравится, может возвращаться в Адую. Пусть возвращается и объяснит свое нежелание архилектору. — Глокта улыбнулся генералу своей беззубой улыбкой. — Незаменимых здесь нет, генерал, ни одного.

На розовом лице генерала обильно выступили крупные капли пота. Жёсткий воротничок его мундира потемнел от влаги.

— Разумеется, каждый должен выполнить свою задачу! Работы во рву начнутся немедленно! — Он слабо попытался улыбнуться. — Я найду людей, но мне нужны деньги, наставник. Если люди работают, надо им платить, даже туземцам. И нужны материалы, всё привозят по морю…

— Займите столько, сколько вам нужно. Работайте в кредит. Пока обещайте всё, и не давайте ничего. Его преосвященство оплатит. — Надеюсь. — И каждое утро мне нужны отчёты о том, как продвигаются дела.

— Каждое утро, да.

— Вам многое нужно сделать, генерал, приступайте.

Виссбрук помедлил немного, словно не был уверен, салютовать ему или нет. В конце концов он просто развернулся на каблуках и быстро ушёл. Уязвлённая гордость профессионального солдата, которым командует гражданский, или нечто большее? Расстроил ли я его тщательно выстроенные планы? Например, планы продать город гуркам?

Витари спрыгнула с парапета на дорожку.

— Его преосвященство оплатит? Это было бы для вас удачно.

Глокта хмуро смотрел ей в спину, пока она неспешно удалялась, потом хмуро глянул в сторону холмов на материке, а потом на цитадель. Опасности со всех сторон. В ловушке между архилектором и гурками, и никого за компанию, кроме неизвестного предателя. Чудом будет, если протяну хотя бы день.

Колесо телеги медленно поворачивалось и скрипело. Снова поворачивалось и снова скрипело. Ферро злобно посмотрела на него. Проклятое колесо. Проклятая телега. Она направила свое презрение с телеги на кучера.

Проклятый ученик. Она не доверяла ему ни на волос. Он стрельнул глазами в её сторону, задержал на ней взгляд на оскорбительный миг, и тут же отвёл. Словно он знал что-то о Ферро, чего она сама не знала. Это её злило. Она отвела взгляд от него и уставилась на первую из лошадей и на её всадника.

Проклятый паренёк из Союза, с его прямой спиной, сидящий в седле так, словно он король на троне. Будто бы родиться с красивым личиком — это такое достижение, которым стоит гордиться всю жизнь. Он был симпатичным, опрятным и изящным, как принцесса. Ферро мрачно улыбнулась сама себе. Принцесса Союза, вот кто он такой. Она ненавидела красивых людей даже сильнее, чем уродливых. Красоте никогда нельзя доверять.

Зато нужно хорошенько постараться, чтобы отыскать кого-то уродливее, чем этот здоровенный девятипалый ублюдок. Обмяк в седле, как огромный мешок риса. Двигается медленно, почёсывается, принюхивается, жуёт, как большая корова. Пытается выглядеть так, словно в нём нет ни жажды убийства, ни безумной ярости, ни беса. Но она-то лучше знала. Он кивнул ей, и Ферро злобно посмотрела в ответ. Он — бес в коровьей шкуре, её не одурачишь.

Но он лучше, чем этот чёртов навигатор. Вечно болтает, всегда улыбается, постоянно смеётся. Ферро ненавидела болтовню, улыбки и смех, одно сильнее другого. Тупой мелкий человечек со своими тупыми баснями. И под всей своей ложью он строил планы и наблюдал, она чувствовала это.

И оставался лишь Первый из Магов, и ему она доверяла меньше всех.

Она видела, как его взгляд скользит по телеге. По мешку, в который он положил ящик. Прямоугольный, серый, тусклый, тяжёлый ящик. Он думал, что никто не видел, но она видела. Полон секретов, вот он каков. Лысая сволочь со своей толстой шеей, и деревянной жердью, ведёт себя так, словно делал в жизни только хорошее, словно понятия не имеет, как разорвать человека на куски.

— Проклятые ёбаные розовые, — прошептала она сама себе. Она наклонилась и сплюнула на дорогу, сердито глядя на пять спин, поскольку они ехали впереди неё. Почему она позволила Юлвею уговорить себя на это безумие? Путешествие далеко на холодный запад, где у неё нет никаких дел. Она должна мчаться на Юг, сражаться с гурками.

Заставить их заплатить то, что они ей должны.

Молча проклиная имя Юлвея, она проследовала за остальными к мосту. Тот казался древним — выщербленные камни, покрытые пятнами лишайника, глубокие колеи в тех местах, где катились колёса телег. Тысячи лет телеги ездили по нему вперёд-назад. Под единственной аркой журчал ручей — обжигающе-холодная вода, текла быстро. Возле моста стояла низкая лачуга, осевшая и вросшая в землю за долгие годы. Из её трубы поднимались струйки дыма и улетали над землёй на пронизывающем ветру.

Снаружи стоял солдат, один. Вытащил короткую соломинку, наверное. Он прижался к стене, закутался в тяжёлую накидку, рядом с ним стояло копьё. От порывов ветра конский хвост на его шлеме мотался вперёд-назад. Байяз направил свою лошадь к мосту и кивнул солдату.

— Мы собираемся на равнину, в сторону Дармиума.

— Не советую. Там опасно.

Байяз улыбнулся.

— Опасность означает прибыль.

— Прибыль стрелу не остановит, друг. — Солдат осмотрел их по одному сверху донизу и засопел. — Разношёрстная компания, а?

— Я набираю хороших бойцов там, где могу найти.

— Конечно. — Он посмотрел на Ферро, и она злобно посмотрела в ответ. — Уверен, они крепкие, но на равнинах смертельно опасно, и сейчас опаснее обычного. Некоторые торговцы всё ещё отправляются туда, но назад не возвращаются. Думаю, там налётчики этого безумца Кабриана, и они не прочь пограбить. И налётчики Скарио и Голтуса, они немногим лучше. По эту сторону ручья ещё есть остатки закона, но как только вы окажетесь там, будете предоставлены сами себе. Если вас поймают на равнине, помощи не ждите. — Он снова посопел. — Никакой помощи.

Байяз мрачно кивнул.

— Мы и не просим. — Он пришпорил лошадь, и та рысью пошла через мост, на дорогу с той стороны. Остальные поехали следом, сначала Длинноногий, потом Луфар, потом Девятипалый. Ки дёрнул поводьями, и телега загрохотала. Ферро замыкала процессию.

— Никакой помощи! — крикнул солдат ей вслед, прежде чем снова прислонился к грубой стене своей лачуги.

— Это здесь, — сказал Глокта.

— Уф, — сказал Иней.

Это было грубое одноэтажное здание, небрежно построенное из глинобитных кирпичей, размером не больше добротного дровяного сарая. Из щелей вокруг плохо подогнанных двери и ставней в ночь лились полоски света. На резиденцию члена правящего совета Дагоски эта хибара совсем не походила. Но Кадия во многих отношениях странный человек. Лидер местных жителей. Священник без храма. Может, ему меньше всех терять?

Дверь открылась прежде, чем Глокта постучал. Кадия стоял в проходе, высокий и стройный в своей белой робе.

— Почему бы вам не зайти? — хаддиш обернулся, подошёл к единственному стулу и сел на него.

— Жди здесь, — сказал Глокта.

— Уф.

Внутри сарай был не лучше, чем снаружи. Чисто, опрятно и чертовски бедно. Потолок был таким низким, что Глокта едва мог стоять прямо, а вместо пола — утрамбованная земля. В конце единственной комнаты на пустых ящиках лежал соломенный матрас, и рядом с ним стоял маленький стул. Под окном стоял низенький сервант, на котором лежала стопка из нескольких книг, и между ними догорала свечка. За исключением помятого ведра для естественных нужд, мирские пожитки Кадии, похоже, этим и ограничивались. Ни следа спрятанных трупов наставников Инквизиции, но кто знает. Если разрезать тело на маленькие кусочки, то можно его упаковать довольно компактно…

— Вам бы переехать из трущоб. — Глокта закрыл за собой дверь на скрипящих петлях, дохромал до кровати и тяжело уселся на матрас.

— Туземцам запрещено находиться в Верхнем Городе, разве вы не слышали?

— Уверен, в вашем случае можно сделать исключение. Могли бы получить покои в Цитадели. Тогда мне не пришлось бы хромать через весь город, чтобы поговорить с вами.

— Покои в Цитадели? Пока мои товарищи гниют здесь в грязи? Меньшее, что может сделать вождь, это разделить ношу своего народа. Другого утешения я им дать не могу. — Здесь, в Нижнем Городе, стояла удушающая жара, но Кадии, похоже, было вполне удобно. Он смотрел Глокте прямо в глаза, тёмный и спокойный, как глубокая вода. — Вы не согласны?

Глокта потёр ноющую шею.

— Вовсе нет. Мученичество вам подходит, но простите меня, если я к вам не стану присоединяться. — Он лизнул пустые дёсны. — Свои жертвы я уже принёс.

— Возможно, ещё не все. Задавайте свои вопросы. — Значит, прямо к делу. Нечего скрывать? Или нечего терять?

— Вы знаете, что стало с моим предшественником, наставником Давустом?

— Искренне надеюсь, что он умер в мучительных страданиях. — Глокта почувствовал, что его брови поднимаются. Это последнее, чего я ожидал — честного ответа. Возможно первый честный ответ, из тех, что я получал на этот вопрос, но вряд ли он избавит хаддиша от подозрений.

— Говорите, в мучительных страданиях?

— В самых мучительных. И не стану лить слёз, если вы к нему присоединитесь.

Глокта улыбнулся.

— Я не знаю никого, кто стал бы лить слёзы обо мне, но сейчас речь о Давусте. Ваши люди причастны к его исчезновению?

— Это возможно. Давуст дал нам немало поводов. Многие семьи потеряли мужей, отцов, дочерей из-за его чисток, испытаний на верность, из-за его расправ в назидание. Мой народ исчисляется тысячами, и я не могу уследить за всеми. Одно могу сказать вам, я ничего не знаю о его исчезновении. Стоит пасть одному дьяволу, как тут же пришлют другого, и вот вы здесь. Мой народ от его смерти ничего не получил.

— За исключением молчания Давуста. Возможно, он узнал, что вы заключаете сделку с гурками. Возможно, присоединение к Союзу — это не то, на что надеялся ваш народ.

Кадия фыркнул.

— Да что вы знаете. Ни один дагосканец никогда не заключит сделку с гурком.

— На сторонний взгляд, у вас с ними много общего.

— На сторонний взгляд невежды. У нас тёмная кожа и мы молимся Богу, но на этом сходства заканчиваются. Мы, дагосканцы, никогда не были воинственными. Мы оставались на полуострове, уверенные в силе нашей обороны, пока империя гурков, словно опухоль, распространялась по Кантийскому континенту. Мы думали, что их завоевания нас не касаются. Мы заблуждались. К нашим воротам приходили посланники и требовали, чтобы мы преклонили колени перед императором гурков, и признали, что пророк Кхалюль говорит голосом Бога. Мы отказались, и Кхалюль поклялся нас уничтожить. Теперь, похоже, ему это наконец удастся. Весь Юг станет его владением. — И архилектору это ничуть не понравится.

— Кто знает? Возможно Бог придёт вам на помощь.

— Бог любит тех, кто сам решает свои проблемы.

— Возможно, мы могли бы решить свои проблемы между собой.

— Я не заинтересован помогать вам.

— Даже если в этом случае вы поможете себе? Я собираюсь выпустить указ. Ворота Верхнего Города будут открыты, вашим людям будет позволено заходить и уходить в свой собственный город, когда они пожелают. Торговцев пряностями выгонят из Великого Храма, и он снова станет вашей священной землёй. Дагосканцам будет позволено носить оружие. Более того, мы дадим оружие из наших арсеналов. К местным жителям будут относиться как к полноправным гражданам Союза. Они меньшего и не заслуживают.

— Так-так. — Кадия сцепил руки и откинулся на скрипящем стуле. — Теперь, когда гурки стучат в ворота, вы приезжаете в Дагоску, помахивая своим маленьким свитком, как будто это слово Божие, и решаете сделать что-то правильное. Вы не похожи на остальных. Вы хороший человек, честный человек, благочестивый человек. И вы думаете, что я в это поверю?

— Честно? Мне насрать, во что вы там верите. А на то, что правильно, мне насрать ещё больше — правильно оно или нет зависит лишь от того, кого спросить. Что же касается хороших людей, — и Глокта скривил губу, — этот корабль давно уплыл, и меня даже рядом не было, чтобы помахать ему. Я хочу удержать Дагоску. И больше ничего.

— И вы знаете, что без нашей помощи Дагоску вам не удержать.

— Мы с вами не дураки, Кадия. Не оскорбляйте меня, прикидываясь идиотом. Мы можем спорить, пока волна гурков не хлынет через внешние стены, или можем сотрудничать. Кто знает, может вместе мы их даже победим. Ваши люди помогут нам копать ров, восстанавливать стены, вешать ворота. Для начала предоставите тысячу человек на службу обороны города, а потом понадобится больше.

— Да ну? Неужели? А если город выстоит с нашей помощью? Наша сделка устоит вместе с ним?

Если город выстоит, я уеду. Скорее всего, Вюрмс и остальные вернутся к власти, и наша сделка обратится в прах.

— Если город выстоит, то даю вам слово, я сделаю всё возможное.

— Всё возможное. То есть ничего. — Ты уловил мою мысль.

— Мне нужна ваша помощь, поэтому я предлагаю то, что могу дать. Я предложил бы и больше, но большего у меня нет. Можете дуться здесь в трущобах с мухами за компанию, и ждать, пока не придёт император. Может, великий Уфман-уль-Дошт предложит вам сделку получше. — Глокта взглянул Кадии в глаза. — Но мы оба знаем, что не предложит.

Священник поджал губы, погладил бороду и глубоко вздохнул.

— Говорят, заблудший в пустыне должен принимать ту воду, которую ему предлагают, и не важно, кто её дает. Я принимаю вашу сделку. Когда освободят храм, мы будем копать ваши ямы, таскать ваши камни и носить ваши мечи. Кое-что лучше, чем ничего, и, как вы говорите, быть может, вместе нам удастся даже победить гурков. Чудеса случаются.

— Так я слышал, — сказал Глокта, взяв свою трость и поднимаясь на ноги — рубаха тут же прилипла к вспотевшей спине. — Так я слышал. — Но никогда не видел.

Логен неуютно поёрзал в седле и покосился на нескольких птиц, круживших над огромной плоской равниной. Проклятье, как же болела задница. Бёдра саднили, а нос забился лошадиным запахом. И никак не найти такую позу, чтобы яйцам было удобно. Всё время стиснуты — как бы часто он не совал руку за пояс, чтобы их поправить. Это путешествие было чертовски неудобным во всех смыслах.

Раньше на Севере в пути Логен всегда разговаривал. Мальчишкой разговаривал с отцом. В юности разговаривал с друзьями. Когда пошёл за Бетодом, то разговаривал с ним, днями напролёт, поскольку тогда они были близки, почти как братья. Разговор отводит мысли от мозолей на ногах, от голода в животе, от проклятого бесконечного холода или от того, кого вчера убили.

Логен смеялся над историями Ищейки, когда они брели по снегам. Обдумывал тактику с Тридубой, когда ехали верхом по грязи. Спорил с Чёрным Доу, когда переходили болота, и тут уж любой повод годился. Логен в своё время даже перекинулся парой шуток с Хардингом Молчуном, а таким не многие могли похвастаться.

Он вздохнул себе под нос. Долгим болезненным вздохом, застрявшим в горле. Да уж, хорошие времена, но теперь они уже далеко позади, в солнечных долинах прошлого. Все те парни вернулись в грязь. Умолкли, навсегда. И что ещё хуже, они оставили Логена посреди пустоты с этим народом за компанию.

Великий Джезаль дан Луфар не интересовался ничьими историями, кроме своих собственных. Всё время он сидел прямо, как палка, и поодаль, высоко подняв подбородок, демонстрируя своё высокомерие, своё превосходство, своё презрение ко всему — так молодой человек хвастается перед всеми новым мечом, задолго до того, как узнает, что тут нечем гордиться.

Байяза тактика не интересовала. Когда он говорил, то рявкал одиночные слова, "да" или "нет", хмуро глядя на бесконечную траву, как человек, который совершил ужасную ошибку и теперь не знает, как её исправить. Его ученик, казалось, тоже изменился с тех пор, как они покинули Адую. Молчаливый, напряжённый, бдительный. Брат Длинноногий уходил вперёд на равнину, разведывал маршрут. Возможно и к лучшему. Остальные не говорили вовсе. А навигатор, надо признать, говорил слишком много.

Ферро ехала на некотором отдалении от этой дружеской компании: плечи сгорблены, брови вечно нахмурены, длинный шрам на щеке сердито морщится. Всем своим видом она показывала, что считает остальных кучкой придурков. Она наклонялась вперёд, к ветру, толкая его, словно надеялась, что тот ударит её по лицу. Логен решил, что веселее с чумой шутить, чем с ней.

Весёленькая компания. Его плечи поникли.

— Сколько ещё до края мира? — спросил он Байяза без особой надежды.

— Ещё какое-то время, — проворчал маг, едва разжав зубы.

Так Логен и ехал дальше — уставший, больной, — и наблюдал за несколькими птицами, медленно скользившими над бескрайней равниной. Хорошие, большие, толстые птицы. Он облизал губы.

— Мясо бы сейчас не помешало, — пробормотал он. Уже довольно давно ему не доводилось поесть свежего мяса. С самого Халциса. Логен потёр живот. Жирок, набранный в городе, уже уменьшался. — Неплохой такой кусок мяса.

Ферро хмуро посмотрела на него, а потом на птиц, кружащих наверху. И скинула лук с плеча.

— Ха! — усмехнулся Логен. — Удачи. — Он смотрел, как она плавно достала стрелу из колчана. Напрасный жест. Тут даже Хардинг Молчун не смог бы попасть, а уж он-то обращался с луком лучше всех, кого знал Логен. Он смотрел, как Ферро наставила стрелу на изогнутое дерево: спина выгнута, жёлтые глаза смотрят на скользящие фигуры над головой.

— Ты в них никогда не попадёшь, даже если тыщу лет будешь пытаться. — Она натянула тетиву. — Напрасно тратишь стрелы! — крикнул он. — В таких делах надо быть реалистом! — Возможно, стрела упадёт обратно прямо ему в лицо. Или ткнётся лошади в шею, так, что та упадёт и погребёт его под собой. Подходящий конец для его путешествия. Спустя миг одна из птиц свалилась в траву, из неё торчала стрела Ферро.

— Нет, — прошептал он, глядя с раскрытым ртом, как она снова натягивает лук. Ещё одна стрела улетела в серое небо. Ещё одна птица грохнулась на землю, недалеко от первой. Логен, не веря своим глазам, уставился на неё. — Не может быть!

— Только не говори, что сам не видел вещей удивительнее, — сказал Байяз. — Как насчёт самого ужасного человека на Севере, который разговаривает с духами и путешествует с магами?

Логен остановил лошадь и соскочил с седла. Прошёл по длинной траве, согнулся на подкашивающихся больных ногах и подобрал одну из птиц. Стрела попала ей прямо в центр груди. Если бы Логен ударил её стрелой с расстояния в фут, он и то вряд ли смог бы попасть точнее.

— Так не бывает.

Байяз ухмыльнулся, скрестив руки на луке седла перед собой.

— Как гласят легенды, в древние времена, в доисторические, наш мир и Другая Сторона были объединены. Один мир. Демоны ходили по земле, и делали, что им вздумается. Хаос, какой и во сне не приснится. Они смешивались с людьми, и их отпрыски были полукровками. Полулюди-полудемоны. Бесовская кровь. Чудовища. Один из них взял себе имя Эус. Он отделил человечество от тирании бесов, и в результате яростной битвы с ними наш мир стал таким, какой он есть. Эус отделил верхний мир от нижнего и запечатал врата между ними. Чтобы предотвратить такой ужас в будущем, он произнёс Первый Закон. Запрещено напрямую касаться Другой Стороны, или разговаривать с бесами.

Логен заметил, как другие смотрят на Ферро. И Луфар и Ки хмуро уставились на эту сверхъестественную демонстрацию мастерства лучника. Она наклонилась в седле вправо, туго натянув тетиву — блестящий наконечник следующей стрелы держался совершенно неподвижно, и всё-таки ей удавалось пятками направлять лошадь туда-сюда. Логен и с поводьями в руке едва мог заставить лошадь делать то, что ему надо, но он никак не мог взять в толк, к чему тут безумная история Байяза.

— Бесы и всё такое, Первый Закон. — Логен помахал рукой. — И что?

— С самого начала Первый Закон был полон противоречий. Вся магия идёт с Другой Стороны, исходя на землю так же, как свет исходит от солнца. Сам Эус был частично демоном, как и его сыновья — Иувин, Канедиас, Гластрод — и другие помимо них. Их кровь дала им как дары, так и проклятия. Силу, долгую жизнь и остроту зрения, недоступные простым людям. Кровь передавалась их детям, постепенно разжижаясь, а потом детям их детей, и так далее, через долгие века. Дары не проявились в одном поколении, потом в следующем, а потом стали проявляться очень редко. Бесовская кровь истощилась и вовсе исчезла. Сейчас, когда наш мир и нижний мир так отдалились, она поистине редка, и те дары почти невозможно было увидеть во плоти. Нам по-настоящему повезло стать этому свидетелями.

Логен поднял брови.

— Она? Наполовину бес?

— Намного меньше, чем наполовину, друг мой. — Байяз усмехнулся. — Сам Эус был бесом наполовину, а его сила воздвигала горы и осушала моря. Половина могла бы вселить такой ужас и страсть в твою кровь, что хватило бы остановить сердце. Половина бесовской крови могла бы ослепить от одного взгляда. Не половина. Всего лишь капля. Но в ней есть след Другой Стороны.

— Другая Сторона, да? — Логен посмотрел на мёртвую птицу в своей руке. — Значит, если я её трону, то нарушу Первый Закон?

Байяз усмехнулся.

— А вот это уже тонкий вопрос. Ты всегда меня удивляешь, мастер Девятипалый. Интересно, что сказал бы на это Эус? — Маг поджал губы. — Думаю, я смог бы тебя простить. Но она, — и Байяз кивнул лысой головой в сторону Ферро, — скорее всего, отрубила бы тебе руку.

— Прохладно, да, полковник Вест?

— Да, ваше высочество, зима уже близко. — Ночью шло что-то вроде снега. Холодная, влажная слякоть, которая покрыла всё ледяной сыростью. А теперь, бледным утром, весь мир казался наполовину замороженным. Копыта лошадей хрустели и хлюпали по полузамёрзшей грязи. Вода медленно капала с подмороженных деревьев. Вест не был исключением. Из сопливого носа шёл пар. Кончики ушей неприятно пощипывало, они онемели от холода.

Принц Ладислав, казалось, не сильно замёрз, но был замотан в огромный мундир, шляпу и рукавицы из сияющего меха, стоимостью не меньше нескольких сотен марок. Он ухмыльнулся:

— Однако, люди, кажется, бодры и веселы, несмотря ни на что.

Вест не мог поверить своим ушам. Действительно, полк Личной Королевской, отданный под командование Ладиславу, казался вполне благоустроенным. Их просторные шатры были расставлены ровными рядами в центре лагеря, перед каждым — костёр для приготовления пищи, и рядом ухоженные лошади на привязи.

Однако, положение рекрутов, которые составляли почти три четверти их сил, было не таким радужным. Многие были подготовлены постыдно плохо. Необученные, или без оружия, а некоторые явно слишком больные, чтобы маршировать, не говоря уже о сражении. У некоторых из вещей только собственная одежда, да и та в ужасном состоянии. Вест видел мужчин, которые сбились в кучку под деревьями, чтобы согреться, и от дождя спасались лишь половиной одеяла. Просто позор.

— Люди из Личной Королевской обеспечены хорошо, но я обеспокоен ситуацией с некоторыми рекрутами, ваше…

— Да, — сказал Ладислав, говоря так, словно Вест вовсе не сказал ни слова, бодры и веселы! Грызут удила! Наверное, их согревает огонь внутри, а, Вест? Дождаться не могу встречи с врагом! Чёрт, как жаль, что приходится торчать здесь и бить баклуши за проклятой рекой!

Вест прикусил губу. Невероятные способности принца Ладислава к самообману раздражали всё больше и больше с каждым днём. Его высочество сосредоточился на том, чтобы стать великим и знаменитым генералом, с непревзойдённой воинской силой под своей командой. На том, чтобы одержать великую победу и с почестями вернуться в Адую. Но вместо того, чтобы приложить хоть малейшее усилие, он вёл себя так, словно всё уже так и свершилось, и совершенно игнорировал действительность. Всё неприятное, противное или идущее вразрез с его нелепыми представлениями, он отказывался замечать. Тем временем денди его штаба, у которых на всех не набралось бы и месяца боевого опыта, славили его за прекрасные суждения, хлопали друг друга по спинам и соглашались с каждым его выражением, каким бы нелепым оно ни было. Вест решил, что если никогда ни к чему не стремиться, не работать и за всю жизнь не демонстрировать ни крупицы самодисциплины, то, должно быть, взгляд на мир у такого человека будет довольно странный. И вот тому доказательство, едет верхом рядом с ним, весело улыбаясь, словно забота о десяти тысячах человек — лёгкая ответственность. Как верно заметил лорд-маршал Берр, кронпринц с реальным миром был совсем не знаком.

— Холодно, — пробормотал Ладислав. — Не очень-то похоже на пустыни Гуркхула, а, полковник Вест?

— Да, ваше высочество.

— Но некоторые вещи остаются неизменными, а? Я говорю о войне, Вест! О войне в целом! Она везде неизменна! Храбрость! Честь! Слава! Вы ведь сражались с полковником Глоктой, не так ли?

— Да, ваше высочество, сражался.

— Когда-то мне нравилось слушать истории о подвигах этого человека! Когда я был молод, он был одним из моих героев. Как он обходил врага с флангов, отрезал им пути снабжения, обрушивался на их обозы и всё такое. — Стек принца описывал петли, обрушивался и падал на воображаемые обозы в воздухе перед ним. — Превосходно! И, думаю, вы всё это сами повидали?

— Кое-что, ваше высочество, да. — Он повидал боль от седла, ожоги от солнца, мародёрство, пьянство и тщеславные выходки.

— Полковник Глокта, клянусь! Нам здесь не помешала бы такая отвага, а, Вест? Такой напор! Такая решительность! Как жаль, что он погиб.

Вест поднял взгляд.

— Он не погиб, ваше высочество.

— Неужели?

— Его захватили гурки, а потом по окончании войны он вернулся в Союз. Он… э-э-э… вступил в Инквизицию.

— В Инквизицию? — Принц выглядел потрясённо. — С какой стати человеку бросать ради этого военную жизнь?

Вест попытался подобрать слова, но потом передумал.

— Не могу себе представить, ваше высочество.

— Вступить в Инквизицию! Не слышал ничего подобного. — Некоторое время они ехали в тишине. Постепенно улыбка принца вернулась. — Но мы говорили о чести на войне, не так ли?

Вест скорчил рожу.

— Говорили, ваше высочество.

— Первый в бреши Ульриоха, это ведь были вы? Первый, как я слышал! Вот это честь для вас, а? Вот это слава! Должно быть, это незабываемое ощущение, а, полковник? Незабываемое!

Пробиваться по грудам разбитых камней и досок, вперемешку с изломанными трупами. Наполовину ослепнув от дыма, наполовину задохнувшись от пыли. Со всех сторон до него доносились крики, вопли и звон металла; от страха он едва мог дышать. Люди напирали со всех сторон, стонали, толкались, спотыкались, вопили, истекали кровью и по́том, чёрные от сажи и грязи, едва различимые лица перекошены от боли и ярости. Бесы, в аду.

Вест помнил, как кричал "Вперёд!", снова и снова, пока горло не начало саднить, несмотря на то, что он понятия не имел, где перед. Помнил, как ударил кого-то мечом, и не знал тогда, друг это был или враг; не знал и теперь. Он помнил падение и удар головой об камень, и как порвал куртку о доску. Мгновения, фрагменты, словно из байки, которую рассказывал кто-то другой.

Вест потуже затянул плащ на замёрзших плечах, желая, чтобы он был потолще.

— Незабываемое ощущение, ваше высочество.

— Чёрт, как жаль, что проклятый Бетод не пойдёт этим путем! — Принц Ладислав раздражённо рубанул стеком по воздуху. — Немногим лучше, чем стоять в карауле, чёрт возьми! Меня Берр за дурака что ли держит, а, Вест?

Вест глубоко вздохнул.

— Ничего не могу сказать, ваше высочество.

Но непостоянный разум принца уже переключился.

— А что насчёт этих ваших ручных северян? С забавными именами. Как там зовут этого чумазого парня? Овчарка?

— Ищейка.

— Ищейка, точно! Превосходно! — Принц хихикнул. — А тот другой, чёрт, он самый огромный парень из всех, что я видел! Великолепно! Чем они заняты?

— Я послал их в разведку к северу от реки, ваше высочество. — Вест предпочёл бы пойти с ними. — Враг, должно быть, далеко, но если нет, то мы должны об этом знать.

— Конечно должны. Великолепная мысль. Так мы сможем подготовить атаку!

Вест скорее имел в виду своевременное отступление и быстрого гонца к маршалу Берру, но не было смысла об этом говорить. Все представления Ладислава о войне сводились к приказам о победоносном наступлении, после которых можно вернуться в постель. Таких слов, как "стратегия" и "отступление" в его словаре не было.

— Да, — бормотал принц себе под нос, сосредоточенно глядя на деревья за рекой. — Подготовить атаку и отбросить их за границу…

Граница была в сотне лиг отсюда. Вест воспользовался моментом.

— Ваше высочество, если позволите, мне нужно ещё многое сделать.

Это не было ложью. Лагерь был организован, а точнее дезорганизован без малейших мыслей об удобстве или обороне. Беспорядочный лабиринт ветхих шатров на огромной поляне у реки, где земля была слишком мягкой, и вскоре под колёсами обозных телег превратится в болото липкой грязи. Сначала не было выгребных ям, потом их выкопали слишком мелкими и слишком близко к лагерю, неподалёку от места, где складировалась провизия.

Провизия, которая по случайности была плохо упакована, неправильно приготовлена и уже начала портиться, привлекая всех крыс Инглии. Вест не сомневался, что если бы не холод, то лагерь уже был бы поражен болезнями.

Принц Ладислав махнул рукой.

— Конечно, многое надо сделать. Расскажете мне завтра ещё что-нибудь, а, Вест? Про полковника Глокту и прочее. Чертовски жаль, что он погиб! — крикнул он через плечо и поскакал в сторону своего огромного пурпурного шатра, который стоял на холме, высоко над вонью и неразберихой.

Вест с некоторым облегчением развернул лошадь и поспешил по холму к лагерю. Он миновал несколько человек, ковылявших по подмёрзшей слякоти: все дрожат, от дыхания идёт пар, руки завёрнуты в грязные тряпки. Он проехал мимо людей, сидевших жалкими группами возле залатанных шатров, и не было среди них двоих, одинаково одетых. Они жались к еле тлеющим кострам, возились с котелками для еды, играли в жалкие игры отсыревшими картами, пили и таращились в холодное пространство.

Рекруты, обученные получше, ушли с Поулдером и Кроем на поиски врага. Ладиславу достались отбросы: слишком слабые для перехода, слишком плохо экипированные для сражения, слишком измученные даже для того, чтобы ничего не делать хоть сколько-нибудь убедительно. Люди, которые за всю жизнь не покидали своих домов, которых заставили пересечь море, чтобы отправиться в страну, о которой они ничего не знали, и сражаться с врагом, с которым они не ссорились, по причинам, которых они не понимали.

У некоторых, быть может, когда-то и был след патриотической страсти, кого-то даже распирало от мужественной гордости, но теперь тяжёлые переходы, плохая еда и холодная погода поистине измотали, истощили и заморозили весь их энтузиазм. Принц Ладислав не очень походил на вдохновенного вождя, способного вернуть это всё, даже если бы он приложил к этому хоть малейшее усилие.

Проезжая мимо рекрутов, Вест посмотрел на эти угрюмые, уставшие, измученные лица, и они смотрели в ответ, уже побеждённые. Они хотели лишь вернуться домой, и Вест не мог их за это винить. Он и не винил.

— Полковник Вест!

Ему ухмылялся крупный мужчина с густой бородой и в форме офицера Личной Королевской. Неожиданно Вест понял, что это Челенгорм. Он соскочил с седла и схватил руку здоровяка обеими руками. Приятно было его видеть. Хоть кто-то крепкий, верный, надёжный. Напоминание о прошлой жизни, когда Вест ещё не вращался среди сильных мира сего, и всё было намного проще. — Как ты, Челенгорм?

— Нормально, спасибо, сэр. Просто кружу вокруг лагеря и жду. — Здоровяк сложил ладони, подул на них и потёр друг о дружку. — Пытаюсь согреться.

— По моему опыту, в этом и состоит война. Много ожидания в неприятных условиях. Много ожидания и редкие моменты сильнейшего ужаса.

Челенгорм сухо ухмыльнулся.

— Значит, ещё есть чего ожидать. Как дела в штабе принца?

Вест покачал головой.

— Соревнование в том, кто окажется заносчивее, невежественнее и бесполезнее. А у тебя как? Как жизнь в лагере?

— У нас всё не так плохо. Я за некоторых рекрутов переживаю. Они не годятся для боя. Слышал, двое постарше прошлой ночью умерли от холода.

— Так бывает. Будем надеяться, их похоронят глубоко, и подальше от нас. — Вест видел, что здоровяк считает его бесчувственным, но что тут поделаешь. В Гуркхуле лишь немногие умерли в битве. Несчастные случаи, болезни, загноившиеся мелкие раны. К такому привыкаешь и уже начинаешь ожидать этого. А если экипировка настолько плохая, как у этих рекрутов? Хоронить будут каждый день. — Тебе ничего не надо?

— Есть кое-что. У моей лошади слетела подкова в этой грязи, и я пытался найти кого-нибудь, чтобы её заменить. — Челенгорм развел руками. — Могу ошибаться, но кажется во всём лагере нет кузнеца.

Вест уставился на него.

— Ни одного?

— Я не нашёл ни одного. Есть кузницы, наковальни, молотки и всё остальное… но никто на них не работает. Я разговаривал с интендантом. Он говорит, генерал Поулдер отказался предоставить хоть одного кузнеца, и так же поступил и генерал Крой, так что, ну, — и Челенгорм пожал плечами, — у нас их нет.

— И никто не догадался проверить?

— Кто?

Вест почувствовал знакомую тянущую боль за глазами. Стрелам нужны наконечники, клинки нужно точить, доспехи, сёдла и телеги с припасами ломаются, и их нужно чинить. Армия без кузнецов не лучше армии без оружия. А они торчат посреди этой замёрзшей страны, за много миль до ближайшего поселения. Если только не…

— Мы проезжали по пути исправительную колонию.

Челенгорм скосил глаза, пытаясь вспомнить.

— Да, кажется там была литейка. Я видел дым над деревьями…

— У них есть опытные работники по металлу.

Брови здоровяка поползли вверх.

— Преступники.

— Возьму всех, кого найдём. Сегодня твоя лошадь потеряла подкову, а завтра нам будет нечем сражаться! Собери десять человек и повозку. Выезжаем немедленно.

Хорошую грозу Джезаль всегда находил идеальной забавой. Капли дождя, падающие на улицы, на стены, на крыши Агрионта, журчание в канавах. То, чему улыбаешься, когда в тепле и сухости смотришь через мокрое окно своей квартиры. То, что застаёт юных дам врасплох, заставляет их визжать и восхитительно прилепляет платья к их коже. То, под чем мчишься, хохоча, с друзьями, из одной таверны в другую, чтобы обсохнуть перед ревущим камином с кружкой горячего вина, приправленного пряностями. Раньше Джезалю дождь нравился почти так же, как и солнце.

Но это было раньше.

Но здесь, на равнинах, грозы были иного рода. Не истерика обидчивого ребёнка, которую лучше не замечать, и тогда она скоро пройдёт. Но холодная и смертоносная, безжалостная и злобная, жёсткая и непреклонная ярость бури. К тому же дело существенно менял тот факт, что ближайшая крыша, не говоря уж о ближайшей таверне, находилась в сотне миль позади них. Дождь лил стеной, затапливая ледяной водой бесконечную равнину и всё на ней. Крупные капли, как брошенные камни, стучали по голове Джезаля, колотили по незащищённым рукам, по ушам, по загривку. Вода струйками текла по волосам и по бровям, ручейками стекала по лицу и заливалась за промокший воротник. Дождь серой пеленой по земле стирал всё дальше сотни шагов вперёд, хотя здесь, разумеется, не было никакого "вперёд" и никакого "всего".

Джезаль дрожал и одной рукой сжимал ворот плаща. Бессмысленный жест, он уже промок до нитки. Проклятый лавочник в Адуе уверял его, что этот плащ совершенно водонепроницаем. Стоил уж точно немало, и в магазине Джезаль выглядел очень хорошо — этакий заправский путешественник. Но плащ начал промокать, как только упали первые капли. Теперь, спустя несколько часов, Джезаль промок насквозь, словно забрался в одежде в ванну, только здесь было намного холоднее.

В сапоги заливалась ледяная вода, бёдра стёрлись об мокрые штаны, пропитанное водой седло скрипело и хлюпало при каждом шаге несчастной лошади. Из носа текло, ноздри и губы воспалились, даже поводья было больно держать в мокрых ладонях. И двумя островками мучений в море дискомфорта стали его соски. Всё было просто совершенно непереносимо.

— Когда это закончится? — горько бормотал он себе под нос, сгорбив плечи и умоляюще глядя в мрачные небеса. Дождь стучал по его лицу, по рту, по глазам. В этот миг счастье, казалось, состояло в одной лишь сухой рубашке. — Вы можете что-нибудь сделать? — простонал он Байязу.

— Например? — резко ответил ему маг, и вода текла по его лицу и капала с грязной бороды. — Думаете, мне это нравится? В моём-то возрасте, торчать на великой равнине под охренительной грозой? Небеса не дают магам особых преимуществ, парень, они ссут на всех одинаково. Предлагаю вам смириться и ныть дальше про себя. Великий лидер должен делить тяготы своих последователей, своих солдат, своих подданных. Только так можно завоевать их уважение. Великие вожди не жалуются. Никогда.

— Ну их нахуй, тогда, — пробормотал Джезаль себе под нос. — И этот дождь тоже!

— И ты называешь это дождём? — мимо проехал Девятипалый, уродливая глыба его лица расплылась в улыбке. Джезаль сильно удивился, что сразу после того, как начали падать крупные капли, северянин скинул сначала свой потёртый плащ, затем и рубашку, завернул их в непромокаемую ткань и поехал обнажённым по пояс, не обращая внимания на воду, стекавшую по его огромной покрытой шрамами спине, счастливый, как огромный боров в грязи.

Сначала такое поведение показалось Джезалю очередным незабываемым проявлением дикости, и он лишь поблагодарил свою звезду за то, что варвар соблаговолил оставить штаны, но по мере того, как холодный дождь стал проникать сквозь плащ, его уверенность начала таять. Без одежды ему не было бы ещё холоднее, или мокрее, но по крайней мере он избавился бы от бесконечного, ужасного трения влажной ткани. Девятипалый ухмыльнулся ему, словно мог прочесть его мысли.

— Всего лишь слякоть. Солнце не может светить всё время. Надо быть реалистом!

Джезаль стиснул зубы. Если ещё хоть раз он услышит, что надо быть реалистом, то проткнёт Девятипалого короткой шпагой. Проклятый полуголый болван. Мало того, что приходилось ехать верхом, есть и спать в пределах сотни шагов с таким пещерным человеком, но слушать его глупые советы было оскорблением почти непереносимым.

— Проклятый бесполезный дикарь, — пробормотал он себе под нос.

— Если дело дойдёт до драки, то думаю, вы порадуетесь, что он на вашей стороне. — Ки сбоку смотрел на Джезаля, покачиваясь вперёд-назад на сидении своей скрипучей телеги. Длинные волосы от дождя прилипли к сухопарым щекам, и с каплями влаги на белой коже он выглядел ещё бледнее и болезненнее, чем обычно.

— А кто спрашивал твоего мнения?

— Тот, кому не интересны чужие мнения, должен держать свой язык за зубами. — Ученик кивнул головой, с которой капала вода, в сторону спины Девятипалого. — Это Девять Смертей, самый страшный человек на Севере. Он убил больше людей, чем чума. — Джезаль хмуро посмотрел на северянина, мешковато сидевшего в своем седле, подумал об этом немного и ухмыльнулся.

— Меня он совсем не пугает, — сказал он так громко, как мог, только чтобы Девятипалый его не услышал.

Ки фыркнул.

— Могу поспорить, ты ни разу в гневе не выхватывал клинок.

— Могу начать сейчас, — прорычал Джезаль, угрожающе хмурясь.

— Как свирепо, — хихикнул ученик, до обидного не впечатлённый. — Но если тебе интересно, кто здесь самый бесполезный — что ж, я знаю, от кого предпочёл бы избавиться я.

— Да что ты…

Тут Джезаль подпрыгнул в седле, поскольку яркая вспышка осветила небо, а потом ещё одна, пугающе близко. Пальцы света вцепились во вспученные подбрюшья туч, зазмеились во тьме над головой. Долгий раскат грома с грохотом и треском прокатился вместе с ветром по мрачной равнине. К тому времени, как он стих, телега уже укатилась, не давая Джезалю шанса ответить.

— Проклятый идиот, — пробормотал он, хмуро глядя на затылок ученика.

Сначала, когда засверкали вспышки, Джезаль пытался поднимать себе дух, представляя, как его спутников поразит молния. Например, было бы справедливо, если бы Байяза спалил дотла удар с небес. Впрочем, вскоре Джезаль даже в фантазиях отчаялся надеяться на такой исход. Молния никогда не убьёт больше одного человека за день, а уж если одному из них и придётся уйти, то Джезаль постепенно начинал желать, чтобы это оказался он. Миг сверкающего озарения, а потом сладкое забвение. Лучший выход из этого кошмара.

Струйка воды потекла по спине Джезаля, щекоча воспалённую кожу. Он вытянулся, чтобы почесать там, но знал, что если почешется, то зуд лишь десятикратно усилится, распространится на лопатки и на шею, и на такие места, до которых пальцем не дотянуться. Он закрыл глаза, и его голова поникла под тяжестью его отчаяния, а мокрый подбородок коснулся груди.

