ыехали из Москвы уже под вечер. Хоть и недалеко было до Измайлова, а надлежало успеть не только приготовиться к завтрашней охоте, но ещё и выспаться, чтобы встать спозаранку.

Артемий Волынский, малый под семнадцать лет, ехал в крытой рогожей повозке. Во все щели возка задувало, ветер то и дело трепал кудри роскошной каштановой шевелюры, выбивавшейся из-под порыжелой лисьей шапки, а старенький кафтан на вате плохо согревал молодое и сильное тело.

Он едва выпросился у племянника кравчего Салтыкова, в доме которого жил с малых лет, поучаствовать в этой знатной охоте. Он давно и хорошо скакал на лошадях, умел скоро и споро зарядить кремнёвое ружьё — пороховую пищаль и страстно мечтал попасть на настоящую охоту, чтобы испробовать свои силы, ищущие применения. Но воспитатель Артемия — Василий Фёдорович Салтыков, знатный боярин, родственник и тёзка дяди своего Салтыкова Василия Фёдоровича, родного брата царицы Прасковьи, больше держал его как записного грамотея: Артемий много и хорошо писал, обогнав в учёбе сына Салтыкова, и давно помогал воспитателю составлять необходимые грамотки.

Царица Прасковья наладилась в Петербург на постоянное житьё, как приказал ей Пётр, собиравший в своём Парадизе всю семью. Не хотелось царице расставаться с насиженным и уютным Измайловом, да ничего не поделаешь: приходилось слушаться во всём своего великого деверя.

Артемий прослышал о прощальной охоте от детей Василия Фёдоровича и туманно намекнул, что и он бы не прочь поучаствовать...

Василий Фёдорович сумрачно взглянул на бедного родственника, вымахавшего к своим семнадцати годам в рослого и сильного юношу, хотел было выругаться, но вспомнил, как не раз одалживал[1] его Артемий в переписке с царём, с царицей Прасковьей, как придумывал такие обороты в грамотках, что и в ум бы не пришло воспитателю, и хмуро кивнул, но предупредил, чтобы не совался не в своё дело, а смирно стоял бы там, где укажут, а паче всего слушался его советов и выговоров. Артемий радостно вспыхнул и сумбурно заверил названного отца в своей искренней готовности во всём следовать наказам и словам человека, давно заменившего ему отца.

Артемий происходил из знатной и хорошей семьи, но с детства остался одиноким сиротой: отец его, бывший и губернатором в Казани, и московским надворным судьёй, умер, едва исполнилось Артемию четыре года, а матери своей он и вовсе не помнил: она скончалась в родах...

В чужой семье хоть и привечали его, а всё же жилось ему несладко. Вокруг Василия Фёдоровича было страсть как много таких вот родственников, как Артемий. Огромное поместье в Москве боярина Салтыкова, близкого родственника царицы Прасковьи, вмещало целую ораву бедных и малых родственников, и хоть и нагружал их племянник брата царицы Прасковьи работой, да только не все и не вдруг становились ему надобны по таким интимным делам, как писание грамоток. Артемий понимал, что ему, несмотря на знатность и старинный род, придётся самому пробивать себе дорогу, учился прилежно, хватал на лету осколки знаний, подносимых детям Василия Фёдоровича, и уже давно обогнал их в письме и чтении.

Словом, ехал Артемий на царскую охоту и радовался тому, что наконец-то побывает в настоящем лесу да увидит настоящих волков, зайцев и кабанов, а сподобится, так может и живого лося подстрелить. Он заранее видел всю картину будущей охоты: и красные флажки загонщиков, и снежные тропы в густой чаще, и мелкие путаные следы зайцев, и пушистый рыжий хвост лисы. Он так ушёл в эти отрадные мечтания, что и не заметил, как промелькнули эти семь вёрст от Москвы до Измайлова и сытые упряжки коней замерли перед царским дворцом.

Сжимая в руках единственное отцовское наследство — стародавнюю кремнёвую пищаль, Артемий выскочил из возка и сразу потерялся в шумной разноголосой толпе челядинцев и дворни царицы Прасковьи.

Злобствовали посаженные на цепь лохматые псы, вприпрыжку прискакивали шуты и карлицы, степенно и важно подходили к коням конюшие и доезжачие, распрягали возки и колымаги, отводили лошадей на царские корма в просторные конюшни, оскальзывались на яблоках, оставленных дюжими битюгами, разнаряженные гости царицы, кричали, нисколько не стесняясь присутствия высокопоставленных гостей, конюхи, мелькали дворовые девки, внося в низенькие хоромины хрусткие с мороза перины и подушки, пышно взбитые одеяла и весь припас, нужный для укладывания гостей в просторных покоях.

Выглядывая своего воспитателя и патрона Василия Фёдоровича, Артемий не сразу сообразил, что надобно войти на высокое крыльцо и прошествовать среди придворных и челядинцев царицы. Многообразие и шум двора заставляли его с любопытством и страхом оглядываться по сторонам, отскакивать от криков «посторонись» перед горами подушек и перин, вполне закрывавших бежавшую девку, натыкаться на карл, строящих гримасы, и карлиц, юродивых и нищих калек, мечтающих поживиться приношением приезжих гостей.

Однако он наконец разобрался в этой сутолоке, кинулся вслед своему дородному патрону и опекуну, увидев его нежно обнимающимся с высоким боярином, важно вышедшим на крыльцо в толстом кафтане и высокой собольей шапке по стародавнему обычаю.

   — Здоров ли, тёзка? — весело кинул племяннику Василий Фёдорович Салтыков, троекратно целуясь с ним.

   — Вашими молитвами, дядюшка, — униженно кланялся племянник, и Артемий тут же понял, что дядюшка и племянник не столь уж пылают друг к другу родственной привязанностью.

И фигура его воспитателя и опекуна померкла вдруг в глазах семнадцатилетнего увальня, испытывающего столь давнее уважение и преданность к Василию Фёдоровичу Салтыкову. Знать, и над ним есть кто-то, кому и он, его важный опекун, вынужден кланяться...

Забыв обо всех своих челядинцах, Василий Фёдорович устремился за дядей-тёзкой в хоромы, пригибаясь под низкими притолоками дверей.

Артемий остался на дворе. Он не знал, то ли податься за своим воспитателем, то ли осторожно спросить у кого-нибудь из разноголосой толпы, куда же деваться ему с его тяжеленным ружьём, уже начинавшим оттягивать руки.

Но к нему подскочил важный лакей в щегольской ливрее и в сапогах, смазанных дёгтем так, что за версту от него разило, и крикнул в самое лицо:

   — Хоромы отведены в первом ярусе, направо!..

И Артемий отправился искать первый ярус и отведённые ему хоромы.

Раза два-три стукнулся он лбом о притолоки, пока не научился перед каждой дубовой, обитой резными железными ковами дверью склонять голову. Бродил и бродил из хоромины в хоромину, пока не увидел лакея-воспитателя, притулившегося на соломенном матрасе посреди низенькой палаты.

   — И вам, батюшка, тут место, — проговорил лакей, и Артемию пришлось удовольствоваться местом рядом с ним тоже на матрасе, брошенном прямо на голый пол.

Палата была проходная, бродили и проносились тут дворовые и собаки, нагло расхаживали здоровенные коты, подняв хвосты трубой, и Артемий долго не мог уснуть, вскидывая глаза на каждого проходящего и отгоняя от себя котов, норовивших забраться к нему на спину, а то и под самый нос.

   — Ничего, боярин, — несколько раз повторил лакей, мигом укрылся своим кафтаном и мирно захрапел. Сон сморил и Артемия...

Проснулся он оттого, что кто-то с силой тянул из его рук старинную пищаль, в обнимку с которой Артемий улёгся спать. Взгляд его сразу упёрся в куцее безбородое лицо карлы-калмыка с седой всклокоченной кучей волос над безносым, только с двумя дырочками широким тёмным лицом.

Артемий рванул ружьё из рук карлы, ногой пнул его в живот, и тот, отлетев в сторону, свалился на лежащих людей и плаксиво захныкал. Синий огонёк лампады под старыми тёмными ликами в углу едва освещал палату, переполненную спящими вповалку людьми, и Артемий, сразу зверея, вскочил на ноги и уже хотел было кинуться на карлу, как тот испуганно прошамкал почти беззубым широким ртом:

   — Велено разбудить, а ты, боярин, сразу в драку...

Артемий остыл и уже дружелюбно спросил карлу:

   — Кто повелел и отчего?

   — А уж охота, — раздражённо буркнул карла и поплёлся через открытую дверь в соседнюю хоромину, где тоже вповалку спали люди.

Всё ещё держа в руках тяжеленную пищаль, Артемий пробрался через тела распростёртых во сне людей, прошёл через одну, другую маленькую дверь и едва не заблудился в лабиринте низких тёмных хором, освещаемых лишь синими неяркими огоньками лампад.

Но чуть шевельнулся спёртый воздух, слегка поколебал пламя лампад, и Артемий решил идти навстречу этому дуновению. Чутьё не обмануло его, и скоро он выбрался на высокое крыльцо и попал в обширный, ещё почти пустой двор, где уже суетились челядинцы, готовясь к охоте.

Морозный воздух сразу прогнал сон, полная луна открыла перед Артемием огромное пространство царского двора-поместья, и он спустился по ступенькам на чистый, только ночью выпавший снег.

Пригоршня снега и вовсе сдула с его лица последние остатки сна, и он пошёл по направлению к конюшням, где уже виднелся свет факелов, слышалось ржание и негромкие окрики конюхов.

Было ещё совсем рано, но кое-кто из охотников вышел во двор, как и Артемий, чтобы заранее достать себе лошадь для охоты. Поговорив с конюхами, Артемий выбрал себе караковую лошадку, которая сразу понравилась ему и своим смиренным видом, и ласковым ржанием, и небогатой сбруей, уже надетой на неё.

Рядом с этой лошадкой конюхи снаряжали рослого гнедого коня, убирая его богатой упряжью с серебряными стременами и волной страусовых перьев над головой.

   — Красавец, — подошёл к конюху Артемий.

   — Да уж, наша царевна любит хороших лошадей, — согласился тот, продолжая своё дело.

   — Царевна?

   — Госпожа Аннушка, царёва дочка, — охотно откликнулся конюх.

В этот ранний час ему хотелось поговорить, и Артемий продолжал выспрашивать о царевне. При дворе ему ещё не приходилось бывать, и он представлял себе царицу и царевен существами не из здешнего мира.

   — Пойди, боярин, — напутствовал его седой конюх, — подкрепись перед охотой. Это только собак кормить не велено, а ты, чай...

Едва Артемий услышал про еду, как сразу в желудке, пустом со вчерашнего вечера, заурчало.

Он едва нашёл низенькую огромную залу, где уже расставлено было для охотников нехитрое угощение — меды, квасы, расстегаи, жирные кулебяки, куски свиного и говяжьего мяса, орехи, брага. За столом уже сидели с полсотни охотников и вовсю уплетали царское угощение. Артемий присел сбоку и тоже принялся за еду. Он оглядывал длинный, накрытый клетчатой скатертью стол и нигде не видел ни одного знакомого лица: спали ещё, верно, и опекун его, и сыновья — одногодки Артемия.

Он снова вышел в уже заполненный народом обширный двор и кинулся к своей караковой лошадке — боялся, что кто-нибудь приглядит его смирную животину, и тогда придётся в царских конюшнях снова выбирать себе лошадь.

Артемий вывел своего скакуна во двор, одним махом взобрался в седло и гордо оглядывал суматоху, царящую во время сборов.

Из низенькой собачни егеря выводили борзых на сворках[2], хлестали арапниками по худым выгнутым спинам, чтобы не грызлись без времени; во дворе стояли осёдланные лошади, ожидая седоков, а к высокому крыльцу подъехала тяжёлая колымага, запряжённая шестериком, вся в серебре и богатом уборе, и скоро на крыльцо выплыла и сама царица Прасковья. Артемий едва разглядел её лицо, полное, белое, ухоженное, под высокой шапкой из соболя, и всю её фигуру, закутанную в меха. Она величественно спустилась с крыльца, поддерживаемая слугами, и долго усаживалась в колымагу. Прыгнули к ней две её дочери — Катерина и Прасковья, тоже закутанные так, что лиц почти не было видно.

Наконец подвели к крыльцу и гнедого коня, которого приметил в конюшне Артемий. Стремительно взлетела в седло средняя дочь Прасковьи, Анна, — высокая, сильная и даже в меховом наряде стройная. «Ишь ты, — мелькнуло в голове Артемия, — сразу видать, охотница...»

И во всё время охоты он старался если и не быть поблизости от царственной всадницы, то хотя бы не выпускать её из виду. Ему нравилось и как сидела она в седле, словно влитая, укрыв своей бархатной накидкой даже круп коня, и как скакала, ни разу не прибегая к арапнику, и не двигалась в седле, только пригибалась под ветками опушённых инеем деревьев. «Лихо», — думалось Артемию.

И сам он тоже старался не отстать от царевны, держался в седле весело и спокойно — недаром его уже записали в драгунский полк. Удерживал рядом с собой тяжёлую пищаль. Он и не заметил, было ли у царевны Анны с собой ружьё на седле, как вдруг увидел, что она на всём скаку прицелилась и пальнула в высоко взмывшую ворону. Комок окровавленных перьев свалился прямо к его ногам. Он круто остановил свою караковую лошадку и едва собрался поднять добычу, как послышался глубокий сильный голос:

   — Сам подстрели, сам и подбери...

Он поднял голову и увидел совсем близко от себя Анну, гордо и торжественно восседающую на своём рослом гнедом коне.

   — Я так не смогу, — ответил он спроста.

   — А что, хорошо стреляю? — насмешливо спросил тот же сильный низкий голос.

Он всмотрелся в её смуглое, со следами рябин, разгорячённое лицо и восхищённо произнёс:

   — Не то слово! Не всякий так сумеет, да на скаку, да по такой мишени...

   — То-то, — удовлетворённо сказала Анна, — я ещё и не так могу!

   — Такого стрелка поискать, — опять восторженно проговорил Артемий и смутился: пошлый комплимент, но от всего сердца...

   — А ты где стоишь? — спросила она своим сильным, слегка грубоватым голосом.

   — Определили на опушке, под тем дубом, — махнул он рукой в сторону высокого, покрытого инеем, словно опушённого мехом, дерева.

   — А ты айда со мной, — махнула и она рукой.

   — Не велено, — улыбнулся он. — Охота — дисциплина надобна...

   — Дисциплина, — передразнила она его. — Я велю, разве мало?

   — Подчиняюсь старшему по службе, — рассмеялся он и перебросил пищаль с руки на руку.

   — Что ж, служишь, что ли? — опять посерьёзнела она.

   — А то! Скоро вот в поход. В драгунский записан, впредь солдат буду, коли не наживу чинов...

   — Ладно, — засмеялась она таким низким грудным голосом, что он похолодел. — Служи да чинов наживай, неволить не стану...

Она туго натянула поводья, вздыбила коня и, повернувшись, поскакала прочь, опять, как и раньше, сидя в седле будто влитая: казалось, конь и она составляют одно целое.

   — Век бы тобой любовался! — вдруг крикнул он.

И поперхнулся. Что, если услышит, что, если кто-нибудь рядом? Царская дочь, а он такое... Но она не услышала. Скакала прочь, поднимая за собой целое облако пушистой снежной пыли.

Он всё смотрел ей вслед. Девчонка ведь, лет четырнадцать, не более, а вот поди ж ты — всколыхнула его сердце так, что не удержался да такое крикнул...

Весь день он больше не видел её, но и стоя на опушке под своим определённым ему дубом, и выскакивая перед мелькавшим комочком зайца, и замирая сердцем перед диким кабаном, несущимся прямо на него, Артемий всё не забывал её серьёзные яркие карие глаза, её ладную посадку на коне, её дерзкую пальбу по воронам и крохотный окровавленный комок прямо перед ним, у ног его караковой кобылки. И так хорошо и ладно было на его душе, что и пасмурный морозный день стал солнечным и светлым, и вековые деревья, опушённые инеем, были будто старые великаны, смягчённые и подсвеченные отблесками от снега, сверкавшего на неярком солнце.

Он последним подъехал к огромной лесной поляне, где расположились на отдых и обед охотники. Сутолока и кутерьма придали ей невообразимый вид. Красно-кровавые ковры, постеленные у большого шатра с царским гербом, наваленные прямо на снег пуховики, прикрытые сияющими полосами бархата, большой стол, сооружённый на снегу из досок и накрытый клетчатыми скатертями, — всё это сообщало лесной поляне странный неземной оттенок.

