«Тишина. Пронзительная тишина, возможная только ночью. Оглушающая…
Она может быть другом, если ты сидишь в засаде и напряженно вслушиваешься в нее — бесконечно молчаливую, словно немую, словно глупую настолько, что ей нечего сказать, но на самом деле — хитрую. Она может быть врагом, если кто-то из тьмы слушает тебя. Если тебе, а не ему, приходится двигаться в поисках затаившейся добычи… Нет, не добычи — противника. Добыча предпочитает убегать, а противник — опытный, злой, чувствующий, что враг рядом — такой противник готовится к драке…»
v 1.0 — создание fb2 — (On84ly)
Тишина. Пронзительная тишина, возможная только ночью. Оглушающая…
Она может быть другом, если ты сидишь в засаде и напряженно вслушиваешься в нее — бесконечно молчаливую, словно немую, словно глупую настолько, что ей нечего сказать, но на самом деле — хитрую. Она может быть врагом, если кто-то из тьмы слушает тебя. Если тебе, а не ему, приходится двигаться в поисках затаившейся добычи… Нет, не добычи — противника. Добыча предпочитает убегать, а противник — опытный, злой, чувствующий, что враг рядом — такой противник готовится к драке.
Сейчас он ждет, и тишина его союзник.
Шамиль все это понимал. Более того, знал, что где-то в темноте отстойника скрывается очень, очень опасный зверь, и самым правильным было бы поднять тревогу, оцепить территорию плотным кордоном, но… Невозможно. Зверь опасен, зол, жесток, но не глуп. Он тоже знает, как лучше, и не останется — уйдет при первых же признаках тревоги, затаится, и больше его не выманишь. Зверь хочет жить, и то, что он появился в депо, — уже удача. А значит, надо идти в предательскую тишину ночи, стараясь производить как можно меньше шума.
Шамиль постоял, прислушиваясь, надеясь уловить шорох одежды или хотя бы чужое дыхание, ничего не услышал, с необычайной стремительностью сделал три длинных шага, выскочил из одного сгустка особенно мрачного сумрака, образованного громоздкой тушей пустого пассажирского вагона, и тут же спрятался в другом, порожденном грудой ящиков. Из тени в тень, почти не появляясь там, где его силуэт мог оказаться на прицеле.
Очень быстро.
По возможности — бесшумно.
Стояла глухая ночь, без звезд и луны, мрак ее на сто процентов соответствовал определению «кромешный», и редкие фонари, окружающие согнанные на территорию депо вагоны, платформы и цистерны, при всем желании не могли его разогнать. Железные Берцы предпочитали электронную систему охраны и в целях экономии не подсвечивали по ночам свою железную собственность. С одной стороны, это было Шамилю на руку — он умел использовать тень в своих интересах, с другой — мешало, поскольку схлестнуться предстояло с не менее опытным бойцом.
«Отличные у тебя нервы, тварь, крепкие…»
В ответ — тишина.
Проклятая тишина.
Честно говоря, Шамиль надеялся, что зверь не выдержит и побежит, едва поняв, что в отстойник его заманили хитростью, что это ловушка, капкан, но вот незадача: для того чтобы капкан сработал, Шамилю пришлось идти на ночную охоту в одиночку, а зверь не испугался, принял вызов, и теперь предстоит схватка. И проклятая тишина на его стороне…
Тишина…
Шамиль никогда не думал, что в депо Железных Берцев может быть настолько тихо. Станки молчат, двигатели спят, и, несмотря на то что вокруг полным-полно вагонов, платформ, цистерн, локомотивов и прочих металлических устройств различного, но чаще — путевого предназначения, на территории царит тишина.
Неестественная.
Опасная…
Шорох?!
Шамиль резко поворачивается и в последний момент уходит от прицельного удара сзади — рефлексы не подводят. Уходит, но теряет оружие: дубинка зверя пролетает мимо головы охотника, но попадает прямо в пистолет. Попадает крепко и выбивает, едва не ломая пальцы. Упавшее железо звякает по рельсу, но на звук никто не обращает внимания — некогда, бой продолжается.
Несмотря на потерю оружия, Шамиль отнюдь не обескуражен, продолжает мягкое движение в сторону и одновременно выхватывает левой рукой запасной пистолет, однако применить не успевает: ни выстрелить, ни даже вскинуть. Зверь знаком с тактикой ведения рукопашного боя, ждал второй ствол и выбивает его прежде, чем Шамиль срывает оружие с предохранителя.
«А ты хорош…»
Но от удара ножом противник не уворачивается. Точнее, уворачивается, но не так чтобы совсем успешно. Шамиль слишком опытен, решения принимает не обдуманно, а на инстинктах, поэтому нож у него в руке появляется чуть ли не раньше, чем второй пистолет звякает о рельс. Острый, как бритва, клинок, жадно рвется к плоти врага, но зверь успевает взять назад. Нож режет одежду и неглубоко, на сантиметр, не более, чиркает по самому противнику.
«Отлично!»
Но плохо, что зверь никак не реагирует на рану: не ругается, не вскрикивает, даже не выдыхает шумно, удерживая слова внутри. Зверь молчит, как будто клинок резанул по кукле, и это означает, что противник превосходно тренирован. Профессионал. Возможно — с искусственно завышенным болевым порогом. Таких делали раньше, до Времени Света…
«Я все равно тебя достану!»
Шамиль делает резкий выпад. Неудачно. Зверь ныряет под клинок и снова атакует дубинкой. Но не в руку и не в голову — удар приходится по коленной чашечке. Боль такая, словно кость раздроблена, и Шамиль не удерживает крик.
— Сука!..
Крик обрывается — дубинка бьет по голове, и все плывет. Шамиль прекрасно подготовлен, но враг великолепен и не оставляет ему шансов. Всего два удачных удара, а сопротивление уже сломлено. Это не нокаут, это победа по очкам.
Нож улетает в темноту. Шамиль стоит на колене. В голове шумит, перед глазами — разноцветные всполохи. Шамиль пытается сопротивляться, но противник повторно бьет его в голову, сознание покидает Шамиля, и мужчина мешком валится на землю.
Зверь тут же переворачивает его на спину, молниеносно меняет дубинку на мощный клинок, вспарывает одежду на груди жертвы, на мгновение замирает, словно прицеливаясь, и резким ударом вскрывает бывшему охотнику грудную клетку. Хрустят сломанные ребра. Лежащий без сознания Шамиль выгибается…
— Из него вырезали сердце, — негромко, но очень зло произнес Куманин. — Или ему вырезали… Или… В общем, плевать, как правильно… — Он хотел махнуть рукой, но получился взмах кулаком. — Нет, не плевать! Правильно — это найти суку и ему печень экскаватором выдрать. Ты понял? Печень экскаватором.
Прозвучало эмоционально, но без патетики: комендант Ярика — крупной узловой станции Железных Берцев — много чего в своей жизни повидал, так что пожелание, вполне возможно, было сделано не для красного словца, а на основании богатого личного опыта. К тому же все знали, что у Берцев было много разной техники, и убийство своих они никому не спускали.
— Ты меня понял?
Туман кашлянул, но промолчал.
Короткая пауза.