Шёл дождь, когда он видел её в последний раз. Он вспомнил это с болезненной ясностью. Синяк на её лице, цвет её глаз, изгиб рта, кривоватая улыбка. От одной лишь мысли об этом он сглотнул комок в горле. Комок, который он сглатывал по двадцать раз на дню. Первый утром, когда просыпался, а последний ночью, когда ложился на твёрдую землю. Быть сейчас с Арди, в тепле и безопасности, казалось пределом всех его мечтаний.

Он раздумывал, сколько она сможет ждать, ведь недели тянулись и тянулись, а она не получала от него ни слова. Может, прямо сейчас она каждый день пишет в Инглию письма, которых он никогда не получит? Письма, в которых описывает свои нежные чувства. В которых говорит, как отчаянно ждёт новостей. Умоляет ответить. А теперь её худшие опасения подтверждаются. Что он вероломный засранец, лжец и забыл о ней — хотя ничто не может быть дальше от истины. При этой мысли он стиснул зубы от злости и отчаяния, но что он мог поделать? Из этой заброшенной, разорённой, разрушенной страны не так-то просто отправить письмо, даже если предположить, что ему удалось бы написать его под этим грандиозным ливнем. Он проклинал про себя Байяза и Девятипалого, Длинноногого и Ки. Проклинал Старую Империю и бесконечную равнину. Проклинал всю их идиотскую экспедицию. Это уже становилось ежечасным ритуалом.

Джезаль начал смутно понимать, что до нынешнего момента у него была довольно лёгкая жизнь. Теперь казалось странным, как долго и сильно ныл о том, что приходилось рано вставать на фехтование, или о том, что он опускался до игры в карты с лейтенантом Бринтом, или о том, что сосиски на завтрак были всегда слегка пережаренными. Надо было весело смеяться и пританцовывать — просто потому что не было дождя. Он закашлялся, шмыгнул и вытер свой больной нос больной рукой. По крайней мере, тут столько воды вокруг, что никто не заметит, как он хнычет.

Казалось, только Ферро чувствовала себя ещё хуже него — когда она изредка сердито посматривала на изливавшиеся тучи, её лицо искажалось от ненависти и ужаса. Её шипастые волосы прилипли к голове, а промокшая одежда свисала с костлявых плеч. Вода стекала по лицу, покрытому шрамами, и капала с острого носа, с кончика заострённого подбородка. Ферро выглядела, как злющая кошка, которую неожиданно окунули в пруд: тело тут же кажется в четыре раза меньше прежнего, и сдирается всё ощущение исходящей от неё угрозы. Джезалю в его состоянии женский голос мог бы помочь, а Ферро на сотни миль вокруг была самым похожим на женщину существом.

Он пришпорил лошадь, поравнялся с ней, изо всех сил стараясь улыбнуться, а она сердито посмотрела на него. Джезаль неуютно почувствовал, что на таком расстоянии большая часть ощущения угрозы вернулась. Он забыл об этих глазах. Жёлтые, острые как ножи, странные и сбивающие с толку, со зрачками размером с булавочную головку. Теперь ему хотелось никогда к ней не приближаться, но не мог же он отъехать, не сказав ничего.

— Могу поспорить, там, откуда ты, дождь идет не часто, а?

— Сам заткнёшь своё ебло, или мне тебе врезать?

Джезаль прокашлялся и позволил лошади замедлиться и отстать.

— Чокнутая сука, — прошептал он себе под нос. Ну и чёрт с ней, пусть себе мучается. А он не собирался купаться в жалости к себе. Это совсем не в его духе.

Езда верхом, вот чем они занимались. Вот чем они занимались уже много дней подряд. Зима на носу, а они всё ездили верхом, искали Бетода. Болото и лес, холмы и долины. Дождь и слякоть, туман и снег. Искали признаки того, что он пройдёт здесь, заведомо зная, что не найдут. Куча потерянного времени, на взгляд Ищейки, но если уж сглупил и напросился на задание, то лучше выполнять, что поручено.

— Тупорылая работёнка, вот что это такое, — прорычал Доу, морщась, ёрзая и дёргая поводья. С лошадьми у него всегда было не очень. Ему нравилось стоять ногами на земле и лицом к врагу. — Напрасная трата ёбаного времени. Ищейка, как ты выносишь эту разведку? Тупорылая работёнка!

— Кому-то ведь надо её выполнять, а? По крайней мере, теперь у меня есть лошадь.

— Как же я за тебя рад! — усмехнулся тот. — У тебя есть лошадь!

Ищейка пожал плечами.

— Всё лучше, чем ходить.

— Лучше, чем ходить, да? — поднял его на смех Доу. — Да это нас только сковывает!

— У меня новые штаны и всё такое. Не говоря уже о хорошей шерстяной одежде. Ветер уже не продувает яйца.

Тул на это хохотнул, но у Доу, похоже, настроение было не весёлым.

— Не продувает яйца? Да во имя ж ёбаных мёртвых, парень, разве за этим мы здесь? Ты забыл, кто ты? Ты был ближайшим другом Девятипалого! Ты был с ним, когда он ещё только впервые пришёл из-за гор! Во всех песнях ты с ним вместе! Ты вёл разведку во главе армий. Тысячи людей доверяли твоему слову!

— И ничем хорошим это ни для кого не закончилось, — пробормотал Ищейка, но Доу уже набросился на Тула.

— Ну а ты, здоровяк? Тул Дуру Грозовая Туча, самый сильный ублюдок на Севере. Я слышал, ты на медведя ходил с голыми руками и победил. В одиночку удерживал перевал, пока твой клан отступал. Гигант, как говорят, десяти футов роста, рождённый в грозу, и с полным брюхом грома. Что с тобой, гигант? В последнее время гром от тебя слышно, только когда ты садишься посрать!

— И что с того? — прорычал Тул. — Ты, что ли, чем-то отличаешься? Раньше твоё имя шептали, боясь произносить вслух. Хватались за оружие и жались к огню, только заслышав, что ты ближе десяти лиг! Чёрный Доу, говорили они, тихий, коварный и безжалостный, как волк! Убил людей больше, чем зима, и испытывал к ним меньше жалости! Кому теперь на это не насрать, а? Времена изменились, и ты скатился так же низко, как и все мы!

Доу лишь улыбнулся.

— Я о том и твержу, здоровяк, как раз об этом. Раньше мы были кем-то, каждый из нас. Названные. Знаменитые. Нас боялись. Я помню, как мой брат[13] говорил мне, что никто на всем Севере не управляется ни с луком, ни клинком лучше, чем Хардинг Молчун. Самая твёрдая рука во всём Земном круге! Что скажешь, Молчун?

— Хм, — сказал Молчун.

Доу кивнул головой.

— В точности, о чём я твержу. И посмотри на нас. Мы не просто скатились, мы с чёртова утёса рухнули! Бегаем на побегушках у этих южан? У этих ёбаных баб в штанах? У этих проклятых салатоедов с большим бахвальством и маленькими тоненькими мечами?

Ищейка неуютно поёрзал в седле.

— Этот Вест знает, что делает.

— Вест этот! — усмехнулся Доу. — Он может отличить рот от жопы, и в этом он чертовски лучше остальных, но он мягкий, как свиное сало, и ты сам это знаешь. Да он совсем бесхребетный! Как и все они! Буду потрясён до глубины души, если большинство из них хоть раз видело стычку. Думаешь, они смогут выстоять против атаки бетодовых карлов? — Он расхохотался. — Хорошая шутка!

— Не поспоришь, жидковаты они, — пробормотал Тул, и тут Ищейка не мог не согласиться. — Половина из них так голодна, что не могут поднять оружие, не говоря уж о том, чтобы взмахнуть им как следует, даже если и знают, как это делается. Все нормальные ушли на север сражаться с Бетодом, и оставили нас здесь с объедками со дна горшка.

— Со дна ночного горшка, так бы я сказал. А ты, Тридуба? — крикнул Доу. — Скала Уфриса, а? Ты шесть месяцев был занозой в заднице Бетода, герой для каждого разумного мужика на Севере! Рудда Тридуба! Человек из камня! Человек, который никогда не отступает! Ищешь честь? Достоинство? Хочешь знать, каким должен быть мужчина? Хватит искать, блядь! И куда ты скатился? Бегаешь на посылках! Прочёсываешь эти болота в поисках Бетода, где, как все мы знаем, его нет! Работа для сосунков, и, как я понимаю, ещё повезло, что хоть она нам досталась!

Тридуба остановил лошадь и медленно развернул. Он сидел, сгорбившись, в седле, и с минуту устало и пристально смотрел на Доу.

— Открой уши и хоть раз послушай, — сказал он, — Потому что не хочу повторять тебе это каждую милю. Мир во всех смыслах не такой, как мне бы хотелось. Девятипалый вернулся в грязь. Бетод объявил себя королём Севера. Шанка вот-вот хлынут через горы. Я зашёл слишком далеко, и слишком долго сражался, и выслушал столько дерьма от тебя, что на всю жизнь хватит — да к тому же ещё в таком возрасте, когда должен отдыхать, и чтобы обо мне заботились мои сыновья. Так что, как видишь, у меня проблемы посерьёзнее, чем то, что в жизни всё выходит не по-твоему. Можешь гундеть о прошлом сколько влезет, Доу, как старуха, у которой сиськи уже не торчат, или завали свое ебало и помоги мне разобраться с нашим делом.

Тридуба посмотрел каждому в глаза, и Ищейка почувствовал лёгкий стыд за то, что усомнился в нём.

— И говоришь, мы ищем Бетода там, где его нет. Ну так Бетод всегда любил оказываться там, где его не ждут. Нам поручили разведку, и разведкой я и намерен заняться. — Он наклонился в седле. — Так что, вот тебе рецепт, блядь. Рот закрыть. Глаза открыть. — Он развернул лошадь и направил между деревьями.

Доу сделал глубокий вдох.

— Верно, вождь, всё верно. Просто немного жаль, вот и всё. Вот о чём я твержу. Немного жаль.

— Во имя мёртвых.

Ферро ничего не сказала, но впервые с тех пор, как Логен её встретил, угрюмое выражение исчезло с её лица. Оно обмякло, рот немного приоткрылся. Луфар, с другой стороны, ухмылялся как дурак.

— Видали когда-нибудь такое? — крикнул он поверх шума, протягивая вперёд дрожащую руку.

— А нигде больше такого и нет, — сказал Байяз.

Следовало признать, Логен никак не мог взять в толк, что это за шум с переправой через реку. На Севере реки — те, что побольше, — могли стать затруднением, особенно в определённое время года, и если надо тащить много снаряжения. Но если не было моста, то находили хороший брод — поднимаешь оружие над головой и шлёпаешь на другую сторону. Сапоги, конечно, не сразу высохнут, и надо во все глаза смотреть, чтоб не попасть в засаду, но в остальном в реках ничего страшного. Хорошее место, чтобы наполнить мех водой.

Наполнить мех водой из Аоса было бы опасным дельцем, во всяком случае без верёвки шагов в сто.

Однажды Логен стоял на утёсах возле Уфриса и смотрел, как волны бьются о скалы далеко внизу, а серое пенное море тянулось вдаль, покуда хватало взгляда. Такое место вселяет тревогу, начинает кружиться голова, чувствуешь себя ничтожным. Ощущение на краю каньона великой реки было во многом похожим, за исключением того, что через четверть мили или около того из воды поднимался другой утёс. Дальний берег, если это слово можно применить к высоченной каменной поверхности.

Он осторожно подобрался к самому обрыву, пробуя носком сапога мягкую землю, и заглянул за край. Плохая идея. Над обрывом нависала красная земля, сплетённая белыми корнями травы, а за ней вниз уходила почти отвесная зазубренная скала. Далеко внизу в неё билась пенная вода, и в воздух взлетали огромные фонтаны сверкающих брызг и облака влажного тумана, которые Логен почти ощущал своим лицом. Пучки длинной травы цеплялись за трещины и выступы, а между ними летали птицы — сотни маленьких беленьких птичек. Логен едва мог расслышать их щебет за могучим грохотом реки.

Он подумал о том, каково это, упасть в такую грохочущую массу тёмной воды, которая засосёт, закружит и начнёт играть, как буря сорванным листом. Он сглотнул и осторожно отошёл от края подальше, осматриваясь, за что бы ухватиться. Логен казался себе таким маленьким и лёгким, что сильный порыв ветра мог его сдуть. Он уже почти чувствовал, как вода заливается ему в сапоги — вздымающаяся, перекатывающаяся, неодолимая сила, от которой дрожит сама земля.

— Теперь ты видишь, почему мост — такая хорошая мысль! — крикнул Байяз ему на ухо.

— Как вообще можно построить мост через такое?

— В Аостуме река разделяется на три, и каньон там намного мельче. Императорские архитекторы построили острова и сделали мосты из множества маленьких арок. И всё равно, понадобилось двенадцать лет, чтобы их построить. Мост в Дармиуме — работы самого Канедиаса, дар его брату, когда они были ещё в хороших отношениях. Он пересекает реку одним пролётом. Никто не знает, как он это сделал. — Байяз повернулся к лошадям. — Собирай остальных, нам надо двигаться дальше!

Ферро уже отходила от обрыва.

— Столько дождя. — Она посмотрела через плечо, нахмурилась и покачала головой.

— Там, откуда ты, таких рек нет, а?

— В Бесплодных землях вода — самое ценное, что только может быть. Люди убивают за бутылку воды.

— Там ты родилась? В Бесплодных землях? — Странное название для места, но звучало как раз подходяще для Ферро.

— В Бесплодных землях не рождаются, розовый. Только умирают.

— Суровая земля, а? А где тогда ты родилась?

Она насупилась.

— Тебе какая разница?

— Просто пытаюсь быть дружелюбным.

— Друзья! — фыркнула она, проходя мимо него к лошадям.

— А что? У тебя их тут так много, что ещё одному места не найдётся?

Она остановилась, повернулась наполовину, и посмотрела на него прищуренными глазами.

— Мои друзья долго не живут, розовый.

— Мои тоже, но думаю, с тобой я бы рискнул, если ты не против.

— Ладно, — сказала она, но лицо у неё не стало дружелюбнее. — Гурки завоевали мой дом, когда я была ребенком, а меня забрали в рабство. Они забрали всех детей.

— В рабство?

— Да, болван, в рабство! Покупают и продают, как мясо у мясника! Принадлежишь кому-то, и он делает с тобой всё, что хочет, как с козой, или собакой, или с землёй в саду! Это ты хотел узнать, друг?

Логен нахмурился.

— У нас на Севере такого обычая нет.

— Сссссс, — зашипела она, презрительно скривив губу. — Хорошо вам, блядь!

— Всё развивается намного быстрее, наставник, если можно так сказать. С тех пор, как были открыты ворота Верхнего Города, производительность туземцев увеличилась втрое! Ров вырыт ниже уровня моря через весь полуостров, и каждый день углубляется! Лишь узкие плотины удерживают воду с каждого конца, и по вашему приказу он будет затоплен! — Виссбрук сел на место с довольной улыбкой на пухлом лице. Словно всё это было его идеей.

Под ними, в Верхнем Городе, начинались утренние песнопения. Странные завывания, которые неслись от шпилей Великого Храма, летели надо всей Дагоской и попадали в каждое здание, даже сюда, в зал совещаний Цитадели. Кадия зовёт свой народ на молитву.

Губы Вюрмса от этого звука скривились.

— Что, опять?? Проклятые туземцы со своими чёртовыми суевериями! Не надо было позволять им возвращаться в их храм! Будь прокляты их завывания, у меня от них голова болит!

Только ради этого стоило вернуть храм местным. Глокта ухмыльнулся.

— Если Кадия будет доволен, то вашу головную боль я переживу. Нравится вам это или нет, но нам нужны местные жители, а они любят петь. Привыкайте, вот мой вам совет. Или намотайте одеяло на голову.

Пока Вюрмс дулся, Виссбрук откинулся на кресле и слушал.

— Должен признать, что нахожу этот звук довольно успокаивающим, и нельзя отрицать эффект от уступок наставника, которые он сделал туземцам. С их помощью восстановлены внешние стены, заменены ворота, и уже убирают леса. Для новых парапетов приобретён камень, ах, и здесь у нас проблема, каменщики отказываются дальше работать без денег. Мои солдаты уже получают лишь четверть жалования, и боевой дух низок. Долги — это проблема, наставник.

— Я бы тоже так сказал, — сердито пробормотал Вюрмс. — Амбары уже почти забиты, и в Нижнем Городе выкопаны два новых и очень дорогих колодца, но мой кредит уже полностью истощён. Торговцы зерном уже жаждут моей крови! — Я бы сказал, чертовски не настолько страстно, как каждый торговец этого города жаждет моей. — Я из-за их криков уже лицо показать не могу. Наставник, моя репутация в опасности!

Как будто у меня нет забот побольше, чем репутация этого болвана.

— Сколько мы должны?

Вюрмс нахмурился.

— За еду, воду и основное снаряжение, не меньше сотни тысяч. — Сотни тысяч? Торговцы пряностями любят деньги, но намного сильнее они ненавидят их тратить. Эйдер и половину не сможет достать, даже если решит попробовать.

— А у вас, генерал?

— Жалование наёмников, ров, восстановление стен, новое оружие, доспехи, амуниция… — Виссбрук надул щеки. — В целом почти четыре сотни тысяч марок.

Глокта изо всех сил постарался не проглотить свой язык. Полмиллиона? Златые горы. Сомневаюсь, что Сульт мог бы столько обеспечить, даже если бы хотел, а он не хочет. Люди всё время умирают за куда меньшие долги.

— Всё равно работайте, сколько сможете. Обещайте что угодно. Уверяю вас, деньги уже в пути.

Генерал уже собирал свои заметки.

— Я делаю всё, что могу, но люди начинают сомневаться, что им вообще когда-нибудь заплатят.

Вюрмс был более прямолинеен.

— Нам уже никто не верит. Без денег мы ничего не сможем сделать.

До края мира путь долог, в этом не было никаких сомнений. Долгий, одинокий и тревожный путь. Вид трупов на равнине обеспокоил всех. Проезжавшие мимо всадники всё усугубили. Неудобства путешествия ничуть не уменьшались. Джезаль постоянно был голоден, обычно мёрз, часто промокал насквозь, и, скорее всего, от седла у него задница будет болеть до конца дней. Каждую ночь он вытягивался на жёсткой неровной земле, засыпа́л и видел во сне дом, только чтобы проснуться бледным утром ещё более уставшим и больным, чем ложился. Кожа облезала, вся покрылась ссадинами и саднила от непривычного слоя грязи. И он был вынужден признать, что вонял теперь почти так же отвратительно, как и остальные. Одно это уже могло бы свести цивилизованного человека с ума, а теперь, ко всему добавилось постоянное ощущение опасности.

С этой точки зрения местность была против Джезаля. В надежде оторваться от любых преследователей Байяз несколькими днями ранее приказал уехать в сторону от реки. Теперь древняя дорога вилась по глубоким шрамам равнины, по скалистым оврагам, через тенистые ущелья, вдоль журчащих ручьёв в глубоких долинах.

Джезаль уже почти с ностальгией вспоминал об унылой бескрайней равнине. По крайней мере, там не приходилось смотреть на каждый камень, куст и яму в земле и думать, не спряталась ли там толпа кровожадных врагов. Он сгрыз ногти почти до крови. Каждый звук заставлял его прикусывать язык и крутиться в седле, хватаясь за шпаги, выискивая убийцу, который оказывался птицей в кустах. Конечно, это был не страх, поскольку, как он говорил себе, Джезаль дан Луфар смеётся в лицо опасности. Засада, битва или изматывающая погоня по равнинам — всё это, как он себе представлял, Джезаль мог перенести легко. Но бесконечное ожидание, бессмысленное напряжение, безжалостное течение медленных минут было почти невыносимым.

Было бы легче, если бы можно было поделиться с кем-нибудь своими тревогами, но в отношениях со спутниками немногое менялось. Телега всё так же катилась по разбитой старой дороге, а Ки мрачно и молча сидел на своём месте. Байяз не произносил ничего, кроме редких лекций о характерных особенностях великого лидера, особенностях, которые, судя по всему, в нём самом отсутствовали. Длинноногий уезжал на разведку маршрута, появляясь лишь раз в день или в два, чтобы рассказать о том, как умело он этим занимается. Ферро хмуро смотрела на всё вокруг, словно всё было её личным врагом, и иногда казалось, что Джезаль более всего — и её руки всегда находились поблизости от оружия. Говорила она редко и то лишь с Девятипалым, рычала что-то о засадах, или о том, что нужно лучше прятать следы, или о том, что их, возможно преследуют.

Сам северянин был какой-то загадкой. Когда Джезаль впервые его увидел, когда тот стоял, раззявив рот, перед воротами Агрионта, он показался ему всего лишь животным. Но здесь, в диких землях, были другие правила. Здесь нельзя было просто отойти от человека, который тебе не нравился, а потом изо всех сил избегать его, принижать в компании и оскорблять его за спиной. Здесь надо было держаться тех спутников, что имелись, и в связке с северянином Джезаль постепенно стал понимать, что Девятипалый, в конце концов, просто человек. Да, с виду глупый, страшный и жутко уродливый. По части ума и культуры он был на ступеньку ниже самого отсталого крестьянина на полях Союза, но Джезаль вынужден был признать, что из всей группы северянин был тем, кого он ненавидел меньше всех. Он не был таким помпезным, как Байяз, или настороженным, как Ки, или хвастливым, как Длинноногий, или просто злобным, как Ферро. Джезаль не постыдился бы спросить мнение фермера о том, как выращивать зерно, или мнение кузнеца о том, как делать оружие, какими бы грязными, низкими или низкорожденными они не были. Так почему не проконсультироваться у закоренелого убийцы на тему насилия?

— Как я понимаю, ты водил людей в битву, — попробовал начать Джезаль.

Северянин потемнел, медленно посмотрев на него.

— И не раз.

— И сражался в поединках.

— Ага. — Он почесал неровные шрамы на покрытой щетиной щеке. — Я так выгляжу не потому, что руки тряслись, когда брился.

— Если б у тебя так тряслись руки, ты, наверное, отрастил бы бороду.

Девятипалый хмыкнул. Джезаль уже почти привык к его внешнему виду. Конечно, это всё ещё было жутковато, но теперь северянин больше походил на добродушную обезьяну, чем на безумного убийцу.

— Наверное, — сказал он.

Джезаль немного подумал. Ему не хотелось показаться слабым, но честность может завоевать доверие простеца. Если сработало с собаками, то почему бы не попробовать и с северянином?

— Сам я, — попробовал он, — ни разу не сражался в настоящей битве.

— Да ну?

— Правда. Мои друзья сейчас в Инглии, сражаются с Бетодом и с его дикарями. — Девятипалый покосился на него. — Я имею в виду… как сказать… сражаются с Бетодом. Я бы тоже был с ними, если бы Байяз не попросил меня отправиться в это… путешествие.

— Для них утрата, для нас приобретение.

Джезаль быстро посмотрел на него. Из более утонченного источника это звучало бы почти как сарказм.

— Эту войну, разумеется, развязал Бетод. Бесчестное и ничем не спровоцированное деяние.

— На этот счёт никаких возражений ты от меня не услышишь. У Бетода особый дар развязывать войны. Лучше этого ему удается только заканчивать их.

Джезаль рассмеялся.

— Не хочешь же ты сказать, что думаешь, будто он может победить Союз?

— Он побеждал и в худших условиях, но тебе виднее. Не у всех есть твой опыт.

Смех застрял в горле Джезаля. Он был почти уверен, что в словах северянина ему послышалась ирония, и это заставило его на миг задуматься. Может, Девятипалый смотрит сейчас на него из-под этой покрытой шрамами, медлительной, избитой маски и думает: "ну что за дурачок"? Неужели Байяз был прав? Что в конце концов от северянина можно чему-то научиться? Был лишь один способ это узнать.

— На что похожа битва? — спросил он.

— Битвы как люди. Не бывает двух совсем одинаковых.

— Что ты имеешь в виду?

— Представь, что просыпаешься ночью и слышишь грохот и крики, вылезаешь из шатра на снег, штаны падают, и ты видишь, что люди вокруг убивают друг друга. В лунном свете ничего не видать, и никак не понять, где враги, а где друзья, и нечем сражаться.

— Затруднительное положение, — сказал Джезаль.

— Точно. Или представь, что ползёшь в грязи, среди топающих сапог, пытаясь убраться прочь, но не знаешь куда, со стрелой в спине и порезом от меча на заднице, визжишь как свинья и ждёшь, что сейчас копьё проткнет тебя насквозь, копьё, которого ты никогда не увидишь.

— Неприятно, — согласился Джезаль.

— Очень. Или представь, что стоишь в круге щитов десяти шагов в ширину, которые держат орущие во всю глотку мужики. В круге только ты и ещё один человек, и у него репутация самого сурового гада на Севере, и только один из вас может выйти из круга живым.

— Хм-м-м, — пробормотал Джезаль.

— Именно. Нравится тебе что-то из этого? — Джезалю не нравилось, и Девятипалый улыбнулся. — Вряд ли, и знаешь что, если честно? Мне тоже не нравится. Я участвовал во всех видах битв, стычек и сражений. Большая часть из них начиналась в хаосе, и все в нём заканчивались, и не раз в какой-то миг я едва не обсирался.

— Ты?

Северянин хохотнул.

— На мой взгляд бесстрашие — это бахвальство дураков. Не боятся только мёртвые, или, может, ещё те, кто скоро умрут. Страх учит осторожности, уважению к врагу, и тому, как избегать острых предметов. Поверь мне, всё хорошо на своём месте. Страх может вытащить тебя живым, и это самое лучшее, на что можно надеяться в любом сражении. Каждый, кто хоть чего-то стоит, чувствует страх. В расчёт идёт только то, как ты его используешь.

— Бояться? Такой твой совет?

— Мой совет найти хорошую женщину и держаться подальше от всех этих чёртовых дел, и жаль, что никто не сказал мне того же двадцать лет назад. — Он посмотрел на Джезаля. — Но если, скажем, ты застрял на какой-нибудь огромной равнине посреди пустынных земель, и драки уже никак не избежать, то есть три правила, которым я бы следовал в сражении. Во-первых, лучше выглядеть трусом, слабаком, глупцом. Как говорят, молчание — это лучшее оружие воина. Суровая внешность и суровые слова ещё ни одной битвы не выиграли, зато несколько проиграли.

— Выглядеть дураком, да? — Джезаль всю свою жизнь старался выглядеть самым умным, самым сильным, самым благородным. Интригующая идея, что человек может сам стараться выглядеть хуже, чем он есть на самом деле.

— Во-вторых, никогда нельзя недооценивать противника, каким бы олухом тот не казался. Относись к любому, словно он вдвое умнее, сильнее и быстрее тебя, и тогда ты всегда будешь только приятно удивлён. Уважение не стоит тебе ничего, и ничто не убивает человека быстрее самоуверенности.

— Нельзя недооценивать противника. Мудрая предосторожность. — Джезаль начал понимать, что недооценил этого северянина. Он был далеко не таким идиотом, каким казался.

— И третье, наблюдай за соперником как можно внимательнее, и прислушивайся к советам, которые тебе дают. Но как только решил, что делать — делай, и не позволяй никому поколебать себя. Когда приходит время действовать, бей без оглядки. Как говорил мне мой отец, задержка — это мать поражения, и поверь мне, я поражений повидал немало.

— Без оглядки, — пробормотал Джезаль, медленно кивая сам себе. — Разумеется.

Северянин надул свои изрытые щёки.

— Советами не заменишь то, что нужно самому увидеть и попробовать, но используй всё это, и, думаю, будешь на полпути к победе над кем угодно.

— На полпути? А другая половина?

Северянин пожал плечами.

— Удача.

Несомненно, готовилось что-то странное. Полковник Глокта проверил свои конечности, но двигаться, похоже, не мог. Солнце ослепительно светило в глаза.

— Мы победили гурков? — спросил он.

— Определённо, — сказал хаддиш Кадия, появляясь в поле зрения Глокты. — С Божьей помощью мы предали их мечу. Забили их, как скотину. — Старый туземец снова принялся жевать отрезанную кисть, которую держал в руке. Он уже справился с парой пальцев.

Глокта потянулся к нему, чтобы забрать её, но на месте его собственной кисти ничего не было, только кровавый обрубок, объеденный от запястья.

— Клянусь, — пробормотал полковник, — вы едите мою руку.

Кадия улыбнулся.

— И она очень вкусная. Я вас поздравляю.

— Чрезвычайно вкусная, — пробормотал генерал Виссбрук, принимая руку у Кадии и сдирая с неё полоску изорванной плоти. — Наверное из-за фехтования, которым вы занимались в молодости. — Кровь брызнула на его пухлое улыбающееся лицо.

— Фехтование, разумеется, — сказал Глокта. — Рад, что вам понравилось, — Хотя всё это казалось ему очень странным.

— Понравилось, понравилось! — вскричал Вюрмс. Он держал обеими руками остатки ступни Глокты, словно кусок дыни, изысканно обгрызая с неё кусочек за кусочком. — Мы все четверо довольны! На вкус как жареная свинина!

— Как хороший сыр! — вскричал Виссбрук.

— Как сладкий мёд! — проворковал Кадия, посыпая солью рёбра Глокты.

— Как сладкие деньги, — промурлыкал голос магистра Эйдер откуда-то снизу.

Глокта поднялся на локтях.

— Эй, что вы там делаете?

Она посмотрела на него и ухмыльнулась.

— Вы забрали мои кольца. Меньшее, что я могу сделать, это взять что-то взамен. — Её зубы вонзились в его правое бедро, глубоко, как маленькие кинжалы, и вырвали ровный кусок плоти. Она жадно лакала кровь из раны, язык скользил по его коже.

Полковник Глокта поднял брови.

— Вы правы, конечно. Совершенно правы. — На самом деле, вопреки ожиданиям, было не так уж и больно, вот только сидеть прямо было довольно утомительно. Он откинулся назад на песок и лёг, глядя в голубое небо. — Все вы совершенно правы.

Эйдер уже поднялась выше.

— Ах, — хихикнул полковник, — щекотно! — Как приятно, подумал он, быть съеденным такой прекрасной женщиной. — И немного левее, — пробормотал он, закрывая глаза, — ещё немного левее…

Первый из Магов лежал, скрючившись, на спине в телеге между бочонком с водой и мешком корма для лошади. Подушкой ему служил моток веревки. Логен никогда не видел его таким старым, исхудавшим и слабым. Дыхание было неглубоким, бледная и покрытая пятнами кожа туго обтянула кости и покрылась потом. Время от времени он вздрагивал, изгибался и бормотал странные слова, его веки дрожали, как у человека, которому снится плохой сон.

— Что случилось?

Ки уставился вниз.

— Когда используешь Искусство, берешь взаймы у Другой Стороны, а за взятое взаймы нужно платить. Всегда есть риск, даже для мастера. Пытаться мыслью изменить мир… какая самонадеянность. — Уголки его губ дрогнули в улыбке. — Если брать взаймы слишком часто, то, возможно, однажды коснёшься нижнего мира и оставишь там часть себя[17]…

— Там? — пробормотал Логен, глядя на дергающегося старика. Ему не очень-то нравилось, как говорил Ки. На взгляд Логена, улыбаться тут было нечему: они ведь застряли посреди глуши без малейшего понятия, куда направляются.

— Подумать только, — шептал ученик. — Сам Первый из Магов, беспомощный, как младенец. — Он мягко положил руку на грудь Байязу. — Его жизнь висит на волоске. Я могу прямо сейчас дотянуться до него вот этой самой слабой рукой… и убить его.

Логен нахмурился.

— Зачем тебе это?

Ки посмотрел на него и улыбнулся своей болезненной улыбкой.

— А зачем вообще люди убивают? Я просто так сказал. — И отдёрнул руку.

— И долго он будет так лежать?

Ученик уселся в телеге и уставился в небо.

— Кто знает. Может, несколько часов. Может вечно.

— Вечно? — Логен стиснул зубы. — И что нам остаётся? Ты представляешь, куда мы направлялись? Или зачем? И что нам делать, когда мы доберёмся? Может, лучше повернуть назад?

— Нет. — Лицо Ки стало суровым, как клинок. Суровей, чем Логен мог ожидать. — Позади нас враги. Повернуть назад будет опаснее, чем продолжать путь. Мы едем дальше.

Логен поморщился и потёр глаза. Он почувствовал себя уставшим, больным и раздражённым. Он пожалел, что не спросил у Байяза о его планах, когда был шанс. Хотел никогда не покидать Север, если уж на то пошло. Мог бы поискать способ отомстить Бетоду и умереть в месте, которое знал, от рук людей, которых, по крайней мере, понимал.

Логену совсем не хотелось быть лидером. Было время, когда он жадно хотел известности, славы, уважения, но заработать их немалого стоило, и оказалось, что эти призы пусты изнутри. Люди начинали верить в него, а он вёл их по мучительному и кровавому пути прямиком обратно в грязь. Амбиций у него больше не было. Когда дело доходило до принятия решений, на нём висело проклятие.

Он опустил руки и оглянулся. Байяз по-прежнему лежал и бормотал что-то в своём лихорадочном сне. Ки беспечно глазел на облака. Луфар стоял спиной к остальным и смотрел в ущелье. Ферро, насупившись, сидела на камне и чистила тряпкой лук. Длинноногий предсказуемо появился сразу же, как только миновала опасность, и теперь стоял неподалёку, вполне довольный собой. Логен скривился и глубоко вздохнул. Ничего не поделаешь. Больше некому…

— Ладно, едем к тому мосту, в Аулкусе, а там посмотрим.

— Плохая идея, — неодобрительно воскликнул Длинноногий, подошёл к телеге и заглянул внутрь. — Очень плохая идея. Я предупреждал нашего нанимателя ещё до этого… несчастного случая. Город опустошён, уничтожен, развален. Это губительное, разрушенное и опасное место. Мост, может, ещё и стоит, но согласно слухам…

— Аулкус был в нашем плане, и думаю, надо его придерживаться.

Длинноногий продолжил так, словно Логен и не говорил.

— Думаю, лучше всего будет, если отправимся назад в Халцис. До конечной точки нашего путешествия всё ещё больше половины пути, так что у нас в достатке пищи и воды на обратную дорогу.

— Тебе заплатили за весь путь?

— Ну, э-э-э, действительно, заплатили, но…

— Аулкус.

Навигатор моргнул.

— Ну, да, я вижу, что ты решил. Решительность, храбрость и сила, по-видимому, в числе твоих талантов, но осторожность, мудрость и опыт, если позволишь мне сказать, среди моих, и я не сомневаюсь, что как бы то ни было…

— Аулкус, — прорычал Логен.

Длинноногий помедлил с полуоткрытым ртом. Потом резко его захлопнул.

— Очень хорошо. Поедем по дороге назад на равнины, и направимся на запад к трём озерам. Аулкус будет сразу за ними, но путешествие всё равно долгое и опасное, особенно с учётом надвигающейся зимы. Надо…

— Хорошо. — Логен отвернулся, прежде чем навигатор ещё что-нибудь не сказал. Это было легко. Он втянул воздух через зубы и пошёл к Ферро.

— Байяз… — он с трудом подбирал нужное слово. — Выбыл. И мы не знаем, на сколько.

Она кивнула.

— Мы едем дальше?

— Э-э-э… наверное… таков ведь план.

— Ладно. — Она поднялась с камня и закинула лук за плечо. — Тогда лучше пошевеливаться.

Легче, чем он ожидал. Может даже слишком просто. Он подумал, не собирается ли она снова улизнуть. Он и сам об этом подумывал, если честно.

— Я не знаю даже, куда мы едем.

Она фыркнула.

— Я никогда не знала, куда еду. Если спросишь меня, то оно и к лучшему, что ты за главного. — Она пошла к лошадям. — Я никогда не доверяла этой лысой сволочи.

Так что оставался только Луфар. Он стоял спиной к остальным, плечи поникли, вид совсем жалкий. Логен видел, как у него ходят желваки, когда он смотрел в землю.

— Ты в порядке?

Казалось, Луфар его не слышал.

— Я хотел сражаться. Хотел, и знал, как это делается, и моя рука лежала на шпаге. — Он сердито хлопнул по рукояти одного из своих мечей. — Я был беспомощен, как дитя, блядь! Почему я не мог пошевелиться?

— В этом всё дело? Во имя мёртвых, парень, с некоторыми в первый раз такое бывает!

— Бывает?

— Чаще, чем можешь себе представить. По крайней мере, ты не обосрался.

Луфар поднял брови.

— И такое бывает?

— Чаще, чем ты думаешь.

— А ты застыл, в первый раз?

Логен нахмурился.

— Нет. Убийства даются мне легко. Всегда так было. Поверь мне. Тебе ещё повезло.

— Если только меня не убьют, пока я стою, сложа руки.

— Ну, — пришлось признать Логену, — это верно. — Голова Луфара опустилась ещё ниже, и Логен похлопал его по руке. — Но тебя ведь не убили! Веселей, парень, тебе повезло! Ты всё ещё жив, так ведь? — Тот жалко кивнул. Логен положил ему руку на плечо и повёл назад к лошадям. — Значит у тебя есть шанс в следующий раз поступить лучше.

— В следующий раз?

— Конечно. Поступать лучше в следующий раз. В этом и состоит жизнь.

Логен взобрался в седло, чувствуя одеревенелость и боль. Одеревенелость от всей этой скачки, а боль — от драки в ущелье. Какой-то камень треснул его по спине, да ещё по голове сильно досталось. Могло быть намного хуже.

Он посмотрел на остальных. Все сидели на лошадях, смотрели на него. Четыре лица, совершенно разные, но у всех одинаковое выражение, более или менее. Ждут его решения. Почему все всегда думают, что у него есть ответы? Он сглотнул и ударил лошадь пятками.

— Поехали.

— Полковник Вест, ну в самом деле, вам бы поменьше времени здесь проводить. — Пайк ненадолго отложил молоток, оранжевый свет от горна отражался в его глазах, ярко сияя на расплавленном лице. — Люди начинают болтать.

Вест нервно ухмыльнулся.

— Это единственное тёплое место во всём чёртовом лагере. — Это было правдой, но далеко не настоящей причиной. Здесь было единственное место во всём чёртовом лагере, где никто не будет его искать. Голодающие люди, замерзающие люди, люди без воды, без оружия, и без понятия о том, что они делают. Люди, которые умерли от холода или болезней, и которых надо похоронить. Даже мертвецы не могли обойтись без Веста. Всем он был нужен, день и ночь. Всем, кроме Пайка, его дочери и остальных заключённых. Только они казались самодостаточными, и потому их кузница стала его убежищем. Шумным, людным и дымным убежищем, конечно, но от этого не менее приятным. Ему неизмеримо больше нравилось находиться здесь, чем с принцем и его штабом. Здесь, среди преступников было… честнее.

— Вы стоите на дороге, полковник. Снова. — Катиль протолкнулась мимо него, держа руками в рукавицах щипцы с клинком для ножа, который сиял оранжевым цветом. Она, нахмурившись, опустила его в воду и повертела туда-сюда, окутанная клубами шипящего пара. Вест смотрел, как она двигается — быстро и ловко — капли влаги на жилистой руке, на загривке, волосы тёмные и торчащие во все стороны от пота. Трудно поверить, что он когда-то принял её за мальчишку. Катиль, может, и управлялась с металлом не хуже любого мужчины, но форма её лица, не говоря уже о груди, талии, изгибе её зада, были несомненно женскими…

Она глянула на него через плечо и заметила, что он смотрит.

— Вам разве не нужно армией управлять?

— Десять минут без меня они протянут.

Она вытащила холодный чёрный клинок из воды и со стуком бросила на кучу возле точильного камня.

— Уверены?

Возможно, в этом она была права. Вест глубоко вздохнул, неохотно повернулся и пошёл через дверь навеса в лагерь.

После жара кузницы зимний воздух покалывал щёки. Вест поднял воротник плаща и обхватил себя руками, пробираясь по главной дороге лагеря. После грохота кузницы ночью здесь было тихо, как в склепе. Он слышал, как замёрзшая грязь хлюпает под сапогами, как хрипит дыхание в горле, как где-то вдалеке тихо ругается солдат, с ворчанием пробираясь в темноте. Вест остановился и посмотрел вверх, обхватив себя руками, чтобы согреться. Небо было идеально чистым, звезды ярко мерцали, разбросанные по черноте, как сияющая пыль.

— Красиво, — пробормотал он себе под нос.

— К этому привыкаешь.

Это был Тридуба, который шёл между шатров вместе с Ищейкой. Его лицо было в тени, но Вест видел, что грядут плохие вести. Старый северянин и в лучшее время не был похож на весельчака, но теперь его лицо было нахмурено поистине мрачно.

— Рад встрече, — сказал Вест на северном наречии.

— Да ну? Бетод в пяти днях пути от вашего лагеря.

Казалось, холод внезапно пронзил Веста и заставил его задрожать.

— В пяти днях?

— Если он оставался на месте с тех пор, как мы его видели, а это вряд ли. Бетод не из тех, кто стоит на месте. Если он идёт на юг, то может быть в трёх днях отсюда. А может и меньше.

— Сколько у него людей?

Ищейка облизнул губы, в прохладном воздухе вокруг его вытянутого лица виднелось облачко пара от дыхания.

— Я бы сказал, около десяти тысяч, но позади может быть больше.

Весту стало ещё холоднее.

— Десять тысяч? Так много?

— Около десяти, да. По большей части трэли.

— Трэли? Лёгкая пехота?

— Лёгкая, но не такие отбросы, как тут у вас. — Тридуба сердито посмотрел вокруг на потрёпанные шатры, на плохо сложенные угасающие костры. — Трэли Бетода подтянутые, жестокие от сражений и крепкие, как дерево, от переходов. Эти падлы могут весь день бежать, а потом ещё и сражаться, если нужно. Лучники, копейщики, и все опытные.

— И карлов тоже немало, — пробормотал Ищейка.

— Это точно, с крепкими кольчугами и хорошими клинками, и к тому же лошадей у них полно. И названные там тоже будут, не сомневайся. Бетод взял с собой отборных воинов, среди которых несколько крутых боевых вождей. А ещё какие-то странные люди с востока. Дикий народ, из-за Кринны. Наверное оставил немного ребят на севере, чтобы ваши дружки за ними погонялись, а лучших бойцов привёл на юг с собой, против ваших слабейших. — Старый воин мрачно посмотрел из-под густых бровей вокруг на неопрятный лагерь. — Без обид, но у вас говённые шансы, если дело дойдёт до битвы.

Худшее, что могло случиться. Вест сглотнул.

— Как быстро двигается такая армия?