В громадных креслах сидели перед столом на снегу царица Прасковья, закутанная во множество шуб и пуховых платков, царевны Катерина и Прасковья. Артемий только кинул взгляд на царевен и поразился несходству их с Анной. Та, стройная, высокая, смуглая, оживлённо-весёлая, но неулыбчивая, с раскрасневшимися от мороза щеками и ярким сизо-красным ртом, едва накрытая собольей шапочкой и меховой накидкой, то бродила среди охотников, то подходила к огромному костру, на котором поворачивался на вертеле большой лось, подстреленный ею, то мелькала среди стройных берёзок, то окликала какую-либо собаку и поглаживала её по острой морде.

Катерина и Прасковья сиднем сидели возле матери, а кресло Анны пустовало. Катерина, пятнадцатилетняя хохотушка, бойко переговаривалась с придворными и заливалась резким, пронзительным смехом, а Параша всё морщилась от холода, дула на посиневшие пальцы, вытаскивая их из больших меховых рукавиц, и капризно поглядывала на мать.

Царица Прасковья была задумчива. Она любила этот разноголосый, словно цыганский табор, стан, любила шум и беготню вокруг себя, сутолоку и деревенскую суматоху и с тоской думала о том, что придётся поменять своё спокойное и такое раздольное житьё в Измайлове на болотистый и смрадный Петербург. И хотелось бы остаться в Измайлове, жить не бедствуя, да нельзя. Уж если царь Пётр считает её в числе своей семьи, значит, надо покориться, ехать со всем своим табором на край земли, в немилые топкие места, показаться в любимом Петру Парадизе со всем своим семейством. А семейство у неё немалое, и больше всего тревожит её, что дочери уже подросли, пора им замуж, и Пётр обещал пристроить племянниц по-хорошему. Вот и эта охота — последнее удовольствие, что выпало ей на долю в родимом Измайлове, и когда ещё придётся так повеселиться — Бог знает. И она приказывала деревенским девкам петь песни, а дуркам[3] и карлицам плясать, ходить на голове и потешать её выдумками и своими грубыми шутками...

Артемий пристроился сбоку царского стола, разложенного на снегу, тихонько отламывал кусок ячменного хлеба, запивал квасом, резал ножом от дымящегося бока лося, а глаза его неотрывно следили за Анной. Как непохожа она на своих сестёр! Не напрасно, видать, говорят по углам, что родила её Прасковья не от мужа, слабоумного и печального Ивана, может быть, и вообще неспособного к приумножению своего семейства, а от большого и сильного боярина Юшкова, которого приставила приглядывать за царской жёнкой ещё глубокомудрая царевна Софья, лелеявшая надежду получить от этой четы наследника мужского пола, да и сделать укорот Нарышкиным, от коих и пошёл Пётр, вдвоём с Иваном ставший на престоле десятилетним отроком.

Но Прасковья приносила одних дочерей, две из них умерли, едва народившись на свет, и царевна Софья с горечью видела, как все её надежды убегают с каждыми родами Прасковьи.

Не было в роду наследника царского — не стало и надежды у Милославских завладеть троном...

Впрочем, было это и быльём поросло. Артемий не доверял досужим разговорам, хоть и вслушивался краем уха. Юшков так Юшков. Он видел его — мужик дюжий, и всеми ухватками, и внешностью Анна напоминала его, но наследница законного царя не могла и помыслить, чтобы упрекнуть мать в супружеской неверности. Да и кто доискался бы, даже если бы возникла у кого в голове такая нелепая мысль?

Но Анна взволновала сердце семнадцатилетнего парня, и мысли о ней не покидали его головы. Вон она идёт, мелькает среди стволов берёзок, сама стройная и статная, как берёзка, а уж высока не в пример своим сёстрам — те выросли кривобоконькими да маленькими, а Катерина и вовсе косит голубым глазом. Анна же здорова и дюжа и в свои четырнадцать лет уже готовая невеста.

Ах, если бы... Но он и подумать не мог, чтобы стать женихом такой девушки. Мало того, что вырос в чужой семье, так ещё и покойный батюшка не оставил ему поместий да деревень, где работали бы на него рабы-крепостные. Всю жизнь был честнейшим человеком, а на Руси прожить честностью неспособно — того и гляди пойдёшь по миру.

Но Артемий не выдержал. Пированье шло своим порядком — кубок за кубком осушались гостями-охотниками, и разноголосый шум ясно давал понять, что никому уже ни до кого не было дела. Перед царицей Прасковьей показывали свои непристойные шутки дураки и карлы. Две карлицы колотили друг друга из-за толстого неповоротливого карлы, который тут же непристойно потряхивал мошной при расставленных в стороны ногах. Карлицы переворачивались через головы, являя голые зады под длинными юбками, — и царица Прасковья хохотала; тузили друг дружку махонькими кулачками — и царица Прасковья подначивала их, заставляя изощряться в бесстыдстве и драке.

Артемий подвинулся к краю ковра, на котором сидел, потихоньку поднялся и, убедившись, что никто не обращает на него никакого внимания, побрёл в лес, где среди берёзок и сосен, елей и могучих дубов одиноко бродила Анна.

Он увидел её под разлапистой елью, запорошенной снегом.

Анна встала под нависшие лапы, качнула ветку, и снежный поток обрушился на неё. Вмиг сделалась она снежной бабой, облепило её со всех сторон. Смеясь, Анна скинула с головы соболью шапку, встряхнула головой, и дивные густые волосы покрыли её до самых колен.

Артемий так и ахнул. Сколь же густы, сколь же прекрасны были волосы Анны, шелковистый поток их, словно плащ, окутал всю девушку.

   — Ну и коса, — негромко произнёс он.

Анна будто одумалась. Двумя руками, бросив на снег соболью шапку, она собрала свои роскошные волосы в большой узел, заколола их костяной гребёнкой и снова упрятала под шапку.

   — Что, хороша? — также негромко спросила она, стыдясь поднять на Артемия глаза.

Считалось издавна на Руси, что негоже девушке показывать волосы кому бы то ни было, а тут молодой парень...

   — Красивая ты, — тихо сказал Артемий.

   — Да уж красавица, только не всем нравится, — всё также негромко произнесла Анна.

   — Как кому, а мне нравится, — тихонько проговорил и он.

Гудело где-то в отдалении пированье, слышался разноголосый шум и пьяное оранье, а тут была тишина, только изредка осыпался снег с больших елей да покрикивала большая сойка.

   — Тихо тут как, — сказал Артемий.

Он всё ещё стоял поодаль, боясь приблизиться, показаться назойливым. Странная робость овладела им.

   — А ты кто таков будешь? — наконец спросила Анна.

   — Волынский, Артемий, — ответил он. — Прости, если обидел...

   — Чем же это ты обидел меня? — искренне удивилась она. — Вовсе даже и нет...

   — Ты так скакала, век не забуду, — вдруг горячо произнёс он.

Она смешалась, на щёки её, смуглые и изрытые рябинками, набежала краска стыда.

   — Пойдём к столу, — строго сказала она, — негоже, если хватятся. Меня и то уж матушка ругмя ругает за всякую отлучку. А мне с ней да с сёстрами скучно, — вдруг горько проговорила она. — Всё бы им ссориться да браниться, а ласкового слова и не услышишь никогда...

Она побрела по снегу к весёлой поляне, и Артемий, всё ещё скованный непривычной робостью, шагал за ней. Ноги её, в высоких козловых сапожках, утопали в пушистом снегу едва не по колено, и он вдруг предложил:

   — Понести тебя? Ишь, утопаешь ножками в снегу-то...

Она оглянулась на него и застеснялась.

   — Ничего мне не надо... — И бросилась бежать.

Он остановился, глядя ей вслед. Она бежала, а казалось, плыла по рыхлому снегу, подол её меховой накидки волочился по сугробам.

Запыхавшаяся, раскрасневшаяся прибежала Анна к столу, накинулась на еду, выпила полную кружку пенной браги, и только тогда перестало её обдавать жаркой волной, а сердце успокоилось и больше не колотилось как бешеное. Она сидела в своём высоком кресле среди снега и засыпанных елей, берёз и сосен и видела перед собой только горячие глубокие карие глаза Артемия, его красные губы, полные и красиво очерченные, его круглые щёки, закрасневшие от мороза и ветра, и его сильные руки.

Артемий ещё побродил по лесу, постоял под елью, с которой осыпала снег Анна, вспоминая волнистую пену её тёмных волос, и сладко покачивал головой.

Кто же это говорил ему, что царевна Анна из всех царевен самая некрасивая? И будто лицом темна, и глаза мелконькие, и лицо всё изъедено оспой?

Стояла перед его мысленным взором красавица царевна с копной густых чёрных волос, словно плащ укрывавших её всю, и блестела карим глазом, и улыбалась небольшим ртом, полным жемчужно-белых зубов, и метко стреляла из тяжеленной пищали прямо в пролетающую ворону, и скакала на гнедом жеребце, заметая свой след пушистой снежной пылью...

Так кто это сказал, что царевна Анна некрасива? Да таких красавиц поискать — днём с огнём не сыщешь...

Ах, как жаль, что кончается этот славный охотничий денёк, ах, как обидно, что не увидит он царевну Анну хоть издали, хоть в щёлочку, что уезжает она вместе с матерью и сёстрами в далёкий Питер-град, в любимый Парадиз царя Петра, какая жалость, что не услышит он больше её глубокого низкого сильного голоса...

Царевна Анна засела у него в голове, и с этих пор, едва видел он какую-нибудь девушку, всё казалось ему, что это она, царевна Анна, что это ему, Артемию, улыбается она приветно, что это ему отвечает своим грудным голосом, слегка нараспев. И казалось ему, что нет на свете девушки лучше, краше царевны Анны. И ругательски ругал себя: нашёл в кого влюбиться, в ту, с которой даже посидеть рядом не сможешь, с которой перекинуться словом негде, с которой и увидеться больше никогда не придётся...

Царевна Анна в суматохе последних сборов, в сутолоке предотъездных дней зажималась в тёмный угол своей низенькой спальной палаты и горько бранила себя: зачем отказалась, когда он предложил понести её? Что ж такого, если по глубокому снегу несёт человек царевну, чтобы ножки не простудила, чтобы козловые сапожки не намокли? И что тут такого, почему застыдилась, зачем убежала от стыда и страха, что увидят люди? Да какое ей дело до людей, до шепотков и наговоров, если можно было прижаться к нему всем своим трепещущим телом, впиться губами в его горячие, чётко очерченные губы, если можно было тогда целовать завитки его каштановых волос, выбивающихся из-под порыжелой лисьей шапки, ощущать биение его сердца сквозь поношенный старый кафтан? Ах, почему не согласилась, зачем убежала? И снова и снова вспоминала она, как, оглянувшись, всмотрелась в одиноко стоящую под снежной елью фигуру крепкого, сильного, широкоплечего парня, от одного взгляда которого так взволновалось её сердце, а руки и ноги словно бы стали ватными и не слушались. Зачем рассудок помешал ей?

Она изнывала от желания вновь увидеть его, но боялась даже спросить, где он, кто он, каков он. Только одно слово о нём, и упредит её мать-царица, зашлёт в дальнюю даль, чтобы, не приведи Господь, не пошли слухи и сплетни про царёву дочку. Знала Анна, как жестока и сурова с людьми её мать, как донимает даже их, своих дочерей, попрёками да выговорами, как не даёт никуда отлучаться, а всё велит сидеть в этих тёмных низких палатах, да распускать гарус, да свивать шерсть в громадные клубки, да вышивать воздухи[4] для церквей...

Что и говорить, скучное житьё-бытьё у матери, может, хоть в Петербурге станет веселее. Царь Пётр велит всем девицам на выданье появляться на людях, надевать парчовые робы да старинные драгоценности, танцевать, говорить слова какие-то при иностранных послах и служилых людях, чтобы видели, что и царские дочки не чужды воспитания, могут и танцевать, и по-французски, и по-немецки болтать...

Но вспоминала Анна своего воспитателя и учителя, Иоганна Остермана, высокомерного природного немца, его долбящие уроки, тупые повторения заученных фраз, и отвращалась. Ну его, этого важного и осанистого, но до того уж глупого немца со всей его учёбой.

Простые вроде слова говорил Артемий, и говорил-то по-русски, не по-заморскому, а так врезались в память, что всё повторяла и повторяла их про себя. И таилась ото всех, никому ни слова не могла сказать — нет ни подружек у неё, ни старшей сестры, чтобы открыть душу, излить свои чувства. Тяжело молчать, всё скрывать да от всех прятаться, а знала: нельзя молвить ни о чём. Любой намёк сразу переиначат, перетолкуют, переврут. Старшая сестра Катюшка даже и не поймёт ничего — вся-то она простая и открытая, всем-то она улыбается, и хоть получает от матери за неуёмное кокетство со всеми, да за звонкий хохот по каждому пустяку, да за неистребимую жажду всё новых и новых нарядов, а всё ей нипочём. Может, за то и любит мать-царица Катюшку-свет больше всех, что не поддаётся уговорам вести себя, как подобает царевне? Анна слушается мать во всём, все её слова принимает близко к сердцу и частенько плачет горькими слезами от колючих слов да громких пощёчин, но заслужить любовь матушки никак не может. Видит косые взгляды матери, слышит колкие и грубые слова, старается изо всех сил, а мать никогда не погладит её по голове, как Катюшку, никогда не пожалеет даже взглядом, как Парашу, младшенькую. Что ж, нелюбима она, Анна, в семье, худшие наряды — ей, самые невзрачные уборы — ей, самые худые слова — ей...

И замыкалась в себе Анна, и угрюмела, и слова ласкового никому не могла сказать — не до того ей было.

Но с любопытством думала: запомнил ли Артемий эту незначащую встречу на охоте, вспоминает ли о ней, говорит ли в душе такие слова, какие стыдно и вымолвить и какие предназначала ему она? Вряд ли, сама отвратила от себя, со стыдом и страхом отказалась от его ласковых услуг и опять ругала себя, что не посмела согласиться понести себя по снегу. Так и видела его одинокую фигуру под густой, опушённой снегом елью...

Артемий вспоминал свою встречу с царевной, но запрещал себе даже думать о ней. Слишком уж большая неровня, чтобы мечтать о царевне. Кто он для неё? Сирота, хоть и не безродный, приживальщик в доме Салтыковых, хоть и не слышит упрёков в дармоедстве, старается услужить всем, кому надобно, грамотки пишет исправно. Но скоро придётся и ему тянуть солдатскую лямку, наступит и его срок, драгунский полк уже ждёт его. И больше думалось о том, как будет проходить его служба, под чьим началом да какие тяготы выпадут на его долю...

Задумчив и молчалив стал Артемий с той встречи в заснеженном лесу, а тоже не поверял свои думы никому, был одинок в шумной и суетливой салтыковской семье, старался поменьше попадаться на глаза самому Василию Фёдоровичу, издали и смиренно кланялся жене его, дородной и важной боярыне, с детьми Салтыковых умел сохранять мир и лад, хоть и понимал, что одно сознание, что сирота и нахлебник, заставляло и их смотреть на него как на дармоеда и насмехаться над ним, не имевшим ни защиты, ни опоры.

Скоро, скоро придёт и его срок служить, и он заранее готовился к государевой службе. Идти в полк надо было во всём своём, подобрать и лошадь, и снаряжение, даже пищаль старинную с собой взять. Хлопоты и сборы тоже одолевали Артемия. Но помогли Салтыковы: хоть с упрёками и солёными словами, но справили ему новый солдатский кафтан, драгунские сапоги, а уж лошадь выделили такую, о какой он и не мечтал, — гнедого коня, сильного и ловкого, да покрыли ковровым седлом, правда, бедненькие и не сильно исправные были и стремена, и сбруя...

Он тоже готовился к отъезду и всё реже и реже вспоминал ту, что так ловко плыла по белизне леса, подметая длинным подолом снег. Всплывали в его глазах её высоконькая фигура, девчоночье ещё лицо в тугих рябинках, смуглый румянец на круглых щеках, блестящие карие глаза с тёмными ресницами и каскад волос. «Хороша Маша, да не наша», — вздыхал он.

Но когда услышал, что поезд царицы Прасковьи отправляется в путь, что обоз её готов к длительному походу в Петербург, не выдержал, побежал к Китай-городу, долго стоял под кремлёвской стеной у мшистых мазанок, едва прикрытых дёрном и берестой, и дождался, когда мелькнула перед ним длинная царская карета, а в слюдяном окошке туманным пятном сверкнуло лицо Анны.

Он поднял руку, сдёрнув с головы порыжелую лисью шапку, склонился в низком поклоне и даже не увидел, как покраснело лицо Анны, как и она прижала руку к губам, и только снежная пыль из-под копыт лошадей обдала его пушистым налётом...