— Врач сказал, что Шамиль во время этого был еще жив, — продолжил Куманин, бросив на собеседника быстрый взгляд. Недовольный: комендант ждал иной реакции, а не простого покачивания головой. — Это зверство даже по меркам Зандра.
С этим заявлением можно было поспорить, но Берецкий не стал. Продолжил внимательно изучать место преступления, словно пытаясь раствориться в нем, стать частью, увидеть то, что ускользнуло от других.
Убийство произошло в отстойнике, на большой, испещренной железнодорожными путями территории, прилегающей к главному депо Ярика. Сюда Берцы свозили всевозможный хлам: мятые вагоны, разбитые локомотивы, автовагоны, дрезины и прочую машинерию железнодорожного свойства. Раньше, до Времени Света, всю эту дрянь без разговоров пустили бы на переплавку, а сейчас предпочитали хранить, предполагая отремонтировать или разобрать на запчасти. Охраняли же отстойник не особенно тщательно, больше полагаясь на репутацию Берцев, нежели на сколь-нибудь действенные меры. Соответственно, люди в отстойнике появлялись редко, особенно по ночам, и это обстоятельство делало зону идеальной для тайной встречи. Соответственно, тело Шамиля могло пролежать здесь до Второго Пришествия, но убийца сделал все, чтобы труп отыскали как можно быстрее, и перетащил его с места схватки к воротам, где утром его и заприметила охрана.
Зачем он это сделал?
Ответ в голову приходил единственный: убийца хотел бросить вызов Берцам и лично Куманину. И у него получилось.
— Ты знаешь, чем занимались Шамиль и Порох? — угрюмо спросил комендант.
От прямого вопроса отмолчаться не получилось.
— Да, — односложно ответил Туман.
Однако Куманин счел нужным уточнить:
— Год назад нам разрешили дотянуть железнодорожную ветку до Белозерска, а это — главные ворота на Русский Север, в Арктику. Мы надеялись поднять торговлю в два раза, а подняли в четыре, но было условие: безопасность. Люди Зимина не доверяют Зандру, и я обязался контролировать эшелоны, отсекая веномов, падальщиков, Жрущих… В общем, всех, кого русские не хотят видеть в Арктике. В Ярике встала их первая линия обороны. — Пауза. — Шамиль с Порохом и были этой линией.
Время Света вдребезги разнесло планету, и в том числе железные дороги: многие тоннели оказались засыпаны, мосты взорваны или разрушены, пути повреждены, подача электроэнергии уничтожена. Казалось, грандиозная транспортная система погибла безвозвратно и ей уготовлена жалкая роль источника металла, но… Но среди выживших нашлись люди, прекрасно понимающие значимость надежных коммуникаций для полуживого мира, и занялись их восстановлением. Не сразу, но занялись.
Все началось с небольшой военно-инженерной части, которая восстановила сообщение на сто восемьдесят километров — грандиозное расстояние по меркам послевоенной разрухи, — и связала три области Зандра. Почин получился удачным: надежный транспорт оказался востребован, и дороги неспешно поползли дальше. А вместе с ними поднимались экономика и торговля, росла численность персонала, появлялась система власти, и теперь Железные Берцы представляли собой значимую силу, с которой приходилось считаться даже государствам.
Но Зандр есть Зандр, силу здесь нужно доказывать постоянно, и именно поэтому Куманин собирался отомстить убийце своего парня с максимальной жестокостью.
— Сердце для людоедов — главный деликатес, — неожиданно произнес Берецкий. Кашлянул, словно прочищая горло, и продолжил: — Ни один не откажется от кусочка.
— Да…
Куманин хотел сказать что-то еще, объяснить, как сильно он зол, но Туман неожиданно разговорился:
— Вы пускали собак?
— Преступник перелез через забор, и следы теряются у первого же пути.
— Сел на поезд?
— Скорее всего, — подтвердил комендант. — По ночам там ходят маневровые, готовят составы.
— Следующий вопрос: как ему, точнее — им, удалось незаметно проникнуть в депо? — Берецкий двинул головой, то ли дернул ею, то ли указал на виднеющиеся вдали ворота. — Что у вас с охраной?
Жест Куманину не понравился — слишком нервный. Да и сам ликтор оказался вовсе не таким, каким виделось бравому коменданту: не двухметровым плечистым бойцом, способным забить гвоздь ладонью, а затем выдернуть и свернуть в кольцо. Нет. Туман Берецкий являл собой классический образ доходяги: не более метра семидесяти, худощавое сложение, короткие желтые вихры непослушных волос, веснушки, белая, болезненная кожа, красные, воспаленные глаза и тонкие губы. И острый нос, делающий Берецкого похожим на крысу, — такие носы комендант ненавидел и у мужчин, и у женщин. Ликтор щеголял в потрепанном сером комбинезоне Технического легиона зигенов, естественно, со споротыми эмблемами, нашивками и знаками различия, высоких ботинках и с портупеей русского образца, на которой болталась кобура с девятимиллиметровым «карауловым» — из-за тощего сложения Тумана не самый большой пистолет казался на нем гигантским.
Разговаривая с комендантом, Берецкий проявил понятную вежливость: снял и оставил болтаться на груди маску Z, лучшую модель для очистки воздуха, но периодически, когда кашель усиливался, прикладывал ее к лицу.
— Эта зона не особенно важна, но при этом — велика, поэтому мы ограничились патрулями и электронными детекторами, — неохотно ответил Куманин. — Но детекторов мало, и их можно без труда вычислить сканером.
— То есть тут проходной двор, — уточнил Туман.
— Тут по большому счету свалка металлолома, — хмыкнул комендант. — Он принадлежит нам, но он все-таки металлолом.
— Понятно. — Берецкий шумно чихнул, едва успев закрыть лицо ладонями, извинился, сделал несколько вдохов через приложенную к лицу маску, отнял ее и кивком указал на высоченного кудрявого мужчину, хмуро слушающего доклад подошедших солдат: — Это Порох?
— Да, — подтвердил Куманин.
— У него есть зацепки?
— Два дня назад убили женщину…
— Я слышал.
Комендант покосился на Тумана, показывая, что не привык, чтобы его перебивали, но замечания делать не стал, продолжил:
— Порох сказал, что они с Шамилем вышли на след. Сказал, что то убийство совершил умный и осторожный парень, но они подготовили для него ловушку.
— Здесь?
— Да.
— Почему Шамиль был один?
— В этом заключалась главная уловка, в противном случае Жрущий в нее не попал бы.
— Он и так не попал.
— Да…
— Я не спрашивал. — Туман снова перевел взгляд на Пороха, прищурился и негромко спросил: — Он не будет против моего участия в расследовании?
— А почему он должен быть против? — удивился комендант.
— Это дело стало слишком личным, — объяснил Берецкий. — А я — чужак.
— Ты — ликтор.
— В первую очередь я — чужак, который будет лезть грязными лапами в расследование смерти отличного парня. — Туман помолчал. — Я уже попадал в подобные обстоятельства.
— Понятно, — ответил Куманин излюбленным словечком собеседника, после чего продолжил: — Порох не будет против. Шамиль был одним из нас, поэтому нет сейчас важнее задачи, чем найти суку и…
— Выдрать экскаватором сердце, я помню.
— Да.