— Быстро. Их разведчики, возможно, будут здесь уже послезавтра. Основная армия днём позже. Это если они пойдут прямиком сюда, но сложно сказать, пойдут или нет. Не удивлюсь, если Бетод постарается перейти реку ниже и обойти нас.

— Обойти? — Они и для предсказуемого врага были плохо снаряжены. — Как он вообще узнал, что мы здесь?

— У Бетода всегда был дар разгадывать врагов. Отличное чутьё. А ещё он везучий ублюдок. Любит идти на риск. А в войне нет ничего важнее доброго ломтя удачи.

Вест оглянулся, моргая. Десять тысяч закалённых в боях северян, идут на их ветхий лагерь. Везучие, непредсказуемые северяне. Он представил, как пытается развернуть необученных рекрутов, по колено в грязи, как пытается построить их в шеренгу. Это будет резня. Готовится очередной Чёрный Колодец. Но по крайней мере их предупредили. Три дня на подготовку обороны, или по крайней мере на начало отступления.

— Нужно немедленно поговорить с принцем, — сказал он.

— Ой. — Грубая рука вырвала Глокту из сна. Он осторожно повернул голову и стиснул зубы от боли, когда в шее щёлкнуло. Смерть придёт сегодня, рано утром? Он приоткрыл глаза. А. Похоже, пока ещё нет. Может, за завтраком. На него сверху вниз смотрела Витари: чёрный силуэт торчащих во все стороны волос на фоне утреннего солнца за окном.

— Хорошо, практик Витари, если уж вы действительно не можете устоять передо мной. Но вам придется быть сверху, если не возражаете.

— Ха-ха. Здесь посланник гурков.

— Что?

— Посол. Как я слышала, от самого императора.

Глокта почувствовал укол паники.

— Где?

— Здесь, в Цитадели. Говорит с правящим советом.

— Охренеть! — зарычал Глокта, скинул изувеченную ногу на пол и сполз с кровати, игнорируя колющую боль. — Почему не позвали меня?

Витари сердито на него посмотрела.

— Может, они предпочитают говорить с ним без вас. Как думаете, такое возможно?

— Как, чёрт возьми, он сюда попал?

— Приплыл на лодке, под флагом переговоров. Виссбрук говорит, что по долгу службы обязан был принять его.

— По долгу службы! — выплюнул Глокта, пытаясь натянуть штаны на онемелую дрожащую ногу, — жирный уёбок! И сколько он уже здесь?

— Достаточно долго, чтобы славно напроказничать вместе с советом, если в этом их цель.

— Блядь! — Глокта поморщился, натягивая рубаху.

Холм поднимался из травы — круглый, даже конический, словно сделанный человеком. Странно, что этот одинокий огромный холм стоял посреди плоской равнины. Ферро такому не доверяла.

Побитые непогодой камни стояли неровным кольцом на вершине холма, валялись на склонах, одни торчком, другие на боку. Самый маленький — по колено, самый большой — в два человеческих роста. Тёмные голые камни, бросающие вызов ветру. Древние, холодные, злые. Ферро хмуро смотрела на них.

Казалось, они хмуро смотрят в ответ.

— Что это за место? — спросил Девятипалый.

Ки пожал плечами.

— Оно старое, ужасно старое. Старше самой Империи. Построено, возможно, ещё до времен Эуса, когда бесы бродили по земле. — Он ухмыльнулся. — Как знать, может, бесы его и построили. Никто не знает. Какой-то храм забытых богов? Какая-то гробница?

— Наша гробница, — прошептала Ферро.

— Чего?

— Неплохое место для стоянки, — сказала она вслух. — Глянь на равнину.

Девятипалый хмуро посмотрел вокруг.

— Ладно. Привал.

Вест стоял у зарослей мелких деревьев, на пронизывающем ветру, на высокой площадке над рекой Камнур, и смотрел, как двигается длинная колонна. А точнее, как она не двигается.

Стройные ряды Личной Королевской во главе армии принца Ладислава маршировали довольно быстро. Их можно было отличить по доспехам, которые блестели в редких лучах бледного солнца, пробивавшихся через рваные облака, по ярким мундирам их офицеров, по красным и золотым штандартам, развевавшимся перед каждой ротой. Они уже ровным строем пересекли реку, в противоположность хаосу на другой стороне.

Рано утром рекруты пылко принялись за дело и очевидно были рады оставить жалкий лагерь позади. Но не прошло и часа, как то тут, то там самые старые и плохо экипированные стали отставать, и колонна начала расползаться. Люди поскальзывались и спотыкались на полузамерзшей грязи, чертыхались и спорили со своими соседями, наступали на пятки людям впереди. Батальоны сбились, растянулись, из ровных рядов превратились в бесформенные кляксы и смешались с подразделениями впереди и сзади. Вся колонна стала двигаться огромными волнами — одна группа мчалась вперёд, пока остальные стояли на месте — словно сегменты какого-то чудовищного грязного земляного червя.

Когда они добрались до моста, то утратили всякое подобие порядка. Неровные роты, уставшие и раздражённые, толкаясь и ворча, втискивались в узкое пространство. Задние ряды напирали всё сильнее и сильнее — им не терпелось оказаться на другой стороне и отдохнуть, но в итоге они всё только замедляли. А потом посереди моста у повозки — которой в любом случае нечего было там делать — отвалилось колесо, и вялый людской поток превратился в тоненькую струйку. Похоже, никто не понимал, как сдвинуть повозку с места, или как починить, поэтому все карабкались через неё, или протискивались рядом, задерживая тысячи людей позади.

В грязи на этом берегу стремительной речки образовалась немалая давка. Люди сталкивались и рычали, толпились, копья торчали во все стороны, а вокруг кричали офицеры, росли горы мусора и сломанного снаряжения. А позади громадная змея волочивших ноги людей продолжала судорожно продвигаться вперёд, вовлекая в неразбериху перед мостом всё больше солдат. Никто даже и не пытался их остановить.

И всё это на марше, в отсутствие напирающих врагов, и по более-менее сносной дороге. Вест с ужасом представлял, как выстроить их в боевой порядок среди деревьев или на пересеченной местности. Он сильно зажмурил усталые глаза, потёр их пальцами, но когда открыл, то ужасное шумное представление никуда не делось. Он не знал, смеяться ему или плакать.

Вест услышал звук копыт на склоне позади. Лейтенант Челенгорм — большой и уверенно сидящий в седле. У него, может, и не хватало воображения, но он прекрасный наездник и заслуживает доверия. Хороший выбор для задачи, которая была на уме у Веста.

— Лейтенант Челенгорм прибыл, сэр. — Здоровяк повернулся в седле и посмотрел на реку. — Похоже, на мосту проблемы.

— Да неужели. Боюсь, это лишь начало наших проблем.

Челенгорм ухмыльнулся.

— Как я понимаю, у нас преимущество в численности и во внезапности…

— Что касается численности, возможно. А вот внезапность? — Вест указал на людей, которые по кругу топтались вокруг моста, слушая смутные отчаянные крики своих офицеров. — С этой толпой? И слепой узнает о нашем приближении за десять миль. А глухой слепец учует нас задолго до того, как мы выстроимся в боевой порядок. Мы только реку переходить будем весь день. И вряд ли это наш главный недостаток. Боюсь, по части командования нас с противником разделяет непреодолимая пропасть. Принц живёт во сне, а офицеры стараются удержать его там любой ценой.

— Но, разумеется…

— Ценой будут наши жизни.

Челенгорм нахмурился.

— Да ладно, Вест, мне не хочется идти на битву с этой мыслью…

— Ты и не пойдёшь.

— Не пойду?

— Ты выберешь из своей роты шестерых надёжных людей с запасными лошадьми. Поскачешь как можно быстрее в Остенгорм, а потом на север, в лагерь лорд-маршала Берра. — Вест сунул руку в карман и достал своё письмо. — Отдашь ему это. Сообщишь ему, что Бетод уже у него в тылу с большей частью своих сил, и что принц Ладислав весьма неблагоразумно решил пересечь реку Камнур и дать северянам бой, прямо нарушив приказы маршала. — Вест стиснул зубы. — Бетод за много миль увидит, как мы идём. Мы отдаём врагу выбор места битвы, только для того, чтобы принц Ладислав выглядел храбрым. Видимо, храбрость это лучшая политика на войне.

— Вест, ну всё ведь не так плохо?

— Когда доберёшься до маршала Берра, скажи ему, что принц Ладислав почти наверняка потерпел поражение, скорее всего уничтожен, а дорога на Остенгорм осталась открытой. Он будет знать, что делать.

Челенгорм уставился на письмо, потом протянул руку, чтобы взять его, и помедлил.

— Полковник, мне бы очень хотелось, чтобы вы послали кого-то другого. Я должен сражаться…

— Лейтенант, ваше участие в сражении скорее всего ничего не изменит, зато доставка этого письма — может. Поверь, тут нет никакой сентиментальности. У меня нет задачи важнее этой, а ты — человек, который может её выполнить. Приказ понятен?

Здоровяк сглотнул, потом взял письмо, расстегнул пуговицу и аккуратно убрал за пазуху.

— Так точно, сэр. Большая честь его доставить. — Он начал разворачивать лошадь.

— Есть ещё кое-что. — Вест глубоко вздохнул. — Если меня… убьют. Когда всё закончится, сможешь передать послание моей сестре?

— Да ладно, это не понадобится…

— Я надеюсь выжить, поверь, но это война. Не все выживут. Если я не вернусь, просто скажи Арди… — Он немного подумал. — Просто скажи, что я прошу прощения. Вот и всё.

— Конечно. Но надеюсь, что ты скажешь сам.

— Я тоже надеюсь. Удачи. — Вест протянул руку.

Челенгорм нагнулся и пожал её.

— Тебе тоже. — Он пришпорил лошадь и поскакал вниз, прочь от реки. Вест с минуту смотрел ему вслед, а потом сделал глубокий вдох и повернулся в другую сторону, к мосту.

Кто-то должен заставить эту проклятую колонну снова двигаться.

Половинка золотого диска солнца мерцала над внешними стенами, заливая оранжевым светом коридор, по которому шаркал Глокта. Практик Иней маячил за его плечом. В окнах, мимо которых мучительно проходил Глокта, виднелись городские здания, отбрасывавшие длинные тени в сторону скалы. С каждым следующим окном ему казалось, что тени становятся всё длиннее и бледнее, а солнце — тусклее и холоднее. Скоро оно зайдёт. Скоро наступит ночь.

Он помедлил немного перед дверями зала совещаний, восстанавливая дыхание, выжидая, пока утихнет боль, и облизывая пустые дёсны.

— Ну, давай сумку.

Иней протянул ему мешок и положил белую руку на дверь.

— Гофовы? — пробубнил он.

Готов, насколько возможно.

— Приступим.

Генерал Виссбрук в накрахмаленном мундире сидел, будто кол проглотил. Над высоким воротничком слегка выпирали щёки, руки нервно цеплялись одна за другую. Корстен дан Вюрмс изо всех сил старался казаться беззаботным, но язык, облизывавший губы, выдавал его беспокойство. Магистр Эйдер с решительным лицом сидела прямо, сложив руки перед собой на столе. Сама деловитость. Ожерелье из больших рубинов сияло в последних лучах заходящего солнца. Гляжу, не много ей понадобилось времени, чтобы найти новые драгоценности.

На собрании был ещё один участник, и он не выказывал ни малейших признаков беспокойства. Никомо Коска сидел, развалившись у дальней стены, неподалёку от своего нанимателя, скрестив руки на своём нагруднике от кирасы. Глокта отметил, что на одном бедре у него меч, а на другом — длинный кинжал.

— Что он здесь делает?

— Дело касается всего города, — спокойно сказала Эйдер. — Это решение слишком важное, чтобы вы принимали его в одиночку.

— И он проследит, чтобы вы получили право голоса, так? — Коска пожал плечами и посмотрел на грязные ногти. — А что насчет указа, подписанного всеми двенадцатью членами Закрытого Совета?

— Ваша бумага не спасёт нас от мести императора, если гурки возьмут город.

— Понимаю. Так вы намерены бросить вызов мне, архилектору и королю?

— Я намерена выслушать посла гурков и рассмотреть факты.

— Очень хорошо, — сказал Глокта. Он шагнул вперёд и открыл сумку. — Слушайте. — Голова Излика упала на стол с пустым стуком. Лицо посланника не выражало ничего, кроме ужасной вялости. Глаза были открыты и таращились в разные стороны, язык слегка свисал. Голова неуклюже покатилась по прекрасному столу, оставляя на ярко отполированном дереве неровную полосу кровавых пятен, и наконец остановилась, лицом вверх, перед генералом Виссбруком.

Пожалуй, немного театрально, зато драматично. Этого у меня не отнять. Ни у кого не останется никаких сомнений относительно моих полномочий. Виссбрук вытаращил глаза на окровавленную голову на столе перед собой, его рот медленно раскрывался всё шире и шире. Он вскочил и отшатнулся, а его кресло с грохотом опрокинулось на плиты пола. Генерал поднял дрожащий палец на Глокту.

— Вы спятили! Спятили! Теперь никому не будет пощады! Мужчинам, женщинам, детям! Если город теперь падёт, ни для кого из нас не будет надежды!

Глокта улыбнулся своей беззубой улыбкой.

— Тогда я предлагаю каждому из вас изо всех сил постараться, чтобы город не пал. — Он посмотрел на Корстена дан Вюрмса. — Если только для этого ещё не слишком поздно, а? Если только вы уже не продали город гуркам, и назад дороги нет!

Взгляд Вюрмса метнулся на дверь, на Коску, на испуганного генерала Виссбрука, на Инея, зловеще возвышавшегося в углу, и наконец на магистра Эйдер, всё ещё сидевшую со стальным спокойствием и невозмутимостью. И наконец, наш маленький заговор вышел из тени.

— Он знает! — вскричал Вюрмс, отбросил назад своё кресло и неловко поднялся, делая шаг к окну.

— Очевидно, знает.

— Так сделайте что-нибудь, чёрт возьми!

— Уже сделала, — сказала Эйдер. — К этому времени люди Коски захватили внешние стены, перекинули мост через канал и открыли ворота гуркам. Доки, Великий Храм и даже сама Цитадель так же в их руках. — За дверью раздался тихий стук. — Уверена, я прямо сейчас слышу их снаружи. Мне жаль, наставник Глокта, действительно жаль. Вы сделали всё, чего мог ожидать его преосвященство, и даже больше, но гурки уже входят в город. Как видите, дальнейшее сопротивление бессмысленно.

Глокта посмотрел на Коску и сказал:

— Могу ли я возразить? — Стириец слабо улыбнулся и сухо поклонился. — Благодарю. Не хочу вас разочаровывать, но ворота в руках хаддиша Кадии, и нескольких его самых преданных жрецов. Он сказал, что откроет их гуркам — это его фраза — "когда сам Бог прикажет". У вас не запланирован божественный визит? — По лицу Эйдер было очевидно, что не запланирован. — А что касается Цитадели, то она захвачена Инквизицией, ради безопасности верных подданных его величества, разумеется. То, что вы слышите снаружи, это мои практики. А что касается наёмников мастера Коски…

— На своих постах на стенах, наставник, как приказано! — Стириец щёлкнул каблуками и отдал безупречный салют. — Готовы отразить любую атаку гурков. — Он ухмыльнулся Эйдер. — Прошу прощения, что вынужден покинуть вашу службу в такой критический момент, магистр, но вы же понимаете, у меня было предложение получше.

Повисла напряжённая тишина. Виссбрук вряд ли изумился бы сильнее, даже если бы его ударила молния. Вюрмс с дикими глазами оглядывался по сторонам. Он сделал ещё шаг назад, и Иней шагнул к нему. Лицо магистра Эйдер побелело. Итак, погоня закончена, и лисы прижаты к стене.

— Вряд ли вам стоит удивляться. — Глокта комфортно откинулся в кресле. — О вероломстве Никомо Коски ходят легенды по всему Земному кругу. Сомневаюсь, что есть земля под солнцем, на которой он не предавал бы своего нанимателя. — Стириец улыбнулся и снова поклонился.

— Меня удивляет не его неверность, — пробормотала Эйдер, — а ваше богатство. Откуда оно у вас?

Глокта ухмыльнулся.

— Мир полон сюрпризов.

— Тупая ёбаная сука! — завопил Вюрмс. Его шпага наполовину обнажилась, когда белый кулак Инея врезался ему в челюсть и отбросил без чувств к стене. Почти в тот же миг двери открылись, и в комнату ворвалась Витари, а за ней полдюжины практиков с оружием наготове.

— Всё в порядке? — спросила она.

— На самом деле мы как раз заканчивали. Иней, убери пожалуйста мусор.

Пальцы альбиноса сомкнулись на лодыжке Вюрмса, и практик грубо потащил его по полу из зала совещаний. Эйдер посмотрела, как обвисшее лицо губернаторского сына скользит по плитам, а потом подняла взгляд на Глокту.

— Что теперь?

— А теперь камеры.

— А потом?

— Потом посмотрим. — Он щёлкнул пальцами и указал на дверь. Два практика протопали вокруг стола, схватили королеву торговцев под локти и невозмутимо выволокли из комнаты.

— Итак, — спросил Глокта, глядя на Виссбрука. — Кто-нибудь ещё хочет принять предложение посла о капитуляции?

Генерал, который всё это время тихо стоял, захлопнул рот, сделал глубокий вдох и вытянулся по струнке.

— Я простой солдат. Разумеется я подчинюсь любому приказу его величества или избранного его величеством представителя. Если, согласно приказу, нужно защищать Дагоску до последнего человека, я отдам всю свою кровь до последней капли, чтобы это исполнить. Уверяю, я ничего не знал о заговоре. Возможно, я действовал опрометчиво, но всегда честно, в меру своего понимания заботясь об интересах…

Глокта махнул рукой.

— Вы меня убедили. Это скучно, но убедительно. — Я и так сегодня потерял половину правящего совета. Если потеряю ещё, то буду выглядеть жадным. — Гурки наверняка начнут атаку с рассветом. Вам нужно следить за обороной, генерал.

Виссбрук закрыл глаза, сглотнул, вытер пот со лба.

— Я не забуду вашу веру в меня, наставник.

— Надеюсь, что не забудете. Ступайте.

Генерал быстро вышел из комнаты, словно беспокоился, что Глокта может передумать, и за ним последовали остальные практики. Витари нагнулась, подняла упавшее кресло Вюрмса и аккуратно задвинула под стол.

— Чисто сработано. — Она медленно кивнула сама себе. — Очень чисто. Рада, что была права насчет вас всё это время.

Глокта фыркнул.

— Ваше одобрение стоит для меня меньше, чем вы можете себе представить.

Её глаза над маской улыбнулись.

— Я не говорила, что одобряю. Я сказала только, что сработано было чисто, — она повернулась и не спеша вышла в коридор.

Остались только Глокта с Коской. Наёмник прислонился к стене, беспечно сложив руки на своём нагруднике, наблюдая за Глоктой с лёгкой улыбкой. За всё это время он не сдвинулся с места.

— Думаю, вы бы неплохо устроились в Стирии. Вы очень… безжалостны? Это правильное слово? В любом случае, — и он вычурно пожал плечами, — с большим нетерпением жду начала работы с вами. — До тех пор, пока кто-то не предложит тебе больше, да, Коска? Наёмник махнул рукой в сторону отрезанной головы на столе. — Хотите, чтобы я с ней что-нибудь сделал?

— Повесьте где-нибудь на внешних стенах, чтобы было хорошо видно. Пусть гурки поймут силу нашей решимости.

Коска цокнул языком.

— Головы на пиках, а? — Он стащил голову со стола за длинную бороду. — Никогда не выходят из моды.

Дверь за ним захлопнулась, и Глокта остался один в зале совещаний. Он потёр затекшую шею, почесал затекшую ногу под залитым кровью столом. В общем, неплохо поработали сегодня. Но день уже закончился. Снаружи, за высокими окнами, солнце над Дагоской окончательно скрылось.

Небо потемнело.

Над равниной появились первые следы рассвета. Свет мерцал на подбрюшьях громадных облаков и по краям древних камней, смутно сверкал на восточном горизонте. Человеку редко доводится видеть такое зрелище, эти первые проблески — во всяком случае, Джезалю доводилось редко. Дома в это время он был бы в безопасности в своей квартире, громко храпел бы в тёплой кровати. Прошлой ночью никто из них не спал. Долгие холодные часы они провели в тишине, сидя на ветру, выглядывая тёмные фигуры на равнине, и ожидая. Ожидая рассвета.

Девятипалый хмуро посмотрел на восходящее солнце.

— Почти пора. Скоро они придут.

— Точно, — онемело пробормотал Джезаль.

— А теперь слушай меня. Оставайся здесь и следи за телегой. Там их много и скорее всего кто-то попытается нас обойти. Вот почему ты здесь. Понял?

Джезаль сглотнул. Его горло перехватило от напряжения. Он мог думать только о том, как всё это несправедливо. Как несправедливо, что он умрёт таким молодым.

— Ладно. Мы с Ферро будем на переднем склоне холма, вон за теми камнями. Думаю, большая часть из них нападёт оттуда. Если у тебя начнутся проблемы, кричи нам, но если мы не придём, ну… делай, что сможешь. Может, мы заняты. А может убиты.

— Мне страшно, — сказал Джезаль. Он не хотел этого говорить, но теперь это казалось неважным.

Но Девятипалый только кивнул.

— Мне тоже. Нам всем страшно.

Ферро со свирепой улыбкой затянула ремни колчана на груди, перестегнула на одну дырку пряжку перевязи меча, натянула перчатку для стрельбы, пошевелила пальцами и дёрнула тетиву — всё чётко и быстро, всё готово к бою. К бою, в котором все они, скорее всего, погибнут — а она выглядела так, как Джезаль мог бы выглядеть, одеваясь на ночную гулянку по тавернам Адуи. Жёлтые глаза возбуждённо сияли в сумраке, словно она дождаться не могла, когда же всё начнётся. Он никогда не видел раньше, чтобы она выглядела счастливой.

— Не похоже, что ей страшно, — сказал он.

Девятипалый хмуро посмотрел на Ферро.

— Ну, ей может и не страшно, но я бы не хотел брать с неё пример. — Он посмотрел на неё. — Иногда, когда кто-то слишком долго живёт в опасности, он чувствует себя живыми, лишь когда смерть дышит в затылок.

— Точно, — пробормотал Джезаль. Сейчас его тошнило от вида пряжек на его портупее и от эфесов шпаг, так тщательно отполированных. Он снова сглотнул. Проклятье, у него во рту никогда не было столько слюны.

— Попробуй думать о чём-нибудь другом.

— Например?

— О чём угодно, что поможет. У тебя есть семья?

— Отец, двое братьев. Не знаю, насколько я им нравлюсь.

— Тогда насрать на них. А дети?

— Нет.

— Жена?

— Нет. — Джезаль скривил лицо. За свою жизнь он не сделал ничего — только играл в карты и заводил врагов. Никто по нему скучать не будет.

— Тогда любовница? Не говори мне, что ни одна девчонка тебя не ждёт.

— Ну, может быть… — Но он не сомневался, что Арди уже нашла кого-то другого. Она никогда не казалась слишком сентиментальной. Возможно, надо было на ней жениться, когда был шанс. По крайней мере тогда хоть кто-то всплакнул бы по нему. — А что насчёт тебя? — промямлил он.

— Чего? Семья? — Девятипалый нахмурился, мрачно потирая обрубок среднего пальца. — Была когда-то. А теперь есть другая. Семью не выбираешь. Просто принимаешь, что дано, и добиваешься лучшего с тем, что у тебя есть. Он показал на Ферро и Ки. — Видишь её, его и себя? — Он хлопнул Джезаля по плечу. — Это теперь моя семья, и я не собираюсь сегодня терять брата, понял?

Джезаль медленно кивнул. Семью не выбираешь. Добиваешься лучшего с тем, что есть. Уродливый, тупой, вонючий, странный — теперь все это казалось не важным. Девятипалый протянул руку, и Джезаль сжал её изо всех сил.

Северянин ухмыльнулся.

— Тогда удачи, Джезаль.

— Тебе тоже.

Северяне стояли на холме — тонкая шеренга тёмных фигур на фоне белого неба. Было ещё рано, и солнце лишь проглядывало ярким пятном среди плотных облаков. Во впадинах на склонах долины виднелись редкие клочки грязного подтаявшего снега. Тонкий слой тумана всё ещё цеплялся за дно долины.

Вест смотрел на эту шеренгу чёрных фигур и хмурился. Ему не нравилось, чем дело пахнет. Многовато для разведки или для фуража, и слишком мало для организации атаки. И всё же они стояли там, на возвышенности, спокойно глядя, как армия Ладислава продолжает бесконечно долго и неуклюже разворачиваться в долине под ними.

Штаб принца и небольшое отделение его охраны развернули свою ставку на травяном пригорке напротив холма северян. Когда разведчики нашли его тем утром, пригорок казался неплохой сухой точкой — может и ниже врага, но всё равно с хорошим обзором долины. С тех пор тысячи сапог, копыт и колёс перегруженных телег перемесили землю на нём в липкое чёрное дерьмо. Сапоги Веста и других людей вокруг покрылись этим дерьмом, их мундиры были им заляпаны. Даже снежно-белые одежды принца Ладислава украсились несколькими пятнами.

В паре сотен шагов впереди, в низине, располагался центр боевых построений Союза. Хребет составляли четыре батальона пехоты Личной Королевской — аккуратные прямоугольники ярко-красной ткани и тусклой стали. С этого расстояния казалось, что их расставляли по гигантской линейке. Перед ними стояло несколько тонких шеренг арбалетчиков в кожаных куртках и стальных шлемах. За ними кавалерия — спешившиеся всадники в полном доспехе казались удивительно неуклюжими. По обе стороны раскинулись бессистемные очертания батальонов рекрутов, с разнородным неподходящим снаряжением. Их офицеры орали и размахивали руками, пытаясь заполнить прорехи в строю и выпрямить скошенные шеренги, словно овчарки, лающие на свернувшее с дороги овечье стадо.

В общей сложности, наверное, десять тысяч человек. Вест знал, что каждый из них смотрел на ту тонкую шеренгу северян, несомненно с той же нервной смесью страха и возбуждения, любопытства и гнева, которую он чувствовал, впервые увидев врага.

В подзорную трубу они не казались очень уж страшными. Косматые мужики, одетые в потрёпанные шкуры и меха, с примитивным оружием в руках. Как раз то, что ожидали увидеть самые обделённые фантазией офицеры штаба принца. Они не были похожи на любую часть той армии, которую описывал Тридуба, и Весту это не нравилось. Не было никакой возможности узнать, что с другой стороны холма. И им нечего было здесь делать, кроме как отвлекать внимание на себя, или выманивать войска Союза. Впрочем, его сомнений никто не разделял.

— Они издеваются! — резко бросил Смунд, глядя в свою подзорную трубу. — Надо дать им отведать вкус копий Союза! Быстрая атака, и наши всадники разметают эту толпу и захватят холм! — он говорил так, словно захват этого совершенно бесполезного (если не считать стоявших на нём северян) холма означал быстрое и славное завершение всей кампании.

Вест ничего не мог поделать, кроме как стиснуть зубы и покачать головой, как делал уже сегодня сотню раз.

— Они на возвышенности, — объяснил он, стараясь говорить медленно и терпеливо. — Местность для атаки плохая, и у них, возможно, есть поддержка. Насколько нам известно, основные силы Бетода как раз за гребнем.

— С виду это просто разведчики, — пробормотал Ладислав.

— Внешний вид бывает обманчив, ваше высочество, а этот холм бесполезен. Время работает на нас. Маршал Берр придёт нам на помощь, а Бетоду помощи ждать неоткуда. У нас нет причин лезть в схватку сейчас.

Смунд фыркнул.

— Никаких причин, за исключением того, что это война, а враг стоит перед нами на земле Союза! Вы всегда брюзжите о плохом боевом духе людей, полковник! — Он ткнул пальцем в сторону холма. — Что может сильнее понизить их дух, чем необходимость сидеть без дела перед лицом врага?

— Быстрое и бесцельное поражение? — проворчал Вест.

В этот неудачный миг один из северян решил пустить стрелу в долину. Крошечная чёрная полоска взмыла в небо. Её пустили из короткого лука. Даже с такой высоты она плюхнулась на землю, не причинив никому вреда, в сотне шагов от передних рядов. Совершенно бессмысленный жест, но эффект на принца Ладислава он произвёл незамедлительно.

Он вскочил на ноги со своего полевого складного стула.

— Будь они прокляты! — ругнулся он, — они над нами издеваются! Отдавайте приказ! — Он заходил туда-сюда, потрясая кулаками. — Пусть кавалерия построится для немедленной атаки!

— Ваше высочество, советую вам пересмотреть…

— Проклятье, Вест! — Наследник престола швырнул шляпу на грязную землю. — Вы перечите каждому моему слову! А ваш друг полковник Глокта стал бы колебаться перед врагом?

Вест сглотнул.

— Полковника Глокту захватили гурки, и по его вине погибли все под его началом. — Он медленно наклонился, поднял шляпу и почтительно протянул её принцу, раздумывая, не загубил ли он только что свою карьеру.

Ладислав засопел, стиснул зубы и выхватил шляпу из рук Веста.

— Я принял решение! Бремя командования на мне и только на мне! — Он повернулся к долине. — Трубите атаку!

Вест неожиданно почувствовал ужасную усталость. Казалось, у него не хватает сил стоять, когда в морозном воздухе прозвучал уверенный звук горна, и всадники стали влезать в сёдла, пробрались между рядами пехоты и пошли рысью по пологому склону, подняв копья. Они перешли в галоп, пересекли дно долины, наполовину скрытые морем тумана, и грохот копыт эхом разносился повсюду. Среди несущихся вперёд всадников упало несколько разрозненных стрел, безвредно скользнув по тяжёлым доспехам. Добравшись до склона, кавалеристы стали снижать скорость — им пришлось пробираться через кустарник, по неровной земле, и их строй нарушился. Но вид всей этой тяжёлой стали и лошадиной плоти возымел эффект на северян сверху. Их неровная шеренга заколыхалась а потом распалась. Они обратились в бегство, некоторые побросали оружие и исчезли за гребнем холма.

— Вот и весь рецепт, чёрт возьми! — завопил лорд Смунд. — Гоните их, чёрт возьми! Гоните их!

— Давите их! — хохотал принц Ладислав, снова срывая шляпу и махая ей в воздухе. От рекрутов в долине донеслись разрозненные радостные крики, заглушая отдалённый топот копыт.

— Гоните их, — пробормотал Вест, стискивая кулаки. — Пожалуйста.

Всадники взобрались на холм и постепенно скрылись из вида. Тишина опустилась на долину. Долгая, странная, неожиданная тишина. Несколько ворон кружили сверху, хрипло каркая друг другу. Вест отдал бы всё за возможность взглянуть их глазами на поле битвы. Напряжение стало почти непереносимым. Тянулись долгие минуты, он шагал вперёд и назад, но никто не показывался.

— Они не спешат, а? — рядом стоял Пайк, а позади его дочь. Вест поморщился и отвёл взгляд. Ему почему-то всё ещё было больно подолгу смотреть на это обожжённое лицо, особенно когда оно появлялось неожиданно и без предупреждения.

— Что вы здесь делаете?

Заключённый пожал плечами.

— Перед битвой кузнецам есть чем заняться. После битвы тоже. А во время сражения — не особо. — Он ухмыльнулся, и пласты обожжённой плоти на его лице пошли складками, словно кожаный сапог. — Подумал, посмотрю на армию Союза в действии. И к тому же, где может быть безопаснее, чем в ставке принца?

— Не обращайте на нас внимания, — пробормотала Катиль с лёгкой улыбкой на губах, — мы постараемся не путаться у вас под ногами.

Вест нахмурился. Если это было напоминание, что он постоянно путался под ногами у них, то он был не в настроении этому порадоваться. Кавалерии по-прежнему не было видно.

— Где они, чёрт возьми? — резко бросил Смунд.

Принц ненадолго перестал грызть ногти.

— Дайте им время, лорд Смунд, дайте им время.

— Почему не рассеивается этот туман? — пробормотал Вест. Через облака уже прорывалось немало солнечного света, но туман, казалось, только сгущался и полз по долине в сторону лучников. — Проклятый туман, он работает против нас.

— Вон они! — завопил кто-то из штаба принца пронзительным от возбуждения голосом, и вытянул палец в сторону гребня холма.

Затаив дыхание, Вест поднял подзорную трубу и быстро посмотрел на зелёную линию. И увидел, как над бровкой медленно поднимаются ровные ряды наконечников копий. Веста затопила волна облегчения. Редко он испытывал такое счастье, получив доказательства своей неправоты.

— Это они! — завопил Смунд, широко улыбаясь. — Они вернулись! Что я вам говорил? Они… — за наконечниками копий показались шлемы, а потом плечи в кольчугах. Вест почувствовал, как облегчение утекает, и к горлу подступает ужас. Организованная группа облачённых в доспехи людей. На их щитах были нарисованы лица, животные, деревья и сотни других рисунков, ни разу не повторявшихся. Из-за гребня холма появлялось всё больше людей. Всё больше фигур в кольчугах.

Карлы Бетода.

Они остановились на верхней точке холма. Из стройных рядов выбежали отдельные люди и встали на колено в короткой траве.

Ладислав опустил подзорную трубу.

— А это…?

— Арбалеты, — пробормотал Вест.

Почти бесшумно вверх взмыл первый залп — серое облако арбалетных болтов, словно стая дрессированных птиц.

Мгновение было тихо, а потом до ушей Веста донеслось сердитое дребезжание тетив. Болты начали падать на шеренги Союза. Они падали на Личную Королевскую, стучали по тяжёлым щитам, по тяжёлым доспехам. Раздались крики, и в шеренгах появилось несколько прорех.

За какую-то минуту настроение в ставке поменялось с дерзкой уверенности на онемелое изумление, на оцепенелое смятение.

— У них есть арбалеты? — пролепетал кто-то. Вест разглядывал в подзорную трубу стрелков на холме, которые медленно крутили рукоятки, натягивая тетивы, доставали болты из колчанов, укладывали их в желоба. Расстояние было выверено идеально. У них не только имелись арбалеты — они знали, как ими пользоваться. Вест подбежал к принцу Ладиславу, который смотрел, разинув рот, как от строя Личной Королевской несли раненого с поникшей головой.

— Ваше высочество, мы должны выступить и сократить дистанцию, чтобы наши лучники могли стрелять в ответ, или же отойти на более высокую позицию! — Ладислав лишь таращился на него, ничем не выказывая, что он слышит, не говоря уже о том, чтобы понимать. Второй залп по дуге упал на ряды пехоты. На этот раз болты осыпали рекрутов — отряды без щитов и доспехов. По всему неровному строю образовались прорехи, которые заполнял поднимавшийся туман, и казалось, что весь батальон застонал и заколыхался. Какой-то раненый пронзительно закричал, словно животное, и никак не мог остановиться.

— Ваше высочество, мы наступаем или отступаем?

— Я… мы… — Ладислав с глупым видом уставился на лорда Смунда, но в кои-то веки юный лорд не мог подобрать слова. Он выглядел ещё более оцепеневшим, чем принц, если такое возможно. Нижняя губа Ладислава задрожала. — Как… я… полковник Вест, а вы что думаете?

Искушение напомнить кронпринцу, что бремя командования лежит на нём и только на нём, было почти непреодолимым, но Вест прикусил язык. Без какой-либо цели весь этот сброд мигом разбежится. Лучше совершить ошибку, чем совсем ничего не делать. Он повернулся к ближайшему горнисту.

— Труби отступление! — взревел он.

Горнисты пронзительно и нестройно затрубили отступление. Трудно было поверить, что всего лишь несколько коротких минут назад те же инструменты так дерзко трубили атаку. Батальоны начали медленно сдвигаться назад. Ещё один залп обрушился среди рекрутов, а потом ещё один. Строй начал распадаться, люди спасались бегством от смертоносного обстрела[20], натыкались друг на друга, шеренги превратились в толпы, воздух наполнился воплями, всюду царила неразбериха. Туман поднялся так высоко, что Вест уже почти не видел, куда падает очередной залп арбалетных болтов. От батальонов Союза остались только качающиеся копья и редкие едва видные шлемы над серыми облаками. И даже здесь, наверху, среди обозов, туман клубился у лодыжек Веста.

На холме начали двигаться карлы. Они вскидывали оружие и стучали им по раскрашенным щитам. Над долиной пронёсся громкий крик — но не утробный рёв, как ожидал Вест, а дикий, леденящий кровь вопль, резкий вой, прорезавшийся сквозь грохот и лязг металла до ушей тех, кто стоял внизу. Бессмысленный, яростный, примитивный звук. Словно его издавали чудовища, а не люди.

Принц Ладислав и офицеры его штаба смотрели друг на друга, заикались, таращились, а карлы, шеренга за шеренгой, начали с топотом спускаться с холма в сторону сгустившегося тумана на дне долины, где войска Союза всё ещё слепо пытались отступить. Вест протолкался через застывших офицеров к горнисту.

— Труби построение!

Парень прекратил таращиться на северян и вытаращился на Веста. Его горн безвольно болтался в обмякших пальцах.

— Строиться! — взревел голос сзади. — Стройся в шеренги! — Это был Пайк, который орал не хуже любого опытного сержанта. Горнист резко поднёс инструмент к губам и протрубил построение изо всех своих сил. Из тумана, уже окружившего их со всех сторон, зазвучали ответные сигналы. Приглушённые сигналы, приглушённые крики.

— Стоять и построиться!

— Стройся в шеренги, парни!

— Готовьсь!

— Спокойно!

Сквозь мглу донёсся хор стуков и лязга. Грохот доспехов, приводимых в боевую готовность копий, обнажаемых мечей, крики от человека человеку и от отряда отряду. И поверх этого шума всё громче и громче неслись неестественные завывания северян, которые бросились в атаку, хлынув с возвышенности в долину. Вест почувствовал, как холодеет кровь — хотя между ним и врагами было сотня шагов земли и несколько тысяч вооруженных человек. Он легко мог представить себе страх тех, кто стоял в первых рядах — когда из тумана перед ними стали появляться очертания карлов, выкрикивавших боевые кличи и высоко поднявших своё оружие.

Не было звука, обозначавшего момент контакта. Грохот нарастал, всё громче и громче, к завываниям и крикам добавились пронзительные вопли, низкое рычание, визги боли или ярости вперемешку с жутким шумом, который становился всё плотнее.

Никто в ставке не говорил. Каждый человек, и Вест среди них, вглядывался во мглу, изо всех сил, всеми своими органами чувств стараясь понять, что происходит перед ними в долине.

— Там! — крикнул кто-то. Во мраке впереди двигалась призрачная фигура. Все взгляды были прикованы к проявлявшемуся из мглы человеку. Юный, запыхавшийся, заляпанный грязью и совершенно сбитый с толку лейтенант.

— Где ставка, чёрт возьми? — Крикнул он, забираясь по склону в их сторону.

— Здесь.

Парень пышно отсалютовал Весту.

— Ваше высочество…

— Я Ладислав, — бросил настоящий принц. Лейтенант смущённо развернулся, и снова начал салютовать. — Докладывайте!

— Да, сэр, ваше высочество, майор Бодзин послал меня передать вам, что его батальон несёт большие потери, и… — он всё ещё задыхался, — ему нужно подкрепление.

Ладислав уставился на молодого человека так, словно тот говорил на иностранном языке. Потом посмотрел на Веста.

— Кто такой майор Бодзин?

— Командующий первым батальоном рекрутов из Стариксы, ваше высочество, на левом фланге.

— Левый фланг, понимаю… э-э-э…

Запыхавшегося лейтенанта полукругом обступили ярко разодетые штабные офицеры.

— Передайте майору, чтобы держался! — крикнул один из них.

— Да! — сказал Ладислав, — скажите майору держаться, и, э-э-э, дать отпор врагу. Да, действительно! — принц понемногу входил в роль. — Дать врагу отпор и сражаться до последнего человека! Скажите майору Клодзину, что помощь уже в пути. Определённо… в пути! — И принц с решительным видом отошёл.

Юный лейтенант повернулся, и уставился во мглу.

— А в какой стороне моё подразделение? — пробормотал он.

В тумане уже начали показываться другие фигуры. Бегущие, пробирающиеся по грязи, задыхающиеся. Рекруты, понял Вест, которые оторвались от задних частей рассыпавшихся подразделений при первом же контакте с врагом. Как будто был хоть какой-то шанс, что они хотя бы немного продержатся.

— Трусливые псы! — ругнулся Смунд в удаляющиеся спины. — А ну вернитесь! — С тем же успехом он мог отдавать приказы туману. Все бежали: дезертиры, адъютанты, гонцы за помощью, за приказами, за подкреплениями. И первые раненые. Некоторые хромали сами, или при помощи сломанных копий в качестве опор, некоторых тащили товарищи. Пайк бросился помогать бледному парню с торчавшим из плеча арбалетным болтом. Другого раненого тащили на носилках, и он что-то бормотал себе под нос. Его левая рука была отрублена по локоть, сквозь туго намотанную грязную ткань сочилась кровь.

Ладислав сильно побледнел.

— У меня болит голова. Я должен присесть. Где мой складной стул?

Вест пожевал губу. Он понятия не имел, что делать. Берр послал его с Ладиславом из-за опыта, но сейчас Вест был в той же мере бесполезен, что и принц. Любой план основывается на том, чтобы видеть врага, или хотя бы собственные позиции. Он замер на месте, беспомощный и сбитый с толку, как слепец в уличной драке.

— Что происходит, чёрт возьми? — Пронзительный и раздражённый голос принца донёсся сквозь шум. — Откуда появился проклятый туман? Я требую объяснить мне, что происходит! Полковник Вест! Где полковник? Что здесь творится?

Если бы только у Веста был ответ. Люди спотыкались, метались и носились — видимо, наобум — по грязному холму. Из тумана тут и там появлялись и исчезали лица — испуганные, запутавшиеся, решительные. Посыльные с бессмысленными сообщениями или бессмысленными приказами, солдаты с кровоточащими ранами или без оружия. В холодном воздухе плыли бесплотные голоса, перебивавшие друг друга, тревожные, торопливые, паникующие, отчаянные.

— …Наш полк вошёл в контакт с врагом и откатился, или его откатили, я думаю…

— Моё колено! Чёрт, моё колено!

— … Его высочество принц? У меня неотложное послание от…

— Пошлите, э-э-э… кого-нибудь! Кого угодно… есть хоть кто-то?

— … Личная Королевская несёт большие потери! Они запрашивают разрешения отступить…

— Что случилось с кавалерией? Где кавалерия?

— … Они не люди, они дьяволы! Капитан погиб, и…

— Мы отступаем!