Что заставило Анну сесть перед окошком, да ещё тем самым, за которым промелькнул Артемий, она и сама не могла понять, но, увидев его через тусклое крохотное слюдяное окошечко, разволновалась, раскраснелась, боязливо оглянулась на мать и сестёр и бросилась на мягкие пуховики кареты, чтобы скрыть и своё волнение, и разрумянившееся лицо. Но никто ничего не заметил. Царица Прасковья всё ворчала на Катюшку, перецеловавшую всех оставшихся, и долго говорила ей о хороших и скромных манерах. Параша, младшая, сидела в углу с завязанной щекой — как всегда, от волнения у неё разболелись зубы — и тихонько стонала. Анна была сама по себе и долго потом вспоминала каштановые завитки волос, поднятую в последнем привете руку и голову, склонённую в низком поклоне, словно в прощании с ней, Анной.

Они расстались на десятки лет...

Царь Пётр к 1706 году так укрепился на болотистых и мшистых берегах Невы, что задумал и столицу перевести на север. Отсюда открывался путь в Балтийское море, Пётр твёрдой ногой становился на Балтийском побережье, а закрепиться на нём следовало так, чтобы новая столица могла потягаться со столицами северных государств, издавна обладающих правом выхода в открытое море. Завоевание всего бассейна Невы началось ещё победой фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева над корпусом шведского генерала Шлиппенбаха при Эрестфере, позже русские солдаты полностью истребили его войска при Гуммельгофе. Природные исконно русские земли, занятые многие десятки лет шведами, были присоединены к России, а уж взятие крепости Нотебург, по-русски Орешка, «зело крепкого», но удачно разгрызенного, и вовсе придало уверенности Петру. Не было у Петра флота своего на Неве, да он ловко вышел из этого положения: приказал посуху перетащить от Белого моря два фрегата к городу Повенцу на Онежском озере. Дивился народ странной царёвой затее, но рубил лес на пути, впрягался в ярмо перед фрегатами и через недолгий срок по «государевой дороге» доставил-таки их к Онежскому озеру. Двести с лишком вёрст тяжеленные суда двигались на людских да лошадиных силах, и вовремя попали на Неву к театру военных действий. Изумились шведы, увидев прочные военные корабли вместо тысяч галер да лодок и с тех пор лишь отсиживались в хорошо укреплённых крепостях, не решаясь встретиться с коварным северным соседом в открытом морском бою.

Однако немало пришлось положить Петру русских голов, пролить русской крови, прежде чем крохотная чухонская деревушка на берегах низменной болотистой реки стала для него Парадизом — раем. Отстроил Пётр себе неказистый домишко, поставил на росшую рядом берёзу икону Пресвятой Матери Богородицы, отмечая по ней уровень наводнений. Специально для своей многочисленной родни приказал построить дома — дворцы не дворцы, а хорошие хоромы с низкими ещё потолками и не слишком просторными залами да анфиладами проходных палат, наказав и ближним своим людям строиться на Неве. И повелел всем знатным людям, имеющим отношение к государевой службе, перебираться в Санкт-Петербург. А вслед за ними и всей государевой родне приказано было переезжать из насиженной Москвы в новую столицу.

Великий вой и плач стоял на Москве. Знали о чухонской деревушке одно: земля там не родит ничего, болота да комары окружают со всех сторон, леса хилые, малорослые, наводнения сметают наскоро построенные дома и хоромы, ниоткуда пропитания нету. Гиблое место, да ослушаться государя — последнее дело. Зашлёт в глухие места подалее Петербурга, а то и вовсе снесёт голову. А что царь не терпит противоречия, знали уже давно все в государстве. Жёсткая и жестокая рука Петра сумела уже покорить строптивых.

И потащились из Москвы в неведомый горький край обозы. Тянули до последнего, страшились неизвестности да чужбины, а делать нечего — кнут и виселица ждали непокорившихся...

Поднялась в путь-дорогу и царёва родня. И первой отправилась в чужие края царица Прасковья, вдова царя Ивана, со своими тремя дочерьми. Кормилась от царёвых рук с малолетками и спешила засвидетельствовать ему своё почтение и покорность.

Вслед за ней поднялась и царица Марфа Матвеевна, вдова царя Фёдора. Она всё ещё считалась старшей в родне Петра. Родовитая боярыня из знатного и почтенного клана Апраксиных, выдана она была молоденькой девушкой за царя Фёдора, болезненного, но умного и образованного человека, много сделавшего для просвещения и укрепления Руси.

Пять сыновей и шестеро дочерей были родными царю Петру по отцу. Все они происходили от отца Петра — Алексея Тишайшего и первой его жены из рода Милославских — Марии Ильиничны. Но странное дело, дочери все отличались крепостью и статью, а все пятеро сыновей рождались хилыми и болезненными. Трое царевичей умерли ещё при жизни Алексея, а двое — Фёдор и Иван — получили такую плохую наследственность, что с трудом могли ходить. Младший, Иван, страдал ещё и умственной неполноценностью, и если бы не деятельная и властолюбивая старшая сестра его Софья, так и умер бы бездетным и больным.

А вот Фёдор, тоже слабый и болезненный, был достаточно образован, знал польский и латынь, переводил даже церковные псалмы с латыни на русский, а стихи его, может быть, были на Руси первыми опытами российского стихосложения. Однако цинга вывалила все его зубы без всякой боли, голова облысела с самого детства, а ноги, срамно искривлённые, почти не могли двигаться. Он с трудом вставал, опираясь на палку, и потому большую часть своей жизни провёл во дворце, не отлучаясь даже на богомолья.

Но Фёдор стойко преодолевал свою болезнь. В последние годы своего правления, после смерти отца, Алексея Тишайшего, отменил членовредительство как вид уголовного наказания, и с тех пор не секли на Руси руки и ноги за ничтожный проступок. Начали в его время формироваться полки нового строя, обучаясь на западный манер, и Петру оставалось только довести его начинание до успешного конца. Даже петровская табель о рангах стала лишь продолжением задумок Фёдора, осуществлением его набросков и намерений. Фёдор разработал даже проект учреждения Академии, да не успел приступить к его выполнению. При нём же началась и стрижка боярских длинных бород и волос, а польские кунтуши и сабли вошли в моду. Так что Пётр не был первым в своём стремлении улучшить даже внешний вид бояр...

В первый раз Фёдор женился случайно: увидел среди красивых девушек дочку думного дьяка Заборовского, Агафью Семёновну Грушецкую, и пожелал сделать её своей женой. Но царица, молодая и красивая, ровно через год после свадьбы умерла при родах, не оставив потомства. Наследник нужен был государству, и через полгода Фёдора женили на Марфе Матвеевне Апраксиной. Молодая жена была красивой и статной родовитой боярыней, да не пришлось ей принести потомства престолу: через два месяца после свадьбы Фёдор скончался.

Марфа Матвеевна была нрава тихого и домовитого и страшно боялась Петра — родича лишь по замужеству. Жила тихо, не заводила себе молодых прислужников и покорялась всему, что задумывал Пётр.

А стала она жить смиренно после случая с одним из своих юных пажей, случившегося вскоре после смерти Фёдора. Приблизила к себе молоденького пажа Юрлова, но вся её близость с ним только и ограничивалась смешными разговорами да льстивыми словами: умел Юрлов развеселить всегда ходившую в трауре царскую вдову.

Пётр не забывал молодую и красивую вдову и звал её на все ассамблеи, которые устраивал ещё в Немецкой слободе. Однажды пригласил он в гости к голландскому купцу Гоппу Марфу Матвеевну, чтобы отвлечь её от грустных дум да вывести в свет из насиженного терема.

Сопровождал Марфу Матвеевну и Юрлов. Паж был прелестен и любезен, знал все танцы, был вертляв и ублажал сердце молодой вдовы льстивыми словами. С ним не так скучно было на царских ассамблеях, где юные девушки и родовитые жёны сидели молча, словно набрав в рот воды, и не только не отваживались танцевать, но даже и головы повернуть не смели.

Ужин, как полагается, был отменный. После ужина начались танцы. Пётр спросил мёду. Но у купца Гоппа такого русского напитка не водилось, и Пётр удовольствовался анисовкой. Поднесли царю, да не в том кубке, из которого он всегда пил анисовку и который возил с собой. Пётр удивился. Он любил свой кубок, серебряный, с особой крышечкой, весь изукрашенный чудесно вырезанными фигурами. А Пётр все свои вещи ценил и берёг.

Царь лишь бросил взгляд, и приближённые поняли, что быть беде. Бросились искать кубок — вроде ставили его на стол купеческий, ан нигде его не оказалось. Голландский купец был в отчаянии: как же, в его доме случилась такая пропажа.

Но Пётр понял, что это дело не рук купца или его челяди. Он приказал запереть ворота, никого не выпускать со двора, и сам повёл допросы. Не стеснялся расспрашивать даже прислугу.

Слуги купцовы сказали, что во двор никто не выходил, только паж Юрлов приглядел за каретой Марфы Матвеевны. Пётр самолично вышел во двор, обшарил карету невестки и в одном из тёмных углов обнаружил свой чудесный кубок. Он торжественно внёс его в дом, выпил свою анисовку и холодно бросил Марфе Матвеевне:

   — Утром пришлёшь мне своего пажа Юрлова...

Красная от стыда и смущения, приехала Марфа Матвеевна в свой дворец и призвала к себе Юрлова.

   — Прости, Христа ради, государыня, — повалился ей в ноги бойкий паж. — Не вели казнить, вели помиловать. Бес попутал, хотел из царского жбана анисовки испробовать...

Она молча ударила его в лицо ногой, истоптала всю его спину. Мало того, что крал из её сундуков — не досчитывалась много ценного, но всегда выворачивался, выходил сухим из воды, — так ещё и на царский кубок позарился. Однако потом опомнилась, запричитала, помня все его ласковые и льстивые слова:

   — Что ж ты наделал, треклятый! Засечёт тебя государь и навечно запишет в солдаты аль, того хуже, в матросы по воде бегать...

Истоптанный Юрлов целовал царёвой вдове ножки, слёзно каялся, униженно просил милости, и вдова сжалилась:

   — Быть мне из-за тебя, холопа-вора, ославленною, но душу твою не дам загубить...

Сунула ему несколько червонцев и приказала:

   — Не ценил ты царской милости, теперь спасай свой живот, как сам знаешь... — И велела со двора бежать.

На другой день послала сказать Петру, что паж Юрлов сбежал и сыскать его нигде не могли...

Царский выговор Марфа Матвеевна помнила до конца дней своих и с тех пор боялась Петра пуще огня. Ни к каким шептунам не приставала, держалась подальше от завистников и опальников, чтобы, не дай бог, не узнал хоть слова нескромного царь, такой скорый на расправу даже с ближними родичами.

Поведением своим заслужила благоволение Петра, и он хоть и держался с тех пор с Марфой Матвеевной холодно, но не забывал приглашать на ассамблеи и даже на житьё в Петербург позвал как члена своей царской фамилии.

Марфа Матвеевна долго тужила о лукавом своём паже Юрлове. Мельком прослышала, что забежал он далеко, а потом постригся в вологодский монастырь под именем Льва. А уж далее по церковному чину выслужился до епископа, начал церковные дела в Воронеже да на беду завёл ссору с губернатором, которому тоже хотелось пригреть текущие рекой церковные денежки.

Уже много после этот вороватый епископ отказался принести присягу Анне при её восхождении на престол, отговорившись неимением указа от святейшего Синода. Тут и подловил его губернатор, донёс в Сенат, и кнут настиг бывшего пажа. Его лишили сана и сослали в самый отдалённый Никоновский монастырь, славившийся своими строгими порядками и самой страшной монастырской тюрьмой.

Елизавета, восходя на престол, вспомнила о вороватом епископе, велела вернуть ему сан и епархию, но Юрлов, помня свою первую вину, не захотел снова быть епископом и спокойно прожил до самой смерти в Знаменском монастыре в Москве...

Двор Марфы Матвеевны поредел. Пётр строго следил, чтоб лишних людей возле себя не имела, и казна ей выдавалась самая скромная: только и хватало на вдовьи уборы и содержание крохотной свиты. Но Марфа Матвеевна не жаловалась — понимала, что лукавый царедворец способен опозорить царицу, и взгляда пристального на молодых пажей и служителей не бросала, хоть и одиноко и скучно ей было в широкой вдовьей постели...

Совсем по-иному относился Пётр к другой своей невестке — вдове царя Ивана.

Мало того, что выдали её замуж за убогого и слабоумного брата Петра — Ивана, так ещё и осталась она вдовой с тремя дочками-малолетками, и надо было ей не только содержать свой двор, но ещё и за дочерями приглядывать, кормить-поить их, воспитывать, а потом и думать, как пристроить.

На них Пётр имел свой взгляд: ему, политику, было интересно породниться с европейскими дворами, а дочки Прасковьи вполне годились для этого. Так раньше было — русские цари женились на своих, природных боярышнях, молодых да красивых, чтобы потомство было знатное и крепкое. А теперь Пётр вышел на арену европейскую, и родственные связи с герцогами да королями нужны ему были позарез, чтобы сплотить дружбу с западными монархами. И Пётр не жалел денег для Прасковьи и её дочерей, хотя для себя и своих домашних был скуповат.

Если «у комнаты великия государыни царицы Марфы Матвеевны считалось 9 стоялых, 21 подъёмных, итого 30 лошадей, и на корм им по окладу отпускалось 330 четей овса, 75 мерных сена, 275 возов без чети соломы ржаной», столько же значилось и у тётки царя Татьяны Михайловны — сестры отца Петра — Алексея Михайловича, только вместо 330 четей овса отпускалось всего 304, то «у великия государыни Прасковьи Фёдоровны 24 стоялых, 56 подъёмных, итого 80 лошадей, а на корм им отпускалось стоялым в год, а подъёмным на 7 месяцев 880 четей овса, 200 копен мерных сена, а на подстилку 732 воза соломы ржаной...»

А денег Прасковье Фёдоровне отпускалось из государевой казны и того больше. Марфа Матвеевна была одинока, на комнату ей давалось в год 2000 рублей, а Прасковье выделялось в три раза больше: три царевны требовали и больших расходов. Даже служителям и нижним чинам села Измайлова, где бытовала Прасковья, выдавались деньги из казны наравне со служителями царского подворья в Преображенском.

Посему царица Прасковья жила, не стесняя себя экономией. Но поверх царского содержания, выдаваемого из Большого приказа, получала она ещё и огромные доходы со своих вотчин деньгами и запасами. А вотчины эти были в разных волостях Новгородского, Псковского и Копорского уездов, да ещё и в Ставропольской сотне. А всего во владении её было около 2500 крестьянских и посадских дворов. Богатейшая боярыня была царица Прасковья, однако не стеснялась выпрашивать у царя Петра ещё и ещё денег на поддержание своего обихода.

Кормились от двора и другие царские родственницы — сёстры от первого брака Алексея Михайловича, сёстры от второго его брака, и ни о ком из них не забывал Пётр, хоть и урезал расходы на царскую семью из года в год. Да и то сказать, одних певчих у Прасковьи Фёдоровны на службе состояло двенадцать человек, да двенадцать же у Татьяны Михайловны, да двенадцать у Евдокии Алексеевны с сёстрами, да у Натальи Алексеевны тоже двенадцать. А всего певчим «отпускалось в год более 800 четвертей с осьминою и с четвериком и половиною четверика ржи и в том же количестве овса...»

Так что расходов по царской великой семье у Петра было столько, что он лишь за голову хватался: где взять денег на свои многочисленные походы и войны? И урезал расходы цариц и царевен сколько мог, но и понимал, что его родственники не должны терпеть нужду.

Основав Петербург, Пётр приказал всей своей многочисленной родне, всем знатным людям Москвы, всем чиновничьим приказам перебираться в крохотный немецко-чухонский городок, чтобы они всегда были у него под рукой, чтобы тратилось меньше и чтобы Пётр мог видеть всех во всякое время, когда бывал в столице. Москву он терпеть не мог, а уж после Стрелецкого бунта и вовсе возненавидел Московский Кремль. А теперь, по взятии Нарвы и Дерпта можно было не опасаться за берега Невы. Шведы ныне предпочитали отсиживаться в своих крепостях, перестали искать сражений в открытом поле.

В мыслях видел Пётр свой городок на Неве нарядным и красивым, распланированным по всем современным меркам, с широкими улицами и проспектами, и не обращал внимания ни на комаров, ни на топкую грязь, ни на частые лихие набеги морской волны, вызывавшие буйные наводнения, ни на лихорадку и скудость природы. Для него всего важнее была столица, обращённая лицом к морю.

Но родственницам царя страшно было пускаться в путь к чухонской деревушке, вот и плыл над Москвой великий плач и вой, причитания и рыдания.

Проклинали в душе родственницы затейку царя, да ослушаться не смели, ехали с кривыми улыбочками на лицах, даже среди своих не смея проявить возмущение и гнев.