— Вас устроит, если я просто убью людоеда? — Берецкий зашелся в кашле, приложил руку к маске, но приставлять ее к лицу не стал, чтобы не разрывать реплику. — Мертвый людоед для меня все равно что пойманный.
— Устроит. — Комендант помолчал. — Эшелон идет до Белозерска шесть часов, это — твое время.
— Почему вы считаете, что людоед будет в эшелоне?
— Потому что это самый большой состав, который уходит сегодня, и я хочу, чтобы им занялся ты. Все остальное мы проверим сами.
— Мой гонорар?
— Моя признательность, двести радиотабл и бесплатный проезд до любой нашей станции.
— Пятьдесят радиотабл сейчас, это невозвращаемый аванс. Плата за беспокойство.
Небольшие радиоактивные ИП[1] для микрогенераторов Таля действительно походили на таблетки и ценились в Зандре почти так же высоко, как золото. Они служили и по прямому назначению, и в качестве второй валюты, и полсотни радиотабл можно было назвать весьма приличной суммой.
— Ты всегда такой наглый?
— В большинстве случаев я убиваю людоедов бесплатно, просто ради того, чтобы они сдохли, — спокойно объяснил Туман. — Позволь мне заработать на выгодном заказе.
— Ладно, — усмехнулся Куманин. — Договорились.
— Как часто в Ярике шалили людоеды? — поинтересовался Берецкий, останавливаясь в тамбуре очередного вагона. Здесь, так же, как и везде, стоял крепкий запах дешевого табака, но дым уже выветрился, курильщиков не наблюдалось, вот Туман и выбрал его для короткой остановки. Задав вопрос, ликтор поднес к лицу маску Z и глубоко вдохнул.
— Периодически, — односложно ответил Порох.
— Раз в неделю?
— Реже. Раз в месяц… Иногда — два.
На фоне тщедушного Тумана Порох выглядел настоящим громилой: почти два метра роста, широченные плечи, пудовые кулаки и весьма неприветливое выражение круглого, грубо вылепленного лица заставляли рядовых пассажиров при встрече съеживаться и жаться к стенкам. Как относиться к навязанному напарнику, Порох еще не решил, от гибели друга еще не отошел, поэтому больше молчал, отделываясь односложными ответами и переложив основное бремя расследования на Берецкого. Тот не возражал: шел впереди, цепко оглядывая пассажиров, и если заводил разговоры, то всячески давал понять партнеру, чтобы тот не вмешивался.
— Ловили людоедов часто?
— Примерно в половине случаев. — Здоровяк поморщился. — Ярик — крупная узловая станция, пассажиров много, вот Жрущие и пользуются: приехал, убил, поел, уехал — что может быть проще?
Там, где была возможность, люди ездили по Зандру достаточно активно: торговали, воссоединялись с родственниками, переселялись в поисках лучшей доли… и через ключевые станции, в которые сходились ветки из разных областей, проходило множество народа. Туман представлял обстоятельства, в которых действовал Порох, и интересовали его не они, а работа:
— Как вы ловили людоедов?
— По доносам, в основном, — пожал плечами здоровяк. — Ты ведь работаешь так же.
— Есть разница. — Берецкий кашлянул и сделал еще один глубокий вдох через маску. — Я иду по Зандру, люди знают, что я — ликтор, и эти же люди знают грязные подробности о своих соседях, или подозревают, или догадываются. Людоеды оставляют следы, люди их замечают и обращаются ко мне.
— Или доносят, чтобы отобрать водоносный слой, — буркнул Порох.
— Я тщательно проверяю каждый донос.
— Как?
— Есть способы.
— Поделишься?
— Ты все увидишь, — пообещал Берецкий. — А что не увидишь — я расскажу.
— Договорились!
Здоровяк хлопнул напарника по плечу и сделал легкое движение к двери, намереваясь продолжить движение по вагонам, но ликтор, как выяснилось, не закончил.
— Но вы с Шамилем не шли по Зандру, а сидели на очень оживленном месте, через которое проходит множество незнакомых друг другу людей, о которых ваши информаторы ничего не знают.
— К чему ты клонишь?
— Я хочу понять, что ты можешь, — объяснил Берецкий. — Извини, конечно, но я должен выяснить.
Порох кивнул, признавая право ликтора на любопытство, помедлил и неохотно ответил:
— На самом деле мы с Шамилем работали по Жрущим только после совершения преступления, а так являлись обычными сотрудниками Железной Безопасности: охрана, порядок, сопровождение грузов… Если же находили труп с характерными повреждениями, то есть было ясно, что работал Жрущий, — тогда вызывали нас, и мы начинали стандартное полицейское расследование. Если успевали взять преступника до того, как он покинет Ярик, то получали дополнительную награду.
— До войны был полицейским?
— И я, и Шамиль, — уточнил Порох.
— Понятно… — Туман снова подышал через маску.
Дверь скрипнула, в тамбур вошел очередной курильщик — несмотря на поздний вечер, не все пассажиры еще спали, — однако здоровяк одним взглядом заставил любителя подымить ретироваться. Ликтор улыбнулся: «Спасибо» — и задал следующий вопрос:
— Как думаешь, что заставляет людоедов совершать преступления в городе? Берцы ведь давно объявили их вне закона и жестоко наказывают.
— Голод, — сразу и уверенно ответил Порох. — Как правило, переселенцы добираются до Ярика группами — одиночки через Зандр не ходят. Едут долго, иногда — больше месяца, все это время рядом с ними находятся люди, и…
— Людоеды не могут поесть.
— Именно, — подтвердил здоровяк. — Жрущим срывает крышу.
— А в Ярике они видят толпы незнакомых людей…
— Которых никто не будет искать…
— Если правильно выбрать жертву…
— Именно.
Берецкий рассмеялся:
— Примерно так я и думал.
Однако ответной улыбки не добился — Порох остался серьезен. И следующий, ожидавшийся, но неожиданный, не связанный с разговором вопрос задал довольно холодно:
— Зачем тебя со мной отправили?
Только сейчас спросил, когда они уже несколько вагонов прошли, а значит — готовился. Или выжидал, когда неспешно ползущий по Зандру поезд достаточно далеко отъедет от станции.
— Куманин узнал, что я в Ярике, и попросил помочь с поиском людоеда.
— Ты приехал в депо одним из первых. Когда Куманин о тебе узнал?
— Я в Ярике уже неделю, лечусь у ваших врачей от высыпаний Блэра, что подцепил в Зандре… — Берецкий смотрел напарнику прямо в глаза. — Куманин узнал, что я в городе, встретился и предложил контракт. Он хотел, чтобы я занял ваше место.
— Нам было бы легче, — хмыкнул Порох.
— Но я не согласился.
— Почему?
Контракт с Железными гарантировал ликтору стабильность — по нынешним меркам вещь необычайно редкую и желанную, и потому в голосе Пороха прозвучало искреннее удивление.
— Потому что основная людоедская мерзость таится в Зандре, и мое место там. — Берецкий тоже умел быть серьезным. Он сделал еще один вдох, вернул маску на грудь и кивнул на дверь: — Идем?
— Идем, — согласился здоровяк.