— … ведёт тяжёлый бой на правом крыле и нуждается в подкреплении! Срочно нуждается в подкреплении…

— Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста!

— … А затем контратаковать! Мы атакуем по всему фронту…

— Тихо! — Вест услышал что-то в серой мгле. Позвякивание упряжи. Туман стал таким плотным, что уже на расстоянии в тридцать шагов ничего не было видно, но звук копыт приближающихся рысью лошадей был слышен отчетливо. Руки Веста сомкнулись на рукояти меча.

— Кавалерия, они вернулись! — Лорд Смунд радостно рванул вперёд.

— Подождите! — прошипел Вест, безрезультатно. Он напряжённо вглядывался в серость. Увидел очертания всадников, неуклонно двигавшихся во мраке. Очертания их доспехов, сёдел, шлемов были в точности такими же, как у Личной Королевской, но всё же было что-то странное в том, как они ехали — сутуло, свободно. Вест вытащил меч. — Защищайте принца, — пробормотал он, выходя перед Ладиславом.

— Эй, вы! — крикнул лорд Смунд переднему всаднику. — Приготовьте ваших людей для очередного… — Меч всадника с глухим щелчком врубился в его голову. Полетели брызги крови, чёрные в белом тумане, и всадники перешли в атаку, вопя во всё горло. Ужасные, жуткие, нечеловеческие звуки. Передняя лошадь отбросила обмякшее тело Смунда, а следующая растоптала его копытами. Северяне, теперь это уже было очевидно, и появляясь из мрака, они становились всё отчетливее и ужаснее. У переднего была густая борода, длинные волосы, торчащие из-под неподходящего ему союзного шлема, оскаленные жёлтые зубы. Глаза и лошади и всадника выпучились от ярости. Мелькнул тяжёлый меч и рубанул охранника принца между лопаток, поскольку тот бросил копьё и повернулся, чтобы бежать.

— Защищайте принца! — закричал Вест. Потом наступил хаос. Повсюду грохотали лошади, вопили всадники, рубили вокруг мечами и топорами, люди бежали во всех направлениях, поскальзывались, падали, их резали стоящих и топтали лежащих. Тяжёлый воздух от проезжавших всадников наполнился вихрями и взметающейся грязью, а ещё криками, паникой и страхом.

Вест уклонился от молотящих копыт, растянулся ничком в грязи, беспомощно рубанул по скачущей мимо лошади, перекатился, развернулся и лежал, хватая воздух, в густом тумане. Он понятия не имел, куда смотрит, всё на слух было одинаковым, и выглядело одинаково.

— Защищайте принца! — снова бессмысленно крикнул он хриплым голосом, который утонул в общем грохоте.

— Все на левый фланг! — взвизгнул кто-то. — Построиться в шеренгу!

Не было никаких шеренг. Не было никакого левого фланга. Вест запнулся за тело, за ногу схватила чья-то рука, и он хлестнул по ней своим мечом.

— А-а-а. — Он лежал ничком. Голова ужасно болела. Где он? Может, на тренировке по фехтованию. Луфар снова его вырубил? Этот парень становится слишком хорош для него. Вест потянулся втоптанному в грязь к эфесу. Рука скользила по траве всё дальше, пальцы тянулись. Он слышал своё дыхание, которое мучительно громко и гулко отдавалось в голове. Всё было размытым, двигающимся, туман перед глазами, туман в глазах. Слишком поздно. Он не мог дотянуться до клинка. Голова пульсировала. Во рту грязь. Вест перекатился на спину, медленно, тяжело дыша, поднялся на локтях. Увидел, что приближается человек. Северянин, судя по косматому силуэту. Конечно. Идёт битва. Вест смотрел, как северянин медленно идёт вперед. В его руке виднелось что-то тёмное. Оружие. Меч, топор, булава, копьё — какая разница? Северянин, не спеша, сделал ещё один шаг, поставил сапог Весту на куртку и вдавил его обмякшее тело в грязь.

Ни один из них ничего не сказал. Никаких последних слов. Никаких полных смысла фраз. Никаких выражений гнева, раскаяния, победы или поражения. Северянин поднял своё оружие.

И его тело дёрнулось. Он сделал неверный шаг. Моргнул и покачнулся. Начал разворачиваться, медленно, глупо. Дёрнулся снова.

— Что-то попало… — сказал он, губы подбирали слова. Свободной рукой он ощупал затылок. — Где мой… — Он крутанулся, завалился в сторону, подняв ногу, и рухнул набок в грязь. Кто-то стоял позади него. Подошёл ближе, наклонился над ним. Женское лицо. Почему-то оно казалось знакомым.

— Вы живы?

От этих слов разум Веста встал на своё место. Он глубоко вздохнул, закашлялся, перекатился и схватился за эфес меча. Здесь северяне, северяне в тылу, за их шеренгами! Он с трудом поднялся на ноги, стёр кровь с глаз. Их обманули! Его голова гудела и кружилась. Кавалерия Бетода, переодетые, ставка принца захвачена! Он резко обернулся, скользя каблуками по грязи, дико озираясь и высматривая в тумане врагов, но никого не было. Только он и Катиль. Звук копыт стих, всадники уехали, никого не осталось.

Он посмотрел на свой меч. Клинок был сломан в нескольких дюймах от эфеса. Бесполезный. Он уронил его, отцепил мёртвые пальцы северянина от меча и схватился за рукоять. В голове всё время стучало. Оружие тяжелое, с широким зазубренным клинком, но сойдёт.

Вест уставился на труп, лежащий на боку. Человек, который собирался убить его. На месте затылка была вмятина с кровавым месивом ошмётков. Катиль в руках держала кузнечный молот. Боёк был липким и тёмным от крови и прядей спутанных волос.

— Ты его убила. — Она спасла ему жизнь. Они оба это знали, так что, наверное, не было смысла об этом говорить.

— Что теперь будем делать?

Идти к линии фронта. Так поступали все лихие юные офицеры в историях, которые Вест читал в детстве. Мчаться на звуки битвы. Собрать взвод из отставших и вести их в драку, переломить ход сражения в критический момент. Вернуться домой как раз к ужину и раздаче медалей.

Весь чуть не рассмеялся от этой мысли, глядя на разгром и изувеченные трупы, что оставили за собой всадники. Неожиданно оказалось, что для геройства уже слишком поздно, и он знал это. Слишком поздно стало уже довольно давно.

Судьбы людей в долине были давно предрешены. Когда Ладислав ещё только решил пересечь реку. Когда Берр объявил о своём плане. Когда Закрытый Совет решил отправить кронпринца заработать себе репутацию на Севере. Когда великие аристократы Союза послали оборванцев вместо солдат воевать за своего короля. Сотни разных случайностей, накопившиеся за дни, недели и месяцы, сошлись здесь, на этой бесполезной полоске грязи. Случайностей, которые ни Берр, ни Ладислав, ни сам Вест не могли предсказать или тем более предотвратить.

Он ничего не мог исправить, и никто не мог. День был проигран.

— Защитить принца, — пробормотал он.

— Чего?

Вест начал осматривать землю, рыться в разбросанном мусоре, перекатывая тела грязными руками. На него уставился гонец — половина лица разрублена, свисала окровавленная плоть. Вест почувствовал тошноту, прикрыл рот и переполз на четвереньках к следующему трупу. Один из штаба принца, на лице застыло выражение лёгкого удивления. Густо расшитый золотыми галунами мундир до самого живота неровно разрезан мечом.

— Какого чёрта вы тут делаете? — грубый голос Пайка. — На это нет времени! — Заключённый достал откуда-то топор. Тяжёлый северный топор, с кровью на лезвии. Скорее всего не самая лучшая идея, давать преступнику оружие, но у Веста и других проблем хватало.

— Надо найти принца Ладислава!

— Да насрать на него! — прошипела Катиль, — идём!

Вест стряхнул её руку, добрался до кучи разломанных ящиков, вытер кровь с глаз. Где-то здесь. Ладислав стоял где-то здесь.

— Нет, прошу вас, нет! — пропищал голос. Наследник престола Союза лежал на спине в канаве, в грязи, наполовину закрытый трупом одного из стражников. Он зажмурил глаза, закрыл лицо руками. Белый мундир был заляпан красной кровью и покрыт чёрной грязью. — Вам заплатят выкуп! — захныкал он, — выкуп! Больше, чем вы можете себе представить.

Между растопыренными пальцами показался глаз. Принц схватил Веста за руку.

— Полковник Вест! Это вы? Вы живы!

На любезности времени не было.

— Ваше высочество, нам нужно идти!

— Идти? — промямлил Ладислав, и по его лицу потекли слёзы. — Но вы же… не хотите же вы сказать… что мы победили?

Вест чуть не откусил себе язык. Так странно, что эта задача выпала именно ему, но он должен был спасти принца. Тщеславный и ни на что не годный идиот, может, и не заслуживал спасения, но это ничего не меняло. Вест должен был сделать это ради себя, а не ради Ладислава. Это его долг, как подданного, спасти своего будущего короля, как солдат должен спасать своего генерала, как один человек спасает другого. Сейчас это всё, что он мог сделать.

— Вы наследник престола, и вас нельзя потерять. — Вест наклонился и схватил принца за локоть.

Ладислав зашарил рукой у пояса.

— Я где-то потерял свою шпагу…

— У нас нет времени! — Вест поднял принца, уже готовый тащить его, если придётся. Бросился через туман, и два заключённых за ним.

— Вы уверены, что это правильное направление? — проворчал Пайк.

— Уверен. — Он был совершенно не уверен. Туман стал гуще прежнего. От пульсации в голове и заливающей глаза крови было трудно сконцентрироваться. Звуки битвы, казалось, шли отовсюду: лязг и скрежет металла, стоны, вопли и победные крики — звуки эхом разлетались в тумане и казались то очень отдалёнными, то жутко близкими. Смутные и угрожающие очертания фигур показывались, двигались и уплывали — смутные тени на границе поля зрения. Показалось, что из тумана появился всадник, Вест охнул и поднял свой меч. Закружилось облако. Это оказалась просто подвода с припасами, гружёная бочками. Перед ней всё ещё стоял мул, а рядом растянулся возница с торчащим из спины копьём.

— Сюда, — прошипел Вест, побежав к повозке, стараясь держаться поближе к земле. Повозки это хорошо. Повозки означали обоз, припасы, еду и врачей. Повозки означали, что они уходят из долины, по крайней мере от передних шеренг, если те ещё остались. Вест немного подумал об этом. Повозки это плохо. Повозки означали грабёж. Северяне сбегутся на них, как мухи на мёд, жадные до добычи. Он указал на туман, прочь от пустых фургонов, от разбитых бочек, открытых ящиков, и остальные пошли за ним, тихо, если не считать хлюпанья шагов и неровного дыхания.

Они брели дальше по открытому пространству, по грязным пучкам мокрой травы, медленно поднимаясь. Остальные обогнали Веста, один за другим, и он махнул им идти вперёд. Оставался единственный шанс: двигаться дальше. Но каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Из пореза на голове из-под волос сочилась кровь и стекала по щеке. Голова болела всё сильнее, не утихая. Он почувствовал слабость, тошноту, ужасное головокружение. Вцепился в рукоять тяжёлого меча, словно тот мог его поддержать, и согнулся пополам, стараясь удержаться на ногах.

— Вы в порядке? — спросила Катиль.

— Двигайтесь дальше! — удалось проворчать ему. Он услышал стук копыт, или подумал, что слышит. Страх заставлял его двигаться, и только страх. Он видел перед собой остальных, с трудом переставлявших ноги. Принц Ладислав далеко впереди, за ним Пайк, и следом Катиль, которая оглядывалась через плечо. Впереди росли деревья, Вест видел их через рассеивающийся туман. Он сосредоточился на этих призрачных очертаниях и побрёл в ту сторону, хрипло дыша и спотыкаясь.

И услышал голос Катиль:

— Нет.

Вест повернулся, и ужас перехватил его горло. Он увидел очертания всадника, недалеко позади.

— К деревьям! — выдохнул он. Она не двинулась, так что он схватил её за руку и толкнул вперёд, и тут же упал лицом в грязь. Перекатился, с трудом поднялся и захромал прочь от неё, прочь от деревьев, от безопасности, в сторону от склона. Он видел, как северянин обретает всё более чёткие очертания, выезжая из тумана. Тот уже заметил Веста и рысью поехал к нему, опустив копьё.

Вест еле брёл, ноги горели, лёгкие горели, он выжимал последние остатки сил, чтобы увести всадника прочь. Ладислав уже добрался до деревьев. Пайк как раз скользнул в кусты. Катиль в последний раз посмотрела через плечо и последовала за отцом. Идти дальше Вест уже не мог. Он остановился, присел на склоне, не в силах даже встать, не говоря уже о том, чтобы сражаться, и смотрел, как приближается северянин. Солнце пробилось через облака и теперь блестело на наконечнике копья. Вест понятия не имел, что будет делать, когда всадник приблизится. Разве что умирать.

А потом всадник приподнялся в седле и вцепился себе в бок. Там торчали перья. Серые перья, трепыхавшиеся на ветру. Он коротко вскрикнул. Крик прекратился, и северянин уставился на Веста. Из его шеи торчал наконечник стрелы. Он уронил копьё, медленно завалился назад и выпал из седла. Его лошадь рысью поскакала прочь, завернула наверх по склону, перешла на шаг и остановилась.

Вест на миг снова припал к земле, не в силах понять, каким образом избежал смерти. Он заковылял к деревьям, каждый шаг давался с огромным трудом, все суставы вихлялись, словно у марионетки. Он почувствовал, что колени подкашиваются, и упал на кусты. Сильные пальцы ощупывали рану на его голове, кто-то пробормотал что-то на северном наречии.

— А-а-а, — завопил Вест, раскрывая глаза.

— Хватит хныкать. — На него смотрел Ищейка. — Просто царапина. Ты легко отделался. Он шёл прямо на меня, но тебе всё равно повезло. Я часто мажу.

— Повезло, — пробормотал Вест. Он перевернулся во влажном папоротнике и уставился между стволов деревьев на долину. Туман наконец начал рассеиваться, медленно открывая полосу изломанных повозок, изломанного снаряжения, изломанных тел. Все уродливые останки ужасного поражения. Или ужасной победы, если ты на стороне Бетода. В сотне шагов он увидел человека, отчаянно бежавшего к другой рощице. Повар, наверное, судя по одежде. За ним гнался всадник с копьём в руке. В первый раз он промахнулся, потом развернулся и сбил повара на землю. Весту ужаснуться бы, глядя как всадник подъехал рысью и проткнул копьём беспомощного бегуна, но он чувствовал только виноватую радость. Радость, что это был не он.

По склонам долины ехали и другие всадники. Очередные кровавые драмы, но Вест не мог больше смотреть. Он отвернулся и соскользнул в гостеприимную безопасность кустов.

Ищейка тихо хихикнул себе под нос.

— Тридуба обосрётся, когда увидит, что я тут поймал. — Он по очереди показывал на людей в этой странной, измотанной, покрытой грязью группе. — Полумёртвый полковник Вест, девчонка с окровавленным молотом, мужик с лицом, как днище котелка, да ещё и парнишка, который, если не ошибаюсь, командовал всей этой ёбаной напастью. Во имя мёртвых, судьба выкидывает странные фокусы. — Он медленно покачал головой, ухмыляясь Весту, который лежал на спине и хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

— Тридуба… просто… обосрется.

Магистр Карлотта дан Эйдер, глава гильдии торговцев пряностями, сидела на стуле, сложив руки на коленях, и изо всех сил старалась сохранять достоинство. Её кожа стала бледной и жирной, под глазами виднелись тёмные круги. Белое платье перепачкалось в грязи тюремной камеры, волосы утратили свой блеск и безжизненно свисали вокруг лица. Без пудры и драгоценностей она выглядела старше, но всё равно казалась прекрасной. В каком-то смысле, даже прекраснее, чем обычно. Красота пламени почти догоревшей свечи.

— У вас усталый вид, — сказала она.

Глокта приподнял брови.

— Последние несколько дней были тяжёлыми. Сначала допрос вашего сообщника Вюрмса, потом небольшое дельце с атакой армии гурков, которая стоит под нашими стенами. Вы тоже выглядите несколько утомлённо.

— Пол моей крошечной камеры не очень удобен, да и помимо того забот хватает. — Она посмотрела на Секутора и Витари в масках, которые непреклонно стояли, скрестив руки и прислонившись к стенам по обе стороны от неё. — Я умру в этой комнате?

Несомненно.

— Посмотрим. Вюрмс уже рассказал нам большую часть того, что нам нужно. Вы пришли к нему, предложили ему деньги за подделку подписи его отца на определённых документах, чтобы отдавать приказы от его имени определённым стражникам. В общем, за участие в передаче города Дагоски в руки врагов Союза. Он назвал всех, вовлечённых в вашу схему. Подписал признание. Его голова, на тот случай, если вам интересно, украшает ворота рядом с головой вашего друга Излика, императорского посла.

— Вместе, на воротах, — пропел Секутор.

— Я не смог получить от него только три вещи. Ваши мотивы, вашу подпись и личность гуркского шпиона, убившего наставника Давуста. И я получу эти три вещи от вас. Сейчас.

Магистр Эйдер тщательно прочистила горло, тщательно разгладила подол своего длинного платья и села, выпрямившись так гордо, как только смогла.

— Я не верю, что вы станете меня пытать. Вы не Давуст. У вас есть совесть.

Уголок рта Глокты слегка дёрнулся. Храбрая попытка. Я вам аплодирую. Но как же вы ошибаетесь.

— У меня есть совесть, но она слабая и иссохшая. Она не защитит ни вас, ни кого-либо другого даже от сильного ветра. — Глокта сделал долгий и тяжёлый вздох. В комнате было слишком жарко, слишком светло, глаза болели и дёргались, и он медленно потёр их, произнося:

— Вы даже не представляете, какие вещи я делал. Ужасные, злые, непристойные, и вас стошнит от одного их перечисления. — Он пожал плечами. — Время от времени они меня изводят, но я говорю себе, что у меня были веские причины. Годы проходят, и невообразимое становится обыденным, ужасное скучным, непереносимое превращается в рутину. Я заталкиваю всё это в тёмные уголки своего сознания, и вы даже представить себе не можете, сколько там всего уже скопилось. Изумительно, с чем может жить человек.

Глокта посмотрел на Секутора, потом на Витари — их глаза блестели сурово и безжалостно.

— Но даже если предположить, что вы правы, неужели вы можете всерьёз притворяться, будто подобные угрызения совести есть у моих практиков? Ну, Секутор?

— Подобные что?

Глокта грустно улыбнулся.

— Видите. Он даже не знает, что это такое. — Он откинулся на своём стуле. Устал. Ужасно устал. Казалось, у него не хватает сил, чтобы поднять руки. — Я уже пошёл для вас на все возможные уступки. С предателями обычно так мягко не обращаются. Вы бы видели, как Иней бил вашего друга Вюрмса, а все мы знаем, что тот был в этом деле младшим партнёром. Все свои последние жалкие часы он гадил кровью. А вас пока никто и пальцем не тронул. Я позволил вам сохранить вашу одежду, ваше достоинство, ваш человеческий облик. У вас есть один шанс подписать признание и ответить на мои вопросы. Один шанс подчиниться полностью и совершенно. Вот и всё, на что хватит моей совести. — Глокта наклонился вперёд и ткнул пальцем в стол. — Один шанс. А иначе мы вас разденем и начнем резать.

Магистр Эйдер, казалось, разом осела. Её плечи поникли, голова опустилась, губа задрожала.

— Задавайте свои вопросы, — прохрипела она. Сломленая женщина. Мои поздравления, наставник Глокта. Но вопросы требуют ответов.

— Вюрмс сказал нам, кому нужно было заплатить, и сколько. Определённым стражникам. Определённым чиновникам в администрации его отца. И, разумеется, значительная сумма ему самому. В этом списке удивительным образом отсутствует одно имя. Ваше. Вы и только вы не просили ни о чём. Сама королева торговцев упускает сделку? Мой разум отказывается понимать. Что они предложили вам? Почему вы предали своего короля и страну?

— Почему? — эхом отозвался Секутор.

— Отвечай ему, блядь! — крикнула Витари.

Эйдер испуганно съёжилась.

— Союзу с самого начала нечего было здесь делать! — выпалила она. — Это всё жадность! Жадность, простая и ясная. Торговцы пряностями были здесь и до войны, когда Дагоска была свободна. Они делали состояния, все, но им приходилось платить налоги туземцам, и как же их это раздражало! Насколько было бы лучше, думали они, если бы мы сами владели городом, если бы могли устанавливать свои правила. Насколько мы были бы богаче. Как только выпал шанс, все они ухватились за него, и мой муж стоял в очереди первым.

— Итак, торговцы пряностями стали править Дагоской. Я жду ваших мотивов, магистр Эйдер.

— Наступил хаос! Торговцам нет дела до управления городом, и у них нет в этом опыта. Чиновники из Союза, Вюрмс и ему подобные, ничего в управлении не смыслили, они хотели только набивать себе карманы. Мы могли бы договариваться с туземцами, но предпочли их эксплуатировать. И когда они выступили против нас, мы вызвали Инквизицию. Вы их били, пытали, повесили вожаков на площадях Верхнего Города, и уже скоро местные стали презирать нас так же, как и гурков. Мы здесь уже семь лет, и не принесли ничего кроме зла! Это был разгул коррупции, жестокости и расточительства! — И всё это правда. Я сам всё это видел.

— А ирония в том, что мы даже не получили прибыли! Даже в начале нашего правления мы зарабатывали меньше, чем до войны! Стоимость содержания стен, плата наёмникам — без помощи туземцев это нас истощало! — Эйдер засмеялась, отчаянным всхлипывающим смехом. — Гильдия оказалась на грани банкротства, которое они сами же на себя и навлекли, идиоты! Жадность, простая и ясная!

— А потом к вам обратились гурки.

Эйдер кивнула, покачнув обвисшими волосами.

— У меня много контактов в Гуркхуле. Торговцы, с которыми я работала многие годы. Они сказали, что как только Уфман стал императором, первым его словом стала торжественная клятва взять Дагоску, стереть пятно, которое его отец поставил на страну, и что он не будет знать отдыха, пока не исполнит свою клятву. Они сказали мне, что гуркские шпионы уже в городе, и что они знают наши слабости. Они сказали, что можно предотвратить резню, если Дагоска сдастся без боя.

— Тогда почему вы медлили? Вы же контролировали Коску с его наёмниками, до того, как люди Кадии получили оружие, до того, как укрепили стены, даже до того, как я прибыл. Вы могли бы захватить город, если бы захотели. Зачем вам нужен был этот дурень Вюрмс?

Карлотта дан Эйдер уставилась в пол.

— Пока солдаты Союза удерживали Цитадель и городские ворота, их нельзя было взять без кровопролития. Вюрмс мог отдать мне город без боя. Верьте или нет, моей единственной целью, целью, которую вы столь умело расстроили, было избежать убийств.

Я верю этому. Но сейчас это ничего не значит.

— Продолжайте.

— Я знала, что Вюрмса можно купить. Его отцу оставалось жить недолго, а пост этот не передаётся по наследству. У сына был последний шанс извлечь прибыль из должности отца. Мы договорились о цене. Начали приготовления. А потом Давуст всё раскрыл.

— Он собирался проинформировать архилектора.

Эйдер коротко рассмеялась.

— У него не было вашей заинтересованности. Он хотел того же, что хотят все остальные. Деньги, и больше, чем я могла обеспечить. Я сказала гуркам, что плану конец. Я сказала им почему. На следующий день Давуст… исчез. — Она глубоко вздохнула. — Так что пути назад уже не было. Вскоре после того, как вы прибыли, мы были готовы действовать. Всё было организовано. А потом… — она помедлила.

— Потом?

— Потом вы начали укреплять стены, и Вюрмс зажадничал. Он почувствовал, что наше положение неожиданно улучшилось. Он потребовал бо́льшего. Он угрожал рассказать вам о наших планах. Мне пришлось отправиться к гуркам, чтобы получить больше. Всё это заняло время. Наконец, мы снова были готовы, но к тому времени стало уже слишком поздно. Шанс был упущен. — Она подняла взгляд. — Всё эта жадность. Если бы не жадность моего мужа, мы никогда не пришли бы в Дагоску. Если бы не жадность торговцев пряностями, мы, возможно, добились бы здесь успеха. Если бы не жадность Вюрмса, мы сдали бы её и не пролили бы ни капли крови за эту бесполезную скалу. — Она шмыгнула носом и снова уставилась в пол, её голос затих. — Но жадность повсюду.

— И поэтому вы согласились сдать город. Согласились предать нас.

— Предать кого? Здесь не было бы проигравших! Торговцы ушли бы тихо! Местным под тиранией гурков было бы не хуже, чем под нашей! Союз не потерял бы ничего, кроме кусочка гордости, а разве она стоит тысяч жизней? — Эйдер наклонилась над столом, её голос охрип, а глаза блестели от слёз. — А что будет теперь? Скажите мне. Будет резня! Бойня! Даже если вы сможете удержать город, какой будет цена? А удержать вы не сможете. Император поклялся, и не отступится. Ценой будут жизни каждого мужчины, женщины и ребёнка. За что? Чтобы архилектор Сульт и такие как он могли ткнуть в карту и сказать, что эта точка наша? Сколько смертей его удовлетворит? Какие были у меня мотивы? А какие у вас? Зачем вы это делаете? Зачем?

Левый глаз Глокты задёргался, и он прижал к нему руку. Другим глазом он уставился на женщину напротив. По её бледной щеке потекла слеза и упала на стол. Зачем я это делаю?

Он пожал плечами.

— Что у нас там ещё?

Секутор протянул руку и передвинул по столу бумагу с признанием.

— Подписывай! — рявкнул он.

— Подписывай, — прошипела Витари, — подписывай, сука!

Дрожащей рукой Карлотта дан Эйдер потянулась к перу. Оно стукнуло внутри чернильницы, оставило чёрные кляксы на столе, царапнуло по бумаге. Не было никакой волны ликования. Её никогда не бывает, но есть ещё один вопрос, который нам надо обсудить.

— Где мне найти агента гурков? — Голос Глокты был острым, как мясницкий нож.

— Я не знаю. Я никогда не знала. Кто бы это ни был, теперь он придёт за вами, как пришёл за Давустом. Возможно, сегодня ночью…

— Почему они ждали так долго?

— Я сказала им, что вы не представляете угрозы. Cказала, что Сульт просто пришлет кого-то ещё… Сказала, что смогу с вами управиться. — И так бы оно и было, не сомневаюсь, если бы не неожиданная щедрость господ Валинта и Балка.

Глокта наклонился вперёд.

— Кто гуркский агент?

Нижняя губа Эйдер тряслась так сильно, что её зубы едва не стучали друг о друга.

— Я не знаю, — прошептала она.

Витари хлопнула рукой по столу.

— Кто? Кто? Кто это, сука? Кто?

— Я не знаю!

— Лгунья! — Над головой Эйдер, звякнув, взметнулась цепь и туго затянулась на горле. Бывшую королеву торговцев перетащили через спинку стула — ноги молотили в воздухе, руки хватались за цепь на шее, — и бросили на пол лицом вниз.

— Лгунья! — Переносица Витари сморщилась от гнева, рыжие брови сошлись от напряжения, глаза сощурились в яростные щелочки. Она упёрла сапог в затылок Эйдер, выгнула спину, цепь врезалась в побелевшие кулаки. Секутор смотрел на эту жестокую сцену слегка улыбаясь и немелодично насвистывая, едва слышно за хрипом, сипением и бульканьем последних вздохов Эйдер.

Глокта облизнул пустые дёсны, глядя, как она бьётся на полу камеры. Она должна умереть. Вариантов нет. Его преосвященство требует сурового наказания. Его преосвященство требует наглядных примеров. Его преосвященство требует минимум милосердия. Веко Глокты задрожало, лицо задёргалось. В комнате было мало воздуха и жарко, как в кузне. Он взмок от пота и пить хотелось, как в аду. Едва хватало сил вздохнуть. Глокта чувствовал себя так, словно это его душили.

А ирония в том, что она права. Моя победа — это поражение всех в Дагоске, так или иначе. Первые плоды моих трудов уже издают последние стоны на бесплодной земле перед городскими воротами. Резню уже не остановить. Гурки, дагосканцы, жители Союза — кучи тел будут расти до тех пор, пока нас под ними не погребёт, вот и все мои деяния. Было бы лучше, если бы её план сработал. Было бы лучше, если бы я умер в императорских тюрьмах. Лучше для гильдии торговцев пряностями, лучше для жителей Дагоски, лучше для гурков, для Корстена дан Вюрмса, для Карлотты дан Эйдер. Лучше даже для меня.

Эйдер почти прекратила биться. Ещё одна вещь, которую я спрячу в тёмные уголки своего разума. Ещё одна вещь, которая будет колоть меня в одиночестве. Она должна умереть, и неважно, что здесь правильно и что неправильно. Она должна умереть. Следующий вздох был уже лишь приглушённым хрипом. Уже почти конец. Почти конец.

— Стой! — рявкнул Глокта. Что?

Витари, видимо, не расслышала, цепь была натянута по-прежнему.

— Стой, я сказал!

— Почему? — прошипела она.

И правда, почему?

— Я приказываю, блядь, — рявкнул он, — а не объясняю!

Витари отпустила цепь, презрительно глядя на него, и убрала сапог от головы Эйдер. Та не шевелилась. Её дыхание было неглубоким, едва слышным шорохом. Но она всё ещё дышит. Архилектору понадобится объяснение, и к тому же хорошее. Интересно, каким будет мое объяснение? — Верните её назад в камеру, — сказал он, опираясь на трость и утомлённо поднимаясь со стула. — Может, ещё найдем ей применение.

Арди улыбнулась ему, и Джезаль улыбнулся в ответ. Он ухмылялся, как идиот. Ничего не мог с собой поделать. Он был так рад снова оказаться там, где всё имело смысл. Теперь им никогда не нужно будет расставаться. Ему всего лишь хотелось сказать ей, как сильно он её любит. Как сильно по ней скучает. Он открыл рот, но Арди прижала палец к его губам. Крепко.

— Тсс.

Она поцеловала его. Сначала легонько, потом крепче.

— Ух, — сказал Джезаль.

Её зубы куснули его губу. Игриво, для начала.

— Ах, — сказал он.

Они куснули сильнее, и ещё сильнее.

— Ой! — сказал он.

Она впилась ему в лицо, зубы рвали кожу, царапали кости. Он попытался закричать, но ничего не вышло. Было темно, в голове всё поплыло. Что-то ужасно тащило, непереносимо тянуло его рот.

— Готово, — сказал голос. Мучительное давление отступило.

— Всё плохо?

— Не так плохо, как выглядит.

— Выглядит очень плохо.

— Заткнись и подними факел повыше.

— Что это?

— Чего?

— Вон там, торчит?

— Его челюсть, болван, а что по-твоему?

— По-моему, меня сейчас стошнит. Лечение не входит в число моих выдающихся…[21]

— Завали ебало и подними факел! Надо вправить её обратно! — Джезаль почувствовал, как что-то давит ему на лицо, и сильно. Раздался хруст и невыносимая боль копьём пронзила его челюсть — ничего подобного он раньше не испытывал. Его тело обмякло.

Итак, промокший насквозь Ищейка лежал ничком и пытался не шевелиться, не превратившись при этом в ледышку. Он смотрел из-за деревьев на долину, наблюдая за марширующей армией Бетода. Оттуда, где он лежал, видно было немного — только кусочек дороги над гребнем — но и этого хватало, чтобы видеть топающих карлов, раскрашенные щиты у них на спинах, кольчуги, искрившиеся от пятнышек растаявшего снега, да копья, высоко торчащие среди стволов деревьев. Шеренга за шеренгой, маршируют ровным шагом.

Они были довольно далеко, но он сильно рисковал, подобравшись даже на такое расстояние. Бетод как всегда осторожен. У него повсюду были люди — на гребнях, на вершинах, везде, где по его мнению кто-то мог заметить, что именно он собирается делать. Он послал несколько разведчиков на юг, а остальных на восток, надеясь обмануть вражеских наблюдателей, но Ищейку так просто не обхитрить. Не в этот раз. Бетод направлялся туда же, откуда пришёл. На север.

Ищейка коротко вдохнул и долго печально выдохнул. Во имя мёртвых, как же он устал. Он смотрел через сосновые ветки, как проходят крошечные фигурки. Ищейка столько лет вёл разведку для Бетода, следил для него за такими же армиями, помогал ему побеждать в сражениях, помогал ему сделаться королём, хоть в то время ему и не снилось, что такое возможно. В каком-то смысле всё изменилось. В каком-то — всё оставалось как всегда. Он по-прежнему лежит на животе в грязи, и шея затекла оттого, что приходится задирать голову. На десять лет старше, и ничуть не лучше. Он уже почти не помнил, к чему стремился раньше, но уж точно не к этому. Столько ветров пролетело, столько снега выпало, столько воды утекло. Столько сражений, столько походов, столько утрат.

Логен умер, и Форли умер, и для остальных фитилёк быстро догорает.

Из замёрзшего кустарника к нему подполз Молчун, поднялся на локтях и уставился на идущих по дороге карлов.

— Хм, — буркнул он.

— Бетод идёт на север, — прошептал Ищейка.

Молчун кивнул.

— У него повсюду разведчики, но идет он на север, это точно. Надо бы дать знать Тридубе.

Ещё один кивок.

Ищейка улегся на мокрой траве.

— Я устал.

Молчун посмотрел на него, подняв бровь.

— Столько усилий, и ради чего? Всё как всегда. На чьей мы теперь стороне? — Ищейка махнул рукой в сторону топающих по дороге людей. — Мы что, будем сражаться с ними со всеми? Когда мы отдохнем?

Молчун пожал плечами и поджал губы, словно раздумывал.

— Когда помрём?

И это была печальная правда.

Около воды было тихо. Тихо, темно и спокойно. Небольшие волны плескались по опорам пристани, тихо поскрипывали доски лодок, с залива дул прохладный ветерок, тёмное море блестело в лунном свете под небом, осыпанном звёздами.

И не подумаешь, что несколько коротких часов назад в полумиле отсюда люди умирали сотнями. Что воздух разрывался от криков боли и ярости. Что даже сейчас развалины двух огромных осадных башен дымятся перед внешними стенами, и трупы разбросаны вокруг них, как опавшие осенью листья…

— Фффф. — Глокта почувствовал, что его шея щёлкнула, когда он повернулся и покосился во тьму. Практик Иней появился из тени между двумя тёмными зданиями, подозрительно оглядываясь и ведя перед собой узника — намного меньшего роста, сгорбленного, закутанного в плащ с капюшоном и со связанными за спиной руками. Две фигуры прошли по пыльному причалу и спустились на пристань, их ноги гулко стукали по доскам.

— Ладно, Иней, — сказал Глокта, когда альбинос подтащил своего узника. — Не думаю, что это нам ещё нужно. — Белая рука стащила капюшон.

В бледном лунном свете лицо Карлотты дан Эйдер казалось худым, измождённым и заострённым. На впалой щеке виднелись чёрные ссадины. Её голова была побрита, как это принято делать с сознавшимися государственными изменниками, и без копны волос её череп казался удивительно маленьким, почти детским, а шея — абсурдно длинной и хрупкой. Особенно с кольцом воспалённых синяков на ней — тёмных отметин, оставленных цепью Витари. Уже почти не осталось ни следа от холёной властной женщины, которая взяла его под руку в зале совещаний лорд-губернатора. Казалось, это было сотню лет назад. Несколько недель в темноте, спя на гнилом полу душной камеры, не зная, переживешь ли следующий час — это может подпортить внешний вид. Мне ли не знать.

Она вздёрнула подбородок, ноздри расширились, глаза блестели в чёрных тенях. Та самая смесь страха и вызова, которая появляется в некоторых людях, когда они знают, что скоро умрут.

— Наставник Глокта, я уж не надеялась снова вас увидеть. — Её слова, может, и были весёлыми, вот только нотку страха в голосе ей скрыть не удалось. — Что теперь? Камень на ноги — и в залив? Не слишком ли всё это театрально?

— Так и было бы, но я имел в виду совсем не это. — Он посмотрел на Инея и едва заметно кивнул. Эйдер вздрогнула, зажмурилась, прикусила губу и сгорбилась, почувствовав как за ней возвышается громадный практик. Ждёт сокрушительного удара по затылку? Укола острого лезвия между лопаток? Тугой проволоки на шее? Ужасное ожидание. Что же это будет? Иней поднял руку. В темноте блеснул металл. Потом раздался тихий щелчок — ключ мягко вошёл в наручники Эйдер и отпер их.

Она медленно открыла глаза, медленно согнула руки перед собой, и моргнула, словно никогда прежде их не видела.

— Что это значит?

— Это именно то, что и должно быть. — Он кивнул головой в сторону пристани. — Этот корабль со следующим приливом отправляется в Вестпорт. У вас есть связи в Вестпорте?

Она сглотнула, и сухожилия на её тонкой шее дрогнули.

— У меня везде есть связи.

— Хорошо. Тогда это значит, что я вас освобождаю.

Повисла долгая тишина.

— Освобождаете? — Она подняла руку к голове, рассеянно потёрла покрытый щетиной череп и один долгий миг смотрела на Глокту. Не знает, верить или нет, и кто стал бы её винить? Я сам не знаю, верить ли.

— Должно быть, его преосвященство размяк до неузнаваемости.

Глокта фыркнул.

— Это вряд ли. Сульт ничего об этом не знает. А если бы знал, то, думаю, мы оба плавали бы с камнями на ногах.

Она прищурилась. Королева торговцев обдумывает сделку.

— Тогда какова цена?

— Цена — вы мертвы. Забыты. Выбросите Дагоску из головы, ей конец. Найдите других людей, которых надо спасти. Цена — вы покинете Союз и никогда не вернётесь. Никогда.

— И это всё?

— Это всё.

— Зачем?

А, мой любимый вопрос. Зачем я это делаю? Он пожал плечами.

— Какая разница? Заблудший в пустыне…

— Должен принимать ту воду, которую ему предлагают, и неважно, кто её даёт. Не волнуйтесь. Я не откажусь. — Она неожиданно протянула руку, и Глокта чуть не отпрыгнул, но её пальцы лишь легонько коснулись его щеки. На миг они замерли там — его кожу покалывало, глаз дёргался и шея ныла. — Возможно, — прошептала она, — если бы всё было по-другому…

— Если б я не был калекой, а вы предательницей? Всё так, как оно есть.

Она уронила руку, слегка улыбнувшись.

— Конечно. Хотела бы я сказать, что ещё увидимся…

— Лучше не надо.

Она медленно кивнула.

— Тогда прощайте. — Она натянула капюшон на голову, погрузив лицо в тень, прошмыгнула мимо Глокты и быстро пошла к концу пристани. А он стоял, опираясь на трость, смотрел, как она уходит, и медленно почесывал щёку в том месте, которого касались её пальцы. Итак. Чтобы заставить женщину к тебе прикоснуться, нужно всего лишь сохранить ей жизнь. Надо чаще это пробовать.

Он повернулся и болезненно захромал по пыльному причалу, вглядываясь в тёмные здания. Интересно, практик Витари где-то там, наблюдает? Интересно, окажется ли этот маленький эпизод в её следующем отчёте архилектору? Он почувствовал, как по вспотевшей ноющей спине пробежала дрожь. Я-то в свой его уж точно не впишу, но разве это действительно важно? Ветер сменился, и Глокта почуял запах. Запах, который, казалось, теперь проникал в каждый уголок города. Резкий запах гари. Дыма. Пепла. Смерти. Без чуда никто из нас не покинет это место живым. Он оглянулся. Карлотта дан Эйдер уже шла по сходням. Что ж. Возможно один из нас всё же покинет.

— Где я? — спросил Джезаль, только его челюсть не двигалась. Колёса телеги крутились и скрипели, всё вокруг было слепяще-ярким и размытым, звук и свет впивались в больной череп.

Он попытался сглотнуть, но не смог. Попытался поднять голову. Боль пронзила шею, и живот скрутило.

— Помогите! — завопил он, но получился только булькающий хрип. Что случилось? Мучительное небо вверху, мучительные доски внизу. Он лежал на телеге, головой на шершавом мешке, его трясло и подбрасывало.

Был бой, это он помнил. Бой среди камней. Кто-то закричал. Хруст и слепящий свет, а потом ничего, только боль. Даже думать было больно. Он поднял руку, чтобы потрогать лицо, но понял, что не может. Попытался пошевелить ногами, чтобы подняться, но тоже не смог. Пошевелил губами, заворчал, застонал.

Его язык был словно чужим, в три раза больше обычного, словно чёртов кусок окорока, который толкался между челюстями, заполняя рот так, что Джезаль едва мог дышать. Вся правая сторона лица стала маской страдания. С каждым покачиванием телеги его челюсти стукались друг о друга, посылая невыносимые уколы боли от зубов в глаза, в шею, до самых корней волос. Рот закрывала повязка, и дышать приходилось левой стороной, но боль причинял даже воздух в горле[23].

Его начала охватывать паника. Каждая его частичка кричала. Одна рука была плотно примотана к груди, но другой он слабо вцепился в борт телеги, пытаясь что-то сделать, хоть что-то. Глаза выпучились, сердце стучало, воздух с хрипом вырывался из носа.

— Гугх! — прорычал он, — гурррр! — И чем больше он пытался заговорить, тем сильнее и сильнее становилась боль, пока не стало казаться, что его лицо расколется, а череп отлетит…

— Спокойно. — В поле зрения сверху вплыло покрытое шрамами лицо. Девятипалый. Джезаль схватился за него, и северянин схватил его руку своей огромной лапой и крепко сжал. — Успокойся уже и послушай. Да, это больно. Кажется, больнее, чем ты можешь вытерпеть, но это не так. Ты думаешь, что умрёшь, но и это не так. Послушай, потому что со мной такое бывало, и я знаю. С каждой минутой. С каждым часом. С каждым днём будет легче.

Он почувствовал, как другая рука Девятипалого мягко толкает его в плечо назад в телегу.

— Тебе нужно просто лежать здесь, и станет лучше. Понял? Лёгкая обязанность, везучий ты ублюдок.

Джезаль почувствовал, что руки и ноги тяжелеют. Нужно просто лежать. Он сжал большую руку, и рука сжала в ответ. Казалось, боль немного стихает. Всё ещё ужасная, но терпеть можно. Дыхание замедлилось. Глаза закрылись.