Никто из них не смел теперь и слова сказать против метрессы[5] царя, ставшей всесильной, — Марты Скавронской. Видели её нечасто, всегда рядом с Петром, ложно улыбались, но подносили грамотки с поздравлениями по случаю дня рождения, заискивали, зная, что ни в какой просьбе царь ей не откажет. А потом плевались, презрительно оглядывались на её нелёгкий путь жизни. Шепотком говорили, что даже в доме пастора Глюка, где воспитывалась с раннего детства, интересовалась Марта лишь мужчинами, принесла в дом пастора дочку, рождённую неизвестно от кого. Слава богу, прибрал Господь девочку, а пастор Глюк озаботился выдать Марту замуж за драгунского шведского унтер-офицера. Но при осаде русскими Мариенбурга унтер пропал бесследно, а Марта досталась солдатам в качестве военного трофея. Русский унтер-офицер подарил её старику фельдмаршалу Шереметеву, и она ублажала сластолюбца, пока не увидел её Александр Данилович Меншиков и не увёл у старика разбитную молодку, пристыдив. Числилась она в доме Меншикова портомойкой, тут и свиделся с ней Пётр, определил в число своих метресс, которых постоянно возил за собой. Постепенно она стала единственной метрессой царя, а к пятому году уже родила Петру двух мальчиков — Петра и Павла, умерших в раннем детстве. И теперь она сопровождала Петра во всех его бесконечных поездках и походах, хоть и была постоянно беременна: за всё время связи с царём родила Марта одиннадцать детей, в живых же остались только две девочки — Анна и Елизавета.

Ныне перед ней склоняли голову самые знатные...

Шли в Петербург обозы, растягиваясь на многие вёрсты и дочиста подбирая всё, что можно, словно саранча. Тянулись за кибитками, возками, дормезами и каретами простые телеги со скарбом, укладками, сундуками, тряслись в продуваемых насквозь одноколках дворовые люди, а позади тащились целые гурты скота, начисто слизывая едва проступавшую по обочинам траву.

В роскошной колымаге ехали в новую столицу и царские дочери с матерью — царицей Прасковьей. Экипаж был как нельзя лучше приспособлен для грязных ухабистых дорог, в нём можно было вольготно расположиться на мягких пуховиках, а маленькая жаровня в углу обогревала закрытое со всех сторон пространство кареты. Только крохотные слюдяные окошки, вшитые в простёганное нутро, позволяли видеть как будто сквозь мглистый туман проплывавшие мимо бедные деревеньки со скособоченными, потемневшими от времени избами под соломенными крышами, поросшими бурьяном, да стройные стайки берёз и сосен, выбегавших из гущи леса на самые обочины.

Анна почти не смотрела по сторонам. Либо лежала в самом тёмном углу и мечтала, либо тяжело усаживалась возле матери и старалась, хоть взглядом, хоть тёплым словом смягчить боль её расставания с любимым измайловским поместьем.

Лёжа в углу кареты, Анна не переставала видеть перед собой высокого статного Артемия, его каштановые кудри и крепкие сильные руки. Краснела от этого и потихоньку плакала. Теперь уж не увидит она Артемия, теперь ей суждено горевать в болотистом Петербурге, бить комаров на полных плечах да ждать, пока батюшка-дядюшка царь Пётр выберет ей суженого. Ах, как хотелось ей, чтобы суженый этот был похож на Артемия — тогда она любила бы его без стыда, целовала без краски, предательски набегавшей на смуглые щёки.

Старшей сестре, кривобокой косоглазой Катерине, дорога давалась легко. Она то распахивала мягкую дверцу кареты и подолгу бездумно болтала и без умолку хохотала с сопровождавшими экипаж царицы конными придворными, бросая косящие взгляды, то бросалась плашмя на тёплое належанное место и вся изгибалась в сладкой истоме. Тяжело стонавшая и охавшая мать, царица Прасковья, поджимала губы и строго-угрюмо шептала:

   — Потаскушка...

Но и угрюмый взгляд, и поджатые губы были более чем напускные. Прасковья любила свою старшенькую больше всех остальных дочерей, всё прощала Катюшке за её весёлость, ласковость, за развязность и легкомыслие. Катерина с любым находила общий язык, а взрывы её серебристого смеха заставляли и собеседников смеяться любому пустяку. И хоть она косила голубым своим глазом, а он всё равно сверкал живостью и задором.

Прасковья переводила взгляд на младшенькую, и печалилось её сердце: вот уж выдалась вся в законного мужа — царя Ивана. Вечно она стонет и охает, вечно у неё что-то болит. Вот и теперь болезненной гримасой искривляется её бледненькое тощенькое лицо, все зубы ноют от волнения и страха перед новым местом жительства.

Ах, как летела Прасковья тогда на встречу с царём, выбиравшим себе жену среди самых родовитых и знатных, красивых да пригожих девушек Московского царства! Мечтала, что выберет её, но даже в мечтах не представляла себе царя...

А был он слабоумный да болезненный, и при нём, как первом из царей, да при втором, Петре, состояла правительница Софья, их старшая сестра. Но видела Софья, что смышлёный и резвый Пётр скоро опередит в развитии своих младших братьев и сестёр и тогда туго придётся ей. Мечтала удержать в руках власть ещё долго и решила, по совету дружка своего милого Голицына, женить Ивана как можно скорее, пока не помер, да при наследнике его остаться правительницей. Будет у Ивана сын — будет наследник престола, а тогда можно и избавиться от Петра. При слабоумном отце да малолетке-сыне на много лет встанет у кормила Софья...

В великом запустении держала она мачеху — вторую жену отца Алексея Михайловича, Наталью Кирилловну Нарышкину, вместе с сыном. В Преображенское, где жили мать с сыном, отпускалось содержание, скудное до того, что молодая вдова-мачеха едва сводила концы с концами. И Софья люто ненавидела Наталью Кирилловну за то, что родила царю крепкого да рослого, смышлёного да сильного мальчишку-наследника. А Иван без посторонней помощи не мог и ложки ко рту поднести, сосал палец до пятнадцати лет и мог наделать под себя, не стесняясь ничьего присутствия. Что и говорить, слабоумный был Иван.

Но молодая жена могла понести от него, родить наследника. На этом и строился расчёт Софьи.

Свезли со всех концов царства в Москву самых красивых и родовитых девушек, разместили в спальных палатах по одной да и оставили ночевать, чтобы сонную мог присмотреть себе царь. Софья ходила с Иваном по палатам. Но Иван никакого интереса к спящим девушкам не проявлял и едва держался на тонких рахитичных ногах.

Одна, другая палата... Спят царёвы невесты, разметались во сне, видны все их прелести, но царю Ивану даже ходить по спальням не хочется: не соображает ничего.

В третьей палате Софья остановилась: все девушки хороши, что зря ноги бить! Так и стала Прасковья Салтыкова настоящей царской невестой, но зашлась от горя, когда увидела после свадьбы своего мужа-царя. И не радовало, что стала царицей, что пришлось сидеть на золотом троне, властвовать над людьми. Тянула Софья за руку Ивана, подводила к постели красавицы, но царь был равнодушен, то ковырял в носу, то сучил ногами, плашмя бросившись на пол.

И Софья решилась на крайнее средство. Приставила к царице постельничего, крепкого и высокого боярина Юшкова. И хоть редко посещал Иван свою жену — он жил в своей половине, она в своей, — но царица исправно приносила ему детей. Но к крайней горести Софьи, были это одни только девочки. Пять дочерей принесла Прасковья своему слабоумному мужу, три из них остались в живых...

Проникая в замыслы Софьи, и Наталья Кирилловна женила своего сына Петра семнадцати лет на Евдокии Лопухиной. И в первый же год Евдокия родила Петру первенца — Алексея.

Но Пётр заточил Софью в монастырь, и все её планы властвовать над Россией рухнули.

Заключил в монастырь царь и свою жену — Евдокию Лопухину: не люба ему стала пышная и дородная красавица, а вертлявая, бойкая Анна Моне и вовсе отвратила Петра от нелюбимой жены...

Первенствующий царь Иван умер в 1696 году, и осталась Прасковья с тремя малолетними дочерьми молодой вдовой, пышной и дородной, тоскующей и властной.

Родня у царицы была до того обширная, что редкий её день в Измайлове обходился без гостей. Род Салтыковых принадлежал к самым именитым и древнейшим фамилиям. Предок Салтыковых ещё в XIII веке прибыл в Новгород из Пруссии. В пятом колене стали от него происходить все знатные фамилии Морозовых, Чоглоковых, Шестовых, а уж в восьмом колене от Морозова-Салтыка потянулись и все Салтыковы. Многие из них были самыми доверенными лицами московских государей. Андрей Салтыков стал любимцем великого князя Василия Ивановича, всесильным оружничим, а брат его, Василий Салтыков, сражался против Константина Острогожского и освободил от него Опочку. Двое знатных Салтыковых погибли в походах московского князя против ливонцев, а двое возвысились при дворе Ивана Грозного. Племянник их стал окольничим и фаворитом Бориса Годунова. Борис Михайлович Салтыков занимал важные посты при царе Михаиле, а брат его, Михаил, числился кравчим, окольничим, но на самом деле был любимцем отца Петра — царя Алексея Михайловича. Михаил Салтыков возвысил и своих братьев: четверо их были боярами при дворе царя и занимали важные посты, подавали Тишайшему советы в Боярской думе.

Впрочем, были среди Салтыковых и изменники. Боярин Михаил Глебович, по прозванию Кривой, слыл самым активным сторонником польской партии во времена Смуты и примыкал к Лжедмитрию. После Смуты, опасаясь расправы, он уехал в Польшу, где любезно и щедро был принят ко двору короля Сигизмунда. Сын его, Фёдор Михайлович, оказался самым деятельным распространителем раскола — он выстроил монастырь близ Дорогобужа и сам стал монахом в нём под именем Сергия.

Брат его Пётр — дед царицы Прасковьи — завещал сыну Александру принять русское подданство при царе Алексее. Царь назначил отцу Прасковьи пост коменданта в Енисейске. Оттуда и призвала его ко двору Софья.

Были изменники в роду Салтыковых, но слишком многие положили головы за московского царя, да и ни в одной из боярских фамилий не копилось столько славных имён. Незадолго до свадьбы Прасковьи и царя Ивана Софья сделала Александра правителем и воеводою города Киева, возвела в сан боярина и переменила ему имя: в честь покойного государя Фёдора Александра нарекли его именем. Дважды женился тесть царя Ивана. Первый брак его дал ему сына Василия Фёдоровича и двух дочерей — Прасковью да Настасью. Второй женой стала Анна Михайловна Татищева, и Фёдор долго тягался с сыном своим Василием из-за обширных поместий, которые сначала отказал сыну, а потом потребовал возвратить. Его ублажили знатным местом при дворе, и он забыл о претензиях к сыну.

Шестеро Салтыковых были боярами при дворе царей Ивана и Петра, занимали разные доходные и важные посты. Пятнадцать членов этого клана владели обширными поместьями в России, которые превышали земельные наделы обоих царей.

Но это только прямые предки царицы. А сколько родственных связей было у неё! Сестра Настасья вышла замуж за знаменитого при Петре князя-кесаря Фёдора Юрьевича Ромодановского, а дяди, двоюродные братья, родной брат Василий переженились на дочерях Трубецких, Прозоровских, Стрешневых, Куракиных, Долгоруких.

Так что родня царицы была огромной силой, и покорность её Петру была особенно важна.

Потому и чтил Пётр свою невестку, считал её членом своей семьи и мнением её дорожил, а умница Прасковья также почитала Петра, стараясь не противиться ему и, низко кланяясь, подносила ему грамотки с поздравлениями и почтением. Понимала, что зависит от царя, что всем ему обязана, хоть и стояла во главе многочисленного родовитого клана. Воспитана она была в стародавнем боярском обычае — выкормлена, а не воспитана. Красавица, с высокой упругой грудью, статная и дородная, с роскошной косой тёмных волос, она плохо разумела грамоту, едва-едва выучилась писать и читать, но природный здравый смысл, семейные предания и церковные обряды довершили её образование. Очень чтила царица духовенство, дружила со многими монахами, переписывалась с митрополитами, посылала им дорогие подарки и вносила много денег на церковные нужды. Ни одной церковной службы не пропускала она, постилась по назначенным дням, щедрой рукой раздавала милостыню нищей братии и заключённым-колодникам. Но верила колдунам, чудесам, вещунам. В Измайлове у неё толклись во дворце богомольцы и пророчицы, ведуны и ведуньи, и всех их кормила и привечала Прасковья. И в то же время, как в добрые старые боярские времена, держала она целый сонм карл и карлиц, юродивых и безобразных, забавляясь их уродством и грубыми, непристойными шутками.

Вольготно жилось в Измайлове царице со всем своим семейством. Роскошный дворец достался ей по наследству от царя Ивана, а плодами прекрасного поместья, обширными виноградными и просяными садами пользовалась с благословения Петра.

Восемьсот саженей в окружности занимал один только виноградный сад, яблоки, груши и сливы из которого круглый год не переводились на столе у Прасковьи. Сотни саженей занимали малиновые, смородинные, ежевичные и всякие другие кустарники, грецкие орехи вырастали на огромных деревьях. Цветники, умело разбитые местными садовниками, всегда радовали глаз царицы.

В просяном саду росли дыни, огурцы, капуста, летние овощи, а уж аптекарских трав было здесь в неимоверном количестве, и висели по стенам низеньких хором пучки сухой мать-и-мачехи, зверобоя и разных полезных трав, отгонявших насекомых и вносивших аромат в палаты.

Одно смущало душу Прасковьи: средняя дочь, Анна, выдалась не в салтыковскую родню — была смугла, слишком высока для своих лет, одарена силой и смекалкой поистине мужской и слишком походила на друга сердечного Прасковьи — Юшкова. Поначалу Прасковья горько сожалела о своём невольном грехе, совершенном по подсказке правительницы Софьи, каялась, часами простаивая перед образами и моля Господа простить ей грех, но потом притерпелась и только заботилась о том, чтобы, не дай бог, не увидели Анну рядом с Юшковым да не заподозрили греха. Оттого и прятала Анну, не выставляла её напоказ перед многочисленной роднёй, и относилась к ней как к дочери нелюбимой, обойдённой материнской лаской. Всегда обходили Анну подарками и уборами, задвигали в самый тёмный угол, и вся её природная серьёзность со временем обратилась в угрюмость и придавленность, копились обиды, а зоркий глаз всё подмечал в матери: и ласковость с сёстрами, и мимолётные перемигивания с Юшковым, и неутолимую жестокость к крепостным людям и многочисленной челяди и даже записки к милому дружку Юшкову, написанные особым цифровым кодом.

Выходила Анна на широкий измайловский двор, приказывала седлать гнедого рослого коня, взлетала в седло без помощи услужливых конюших и скакала по окрестным полям и лугам, на ходу стреляя из тяжёлой пищали. Падали к её ногам птицы, зайцы спасались от стремительного бега её коня, а лицо Анны разгоралось от ветра, бьющего в лицо, и едва заметны становились глубокие рябинки на смуглых щеках. Ветер развевал её роскошные волосы, вся она взбадривалась, её извечная печаль пропадала, и она уже не чувствовала себя обиженной и обойдённой. Ни Катерина, ни младшая Прасковья скакать на лошадях не умели, а уж стрелять и подавно не научились...

Горевала и Анна об Измайлове. Перед царским дворцом там высилась роща с высокими, хоть и редкими, деревьями и тенистым густым кустарником. С западной стороны примыкал к роще зверинец, где ей случалось подстреливать лосей, оленей и кабанов, а на птичьем дворе рядом со зверинцем водились лебеди, гуси, павлины, редкостной породы куры, и Анна порой целилась в них, но не нажимала курка: мать запрещала стрелять по домашним птицам.

Теперь приходилось отказываться и от этих немногих удовольствий. Кто знает, есть ли в хилых болотистых лесах около Петербурга звери и птицы и собирается ли царский двор на охоты, такие частые в Измайлове.

Словом, и Анне было о чём грустить. Она ненавидела танцы и куртаги[6], где чувствовала себя неуклюжей и неповоротливой, не то что Катерина, умевшая и любившая вертеться и танцевать.

Но взглядывала Анна на сестёр и возвращалась к стародавней своей тайне.

Года два-три назад ездила царица Прасковья с дочерями в Спасокукоцкую и Золотиловскую обители. Она давно переписывалась с митрополитом Илларионом Суздальским, часто посылала ему богатые дары и поклоны. А тут решила свидеться с прославленным церковником.

Запёрлась с ним в одной из келий и долго выспрашивала, что ждёт её, какие беды или несчастья посыплются на её голову и нет ли каких изветов на неё, вдову горькую. Случилось так, что Анна оказалась рядом с кельей и невольно стала свидетельницей разговора матери с Илларионом. Прасковья просила молиться за своих сиротинок-дочерей. А он вдруг произнёс:

   — Смуглая станет носить корону и трон получит...