Вся техника Железных Берцев: вагоны, платформы, цистерны, локомотивы, путеукладчики, краны, дрезины, в общем — абсолютно весь железнодорожный парк, — была выпущена еще до Времени Света, соответственно, подверглась или ремонту, или полному восстановлению с обязательной оптимизацией под реалии Зандра. Локомотивы оснащались ударными ножами, а их ядерные силовые установки защищались броней; на крышах вагонов появились огневые точки с пулеметами и автоматическими пушками, а разведывательная дрезина перед эшелоном шла даже сейчас, по безопасному маршруту Ярик — Белозерск: Зандр есть Зандр, и страховка от его сюрпризов еще никому не вредила.
Что же касается внутреннего убранства пассажирских вагонов, то в подавляющем большинстве оно было предельно спартанским и состояло из грубо сваренных полок, на которые можно было сесть или положить пожитки. Стекла в окнах не предусматривались — Зандр жаркий, а в осеннюю непогоду и зимние морозы проемы просто закрывали броневыми ставнями.
Так выглядели самые дешевые вагоны, предназначенные для небогатых пассажиров или, как сейчас, для беженцев с Зандра, рискнувших отправиться в Русскую Арктику за лучшей долей.
— Вы Бобрыкины?
— Да, — подтвердила толстая черноволосая женщина, бывшая, судя по повадкам, полновластной императрицей своего малюсенького народца.
— Все? — уточнил Туман.
— Да.
— Все восемнадцать?
— Да, все восемнадцать.
Порох хотел было съязвить насчет многообразия семейных обычаев, но в последний момент опомнился и крепко потер подбородок, останавливая фразу и скрывая неуместную ухмылку. Здоровяк знал, какими скандальными и неприятными могут быть такие вот крепкие тетки, когда разозлятся, и решил не доводить дело до визгливых разборок.
А вот Берецкий не остановился, несмотря на то что, отвечая на последний вопрос, черноволосая многозначительно нахмурилась.
— Так было всегда или стало после Времени Света?
— Мы все — Бобрыкины, — рубанула «императрица». — А все, что было до Времени Света, не имеет значения.
— Понятно. — Туман кашлянул, опустил взгляд на планшет, неожиданно заинтересовавшись каким-то текстом, и несколько рассеянно повторил: — Понятно.
Поведение его было не угрожающим — тщедушный и низенький Берецкий самой природой не предназначался для угроз, — но тем не менее навевало тревогу: казалось, Туман уже нашел, в чем обвинить переселенцев, и теперь прикидывает, стоит ли оглашать приговор до прибытия подкрепления.
— Чего ты к нам докопался? — не выдержала «императрица».
И Порох вдруг поймал себя на мысли, что не смог бы ответить на вопрос. Бобрыкины — пять разновозрастных мужчин, пять разновозрастных женщин и восемь детей от восьми до пятнадцати лет, — являли собой заурядную группу переселенцев: латаные-перелатаные комбинезоны, стоптанные башмаки, потертые рюкзаки и мозолистые руки. Если они и отличались чем от остальных пассажиров вагона, так только общей фамилией. Но разве это повод для подозрения?
Но Туман отчего-то заинтересовался, остановился рядом с дремавшим семейством и начал расспросы, вызвав тревогу у взрослых и любопытство у детей.
— Чего ты к нам докопался?
Несколько секунд Берецкий непонимающе смотрел на подавшую голос черноволосую, а затем лениво осведомился:
— А почему я не должен докапываться к вам?
И прозвучал ответный вопрос хоть негромко, но настолько уверенно, что «императрица», явно готовившаяся перейти на повышенный тон, осеклась. Никакого кашля, никакого дрожащего дыхания — в вопросе прозвучала сила, о которую можно было разбить голову.
— Он. — Туман ткнул пальцем в одного из Бобрыкиных, небритого мужчину, под расстегнутым комбинезоном которого виднелась красная майка. — Что он скрывает?
Но смотрел при этом не на черноволосую, не на подозреваемого, а на детей. Задавая вопрос, Берецкий искал ответ не в словах, а на лицах тех, кто еще не научился управлять своими чувствами.
— Почему ты решил…
— Что он скрывает?
Порох, поразмыслив, решил не полагаться только лишь на грозный вид и с многозначительным видом положил ладонь на рукоятку пистолета, но применять силу не потребовалось: черноволосая подалась вперед и что-то прошептала Берецкому в ухо. Тот кивнул, сделал маленький шаг назад, вернув комфортное расстояние, и уточнил:
— Ты ведь понимаешь, что мы проверим?
Красные глаза смотрели жестко, но «императрица» уже взяла себя в руки.
— Проверяй.
— Понятно.
— Ты ведь ликтор? — неожиданно спросила женщина.
Несмотря на позднее время — полчаса как перевалило за полночь, — остальные пассажиры пока не спали или проснулись в ожидании скандала, немного расстроились тем, что все закончилось тихо, а теперь вновь насторожились.
— Ликтор, — подтвердил Берецкий. И чуть улыбнулся: — Не хочешь мне о ком-нибудь рассказать?
— В поезде едут Уроды.
— Знаю.
— Их проверь.
— Спасибо за сотрудничество. — Туман оглядел лица переселенцев и громко уточнил: — Всем спасибо. И… счастливого пути.
Пожелание встретили молча.
— Бобрыкин? — в привычной для себя рассеянной манере переспросил Туман. — Большая Мама сказала, что он служил зигенам, вот и растерялся под моим взглядом.
— И ты ей веришь? — удивился Порох. Он уже понял, что новый напарник наивностью не страдает, и слова, даже произнесенные с максимальной искренностью, пропускает мимо ушей.
— Нет, конечно, — вяло отмахнулся ликтор. — Он явно пробовал мясо, но я сильно удивлюсь, если выяснится, что Бобрыкин — тот, кого мы ищем.
— Почему?
— Потому что он — работяга. Забитый и послушный. Он бы не осмелился перечить Большой Маме, а Большая Мама ни за что не разрешила бы ему убивать в Ярике. — Пауза. — Думаю, Бобрыкин ел мясо только ради выживания и только в Жрущие Дни. И с тех пор мучается.
И снова — прозвучало настолько уверенно, что Порох постеснялся уточнять, как Туман обо всем этом узнал. Но при этом здоровяк не промолчал.
— Ты не кажешься сильным, — бросил он, многозначительно разглядывая узкие плечи ликтора.
— Я и в действительности не такой, — не стал спорить тот.
— Как же ты справляешься с Жрущими?
— Хитростью.
— Убиваешь исподтишка?
— Тебя это смущает?
— Нет. — Порох покрутил головой. — Пожалуй, нет.
— Хорошо. — И ликтор открыл дверь тамбура.
В голове любого эшелона Берцев располагались вагоны первого класса. Первого по меркам Зандра, разумеется, но от обычных пассажирских «коробок» эти вагоны отличались кардинально. Вместо железных полок в них монтировали оставшиеся с «прошлой жизни» диваны и кресла, окна закрывали настоящие стекла, уборщики регулярно мыли туалет, а главное — внутри сохранилось деление на купе, люди не сидели друг у друга на головах, а имели возможность уединиться.