Вест стиснул зубы, влезая на обледенелый склон. Его пальцы окоченели, ослабли и дрожали от того, что он постоянно хватался за холодную землю, за промёрзшие корни деревьев, за леденящий снег. Губы потрескались, из носа без конца текло, ноздри ужасно воспалились. Сам воздух резал горло, колол лёгкие и с хрипом вырывался наружу клубами пара. Вест раздумывал, не было ли решение отдать плащ Ладиславу худшим в его жизни. Он пришёл к выводу, что наверное было. Разумеется, за исключением спасения этой самолюбивой сволочи.

Даже когда Вест по пять часов в день готовился к Турниру, он и представить себе не мог, что можно так сильно устать. По сравнению с Тридубой лорд-маршал Варуз казался смехотворно мягким наставником. Каждое утро Веста будили до зари и почти не давали передохнуть, пока не померкнет последний свет. Северяне были машинами, все до единого. Мужчины, вырезанные из дерева, никогда не устававшие, не чувствовавшие боли. Каждая мышца Веста болела от их безжалостного темпа. Он весь покрылся синяками и царапинами от сотен падений и подъёмов. Ноги в промокших сапогах стёрлись и покрылись волдырями. А ещё в такт учащённому биению сердца в голове пульсировала знакомая боль, и огнём горела рана на черепе.

Вест мучился от холода, боли и усталости, но ещё хуже было непомерное чувство стыда, вины и поражения, которое с каждым шагом давило всё сильнее. Его отправили с Ладиславом, чтобы не случилось никаких катастроф. В итоге разразилась катастрофа почти непостижимого масштаба. Всё подразделение вырезано. Сколько детей осталось без отцов? Сколько жён без мужей? Сколько родителей без сыновей? Если бы только он сделал больше, в тысячный раз говорил себе Вест, сжимая замёрзшие ладони в кулаки. Если бы только убедил принца остаться за рекой, все эти люди, возможно, остались бы живы. Так много погибших. Он и не знал, жалеть их, или завидовать им.

— Один шаг за раз, — бормотал он себе, взбираясь по склону. Иначе никак. Если стиснешь зубы достаточно сильно, и сделаешь достаточно шагов, то сможешь добраться куда угодно. Один мучительный, усталый, замерзающий, виноватый шаг за раз. А что ещё поделать?

Как только они наконец добрались до вершины холма, принц Ладислав рухнул на корни дерева, как он делал по меньшей мере раз в час.

— Полковник Вест, прошу вас! — Принц задыхался, пар дыхания клубился вокруг его отекшего лица. Над бледной верхней губой блестели две дорожки соплей, словно у младенца. — Я не могу идти дальше! Скажите им…попросите остановиться, ради всего святого!

Вест чертыхнулся себе под нос. Северяне и так сердились, и всё меньше и меньше это скрывали. Но, нравилось Весту или нет — Ладислав всё ещё оставался его командиром. Не говоря уже о том, что он наследник престола. Вряд ли Вест мог приказать ему вставать.

— Тридуба! — прохрипел он.

Старый воин хмуро посмотрел через плечо.

— Лучше не проси меня остановиться, парень.

— Нам придётся.

— Во имя мёртвых! Снова? Вы, южане, совсем бесхребетные! Не удивительно, что Бетод так надрал вам задницы. И надерёт снова, если вы, ублюдки, не научитесь совершать переходы, вот что я вам скажу!

— Пожалуйста. Только на минутку.

Тридуба сердито посмотрел на растянувшего принца, и с отвращением покачал головой.

— Ладно. Можете посидеть минуту, если будете от этого двигаться быстрее, но не привыкайте, слышите? Мы сегодня не прошли и половины того, что должны были пройти, если собираемся и дальше опережать Бетода. — Он отошёл и крикнул Ищейку.

Вест шлёпнулся на задницу, пошевелил онемевшими пальцами ног, сложил заледеневшие руки и подышал на них. Он хотел растянуться, как Ладислав, но по прошлому суровому опыту знал, что если остановится, то начинать заново будет намного больнее. Пайк с дочерью стояли рядом, почти даже не запыхавшись. Это было суровое доказательство (если тут нужны доказательства), что к бегу по пересечённой местности работа по металлу в исправительной колонии готовит куда лучше праздной жизни.

Казалось, Ладислав догадался, о чём он думает.

— Вы понятия не имеете, как мне это тяжело! — выпалил он.

— Нет, конечно! — резко бросил Вест: его терпение уже совсем стёрлось. — Вам ведь ещё приходится тащить дополнительный вес моего плаща!

Принц удивлённо моргнул, потом посмотрел на мокрую землю, его желваки тихо заходили.

— Вы правы. Прошу прощения. Я осознаю́, что обязан вам жизнью, разумеется. Понимаете, просто я не привычен к такому. Совсем не привычен. — Он подёргал потёртые грязные отвороты плаща и грустно усмехнулся. — Моя мать всегда говорила мне, что мужчина в любых обстоятельствах должен хорошо выглядеть. Интересно, что она сказала бы сейчас. — Однако Вест отметил, что принц не предложил вернуть ему плащ.

Ладислав сгорбил плечи.

— Полагаю, я должен взять на себя часть вины за случившееся. — Часть? Весту захотелось пнуть его частью своего сапога. — Надо было послушать вас, полковник. Я знал это с самого начала. Осторожность — лучшая политика на войне, вот мой девиз. Позволил болвану Смунду уболтать меня на это безрассудство. Он всегда был идиотом!

— Лорд Смунд отдал свою жизнь, — пробормотал Вест.

— Жаль, что он не отдал её днем раньше, тогда, возможно, мы бы здесь не оказались! — Губа принца слегка задрожала. — Как вы думаете, что об этом скажут дома, а, Вест? Что, по-вашему, они скажут обо мне?

— Понятия не имею, ваше высочество. — Вряд ли будет что-то хуже того, что они уже говорили. Вест попытался подавить гнев и поставить себя на место Ладислава. Принц был совсем неподготовлен к тягостям этого похода, у него совершенно не было сил, он полностью зависел от остальных во всём. Человек, у которого самым важным решением в жизни был выбор шляпы, теперь должен смириться с ответственностью за тысячи смертей. Не удивительно, что он понятия не имеет, как это сделать.

— Если бы только они не побежали. — Ладислав сжал кулаки и раздражённо стукнул по корню дерева. — Почему они не стояли и не сражались, трусливые ублюдки? Почему они не сражались?

Вест закрыл глаза, изо всех сил постарался игнорировать холод, голод, боль и вытолкнуть ярость из груди. И вот так всегда. Только Ладислав начинал вызывать какую-то симпатию, как с его языка слетало какое-нибудь омерзительное выражение, отчего на Веста снова накатывало отвращение.

— Не могу знать, ваше высочество, — удалось ему выдавить сквозь стиснутые зубы.

— Ладно, — проворчал Тридуба, — хватит с вас! На ноги, и никаких отговорок!

— Полковник, неужели снова в путь?

— Боюсь что так.

Принц вздохнул и, морщась, поднялся на ноги.

— Понятия не имею, как они это выносят, Вест.

— Один шаг за раз, ваше высочество.

— Разумеется, — пробормотал Ладислав, начиная ковылять между деревьев за двумя заключенными. — Один шаг за раз.

Вест немного поразминал ноющие лодыжки и только приготовился идти следом, как заметил, что на него упала тень. Он поднял глаза и увидел, что Чёрный Доу перегородил ему путь массивным плечом. Его свирепое лицо было совсем рядом. Он кивнул в сторону медленно удаляющейся спины принца.

— Хочешь, прибью его? — Прорычал он на северном.

— Только тронь любого из них! — Вест выплюнул эти слова прежде, чем придумал, как закончить фразу. — И я…

— Ну?

— Прибью тебя. — А что ещё он мог сказать? Он почувствовал себя как ребенок, выкрикивающий нелепые угрозы в школьном дворе. В очень холодном и опасном школьном дворе, и парень напротив был вдвое больше него.

Но Доу лишь ухмыльнулся.

— Для такого тощего мужика, у тебя крутой норов. И чёй-то мы тут с тобой разболтались об убийствах? Ты уверен, что у тебя хватит на это духу?

Вест постарался выглядеть настолько большим, насколько мог, что было непросто, стоя на склоне и съёжившись от изнеможения. Нельзя показывать страх, если собираешься разрядить опасную ситуацию, как бы страшно тебе не было.

— Хочешь испытать меня? — Голос Веста звучал прискорбно слабо, даже на его слух.

— Я могу.

— Дай мне знать, когда придёт время. Не хочу пропустить.

— О, об этом не волнуйся, — прошептал Доу, поворачивая голову и сплёвывая на землю. — Узнаешь, что время пришло, когда проснёшься с перерезанной глоткой. — И он важно двинулся прочь по грязному склону, достаточно медленно, показывая, что он не напуган. Хотел бы Вест сказать то же самое. Он поспешил среди деревьев за остальными, сердце громко стучало. Упрямо переставляя ноги, он прошёл мимо Ладислава, догнал Катиль и пошёл рядом с ней.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Бывало и хуже. — Она осмотрела его сверху донизу. — А ты?

Неожиданно Вест понял, как он, должно быть, выглядит. На нём поверх грязного мундира был надет старый мешок с дырками для рук, перетянутый ремнём. За ремень был заткнут тяжёлый меч, который колотил Веста по ноге. На дрожащем подбородке пробивалась зудящая щетина, и Вест понимал, что его лицо казалось смесью ярко-розового и трупно-серого оттенков. Он сунул руки под мышки и печально ухмыльнулся.

— Замёрз.

— Ты смотри. Надо было оставить себе плащ, наверное.

Пришлось кивнуть на это. Вест сквозь ветки посмотрел на спину Доу, и прочистил горло.

— Никто из них не… беспокоил тебя?

— Не беспокоил?

— Ну, понимаешь, — неловко сказал он, — женщина среди всех этих мужиков, они к такому не привыкли. То, как этот Доу на тебя смотрит. Я не…

— Это очень благородно с вашей стороны, полковник, но я бы не волновалась о них. Они только пялятся и вряд ли позволят себе что-то большее, а я имела дело с людьми и похуже.

— Хуже чем этот?

— Я приглянулась коменданту первого лагеря, в который попала. Наверное, на коже сохранялся ещё румянец вольной жизни. Он заставлял меня голодать, чтобы получить то, что хочет. Пять дней без еды.

Вест поморщился.

— И этого хватило, чтобы он сдался?

— Они не сдаются. Через пять дней я не вытерпела. Делаешь, что приходится.

— Ты имеешь в виду…

— Что приходится. — Она пожала плечами. — Я не горжусь, но и не стыжусь. Ни гордость ни стыд не накормят. Единственное, о чём я жалею, так это о тех пяти днях голода. Пять дней могла бы нормально есть. Делаешь, что приходится. И неважно, кто ты. Когда начинаешь голодать… — Она снова пожала плечами.

— А что насчёт твоего отца?

— Пайк? — Она посмотрела на идущего впереди заключённого с обожженным лицом. — Он хороший человек, но мы не родственники. Понятия не имею, что стало с моей настоящей семьёй. Наверное, раскидало по всей Инглии, если они вообще ещё живы.

— Так он…

— Иногда, если притворяешься, что вы семья, то люди ведут себя по-другому. Мы помогали друг другу. Если бы не Пайк, я бы наверное до сих пор стучала по металлу в лагере.

— Вместо чего ты наслаждаешься этой чудесной прогулкой.

— Хм. Приходится обходиться с тем, что имеешь. — Она опустила голову и ускорила шаг, пробираясь между деревьев.

Вест смотрел, как она уходит. Северяне сказали бы, что у неё есть хребет. Ладиславу стоило бы поучиться у неё молчаливой решительности. Вест глянул через плечо на принца, который, недовольно нахмурившись, изящно пробирался по грязи. Он выдохнул облачко пара. Похоже, Ладиславу слишком поздно чему-то учиться.

Ферро ехала верхом и осматривала окрестности. Их путь по-прежнему пролегал вдоль тёмной воды, холодный ветер по-прежнему продувал её одежду, нависшие небеса по-прежнему полнились хаосом, но всё же местность менялась. Если раньше она была плоской, как стол, то теперь на ней было полно подъёмов и неожиданных, скрытых впадин. В таких местах могли прятаться люди, и эта мысль ей не нравилась. Не то чтобы она испугалась — Ферро Малджин никого не боится. Но ей приходилось смотреть и слушать внимательнее, выискивая признаки того, что кто-то здесь проезжал, или что кто-то их поджидал.

Просто благоразумие.

Трава тоже изменилась. Ферро уже привыкла, что трава растёт повсюду, что она высокая и качается от ветра. Но здесь она была короткой, сухой, бледной и пересохшей, как солома. И по мере того, как они продвигались, трава становилась всё короче. Нынче стали появляться и проплешины. Голая земля, на которой ничто не росло. Пустая земля, как пыль Бесплодных земель.

Мёртвая земля.

Мёртвая без каких-либо видимых причин. Ферро хмуро посмотрела на сморщенную равнину, в сторону отдалённых холмов, рваная линия которых еле-еле виднелась над горизонтом. И одна птица, которая парила высоко-высоко вверху, почти неподвижно застыв в воздухе. На кончиках тёмных крыльев трепетали длинные перья.

— Первая птица, которую я увидел за несколько дней, — проворчал Девятипалый, подозрительно глядя вверх.

— Хм, — проворчала она. — Птицы умнее нас. Что мы тут делаем?

— Не нашли местечка получше.

Ферро знала места получше. Любые, где можно убивать гурков.

— За себя говори.

— А что? У тебя в Бесплодных землях толпа друзей, и все о тебе спрашивают? Куда подевалась Ферро? Никто не смеётся с тех пор, как она ушла. — И он фыркнул, словно сказал что-то смешное.

Ферро ничего смешного не видела.

— Не всех же любят так сильно, как тебя, розовый. — Она и сама фыркнула. — Наверняка в твою честь закатят пир, когда ты вернёшься на Север.

— О, пир будет, это уж точно. Сразу, как только меня повесят.

Она с минуту раздумывала об этом, искоса глядя на него уголками глаз. Глядела, не поворачивая головы, так, чтобы если он взглянул на неё, она могла бы отвести глаза и притвориться, будто вовсе на него и не смотрела. Следовало признать, Ферро стала уже привыкать к нему — розовый здоровяк оказался не таким уж плохим. Они вместе сражались, и не раз, и он всегда выполнял свою часть работы. Они договорились похоронить друг друга, если придётся, и она верила, что Девятипалый так и сделает. Странный на вид, и у него странный голос, но ещё не бывало такого, чтобы он пообещал что-то сделать и не сделал, и поэтому он для неё был одним из лучших известных ей людей. Конечно, лучше ему об этом не говорить, и не давать ни намёка, что она так думает.

Потому что именно тогда он её и подведет.

— Так значит, у тебя никого нет? — спросила Ферро.

— Никого, кроме врагов.

— А почему ты не сражаешься с ними?

— Сражаться? Как раз так я и получил всё, что у меня есть. — Он протянул свою большую руку и показал ей. — То есть ничего, кроме дурной репутации и огромного количества человек со жгучим желанием убить меня. Сражаться? Ха! Чем лучше у тебя это получается, тем хуже тебе потом. Я в своё время свёл кое с кем счёты, и чувствовал себя от этого прекрасно, но это чувство длится недолго. Месть не согреет тебя по ночам, и это факт. Её переоценивают. Одной мести не хватит. Нужно что-то ещё.

Ферро покачала головой.

— Ты, розовый, ждёшь от жизни слишком много.

Он ухмыльнулся.

— А я тут как раз думал, что ты ждёшь слишком мало.

— Не жди ничего, и не будешь разочарован.

— Не жди ничего — ничего и не получишь.

Ферро сердито посмотрела на него. Так всегда получалось с разговорами. Каким-то образом они вечно заводили туда, куда ей не хотелось. Может, мало практики. Она дёрнула поводьями и стукнула лошадь каблуками, уезжая подальше от Девятипалого и остальных. В сторону, чтобы остаться наедине с собой.

Значит, молчание. Молчание это скучно, зато честно.

Она хмуро посмотрела на Луфара, сидящего в телеге, и он ухмыльнулся в ответ, как идиот, так широко, как только мог с бинтами в пол лица. Теперь он казался несколько другим, и ей это не нравилось. В последний раз, как она меняла его повязки, он её поблагодарил, и это было странно. Ферро не любила благодарностей. Обычно за ними что-то скрывалось. Ей не хотелось тратить время на то, что заслуживало благодарности. Помощь другим ведёт к дружбе. Дружба ведёт к разочарованиям, в лучшем случае.

В худшем — к предательству.

Луфар сейчас говорил что-то Девятипалому, болтал из своей телеги. Северянин закинул голову и разразился глупым смехом, отчего лошадь вздрогнула и чуть не сбросила его на землю. Довольный Байяз покачивался в седле, и, когда он смотрел, как Девятипалый возится с поводьями, вокруг уголков его глаз показались весёлые морщинки. Ферро сердито взглянула на равнину.

Она намного больше предпочитала, когда никто не нравился друг другу. Это было удобно и знакомо. Это она понимала. Доверие, товарищество, добродушие — эти вещи были для неё так далеко в прошлом, что стали практически неизвестными.

А кому нравится неизвестное?

Глокта задержал дыхание и облизнул дёсны, глядя в подзорную трубу, как на крыши трущоб опускаются клубы пыли. Стихли последние удары и грохот падающих камней, и Дагоска на миг стала удивительно тихой. Мир затаил дыхание.

Потом до его балкона, выступающего из стены Цитадели высоко над городом, донеслись отдалённые крики. Крики, которые он хорошо помнил по битвам прошлого и настоящего. И эти воспоминания не радостные. Боевой клич гурков. Враг наступает. Теперь, он знал, они наступали по открытому пространству перед стенами, как делали уже много раз за эти последние недели. Но на этот раз у них есть брешь.

Глокта наблюдал, как крошечные фигурки солдат двигаются в клубах пыли на стенах и башнях по обе стороны прорехи. Он направил подзорную трубу вниз и взглянул на широкий полукруг баррикад, на тройной ряд людей, сидевших за ним на корточках, и ждавших, когда подойдут гурки. Глокта нахмурился и пошевелил онемевшей левой ногой в сапоге. Поистине, жалкое сооружение. Но это всё, что у нас есть.

Гуркские солдаты начали просачиваться в зияющую брешь, как чёрные муравьи, кишащие в муравейнике. Толпа толкающихся людей, мерцающая сталь, развевающиеся знамёна — они появлялись из клубов бурой пыли и скатывались вниз по огромной куче разрушенной каменной кладки прямо под яростный залп арбалетных болтов. Первые прорвавшиеся через брешь. Незавидная участь. Передние шеренги подкосило, как только они вбежали, крошечные фигурки падали и катились по холму из булыжников перед стенами. Многие упали, но всегда находились и другие, которые наступали по телам своих товарищей, пробивались по кучам обваленных камней и обломков досок в город.

Донёсся очередной крик, и Глокта увидел, как защитники помчались в атаку из-за своих баррикад. Солдаты Союза, наёмники, дагосканцы — все бросились в сторону бреши. С такого расстояния казалось, что они двигаются нелепо медленно. Поток масла и поток воды текут навстречу друг другу. Они столкнулись, и стало невозможно отличить одну сторону от другой. Текучая масса, пронизанная блестящим металлом, струящаяся и приливающая, словно море, над которой вяло болталась пара разноцветных флагов.

Крики и вопли повисли над городом, отражались эхом, дрожали на ветру. Вдалеке нарастала боль и ярость, доносились лязг и грохот битвы. Иногда по звукам это было смутно похоже на отдалённую грозу. Иногда до уха Глокты с удивительной ясностью долетал отдельный вопль или слово. Это напомнило ему крики толпы на Турнире. За исключением того, что клинки в этот раз не тупые. Обе стороны смертельно серьёзны. Интересно, сколько уже умерло этим утром? Он повернулся к генералу Виссбруку, который потел позади в своём безукоризненном мундире.

— Генерал, вы когда-нибудь сражались в такой свалке? Прямое столкновение, лицом к лицу, врукопашную, как говорится?

Виссбрук ни на миг не отрывался от своей подзорной трубы.

— Нет. Не сражался.

— И не советую. Мне довелось лишь однажды, и у меня нет желания повторять этот опыт. — Он пошевелил потной ладонью на рукояти трости. Разумеется, сейчас это вряд ли возможно. — Я довольно часто сражался верхом. Атаковал небольшие отряды пехоты, разбивал и преследовал их. Благородное дело — резать бегущих людей, и я заслужил за это всяческие похвалы. Вскоре я узнал, что рукопашная схватка — совсем другое дело. Давка такая, что едва можно вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы совершать что-то героическое. Герои это те, кому повезло такое пережить. — Глокта безрадостно засмеялся. — Помню, меня прижало к гуркскому офицеру, так близко, словно мы были любовниками. Ни один из нас не мог ударить, или сделать хоть что-то, кроме как рычать друг на друга. Наконечники копий вонзаются куда попало, наугад. Люди насаживают на оружие своих товарищей или топчут их ногами. По случайности умирает больше, чем по умыслу. — Да и всё это — один большой несчастный случай.

— Отвратительное дело, — пробормотал Виссбрук, — но его надо делать.

— Так и есть. Так и есть. — Глокта взглянул на гуркский штандарт, развевавшийся над бурлящей толпой — грязный и потёртый шёлк хлопал на ветру. С разломанных стен летели камни и падали среди гурков. Люди беспомощно напирали друг на друга, прижимались плечом к плечу, не в силах пошевелиться. С высоты на них опрокинули огромный чан кипящей воды. Пройдя через брешь, гурки сразу утратили всякое подобие порядка, а теперь бесформенная масса людей начала колыхаться. Защитники непреклонно наседали на них со всех сторон, толкая копьями и щитами, рубя мечами и топорами, топча павших сапогами.

— Мы тесним их! — донесся голос Виссбрука.

— Да, — пробормотал Глокта, глядя на отчаянное сражение в подзорную трубу. — Похоже на то. — И радость моя безгранична.

Нападавших гурков окружили, и те быстро начали падать, и пятиться назад вверх по холму из битого камня к бреши. Постепенно выживших вытеснили за стены, на ничейную землю. Арбалеты на стенах стреляли в толпу убегавших людей, сея среди них панику и смерть. Смутные крики защитников донеслись до стен Цитадели.

Ещё одна атака отбита. Множество гурков убито, но всегда найдутся новые. Если они прорвутся через баррикады в Нижний Город, нам конец. Они смогут нападать так часто, как им вздумается. Нам стоит проиграть лишь раз, и игра окончена.

— Похоже, день за нами. Этот день, по крайней мере. — Глокта дохромал до угла балкона и посмотрел в подзорную трубу на юг, на залив и на Южное море за ним. Там не было ничего, кроме спокойной водной глади, ярко блестевшей до горизонта. — И до сих пор никаких следов гуркских кораблей.

Виссбрук прочистил горло.

— С величайшим уважением… — То есть без оного, полагаю. — Гурки никогда не были моряками. Есть ли теперь основания предполагать, что у них есть корабли?

Только старый чёрный колдун, который появился глухой ночью в моих покоях, и сказал мне их высматривать.

— То, что мы чего-то не видим, ещё не значит, что этого не существует. Император и так держит нас на крючке. Возможно, он держит флот в резерве, ждёт подходящего часа, не показывая нам всё, что у него есть, пока не понадобится.

— Но с кораблями он мог бы заблокировать нас, взять нас измором, обойти наши защитные сооружения! Ему не пришлось бы так расходовать всех этих солдат!

— Если что у императора и есть в избытке, так это солдаты. Они сделали подходящую брешь. — Глокта осмотрел стены, пока не наткнулся на очередное слабое место. В кладке стены изнутри виднелись огромные трещины, её подпирали тяжёлые балки и горы булыжника, но всё равно она с каждым днём клонилась внутрь. — И скоро проделают вторую. Они уже в четырёх местах завалили ров. Тем временем наша численность сокращается, а боевой дух падает. Им не нужны корабли.

— Но они есть у нас. — Глокта удивился, увидев, что генерал подошёл к нему вплотную и заговорил тихо и настойчиво, искренне глядя ему в глаза. Как человек, предлагающий руку и сердце. Или измену. Интересно, что тут у нас? — Всё ещё есть время, — пробормотал Виссбрук, стреляя глазами на дверь и обратно. — Мы контролируем залив. Пока мы удерживаем Нижний Город, пристани тоже наши. Мы можем вывезти войска Союза. По крайней мере, граждан. В Цитадели ещё осталось несколько офицерских жён и детей, горстка торговцев и ремесленников, которые обосновались в Верхнем Городе и не захотели уезжать. Всё можно проделать быстро.

Глокта нахмурился. Возможно так и есть, но приказы архилектора были иными. Граждане могут сами уладить свои дела, если уж им так хочется. Солдаты Союза не поедут никуда. Разумеется, кроме как на погребальные костры. Но Виссбрук воспринял молчание за одобрение. — Если бы вы сказали только слово, то всё можно было бы устроить уже сегодня вечером, и отправиться до…

— И что станет с нами, генерал, когда мы сойдём на землю Союза? Слёзное воссоединение с нашими господами в Агрионте? Не сомневаюсь, некоторые из нас уже вскоре будут плакать. Или вы полагаете, что нам надо взять корабли и уплыть в далекий Сулджук, чтобы жить долго и счастливо? — Глокта медленно покачал головой. — Это очаровательная фантазия, но не более того. У нас есть приказ защищать город. Капитуляции быть не может. Никакого отступления. Никакого отплытия домой.

— Никакого отплытия домой, — кисло отозвался эхом Виссбрук. — А гурки тем временем напирают всё сильнее с каждым днём, наши потери растут, и последний попрошайка города видит, что мы не сможем удерживать внешние стены. Мои люди уже близки к мятежу, а наёмники куда менее надёжны. Что вы предложите мне сказать им? Что приказы Закрытого Совета не предполагают отступления?

— Скажите им, что пополнение будет со дня на день.

— Я говорю им это уже много недель!

— Тогда несколько дней не составят никакой разницы.

Виссбрук удивлённо моргнул.

— А могу я спросить, когда прибудут подкрепление?

— В любой. — Глокта прищурился. — День. А до тех пор мы держимся.

— Но зачем? — Голос Виссбрука взвился, как у девчонки. — Ради чего? Задача невыполнима! Напрасная потеря! Зачем, чёрт возьми?

Зачем. Всегда зачем. Я уже устал от этих вопросов.

— Если вы думаете, будто бы я знаю, что на уме у архилектора, то вы ещё бо́льший идиот, чем я предполагал. — Глокта медленно облизал дёсны, раздумывая. — Но, во всяком случае, в одном вы правы. Внешние стены могут пасть в любой миг. Мы должны быть готовы отступить в Верхний Город.

— Но… оставив Нижний Город, то мы оставим доки! Нам нельзя будет доставить припасы! Никаких подкреплений, даже если они прибудут! Что насчёт вашей замечательной речи, наставник? Стены Верхнего Города слишком длинные и слишком слабые? Если падут внешние стены, то город обречён? Мы должны защищать их, или не защищаться вовсе, вы сами мне говорили! Если доки будут потеряны… то выхода не будет! — Мой дорогой, пухлый генерал-пудинг, неужели вы не видите? Выхода в списке вариантов никогда не было.

Глокта ухмыльнулся, демонстрируя Виссбруку пустые прорехи в зубах.

— Если один план рушится, то надо пробовать другой. Ситуация, как вы верно заметили, отчаянная. Поверьте, я бы предпочёл, если бы император просто сдался и поехал домой, но вряд ли мы можем рассчитывать на это, не так ли? Сообщите Коске и Кадии, что ночью нужно перевести всех граждан из Нижнего Города. Возможно, отступать придётся в любую минуту. — По крайней мере, мне не нужно будет хромать так далеко до передовой.

— Но Верхний Город вряд ли сможет принять так много людей! Они выстроятся в очереди на улицах! — Это лучше, чем очереди в могилу. — Они будут спать на площадях и переходах! — Это предпочтительнее, чем спать в земле. — Их там тысячи!

— Тогда чем раньше вы начнёте, тем лучше.

Один за другим Ферро сняла швы — аккуратно разрезая нитки блестящим лезвием ножа, нежно убирая их с кожи Луфара. Тёмные пальцы двигались быстро и уверенно, жёлтые глаза были сосредоточенно прищурены. Логен наблюдал за её работой, медленно покачивая головой, дивясь на такое мастерство. Он часто видел, как делали подобное, но ещё никогда не встречал такого умения. С виду Луфар почти не чувствовал боли, а в последнее время у него постоянно был такой вид, будто ему очень больно.

— Нужна новая повязка?

— Нет. Пусть рана подышит. — Последняя нитка вышла наружу, Ферро отбросила окровавленные обрывки и отклонилась, чтобы посмотреть на результат.

— Отлично, — тихим голосом сказал Логен. Он и не думал, что получится так хорошо. Подбородок Луфара в свете костра выглядел слегка перекошенным, словно он жевал одной стороной. На губе осталась рваная выемка, и от неё до кончика подбородка шёл раздвоенный шрам. По обе стороны розовые точки — там, где шли швы, — да кожа вокруг шрама стянулась и перекосилась. Больше ничего, а опухоль скоро сойдёт. — Чертовски хорошие швы. В жизни лучше не видал. Где ты научилась лечить?

— Меня научил человек по имени Аруф.

— Что ж, он хорошо тебя научил. Редкий навык. Повезло нам, что он это сделал.

— Пришлось с ним сначала поебаться.

— А-а. — Так всё выглядело несколько в ином свете.

Ферро пожала плечами.

— Я не возражала. Он был хорошим, более или менее, и в обмен научил меня убивать. Я еблась с людьми куда хуже него, за куда меньшую цену. — Она хмуро посмотрела на подбородок Луфара, понажимала пальцами, испытывая кожу вокруг раны. — Намного меньшую.

— Ясно, — пробормотал Логен. Он обменялся с Луфаром обеспокоенным взглядом. Разговор шел не совсем так, как он себе представлял. Может, с Ферро и следовало этого ожидать. Половину времени он проводил, чтобы выдавить из неё хоть слово, а когда она хоть что-то говорила, понятия не имел, что с этим делать.

— Готово, — проворчала она, прощупав в тишине лицо Луфара.

— Спасибо. — Он схватил её за руку, когда она уже отодвигалась. — Правда. Не знаю, что бы у меня было…

Она скривилась, словно он её ударил, и вырвала пальцы.

— Ладно! Но если тебе снова морду расквасят, будешь зашивать сам. — Она поднялась, отошла и села в тени угла развалины, так далеко от остальных, насколько было возможно, не выходя наружу. Казалось, благодарности ей нравятся даже меньше, чем другие разговоры, но Луфар так радовался избавлению от повязки, что об этом не волновался.

— Как выглядит? — спросил он, косясь на свой подбородок, морщась и тыкая его пальцем.

— Нормально, — сказал Логен. — Тебе повезло. Может, ты теперь и не такой красавчик, каким был раньше, но всё ещё чертовски красивее меня.

— Конечно, — сказал он, облизывая щель в губе, полуулыбаясь. — Мне же не отрезали голову напрочь.

Логен ухмыльнулся, встав на колено у котелка и помешивая. С Луфаром он уже поладил. Это был суровый урок, но разбитое лицо здорово помогло парню. Научило некоторому уважению, и намного быстрее, чем любые разговоры. Научило его быть реалистом, и это хорошо. Мелкие знаки внимания и время. Это часто помогает завоевать симпатии людей. Потом он заметил, как Ферро хмуро смотрит на него из тени, и почувствовал, что ухмылка опадает. С некоторыми времени уходит больше, чем с остальными, а с некоторыми до конца и вовсе не поладишь. Чёрный Доу был из таких. Создан, чтобы бродить в одиночку, как говорил отец Логена.

Он посмотрел в котелок, но радостного там было не много. Только овсянка с несколькими кусочками свинины и порубленными корешками. Здесь не на кого было охотиться. Мёртвая земля называлась так именно поэтому. Трава равнины сменилась коричневыми пучками и серой пылью. Логен посмотрел вокруг, на остов разрушенного дома, в котором они встали лагерем. Свет костра освещал обломки камней, осыпавшуюся известку, древние расщепленные бревна. В щелях не рос папоротник, никаких отростков на земляном полу, ни клочка мха между камнями. Логену казалось, что здесь веками не ступала нога человека. Может и действительно не ступала.

И тишина. Ветер не сильный. Только тихое потрескивание костерка, да голос Байяза, который поучал своего ученика. Логен был рад, что Первый из Магов снова очнулся, даже если выглядел теперь старше и мрачнее обычного. По крайней мере, теперь Логену не приходилось принимать решения. Это никогда ни для кого не заканчивалось ничем хорошим.

— Наконец-то ясная ночь! — пропел брат Длинноногий, проходя в дверной проём, и с огромным самодовольством указывая вверх. — Идеальное небо для навигации! Звёзды ясно светят впервые за десять дней, и ответственно заявляю, что мы ни на шаг не отклонились от курса! Ни на фут! Я не сбился с пути, друзья мои. Нет! Это было бы совсем не в моём духе! Сорок миль до Аулкуса, полагаю, как я вам и говорил! — Поздравлений не последовало. Байяз и Ки погрузились в свое брюзгливое бормотание. Луфар держал клинок короткого меча и пытался подобрать угол, чтобы рассмотреть своё отражение. Ферро хмуро сидела в углу. Длинноногий вздохнул и сел на корточки у костра. — Снова овсянка? — пробормотал он, посмотрев в горшок и покрутив носом.

— Боюсь, да.

— А, ладно. Тяготы пути, да, друг мой? Нет славы в путешествии без трудностей.

— Угу, — сказал Логен. Ему хватило бы славы и поменьше, если б это означало пристойный ужин. Он безрадостно потыкал кипящую кашу ложкой.

Длинноногий наклонился и пробормотал себе под нос:

— Кажется, у нашего прославленного нанимателя возникли некоторые трудности с его учеником. — Поучения Байяза постепенно становились всё громче и раздражительнее.

— … прекрасно, что ты в ладах со сковородой, но изучение магии по-прежнему твоё основное занятие. Твоё отношение в последнее время отчётливо изменилось. Заметна некоторая настороженность и непослушание. Начинаю подозревать, что ты можешь оказаться учеником, который не оправдал надежд.

— А вы всегда были прилежным учеником? — на лице Ки появился след насмешливой улыбочки. — Разве ваш учитель ни разу не был разочарован?

— Такое случалось, и последствия были ужасны. Все мы совершаем ошибки. Задача учителя в том, чтобы не давать ученикам повторять их.

— Тогда, быть может, вам стоит рассказать мне историю ваших ошибок. Возможно, я стану учиться лучше.

Учитель и ученик сердито смотрели друг на друга поверх огня. Логену не нравилось, как нахмурился Байяз. Он уже видел у Первого из Магов такой взгляд, и результат всегда был плохим. Он не мог понять, почему смиренное повиновение Ки за несколько недель сменилось угрюмым противодействием, но от этого ничья жизнь не становилась легче. Логен притворялся, что полностью поглощен овсянкой, почти ожидая, что его сейчас внезапно оглушит рёв обжигающего пламени. Но когда раздался звук, это был всего лишь тихий голос Байяза.

— Хорошо, мастер Ки, в твоей просьбе в кои-то веки есть какой-то смысл. Давай поговорим о моих ошибках. Поистине обширная тема. С чего мне начать?

— С начала? — предложил ученик. — С чего же ещё начинать?

Маг кисло хмыкнул.

— Хм. Значит, издалека, со Старого Времени. — Он немного помедлил, глядя на огонь; свет двигался по его впалому лицу. — Я был первым учеником Иувина. Но вскоре после начала моего образования мой учитель взял второго. Паренька с Юга. Его звали Кхалюль. — Ферро неожиданно поняла взгляд, хмурясь из тени. — С самого начала мы друг с другом не соглашались. Мы оба были слишком горды, и слишком завидовали талантам друг друга, и любому знаку внимания, полученному другим от нашего учителя. Даже когда прошли годы, и Иувин взял других учеников, всего двенадцать, наше соперничество продолжалось. Вначале оно шло нам на пользу: заставляло быть усерднее, преданнее. Но после ужасов войны Гластрода, многое поменялось.

Логен собрал миски и начал накладывать в них дымящееся варево, прислушиваясь краем уха к разговору Байяза.

— Наше соперничество стало враждой, а вражда превратилась в ненависть. Мы сражались, сначала словами, потом руками, а потом магией. Возможно, если бы нас предоставили самим себе, мы поубивали бы друг друга. Возможно, мир в таком случае был бы счастливее, но вмешался Иувин. Он отправил меня далеко на север, а Кхалюля на юг, в две великие библиотеки, которые он построил за много лет до этого. Он отправил нас туда учиться, по отдельности и в одиночестве, пока наш пыл не остынет. Он думал, что высокие горы, широкое море и всё пространство Земного круга положат конец нашей вражде, но он в нас ошибся. Каждый из нас ещё сильнее ожесточился в изгнании, и винил другого за это, и планировал свою мелкую месть.

Логен раздавал скудную еду, а Байяз сердито смотрел исподлобья на Ки.

— Если бы у меня только хватило благоразумия послушать тогда своего учителя, но я был молод, упрям и полон гордыни. Я загорелся идеей стать могущественнее Кхалюля. Я решил — каким же я был дураком — что если Иувин меня не учит… то надо найти другого учителя.

— Снова каша, а, розовый? — проворчала Ферро, принимая миску из рук Логена.

— Можешь не благодарить. — Он бросил ей ложку, и Ферро ловко её схватила. Логен передал миску Первому из Магов. — Другого учителя? А какого ещё учителя ты мог найти?

— Только одного, — прошептал Байяз. — Канедиаса. Мастера Делателя. — Он задумчиво повертел ложку в руке. — Я отправился в его Дом, встал перед ним на колени и молил обучать меня. Конечно он отказал мне, как отказывал остальным… сначала. Но я был упрям, и со временем он смягчился и согласился меня обучать.

— И так вы стали жить в Доме Делателя, — прошептал Ки. Логен содрогнулся, сгорбившись над своей миской. От одного краткого визита в это место ему до сих пор по ночам снились кошмары.

— Стал, — сказал Байяз, — и узнал его порядки. Благодаря моим навыкам в Высоком Искусстве я оказался полезным для моего нового учителя. Но Канедиас ещё ревностнее Иувина хранил свои тайны. Я как раб работал на него в кузнице, и он учил меня лишь тем крохам, которые были нужны, чтобы ему служить. Я злился, и когда Делатель ушёл в поисках материалов для своих работ, моё любопытство, амбиции, моя жажда знаний завели меня в те части Дома, которые он запретил мне изучать. И там я нашёл самый тщательно охраняемый секрет. — Он помедлил.

— И что это было? — спросил Длинноногий, задержав ложку у рта.

— Его дочь.

— Толомея, — едва слышно прошептал Ки.

Байяз кивнул, и один уголок его рта загнулся вверх, словно он вспомнил что-то хорошее.

— Она была не похожа на других. Никогда не покидала Дом Делателя, никогда не говорила ни с кем, кроме отца. Я узнал, что она помогала ему с определёнными задачами. Она держала… определённые материалы… которых мог коснуться только обладатель собственной крови Делателя. Как я понимаю, именно для этого он в первую очередь её и породил. Она была несравненно прекрасна. — Лицо Байяза дёрнулось, и он с кислой улыбкой опустил глаза. — Или такой она представляется мне в воспоминаниях.

— Это было неплохо, — сказал Луфар, облизывая пальцы, и поставил пустую миску. В последнее время он стал куда менее разборчивым в еде. Логен решил, что такое случается с людьми, когда они несколько недель не могут жевать. — Есть ещё? — спросил он с надеждой.

— Бери мою, — прошипел Ки, сунув миску Луфару. Его лицо было смертельно холодным, а глаза, которыми он злобно смотрел на учителя, сверкали в тени. — Продолжайте.

Байяз поднял взгляд.

— Толомея была очарована мной, а я ею. Может показаться странным, но я был молод и полон огня, и у меня тогда были прекрасные волосы, как у капитана Луфара. — Он провёл ладонью по лысине, потом пожал плечами. — Мы влюбились. — Он по очереди посмотрел на каждого, словно призывая их посмеяться, но Логен увлечённо высасывал солёную овсянку из зубов, а из остальных никто даже не улыбнулся.

— Она рассказала мне о заданиях, которые давал ей отец, и я начал смутно понимать. Он собирал по всему свету фрагменты материала из нижнего мира, оставшиеся со времён, когда демоны ещё ходили по нашей земле. Пытался извлечь энергию из этих осколков, встроить их в свои машины[25]. Тайно работал с силами, запрещёнными Первым Законом, и уже достиг определённых успехов. — Логен неуютно поёрзал. Он вспомнил, как видел в Доме Делателя странный и восхитительный предмет, который лежал в воде на плите из белого камня. Разделитель, как назвал его Байяз. Два лезвия — одно здесь, а второе на Другой Стороне. У Логена пропал аппетит, и он отставил недоеденную кашу к костру.

— Я был в ужасе, — продолжил Байяз. — Я видел разрушения, которые принёс в мир Гластрод, и поэтому решил отправиться к Иувину и всё ему рассказать. Но я боялся оставлять Толомею, а она бы не оставила всё, что знала. Так что я медлил, а Канедиас неожиданно вернулся и застал нас вместе. Его ярость была… — И Байяз поморщился, словно воспоминания были болезненными, — неописуемой. Его Дом сотрясался от неё, звенел, горел ею. Мне повезло, что я выбрался живым, и умчался искать убежища у своего старого учителя.

Ферро фыркнула.

— Значит, он был из тех, кто прощает?

— К счастью для меня. Иувин не прогнал меня, несмотря на моё предательство. Особенно когда я рассказал ему о попытках его брата нарушить Первый Закон. Делатель явился в великом гневе, требуя правосудия за осквернение своей дочери и за кражу секретов. Иувин отказал. Он требовал чтобы Канедиас рассказал, какие он проводит эксперименты. Братья начали сражаться, и я сбежал. Небо осветилось яростью их битвы. Когда я вернулся, мой учитель был мёртв, а его брат исчез. Я поклялся отомстить. Я собрал магов со всего мира, и мы пошли войной на Делателя. Все мы. Кроме Кхалюля.

— А он почему не пошёл? — проворчала Ферро.

— Он сказал, что мне нельзя доверять. Что войну вызвала моя неосмотрительность.

— И это было правдой, верно? — пробормотал Ки.

— Возможно, частично. Но он ещё выдвинул куда более страшные обвинения. Он, и его проклятый ученик, Мамун. Ложь, — прошипел он, глядя на огонь. — Сплошная ложь, и остальных магов было не обмануть. Так что Кхалюль покинул орден, вернулся на Юг и стал искать силу в другом месте. И нашел её. Он сделал то, что делал Гластрод, и навлёк на себя проклятие. Он нарушил Второй Закон, и стал есть человеческую плоть. Лишь одиннадцать из нас отправились воевать с Канедиасом, и лишь девять из нас вернулись.