Мать не поняла, переспросила, надеясь, что престол пророчит митрополит Катерине, её любимой старшенькой. Но прозорливец Илларион стоял на своём: государыней и престоловладелицей станет её средняя дочь, Анна.

Царица Прасковья впервые не поверила в предсказание, хоть и верила во все чудеса. Ничего не сказала она Анне, но с тех пор ей всё чаще доставалось от материнской руки — пощёчины, щипки и подзатыльники так и сыпались на «гренадёр-девку», как прозвала её мать.

Но, таясь в тишине и темноте своего терема, Анна злорадно думала о том, что отплатит за все свои обиды, когда сядет на престол. И думы эти чем дальше, тем больше укоренялись в её душе. Ничем не отвечала она на многочисленные обиды, но копила и копила их в своём сердце, преисполняясь ненавистью и презрением к матери и сёстрам...

Вернувшись домой, Прасковья призвала своего верного Архипа Тимофеича. Отставной подьячий, он издавна прибился ко двору царицы Прасковьи — она верила его бессмысленным словам как пророчествам святого, каждому его слову придавала священное значение. Архип Тимофеич обещал корону Катюшке, отнюдь не Анне. И Прасковья вздохнула свободнее: конечно, юродивый Архип был ближе, по её мнению, к небесам, чем митрополит, занятый и мирскими делами. Холила и лелеяла с тех пор Катюшку в ожидании её будущей высокой судьбы.

«Двор моей невестки, — усмехался Пётр, изредка бывавший в гостях у Прасковьи, — госпиталь уродов, ханжей и пустосвятов». Заслышав о приезде Петра, Прасковья приказывала убирать всех юродивых в дальние чуланы, но всех скрыть не удавалось, и Пётр продолжал трунить над невесткой. Но Прасковья умела угодить ему, держалась вдали от крамольных его сестёр и постылой жены, была на его стороне, дружила с его родной и всегда любимой сестрой, добродушной и веселонравной царевной Натальей Алексеевной.

Вопреки стародавним обычаям являлась Прасковья со всеми своими дочерями в Немецкую слободу и располагалась вместе с царевной Натальей поближе к Петру. Была даже на свадьбе одного из приближённых «подлых» людей Петра, которая праздновалась в доме Лефорта. Свадьба проходила два дня подряд, так что царице Прасковье вместе с дочками и царевной Натальей пришлось и переночевать в Немецкой слободе, чтобы на другой день в назначенное время прийти на пир.

Впрочем, свадьба была чинная и благопристойная. Мужчины и женщины сидели порознь, а родная сестра Прасковьи, супруга князя-кесаря Ромодановского Настасья Фёдоровна изображала из себя царицу и восседала на возвышенном месте за решёткою одна. В последний день девицам было приказано явиться в немецком платье, и гости пировали вместе, угощаясь знатными кубками вина и мёда. А после пира Прасковье пришлось согласиться и на то, чтобы все три её дочери танцевали с гостями.

Хоть и морщилась царица Прасковья, а беспрекословно выполняла все повеления царя. Даже когда Пётр праздновал победу Шереметева над шведами в 1702 году, она согласилась и на то, чтобы торжество проводилось в Измайлове. На церемониальный вход войск в Москву царица смотрела из окон частного дома вместе с детьми и царевной Натальей, поблизости от множества русских и иностранных гостей.

А на другой день Пётр приказал знатнейшим господам и иностранным послам явиться в Измайлово в девять часов утра. Триста знатных гостей, а потом и до двухсот купцов и их жён собралось тогда у царицы. Каждый подносил Прасковье золотой или серебряный подарок. Приношения записывались в особую книгу, а потом отдавались царевне Катерине. Целовали ей при этом руку. Пришлось царице вытерпеть и это, пригласить всех гостей к праздничному обеду, а потом наблюдать за пляской, продолжавшейся до полуночи.

Но всё это сносила царица, зная, что будет отблагодарена царём.

А теперь вот приходилось оставлять привольное, вольготное житьё в Измайлове и перебираться в далёкий и нелюбезный для неё новый град на реке, болотах и мхах...

Долг повелевал ей покинуть Измайлово, скитаться по сквернейшим дорогам, ехать в страну дикую, бедную, вдобавок ещё опустошённую недавней войной.

22 марта 1708 года бесконечная вереница колымаг, повозок и подвод потянулась в новый город на Неве по едва проложенной дороге. Вместе с царицей Прасковьей и её детьми ехали царица Марфа Матвеевна, царевны Наталья, Марья и Федосья, князь Фёдор Юрьевич Ромодановский, Иван Иванович Бутурлин, множество именитых сановников.

Всю дорогу куксилась младшая царевна Прасковья, охая и зарываясь в мягкие пуховики, нескончаемую свою угрюмую думу думала царевна Анна, и заливалась слезами царица Прасковья, вспоминая оставленное Измайлово и любезного друга Юшкова, которого из предосторожности не взяла с собой на новое житьё.

Война со Швецией продолжалась уже девять лет. Поражение под Нарвой подорвало престиж Русского государства, Европа смеялась над тщетными попытками Петра противостоять стремительному и прекрасному полководцу, молодому и полному сил Карлу XII.

Горечь поражений от шведов, хорошо обученных и уже достигших апогея своей славы, испытал и Артемий, направленный в драгунский полк простым солдатом. Полк уже побывал в боях, получал пополнение из необстрелянных, молоденьких ещё безусых юношей и готовился выступать против закалённых шведов.

Трудно пришлось на первых порах Артемию. Он должен был не только обучиться приёмам сражения в пешем строю, как и действовала в битвах драгунская часть полка, но и уметь сражаться в конном.

Но тяжело в ученье — легко в бою. Эту истину он сам познал в трудном, чреватом наказаниями и упрёками ученье.

После Головчинского сражения царь сам приехал к войскам, чтобы «достойное с достойными учинить». Но разбираясь в результатах сражения, царь пришёл в бешенство. Оказалось, что многие полки дивизии генерала Репнина беспорядочно отходили, отдавая шведам все пушки, а те солдаты, которые ещё оказывали сопротивление неприятелю, действовали «казацким», а не солдатским боем, то есть налетали, частично бились с шведами, а потом так же стремительно отступали.

Петру пришлось вместо выдачи наград отдать под суд Репнина и Чамберса, командовавших русскими войсками и виновных в поражении под Головчином.

Оба генерала были заслуженными, боевыми и дрались со шведами не впервые. Пётр не посмотрел на их прежние заслуги. Репнина спасла только его личная отвага, проявленная в сражении. Чамберса Пётр отстранил от должности, но сохранил ему генеральское звание, а Репнина разжаловал в рядовые солдаты.

Досконально изучил Пётр результаты поражения под Головчином. И тут же составил свои знаменитые «Правила сражения». Слабое взаимодействие различных родов войск, недостаточная стойкость солдат и офицеров — всё это нашло своё отражение в «Правилах». Дотошно расписал Пётр, где кому и как стоять в сражениях, как кому драться, и закончил строгим: «Кто место своё оставит или друг друга выдаст и бесчестный бег учинит, то оный будет лишён живота и чести».

Наведя порядок в своём войске, Пётр обратился к изучению манёвров и движения шведских войск.

Карл XII почти месяц простоял в Могилёве. Царь вёл разведку, однако состояла она в том, что доносили перебежчики. Их Пётр принимал ласково, оставлял на своей службе. В один голос пленные доносили, что шведы «голод имеют великий».

Приносила свои плоды тактика Петра, приказавшего «и везде провиант и фураж, тако ж хлеб стоячий на поле и в гумнах или в житницах по деревням жечь, не жалея и строения», уничтожать мосты и мельницы, а жителей вместе со скотом переселять в леса.

Карл ждал обоза Левенгаупта, выступившего уже несколько месяцев назад с провиантом и фуражом, оттого и медлил со сражением.

Пётр знал, что «рядовые солдаты к королю приступили, прося, чтоб им хлеба промыслил, потому что от голода далее жить не могут, от голода и болезни тако опухли, что едва маршировать могут».

И вокруг этой армии рыскали день и ночь драгунские полки, выполнявшие приказ Петра «главное войско обжиганием и разорением утомлять». «Томить» противника — постоянно и последовательно указывал своему войску Пётр. И это давало свои плоды.

Скоро пришли и первые победы над шведами. Под селом Добрым русские войска одержали блестящую победу. Пять полков шведов, укомплектованных самыми испытанными в боях воинами, были разбиты.

У деревни Раевки атаковал Карл своим кавалерийским полком русских драгун, надеясь на численное преимущество, но стойкость петровских солдат и офицеров вывела из строя немало врагов. Карл понёс жестокие потери.

Мягко пружинила под копытами коня земля. Артемий впервые видел, как можно попасть в топкую трясину болота, утонуть, быть засосанным коварной, зелёной сверху поверхностью, и ужасался, наблюдая такую картину. Толстые и тяжёлые стволы берёз стояли на твёрдой земле, а среди болота тоненькие стволики быстро вымахавших на воде белых, без единого чёрного сучка берёзок клонились книзу, их зелёные небольшие кроны словно купались в болотной тине. Арками выгнулись белоснежные стайки берёзок, будто приглашали проследовать под их полукружиями. Но там, где выгнулись к земле аркады белоствольных берёзок, ждала смерть, неминуемая и страшная. Пётр приказал держаться поближе к толстым берёзам — здесь была твёрдая земля и можно было безопасно проехать летучему отряду.

Верный Федот, последовавший за Артемием, шёл позади отряда вместе с запасной лошадью, нагруженной вьюками. Таких крепостных денщиков, которые сопровождали дворян в строю, было много, они словно образовали собою арьергард корволанта[7].

Артемий тщательно обдумывал сказанное царём. Свою армию Пётр разделил на две неравные части. Военный совет, созванный царём после сражения у Раевки, подтвердил его слова, что нападать теперь на Карла нужно небольшими силами, «томить» и изматывать противника стычками, а не давать ему генерального сражения.

После Раевки Карл XII круто повернул на юг. Он всё поджидал знатный обоз генерала Левенгаупта, идущий от Риги «во с лучение к своему королю». Обоз содержал громадный запас продовольствия, пороха, артиллерию. Карл пока что всячески уклонялся от встречи с войсками Петра.

Пётр приказал своему фельдмаршалу Шереметеву идти на юг вслед главным силам Карла, а небольшую часть своего войска пересадил на лошадей, приказав взять с собой только вьюки и бросив обозы.

Два гвардейских полка под командой самого царя должны были становить и разгромить корпус Левенгаупта. Тактика была избрана такая, что оставалось лишь выполнить все предначертания царя...

Корволант был сформирован, Артемий Волынский со своим небольшим отрядом попал в его состав.

И вот теперь он внимательно вглядывался в темневшие уже лесные пространства, чтобы, не дай бог, не потерять людей, вверенных его командованию, не поддаться коварным болотистым местам.

Проводник, вызвавшийся провести корволант по болотистым и лесным далям, оказался предателем. Он за верное передал Петру, что корпус Левенгаупта ещё не пересёк Днепр. И Пётр распорядился всем переправляться на правый берег реки. Лесник, живший у самой реки, после долгих расспросов рассказал, что корпус Левенгаупта со всеми обозами перешёл Днепр ещё за три дня до появления корволанта. Пётр призвал проводника и повесил его на глазах всего отряда. Но дела не поправишь, пришлось налегке преследовать Левенгаупта со всеми его обозами.

Без устали скакали драгуны: понимали, что, соединившись с королём, Левенгаупт станет неустрашим, что продовольствие и порох дадут Карлу перевес.

Ночной отдых был настолько кратким, что драгуны не сумели даже разжечь костры и похлебать горячей каши. После дневной скачки свалились там, где стояли, возле твёрдой земли, страшась белевших в темноте тонких, склонившихся молодых берёзок.

Едва начал сереть воздух, едва стали видны выступающие из сизого мрака силуэты коней и людей, как Пётр поднял по тревоге корволант, и драгуны поскакали вслед за передовым отрядом.

Артемий со своей частью солдат первым выскочил на опушку леса. Внизу раскинулись небольшие хатки, дворы были запружены шведами. Артемий передал по цепочке, что видит противника. И сразу поступил приказ от Петра — атаковать. На околице деревушки Лесной и разыгралась решающая битва. Драгуны налетели на лагерь шведов, но противник тоже не дремал. Встали стеной шведские прославленные рубаки, и драгунам Артемия пришлось туго. Снова и снова врубался он со своим отрядом в крохотное пространство, к вражескому обозу и солдатам, и снова и снова отбрасывали его солдат пули и палаши шведов.

Ярость охватила Артемия. Лошадь его пугалась выстрелов, взвивалась на дыбы, и только это спасло его от шальной пули. Однако он впивался шпорами в бока коня и гнал, гнал его на шведов. Палаш Артемия был весь в крови, пищаль не уставала выпускать пули. Не раз мелькало у него в голове видение царевны Анны, с лёту бившей птиц, и он старался подражать ей. Пока заряжал пищаль, действовал палашом, а потом пускал в работу ружьё...

В горячке боя носился он впереди своих солдат. Пётр видел в подзорную трубу, как схватывается Артемий со шведами, как неустанно — шаг за шагом — продвигается вперёд передовая часть отряда.

Схватка была такой горячей, что в середине дня оба противника решили дать отдых солдатам и коням. Два часа, свалившись на траву в бессилии, отдыхали люди. Но вот затрубил рожок, и Артемий снова вихрем взлетел на лошадь. Сражение продолжилось до самой ночи.

Только темнота и первый снег разогнали противников по своим местам. Лёгкие кавалеристы Петра, растянувшись на траве, мгновенно уснули мёртвым сном, копя силы для завтрашнего горячего боя.

Протрубил рожок, серое небо только начало светлеть, как драгуны уже были в седле, и Артемий снова рванулся в бой. Вчерашняя метель, разнявшая противников, уже улеглась, и свежий снег покрыл всё пространство вокруг деревни Лесной.

Артемий подскакал к месту стоянки шведов, но их нигде не было видно. Только головешки в потухших кострах показывали, что ещё совсем недавно они были здесь. Снег занёс и следы стоянки.

Шведы ушли. Пользуясь темнотой и необычно ранней в этих местах вьюгой, они бежали, оставив Петру весь обоз — восемь тысяч телег и восемь тысяч своих павших и не захороненных товарищей.

Артемий не поверил своим глазам, когда увидел подъезжавшего Петра.

   — Их здесь нет, — подскакал он к царю.

Пётр внимательно оглядел поле вчерашнего сражения. Везде валялись занесённые снегом трупы шведов, ржали лошади обозных телег — и ни одного живого человека вокруг. Пустынность поначалу испугала Петра. Он опасался ловушки. Но дозоры один за другим возвращались с докладами: шведов нет, следы указывают, что лёгкие, без поклажи, лошади уносят корпус Левенгаупта, поредевший на треть, от страшного места...

Пётр стремительно спешился, приказал собрать и похоронить трупы, пересчитать трофеи. Всё продовольствие, большие запасы пороха, пушки и лошади теперь были в его руках.

Царь шагал по скрытой белым пологом земле. Он сам всё осматривал, всё подмечал. Увидев спешившегося Артемия, широкими шагами подошёл к нему, обнял, расцеловал и только тогда разглядел молодое безусое ещё лицо Волынского.

   — Бравый молодец! — закричал он. — Видел вчера, как ты рубился! Где научился так пищалью пользоваться, кто учил?

   — У царевны Анны, — едва выговорил от волнения Волынский.

Пётр удивлённо поднял свои чёрные брови.

   — Она показала мне, как можно действовать ею, — пояснил Артемий. — А уж тут... — Он смешался, не понимая, отчего залилось краской его лицо, почему вдруг стали ватными руки и ноги.

Пётр внимательно поглядел на молодого рубаку.

   — Хорошо, — сказал он, — отныне будешь при фельдмаршале Шереметеве, ему нужны бравые вояки...

Царь приказал насыпать два огромных холма над могилами шведов и павших в битве русских и поставить два больших креста. Так и остались у околицы деревни Лесной эти два креста — один над братской могилой шведов, другой — над могилой русских солдат.

Залпами из ружей и пушек почтил Пётр погибших, а потом началось ликование в войске. Богатейшие запасы продовольствия и припасов в обозе Левенгаупта позволили Петру остаться на день возле Лесной и отметить возлияниями чудную победу...

Двух трубачей Пётр отрядил в Москву. На каждом перекрёстке они трубили победу и рассказывали о виктории при Лесной. О событии извещены были все иностранные послы в столице, а русским послам во всех иноземных государствах Пётр послал подробное описание битвы. Это же описание было напечатано на русском и голландском языках, и листы с этой реляцией продавались и в России, и за границей.