Большого числа желающих оплатить комфортное путешествие не наблюдалось, вагонов первого класса в эшелоне имелось всего три. Порох, помнивший внутренние инструкции Железной Безопасности, остановился, едва выйдя из тамбура, размышляя, как бы провести расследование, не задев тонких чувств важных персон, а вот не скованный корпоративными правилами Туман продолжил действовать с прежней бесцеремонностью: рывком распахивал двери купе, внимательно разглядывал опешивших пассажиров, тем, кто спал, нагло светил фонариком в лицо и двигался дальше, не отвечая ни на вопросы, ни на возмущенные возгласы. Двигался, пока не отыскал интересных для себя людей, а вот как ликтор их определял, Порох не понимал до сих пор, несмотря на три десятка оставшихся позади вагонов.
— Григорий и Александра Самойловы?
— Да…
Он был большим, когда-то, видимо, полным, теперь изрядно похудевшим, но по-прежнему большим благодаря широкой кости. Лет сорока, не более, с большими черными глазами, толстыми губами и коротким ежиком совершенно седых волос. Руки у него были натруженными, но не привычно мозолистыми, как у Бобрыкина, а огрубевшими от непривычного труда.
Она — верная спутница. Большая, под стать мужу, но тоже исхудавшая. Чувствовалось, что в последнее время их жизнь трудно было назвать сладкой.
Тем не менее Самойловы занимали все купе, без попутчиков.
— Бежите с Зандра?
— А вы…
— Железная Безопасность, — сообщил из-за плеча напарника Порох. — Вы можете отвечать. — Поразмыслил и добавил: — Извините за беспокойство.
— Бежите с Зандра? — повторил Туман, из вежливости позволив здоровяку закончить фразу.
— У нас… — Самойлов сбился, но тут же взял себя в руки и твердо продолжил: — У меня контракт с Карельской Народной Республикой, мы едем в Петрозаводск.
Так вот откуда взялись такие условия…
Все серьезные государства планеты остро нуждались в квалифицированных специалистах, в инженерах, ученых и врачах, способных работать на производстве, преподавать в школах и училищах, а то, глядишь, и восстанавливать фундаментальную науку, отодвигая почти умершую цивилизацию от феодализма. Таких людей искали, в том числе — с помощью вездесущих папаш, которым платили за грамотеев двойные, а то и тройные премии, таким людям помогали выбраться с Зандра и предлагали контракты, гарантирующие понятное будущее и даже обеспеченную старость.
Судя по разложенной на столике снеди — ломти настоящего мяса, хлеб и сыр — и отсутствию попутчиков, Самойлова считали очень нужной Петрозаводску персоной, однако Берецкий говорил с ним так же, как допрашивал нищих переселенцев из общих вагонов: вежливо, но холодно, иногда — с оттенком превосходства.
— Вам доводилось встречаться с людоедами?
— Это имеет значение? — поднял брови Григорий.
— Имеет, раз я спрашиваю.
— А вы, извините, кто? — Самойлов справился с волнением, уселся на диван — Туман последовал его примеру — и теперь говорил спокойно, даже чуточку вальяжно.
— Вы знаете, кто я, — ровно ответил Берецкий.
— Вы — ликтор.
— Теперь вы ответите на мой вопрос? — осведомился Туман, давая понять, что ничуть не впечатлен проявленной собеседником прозорливостью. — Вам доводилось встречаться с людоедами?
— Вы знаете ответ.
— Меня интересует не ответ, а то, как вы его произнесете.
Несколько секунд Самойлов таращился на тощего ликтора, затем качнул головой, беззвучно признавая, что встретил достойного противника, и сухо ответил:
— Доводилось.
— Кто оказался людоедом?
Вопрос не понравился. Александра поджала губы, а Григорий помрачнел. Но попытался сделать ответ легким:
— А если я скажу, что видел Жрущих во время нападения их банды на наше поселение?
— Я вам не поверю. — Берецкий неприятно улыбнулся. — Кто оказался людоедом?
— Соседи, — не сдержалась женщина. И отвернулась.
— Большая семья?
Порох почему-то вспомнил Бобрыкиных.
— Муж и жена, — медленно ответил Григорий. — Вы должны простить Сашу: мы знали Васильковых еще до Времени Света… С Мишей я учился в университете.
Прозвучало очень проникновенно, однако Туман, похоже, был сделан из железа высшего сорта — его не задело.
— Как вы поняли, что ваши соседи — людоеды?
— На соседней ферме пропал ребенок, — вздохнул Самойлов. — А в их подвале нашли… Нашли тело. Извини, дорогая.
Александра всхлипнула.
— Что с ними сделали? — поинтересовался ликтор, равнодушно разглядывая расстроенную женщину. Настолько равнодушно, что его спокойствию удивился даже Порох.
— Сожгли.
— Вы принимали участие в экзекуции?
Всхлипывание.
— Да.
— Поэтому вам неловко вспоминать о том эпизоде?
— Мне не неловко, мне неприятно!
— И это не эпизод! — взвилась женщина. — Они жили рядом с нами, ясно? Все время рядом с нами! Мы были друзьями!
— Понятно.
— Неужели?
— Поверьте, в этом поезде я понимаю вас как никто. — Берецкий обозначил улыбку, но тут же вернулся к делам: — Сколько вы пробыли в Ярике?
— Около двух недель.
— Почему так долго? Эшелоны на Белозерск ходят каждые два дня.
— Мы сами уехали с Зандра, и с представителями КНР я связался только здесь, в смысле — в Ярике.
— Вы хороший специалист?
— Ремонт и обслуживание авиационной техники, — с законной гордостью ответил Самойлов. — До войны я был главным инженером авиационного завода.
— Вы — умный, образованный и внимательный человек, вы довольно долго пробыли в Ярике… — Ликтор чуть подался вперед. — Вы не видели там людей, чем-нибудь напоминающих ваших соседей?
Всхлип. Григорий бросил на собеседника недовольный взгляд и стал чуть грубее:
— То, что я сжег пару Жрущих, не означает, что я стал в них разбираться. И я до сих пор не могу представить Васильковых этими… Каннибалами…
— Вы были с ними близки?
— Не имеет значения.
— Понятно…
Туман убрал планшет в сумку, но подняться с дивана не успел.
— Вы когда-нибудь ошибались? — нервно спросила Александра.
— Да.
— Что?
Она явно не ожидал прямого ответа.
— Вы спросили — я ответил, — пожал узкими плечами Берецкий и сделал два вдоха через маску Z. — Я ошибался.
— Вы обвиняли человека в людоедстве…
— А потом оказывалось, что он не виноват, — закончил за собеседницу ликтор.
— И вы его отпускали? — тихо спросил Григорий.
— Как правило, правда всплывает после исполнения приговора, — очень спокойно произнес Туман. — Все мои ошибки заканчивались смертью подозреваемых.
Порох вздрогнул и посмотрел на Берецкого с уважением. С большим уважением. А вот ученое семейство решило, что получило основание для атаки.
— И какое наказание вы понесли?
— Мне было неприятно.
На этот раз всхлип был больше похож на карканье.
— Вы убивали невинных и вам было просто неприятно? — Александру затрясло от бешенства.
— Вас беспокоит, что ваши соседи могли оказаться обыкновенными людьми? — быстро спросил Туман.
— Они кричали перед смертью. — Женщина закрыла глаза. — Они кричали.
— Не лезьте к ней, — хмуро попросил Григорий. — Или я пожалуюсь русским.