Байяз сделал глубокий вдох и тяжело выдохнул.

— Итак, мастер Ки, вот история моих ошибок, без прикрас. Можно сказать, что они привели к смерти моего учителя, к расколу ордена магов. Можно сказать, что именно поэтому мы сейчас направляемся на запад, в развалины прошлого. Можно сказать, поэтому капитан Луфар страдает сейчас от сломанной челюсти.

— Семена прошлого приносят плоды в настоящем, — пробормотал Логен себе под нос.

— Так и есть, — сказал Байяз, — так и есть. И это поистине горькие плоды. Сделаешь ли ты выводы из моих ошибок, мастер Ки, как и я сделал, и уделишь ли внимание своему учителю?

— Конечно, — сказал ученик, хотя Логену показалось, что в его голосе прозвучала ироничная нотка. — Я буду повиноваться во всём.

— Это было бы мудро. Если бы я повиновался Иувину, то возможно у меня не было бы этого. — Байяз расстегнул две пуговицы своей рубашки, и отодвинул воротник. Пламя костра осветило поблекший шрам, от основания шеи старика до плеча. — Сам Делатель оставил его мне. Ещё дюйм, и мне пришёл бы конец. — Маг кисло потёр рубец. — Сколько лет прошло, а он всё болит время от времени. Сколько боли он принёс мне за эти долгие годы… так что видите, мастер Луфар, хоть вы и носите отметину, всё могло оказаться намного хуже.

Длинноногий прочистил горло.

— Это, конечно, сильное ранение, но думаю, у меня есть кое-что похуже. — Он до самого паха задрал грязную штанину и повернул к свету костра жилистую ляжку. Вся нога там представляла собой уродливую массу серой сморщенной зарубцевавшейся плоти. Даже Логен вынужден был признать, что это произвело на него впечатление.

— Какой чёрт это оставил? — спросил Луфар. Казалось, его подташнивает.

Длинноногий улыбнулся.

— Много лет назад, в молодости, я потерпел крушение на берегу Сулджука. Всего девять раз Бог счёл нужным окунуть меня в холодную воду океана в плохую погоду. К счастью, я всегда был поистине благословлен талантом пловца. К несчастью в этот раз какая-то огромная рыба приняла меня за свою очередную трапезу.

— Рыба? — пробормотала Ферро.

— Действительно. Весьма огромная и агрессивная рыба, с челюстью размером с дверь, и зубами как ножи. К счастью, резкий удар по носу, — и он рубанул рукой воздух, — заставил её отпустить меня, а случайное течение выбросило меня на берег. И я был вдвойне благословлен, отыскав среди местных отзывчивую даму, которая позволила мне выздороветь у неё в жилище, поскольку люди Сулджука обычно весьма подозрительны к чужакам. — Он радостно вздохнул. — Вот как я выучил их язык. Очень возвышенные люди. Бог благоволит ко мне. Поистине. — Повисла тишина.

— Готов поспорить, у тебя есть истории получше. — Луфар, ухмыляясь, смотрел на Логена.

— Меня как-то укусила норовистая овца, но от этого даже следа не осталось.

— А что насчёт пальца?

— Этого? — Он уставился на знакомый обрубок, покачав им туда-сюда. — А что с ним?

— Как ты его потерял?

Логен нахмурился. Ему не нравилось, куда шёл разговор. Одно дело слушать об ошибках Байяза — но он не рвался копаться в своих. Видят мёртвые, он совершал большие ошибки. Но всё же, все смотрели на него. Нужно было что-то сказать.

— Я потерял его в битве. За стенами места под названием Карлеон. Тогда я был молод и тоже полон огня. По своему дурацкому обыкновению я бросился в самую гущу битвы. А когда вышел, пальца уже не было.

— В запале, а? — спросил Байяз.

— Что-то вроде того. — Он нахмурился и мягко потёр обрубок. — Странное дело. Сколько времени его уж нет, а я иногда его чувствую, чешется, самый кончик. Сводит меня с ума. Как можно почесать палец, которого нет?

— Было больно? — спросил Луфар.

— Жутко, поначалу, но далеко не так больно, как другие раны.

— Например?

Тут надо было подумать. Логен почесал лицо и прокрутил в голове все часы, дни, недели, что он провёл израненный, окровавленный и кричащий. Когда еле хромал или с трудом мог отрезать себе кусок мяса перевязанными руками.

— Мечом по морде однажды попало, — сказал он, ощущая прореху, которую Тул Дуру оставил в его ухе, — кровища текла страшно. Другой раз чуть стрелой глаз не выбило, — он потёр полумесяц шрама под бровью. — Несколько часов осколки выковыривали. Потом, при осаде Уфриса, на меня упал здоровенный камень. Да ещё в первый день. — Он потёр затылок и почувствовал под волосами неровные шишки. — Пробил мне череп и сломал плечо.

— Скверно, — сказал Байяз.

— Сам виноват. Вот что получается, когда пытаешься разворотить городские стены голыми руками. — Луфар уставился на него, и он пожал плечами. — Не получилось. Как я и говорил, в юности голова у меня была горячая.

— Я удивлён только, что ты не пытался их прогрызть.

— Скорее всего, это было бы моим следующим шагом. Так что, пожалуй, к лучшему, что на меня сбросили камень. По крайней мере, зубы у меня до сих пор целы. Два месяца я провел, лежа на спине и вопя, пока осаждали город. Выздоровел только к бою с Тридубой, во время которого он снова мне всё переломал, и добавил ещё немало сверх того. — Логен поморщился от воспоминаний, скрючил пальцы правой руки, выпрямил их, вспоминая ту боль, когда они были раздроблены. — Вот тогда болело по-настоящему. Впрочем, не так сильно, как это, — и он сунул руку под ремень и вытащил рубашку. Все уставились через пламя костра, чтобы увидеть, на что он указывает. Совсем маленький шрам, прямо под нижним ребром, во впадине около живота.

— Выглядит не особо, — сказал Луфар.

Логен повернулся и показал им спину.

— А вот остальное, — сказал он, ткнув большим пальцем на куда бо́льшую отметину около лопатки. Повисла долгая тишина, пока до них доходило.

— Прямо насквозь? — пробормотал Длинноногий.

— Прямо насквозь, копьём. В поединке с человеком по имени Хардинг Молчун. Чертовски повезло, что я выжил, и это факт.

— Если это был поединок, — пробормотал Байяз, — то как ты вышел из него живым?

Логен облизнул губы. Во рту стало кисло.

— Я победил.

— Проткнутый копьём насквозь?

— Я не знал об этом, потом понял.

Длинноногий и Луфар хмуро посмотрели друг на друга.

— Кажется, такое сложно не заметить, — сказал навигатор.

— Да уж наверное. — Логен помедлил, пытаясь придумать, как представить всё в хорошем свете, но никакого хорошего света тут не было. — Бывает время… ну… когда я не знаю точно, что я делаю.

Долгая пауза.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Байяз, и Логен поморщился. Всё хрупкое доверие, которое он построил за последние недели, грозило рухнуть прямо на глазах, но он не видел выбора. У него никогда не получалось лгать.

— Когда мне было лет четырнадцать, я повздорил с другом. Не помню даже из-за чего. Помню, только, что рассердился. Помню, он меня ударил. А потом я посмотрел на свои руки. — И Логен посмотрел на них сейчас, в темноте они выглядели бледными. — Я задушил его. Насмерть. Не помню, как я это делал, но там были только мы, и его кровь осталась у меня под ногтями. Я втащил его на какие-то скалы, сбросил головой вниз и сказал, что он упал с дерева и умер, и все мне поверили. Его мать плакала, и всё такое, но что я мог поделать? Это был первый раз, когда такое случилось.

Логен почувствовал, что взгляды всей группы прикованы к нему.

— Несколькими годами позже я чуть не убил своего отца. Ударил его ножом во время еды. Не знаю, почему. Вообще не знаю. К счастью, он выжил.

Он заметил, что Длинноногий нервно отодвигается, и его можно было понять.

— Как раз тогда шанка начали приходить всё чаще. Так что мой отец отправил меня на юг, через горы, за помощью. Я нашёл Бетода, и он согласился помочь, если я буду сражаться за него. И я с радостью согласился, вот дурачина. Но сражения продолжались и продолжались. То, что я делал на тех войнах… то, о чём мне рассказывали… — Он глубоко вздохнул. — Что ж. Я убивал друзей. И видели бы вы, что я делал с врагами. Сначала мне это нравилось. Я любил сидеть во главе костра, смотреть на людей и видеть их страх. Нравилось, что никто не смел встретиться со мной взглядом. Но становилось только хуже и хуже. Однажды наступила зима, когда я уже не знал, кто я, и что делаю большую часть времени. Иногда я понимал, что это происходит, но ничего не мог изменить. Никто не знал, кого я убью следующим. Все обсирались от страха, даже Бетод, но никто не боялся меня больше меня самого.

Некоторое время все сидели в тишине, развесив рты. Если сначала, после всего пустого пространства на мёртвой равнине, разрушенное здание казалось в каком-то смысле уютным, то теперь это уже было не так. Пустые окна зияли, как раны. Пустые двери разверзлись, как могилы. Тишина тянулась и тянулась, а потом Длинноногий прочистил горло.

— Ну, просто для продолжения разговора, как по-твоему, возможно ли, что ты, даже не желая того, можешь убить одного из нас?

— Скорее я убью не одного, а всех вас.

Байяз нахмурился.

— Прости, если я скажу, что это меня не утешает.

— Я хотел бы, чтобы ты, по меньшей мере, упомянул об этом раньше! — резко бросил Длинноногий. — Это та информация, которой путешествующие вместе должны делиться! Не думаю, что…

— Оставь его, — прорычала Ферро.

— Но мы должны знать…

— Заткни пасть, тупой звездочёт. Все вы далеко не идеальны. — Она сердито посмотрела на Длинноногого. — Некоторые из вас много болтают, но стоит только начаться неприятностям, и их нигде не видать. — Она хмуро посмотрела на Луфара. — От некоторых пользы намного меньше, чем они сами думают. — Она злобно взглянула на Байяза. — А некоторые хранят кучу секретов, а потом в самое неподходящее время засыпают, оставляя остальных болтаться в этой глуши. Ну, он убийца. Так что с того, блядь? Вам это неплохо подходило, когда надо было убивать.

— Я лишь хотел…

— Заткни пасть, я сказала. — Длинноногий удивлённо заморгал, но послушался.

Логен через огонь посмотрел на Ферро. Вот уж от кого он и не надеялся услышать доброго слова. Из всех только она видела, как это происходит. Только она знала, что это такое на самом деле. И всё равно его поддержала. Ферро увидела, что Логен смотрит на неё, насупилась и снова скрылась в своём углу. Но это уже ничего не меняло. Он почувствовал, что улыбается.

— А что тогда насчет тебя? — Байяз тоже смотрел на Ферро, касаясь пальцем губы, словно раздумывал.

— А что насчет меня?

— Говоришь, что не любишь секреты. Мы тут болтали о шрамах. Я всех утомил своими старыми историями, а Девять Смертей напугал всех своими. — Маг постукал по своему костлявому лицу, которое от света костра наполнилось глубокими тенями. — Как ты заработала свои шрамы?

Пауза.

— Готов поспорить, заставила страдать того, кто это сделал, а? — сказал Луфар, с нотками смеха в голосе.

Длинноногий начал хихикать.

— О, действительно! Я бы сказал, он нарвался на острый конец! Боюсь подумать, что…

— Это сделала я сама, — сказала Ферро.

Смех утих, и улыбки померкли, когда до всех дошло.

— А? — сказал Логен.

— Чего, розовый, оглох, блядь? Я сама это сделала.

— Зачем?

— Ха! — рявкнула она, злобно глядя на него через огонь. — Ты не знаешь, что значит принадлежать кому-то! В двенадцать лет меня продали человеку по имени Сусман. — Она сплюнула на землю и прорычала что-то на своём языке. Логен сомневался, что это был комплимент. — Он владел заведением, в котором девушек учили, а потом продавали с прибылью.

— Чему учили? — спросил Луфар.

— А сам-то как думаешь, болван? Ебаться.

— А, — пискнул он, сглотнул и снова уставился в землю.

— Я там была два года. Два года, прежде чем украла нож. Тогда я ещё не умела убивать. Так что я нанесла своему владельцу самый большой урон, какой только могла. Порезала себя, прямо до кости. К тому времени, как у меня отняли нож, я срезала свою цену вчетверо. — Она яростно ухмыльнулась перед огнём, словно это был самый славный её день. — Надо было слышать, как вопила эта сволочь!

Логен уставился на неё. Длинноногий разинул рот. Даже Первый из Магов выглядел потрясённым.

— Ты сама себя порезала?

— И что с того? — снова тишина. Ветер задувал внутрь развалин и кружился, свистел среди камней и заставлял языки пламени плясать и трепыхаться. После этого сказать уже было нечего.

Снег плавно падал, белые хлопья кружились в пустом воздухе над краем обрыва, превращая зелёные сосны, чёрные скалы и коричневую речку в серые призраки.

Весту с трудом верилось, что в детстве он каждый год с нетерпением ждал первого снега. Что радовался, когда, проснувшись, видел мир, укрытый белым. Что в снеге была загадка, чудо и радость. Теперь вид хлопьев, падавших на волосы Катиль, на плащ Ладислава, на собственную грязную штанину, наполнял его ужасом. Снова сковывающий холод, снова раздражающая сырость, снова каждое движение требует отчаянных усилий. Он потёр свои бледные руки, шмыгнул носом и хмуро посмотрел на небо, стараясь не впасть в уныние.

— Нужно добиваться лучшего с тем, что есть, — хрипло прошептал он. Слова плотными клубами пара вылетали из воспалённого горла в холодный воздух. — Нужно. — Он подумал о тёплом лете в Агрионте. О цветках, которые сдувает с деревьев на площади. О птицах, щебечущих на плечах улыбающихся статуй. О солнечном свете, который сочится в парк через листву на ветвях. Это не помогало. Он шмыгнул носом, втягивая сопли обратно, снова попытался спрятать руки в рукавах мундира, но те были слишком ко́ротки. Вест стиснул потрёпанные обшлага побелевшими пальцами. Согреется ли он когда-нибудь снова?

Он почувствовал руку Пайка на плече.

— Что-то не так, — пробормотал заключённый и указал на северян, которые сидели на корточках, оживлённо переговариваясь.

Вест устало посмотрел на них. Он только устроился, почти удобно, и теперь трудно было переключиться на что-то помимо собственной боли. Он медленно разогнул больные ноги, поднялся, услышав щелчок в коленях, встряхнулся, пытаясь сбросить усталость с тела. И побрёл в сторону северян, согнувшись, как старик, обхватив себя руками. Прежде чем он дошёл, собрание уже закончилось. Очередное решение принято, и в его мнении никто не нуждался.

Тридуба зашагал к нему, совершенно не обращая внимания на падающий снег.

— Ищейка засёк разведчиков Бетода, — проворчал он, указывая за деревья. — Под тем склоном, прямо возле ручья, у водопада. — Повезло, что он их заметил. С тем же успехом они могли заметить нас, и тогда, скорее всего, мы уже были бы мертвы.

— Сколько?

— Он насчитал дюжину. Обходить их было бы рискованно.

Вест нахмурился, переступая с ноги на ногу, чтобы разогнать кровь.

— Но ведь сражаться с ними ещё рискованнее?

— Может быть, а может и нет. Если сможем на них наброситься, то шансы у нас неплохие. У них есть еда, оружие, — он осмотрел Веста сверху донизу, — и одежда. Всё снаряжение, что нам бы пригодилось. Зима уже началась. Мы двигаемся на север, и теплее не станет. Так что решено. Мы сражаемся. Их дюжина, силы неравные, а значит, понадобится каждый человек. Твой приятель Пайк, кажись, может махать топором, и не станет переживать о последствиях. Подготовь его, и всё такое. — Он кивнул на Ладислава, сгорбившегося на земле. — Девчонка пусть остаётся, но…

— Только не принц. Слишком опасно.

Тридуба прищурился.

— Ты чертовски прав, это опасно. Поэтому каждый мужчина должен взять на себя долю риска.

Вест наклонился поближе, изо всех сил стараясь, чтобы слова звучали убедительно из его потрескавшихся губ, которые распухли и затвердели, как пара пережаренных сосисок.

— Он только увеличит риск для всех. И мы оба это знаем. — Принц подозрительно уставился на них, пытаясь угадать, о чем они говорят. — От него в битве пользы не больше, чем от мешка на голове.

Старый северянин фыркнул.

— Скорее всего, в этом ты прав. — Он глубоко вздохнул и нахмурился, поразмыслив некоторое время. — Ладно. Это не обычно, но ладно. Он остаётся, он и девчонка. Остальные дерутся, а это значит, что и ты тоже.

Вест кивнул. Каждый должен выполнить свою задачу, даже если перспектива ему вовсе не улыбается.

— Справедливо. Остальные дерутся. — И он захромал назад, чтобы рассказать остальным.

В светлых садах Агрионта принца Ладислава бы и не узнали. Денди, придворные, прихлебатели, которые обычно внимали каждому его слову, скорее всего обходили бы его, зажав носы. Плащ, который дал ему Вест, разошёлся по швам, протёрся на локтях, покрылся грязью. Безупречный белый мундир под плащом понемногу потемнел до цвета грязи. С него до сих пор свисало несколько обрывков золотых галунов, словно сгнил роскошный букет, от которого остались только засаленные стебли. Волосы принца превратились в спутанную копну, на лице клочьями прорастала рыжая щетина, а сросшиеся брови показывали, что в более счастливые деньки он много времени проводил, выщипывая их. И единственным человеком, который на сотню миль вокруг пребывал в более плачевном состоянии был, пожалуй, только сам Вест.

— Что надо делать? — промямлил принц, когда Вест плюхнулся рядом с ним.

— Внизу возле реки несколько разведчиков Бетода, ваше высочество. Нужно сражаться.

Принц кивнул.

— Мне понадобится оружие…

— Я должен попросить вас остаться здесь.

— Полковник Вест, я чувствую, что должен…

— Ваше высочество, вы были бы огромной подмогой, но боюсь, это совершенно не обсуждается. Вы наследник престола. Мы не можем позволить себе подвергать вас опасности.

Ладислав изо всех сил старался выглядеть разочарованно, но Вест почти физически чувствовал его облегчение.

— Хорошо, раз вы так уверены.

— Абсолютно. — Вест посмотрел на Катиль. — Вы двое останетесь здесь. Мы скоро вернёмся. Если повезёт. — Он чуть не поморщился от последней фразы. Везения в последнее время определённо не хватало. — Не высовывайтесь и не шумите.

Она ухмыльнулась ему.

— Не волнуйтесь. Я прослежу, чтобы он себя не поранил.

Ладислав сердито посмотрел на неё, стиснув кулаки в бессильном гневе. Похоже, он никак не мог привыкнуть к её постоянным подколкам. Несомненно, лесть и повиновение окружающих в течение всей жизни плохо готовят к насмешкам в суровых условиях. Вест подумал, не совершает ли он ошибку, оставляя принца с Катиль наедине, но вряд ли у него оставался выбор. Здесь они далеко от дороги. Здесь они будут в безопасности. В любом случае, в большей безопасности, чем он сам.

Все присели на корточки. Кольцо грязных, покрытых шрамами лиц, суровые выражения, косматые волосы. Тридуба — грубое лицо изрезано глубокими морщинами. Чёрный Доу — без одного уха и с дикой ухмылкой. Тул Дуру — тяжёлые брови сдвинуты. Молчун — выглядит беззаботно, как камень. Ищейка — светлые глаза прищурены, из острого носа исходит пар дыхания. Пайк — те части лица, которые ещё могут двигаться, сильно нахмурены. Шесть самых суровых с виду мужчин в мире, и Вест.

Он сглотнул. Каждый должен выполнить свою задачу.

Тридуба царапал грубую карту палочкой на твёрдой земле.

— Ладно, парни, они торчат здесь, у реки, дюжина, а может и больше. Вот как мы всё провернем. Молчун слева, Ищейка справа, всё как обычно.

— Ладно, вождь, — сказал Ищейка. Молчун кивнул.

— Я, Тул и Пайк идём с этой стороны врукопашную. Будем надеяться, застанем их врасплох. Только не подстрели́те никого из нас, ладно, парни?

Ищейка ухмыльнулся.

— Держитесь от стрел подальше, и всё будет нормально.

— Буду иметь в виду. Доу и Вест, переберётесь через реку и ждите у водопада. Зайдёте с тыла. — Палка прочертила в земле глубокую полосу, и Вест почувствовал, как от беспокойства ком встал в горле. — Шум воды должен прикрыть вас. Нападайте, когда мы сбросим в заводь камень, слышите? Камень с обрыва. Это сигнал.

— Конечно, вождь, — проворчал Доу.

Вест неожиданно понял, что Тридуба пристально смотрит прямо на него.

— Ты слышал, парень?

— Э-э-э, да, конечно, — пробормотал он, его язык заплетался от холода и страха. — Когда упадёт камень, мы нападаем… вождь.

— Ладно. И все вы, держите ухо востро. Рядом могут быть и другие. У Бетода разведчики повсюду. Всем ясно, что делать? — Все покачали головами. — Хорошо. Тогда не вините меня, если вас убьют.

Тридуба встал, и остальные вслед за ним. Все делали последние приготовления, ослабляли клинки в ножнах, натягивали тетивы, затягивали пряжки. Весту было почти нечего готовить. Тяжёлый украденный меч, засунутый за потёртый пояс, вот и всё. Он почувствовал себя в этой компании полным дураком. Ему стало интересно, скольких людей они убили. Возможно, хватило бы на целый город, да ещё осталось бы на пару окрестных деревень. Даже Пайк, видимо, готов был убивать, не задумываясь. Вест напомнил себе, что и понятия не имеет, за что вообще того отправили в исправительную колонию. Глядя на него сейчас — на то, как он задумчиво водит большим пальцем по лезвию тяжёлого топора, на его суровые глаза на мёртвом обожжённом лице — представить себе было не сложно.

Вест уставился на свои руки. Они дрожали, и не только от холода. Он схватил одну руку другой и крепко сжал. Поднял глаза и увидел, что Ищейка ухмыляется, глядя на него.

— Для отваги нужен страх, — сказал он, а потом повернулся и последовал за Тридубой и остальными в чащу.

Грубый голос Чёрного Доу рубанул Веста сзади.

— Ты со мной, убийца. Постарайся не отставать. — Он сплюнул на замёрзшую землю и направился к реке. Вест бросил последний взгляд на остальных. Катиль кивнула ему, и он кивнул в ответ, потом повернулся и пошёл за Доу, в тишине пригибаясь под ветками, покрытыми блестящим, капающим льдом. Шипение водопада становилось всё громче и громче.

План Тридубы стал казаться недостаточно детальным.

— Когда мы переберёмся через ручей и увидим сигнал, что будем делать?

— Убивать, — проворчал Доу через плечо.

Хотя от этого ответа не было никакого толку, Веста пронзила паника.

— Мне нападать слева или справа?

— Где хочешь, только не стой у меня на пути.

— А ты где пойдешь?

— Везде, где можно убивать.

Вест пожалел, что вообще заговорил. Осторожно выходя на берег, он увидел водопад вверху по течению: стену тёмного камня и бегущую среди чёрных стволов деревьев белую воду, от которой воздух наполнялся леденящим туманом и шумом.

Речушка в ширину была не больше четырёх шагов, но тёмная вода текла быстро, пенясь вокруг мокрых камней. Доу высоко поднял меч с топором и уверенно пошёл вброд — посередине ему было по пояс. Потом он вылез на дальний берег и прижался к скале. С ног у него стекала вода. Он оглянулся, нахмурился, увидев Веста так далеко позади, и сердито махнул рукой, чтобы тот шёл за ним.

Вест неловко вытащил свой меч, поднял вверх, задержал дыхание и вошёл в поток. Вода хлынула ему в сапог, охватив голень. Создалось ощущение, будто нога неожиданно замёрзла во льду. Он сделал шаг вперёд, и вторая нога исчезла по бедро. Вест выпучил глаза, захрипел, но назад пути не было. Сделал ещё шаг. Сапог заскользил по мшистым камням на дне ручья, и Вест беспомощно погрузился до подмышек. Он бы закричал, если бы ледяная вода не вышибла воздух из лёгких. Барахтаясь, в панике стиснув зубы, Вест наполовину шёл, наполовину плыл вперёд, и наконец выбрался на берег, часто и хрипло дыша. Он подошёл и прислонился к скале рядом с Доу. Окоченевшую кожу покалывало.

Северянин усмехнулся.

— Парень, ты, похоже, замёрз.

— Всё нормально, — бессвязно проговорил Вест сквозь стучащие зубы. Никогда в жизни ему не было так холодно. — Я выполню свою з… з…задачу.

— Выполнишь свою чего? Я не дам тебе драться, замёрзший мальчик, из-за тебя нас обоих убьют.

— Не волнуйся насчёт… — Открытая ладонь Доу шлёпнула его по лицу. Потрясение было едва ли не сильнее, чем боль. Вест вытаращился, уронив клинок в грязь, и инстинктивно прижал руку к пылающей щеке.

— Какого…

— Пользуйся! — прошипел ему северянин. — Это тебе!

Вест только открыл рот, как другая рука Доу шмякнула ему по челюсти, да так сильно, что он отшатнулся к скале. Из губы потекла и закапала на влажную землю кровь, в голове зазвенело.

— Это твоё. На!

— Ах ты ёбаный… — Остальное слилось в бессмысленный рёв, и руки Веста сомкнулись на шее Доу. Он сжимал, тянул и рычал, как зверь, оскалив зубы и ничего не понимая. Внутри забурлила кровь, и из него разом хлынули весь голод, вся боль, и вся досада от бесконечного ледяного похода.

Но как бы ни был зол Вест, Чёрный Доу был вдвое его сильнее.

— Используй! — прорычал он, отдирая от себя руки Веста и прижимая его к скале. — Согрелся?

Что-то мелькнуло сверху и плюхнулось в воду рядом с ними. Доу напоследок ещё раз толкнул его и с рёвом помчался прочь по берегу. Вест взял из грязи тяжёлый меч, высоко поднял и с трудом бросился за Доу. Кровь пульсировала в голове, он во всю глотку завывал какие-то бессвязные звуки.

Под ногами проносилась глинистая земля. Он проломился через кусты и гнилые деревца на поляну. Увидел, как Доу рубанул топором по разинувшему рот северянину. В воздух полетела тёмная кровь — чёрные точки на фоне путаницы ветвей и белого неба. Деревья, камни, косматые мужики мелькали перед глазами, а дыхание ревело в ушах, как ураган. Кто-то показался над ним, Вест махнул в ту сторону мечом и почувствовал, что попал. Кровь брызнула ему на лицо, и он крутанулся, сплюнул, моргнул, поскользнулся, упал на бок и поднялся. Голову переполняли вопли, крики, лязг металла и хруст костей.

Бац. Хрясь. Рык.

Кто-то проковылял рядом, вцепившись в стрелу, торчавшую из груди — меч Веста расколол его череп до самого рта. Труп дёрнулся, выворачивая клинок из его руки. Вест споткнулся, чуть не упал, хлестнул кулаком по падающему телу. Что-то врезалось в него и отбросило в дерево, отчего воздух с хрипом вышел из лёгких. Кто-то навалился ему на грудь, захватив руки и пытаясь выдавить из него всю жизнь.

Вест вытянул шею вперёд и вцепился зубами человеку в губу, почувствовал, что верхние и нижние зубы соприкоснулись. Тот закричал и врезал, но Вест почти не чувствовал ударов. Он выплюнул кусок плоти и ударил мужика головой в лицо. Тот выгнулся и завопил, кровь потекла из его порванного рта. Вест вцепился ему в нос зубами, рыча, как бешеный пес.

Кусать. Кусать. Кусать.

Рот наполнился кровью. Он слышал крики, но важно было только сжимать челюсти, крепче, крепче и крепче. Он отвернул голову, и человек отшатнулся, вцепившись себе в лицо. Из ниоткуда прилетела стрела и с глухим стуком вонзилась мужчине в рёбра, он упал на колени. Вест бросился на него, схватил спутанные волосы и врезал его лицом в землю, а потом ещё и ещё.

— Всё кончено.

Вест отдёрнул руки — скрюченные пальцы были в крови и в клочьях выдранных волос. Он с трудом поднялся, хватая ртом воздух, выпучив глаза.

Всё было спокойно. Мир перестал кружиться. Снежные точки мягко падали на поляну, ложились на влажную землю, на разбросанное снаряжение, на вытянувшиеся тела, и на стоящих людей. Тул был неподалёку, смотрел на него. Тридуба позади, с мечом в руке. Розовое лицо Пайка, кажется, морщилось, он сжимал окровавленной ладонью вторую руку. Все смотрели. Все смотрели на Веста. Доу поднял руку, указывая на него, запрокинул голову и расхохотался.

— Ты укусил его! Откусил ему нос нахуй! А я знал, что ты чокнутый ублюдок!

Вест уставился на них. Грохот в его голове начал стихать.

— Чего? — пробормотал он. Он был весь в крови. Вытер рот. Солоно. Посмотрел на ближайший труп, лежавший на земле лицом вниз. Из-под его головы сочилась кровь, текла по склону и собиралась вокруг сапога Веста. Он вспомнил… что-то. Его согнуло пополам от неожиданной судороги в животе, и он сплюнул розовым на землю. Пустой желудок крутило.

— Свирепый! — крикнул Доу. — Вот ты кто!

Молчун уже вышел из кустов с луком на плече, и теперь сидел на корточках, стаскивая окровавленные меха с одного из трупов.

— Хороший плащ, — пробормотал он себе под нос.

Вест, согнувшись, чувствуя тошноту и полное опустошение, смотрел, как все рыскают по лагерю. Слышал, как хохочет Доу.

— Свирепый! — гоготал его грубый голос. — Вот как я буду тебя называть!

— У них тут стрелы. — Ищейка вытащил что-то из мешка на земле и ухмыльнулся. — И сыр. Малость засох. — Он сковырнул грязными пальцами с желтого куска какую-то плесень, откусил и ухмыльнулся. — Есть можно.

— Много полезного, — кивнул Тридуба, тоже начиная улыбаться. — И мы все более-менее целы. Хорошо поработали, парни. — Он хлопнул Тула по спине. — Лучше побыстрее отправляться на север, пока этих не хватились. Надо собрать тут, что можно, и сходить за теми двумя.

Разум Веста только-только снова начал работать.

— Те двое!

— Ладно, — сказал Тридуба, — вы с Доу гляньте, как там они… Свирепый. — И он отвернулся с полуулыбкой.

Вест бросился через чащу тем же путём, которым они пришли, в спешке поскальзываясь и спотыкаясь. Кровь снова пульсировала.

— Защитить принца, — бормотал он себе под нос. Он перешел ручей, почти не чувствуя холода, с трудом выбрался на другой берег и полез вверх по склону, спеша к утёсу, на котором они оставили принца и девчонку.

Вест услышал женский крик, который быстро оборвался, и мужское рычание. Ужас пронзил каждую частичку его тела. Люди Бетода нашли их. Может быть, уже поздно. Он заставлял свои горевшие огнём ноги подниматься вверх по склону, спотыкаясь и скользя по грязи. Нужно защитить принца. Воздух жёг горло, но Вест заставлял себя двигаться вперёд, цепляясь пальцами за стволы деревьев, загребая упавшие ветки и хвою на ледяной земле.

Он вырвался на открытое пространство перед утёсом, тяжело дыша, сжимая в руке окровавленный меч.

На земле боролись две фигуры. Внизу на спине извивалась Катиль, пиналась и царапала кого-то, лежавшего на ней. Мужчине уже удалось стащить с неё штаны до колен, и теперь он возился со своим ремнём, другой рукой зажимая ей рот. Вест шагнул вперёд, высоко поднимая меч, и тут голова мужчины повернулась. Вест удивлённо моргнул. Насильником оказался не кто иной, как сам кронпринц Ладислав.

Увидев Веста, он отпрянул и попятился. На его лице застыло глуповатое выражение, почти ухмылка, как у школьника, которого застукали за воровством пирога с кухни.

— Простите, — сказал он, — я думал, вы задержитесь дольше.

Вест уставился на него, не понимая, что тут происходит.

— Дольше?

— Ёбаный ублюдок! — закричала Катиль, отползая назад и натягивая штаны. — Убью нахуй!

Ладислав коснулся губы.

— Она меня укусила! Посмотрите! — Он протянул окровавленные пальцы, словно они были доказательством возмутительного преступления против его персоны. Вест понял, что двигается вперёд. Принц, должно быть, увидел что-то в его лице, поскольку сделал шаг назад, подняв одну руку и натягивая штаны другой.

— Погодите, Вест, просто…

Не было никакой неистовой ярости. Никакого временного помутнения, конечности не двигались сами по себе, и ни малейшего следа головной боли. Гнева не было совсем. Никогда в своей жизни Вест не был таким спокойным, рассудительным и уверенным в себе. Он осознанно принял решение.

Правая рука метнулась, и открытая ладонь ударила в грудь Ладиславу. Кронпринц тихо охнул и резко отпрянул назад. Его левая нога подвернулась на грязи. Он подставил вторую ногу, но под ней не было земли. Его брови взметнулись, глаза и рот раскрылись в безмолвном потрясении. Наследник престола Союза упал назад, его руки тщетно старались за что-нибудь уцепиться, он медленно повернулся в воздухе… и исчез.

Раздался короткий хриплый крик, глухой удар, потом ещё один, а потом долгий грохот камней.

Потом тишина.

Вест стоял на месте, удивлённо моргая.

Он повернулся к Катиль.

Она замерла в паре шагов от него, широко раскрыв глаза.

— Ты… ты…

— Я знаю. — Вест не узнавал свой голос. Он встал на самый край утёса и глянул вниз. Труп Ладислава лежал ничком на камнях далеко внизу: рваный плащ Веста раскинулся по земле, штаны на лодыжках, одно колено выгнулось в обратную сторону, круг тёмной крови расходился по камням от разбитой головы. Никто не смог бы выглядеть мертвее.

Вест сглотнул. Это он сделал. Он. Он убил наследника престола. Убил хладнокровно. И стал преступником. Предателем. Чудовищем.

Ему почти хотелось расхохотаться. Солнечный Агрионт, где верность и уважение безусловны, где простолюдины делают то, что велят господа, где убийство людей попросту не принято — всё это теперь очень далеко. Может, Вест и был чудовищем, но здесь, в замёрзших диких землях Инглии, другие правила. Чудовища здесь в большинстве.

Он почувствовал, что по плечу хлопнула тяжелая рука. Он поднял взгляд и увидел перед собой безухую голову Чёрного Доу, который смотрел вниз. Северянин тихо присвистнул, вытянув губы.

— Что ж, пожалуй, это конец. Знаешь что, Свирепый? — И он ухмыльнулся Весту. — Ты, парень, начинаешь мне нравиться.

Генерал Виссбрук медленно опустил письмо, плотно стиснув зубы.

— Правильно ли мы понимаем, наставник, что вы нас покидаете? — Его голос немного хрипел. От паники? От страха? От злости? И кто бы посмел упрекнуть его за это?

Помещение по большей части было таким же, как и в первый день, когда Глокта прибыл в город. Великолепная мозаика, искусная резьба, отполированный стол — всё блестело в лучах утреннего солнца, сиявшего за высокими окнами. Однако сам правящий совет сильно сократился. Виссбрук, с выпирающими над жестким воротничком вышитого мундира щеками, и хаддиш Кадия, устало обмякший на своём кресле — вот и все оставшиеся. Поодаль стоял Никомо Коска, прислонившись к стене у окна, и ковырял в ногтях.

Глокта сделал глубокий вдох.

— Архилектор желает, чтобы я… объяснился.

Виссбрук пискляво хихикнул.

— По какой-то причине в голову приходит образ крыс, бегущих из горящего дома. — Подходящая метафора. Если крысы бегут из огня, чтобы броситься в мясорубку.

— Бросьте, генерал. — Коска с лёгкой улыбкой на губах прислонил голову к стене. — Наставник не обязан был приходить к нам с этим. Он мог просто скрыться в ночи, и никто бы ничего не узнал. Так поступил бы я.

— Позвольте мне не уделять много внимания тому, как вы могли бы поступить, — усмехнулся Виссбрук. — Наше положение критическое. Внешние стены потеряны, а с ними и шансы удержаться надолго. Трущобы кишат гуркскими солдатами. Каждую ночь мы совершаем вылазки от ворот Верхнего Города. Мы сожгли таран. Убили несколько часовых, пока они спали. Но каждый день они приносят всё больше снаряжения. Вскоре, возможно, они расчистят место среди лачуг и соорудят свои огромные катапульты. И легко себе представить, что после этого Верхний Город окажется под непрерывным огнём зажигательных снарядов! — Он ткнул рукой в сторону окна. — Оттуда они смогут достать даже до Цитадели! Эту самую комнату может украсить булыжник размером с сарай!

— Я прекрасно осведомлён о положении, — отрезал Глокта. Вонь паники за последние дни усилилась настолько, что её и мёртвые учуют. — Но приказы архилектора вполне определённы. Сражаться до последнего человека. Никакой капитуляции.

Плечи Виссбрука поникли.

— Капитуляция в любом случае не поможет. — Он поднялся, нерешительно попытался расправить мундир, а потом медленно затолкнул кресло под стол. В этот миг Глокта почти жалел его. Возможно, он заслуживает жалости, но я всю свою израсходовал на Карлотту дан Эйдер, которая вряд ли вообще её заслуживала.

— Позвольте мне дать вам совет, от человека, который изнутри видел гуркскую тюрьму. Если город падёт, настоятельно вам рекомендую: лучше лишить себя жизни, чем попасть в плен.

На миг глаза генерала Виссбрука расширились, потом он посмотрел на прекрасный мозаичный пол и сглотнул. Когда он поднял лицо, Глокта удивился, увидев на нём горькую улыбку.

— Вряд ли я думал об этом, когда вступал в армию.

Глокта постукал тростью по изувеченной ноге и сам криво ухмыльнулся.

— Могу сказать то же самое. Что там писал Столикус? "Сержант, вербующий новобранцев, продаёт мечты, но поставляет кошмары"?

— Это подходит к случаю.

— Если это вас утешит, сомневаюсь, что моя участь будет приятнее вашей.

— Слабое утешение. — И Виссбрук щёлкнул своими отполированными каблуками и вытянулся по стойке "смирно". Некоторое время он так и стоял, застыв, а потом без слов повернулся к двери — подметки громко застучали по полу, и генерал исчез в коридоре снаружи.

Глокта посмотрел на Кадию.

— Несмотря на то, что я сказал генералу, я бы посоветовал вам сдать город при первой возможности.

Кадия устало поднял взгляд.

— Сейчас? После всего этого?

Особенно сейчас.

— Быть может император всё же решит быть милосердным. В любом случае, не вижу для вас больших преимуществ сражаться. А в сложившемся положении ещё есть о чём поторговаться. Может быть, вы сможете прийти к какому-нибудь соглашению.

— И это всё утешение, что вы можете предложить? Милость императора?

— Это всё, что у меня есть. Что там насчёт заблудшего в пустыне?

Кадия медленно кивнул.

— Чем бы всё ни кончилось, я бы хотел поблагодарить вас.

Поблагодарить меня, глупец?

— За что? За то, что уничтожил ваш город и оставил вас на милость императора?

— За то, что относились к нам с некоторым уважением.

Глокта фыркнул.

— С уважением? Я просто хотел получить то, что нужно мне, и поэтому говорил вам то, что вы хотели услышать.

— Может и так. Но благодарности ничего не стоят. Ступайте с Богом.

— Бог не пойдёт туда, куда я направляюсь, — пробормотал Глокта, когда Кадия медленно выходил из комнаты.

Коска ухмыльнулся подняв длинный нос.

— Значит, назад в Адую, а, наставник?

— Назад, как вы и сказали, в Адую. — Назад в Дом Вопросов. Назад к архилектору Сульту. Мысль была нерадостная.

— Возможно, увидимся там.

— Вы так думаете? — Скорее тебя прирежут вместе со всеми, когда город падёт. Тогда ещё пожалеешь, что упустил возможность увидеть меня повешенным.

— Если я чему и научился, так это тому, что всегда есть шанс. — Коска ухмыльнулся, отталкиваясь от стены, и важно пошёл к двери, изящно положив одну руку на эфес шпаги. — Не хотел бы потерять хорошего нанимателя.

— Не хотел бы я потеряться. Но готовьтесь к возможному разочарованию. Жизнь полна ими. — И то, как она завершается, часто самое большое из них.

— Ну что ж. Если уж одному из нас суждено разочароваться. — И Коска с театральной изысканностью поклонился в дверях, облезшая позолота на его некогда роскошной кирасе блеснула в луче утреннего солнца. — Это было честью для меня.

По крайней мере, теперь он мог ехать верхом. Шины сняли этим утром, и больная нога Джезаля больно стукалась о бок лошади. Ладонь на поводьях онемела и стала неуклюжей, рука ослабла и ныла без повязки. Зубы всё ещё тупо пульсировали от боли с каждым ударом копыт по разбитой дороге. Но по крайней мере он вылез из телеги, и это уже было что-то. Нынче мелкие радости делали его счастливым.

Остальные ехали мрачной молчаливой группой, угрюмые, как на похоронах, и Джезаль их не винил. Это место было мрачным. Равнина грязи. Трещины в голой скале. Песок и камень, без признаков жизни. Небо — белая пустота, тяжёлое, как тусклый свинец. Оно обещало дождь, но никак не могло разродиться. Все ехали вокруг телеги, словно хотели сбиться в кучку в поисках тепла — единственные тёплые существа на сотню миль холодной пустыни, единственные движущиеся существа в этом месте, застывшем во времени, единственные живые существа в мёртвой стране.

Дорога была широкой, но камни потрескались и покоробились. В одних местах целые куски дороги были разрушены, а в других её целиком покрывали потоки грязи. По обе стороны из голой земли торчали сухие пни деревьев. Должно быть, Байяз заметил, что Джезаль на них смотрит.

— Аллея величественных дубов тянулась вдоль этой дороги на двадцать[28] миль от городских ворот. Летом их листья дрожали и тряслись от ветра над равниной. Иувин посадил их своими руками в Старое Время, когда Империя была молода, задолго до того, как я родился.

Изуродованные пни были серыми и сухими, на расколотых краях всё ещё виднелись отметины пил.

— Выглядят они так, словно их срубили несколько месяцев назад.