Но Европа не поверила Петру. Неустрашимый Карл был для неё гениальным полководцем, и она не могла себе позволить даже думать, что армия Петра может побить Карла.

Впрочем, сам Карл тоже не поверил гонцу, принёсшему ему весть о разгроме корпуса Левенгаупта. Слишком уж он надеялся на запасы, на обоз генерала, слишком хорошо знал его боевую выучку, чтобы допустить даже самую мысль о поражении. Самые блестящие воины, самые испытанные в сражениях бойцы были в корпусе Левенгаупта. И всё-таки сомнения терзали Карла все двенадцать дней, пока не явился к нему сам Левенгаупт — король не спал ночами, мрачно бродил по лагерю и чаще обычного впадал в неистовый гнев.

Двенадцать дней добирался корпус Левенгаупта до Карла, и наконец 6700 оборванных, голодных и деморализованных солдат явились в его ставку. Из Риги Левенгаупт вышел с шестнадцатитысячным хорошо вооружённым и опытным войскам. Весь обоз с артиллерией, продовольствием и фуражом достался русским.

Гнев Карла не знал границ. Но, поразмыслив, он отправил в Стокгольм известие о новой победе шведов при Лесной и отправился дальше на юг. Он запретил себе даже думать о возможном поражении. Звезда его вела на Украину — там надеялся он восполнить все свои потери.

Европа поверила словам Карла.

Это уже много позже Пётр писал в своей «Истории Северной войны»: «Сия у нас победа может первою назваться, понеже над регулярным войском никогда такой не бывало, к тому же ещё гораздо меньшим числом будучи перед неприятелем, и поистине оная виною всех благополучных последований России, понеже тут первая солдатская проба была, и людей, конечно, ободрила, и мать Полтавской битвы как ободрением людей, так и временем — ибо по девятимесячном времени оное младенца щастие принесла, егда совершенного любопытства ради кто желает исчислить — от 28 сентября 1708 до 27 июня 1709 года».

Артемий Волынский за битву у Лесной отмечен был повышением в чине и отменной царской саблей.

Но иностранные послы при русском дворе лукаво улыбались и не спешили с поздравлениями, а русских послов в других государствах встречали с известием о победе более чем прохладно. Европа верила Карлу...

К костру, где расположился на отдых Волынский с драгунами из своего отряда, подъехал на незнакомой Артемию лошади Федот, ведя в поводу ещё одну лошадь, нагруженную непомерно раздувшимися вьюками.

   — Ты где был? — встретил его Волынский вопросом.

Вместо ответа Федот, переряженный в кафтан шведского образца и огромные ботфорты, поманил Артемия пальцем. Тот, недоумевая, поднялся и пошёл вслед за Федотом, отъехавшим на некоторое расстояние от костра. Спрыгнув с лошади, Федот таинственным шёпотом сообщил:

   — Разжился я, барин, и снедью, и платьем...

Лртемий озадаченно посмотрел на Федота. Отблески костра играли на толстом рябом лице крепостного.

   — И чем же разжился? — спросил Артемий.

   — А пока вы тут стреляли да рубились, я шведов облазил, вот, — с гордостью проговорил Федот, — обутку какую-никакую да всякие вещицы...

Артемий начал понимать, что Федот обшаривал мертвецов в то время, как шёл бой. Ярость вспыхнула в его сердце, и он, не сдержавшись, ударил Федота по обросшему молодой бородкой толстому лицу.

   — Ай, барин, за что? — заныл Федот. — Для тебя ж, барин, где ещё столько добра найдёшь?

Но Артемий уже не помнил себя, он бил Федота, потом свалил его в снег, стал топтать сапогами. Федот уже ничего не говорил, только глухо мычал.

   — Значит, мы сражайся, а ты мертвецов обирать! — кричал Артемий.

Он оставил Федота лежать на свежем снегу, кинулся к лошадям, сбросил вьюки на землю, подбежал к костру и бросил их в огонь. Избитый Федот сидел на земле и смотрел, как пожирают его добычу жадные языки пламени.

   — Напрасно, барин, — канючил Федот разбитыми в кровь губами.

   — Назад, домой, чтоб духу твоего здесь не было, — стиснув зубы, проговорил Артемий.

   — Прости, барин, — повалился ему в ноги Федот. — Думал, доволен будешь... С энтих пор никогда к чужому добру не подойду! Обсмеют в деревне, скажут, барину не угодил, запорют, — сиротливо выл он, сидя на снегу, потом приподнялся и, стояна четвереньках, вгляделся в лицо Артемия, потемневшее от гнева.

   — Ладно, — махнул рукой Артемий. — Но чтобы впредь — ни-ни...

Осмелевший Федот кинулся к лошадям, расседлал их и принялся вынимать чистое бельё, которое берёг ещё с отъезда.

Артемий вернулся к костру, где сидели его уже охмелевшие товарищи, и мрачно смотрел, как догорают вонючие от дыма и копоти шведские обноски. Никто не сказал ему ни слова, но в одних товарищах он почувствовал одобрение его поступку, а другие смотрели на дело проще: война есть война, и зачем пропадать добру, хотя бы и шведскому.

Федот с тех пор ничего не говорил своему молодому барину, даже если и разживался кое-каким барахлишком.

Артемий понял, что в гневе он страшен, и старался сдерживать себя, но это плохо ему удавалось.

Корволант спешно догонял главные силы русских войск, которые вёл на Украину русский фельдмаршал Борис Петрович Шереметев. За корволантом медленно следовал обоз с артиллерией, продовольствием и фуражом, отбитым у неприятеля.

Теперь шведы были отрезаны от своего тыла и лишены возможности пополнять своё войско людьми, вооружением и снаряжением.

Однако Карл и не думал сдаваться и возвращаться домой. Он свято верил в свою счастливую звезду. Чтобы отвлечь Петра от преследования, он приказал в октябре того же года предпринять нападение на Петербург. Казалось бы, главные силы русских были заняты погоней за армией Карла, и захват города не представлял собою длительную и тяжёлую операцию. Тринадцать тысяч отборных шведских солдат под командой генерала Любекера начали наступление на северную столицу русских.

Но Пётр бдительно охранял свой Парадиз. Он оставил здесь адмирала Апраксина охранять столицу от возможных нападений. Адмирал успешно отбил со стороны моря несколько попыток шведов переправиться на левый берег Невы. Любекер вынужден был вернуть солдат на свои корабли, бросив шесть тысяч лошадей, предназначенных для пешего перехода. Корпус его уменьшился на целую треть.

Это была последняя попытка шведов пробиться к новой северной столице русских.

Получив известие на пути к Шереметеву, Пётр немедленно отправил приказание выбить медаль в честь Апраксина. На лицевой стороне её красовался бюст Апраксина и надпись: «Царского величества адмирал Ф.М. Апраксин», а на оборотной — корабли, выстроившиеся в одну линию, а над ними слова: «Храня сие, не спит; лучше смерть, а не неверность».

Запоздалая весть о нападении на Петербург сильно взволновала Артемия. Он сразу подумал об Анне, хотел узнать, жива ли она, здорова, но никто ничего не мог ему сказать, а расспрашивать он опасался. Но сам Пётр появился перед корволантом и радостно провозгласил, что шведы даже не дошли до новой столицы и не причинили ей никакого урона. У Артемия отлегло от сердца. «И с чего, — думал он, — такое беспокойство об этой высоконькой девочке в собольей шапочке, царёвой дочери? » Но снова и снова вспоминал он, как рассыпались её густые чёрные волосы, и сладко обмирало его сердце.

Он сердился на себя, гнал мысли об Анне, старался все помыслы обратить на службу у фельдмаршала Шереметева и изнывал от желания увидеть её ещё хотя бы раз...

Артемий включался во все разговоры о сражении под Лесной и уже на подходе к Полтаве понял всю новизну тактики царя, его стратегические новшества. Старые солдаты покачивали головами, соображая, как удалось Петру одолеть шведов под Лесной меньшим количеством бойцов и артиллерии. Они ликовали: Карла можно бить, да ещё как! Придумал же Пётр не выходить, как испокон веков, перед противником в чистое поле, чтобы расположиться и видеть, как протекает сражение, а внезапно появиться перед врагом в лесах, болотах. Да и расположение войск не в одну линию, как делалось всегда, а в две, что обеспечивало глубину обороны и возможность маневрировать при наступлении, давало царю немало преимуществ. А уж его придумка — летучий отряд, корволант, шедший налегке, без обозов — изумляла старых вояк. Солдаты любили Петра за изобретательность, новшества, за не склонявшуюся перед Карлом голову и горели желанием пойти в бой и разбить, наконец, непобедимого Карла...

Артемий с восхищением наблюдал, как метался сам царь в гуще боя, как сам выводил полки, как в старом кафтане и с боевым палашом в руках врезался в схватку. Разве бывали когда-нибудь русские цари таковыми, разве не сидели они сиднем в Кремле, посылая на кровопролитие своих подданных? И его восхищение Петром и уважение к нему росли день ото дня.

Несколько боялся Артемий новой службы — состоять при фельдмаршале Шереметеве в качестве командира отряда, охраняющего главнокомандующего во все дни сражений. Он ещё не видел никогда Бориса Петровича, но уже досконально знал о нём всё, что только было возможно.

Борис Петрович Шереметев был уже далеко не молод, в свои пятьдесят шесть лет обладал и крутым нравом, и приятной, располагающей внешностью. Высокий блондин с голубыми глазами, он теперь стал лысеть, а полнота его обрела уже характер необратимый. Но каким бы старым по отношению к Артемию Шереметев ни был, того больше страшил опыт и военный, и дипломатический, которого было так довольно у фельдмаршала.

Родословие его было обширно и богато знатными людьми. Предки его уже в XIV веке были военачальниками, и с тех пор род Шереметевых поставлял ко двору русского даря бояр, самых родовитых людей. Тринадцати лет был пожалован Борису Петровичу чин комнатного стольника. Это открывало ему путь к должностям, чинам, богатству. Однако только в тридцать лет он стал боярином. Дипломат и военный, он сумел проявить себя при Петре. Спасло Шереметева, что его не было в Москве во всё время смуты царевны Софьи. В 1668 году он оборонял Белгород и Севск от крымских татар. После свержения Софьи он долгое время не пользовался благоволением нового царя — Петра. Но Борис Петрович и на удалённом от главного направления участке войны за Азов смог добиться успехов: он отстоял вновь построенную крепость Таван от турок, разорил турецкие крепости по Днепру.

Пётр заметил Шереметева и когда отправился с великим посольством на запад, отрядил его в предварительный маршрут по тем странам, с которыми хотел заключить мир для борьбы с Османской империей. И тут блестяще показал себя Шереметев: встречался с королями и австрийским императором, располагал к себе своими изысканными манерами и знанием языков. Первым за границей вырядился он в немецкое платье, в котором щеголял на банкете в Вене. Потом Пётр вводил эту моду насильственно. «Князь Шереметев, — писал один из его современников, — выставляющий себя мальтийским рыцарем, явился обратно в столицу с изображением креста на груди. Нося немецкую одежду, он очень удачно подражал и немецким обычаям, в силу чего вошёл в особую милость и почёт у царя».

Но не немецкие одежда и обычаи заставили Петра особо отличать Шереметева. В первые же месяцы Северной войны он получил особое назначение, и хотя действовал не слишком решительно, но Пётр велел ему принять командование конными полками и с ними «итить в даль для лучшего вреда неприятелю». У Ряпниной мызы Шереметев двинул на неприятельскую территорию три отряда, поручив самый большой из них сыну своему Михаилу. Шведы потеряли тогда три сотни убитыми, две пушки, более ста фузей[8], а русских погибло всего девять человек. После поражения под Нарвой это была первая победа, и Пётр отметил её. Это и было началом блистательной военной карьеры Шереметева. Сражение у мызы Эрестфер закрепило успехи Шереметева: шведский генерал Шлиппенбах был вынужден бежать от скрытно подошедших русских войск, потеряв шестнадцать пушек, провиант, фураж и оставив в руках Бориса Петровича 150 пленных. В Москве впервые с начала Северной войны раздались пушечные залпы и звон колоколов в честь виктории, а народ угощался вином, пивом и мёдом, выставленными царём. Шереметеву первому в России был пожалован орден Андрея Первозванного — высший знак доблести — и чин фельдмаршала.

С тех пор Шереметев командовал русской армией, и хотя случались у него неудачи по его характеру, неторопливому, рассудительному и холодному, но Пётр ценил своего фельдмаршала, советовался с ним и назначал его на самые ответственные участки войны.

Вот и теперь Шереметев спешил на Украину, чтобы и здесь опередить шведского короля и не дать ему обосноваться на продолжительный срок.

С нетерпением ждал Артемий встречи с прославленным фельдмаршалом, а пуще всего боялся не понравиться старому вояке и большому сластолюбцу, державшему едва ли не гарем — стольких метресишек он перевидал, и любая из его наложниц не обижалась на немолодого ловеласа: умел Борис Петрович увлечь их своими рассказами, изысканными комплиментами и дорогими подарками. Но для дорогих подарков нужны были деньги, и Шереметев выпрашивал их у царя по «нуждишке» — его богатейшие имения были пожалованы ему Петром за службу.

Таков был человек, под начало которого ехал Артемий Волынский.

Борис Петрович сидел в покойном кресле, которое возил всюду с собой, и задумчиво рассматривал свои поблекшие руки. Он поднял глаза на Артемия, стоявшего перед ним навытяжку.

   — Значит, говоришь, был при Лесной? — медленно, немного в нос, произнёс он, равнодушным взглядом окинув молодцеватую подтянутую фигуру Артемия.

   — Был, ваше сиятельство, — отчеканил Волынский.

   — Да не кричи так, я, слава тебе господи, ещё не туг на ухо, — поморщился Шереметев. — Что, небось в обозе отсиживался?..

Артемий уже собрался было вспыхнуть, обидеться, но вовремя сдержался.

   — В баталии дрался, — тихо сказал он. — Имею именную саблю его императорского величества.

Бледно-голубые глаза Бориса Петровича остановились на безусом, круглом лице Артемия.

   — А, ну-ну, послужишь теперь у меня. Офицером связи, — бросил он, отворачиваясь. — Веригин! — крикнул он кому-то. — Квартиру ему определи да гляди, чтоб не шибко шалил...

Артемий опять было вспыхнул, но Борис Петрович искоса взглянул на него.

   — Ступай, не до тебя теперь, — вяло махнул он рукой с бледной кожей и в пятнах.

Артемий вышел из комнаты фельдмаршала, весь дрожа от обиды и гнева.

Квартиру ему отвели в самом конце деревеньки, где расположилась ставка Шереметева.

Он ждал вызова, каждый день готовился к предстоящим делам, но вызова всё не было и не было. День, другой, третий. Шереметев словно забыл о нём.

На зимних квартирах офицеры жили вольготно, службой их не утомляли. Сам командующий главными силами часто навещал баньку, срубленную специально для него, любил устраивать приёмы и обеды, но младших офицеров не приглашал на шумные возлияния, и шалости с многочисленными портомойками, каковыми числились у него красивые молодые девушки, в большинстве крепостные.

Артемий скучал, ругал Федота за плохо вычищенные ботфорты и всё ждал, когда же фельдмаршал позовёт его, даст ему какое-никакое дело. Он успел перезнакомиться с товарищами по новой службе, присматривался к тому, что происходило. Зимние квартиры расхолаживали молодых, а старым давали отдых и возможность поговорить о прошлых сражениях.

Краем уха услышал Артемий взбудоражившую всех весть об измене Мазепы, гетмана Украины.

История была такова, что её рассказывали на все лады, удивлялись гнусности затеянного Мазепой и рвались узнать новости из первых рук. Шереметев получил грамоту от Петра, в которой тот предупреждал его об измене.

А Пётр рвал и метал. Извещали его задолго до случившегося, писали, да он не поверил. Ещё в сентябре семьсот седьмого года генеральный судья Украины Кочубей послал к Петру монаха. Тот добрался еле живой и предстал перед князем-кесарем Ромодановским, правившим Преображенским приказом. Устно пересказал всё в точности, как велел Кочубей: «Гетман Иван Степанович Мазепа хочет великому государю изменить, отложиться к ляхам и Московскому государству учинить пакость великую, пленить Украину, государевы города».

За двадцать лет гетманства Мазепы не проходило года, чтобы не являлись такие доносы. И на этот раз Ромодановский посчитал, что донос сей — месть Кочубея за то, что Мазепа выкрал и обесчестил его дочь. Монаха допрашивали долго, но, наказав не болтать, отпустили.