— Все кричат перед смертью. — Ликтор прищурился. — Но если вам интересно, кого я вижу, когда бреюсь, то я вижу людоеда.
Александра распахнула глаза и с испугом посмотрела на Берецкого. Самойлов дернулся, как будто захотел отпрыгнуть прочь. Порох вздрогнул.
— Вы ведь это хотели услышать, не так ли? Хотели указать мне место? Так я его знаю. Я все о себе знаю. — Тонкий палец прочертил невидимую линию по потрепанной сумке, в которую ликтор убрал планшет. — Абсолютно все…
— Как вы с этим живете? — прошептала женщина. — С такой виной…
— Ваш супруг ремонтировал самолеты, и на его совести наверняка есть хотя бы одна катастрофа. — Туман усмехнулся. — Ведь есть?
Григорий понял, что промолчать не получится, и буркнул:
— То была случайность.
— Верно: вы убили случайно, по недосмотру, — согласился Берецкий. — Возможно, не проверив подчиненных, которые праздновали день рождения сестры механика, явились на работу с больными головами и не выполнили все пункты инструкции. Или же вы не заменили вовремя деталь, решив, что она еще послужит, но сыграл шанс на миллион и металл разрушился… Случайность… В моем же деле случайностей нет, меня сознательно обманывают и подбрасывают улики. А теперь вопрос: кто виновен больше? Вы, отдавший свою ответственность на волю случая, или я, которого целенаправленно вводят в заблуждение изворотливые преступники? В каком случае речь действительно идет об ошибке?
Несколько секунд в купе царила тишина, прерываемая лишь равномерным постукиванием колес по рельсам, после чего Александра тихо ответила:
— Я об этом не думала.
— Никто не думает. — Берецкий рывком поднялся на ноги. — Всего хорошего.
— Лихо ты их отбрил, — вполголоса одобрил Порох, когда они вновь оказались в тамбуре. Туман по обыкновению задержался подышать — в последнее время его кашель усилился, и здоровяк затеял разговор. — Вообще непонятно, как эти чистоплюи выжили в Зандре. Ошибка, мать ее! Как вы себя чувствуете после нее…
— Нормальным людям претят убийства, и этим они отличаются от людоедов, — тихо ответил Берецкий. — Некоторые до сих пор путают убийство с приведением в исполнение приговора.
— Угу…
— А когда я ошибаюсь…
— А ты просто ошибаешься.
— Именно. — Ликтор глубоко вздохнул и следующую фразу произнес не отрывая от лица маску, поэтому получилось глухо: — В душе Самойловы знают, что без нас их съедят, причем в буквальном смысле. В душе они оправдывают совершаемые нами убийства, и это их тоже раздражает.
— Их все раздражает.
— Да, — подтвердил Туман. — Такие люди.
— Я не спрашивал.
— Знаю.
Мужчины рассмеялись, а затем Берецкий, легко, как бы в продолжение смеха, поинтересовался:
— Ты когда-нибудь ошибался?
И услышал в ответ честное:
— Разумеется.
Порох не собирался скрывать очевидное.
— И?
— Бухал и шел дальше. — Здоровяк слегка развел руками. — А что еще делать?
— Я редко пью, — вздохнул Туман, опуская маску на грудь.
— Как же ты расслабляешься?
— Убиваю людоедов. — Воспаленные глаза впились в темные Пороха подобно двум красным клинкам.
— Тебе это нужно? — негромко спросил ошарашенный здоровяк.
— Да.
Пауза.
— Ты — садист?
— Нет, я — убийца. — Ликтор рассмеялся и, повернувшись к напарнику спиной, открыл дверь во второй вагон первого класса. — Кто у нас остался?
— Самые интересные ребята, — пробурчал Порох, все еще переваривающий неожиданный и резкий ответ Берецкого.
— Циркачи?
— Они…
Занимали два соседних купе, не спали и встретили незваных гостей крайне неприветливо.
— Давайте поговорим в Белозерске. — Возглавлял группу из Цирка Уродов приземистый черноволосый крепыш, в гены которого явно вписали протокол «Пантера» — Берецкий сразу обратил внимание на характерные повадки. — Мы вам не доверяем и не хотим…
— Вам сказали, что за расследование мы проводим? — громко осведомился Порох. Входить к циркачам первым ликтор поостерегся, укрылся за широкой спиной напарника, вот и пришлось здоровяку вести основные переговоры.
— Ищете Жрущего и сразу к нам? — возмутился в ответ Пантера.
— Мы в поезде уже три часа, весь его прошли.
— И что?
— То, что не сразу, — весомо объяснил Порох. — Совсем не сразу. Ясно?
Циркачи переглянулись. Внешне эти люди, подвергшиеся «экспериментальному генетическому преобразованию», выглядели странно, некоторые — страшно, однако мозги у них работали, и Пантера прекрасно понял, чем может обернуться отказ от сотрудничества с Железной Безопасностью.
— Мы ничего не знаем о Жрущем, — произнес он, выискивая угрюмым взглядом стоящего в тени ликтора. — Ты слышишь?
— Как долго вы сидели в Ярике? — поинтересовался Туман, не выходя из-за спины напарника.
— Вчера приехали.
— Эти двое сидели на станции с прошлого понедельника. — Порох коротким жестом указал на Гиббона и вторую Пантеру. В ответ послышалось сдержанное рычание.
— Откуда знаешь? — негромко спросил главный циркач.
— Я из Железной Безопасности, — язвительно ответил здоровяк.
— Разве мы для вас не на одно лицо?
— Отвечай на вопрос.
— Я…
— Пусть скажет Гиббон, — неожиданно велел Туман.
— Что скажет? — растерялся Пантера.
— Где он был вчера ночью?
— Что?
Порох положил руку на пистолет. Вторая «кошка» зашипела, но главарь Уродов сумел удержать в руках и себя, и подчиненных.
— Не надо нас провоцировать, — резко бросил он, сделав шаг вперед. — Вы драки хотите?
— Пусть он ответит! — потребовал Порох.
— Не надо.
И снова Берецкий сумел показать, кто здесь отдает приказы. Спокойное «Не надо» заставило Пороха отступить, а Пантеру успокоиться. Конфликт погас, не разгоревшись.
— Хочу знать, почему вы такие дерганые? — Туман с любопытством уставился на главного циркача. — Зачем вы едете в Белозерск?
— Не твое дело! — рявкнул, словно выплюнул, Гиббон.
— Он все равно узнает, — скривился Пантера, жестом возвращая горячего помощника на диван. Помолчал, глядя на Пороха, и нехотя сообщил: — Мы едем покупать у русских оружие.
— И везете деньги? — уточнил Берецкий.
— Много денег, — подтвердил Урод. — Золото.
— Это все, что я хотел знать.
— Правда?
— Конечно, нет…
А примерно через тридцать минут, когда они закончили общаться с Уродами, прошли через последний вагон первого класса и привычно остановились в тамбуре, Порох решил подвести итог:
— Итак, у нас трое подозреваемых: Бобрыкин, Самойловы и Гиббон…
— А ты внимательный, — протянул Туман, не отрываясь от планшета. Судя по всему, он освежал в памяти сделанные заметки.
— Удивлен?
Однако сейчас Берецкий не был настроен шутить.
— Меня удивляет другое…
— Что?