— Много лет назад, мой мальчик. Когда Гластрод захватил город, он заставил срубить дубы, чтобы топить ими свои горны.

— Тогда почему они не сгнили?

— Даже гниение — это форма жизни. Здесь жизни нет.

Джезаль сглотнул и сгорбился, глядя, как давно мёртвые обрубки деревьев медленно проплывают мимо, словно ряды надгробий.

— Мне это не нравится, — пробормотал он себе под нос.

— Думаешь, мне нравится? — Байяз мрачно хмурился, глядя на него. — Думаешь, кому-то из нас нравится? Если люди хотят, чтобы их запомнили, то иногда они вынуждены делать то, что им не нравится. Славу и честь завоёвывают через борьбу, а не через покой. Власть и богатство достигаются в конфликтах, а не в мире. Разве всё это тебя уже не интересует?

— Да, — пробормотал Джезаль, — наверное… — Но он далеко не был уверен. Он посмотрел на море мёртвой грязи. Здесь было довольно мало признаков чести, не говоря уж о богатстве, и сложно было понять, откуда тут может прийти слава. Он уже был хорошо знаком с единственными пятью людьми на сотни миль вокруг. И, кроме того, он начал задумываться, действительно ли долгая бедная жизнь в полной безвестности — такая уж плохая штука.

Возможно, вернувшись домой, он попросит Арди выйти за него замуж. Джезаль развлекал себя, представляя, как она улыбнётся, когда он ей это предложит. Несомненно, она заставит его помучиться, заставит ждать ответа. Несомненно, будет дразнить его. Несомненно, она скажет да. В конце концов, что плохого могло случиться? Отец рассердится? Им придётся жить на жалование офицера? Поверхностные друзья и братья-идиоты станут хихикать за его спиной, видя, что он так низко пал? Джезаль едва не рассмеялся от мысли, что когда-то это казалось для него важным.

Жизнь, полная тяжёлого труда, вместе с любимой женщиной? Съёмный домик в немодной части города, с дешёвой мебелью, но уютным очагом? Никакой славы, ни власти, ни богатства, только тёплая постель, в которой его ждет Арди… Теперь это не казалось такой уж ужасной участью — после того, как он смотрел смерти в лицо; после того, как жил на миске овсянки в день и радовался, получая хотя бы её; после того, как он спал один под ветром и дождём.

Его ухмылка стала ещё шире, а ощущение от того, как растянулась больная кожа на подбородке, было почти приятным. Всё это совсем не казалось такой уж плохой жизнью.

— Подымайся, Луфар.

Глаза Джезаля раскрылись. Было так светло, что он едва понимал, где находится. Он ворчал и моргал, прикрывая глаза одной рукой. Кто-то тряс его за плечо. Девятипалый.

— Нужно выдвигаться.

Джезаль сел. В узкую комнату лился солнечный свет, прямо ему в лицо, в сиянии летали пылинки.

— Где все? — прохрипел он, спросонья еле ворочая языком.

Северянин дёрнул косматой головой в сторону высокого окна. Покосившись, Джезаль увидел, что там стоит брат Длинноногий и смотрит наружу, сцепив руки за спиной.

— Наш навигатор любуется красотами. Остальные снаружи, осматривают лошадей, обсуждают маршрут. Подумал, что тебе пригодятся несколько лишних минут под одеялом.

— Спасибо. — Ему бы пригодились и несколько лишних часов. Джезаль кисло пошевелил челюстью, облизал ноющие прорехи в зубах, больную щель в губе, проверяя, насколько они болезненны нынче утром. С каждым днем опухоль становилась чуть меньше. Он к ней почти привык.

— Держи. — Джезаль поднял глаза и увидел, что Девятипалый протягивает ему сухарь. Он попытался поймать его, но больная рука всё ещё двигалась неуклюже, и сухарь упал в грязь. Северянин пожал плечами. — Капля пыли тебе не повредит.

— Думаю, хуже не будет. — Джезаль подобрал сухарь, смахнул ладонью и откусил сухой кусок, стараясь жевать здоровой стороной рта. Он откинул одеяло, перекатился и неуклюже поднялся.

Логен наблюдал, как он делает пробные шаги, для равновесия раскинув руки, зажав сухарь в одной из них.

— Как нога?

— Бывало и хуже. — Лучше тоже бывало. Джезаль по-дурацки хромал, больная нога плохо сгибалась. Как только он переносил на неё вес, колено и лодыжка начинали болеть. Но он мог ходить, и с каждым утром всё лучше. Добравшись до стены из грубого камня, он закрыл глаза и глубоко вздохнул, не зная, то ли рассмеяться, то ли расплакаться от облегчения из-за простой радости, что снова может стоять на своих ногах.

— С этого времени я буду благодарен за каждый миг, когда могу ходить.

Девятипалый ухмыльнулся.

— Это чувство продлится день или два, а потом снова будешь хныкать о еде.

— Не буду, — твердо сказал Джезаль.

— Ладно. Значит, неделю. — Он подошёл к окну в дальнем конце комнаты, оставляя на пыльном полу длинную тень. — А тем временем посмотри-ка на это.

— На что? — Джезаль вспрыгнул рядом с братом Длинноногим, прислонился к выщербленной колонне сбоку от окна, тяжело дыша и тряся больной ногой. Потом поднял взгляд, и его рот раскрылся.

Должно быть, они высоко забрались. Наверное, на вершину пологого холма, смотревшего на город. Только что поднявшееся солнце, бледно-жёлтое в утренней дымке, висело на уровне глаз Джезаля. Небо над ним было чистым и бледным. Несколько полосок белых облаков висели почти неподвижно.

Даже в руинах, спустя сотни лет после своего падения, Аулкус выглядел поразительно.

Провалившиеся крыши тянулись вдаль, полуразрушенные стены купались в ярком свете или тонули в длинных тенях. Величественные купола, покосившиеся башни, вздымающиеся арки и высокие колонны возносились над неразберихой. Джезаль различал пустоты просторных площадей, широких проспектов и зияющее пространство реки, которая плавно изгибалась в каменном лесу справа — свет блестел на поверхности бегущей воды. Во всех направлениях, насколько Джезалю хватало взгляда, в свете утреннего солнца сиял влажный камень.

— И вот почему я люблю путешествовать, — выдохнул Длинноногий. — Одним махом, вмиг, всё путешествие себя оправдало. Можно ли где-нибудь ещё увидеть подобное? Сколько живущих людей могут на такое полюбоваться? Мы трое стоим перед окном в историю, у ворот в давно забытое прошлое. Я не буду больше грезить о прекрасном Талине, что блестит на море красным утром, или об Уль-Нахбе, сияющем под лазурной чашей небес в яркий полдень, или об Осприи, горделиво стоящей на горных склонах, чьи огни тихим вечером светят, словно звёзды. С этого дня моё сердце навеки принадлежит Аулкусу. Поистине, жемчужина городов. Даже в смерти он неописуемо совершенен, так можно ли хотя бы осмелиться представить себе, как он выглядел при жизни? Кого не ошеломит чудо величия этого зрелища? Кому не внушит благоговение это…

— Куча старых зданий, — проворчала Ферро сзади. — И давно пора отсюда проваливать. Собирайте вещи. — Она повернулась и пошла к выходу.

Джезаль хмуро посмотрел через плечо на блестящую полосу тёмных развалин, тянувшихся прочь в отдаленной дымке. Несомненно, это было величественно, но так же и пугающе. Прекрасные здания Адуи, могучие стены и башни Агрионта — всё, что Джезаль считал величественным, теперь казалось жалкими и слабыми копиями. Он чувствовал себя крошечным невежественным мальчиком из маленькой варварской страны, в мелком незначительном времени. Он с радостью отвернулся и оставил жемчужину городов в прошлом, где ей самое место. Уж он-то не будет грезить Аулкусом.

Разве что в кошмарах.

— Ты жив, розовый?

Логен застонал, пошевелился, и его охватил ужас, когда камни под ним сдвинулись. Потом он понял, что лежит на куче булыжников, и угол плиты сильно впивается в больное место на спине. Он смутно увидел каменную стену и на ней резкую границу между светом и тенью. Моргнул, поморщился, и боль поползла по руке, когда он попытался стереть пыль с глаз.

Ферро стояла перед ним на коленях, её тёмное лицо было исчерчено кровью из пореза на лбу, а чёрные волосы засыпаны бурой пылью. Позади неё в тень тянулось широкое сводчатое помещение. Над её головой был разломанный потолок, а над ним виднелась неровная линия бледно-голубого неба. Озадаченный, Логен мучительно повернул голову. Каменные плиты, на которых он лежал, обрывались в шаге от него, выступая над пропастью. А вдалеке он увидел противоположную сторону трещины — утёс осыпающегося камня и земли, на котором виднелись очертания полуобрушенных зданий.

Он начал понимать. Они оказались под полом храма. Когда открылась трещина, она, должно быть, вскрыла и это место, оставив небольшой выступ, на который они с Ферро и упали. Они и много обломков камня. Они не могли упасть далеко. Логен почувствовал, что ухмыляется. Он всё ещё был жив.

— Что…

Рука Ферро сильно хлопнула его по рту, её нос оказался в футе от него.

— Шшшшш, — тихо прошипела она, показав жёлтыми глазами наверх и ткнув длинным пальцем в сторону сводчатого потолка.

Логен почувствовал, что его кожа холодеет. Теперь он их услышал. Шанка. Они дрались и грохотали, невнятно бормотали и визжали прямо у них над головами. Он кивнул, и Ферро медленно убрала грязную руку от его лица.

Логен с трудом медленно высвободился из-под булыжников, пытаясь двигаться как можно тише, всё время морщась от напряжения. Когда он встал на ноги, с его плаща посыпалась пыль. Он ощупал конечности, ожидая обжигающей боли, которая сказала бы ему, что он сломал плечо, ногу или череп.

Плащ порвался, локоть ободран и болел, всё от предплечья до самых пальцев в полосках крови. Когда он коснулся пальцами больной головы, то почувствовал там кровь, и ещё под подбородком, которым ударился об землю. Во рту было солоно от крови. Наверное, прикусил язык, снова. Чудо, что эта чёртова штука до сих пор на месте. Одно колено побаливало, шея не гнулась, рёбра в синяках, но всё по-прежнему двигалось. Если заставить.

На руке было что-то намотано. Оторванный рукав плаща Луфара. Логен стряхнул его и уронил на булыжники. Толку от него сейчас никакого. И тогда было немного. Ферро стояла у дальнего конца зала и всматривалась в арочный проход. Логен, гримасничая, доковылял до неё, изо всех сил стараясь не шуметь.

— Что с остальными? — прошептал он. Ферро пожала плечами. — Может, сбежали? — с надеждой спросил он. Ферро долго пристально посмотрела на него, подняв чёрную бровь, и Логен поморщился и сжал больную руку. Она была права. На данный момент выжили только они вдвоём. Только на такую удачу сейчас они могли надеяться, и возможно немало времени пройдёт, прежде чем им снова повезёт.

— Сюда, — прошептала Ферро, указывая в темноту.

Логен уставился в чёрный проём, и его сердце ёкнуло. Он ненавидел находиться под землёй. Вся эта тяжесть камня и земли, которая давит сверху и готова вот-вот упасть. И у них не было факела. Чернильная темнота, почти нечем дышать, неизвестно, далеко ли идти и в каком направлении. Он нервно посмотрел в сторону каменных сводов над головой и сглотнул. Тоннели для шанка и для мертвецов. Логен не был ни тем ни другим, и не особо хотел ни с кем из них здесь встретиться.

— Уверена?

— Что, темноты боишься?

— Если бы у меня был выбор, я предпочёл бы возможность видеть.

— Ты видишь какой-нибудь выбор? — усмехнулась Ферро. — Оставайся здесь, если хочешь. Может, через сотню лет здесь будет проходить очередная кучка идиотов. Ты им отлично подойдёшь!

Логен кивнул, кисло облизав окровавленные дёсны. Вроде бы много времени прошло с тех пор, как они вдвоём попали в подобную переделку — скользили по влажным крышам Агрионта, убегали от людей в чёрных масках. Вроде бы много, и оно было нелёгким, но не многое изменилось. После того, как они столько проехали вместе верхом, столько съели вместе и вместе смотрели смерти в лицо, Ферро всё ещё оставалась такой же невыносимой и злобной, такой же занозой в заднице, какой была, когда они впервые встретились. Он пытался быть терпеливым, и немало терпел, но уже начинал уставать.

— Тебе это обязательно? — пробормотал он, глядя ей прямо в жёлтые глаза.

— Что обязательно?

— Быть такой пиздой. Обязательно?

Она хмуро посмотрела на него, открыла рот, помедлила, а потом пожала плечами.

— Ты должен был отпустить меня.

— А? — Он ожидал, что она примется яростно оскорблять его. Уж точно тыкать пальцем, а то и клинком. А это звучало почти как сожаление. Но если так оно и было, то длилось недолго.

— Надо было отпустить меня, и тогда я бы здесь была сама по себе, а ты не путался бы у меня под ногами!

Логен фыркнул от отвращения. С некоторыми людьми никакого сладу.

— Отпустить? Не волнуйся! В другой раз так и сделаю!

— Отлично! — выплюнула Ферро, быстро уходя в тоннель, и тени быстро её поглотили. Логен почувствовал неожиданный укол паники от мысли, что остался один.

— Погоди! — прошипел он и поспешил за ней вслед.

Проход вёл вниз, ноги Ферро ступали бесшумно, а ноги Логена шаркали по пыли. Последние лучи света блестели на влажных камнях. Пальцами левой руки он касался стены, пытаясь не застонать при каждом шаге от боли в покрытых синяками рёбрах, в ободранном локте и окровавленной челюсти.

Становилось всё темнее и темнее. Стены и пол стали сначала едва видны, а потом совсем пропали. Впереди грязная рубашка Ферро серым призраком парила в спёртом воздухе. Несколько неуверенных шагов, и она тоже исчезла. Логен махнул рукой перед своим лицом. Ни следа. Только чернильная бурлящая чернота.

Он похоронен. Похоронен в темноте, один.

— Ферро, погоди!

— Чего? — Он наткнулся на неё в темноте, почувствовал, как что-то толкнуло его в грудь, и чуть не упал назад, отшатнувшись к влажной стене. — Какого чёрта…

— Я ничего не вижу! — прошипел он, слыша панику в своём голосе. — Я не… где ты? — Он замолотил руками в воздухе, всё чувство направления пропало, сердце громко стучало, желудок крутило. Что если эта злобная сука бросит его здесь? Что если…

— Вот. — Он почувствовал, как её рука схватила его руку и сжала. Прохладная и обнадёживающая. Он услышал её голос недалеко от его уха. — Как думаешь, тупица, ты сможешь идти за мной, не грохнувшись мордой вниз?

— Я… наверное.

— Только постарайся не шуметь! — И он почувствовал, что она пошла и нетерпеливо потянула его за собой.

Если бы только старая команда видела его сейчас. Логен Девятипалый, самый страшный человек на Севере, обоссался, испугавшись темноты, и крепко, как ребенок за сиську матери, держится за руку бабы, которая его ненавидит. Он чуть не рассмеялся вслух. Но боялся, что шанка услышат.

Ферро брела против течения по пояс в быстрой воде, стиснув зубы от пронизывающего холода. Девятипалый шлёпал и охал сзади. Она увидела впереди арку, из-за которой над водой струился слабый свет. Арка была перегорожена железными прутьями, но подойдя поближе, она увидела, что они насквозь проржавели, истончились и шелушились. Ферро прижалась к прутьям. Она видела, что за ними поток течёт между берегов из камня и глины. Сверху виднелось вечернее небо, и звёзды только начали появляться.

Свобода.

Ферро взялась за старое железо, воздух со свистом вырывался через сжатые зубы, пальцы от холода ослабли и не слушались. Рядом подошёл Девятипалый и взялся за этот же прут — четыре руки в ряд, две тёмные и две светлые, плотно вцепились и тянули. Ферро и Девятипалый прижались друг к другу в узком пространстве, и она слышала, как он ворчит от напряжения, слышала хрип своего дыхания, чувствовала, как древний металл с тихим скрежетом начинает изгибаться.

Достаточно, чтобы Ферро пролезла между прутьями.

Она сначала пропихнула лук, колчан и меч, держа их в одной руке. Потом просунула голову между прутьев, повернулась набок, втянула живот и затаила дыхание. Протиснула плечи, потом грудь, а потом бёдра через узкую щель, чувствуя сквозь мокрую одежду, как грубый металл скребёт по её коже.

Выбравшись наружу, Ферро бросила оружие на берег. Потом упёрлась плечами в арку, а сапогами — в следующий прут и напрягла все свои мышцы, а Девятипалый тянул за него с другой стороны. Внезапно прут сломался пополам, и в ручей посыпались хлопья ржавчины. Ферро плюхнулась на спину, перекатилась через голову и упала в ледяную воду.

Девятипалый начал протискиваться наружу, его лицо перекосилось от напряжения. Ферро вынырнула, задыхаясь от холода, схватила его под руки и начала тянуть, чувствуя, как его ладони обхватили её за спину. Она ворчала, тянула, и в конце концов вытащила его. Они вместе плюхнулись на грязный берег и лежали там, бок о бок. Ферро уставилась на осыпающиеся стены разрушенного города, отвесно поднимающиеся в серых сумерках, тяжело дыша и слушая, как Девятипалый делает то же самое. Она и не ожидала, что выберется оттуда живой.

Но они ещё и не совсем выбрались.

Мокрая насквозь, Ферро перекатилась и поднялась, пытаясь прекратить дрожать. Задумалась, было ли ей когда-нибудь в жизни так холодно.

— Ну всё, — услышала она бормотание Девятипалого. — Во имя ёбаных мертвых, всё. Я выдохся. Больше и шагу ступить не смогу.

Ферро покачала головой.

— Надо отойти на некоторое расстояние, пока ещё есть свет. — Она схватила оружие с земли.

— Ты называешь это светом? Женщина, ты ебанутая?

— Сам знаешь, что да. Пошли, розовый. — И она ткнула его в рёбра мокрым сапогом.

— Ладно, чёрт возьми! Ладно! — Он неохотно поднялся, покачиваясь, а Ферро повернулась, и пошла в сумерках по берегу, подальше от стен.

— Что я сделал? — Она повернулась и посмотрела на Девятипалого. Он стоял с прилипшими к лицу мокрыми волосами. — Что я сделал, там?

— Ты вытащил нас.

— Я имею в виду…

— Ты нас вытащил. Вот и всё. — И она побрела по берегу. Мгновение спустя она услышала, что Девятипалый идёт следом.

Шёл дождь, когда наставник Глокта хромал назад в Адую. Мелкий, моросящий, отвратительный дождик и сильный ветер с моря делали коварные доски сходен, скрипящие доски пристани и гладкие камни набережной скользкими, как лжецы. Глокта облизал воспалённые дёсны, потёр больное бедро и, скорчив гримасу, осмотрел серую набережную. В десяти шагах стояли, прислонившись к трухлявой стене пакгауза, два угрюмых стражника. Дальше несколько докеров жарко спорили из-за кучи ящиков. Рядом дрожащий попрошайка сделал пару шагов в сторону Глокты, передумал и убрался прочь.

Никаких толп ликующих простолюдинов? Ни ковра из цветочных лепестков? Ни арки обнажённых шпаг? Ни стайки восторженных девиц? Не очень удивительно. Когда он в прошлый раз возвращался с Юга, их тоже не было. Толпы редко радостно приветствуют проигравших, и неважно, как храбро те сражались, на какие большие жертвы пошли, насколько были неравны шансы. Девицы могут обмочиться от дешёвых бесполезных побед, но они и не покраснеют ради "Я сделал всё, что мог". Боюсь, как и архилектор.

Особенно злобная волна ударила в волнолом и окатила всю спину Глокты облаком брызг. Его качнуло вперёд, холодная вода закапала с замёрзших рук, он поскользнулся, чуть не упал, проковылял, задыхаясь, по причалу и вцепился в скользкую стену ветхого сарая на другой стороне. Глокта поднял взгляд и увидел, что два стражника таращатся на него.

— На что уставились? — прорычал он, и они отвернулись, бормоча что-то и поднимая воротники от ветра. Глокта потуже запахнул плащ и почувствовал, что полы хлещут по мокрым ногам. Несколько месяцев под солнцем, и начинаешь думать, что никогда уже не замёрзнешь. Как же быстро мы забываем. Он хмуро осмотрел пустые причалы. Как же быстро мы всё забываем.

— Фнова дома. — Иней, сошедший с трапа с сундуком Глокты под мышкой, казался довольным.

— Тебе жара не сильно нравится, а?

Практик покачал тяжёлой головой, полуухмыляясь под зимней моросью. От влаги его белые волосы торчали во все стороны. Секутор сошёл вслед за ним и покосился на серые облака. Он помедлил немного на сходнях, а потом ступил на камни причала.

— Хорошо вернуться, — сказал он.

Хотел бы я разделить ваш энтузиазм, но пока расслабляться рано.

— Его преосвященство послал за мной, и, судя по тому, в каком состоянии мы оставили всё в Дагоске, думаю, что скорее всего встреча пройдёт… не очень хорошо. — Впечатляющее преуменьшение. — Вам лучше скрыться с глаз на пару дней.

— Скрыться с глаз? Я неделю не собираюсь вылезать из борделя.

— Очень мудро. И Секутор. На тот случай, если мы больше не увидимся. Удачи.

Глаза практика засверкали.

— Как всегда. — Глокта наблюдал, как он идет под дождём в сторону злачных районов города. Всего лишь очередной день для практика Секутора. Никогда не загадывает дальше, чем на час вперёд. Вот это дар.

— Чёрт бы побрал эту жалкую страну с её проклятой погодой, — ворчала Витари своим напевным акцентом. — Мне нужно поговорить с Сультом.

— И мне тоже! — вскричал Глокта преувеличенно весело. — Какое очаровательное совпадение! — Он предложил ей локоть. — Мы могли бы составить пару и посетить его преосвященство вместе!

Она уставилась на него в ответ.

— Ладно.

Но вам двоим придётся подождать моей головы ещё часок.

— Только сначала мне нужно уладить ещё одно дельце.

С холма, из кустов, Вест пристально смотрел через падающие хлопья снега на пикет Союза. Часовые сидели неровным кругом, сгорбившись вокруг дымящей кастрюли над жалким язычком костра на том берегу ручья. На них были толстые куртки, клубился пар дыхания, позабытое оружие валялось в снегу вокруг. Вест знал, каково им. Бетод мог напасть на этой неделе, или на следующей, но с холодом приходилось сражаться каждую минуту каждого дня.

— Ладно, — прошептал Тридуба. — Тебе лучше спуститься туда одному. Им может не понравиться, как я и остальные парни покажемся из-за деревьев.

Ищейка ухмыльнулся.

— Могут и подстрелить кого-нибудь.

— А это было бы неприятно, — прошипел Доу, — после того, как мы так далеко зашли.

— Крикни нам, когда они успокоятся и будут готовы встретить из леса отряд северян, ага?

— Крикну, — сказал Вест. Он вытащил тяжёлый меч из-за пояса и передал Тридубе. — Прибереги его для меня.

— Удачи, — сказал Ищейка.

— Удачи, — сказал Доу, скривив губы в дикой ухмылке. — Свирепый.

Вест медленно вышел из-за деревьев и пошёл к ручью по пологому склону. Его украденные сапоги хрустели по снегу, руки он держал над головой, показывая, что не вооружён. И даже так, он вряд ли мог бы винить часовых, если бы они выстрелили в него, только завидев. Он знал, что выглядел, как опасный дикарь. Последние обрывки его мундира прятались под шкурами и обрывками тряпья, подвязанными бечевкой, а поверх всего был надет перепачканный плащ, украденный у мёртвого северянина. На покрытом струпьями лице за несколько недель отросла жиденькая бородка, глаза воспалились и слезились, запали от голода и истощения. Он выглядел, как отчаянный человек, и более того, он знал, что таким и был. Убийца. Человек, убивший кронпринца Ладислава. Худший из государственных изменников.

Один из часовых поднял глаза и увидел его, неловко вскочил, сбив кастрюлю в огонь, и выхватил из снега копьё.

— Стой! — Закричал он на корявом северном. Другие вскочили следом, хватая оружие. Один, не снимая рукавиц, начал возиться с тетивой арбалета.

Вест остановился, хлопья снега мягко падали на его спутанные волосы и на плечи.

— Не волнуйтесь, — крикнул он на общем языке. — Я на вашей стороне.

Некоторое время они смотрели на него.

— Посмотрим! — крикнул один. — Переходи ручей, только медленно!

Вест сполз по склону и плюхнулся в ручей, стиснув зубы, когда вода поднялась почти по пояс. Добрался до другого берега, и четыре часовых нервно встали перед ним полукругом, подняв оружие.

— Следи за ним!

— Это может быть уловка!

— Это не уловка, — медленно сказал Вест, глядя на различные клинки и стараясь оставаться спокойным. Для него было жизненно важным оставаться спокойным. — Я один из вас.

— Откуда ты пришёл, чёрт возьми?

— Я был в дивизии принца Ладислава.

— С Ладиславом? И ты дошёл сюда?

Вест кивнул.

— Дошёл. — Часовые начали расслабляться, наконечники копий заколыхались и стали подниматься. Они уже почти поверили ему. В конце концов, он говорил на общем языке, как на родном, и уж точно выглядел, словно прошёл пешком сотню лиг по лесам.

— Тогда как тебя зовут? — спросил человек с арбалетом.

— Полковник Вест, — хрипло пробормотал он. Он чувствовал себя лжецом, несмотря на то, что говорил правду. Он сильно отличался от того человека, который уехал в Инглию.

Часовые обменялись обеспокоенными взглядами.

— Я думал, он умер, — промямлил тот, что с копьём.

— Не совсем, парень, — сказал Вест. — Не совсем.

— Изломанные горы, — выдохнул брат Длинноногий, и его голос стих от благоговения. — Поистине, величественное зрелище.

— Думаю, мне оно нравилось бы больше, если бы не пришлось по ним карабкаться, — проворчал Логен.

Джезаль был полностью согласен. Ландшафт местности, по которой они ехали, менялся день ото дня: пологие склоны лугов, затем холмистые равнины, а потом крутые холмы с выступающими камнями и редкими группами чахлых деревьев. И всегда в отдалении виднелись смутные серые очертания горных вершин, которые становились всё больше и отчётливее с каждым утром, пока не стало казаться, что они пронзают нависшие облака.

А теперь путешественники сидели в самой тени гор. Длинная долина с кривыми деревцами и извилистым ручьём, по которой они шли, закончилась лабиринтом изломанных стен. За ними лежал крутой подъём в труднопроходимое предгорье, за которым поднимался первый настоящий горный отрог: резкий силуэт зазубренной скалы, горделивый и величественный, с пятном белого снега на далёкой вершине. Головокружительное представление ребёнка о том, какими должны быть горы.

Байяз окинул взглядом суровых зелёных глаз разрушенный фундамент.

— Здесь стояла сильная крепость. Она обозначала западные границы Империи, ещё до того, как первопроходцы прошли по перевалам и обосновались в долинах на той стороне. — Теперь это место было домом лишь жгучей крапиве и колючей ежевике. Маг слез с телеги и присел на корточки, потом вытянул спину и подвигал ногами, не переставая корчить гримасы. Он всё ещё выглядел старым и больным, но с тех пор, как Аулкус остался позади, большая часть плоти и цвета в его лицо вернулась. — Здесь заканчивается мой отдых, — вздохнул он. — Эта телега хорошо нам послужила, и животные тоже, но перевал слишком крут для лошадей.

Джезаль увидел тропинку, которая петляла из стороны в сторону, взбираясь наверх — еле заметная линия среди дикой травы и крутых скал, исчезавшая за гребнем высоко вверху.

— Похоже, путь неблизок.

Байяз фыркнул.

— Это всего лишь первое восхождение из многих, что мы совершим сегодня, а за ними будет ещё немало. Мы по меньшей мере неделю будем в горах, мой мальчик, если всё пойдёт нормально. — Джезаль не осмеливался спросить, что может случиться, если всё пойдет не нормально. — Надо путешествовать налегке. Придётся идти по длинной крутой дороге. Вода и вся оставшаяся еда. Тёплая одежда, поскольку на вершинах будет очень холодно.

— Возможно, начало весны — не лучшее время, чтобы пересекать горный хребет, — заметил Длинноногий себе под нос.

Байяз резко посмотрел на него.

— Иные скажут, лучшее время преодолевать препятствие, это когда оказываешься перед ним! Или ты предлагаешь ждать до лета? — Длинноногий предпочёл не отвечать, что, на взгляд Джезаля, было весьма мудро. — По большей части перевал хорошо прикрыт, погода не станет нашей самой большой проблемой. Но нам понадобятся верёвки. В Старое Время дорога была хорошей, хоть и узкой, но это было давным-давно. Её могло где-нибудь смыть, или она провалилась в глубокие ущелья, кто знает? Возможно, кое-где придётся лезть по скалам.

— Жду не дождусь, — пробормотал Джезаль.

— Тогда вот. — И маг раскрыл почти пустой мешок с припасами и разгрёб сено костлявыми руками. На дне лежал ящик, который они забрали из Дома Делателя — прямоугольник темноты среди бледной серой травы.

— И кому достанется радостная участь тащить эту хрень? — Логен посмотрел исподлобья. — Может, жребий потянем? Нет? — Никто ничего не сказал. Северянин закряхтел, подсунул руки под ящик и стащил с телеги, чиркнув краем по дереву. — Тогда, наверное, это буду я, — сказал он, и толстые вены надулись на его шее, когда он ставил эту тяжёлую штуку на одеяло.

Джезалю даже смотреть на ящик не хотелось. Слишком уж тот напоминал об удушливых коридорах Дома Делателя. О мрачных историях Байяза про магию, демонов и Другую Сторону. Напоминала о том факте, что у этого путешествия есть цель, которой Джезаль не понимал, но которая определённо ему не нравилась. Он был рад, что Логен в конце концов завернул ящик в одеяла и сложил в мешок. По крайней мере, с глаз долой, хоть и не совсем вон из сердца.

Всем пришлось тащить помногу. Джезаль, разумеется, взял шпаги — они висели в ножнах на поясе. Одежду, что была на нём: самое чистое и не рваное из того, что у него осталось, плюс однорукий плащ сверху. В его мешке лежала ещё запасная рубашка, моток верёвки, и сверху половина запасов еды. Джезаль почти хотел, чтобы его поклажа была потяжелее — у них остался последний ящик сухарей, полмешка овсянки и связка солёной рыбы, от которой тошнило всех, кроме Ки. Он скатал пару одеял и привязал их сверху своего мешка, повесил на пояс полную флягу, и был уже готов идти. Во всяком случае, настолько готов, насколько возможно.

Ки распряг лошадей из телеги, пока Джезаль снимал сёдла и упряжь с двух остальных. Нечестно было оставлять животных посреди этой пустоты, после того, как те тащили их всю дорогу от Халциса. Кажется, думал Джезаль, это было уже много лет назад. Он был уже далеко не тем человеком, который отправился тогда из города на равнины. Он чуть не поморщился, вспомнив свою заносчивость, своё невежество и себялюбие.

— Но! — крикнул он. Его лошадь грустно посмотрела на него, не двинувшись, а потом опустила голову и принялась щипать травку у его ног. Он ласково погладил её по спине. — Что ж. Думаю, они отыщут со временем дорогу.

— Или нет, — проворчала Ферро, доставая меч.

— Что ты…

Изогнутый меч наполовину прорубил шею лошади Джезаля, на его поражённое лицо брызнули тёплые влажные капли. Передние ноги лошади подкосились, она упала на землю, свалилась на бок, и кровь полилась на траву.

Ферро схватила одно копыто, одной рукой подтянула к себе, и начала отрубать ногу от туши короткими эффективными ударами, пока Джезаль таращился, раскрыв рот. Она сердито посмотрела на него.

— Я не оставлю всё это мясо птицам. Долго оно не протянет, но по крайней мере сегодня вечером мы наедимся вдоволь. Дай тот мешок.

Логен бросил ей одну из пустых сумок для еды и пожал плечами.

— Нельзя привыкать к вещам, Джезаль. Особенно здесь, в диких краях.

Когда начали взбираться, никто не говорил. Все шаркали, согнувшись и сосредоточившись на осыпающейся дорожке. Тропинка поднималась и поворачивала, поднималась и поворачивала, и вскоре у Джезаля заболели ноги, натёрлись плечи, лицо взмокло от пота. Один шаг за раз. Так всегда говорил Вест Джезалю, когда он падал духом во время длинных пробежек вокруг Агрионта. Один шаг за раз, и он был прав. Левая нога, правая нога, и понемногу они поднимались.

Эти усилия повторялись и повторялись, а потом Джезаль остановился и посмотрел вниз. Изумительно, как высоко они забрались за такое короткое время. Он видел основание разрушенной крепости — серые очертания на зелёной земле у подножия перевала. За ней разбитая дорога вела назад, через складки холмов в сторону Аулкуса. Джезаль неожиданно содрогнулся и повернулся к горам. Лучше оставить всё это позади.

Дорога с запада изгибалась и вела вниз по голой белой долине между двух длинных хребтов, вся покрытая тёмными соснами. У крепости она встречалась с Белой рекой, которая поднялась от талой воды и быстро текла по камням в брызгах и пене, оправдывая своё название.

— Значит, это она, — пробормотал Тул, лёжа на животе и вглядываясь через кусты.

— Думаю да, — сказал Ищейка, — если только тут на реке нету другой огромной крепости.

Отсюда, с гребня, Ищейка хорошо видел её очертания — высокие, массивные, отвесные стены из тёмных камней. Идеальный шестигранник, по меньшей мере двенадцати шагов в высоту, в каждом углу массивная круглая башня, и серые сланцевые крыши зданий, окружавших внутренний двор. Снаружи была стена поменьше, снова шестигранник, вдвое ниже, но всё равно довольно высокая, с дюжиной небольших башенок. Одна сторона была направлена к реке, а вокруг пяти остальных выкопан широкий ров, так что вся крепость представляла собой остров твёрдого камня. К ней вёл один-единственный мост, упиравшийся в надвратную башню размером с холм.

— Нихера себе, — сказал Доу. — Вы видали где-нибудь такие стены? Чёрт возьми, как Бетод туда пролез?

Ищейка покачал головой.

— Теперь уже не важно. Он туда всю свою армию не запихнёт.

— Он и не захочет, — сказал Тридуба. — Только не Бетод. Это не в его духе. Он скорее будет снаружи, где сможет передвигаться и выжидать шанса застать нас врасплох.

— Угу, — проворчал, кивая, Молчун.

— Ёбаный Союз! — ругнулся Доу. — Никогда не могут быть начеку! Столько времени мы шли за Бетодом с юга, а они, нахрен, пропустили его без боя! А теперь он заперся тут, где полно жратвы и воды, и довольный и счастливый поджидает нас!

Тридуба цокнул языком.

— Нету смысла теперь стонать об этом, так ведь? Насколько я помню, Бетод и тебя обходил разок-другой.

— Хм. У этого ублюдка чертовская сноровка оказываться там, где его не ждут.

Ищейка посмотрел на крепость, и на реку перед ней, и на длинную долину, и на возвышенность с другой стороны, покрытую деревьями.

— И думать нечего, у него есть люди и на противоположном гребне, и в том лесу вокруг рва.

— Ну, ты уже со всем разобрался, да? — сказал Доу, глядя сбоку. — И теперь мы не знаем только одного. Она уже сосала твой хуй?

— Чего? — сказал Ищейка, пойманный врасплох. Тул разразился хохотом. Тридуба захихикал себе под нос. Даже Молчун издал какой-то звук, вроде вздоха, только погромче.

— Вроде простой вопрос, а? — спросил Доу. — Сосала или не сосала?

Ищейка нахмурился и сгорбился.

— Обязательно всё надо обосрать…

Тул едва сдерживал гогот.

— Что она сделала? Обосрала его? Ты был прав, Доу, они в Союзе делают это по-другому! — Теперь хохотали все, кроме Ищейки, конечно.

— Идите нахер, все вы, — проворчал он. — Лучше друг другу сосите. По крайней мере заткнётесь.

Доу похлопал его по плечу.

— Это вряд ли. Ты же знаешь, как любит Тул говорить с набитым ртом! — Тул зажал рот рукой и фыркнул носом от смеха. Ищейка бросил на него взгляд, но это было всё равно, что надеяться взглядом остановить камнепад. Не остановил.

— Ладно, хватит, — пробормотал Тридуба, всё ещё ухмыляясь. — Кому-то придётся взглянуть поближе. Может, получится узнать, где парни Бетода, до того, как Союз припрётся по дороге, как стадо баранов.

Сердце Ищейки упало.

— Кому-то? И кому же?

Чёрный Доу ухмыльнулся и похлопал его по плечу.

— Я думаю, кто вчера ночью кидал свою палку в костёр, тот утром и помёрзнуть может, верно, парни?

— Сэр, к вам посетитель, — пробормотал Барнам. Его лицо почему-то было бледным, как смерть.

— Это очевидно, — отрезал Глокта. — Это он стучал в дверь, как я понимаю. — Он уронил ложку в едва тронутый суп и кисло облизал пустые дёсны. Сегодня вечером не еда, а какая-то особенная гадость. Уже скучаю по стряпне Шикель. Если бы только она не пыталась меня убить… — Ну, кто там?

— Это… э-э-э… это…

Через низкую дверь зашёл архилектор, пригнувшись так, словно не хотел потревожить свою безупречную белую шевелюру. А-а, сам вижу. Архилектор, насупившись, прошёл по тесной столовой, скривив губу, словно попал в канализацию.

— Не поднимайтесь, — бросил он Глокте. Я и не собирался.

Барнам сглотнул.

— Могу ли я предложить вашему преосвященству…

— Убирайся! — фыркнул Сульт, и старый слуга чуть не упал, спеша скрыться за дверь. Архилектор смотрел на него с иссушающим презрением. Добродушие нашей прошлой встречи кажется теперь почти забытым сном.

— Проклятые крестьяне, — прошипел архилектор, садясь за узкий стол Глокты. — В Колоне снова восстание, и этот мерзавец Дубильщик снова в центре всего. Кого-то согнали с земли, и это обернулось кровавым бунтом. Лорд Финстер совершенно неверно оценил настроения, и троих его стражников убили, а самого лорда разъяренная толпа осаждает в его поместье. Недоумок. К счастью, внутрь они попасть не смогли, так что удовлетворились тем, что сожгли половину деревни. — Он фыркнул. — Своей собственной проклятой деревни! Так поступают идиоты, когда злятся. Уничтожают то, что ближе, даже если это их собственный дом! Открытый Совет, разумеется, требует крови. Крестьянской крови, да побольше. Теперь нам придётся отправить туда Инквизицию, искать зачинщиков, или любых болванов, которые будут на них похожи. Повесить надо этого дурня Финстера, но такого варианта у нас нет.

Глокта прокашлялся.

— Я немедленно соберусь в Колон. — Ловить крестьян. Вряд ли я сам выбрал бы себе такое задание, но…

— Нет. Вы нужны мне для другого. Дагоска пала.

Глокта поднял бровь. Однако ж, не очень удивительно. Не настолько потрясающая новость, чтобы втиснуть в мою тесную квартиру такую фигуру, как его преосвященство.

— Похоже, гурков впустили по предварительному сговору. Предательство, разумеется, но в такое время… не очень удивительно. Военных Союза вырезали подчистую, но многих торговцев всего лишь взяли в рабство, а туземцев в основном отпустили. — Милость гурков, кто бы мог подумать? Значит, чудеса случаются.

Сульт сердито стряхнул пылинку с безупречной перчатки.

— Я слышал, что когда гурки ворвались в цитадель, генерал Виссбрук покончил с собой, чтобы не попасть в плен. — Вот это да. Не думал, что он на такое способен. — Он приказал сжечь своё тело, чтобы врагу на поругание ничего не досталось, а потом перерезал себе горло. Храбрый человек. Отважный поступок. Завтра в Открытом Совете ему воздадут почести.

Как это чудесно для него. Конечно, ужасная смерть и почёт намного предпочтительнее долгой жизни в безвестности.

— Разумеется, — тихо сказал Глокта. — Храбрый человек.

— Это ещё не всё. Сразу вслед за этой новостью прибыл посланник. Посланник от императора Гуркхула.

— Посланник?

— Именно. Похоже, они желают… мира. — Архилектор произнёс это слово с презрительной усмешкой.

— Мира?

— Эта комната слишком мала для эха.

— Конечно, ваше преосвященство, но…

— А почему нет? Они получили то, что хотели. У них есть Дагоска, и дальше им некуда идти.

— Да, архилектор. — Кроме как за море.

— Мир. Мысль о том, что надо им что-то отдавать, стоит костью в горле, но Дагоска всегда не много для нас значила. Даже стоила нам больше, чем приносила. Не более чем трофей для короля. Я бы сказал, без неё нам лучше, бесполезная скала.

Глокта склонил голову.

— Несомненно, ваше преосвященство. — Хотя можно только подивиться, зачем мы вообще за неё сражались.

— К сожалению, утрата этого города не оставляет вам возможности оставаться его наставником. — Архилектор выглядел почти довольным. Значит, снова просто инквизитор, да? Полагаю, на собрания в высший свет меня уже звать не будут… — Но я решил дать вам возможность оставаться на плаву. В качестве наставника Адуи.

Глокта помедлил.

Значительное продвижение, вот только…

— Ваше преосвященство, но этот пост занимает наставник Гойл.

— Так и есть. И дальше будет занимать.

— Тогда…

— Вы разде́лите ответственность. Гойл более опытный человек, так что будет старшим партнёром, и продолжит управлять департаментом. А для вас я подыщу задания под стать вашим особенным талантам. Надеюсь, немного здоровой конкуренции вам обоим пойдёт на пользу.

Скорее всего, для одного из нас она окончится смертью, и мы оба знаем, кто в фаворитах. Сульт жиденько улыбнулся, словно точно знал, о чём думал Глокта.

— Или, быть может, просто один из вас наставит другого на путь истинный. — Он безрадостно рассмеялся над собственной шуткой, и Глокта тоже бледно и беззубо улыбнулся.

— Тем временем мне нужно, чтобы вы разобрались с этим посланником. Вы, похоже, умеете обращаться с этими кантийцами, только не обезглавливайте этого, хотя бы пока. — Архилектор позволил себе ещё одну едва заметную улыбку. — Если ему нужно что-то, кроме мира, я хочу, чтобы вы это разнюхали. Если мы можем получить от него что-то, кроме мира, то, разумеется, разнюхайте и это тоже. И нам не повредит, если мы не будем выглядеть так, словно нас высекли.