Через полгода пришёл другой донос: отставной полтавский полковник Искра извещал московского коменданта князя Гагарина, что Мазепа замышляет измену. Гагарин известил царя, но прибавил, что новость эту «явил малому числу господам министрам», а те махнули на неё рукой: и прежде, мол, были такие доносы, а изводят-де по ненависти к Мазепе.

Пётр выдал Мазепе и Кочубея, и Искру. Головы их скатились перед самим гетманом. А вот теперь новость подтвердилась, и самым странным образом. И раскрыл её светлейший князь Александр Данилович Меншиков.

Ему понадобился Мазепа для обсуждения первых шагов по осаде Полтавы. Он затребовал гетмана в ставку. Но тот прислал Войнаровского, своего племянника: дескать, гетман настолько болен, что его готовят к соборованию.

Александр Данилович, добрая душа, решил проведать умирающего и поехал к нему. Гетман почуял недоброе и помчался в свою ставку — Батурин. Ещё в пути Меншиков узнал, что умирающий верхом поскакал в свой город. Это взбудоражило светлейшего, и он помчался по следам Мазепы. Но в Батурине гетмана не оказалось: он уже переправился через Десну. На всякий случай Меншиков дотла сжёг Батурин — с продовольствием, фуражом и боеприпасами.

Но к Батурину уже спешили шведские войска: потеряв при Лесной весь свой обоз, Карл рассчитывал пополнить здесь запасы продовольствия. Но шведы застали только дымящиеся руины. Передавали, что гетман сказал вроде бы такие слова: «Злые и несчастливые наши початки!» Изменник повернул вместе со шведами в Стародуб, но жители не впустили их в город. Не открыл ворота для захватчиков и Новгород-Северский. Все, кого привёл в лагерь шведов гетман, разбежались — Мазепа их обманул. Рядовые казаки полагали, что направляются в армию Шереметева.

Измена Мазепы тут же стала известна всей Украине: Пётр издал манифест, и его читали на всех перекрёстках городов и деревень. Мазепу предали анафеме, а на его место выбрали нового — Скоропадского.

Все эти известия будоражили окружение Шереметева, но сам он оставался спокоен. Его интересовала только хорошая еда, утехи молодушек и доброе вино.

Поутру, по бодрящей погоде, краснея от низменного ветерка, помчался Артемий к дому Шереметева. Он твёрдо решил попроситься в действующие отряды, которые изматывали шведов, нападали на их зимние квартиры, разоряли и убегали.

Борис Петрович сидел в своём неизменном покойном кресле, парил ноги в деревянной бадье и потихоньку попивал наливку. Краснея уже от волнения, вступил Артемий в горницу командующего.

   — Ваше сиятельство, — кланяясь, проговорил он, — мне бы к отрядам...

Борис Петрович равнодушно взглянул на смуглое лицо Волынского, ещё не утратившее летний загар, на его горячие карие глаза, и что-то тронуло его. Он вдруг понял, как томится бездельем на зимних квартирах этот смышлёный энергичный офицер.

   — Присядь, не стой столбом, — сказал Шереметев и жестом выслал служанку, подливавшую в деревянную бадью горячую воду. — Надоело? — спросил он вдруг Артемия.

Волынский вспыхнул, кивнул головой.

   — А ты учись ждать, — рассудительно заговорил Борис Петрович. — Знаешь ли ты, что я жду почитай три года...

Артемий удивлённо приподнял свои густые выгнутые брови.

   — Да, молодой человек, ждать и не торопиться — сильнейшее оружие противу противника.

Шереметев пошевелил размякшими в воде пальцами, сладостно вздохнул от неги.

   — В Жолкве в шестом ещё году был у нас военный совет. Собрались все самые боевые, и Пётр Алексеевич, и светлейший, да и меня, грешного, не обошли приглашением... Так вот, ещё три года назад обсудили диспозицию. Карлус со своими вояками увяз тогда в Польше. Он своего достигнул — сделал королём Станислава Лещинского, сбросил Августа, дорогого друга Петра Алексеевича. А саксонцев заставил порвать с нами, год сытно кормить да вдосталь одевать и обувать шведов. Уразумел Карлус, что с нами воевать — надо оставить нас в одиночестве, без союзников...

Шереметев нагнулся, погладил схваченную было судорогой ногу. Артемий ёрзал на своём жёстком стуле, не понимая этого разговора. Всё это он давным-давно знал, но смирил себя и слушал Бориса Петровича внимательно и настороженно.

   — Ну вот, так я и рассуждал, — продолжил Шереметев, пригубив малиновой наливки из тончайшей рюмки, — швед пойдёт на шлёнскую границу и там будет зимовать, потому что в Польше ему не прокормиться. А уж в Саксонии пополнит свои войска рекрутами, набогатится, отдохнёт и только после того будет наш гость. И потому не надобно было давать ему в Польше генеральную баталию, ибо ежели бы какое несчастие учинилось, то бы трудно было иметь ретираду[9]...

Да, Артемий понимал, что если бы в Польше дали сражение Карлу, то трудно было бы избежать разгрома.

   — Отступать, отступать до своих границ, а уж у себя, когда нужда того требовать будет, отважиться на генеральное сражение. А пока томить неприятеля, устраивать ему засады, внезапные вылазки, мешать везде, разорять запасы...

Борис Петрович говорил и говорил, и Артемий словно бы обозревал весь театр войны. Да, Шереметев был красноречив и умел рассказывать ярко. Будто видел перед собой Артемий, как отступали русские войска, как входили в пустые деревни: не только провианта было не сыскать, но и жителей никого не было. Но и Карлу пришлось нелегко: он преследовал русских на территории, опустошённой отступавшими.

   — Карлус всячески нас втравлял в генеральное сражение. И поддайся мы таковому его намерению — не устояли бы. Пётр Алексеевич не раз говаривал: «Искание боя генерального суть опасно — в единый час всё ниспровержено, — того для лучше здоровое отступление, нежели безмерный газард».

Шереметев пытливо заглянул в глаза молодому офицеру — внимательно ли слушает, понимает ли — и увидел безграничное любопытство и ожидание дальнейших рассуждений. Давненько не приходилось уже Борису Петровичу видеть такие заинтересованные и горячие глаза. «Хорош офицер будет, — подумал он, — возьму к себе в адъютанты». И продолжал рассуждать:

   — Нынешнего года в месяце феврале простоял Карлус в Сморгони более месяца. Мы уж было решили, что более не тронется, а ежели так, то уж до июня никаких дел не будет. Он, однако, тронулся до Радошковичей, да здесь и застрял на три месяца. И мы, как видишь, уютно остались на зимних квартирах и тревожим Карлуса только лишь разведкой, лазутчиками. Выведываем. И теперь всё зависит от того, куда повернёт Карлус. Ежели на Москву — преградим, ежели на Псков — там Апраксин, ну а ежели свернёт к нам — пополниться ему надобно, — то и тут дадим ему генеральное. Так что готовься, будешь адъютантом моим, — неожиданно закончил Борис Петрович. — А что сидел без дела, так и хорошо: надобно силы копить к предстоящей жестокой битве...

Как в воду смотрел старый фельдмаршал. Весной, в июне, едва зазеленела земля, состоялась генеральная баталия — Полтава.

Не в пример Измайлову, жизнь в Петербурге покатилась весело и шумно. Каждый день то в ассамблею, то на родины, то на крестины, то к Прасковье гости, то она с дочерьми к ним.

Встретил своих родственниц царь с большим почётом. Едва доехали до Новгорода на шестёрках лошадей, запряжённых цугом, велел Пётр расседлать гнедых и дальше плыть по воде. Боялась Прасковья воды, никогда не видела такой неоглядной водной глади — что в Измайлове, пруд да озерки сделанные, да речка какая-никакая. А тут... На реке Волхове путешественников ждали богато убранные, нарядные суда. Каюты просторные, палубы песком надраены, все медные ручки горят на солнце. На высоких мачтах — паруса белые, а если безветрие — тотчас в отверстиях в бортах ощетинится корабль вёслами громадными, и по счёту опускаются они и поднимаются. Плыви, сколько хочешь.

Анну привлекало всё, и она то и дело бегала по всем палубам, осматривалась кругом, а больше всего любовалась проплывающими берегами. То-то после вечных сумерек кареты простор и свобода! Жаль, что нельзя пострелять тут дичи: её полно, но с борта судна Пётр палить запретил — мало ли в кого можно попасть.

А уж когда выплыли корабли из Волхова в Ладожское озеро, тут и Прасковье не удавалось усидеть в роскошной каюте. Глядели все на простор водный и теперь только понимали, почему прикипел Пётр к воде, почему стал строить корабли. Красота неоглядная — вдали зеленеют берега, по самой воде, по нешибким волнам протянулись солнечные дорожки, а ночью словно серебро насыпано прямо от самого корабля до дали дальней.

Удивительное это путешествие запало в души всех трёх сестёр, и даже Прасковье осталось только удивляться и любоваться раскинувшимися водными просторами.

Лишь на подходе к Шлиссельбургу — высоченной крепости на острове, Орешке — прохудилась погода. Набежали тучи, нахмурились волны, закачались суда с боку на бок. Налетел ветер, вмиг стало пасмурно кругом, и всё, что казалось зелёным и радостным, вдруг посерело и уже не радовало глаз. Вода из серо-голубой сделалась чёрной, белые барашки завились на гребнях волн. Словно рассердилась погода, что дала такую поблажку людям, насупила брови и размахнулась ветром, дождём, хмуростью.

Но несмотря на погоду гости были встречены орудийным залпом. Пушки палили долго, по числу прибывших гостей, и царица Прасковья зажимала уши: не привыкла она к орудийному бою, каждый раз вздрагивала и в ужасе закрывала глаза.

Пётр ласково приобнял невестку: дескать, не бойся, в твою честь пушки палят, — подвёл её к строгому, неулыбчивому адмиралу Апраксину.

   — Жалуй гостей, хозяин, — сказал ему Пётр. — Дорогие гостенёчки, долгонько ехали-плыли.

Адмирал расстарался. Вся-то крепость небольшая, стоит посредине реки, широкой волной вытекающей из Ладоги. По одну сторону — северные хилые края с убогими деревеньками, мшистой, пружинящей под нотами землёй, с чёрными днищами лодок, вытащенных на берег, словно лежащие на покое тюлени, с хлипкими корявыми берёзами, не растущими высоко под суровым северным небом. С другой — та же вода да на взгорье стоят, подходя к самой реке, крепкие осины, сосны и ели. Темнеют кромкой подступающие к самой воде леса, зелёный ковёр травы перемежается неяркими лесными цветочками.

Обошли крепость в полдня, рассмотрели все бастионы, крепостные стены, по которым шестёркой лошадей проехать можно, тяжёлые чугунные решётки с острыми краями, каналы, прорытые в воротах крепости, чтобы можно было заходить сюда прямо с Невы.

У кордегардии[10] выстроились солдаты, бравые молодцы. Пётр по привычке крикнул:

   — Здорово, ребята!

И зычный гул лужёных солдатских глоток ответил на приветствие так громко, что слетели с верхушек деревьев стаи ворон и пронеслись над крепостью, словно рассыпалась в небе горсть чёрных семечек.

За длинным столом в просторном комендантском доме царице пришлось сесть рядом с Катериной Алексеевной, давней фавориткой Петра. При встрече хоть и морщилась в душе Прасковья, а виду не показала, что боярская спесь не позволяет целоваться с портомойкой. Да и царевна Наталья Алексеевна, любимая сестра Петра, любила новую суженую царя, хотя и не венчанную. А девчонки прилипли к Катерине: и где такой фасон платья достать, и как бы и им такой соорудить.

Екатерина Алексеевна и вправду сразу привлекала к себе добрым ясным лицом, чистыми карими глазами и высоко зачёсанными волосами. Декольте обнажало её полные крепкие плечи, туго обтягивало высокую грудь, а изумрудные камешки в ожерелье так изящно оттеняли нежную красоту шеи, что дочери Прасковьи разволновались. Им тоже захотелось быть такими нарядными, носить такие широкие, на обручах, платья из парчи, затканной золотом, такие браслеты и серьги.

Екатерина улыбалась, ласково советовала девицам, где каких мастериц искать, какие узоры делать на белых муслиновых платьях, как обтягивать множеством аршинов материи обручи, чтобы не виделись железные ободья, и как придерживать сбоку платье, чтобы не запнуться о его длинный подол.

Смотрела Прасковья на милую сердцу Петра женщину и понимала, что она привлекательна, не жеманна, манеры её просты и обходительны, что может и глоток вина выпить с толком, и танец протанцевать изящно, а уж новомодные великолепные платья носит так, как не носила и она, царица. «Что значит манеры», — вздыхала Прасковья. Знала, что царевна Наталья Алексеевна многому научила Екатерину, но было в той что-то от самой природы привлекательное, притягивающее и располагающее.

«Вишь ты, — думала Прасковья, — портомойка, а держит себя, словно королева», — и переводила взгляд на своих дочек, неуклюжих ещё, ступить как следует не умеют, ведут себя то слишком заносчиво, то искательно. Болтать не могут не то что по-немецки, по-русски-то едва языком шевелят, только и кивают головами, если царь о чём-то спросит, не умеют завести речи. А ведь Остерман, немец, их воспитанием занимался. Да ещё французишка танцам учил. А всё без толку. Нет, надо вот просто глядеть, как держится Екатерина, да набираться от неё новоманерных жестов, выражений лица и улыбок. Нехитра, кажется, а все к ней с уважением. Умеет блюсти расстояние и в то же время весела и обходительна.

Каждый тост царя сопровождался пушечным выстрелом. Пили много: за Отечество, за Россию, за государя, за всех членов царской фамилии...

Пять дней пробыли в Орешке гости. Пять дней бушевала Ладога, тащила с тяжёлыми чёрными волнами громадные льдины, вертела вырванными с корнем деревьями. С громким плеском разбивались о подножие каменных стен озверевшие волны, но царевны стояли на самом верху, и до них не долетали брызги, только мелкая водяная пыль оседала на пуховых платках, покрывала молодые лица.

Пётр погодой не смущался, таскал по крепости царицу и рассказывал ей, как бились за этот самый Орешек, как не хотели шведы сдавать крепостцу, но разгрыз Пётр этот Орешек, и теперь он твёрдой ногой стоит на Балтийском море.

Анна всё старалась держаться поближе к Екатерине. Не выспрашивала, как Катюшка, о фасонах и нарядах, а просто приглядывалась к этой нерусской женщине. Екатерина тоже обратила внимание на Анну. Глаза у них были почти одинаковые — обе кареглазы, густые чёрные брови оттеняют их, а ресницы опахивают, словно крыльями.

   — А ты знаешь, что значит твоё имя? — неожиданно спросила Екатерина Анну, когда они вышли на паперть небольшого собора.

Анна удивлённо подняла глаза, покачала головой.

   — В святцах написано, будто это «благодать», — нерешительно и робко произнесла она, сильно смущаясь оттого, что эта важная дама, такая притягательная для батюшки-дядюшки Петра, обратила на неё внимание.

   — Правильно, — с лёгкой улыбкой проговорила Екатерина. — Мне много рассказывал об именах пастор Глюк, я у него воспитывалась. Каждое имя будто бы имеет своё значение, и какое имя дадут ребёнку, так и проживёт он свою жизнь.

Она задумчиво оглядела крепость и продолжила:

   — Мне вот имя Екатерина дали в православии, значит, и жизнь моя изменится, раз имя переменили...

   — А что значит твоё имя?

   — Это неважно, — улыбнулась Екатерина своим мыслям. — Вот твоё — врождённая доброта. Добра ты к людям? — вдруг спросила она.

Анна растерянно пожала плечами.

   — Да, говорят, что Анна — сама доброта. Даже птицы, кошки, собаки пользуются расположением женщины с этим именем.

Анна вспомнила, как радовалась, когда видела падающую с неба убитую птицу, и слегка покраснела.

   — А уж близким своим всегда будет оказывать помощь, заботу, внимание. Правда, иногда близкие пользуются этим и готовы во зло обратить доброту Анны...

Анна так и эдак прикладывала к себе эти определения Екатерины и не то чтобы протестовала внутренне, но искала и не находила в себе той доброты, о которой так ласково говорила эта женщина с едва уловимым иностранным акцентом в голосе.

Но разговор её был завораживающий, и Анна рада была слушать и слушать эту приветливую сильную женщину с таким белым, пышущим румянцем лицом, с полными красивыми губами и жемчужно-белыми зубами, то и дело сверкающими в улыбке.

   — Да, Анна, как известно мне, никогда не обижается ни на кого...

   — Как будто судьбу мою рассказываешь мне, — тихонько произнесла Анна. — Каков характер, такова и судьба — так люди говорят...

   — А ты неглупая девочка, хорошо соображаешь, — засмеялась Екатерина. — Действительно, судьба порождается характером, хоть и записана в книге судеб.