— Почему он убил Шамиля так дерзко? — Порох вздрогнул, и ликтор немедленно извинился: — Прости, но я должен вернуться к этому.
— Понимаю. — Здоровяк тяжело вздохнул. — Шамиль… Что ты имел в виду?
— Если бы убийца просто застрелил Шамиля, мы даже не были бы уверены, что ищем Жрущего, — пояснил свою мысль Туман. — Но он повел себя очень нагло, вырвал Шамилю сердце, словно бросая нам вызов.
— Может, был голоден? — предположил Порох.
— Он поел за два дня до убийства Шамиля, — напомнил Берецкий. — После этого вы и стали его ловить.
— Ах, да… — Здоровяк почесал в затылке и неуверенно предположил: — Не смог удержаться? Ну, то есть убил Шамиля, а потом решил поесть. Сердце для них деликатес.
— Я тоже так подумал, — поддержал напарника ликтор. — Или же мы имеем дело с очередным проявлением их безумия.
— Ты считаешь Жрущих сумасшедшими? — прищурился Порох.
— Не совсем… — задумчиво ответил Туман. — Я склонен считать людоедство не отклонением, а процессом превращения в зверя. При пожирании себе подобных исчезают запреты, ограничения, мораль… Исчезают законы Божьи и человеческие. Появляется чувство превосходства — ведь ты знаешь, каковы люди на вкус… Появляется ощущение себя хищником, которое ведет к новым убийствам — хищник не может не убивать…
— Чувство превосходства появляется у любого человека с оружием, — хрипло произнес Порох. — Зандр переполнен ублюдками с комплексом превосходства.
— Согласен. Но я видел и нормальных людей с оружием. А вот нормальных людоедов — нет. — Туман приподнял брови, словно приглашая поспорить, но возражений не последовало, и Берецкий продолжил: — Но мы отвлеклись. Итак, теперь все знают, что в эшелоне едет ликтор. И сейчас все наши подозреваемые увидят, как ликтор, состроив сосредоточенную физиономию, торопливо и в полном одиночестве идет в хвост поезда. Время глухое…
— Ты для этого попросил Куманина задержать отправку эшелона? — догадался здоровяк. — Поэтому сделал рейс ночным?
— Днем на меня не напали бы.
— А сейчас нападет?
— Скорее всего.
— Почему?
— Потому что он боится, — уверенно ответил Туман. — Страх — лучший повод для нападения. — Заметил недоумение на лице напарника, рассмеялся и похлопал здоровяка по плечу: — Не бери в голову: три к одному, что он нападет.
— Но почему?
— Потому что ему надо, чтобы ты поймал преступника. Он убьет меня и подбросит улики какому-нибудь бедолаге, которого ты пристрелишь.
— Я не такой уж и тупой.
— Каждого можно обмануть: и тебя, и меня, — спокойно ответил Берецкий.
— На кого ставишь? — тут же спросил Порох.
— На Самойловых.
— Почему?
— Потому что они знали соседей-людоедов еще до Времени Света, а значит, Жрущие Дни прошли вместе…
— Что косвенно указывает на то, что Самойловы тоже ели мясо, — понял Порох.
— Вторая странность: они жили в Зандре, их все устраивало, но после той истории бросили все и отправились в Ярик.
— Боялись, что их тоже разоблачат?
— Вероятно.
Порох усмехнулся, покачал головой и с уважением произнес:
— Когда ты говорил, что убиваешь их хитростью, я не поверил. А теперь вижу, что ты — настоящий охотник. — И вздохнул: — Я ставлю на Гиббона.
Храп и вонь. Стоны во сне. Характерное пыхтение за дверьми купе, стоны без сна. Журчание разливающегося по стаканам самогона. Шлепающие карты, стук выкладываемых на стол радиотабл. Ругательства… Но в основном — храп и вонь, они являются основными приметами ночного поезда. Тьма за окнами, усталость и монотонное движение взяли свое: пассажиры угомонились. И мало кто обратил внимание на идущего по проходу ликтора. В одном вагоне ему предложили выпить, в другом недовольно проворчали: «Шляются тут…», когда Берецкий задел чью-то ногу, в третьем обругали… Подозрительная компания из восьмого детально ощупала Тумана заинтересованными взглядами, раздумывая, имеет ли смысл немножко пограбить припозднившегося пассажира, но вспомнили, с кем имеют дело, и решили не связываться.
«А было бы смешно, напади они сейчас…»
В этой компании Жрущих не наблюдалось, составляли ее обыкновенные бандиты, и было бы обидно, сорви они операцию. Но обошлось, и Туман прошел восьмой вагон без приключений. Однако напряжение не отпускало, наоборот, усилилось. Теперь двое из подозреваемых — Самойловы и один из Уродов — остались позади, и вероятность удара в спину многократно возросла…
Хотя нет, на самом деле напряжение вызывало не чувство опасности, а томительный вопрос: «Рискнет ли Жрущий нанести удар?»
Берецкий не боялся схватки, он мечтал о ней.
И боялся, что бой не состоится.
Несмотря на продемонстрированную напарнику уверенность, ликтор оценивал шанс поймать преступника как невысокий. Людоед знал, что доказательств у Тумана нет, что он может предъявить русским только подозрения, которые те, разумеется, не станут досконально проверять. Другими словами, людоеду достаточно было просто подождать, спокойно перейти границу в Белозерске, получить документы Народной республики и раствориться в бескрайних просторах, но имелся один нюанс: информация о расследовании обязательно появится в личном деле нового гражданина Русской Арктики. Уроду на это плевать — он покинет Белозерск через пару дней и вряд ли вернется. Бобрыкину, возможно, тоже все равно — из Карелии он может отправиться в любую из девяти республик, забиться в какой-нибудь медвежий угол, где его никто не найдет, и жить так, как захочет. А вот видному инженеру Григорию Самойлову, которому предстоит работать в Петрозаводске и быть все время на виду, такая метка в личном деле совсем не нужна.
Если, конечно, он людоед…
— Извините…
Эффект неожиданности. Берецкий позволил себе задуматься и потерял секунду. Не сразу сообразил, что в тамбуре его ждет враг. Не ожидал его увидеть. Не среагировал… И эта секунда едва не стоила ликтору жизни.
— Извините…
Судя по всему, Самойлов был поклонником черного юмора — одновременно с извинениями он нанес Туману резкий удар ножом, который Берецкий парировал беззащитной кистью в самый последний момент. Рана получилась болезненной, кровавой, но лучше уж рука, чем живот.
Следующий выпад ликтор отразил гораздо удачнее, хоть и все той же многострадальной рукой — вновь не позволил клинку достигнуть тела, — и одновременно, в тот самый миг, когда нож людоеда ушел в сторону, Туман выстрелил в первый раз. Не из основного «караулова», что висел на виду и отвлекал внимание, а из запасного плоского «морала» тридцать второго калибра, искусно спрятанного так, чтобы его можно было без труда выхватить левой. Маленькая пуля пробила Самойлову ногу, и толстый инженер заголосил на удивление тонким голосом. Но не побежал, не отпрянул, навалился тушей, стараясь не допустить второго выстрела, и следующая пуля со звоном щелкнула по полу, выбив сноп искр.