Он неловко встал и выбрался из-за стола, всё время хмурясь, словно теснота комнаты преднамеренно оскорбляла его достоинство.

— И прошу вас, Глокта, найдите себе квартиру получше. Наставник Адуи живет вот так? Вы ставите нас в неловкое положение!

Глокта смиренно склонил голову, вызвав тем самым неприятное покалывание в копчике.

— Разумеется, ваше преосвященство.

На утро девятого дня в горах Логен увидел море. Он влез на вершину очередного мучительного подъёма — оттуда его и увидел. Тропинка круто уходила вниз, в протяжённую равнину, за которой виднелась блестящая линия на горизонте. Логен почти чуял его — солёный привкус в воздухе каждого вдоха. Он даже ухмыльнулся бы, если бы этот запах не напоминал ему так много.

— Море, — прошептал он.

— Океан, — сказал Байяз.

— Мы пересекли западный континент от берега до берега, — сказал Длинноногий, ухмыляясь во весь рот. — Мы уже близко.

К полудню они были ещё ближе. Тропинка расширилась до грязной дорожки между полей, разделённых неровными изгородями. По большей части это были бурые площадки перекопанной земли, но на некоторых зеленела свежая травка, или какие-то побеги овощей, а на некоторых покачивались высокие, серые, безвкусные с виду озимые. Логен мало что понимал в сельском хозяйстве, но было очевидно, что кто-то эту землю обрабатывал, причём недавно.

— Что за люди здесь живут? — пробормотал Луфар, подозрительно глядя на плохо обработанные поля.

— Потомки древних первопроходцев. Когда рухнула Империя, они остались здесь сами по себе. И в каком-то смысле они тут даже процветали в одиночестве.

— Слышал? — прошипела Ферро, прищурив глаза, уже доставая стрелу из колчана. Логен поднял голову, прислушиваясь. Издалека эхом доносились звуки ударов, а потом голос, еле слышный из-за ветра. Логен положил руку на рукоять меча и припал к земле. Он подкрался к покосившейся изгороди и заглянул за неё, Ферро встала рядом.

Посреди вскопанного поля два мужчины возились со стволом дерева, один рубил его топором, а другой смотрел, уперев руки в бока. Логен тревожно сглотнул. Эти двое выглядели не очень-то угрожающе, но внешний вид бывает обманчив. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как они встречали живое существо, которое не пыталось бы их убить.

— Успокойтесь, — пробормотал Байяз. — Опасности здесь нет.

Ферро хмуро посмотрела на него.

— Ты уже говорил нам это.

— Не убивать никого, пока я не прикажу! — прошипел маг, а потом закричал на языке, которого Логен не знал, приветственно махая рукой над головой. Мужчины резко оглянулись, разинув рты. Байяз снова крикнул. Фермеры посмотрели друг на друга, а потом положили свои инструменты и медленно пошли к ним.

Они остановились в нескольких шагах. Уродливая парочка, даже на взгляд Логена — низкие, коренастые, с грубыми лицами, одетые в бесцветную рабочую одежду, залатанную и перепачканную. Они нервно смотрели на шестерых незнакомцев, и особенно на их оружие, словно никогда прежде не видели таких людей или таких предметов.

Байяз тепло говорил им, улыбаясь и махая руками, указывая в сторону океана. Один кивнул, ответил, пожал плечами и махнул рукой в сторону дороги. Он вышел в проём изгороди с поля на дорогу. Точнее, с мягкой грязи на твёрдую. Поманил их за собой, а его спутник подозрительно смотрел на них из-за кустов.

— Он отведет нас к Конейль, — сказал Байяз.

— К кому? — пробормотал Логен, но маг не ответил. Он уже шагал на запад вслед за фермером.

— Заходите, господа. Генерал Поулдер, генерал Крой. Бетод отступил до Белой реки, и вряд ли он найдет место благоприятнее, чтобы встретить нас. — Берр кратко вздохнул, мрачно окидывая взглядом собравшихся. — Думаю, скорее всего, завтра будет битва.

— Отлично! — крикнул Поулдер, с большим апломбом хлопая себя по бедру.

— Мои люди готовы, — прошелестел Крой, поднимая подбородок на один уставной дюйм. Два генерала и многочисленные члены их представительных штабов сердито смотрели друг на друга через обширное пространство шатра Берра. Каждый человек пытался превзойти сидящего напротив своим безграничным энтузиазмом относительно предстоящего сражения. Вест почувствовал, как его губа кривится при взгляде на них. Две шайки ребятишек в школьном дворе и то вели бы себя взрослее.

Берр поднял брови и повернулся к картам.

— К счастью для нас, архитекторы, построившие крепость Дунбрек, также детально проинспектировали окружающую местность. Мы располагаем весьма точными картами. К тому же недавно на нашу сторону перешла группа северян и принесла с собой детальную информацию о силах Бетода, о его позициях и намерениях.

— Почему мы должны верить слову кучки северных собак, — усмехнулся генерал Крой, — которые не верны даже своему собственному королю?

— Сэр, если бы принц Ладислав больше к ним прислушивался, — проговорил Вест, — он, возможно, всё ещё был бы с нами. Как и его дивизия. — Генерал Поулдер искренне усмехнулся, и его штаб к нему присоединился. Крой предсказуемо совсем не развеселился. Он бросил через шатёр убийственный взгляд, на который Вест ответил ледяной невозмутимостью.

Берр прокашлялся и настойчиво продолжил.

— Бетод удерживает крепость Дунбрек. — Кончик его указки ткнул в чёрный шестиугольник. — Которая расположена так, чтобы прикрывать единственную значимую дорогу из Инглии, в том месте, где она пересекает Белую реку, нашу границу с Севером. Дорога подходит к крепости с запада по широкой долине между двумя поросшими лесом гребнями. Основные силы Бетода располагаются у крепости, но он собирается организовать атаку с восточной стороны, как только мы покажемся. — И указка Берра чиркнула вдоль тёмной линии, шурша по тяжёлой бумаге. — Долина, по которой идёт дорога, голая: открытая трава, кустарник и скалистые выступы, что даст ему достаточное пространство для манёвра. — Маршал повернулся к собравшимся офицерам, крепко стиснув указку, и твёрдо уперся кулаками в стол. — Я собираюсь попасться в эту ловушку. Или по крайней мере… чтобы так казалось. Генерал Крой?

Крой прекратил наконец сердито смотреть на Веста и угрюмо ответил:

— Да, лорд-маршал?

— Ваша дивизия развернётся по обе стороны дороги и выдвинется в сторону крепости, побуждая Бетода начать атаку. Медленно и спокойно, без героизма. Дивизия генерала Поулдера тем временем проберётся по лесу на вершине северного гребня, вот здесь, — и указка Берра постучала по зелёным квадратам лесной возвышенности, — немного перед позицией генерала Кроя.

— Немного перед позицией генерала Кроя, — ухмыльнулся Поулдер, словно ему оказывалась особая почесть. Крой с отвращением насупился.

— Немного перед, да, — продолжил Берр. — Когда войска Бетода полностью займут долину, вашей задачей будет атаковать их сверху и ударить им во фланг. Важно, чтобы вы дождались, пока северяне полностью увязнут, генерал Поулдер, так чтобы мы могли их окружить, ошеломить и одним ударом поразить большую часть. Если позволить им отступить к броду, тогда крепость прикроет отход северян, и мы не сможем их преследовать. Освобождение Дунбрека может занять месяцы.

— Разумеется, лорд-маршал, — воскликнул Поулдер, — моя дивизия будет ждать до последнего, можете на это положиться!

Крой фыркнул.

— Вам это не составит труда. Как я понимаю, это ваша специальность — прибывать поздно. Не было бы нужды в битве, если бы вы перехватили северян на прошлой неделе, вместо того, чтобы позволить им себя обойти!

Поулдер ощетинился.

— Легко сказать, пока вы сидели справа и ничего не делали! Удачно, что они шли не ночью! Вы могли бы принять их отступление за атаку и сбежать всей дивизией!

— Господа, прошу вас! — взревел Берр, хлопая указкой по столу. — Сражений будет достаточно для каждого человека в армии, это я вам обещаю, и если каждый выполнит свою задачу, то и славы тоже всем достанется в избытке! Мы должны работать вместе, чтобы этот план принёс плоды! — Он рыгнул, сморщился и кисло облизнул губы, пока два генерала и офицеры их штабов сердито смотрели друг на друга. Вест даже рассмеялся бы, если б на кону не стояли жизни людей, и его собственная в том числе.

— Генерал Крой, — сказал Берр таким тоном, в каком родители обращаются к капризному ребенку. — Я хочу убедиться, что вы уяснили приказы.

— Развернуть дивизию по обе стороны дороги, — прошипел Крой, — и медленно продвигаться строем на восток по долине в сторону Дунбрека, чтобы втянуть Бетода с его дикарями в схватку.

— Именно. Генерал Поулдер?

— Переместить мою дивизию под прикрытием деревьев немного перед полками генерала Кроя, чтобы в последний миг напасть на северные отбросы и ударить по ним с фланга.

Берр выдавил улыбку.

— Верно.

— Великолепный план, лорд-маршал, позвольте сказать! — Поулдер весело потянул себя за усы. — Можете рассчитывать, моя кавалерия порежет их на куски! На! Куски!

— Боюсь, что кавалерии у вас не будет, генерал, — бесстрастно проговорил Вест. — Лес там густой, и от лошадей не будет проку. Они даже могут предупредить северян о вашем присутствии. Риск, на который мы не можем пойти.

— Но… моя кавалерия, — пробормотал Поулдер, поражённый несчастьем. — Мои лучшие полки!

— Они будут находиться здесь, сэр, — пробубнил Вест, — возле ставки маршала Берра, под его личным командованием, в качестве резерва. Их выдвинут, если понадобится. — Теперь Весту пришлось встречать с каменным лицом уже ярость Поулдера, в то время как лица Кроя и офицеров его штаба расплывались в широких, хоть и совершенно безрадостных улыбках.

— Не думаю… — прошипел Поулдер.

Берр оборвал его.

— Это моё решение. Вы должны держать в уме ещё одно. Есть рапорты о том, что Бетод вызвал подкрепление. Что-то вроде диких людей, какие-то дикари из-за гор к северу. Держите ухо востро и хорошенько защищайте фланги. Завтра, когда придёт время выступать, вы получите от меня известие, скорее всего до рассвета. Это всё.

— Можем ли мы на самом деле полагаться, что они выполнят то, что им велено? — пробормотал Вест, глядя, как две угрюмые группы выходят из шатра.

— А какой у нас есть выбор? — маршал с гримасой осел на стул, прижав руку к животу, хмуро глядя на огромную карту. — Я бы не волновался. У Кроя нет никаких вариантов, кроме как идти по долине и сражаться.

— А что насчет Поулдера? Не удивлюсь, если он отыщет какое-нибудь оправдание и отсидится в лесах.

Лорд-маршал ухмыльнулся и покачал головой.

— И оставит Крою всё сражение? А что если тот один победит северян, и заберёт себе всю славу? Нет. Поулдер никогда так не рискнёт. Этот план не оставляет им выбора, кроме как работать вместе. — Он помедлил, глядя на Веста. — А вам стоило бы проявлять к ним немного больше уважения.

— Думаете, они этого заслуживают, сэр?

— Конечно нет. Но если, например, мы завтра проиграем, то скорее всего один из них окажется на моём месте. И где тогда окажетесь вы?

Вест ухмыльнулся.

— Мне придёт конец, сэр. Но если я буду вежлив сейчас, это ничего не изменит. Они ненавидят меня за то, кто я, а не за то, что я говорю. С тем же успехом я могу говорить то, что мне вздумается.

— Думаю, это верно. Они чертовски раздражают, но их глупость предсказуема. Меня беспокоит Бетод. Поступит ли он так, как мы хотим? — Берр рыгнул, сглотнул и снова рыгнул. — Будь проклято это проклятое несварение!

Полковник Глокта в ужасной спешке ворвался в свою столовую, решительно сражаясь с пряжкой портупеи.

— Проклятье! — раздражённо воскликнул он. Всё валилось из рук. Никак не получалось её застегнуть. — Проклятье, проклятье!

— Вам нужна помощь? — спросила Шикель, сидя за столом. На её плечах чернели ожоги, зияли раны — бескровные, словно мясо в лавке мясника.

— Нет, не нужна мне треклятая помощь! — завопил он, швыряя пояс на пол. — Что мне нужно, так это чтобы кто-нибудь объяснил, какого чёрта тут творится! Это позор! Я не позволю солдатам моего полка сидеть тут голыми! Особенно с такими неприглядными ранами! Где твой мундир, девочка?

— Я думала, вы беспокоились из-за пророка.

— Да плевать на него! — отрезал Глокта, садясь на скамейку напротив нее. — Что с Байязом? Что насчёт Первого из Магов? Кто он? Чего на самом деле нужно этой старой сволочи?

Шикель сладко улыбнулась.

— Ах, это. Я-то думала, это все знают. И ответ…

— Да! — пробормотал Глокта. Его рот пересох, как у школьника — Какой же ответ?

Она рассмеялась и хлопнула по скамейке рядом с собой. Тук, тук, тук.

— Ответ…

— Вы спали? — спросил Пайк, почёсывая менее обожженную сторону своего изувеченного лица.

— Нет. А ты?

Заключённый, ставший сержантом, покачал головой.

— Уже несколько дней, — задумчиво пробормотал Челенгорм. Он прикрыл рукой глаза от солнца и посмотрел в сторону северного гребня — на неровные очертания деревьев под железно-серым небом. — Дивизия Поулдера уже прошла через лес?

— Ещё до рассвета, — сказал Вест. — Скоро доложат, что он на позиции. А теперь, похоже, и Крой готов выдвигаться. По крайней мере, в пунктуальности ему не откажешь.

В долине, под командным постом Берра, дивизия генерала Кроя выстраивалась в боевой порядок. Три пехотных полка Личной Королевской построились в центре, по полку рекрутов на возвышенностях на каждом фланге, и кавалерия позади. Здесь зрелище совершенно отличалось от разворачивания импровизированной армии Ладислава. Батальоны плавно струились вперёд строго организованными колоннами, тяжело ступали по грязи, по высокой траве, по пятнам снега в лощинах. Они становились на предназначенных им позициях и начинали разворачиваться в стройные шеренги — сеть из солдат вытянулась поперёк долины. В холодном воздухе эхом отражались звуки их шагов, стук барабанов, резкие крики командиров. Всё четко, ясно и согласно установленному порядку.

Лорд-маршал Берр откинул полог шатра и вышел на открытый воздух, короткими взмахами руки отвечая на приветствия различных стражников и офицеров, собравшихся перед шатром.

— Полковник, — проворчал он, хмуро глядя в небеса. — Вижу, пока сухо?

Солнце висело бледным пятном над горизонтом, на грязно-белом небе виднелись тяжёлые серые полосы, над северным гребнем висели тучи потемнее.

— Пока что, сэр, — сказал Вест.

— От Поулдера вестей нет?

— Нет, сэр. Но возможно, идти ему трудно, лес там дремучий. — Не такой дремучий, как сам Поулдер, подумал Вест, но вряд ли говорить так было бы профессионально.

— Вы уже поели?

— Да, сэр, благодарю. — Вест не ел с прошлой ночи, и даже тогда съел немного. Его тошнило от самой мысли о еде.

— Что ж, по крайней мере один из нас поел. — Берр кисло положил руку на живот. — Проклятое несварение, не дотронуться. — Он поморщился и долго рыгнул. — Простите. Вот они и выступили.

Генерал Крой, должно быть, наконец-то остался доволен идеальным расположением каждого человека в дивизии, поскольку солдаты в долине начали двигаться вперёд. Подул прохладный ветер и начал развевать и трепать полковые штандарты, флаги батальонов, знамёна рот. Бледное солнце мерцало на заточенных клинках и отполированных доспехах, сияло на золотых галунах и отполированном дереве, блестело на пряжках и упряжи. Все плавно двинулись вперёд — настолько величественная демонстрация военной мощи, насколько это вообще возможно. За ними, вниз по долине, за деревьями виднелась огромная чёрная башня. Ближайшая башня крепости Дунбрек.

— Вот это представление, — пробормотал Берр. — В общей сложности тысяч пятнадцать военных и почти столько же на гребне. — Он кивнул головой в сторону резерва — два кавалерийских полка, спешившись, беспокойно ожидали под командным пунктом. — И ещё две тысячи здесь, ждут приказов. — Он взглянул назад, на раскинувшийся лагерь: город шатров, повозок, составленных ящиков и бочек, вытянувшийся по снежной долине, внутри которого двигались чёрные фигурки. — И это ещё не считая тысяч людей здесь — поваров и конюхов, кузнецов и кучеров, слуг и врачей. — Он покачал головой. — Вот это ответственность, а? Мало кому захочется быть тем глупцом, который станет заботиться о всех этих людях.

Вест слабо улыбнулся.

— Да, сэр.

— Это похоже на… — пробормотал Челенгорм, прикрывая глаза от солнца и глядя на долину. — Это…?

— Подзорную трубу! — бросил Берр, и ближайший офицер протянул её изысканным жестом. — Так-так. Что тут у нас?

Вопрос был, несомненно, риторический. Больше тут никого быть не могло.

— Северяне Бетода, — сказал Челенгорм, всегда готовый констатировать очевидное.

В покачивающееся круглое окошко своей трубы Вест смотрел, как те мчатся по открытой земле. Они вылетели из-за деревьев на дальней стороне долины, ближе к реке, расползаясь, словно тёмное пятно из разрезанного запястья. На флангах скапливались грязно-серые и бурые массы людей. Трэли, легковооружённые. По центру выстроились более стройные шеренги, блестел тусклый металл кольчуг и клинков. Карлы Бетода.

— Лошадей не видно. — От этого Вест занервничал сильнее. Одна встреча с конницей Бетода уже чуть не окончилось для него фатально, и он не горел желанием возобновить знакомство.

— Приятно наконец увидеть врага воочию, — сказал Берр, и судя по голосу, его чувства были противоположны чувствам Веста. — Они двигаются достаточно резво, это уж точно. — На его лице появилась редкая ухмылка. — Но они двигаются прямо туда, где мы их ждём. Ловушка готова и вот-вот захлопнется, а, капитан? — Он передал подзорную трубу Челенгорму, который посмотрел в неё и тоже ухмыльнулся.

— Прямо туда, где мы их ждем, — эхом отозвался он. Вест чувствовал себя далеко не так уверенно. Он отчётливо помнил тонкую шеренгу северян на гребне, как раз там, где ждал их Ладислав.

Люди Кроя остановились, и подразделения спокойно, словно на грандиозном параде, снова сдвинулись в идеальный строй по четыре шеренги, резервные роты аккуратно отвели назад, впереди тонкая шеренга арбалетчиков. Вест расслышал приказ стрелять и увидел первый залп от позиций Кроя, ливнем осыпавший врагов. Он смотрел, крепко стиснув кулаки, чувствовал, как ногти больно впиваются в ладонь, и изо всех сил хотел, чтобы северяне побежали. Вместо этого те сами выпустили хорошо организованный залп, а потом бросились вперёд.

Их боевой клич донёсся до офицеров перед шатром — тот нечеловеческий вопль, разносившийся в холодном воздухе. Вест прикусил губу, вспоминая последний раз, как он его слышал, как вопль эхом разносился в тумане. Сложно поверить, что это было всего лишь несколько недель назад. И снова Вест ощущал виноватую радость оттого, что находится далеко за шеренгами, хотя дрожь в спине напомнила ему, что в тот раз из этого не вышло ничего хорошего.

— Чёрт возьми, — сказал Челенгорм.

Больше никто не говорил. Вест стоял, стиснув зубы, с колотящимся сердцем, и отчаянно пытался держать ровно свою подзорную трубу, глядя как северяне мощным потоком несутся по долине. Арбалетчики Кроя выпустили ещё один залп, а потом отступили через тщательно приготовленные прорехи в тщательно выстроенных рядах, и снова построились за шеренгами. Солдаты Союза опустили копья, подняли щиты, и в полном молчании приготовились встретить вопящих северян.

— Сошлись, — проворчал лорд-маршал Берр. Шеренги Союза, казалось, покачнулись и сдвинулись. Казалось, бледное солнце ярче мерцает на этой человеческой массе, в воздухе разносился отдалённый лязг. Ни слова не было сказано на командном посту. Каждый вглядывался в подзорную трубу, или щурился против солнца, силясь понять, что происходит в долине, едва смея даже вздохнуть.

После того, как прошло, казалось, ужасно много времени, Берр опустил подзорную трубу.

— Хорошо. Они держатся. Похоже, Вест, ваши северяне были правы, у нас преимущество в людях, даже без Поулдера. Когда он прибудет, они уже побегут…

— Там, — пробормотал Вест, — на южном гребне. — Что-то блеснуло среди деревьев, и ещё раз. Металл. — Кавалерия, сэр, готов жизнью поклясться. Похоже, Бетоду пришла в голову та же идея, что и нам, только на другом крыле.

— Проклятье! — прошипел Берр. — Отправьте послание генералу Крою, что у врага конница на южном гребне! Скажите, чтобы отводил тот фланг и готовился к атаке справа! — Один из адъютантов плавно вскочил в седло и помчался галопом по направлению к ставке Кроя, холодная грязь полетела из-под копыт лошади.

— Снова уловки, и эта, возможно, не последняя. — Берр со щелчком сложил подзорную трубу и хлопнул ей по ладони. — Нельзя допустить здесь неудачи, полковник. Ничто не должно помешать. Ни высокомерие Поулдера, ни гордыня Кроя, ни хитрости врага — ничего. Сегодня мы должны победить. Нельзя допустить неудачи!

— Да, сэр. — Но Вест понятия не имел, что он может для этого сделать.

Недавно прошёл дождь, но теперь уже прекратился. Мостовая площади Маршалов уже начала высыхать, плиты светлели по краям, оставаясь влажными в центре. Сквозь облака, наконец, пробился луч бледного солнца, и теперь сверкал на металле цепей, висевших в клетке, на клинках, на крючьях и щипцах инструментов, лежавших на своих стойках. Пожалуй, отличная погода для этого. Событие предстоит исключительное. Если, конечно, вас зовут не Тулкис — тогда, возможно, вы предпочли бы его пропустить.

Толпа определённо предвкушала нечто захватывающее. Широкая площадь полнилась гомоном — пьянящей смесью возбуждения и злобы, счастья и ненависти. Места для публики были забиты почти до отказа, и до сих пор заполнялись. Но здесь, в огороженной и хорошо охраняемой правительственной ложе прямо перед эшафотом, места было предостаточно. В конце концов, лучший обзор должен быть у самых лучших и влиятельных. За плечами людей в переднем ряду Глокта видел стулья, на которых сидели члены Закрытого Совета. Если он вставал на цыпочки — а осмеливался на это он не часто — то мог видеть копну белых волос архилектора, которую изящно развевал ветер.

Глокта искоса глянул на Арди. Она мрачно хмурилась, глядя на эшафот, и медленно покусывала нижнюю губу. Подумать только. Было время, когда я брал юных женщин в лучшие заведения города, в милые сады на холму, на концерты в Зал Шёпота, или прямо в свою квартиру, конечно, если думал, что справлюсь. А теперь вожу их на казни. — Он почувствовал, что уголок его рта изогнулся в крошечной улыбке. — Ах, ну что ж, всё меняется.

— Как его казнят? — спросила она его.

— Повесят и выпотрошат.

— Что?

— Его поднимут за запястья и шею на цепях, затянутых не настолько туго, чтобы он умер от удушья. Потом его вскроют клинком и постепенно выпотрошат. Его внутренности продемонстрируют толпе.

Она сглотнула.

— Он будет жив?

— Возможно. Сложно сказать. Зависит от того, насколько качественно палачи выполнят свою работу. В любом случае, долго он не проживёт. — Без внутренностей-то.

— Звучит… чрезмерно.

— Так и должно быть. Это самое дикое наказание из тех, что смогли выдумать наши дикие предки. Оно зарезервировано для тех, кто пытался причинить вред королевской особе. Насколько я понимаю, не применялось лет восемьдесят.

— Потому здесь такая толпа.

Глокта пожал плечами.

— Это любопытно, но из казни всегда получается хорошее зрелище. Людям нравится смотреть на смерть. Это напоминает им, что какой бы жалкой, низкой и ужасной не была их жизнь… по крайней мере, она у них есть.

Глокта почувствовал похлопывание по плечу, с некоторой болью оглянулся и увидел нависшее прямо за ним лицо Секутора в маске.

— Я разобрался. Насчёт Витари.

— Хм. И?

Секутор подозрительно покосился на Арди, а потом наклонился вперёд и прошептал Глокте на ухо.

— Я проследил за ней до дома, возле парка Гейта, неподалёку от рынка.

— Я знаю. И?

— Я заглянул в окно.

Глокта поднял бровь.

— Издеваешься, да? Что там?

— Дети.

— Дети? — пробормотал Глокта.

— Трое маленьких ребятишек. Две девочки и мальчик. И как вы думаете, какого цвета их волосы?

Да ты что.

— Не ярко-рыжие часом?

— В точности как у их матери.

— У неё есть дети? — Глокта задумчиво облизал дёсны. — Кто бы мог подумать?

— Да уж. Я-то думал, у этой суки кусок льда вместо пизды.

Это объясняет, почему она так рвалась вернуться с Юга. И всё это время её ждали три малыша. Материнский инстинкт. Как невероятно трогательно. Он вытер влагу из-под воспалённого левого глаза.

— Отлично, Секутор, это может оказаться полезным. Что насчёт другого дела? Охранник принца?

Секутор на миг приподнял маску и почесал под ней, нервно стреляя глазами по сторонам.

— С этим есть странность. Я пытался, но… кажется, он пропал.

— Пропал?

— Я разговаривал с его семьей. Они последний раз видели его за день до смерти принца.

Глокта нахмурился.

— За день до? — Но он же был там… я его видел. — Бери Инея, и Витари тоже. Достань мне список всех, кто был той ночью во дворце. Каждого лорда, каждого слугу, каждого солдата. Я докопаюсь до правды. — Так или иначе.

— Это вам Сульт приказал?

Глокта резко обернулся.

— Он не приказывал не делать. Просто выполняй.

Секутор что-то пробормотал, но его слова потерялись за шумом толпы, который неожиданно усилился из-за волны злобных насмешек. Тулкиса выводили на эшафот. Он прошаркал вперёд, на его лодыжках стучали цепи. Он не плакал и не вопил, и даже не выкрикивал оскорблений. Он выглядел просто иссушенным, печальным и больным. На его лице виднелись синяки, а на руках, ногах и на груди — следы ярко-красных пятен. Раскалённые иголки невозможно применять, не оставляя следов, но с учётом всех обстоятельств, выглядит он неплохо. Тулкис был обнажён, за исключением тряпки, намотанной на талии. Чтобы пощадить нежные чувства присутствующих дам. Смотреть на то, как вываливаются внутренности человека — это замечательное развлечение, а вот вид его хера — да, это было бы непристойно.

Перед эшафотом вышел клерк и стал зачитывать имя заключённого, характер его преступления, содержание его признания и наказания, но даже с такого расстояния его было почти не слышно из-за угрюмого бормотания толпы и редких яростных выкриков. Глокта поморщился и медленно пошевелил ногой, пытаясь расслабить сведённые судорогой мышцы.

Палачи в масках вышли вперёд и с отработанной точностью подхватили заключённого. Они натянули на голову посланника чёрный мешок, защёлкнули кандалы на его шее, на запястьях и лодыжках. Глокта видел, как перед его ртом двигается ткань. Последние отчаянные вздохи. Молится ли он сейчас? Чертыхается или ярится? Кто знает, да и какая разница?

Они подняли Тулкиса в воздух, растянув на раме. На руки приходилась бо́льшая часть его веса. И часть на ошейник — достаточно, чтобы придушить его, но недостаточно, чтобы убить. Конечно, он немного сопротивлялся. Совершенно естественно. Животный инстинкт карабкаться, корчиться, извиваться и стараться вздохнуть свободно. Инстинкт, которому невозможно противиться. Один из палачей подошёл к стойке, вытащил тяжёлый клинок, изящным жестом продемонстрировал толпе, и бледное солнце коротко блеснуло на лезвии. Он повернулся спиной к публике и начал резать.

Толпа притихла. Наступила почти гробовая тишина, за исключением странного тихого шёпота. Это казнь не терпела никаких выкриков. Казнь, которая требовала благоговейной тишины. Казнь, на которую не могло быть никакой реакции, кроме потрясённых, заворожённых взглядов. Так и задумано. Так что стояла тишина, и только слабое бульканье дыхания заключенного. Поскольку ошейник делает крики невозможными.

— Полагаю, подходящее наказание, — прошептала Арди, глядя, как окровавленные кишки посланника вываливаются из его тела, — для убийцы кронпринца.

Глокта склонил голову и прошептал ей на ухо.

— У меня есть основания считать, что он никого не убивал. Подозреваю, он виновен лишь в том, что он отважный человек, который прибыл говорить правду и протянуть нам руку мира.

Её глаза расширились.

— Тогда зачем его вешать?

— Потому что кронпринц убит. Кого-то надо повесить.

— Но… кто на самом деле убил Рейнольта?

— Кто-то, кто не хочет мира между Гуркхулом и Союзом. Кто-то, кто хочет, чтобы война между нами разрасталась, ширилась и никогда не кончалась.

— Кто может желать такого?

Глокта ничего не сказал. И действительно, кто?

Нос лодки сильно врезался в каменный берег, камни заскрипели и заскребли по дну. Два гребца выбрались в набегающий прибой и вытащили лодку на несколько шагов. Когда она встала твёрдо, они быстро влезли в неё, словно вода причиняла им сильную боль. И Джезаль не мог их винить. Остров на краю мира, конечная цель их путешествия, место под названием Шабульян, выглядел действительно непривлекательно.

Холодные волны цеплялись в острые выступы и грызли голые берега огромной насыпи пустых бесплодных камней. А над ней возвышались зубчатые утёсы и склоны с коварными осыпями, круто громоздившиеся вверх в грозную гору, черневшую на фоне тёмного неба.

— Не хотите сойти на берег? — спросил Байяз у моряков.

Четыре гребца не пошевелились, а их капитан медленно покачал головой.

— Мы слышали нехорошее об этом острове, — проворчал он на общем с таким сильным акцентом, что его едва можно было понять. — Говорят, он проклят. Мы подождём вас здесь.

— Это может занять некоторое время.

— Мы подождём.

Байяз пожал плечами.

— Тогда ждите. — Он сошёл с лодки и побрёл по колено в прибое. Остальные медленно и не очень охотно последовали за ним по ледяному морю на берег.

Это было промозглое и ветреное место, которое подходило лишь камням и холодной воде. Пенные волны жадно набрасывались на берег и ревностно всасывались назад по гальке. Безжалостный ветер пронзал эту бесплодную землю и задувал прямо в мокрые штаны Джезаля, хлестал его волосами в глаза и пронизывал холодом до костей. Ветер унёс все следы возбуждения, которые могли бы остаться у Джезаля по достижении конца их путешествия. Ветер отыскивал щели и дыры в валунах, заставляя их петь, вздыхать и завывать унылым хором.

Растений тут почти не было. Какая-то бесцветная трава, больная от соли, какие-то колючие кусты, скорее мёртвые, чем живые. Редкие заросли иссохших деревьев в стороне от моря, отчаянно цеплявшихся за твёрдый камень и так искривлённых и изогнутых ветром в одном направлении, словно в любой миг их могло вырвать с корнем. Джезаль чувствовал их боль.

— Очаровательное место! — крикнул он, и слова улетали в бурю, как только срывались с губ. — Для тех, кому нравятся камни.

— Где мудрец спрячет камень? — бросил ему Байяз. — Среди тысячи камней! Среди миллиона!

Камни тут точно были в избытке. Изобильные запасы булыжника, валунов, гальки и гравия. Здесь сильно недоставало всего остального — отчего остров казался особенно неприятным. Джезаль глянул назад через плечо и почувствовал внезапный укол паники, представив, что четыре гребца выталкивают лодку обратно в море и оставляют их на берегу.

Но те сидели на том же месте, их ялик по-прежнему покачивался у берега. А позади них, в пенящемся океане, на якоре стоял корабль — корявая лохань, которую дала им Конейль. Паруса были спущены, чёрная линия мачты на фоне штормового неба медленно покачивалась от движений беспокойных волн.

Ищейка и Доу, Тул и Молчун, Вест и Пайк. Они вшестером стояли в кругу и смотрели на две кучки холодной земли. Ищейка видел, что внизу в долине Союз хоронит своих мертвецов. Сотнями, в ямах по дюжине за раз. В общем, это был плохой день для людей и хороший для земли. Как всегда после битвы. Только земля побеждает.

Трясучка и его карлы стояли за деревьями, склонив головы, и хоронили своих. Уже двенадцать в земле, и ещё трое ранены так тяжело, что, скорее всего, до конца недели отправятся следом. Ещё один потерял руку — может выживет, может нет, зависит от удачи. Удачи в последнее время было маловато. Почти половина от их числа умерла за день работы. Смело с их стороны остаться после такого. Ищейка слышал их слова. Печальные слова, и гордые, за павших. Какими они были хорошими людьми, и как хорошо сражались, и как их будет не хватать, и всё такое. Как всегда после битвы. Слова для мёртвых.

Ищейка сглотнул и снова посмотрел на свежевскопанную землю у своих ног. Копать — тяжёлая работа, на холоде, и земля сильно промёрзла. Но всё же лучше копать, чем быть закопанным, как сказал бы Логен, и Ищейка считал, что так оно и есть. Он только что похоронил двоих человек, и две части самого себя вместе с ними. Катиль глубоко под землёй, вытянувшаяся, белая, холодная, и никогда уже не будет тёплой. Тридуба неподалёку от неё, и его сломанный щит у него на коленях, а меч в руке. Ищейка положил в грязь две надежды — надежды на будущее, и надежды из прошлого. Теперь всё кончено, никогда не исполнится, и они оставили в нём пустоту и боль. Как всегда после битвы. Надежды в грязь.

— Похоронены там, где умерли, — тихо сказал Тул. — Это правильно. Это хорошо.

— Хорошо? — рявкнул Доу, злобно глядя на Веста. — Хорошо, да? Самое безопасное место во всей битве? Самое безопасное, так ты им сказал? — Вест сглотнул и с виноватым видом опустил взгляд.

— Ладно, Доу, — сказал Тул. Ты отлично знаешь, что его нечего за это винить, да и кого угодно. Это битва. Люди умирают. Тридуба хорошо это знал, как никто другой.

— Мы могли быть где-нибудь в другом месте, — проворчал Доу.

— Могли бы, — сказал Ищейка, — но не были, вот и всё. Ничего не изменить, так ведь? Тридуба мёртв, девчонка мертва, всем и так плохо. Не надо добавлять ничего к этому грузу.

Доу сжал кулаки и глубоко вздохнул, словно собирался выкрикнуть что-то. Потом выдохнул, его плечи обвисли, и голова поникла.

— Ты прав. Теперь уже ничего не поделаешь.

Ищейка протянул руку и коснулся Пайка.

— Хочешь сказать что-нибудь за неё? — Обожжённый человек посмотрел на него, потом покачал головой. Он был не силен в разговорах, и Ищейка не мог винить его. Вряд ли Весту есть что сказать, так что Ищейка прокашлялся, поморщился от боли в рёбрах и постарался сказать сам. Кто-то же должен.

— Эта девушка, что здесь похоронена, Катиль её звали. Не могу сказать, что долго знал её, да и вообще… Но то, что знал, мне нравилось… если это чего-то стоит. Не много, наверное. Не много. Но у неё был характер, наверное, все это видели по пути на север. Переносила холод и голод, и всё остальное, и никогда не ворчала. Хотел бы я знать её получше. Хотел бы, но… ну, не часто получаешь то, чего хочешь. Она не была одной из нас, на самом деле, но умерла с нами, так что, наверное, все мы гордимся, что она в земле вместе с нашими.

— Ага, — сказал Доу. — Гордимся.

— Точно, — сказал Тул. — Земля всех принимает одинаково.

Ищейка кивнул, глубоко и неровно вздохнул, и выдохнул.

— Кто-то хочет сказать за Тридубу?

Доу дёрнулся и посмотрел на сапоги, переминаясь на грязи. Тул, моргая, смотрел в небо, и казалось, что в его глазах стоят слёзы. Ищейка и сам едва не всхлипывал. Он знал, что если бы ему пришлось говорить ещё одно слово, то он разревелся бы, как дитя. Тридуба нашёл бы, что сказать, но в этом-то и состояла проблема — его больше не было. Похоже, ни у кого не находилось слов. Тогда Молчун сделал шаг вперёд.

— Рудда Тридуба, — сказал он, оглядывая всех, одного за другим. — Скала Уфриса, как его называли. По всему Северу не было имени громче. Великий боец. Великий вождь. Великий друг. Вся жизнь в битвах. Он стоял лицом к лицу с Девятью Смертями, а потом плечом к плечу с ним. Никогда не выбирал лёгкий путь, если считал, что тот неправильный. Никогда не отступал из боя, если думал, что надо сражаться. Десять лет я стоял с ним, ходил с ним, сражался с ним по всему Северу. — На его лице появилась улыбка. — И не жалуюсь.

— Хорошие слова, Молчун, — сказал Доу, глядя вниз на холодную землю. — Хорошие слова.

— Таких, как Тридуба, больше не будет, — пробормотал Тул, вытирая глаз, словно в него что-то попало.

— Ага, — сказал Ищейка. Это всё, что он смог выдавить.

Вест повернулся и с трудом пошёл по лесу, сгорбив плечи, и не сказав ни слова. Ищейка видел, как на его лице ходят желваки. Винит себя, скорее всего. По опыту Ищейки, люди очень любят это делать, когда другие умирают, а Вест, похоже, как раз из таких. Пайк пошёл за ним, и они оба прошли мимо Трясучки, который направлялся в другую сторону.

Он встал перед могилами и хмуро посмотрел вниз, волосы висели вокруг его лица. Потом он поднял взгляд.

— Не сочтите за неуважение. Ничего такого. Но нам нужен новый вождь.

— Земля его только приняла, — прошипел Доу, глядя ему в глаза.

Трясучка поднял руки.

— Так, думаю, лучшее время обсудить это. Чтобы не было путаницы. Если честно, мои парни нервничают. Они потеряли друзей, и Тридубу, и им нужен кто-то, на кого они будут равняться, это факт. Кто это будет?

Ищейка потёр лицо. Он ещё даже не думал об этом, а теперь, когда подумал, даже не знал, что ему и думать. Тул Дуру Грозовая Туча и Чёрный Доу — у обоих большие, суровые имена, оба прежде вели за собой людей, и у них неплохо это получалось. Ищейка посмотрел на них — Тул и Доу стояли и хмуро смотрели друг на друга.

— Мне всё равно, кто из вас это будет, — сказал он. Я пойду за кем угодно. Но яснее-ясного, что это должен быть один из вас.

Тул свирепо посмотрел на Доу, а тот сердито посмотрел в ответ.

— Я не могу идти за ним, — прогремел Тул, — а он не пойдёт за мной.

— Это точно, — прошипел Доу. — Мы это уже обговорили. Не сработает.

Тул покачал головой.

— Вот почему ни один из нас не может быть вождём.

— Да, — сказал Доу. — Ни один из нас. — Он втянул воздух через зубы, отхаркнул сопли и сплюнул на землю. — Вот почему это должен быть ты, Ищейка.

— Вот почему чего? — сказал Ищейка, выпучив глаза и уставившись на него.

Тул кивнул.

— Ты вождь. Мы все согласны.

— Угу, — сказал Молчун, не поднимая взгляда.

— Девятипалого нет, — сказал Доу, — Тридубы нет, остаёшься ты.

Ищейка поморщился. Он ждал, что Трясучка скажет: "Чего? Он? Вождь?". Ждал, что все они рассмеются, и скажут, что пошутили. Чёрный Доу, и Тул Дуру Грозовая Туча, и Хардинг Молчун, не говоря уже о двух дюжинах карлов — все будут принимать его решения. Глупее идеи он не слышал. Но Трясучка не смеялся.

— Думаю, хороший выбор. Говоря за своих парней, это то, что я собирался предложить. Дам им знать. — Он повернулся и пошёл между деревьев, а Ищейка смотрел ему вслед, разинув рот.

— А что насчёт этих, остальных? — прошипел он, морщась от приступа боли в рёбрах, когда Трясучка ушёл за пределы слышимости. — Там двадцать ёбаных карлов, да ещё нервных! Им нужно имя, за которым можно идти!

— Ты и есть это имя, — сказал Тул. — Ты пришёл из-за гор с Девятипалым и все эти годы сражался с Бетодом. Из оставшихся в живых нет имён серьёзнее твоего. Ты видел битв больше любого из нас.

— Видеть-то видел…

— Ты вождь, — сказал Доу, — вот и всё. Может, ты не самый сильный убийца со времен Скарлинга, и что? У тебя крови на руках достаточно, чтобы я шёл за тобой, и среди живых нет разведчика лучше. Ты знаешь, как командовать. Видел самых лучших вождей. Девятипалый, Бетод и Тридуба — ты наблюдал за всеми, ближе некуда.

— Но я не могу… в смысле… Я никого не смогу заставить идти в атаку, так как мог Тридуба…

— И никто не сможет, — сказал Тул, кивая на землю. — Но, как это ни печально, Тридубы больше нет. Теперь ты вождь, и все мы встанем за тебя. И любому, кто не будет делать, как ты скажешь, придётся поговорить с нами.

— И это будет охеренно короткий разговор, — проворчал Доу.

— Ты вождь. — Тул повернулся и пошёл к деревьям.

— Решено. — И Чёрный Доу пошёл за ним.

— Угу, — сказал Молчун, пожал плечами и пошёл за остальными.

— Но, — пробормотал Ищейка. — Погодите…

Они ушли. Получается, решил Ищейка, что теперь он вождь.

Он постоял там некоторое время, моргая и не зная, что делать. Он никогда раньше не был командиром. И никаких перемен в нём, вроде, не ощущалось. Внезапно у него в голове не осталось никаких мыслей. Он понятия не имел, что приказать людям сделать. Чувствовал себя идиотом. Даже больше обычного.

Ищейка встал на колено между могилами, сунул руку в землю и почувствовал её холод и влагу между пальцами.

— Прости, девочка, — пробормотал он. — Ты этого не заслужила. — Он крепко сжал землю в своей ладони. — Прощай, Тридуба. Я постараюсь делать то, что делал ты. Возвращайся в грязь, старик.

Он встал, вытер руки об рубашку и пошёл прочь, назад к живым, а этих двоих оставил в земле.