— Сука…
Несколько драгоценных секунд сохранялась патовая ситуация: Григорий не позволяет Туману выстрелить, Туман не позволяет Григорию искромсать себя ножом, но рана Самойлова тяжелее и постепенно дает о себе знать — инженер теряет силы.
— Сука…
Позади скрипит дверь, и Берецкий, верхним чутьем поняв, что ничего хорошего это ему не несет, резко давит на врага, заставляя его опираться на поврежденную ногу, а в результате — пошатнуться. В итоге Самойлов позволяет ликтору сменить положение, и маленький топорик лишь скользит по плечу, а не бьет, как было задумано, по затылку.
— Черт!
— Гриша!
— Убей его!
— Он тебя ранил!
— Убей!
Жена Самойлова не стоит на месте, не теряет времени — она вновь отводит руку назад, готовясь ударить, но ликтор отступает к стене и между ними оказывается инженер.
— Скорее.
— Я стараюсь!
Но Берецкий слишком мал, а Григорий — напротив — слишком велик, и Александра никак не может улучить подходящий для атаки момент.
— Скорее!
«Сейчас!»
Несмотря на выстрел, помощь задерживается, счет идет на секунды, очень скоро на его голову обрушится топорик, и Туман решается на отчаянный шаг: вперед, прямо на нож, позволяя лезвию скользнуть по телу и одновременно — ослабляя давление на руку с пистолетом. Инженер, которому кажется, что нож вошел во врага, издает удивленный смешок, а в следующий миг гремит очередной выстрел.
— Нет!
Берецкий стреляет изогнувшись, неудобно вывернув руку, но у него получается: пуля попадает женщине в пах.
Визг.
— А-а!
Еще один выстрел. К этому моменту раненая Александра успевает осесть на пол, поэтому вторая пуля попадает ей в грудь.
— Сука!
По сравнению с ликтором Самойлов огромен, грозен, крепок, но рана забрала его силы. Обозленный, понявший, что проиграл, он решает умереть, убив врага, но не получается.
— Сука!
Пальцы инженера тянутся к горлу Берецкого, но тот спокойно поднимает вооруженную руку так, что ствол упирается людоеду в подбородок, и усмехается:
— Зверю — зверево.
И ставит точку выстрелом.
Порох замер с раскрытым ртом.
— Тебя не смущает, что это сердце Шамиля? — с улыбкой осведомился Берецкий. — Хотя… Кого я спрашиваю? Конечно, не смущает. Кушай.
Одна рука ликтора серьезно повреждена, перевязана, но во второй, здоровой, он уверенно держит «караулов», неброский, но надежный девятимиллиметровый пистолет, черный глаз которого недружелюбно и многообещающе смотрит на ошарашенного людоеда.
— Но как? — бормочет Порох.
— Помнишь, я попросил тебя закончить дела с Самойловыми, а сам пошел в головной вагон на перевязку?
— Ты был весь в крови.
— По дороге я подбросил сердце в вещи Самойловых… Где ты его потом и нашел. В герметичном контейнере, чтобы оно не потеряло для тебя привлекательности.
— Ты? — Порох до сих пор не может осознать, что его обыграли, и способен лишь на короткие вопросы, почти междометия. Он опустил нож, но в этом жесте не было ни угрозы, ни подготовки к нападению — только растерянность.
— Это я убил Шамиля, — любезно ответил Туман. — И в поезде я охотился не за нашей парочкой, а за тобой, Порох, только за тобой. Я должен был выяснить, людоед ты или нет.
— То есть ты не знал?
— Вы прекрасно устроились в Ярике, поверь — я восхитился. — Берецкий прислонился спиной к стене, поставил ногу на диван и положил вооруженную руку на бедро — теперь она не устанет. А расстояние до сидящего у окна Жрущего и мешающий ему столик, делали невозможным атаку. — Много случайных людей, пассажиров, беженцев — убивай кого хочешь, ешь от пуза, а потом расследуй преступление и назначай виновным кого угодно. — Пауза, угрюмая усмешка. — Представляю, как вы с Шамилем потешались. У вас была не жизнь — сказка.
— Как же мы попали под подозрение?
— Месяц назад вы съели очередного одинокого беженца, а его смерть повесили на комби по имени Крюк. Помнишь?
— Он стал свидетелем, — вздохнул Порох. — Обычно мы не трогаем комби.
— Если он стал свидетелем, нужно было его просто убить и спрятать, — жестко произнес ликтор. — Потому что один из друзей Крюка, человек, которому я обязан, поклялся мне, что комби — не Жрущий. И я поехал в Ярик разбираться.
— Теперь понятно, почему ты взялся за нас…
— Я знал, что Крюк невиновен, и потому в первую очередь заинтересовался теми, кто назвал его таковым… Предположил, что вы — заурядные тупицы, выслуживающиеся перед начальством, подбрасывая улики, но девушка, которую вы съели три дня назад… Я как раз следил за Шамилем и видел, как она села в его внедорожник.
— Но ты не видел меня.
— И потому устроил этот маленький спектакль.
Здоровяк посмотрел ликтору в глаза:
— Ты назвал спектаклем убийство моего друга?
— Согласен: для тебя звучит грубовато, — улыбнулся Туман. — Шамиль сыграл блестяще и сдох как собака.
Было очевидно, что Берецкий сознательно провоцирует Пороха на атаку, ждет, что тот взорвется, но здоровяк удержался от нападения. Нервно провел рукой по столику и спросил:
— А Самойловы?
— Им не повезло оказаться там, где я охотился.
— Ты крутой?
— Ты этого еще не понял?
И не поспоришь. Ничего не скажешь против, потому что низенький и тщедушный Туман за сутки убил трех людоедов и готовился убить четвертого. За сутки. Потому что он обманул его, опытного и осторожного, находясь все время рядом. Потому что действительно был охотником высочайшего класса.
— Да, ты крутой… Подкинул мне сердце… Но почему только половину? — Порох все-таки не удержался — съел вожделенный кусочек. В конце концов, это последний… Тщательно прожевал, с удовольствием впитывая сводящий с ума вкус, и повторил: — Почему ты подбросил мне только половину сердца? — Начал медленно отрезать еще один кусок и вдруг остановился. Догадался. Посмотрел Туману в глаза и с гадливенькой улыбочкой указал на разложенное на столе мясо: — Хочешь?
— Мне хватило второй половины.
— Ты… — Порох вновь покачал головой. — Ты…
— Я, — равнодушно подтвердил Берецкий. — Я ведь честно сказал, что вижу по утрам людоеда.
Да, сказал, но кто же воспринял те слова в прямом смысле? Кто мог подумать, что ликтор окажется Жрущим?
— И ты не убиваешь людишек?
— Только людоедов.
— Но почему?
— Потому что каждую ночь мне снится отец, который убил себя, чтобы я жил, — негромко ответил Туман. — Каждую ночь мне снится то, что я с ним сделал. И каждое утро я думаю о том, чтобы пустить себе пулю в лоб.
— Почему же не пустил?
— Потому что давным-давно, когда я стоял с пистолетом у виска в первый раз, я понял, что у вас, зверей, никогда не будет врага хуже, чем я.
Ликтор усмехнулся. Порох положил в рот еще один кусочек человеческого сердца. Прозвучал выстрел.
Эшелон медленно подъезжал к Белозерску…
Источник питания.