Никогда ещё Анна не разговаривала так серьёзно о том, что её занимало. Ни с матерью, ни с сёстрами невозможно было беседовать о чём-либо серьёзном.

   — А ты знаешь, что женщины с твоим именем не выносят неряшливости и неопрятности?

Анна покраснела и опять примерила слова Екатерины к себе. Нет, частенько и она ходила целыми днями непричёсанная и неприбранная. Наверно, всё враки. Хотя припомнила, что все свои вещи держала в чистоте и не позволяла Катюшке или Прасковье перерывать их. У Катюшки всегда в ящиках и сундуках всё перелопачено, ничего не найдёшь сразу, Прасковья может позволить себе и грязные рубашки запихнуть вместе с чистыми. У Анны действительно в укладках и сундуках всё сложено строго по порядку, и девки её придворные знают, что царевна непорядка не любит.

   — А что ещё об Анне скажешь? — прямо спросила она, горя желанием узнать о себе ещё что-нибудь.

   — Да вроде и ничего больше... Только сердце своё отдаст Анна человеку ниже её сущности — больному, пьющему или просто несчастному — и уж держится его всю жизнь, тащит на себе воз этот, как ломовая лошадь. И жена из тебя, Анна, будет верная и преданная, и мужу помогать станешь. Даже и достоинство будут попирать, а не предашь, не изменишь...

Потрясённая ушла к себе Анна после этих слов. Напророчила, наговорила, а всё ли верно, так ли сказала? И судьба будет у неё, Анны, трудная, да может, всё это просто сказки, бабьи пересуды...

Ни словом не обмолвилась Анна ни с кем об этом разговоре.

Но вот распогодилось, выглянуло неяркое северное солнце, и сразу преобразилось всё вокруг. И трава стала зеленее, и стена леса на правом берегу Невы уже не выглядит такой сумрачной и страшной. А по воде протянулись солнечные дорожки, и казалось, расстелилась перед Анной ковровая парчовая дорога в жизнь, в будущее. Всегда сумрачная, угрюмая, расцветилась она улыбкой и уже с волнением ждала, когда наконец прибудут они в царский Парадиз — рай, как называл свой новый город Пётр.

Нарядные белые буера[11] пристали к самой крепости, расфранчённые гости вышли к крепостным воротам и расселись по принаряженным судам. Палубы на них устланы были персидскими коврами, просмолённые леера[12] обвиты лентами, и ступать по трапам, устланным бархатом и затянутым камкой, было одно удовольствие.

Всю дорогу до Петербурга не сходила Анна с палубы, любовалась проплывающими мимо лесами и водной гладью Невы, а когда показался вдали золотой шпиль Петропавловской крепости, едва не закричала от восторга. За ним выдвинулась в небо и золотая игла Адмиралтейства, и Анне уже казалось, что это действительно Парадиз. Но побежали по берегу грязные неказистые мазанки, ветхие, покосившиеся деревянные заплоты, строенные как попало дома знати, и всю её радость как рукой сняло. Что же это за Парадиз, если кругом домишки старые да обшарпанные, если низкие и осадистые берега завалены навозом, а по реке снуют обшарпанные же чёрные лодки с гребцами в драных кафтанах или просто армяках? Но вглядываясь в лица людей в лодках, она поражалась их свежести и румяности, белым щекам, нахлёстанным ветром. И оттого показалось ей, что в Петербурге люди красивее, чем в Измайлове, и тут же вспомнился Артемий. У того тоже лицо было свежее, белое, румяное, а каштановые завитки так и лезли из-под шапки. Но только вздохнула: напророчила ей Екатерина такое, что виделся ей будущий её муж больным да хилым, с серым неприглядным лицом, искажённым пьяной ухмылкой. Она махнула рукой, словно прогоняя видение, и постаралась отвлечься от горьких дум видами нового города.

Пошли по берегам Невы и дома побогаче, уже крытые не просто дранкой или гонтом, а кое-где и блестевшей на солнце жестью. А потом и вовсе начали радовать взор дворцы знати, с резными крытыми крылечками, розовым кирпичом в стенах и башенками по сторонам. Каждый по-разному старался друг перед другом. То раскинулись перед самым подъездом огромные цветники с неяркими цветами, зелёной лужайкой и посыпанными морским песком дорожками для лошадей, то прямо к воде открывался просторный дворец, весь изукрашенный каменной резьбой. Но все дворцы виделись с воды, потому что стояли на взгорках, а понизу и вокруг них распахнулись то каменные, то деревянные ограды. Все дворцы, как и в Измайлове, располагались на просторных дворах, хозяйственные постройки лепились позади, но были они как большие помещичьи усадьбы под Москвой.

Анна не уходила с палубы вплоть до того момента, как пристал буер у губернаторского дворца, деревянного, длинного здания. Здесь уже ждали дорогих царских гостей сам губернатор, супруга его и дети, челядь и знатные гости, собравшиеся встречать царя. Грянули пушки, приветственный залп испугал стаи чёрных ворон, резкие их крики слились с пушечной пальбой.

Снова обильное застолье, снова тосты во здравие. Пётр ушёл быстро, а гости остались пировать до глубокой ночи, и Анна вместе с сёстрами сидела при мужчинах и разнаряженных женщинах, удивлялась живости и вертлявости здешних дам и пытливо присматривалась к их манерам, нарядам, прислушивалась к бойким голосам.

Разошлись далеко за полночь. Пётр специально для царицы Прасковьи и её дочерей выстроил в Петербурге большой и просторный дворец, но идти или ехать было далеко, и губернатор отвёл всем дорогим гостям особые комнаты.

На первом этаже было жарко и душно, и Анна потихоньку открыла окно. Свежая струя воздуха зашевелила нарядные парчовые занавеси, полная луна выкатилась на не сильно тёмное небо, бледные звёзды помаргивали, а Анна сидела у окна, изредка оглядываясь на спящих мать и сестёр, и думала. Перебирала все свои впечатления, дивилась тому, что из топи болот и лесных дебрей поднял царь новый город, и слушала далёкий крик выпи на болоте да тяжёлое уханье колёс запоздалой тройки.

Спать не хотелось, и она наблюдала, как неспешно плыла по небу полная луна, как мерцали неяркие звёздочки, и думала обо всём, что приходило в голову. А мысли были разные: вспоминался Артемий, стоящий в снегу, виделась красавица Екатерина, а больше всего — солнечные дорожки на тёмных волнах Невы и разукрашенный буер.

Небо понемногу начало сереть, и рассвет притушил ночные блёклые краски, окрашивая всё вокруг в серенький сумрак. Анна уже было зевнула и потянулась, собираясь тоже лечь в постель, но вдруг заметила тонкую полоску тёмного дыма, наползавшую на спустившуюся к самой кромке леса луну. «Что это, — подумала она, — неужто в такую рань печь затопили?» Но полоска дыма всё ширилась и ширилась и скоро закрыла и луну, и всё подворье губернаторского дома. «Пожар, горим!» — догадалась она и, подбежав к широкой постели, где раскинулась мать, затормошила её.

   — Пожар! — закричала Анна, и царица Прасковья в ужасе соскочила с постели.

   — Скорей! — сообразив, закричала и она. — Параша, дочка, Катюшка, бегом на двор...

Подхватив парадные робы, пуховые платки и собольи шубы, все четверо выскочили на подворье.

Дом уже занялся, и сквозь багровый дым просверкивали языки пламени. Горел второй этаж, и по двору уже бегали, суетились раздетые, выскочившие кто в чём был со сна люди. Сам губернатор, сонный и одурелый после обильных возлияний, крутился на дворе, бестолково распоряжаясь, гоняя челядь то за бочками с водой, то за баграми.

Плеснули в огонь ведро воды, но пламя, словно посмеявшись над усилиями людей, взмыло под самые небеса и ярко осветило всю округу. От жара люди попятились и бессильно смотрели, как выстреливало пламя огненные языки, порошило вокруг хлопьями пепла, кружилось и завивалось в знойный вихрь.

В несколько минут всё было кончено. Тлели на высоте первого этажа дубовые брёвна стен, проваливались с глухим треском балки крыши, взмётывалось пламя, пожирая ставшую сухой и легкодоступной пищу — стены и крыльцо занялись жаром...

К царице подбежал губернатор, запачканное сажей и копотью нижнее бельё его являло собою жалкую картину.

   — Матушка-царица, — кинулся в ноги, — не знаю, как сей случай случился. Не обессудьте, сам без крыши теперь...

   — Бог не оставит, — пожалела его Прасковья.

   — Рядом домик царский, доспите там, — низко кланяясь, проговорил губернатор. — Бес попутал, кто знает, оставил свечку, или кто трубку курил да забыл погасить...

Он дрожал мелкой дрожью, не от холода — пламя согрело всю окрестность двора.

   — Провожу, милостивая государыня, — рабски кланялся губернатор.

   — Да где там, сами дойдём, — оттолкнула его царица.

Дом Петра действительно был в двух шагах. Дверь им открыл заспанный денщик, почтительно провёл внутрь. Вчетвером протолкнулись они в низенький тесный домик, всего о двух комнатах.

Пётр уже не спал, сидел у стола и что-то писал.

   — Прими погорельцев, царь-батюшка, — склонила полную шею Прасковья.

Пётр вскочил, отшвырнул перо, голова его мелко и часто затряслась. Прасковья испуганно отпрянула.

   — Что, что? — закричал Пётр. — Где горит?

   — Одни головешки остались, — степенно сказала Прасковья.

Пётр заметно успокоился, голова его перестала трястись, он разглядел Прасковью и дочерей её.

   — Губернаторский дом погорел, — объяснила царица. — Едва с дочечками выбралась...

Пётр кивнул денщику, тот живо постлал в соседней комнате кошму. Пётр жестом руки указал погорельцам:

   — Досыпайте! Белым днём домой поедете...

Они ввалились в тесную низкую комнату, дружно повалились на кошму. Дверь в кабинет и спальню Петра захлопнулась.

Анна всё никак не могла уснуть. События дня и ночи разогнали сон, она украдкой, оглянувшись на сразу заснувших мать и сестёр, подошла к двери, тихонько приоткрыла её.

Пётр опять сидел у стола, что-то писал. Анна протиснулась в дверь, осторожно приблизилась к самому столу.

   — Батюшка-дядюшка, — робко сказала она, — ещё только рассвет, а ты уж на ногах...

Он поднял голову, весь ещё в думах о написанном, разглядел её далеко не сонное лицо и отложил перо в сторону.

   — Кто рано встаёт, тому Бог даёт, — строго произнёс он.

Она смотрела на него — смуглое лицо, как у неё, только рябинок нет, усы коротенькие, чёрные, высокий лоб и маленький подбородок.

   — А ты чего не угомонилась?

   — А не хочется, — просто улыбнулась она. — Столько всего навидалась...

   — Понравился мой Парадиз? — Лицо его осветилось улыбкой.

   — Ой, какой красивый, — улыбнулась она снова. — А вода — я сроду столько воды не видела. И таково-то плыть хорошо, не тряско, и всё кругом видно. А берега зелёные, и лес кромкой...

   — Ах, братец Иван не дожил, чтоб посмотреть, какая девица выросла, — вздохнул Пётр.

   — А я и не помню батюшку, — доверчиво сказала Анна. — Не знаю, каков был. Мала ещё была, как он преставился...

   — Зато теперь, как гренадер, вымахала, — ласково ответил Пётр. — Небось, на уме женихи одни да наряды...

   — Нет, батюшка-дядюшка, что уж там наряды. А вот увидеть бы Адмиралтейство — каково там? Золотая такая иголка в небо воткнулась, со многих вёрст видать...

Пётр странно поглядел на племянницу.

   — А что ж, поеду завтра туда, тебя с собой возьму, — сказал он.

   — А что ж, там и корабли целые делают?

Пётр опять странно посмотрел на племянницу.

   — Корабль, прежде чем сделать, начертить надо...

Она изумлённо распахнула свои карие серьёзные глаза.

   — Хочешь, покажу, какие чертежи, — почему-то спросил Пётр.

Он и не думал ничего показывать этой рослой девице, но её серьёзные глаза как будто толкнули его.

   — Ой, да ведь тебе, батюшка-дядюшка, недосуг, верно, — промолвила она.

Но он уже сорвался, порылся в высоком ларе и вытащил большие листы бумаги. На них чернели рёбра и остовы рисунков. Анна удивлённо вперилась глазами в них.

   — Рёбра такие у корабля? — спросила она.

И Пётр начал объяснять ей строение судна: не было для него большего удовольствия, как видеть, что кто-то интересуется его детищем.

Она переспрашивала его, разбиралась в рисунках, и уже произносила какие-то чисто морские слова, не заметив, что переиначивает его слова. Пётр увлёкся и до самого яркого белого дня проговорил с племянницей.

   — Жалко, что не мужеского ты полу, — сказал он ей на прощание, — послал бы я тебя в навигацкую школу, и водила бы ты корабли по синему морю... Троюродных братьев своих послал туда, да не шибко стараются.

   — Я бы старалась, — пригорюнилась Анна.

   — Жалко, что девка, — с сожалением повторил Пётр. — Ну да, может, суженый будет моряком...

   — Что вы всё только о замужестве! — рассердилась вдруг Анна. — Что ж, девке только и доля — замуж выйти да детей рожать?

Пётр задумчиво поглядел на строгое лицо Анны.

   — Может, и придёт время, когда и девки в моряках ходить будут, — проговорил он. — Скажи спасибо, что теперь хоть не сидите сиднем в теремах, а людей видите да в ассамблеи ходите.

   — А что в них хорошего, в ассамблеях, — сказала она, — прыгай по паркету наборному да пей за столом.

   — А ты девка серьёзная, — засмеялся Пётр. — Ну иди, некогда мне, ещё надо Шереметеву грамотку написать...

Много раз вспоминался ей потом этот ночной разговор с царём. Больше такого случая не представлялось.

   — Наш король безумен, — тихо ответил пленный генерал и опустил голову.

Волынский всматривался в лицо пленника, доставленного лазутчиками. Бледное длинное лицо с блёкло-голубыми глазами, многодневная белёсая щетина на впавших щеках, давно не стриженные, неухоженные усы и потухший, не ожидающий ничего хорошего взгляд. Истоптанные ботфорты покосились, камзол весь в следах копоти, а шляпа с облезлым султаном зажата в крепкой властной руке. «Должно быть, хороший генерал», — подумал про себя Волынский и продолжил свои вопросы.

На торжественный парад победителей в Москве съехалась вся царская семья. Анна и Екатерина, младшая Прасковья, да и сама царица Прасковья заранее готовились к блестящим балам, смотрам и фейерверкам, которые Пётр решил устроить в Москве по случаю полтавской победы.

Однако накануне этого дня Анна узнала, что у фаворитки царя Екатерины начались сильные схватки: она готовилась подарить Петру наследника или наследницу. И потому, вместо того чтобы полюбоваться на торжественный въезд войск, Анна поспешила в село Коломенское. Мать и сёстры решили не нарушать спланированных ранее выездов и пиров и отправились на улицы Москвы, а ей, Анне, хотелось посмотреть, каково теперь Екатерине, к которой она успела привязаться всей душой и сердцем.

Она понимала, что новая спутница её батюшки-дядюшки вовсе не отличалась совершенной красотой, частые беременности оставляли следы на её белоснежной коже, вздёрнутый нос покрывался пятнами, а полные круглые щёки словно бы увядали. Но в её бархатных глазах, то излишне томных, то горящих, как угли, в её маленьком круглом подбородке, полных алых губах было столько неизвестной ещё Анне силы и притягательности, а в высокой груди и тонкой талии столько природного изящества, что и Анна полюбила эту обаятельную женщину, никогда ни на что не жаловавшуюся и всегда встречающую её ласковой улыбкой и весёлым смехом. Нигде в своей семье не находила Анна столько тепла, сколько одним своим присутствием давала Екатерина. И всё своё время Анна старалась проводить в Коломенском, беседовать с фавориткой батюшки-дядюшки, любоваться её плавными неторопливыми движениями, а то и просто молчать, заглядывая в искрящиеся весельем и добротой глаза.

Теперь Екатерина должна была родить, и Анна беспокоилась за свою низкую родом, но такую дорогую ей подругу. Впрочем, подруга ли она ей? Анна как-то не задавалась этим вопросом, но знала, что её всегда ждут у Екатерины искренне-тёплый приём и самые задушевные интересные разговоры. И потому поспешила она не на площади и улицы Москвы, а к родильному ложу Екатерины.

Не слышалось криков и стонов в палатах Коломенского дворца, где прижилась Екатерина и где определил ей жить Пётр вместе с любимой сестрой Натальей.

Анна вошла в комнату, соединённую узким проходом с родильной палатой. Низкие потолки и двери, в которые можно было проходить только нагнувшись, что Анне, при её высоком росте, давалось нелегко, напомнили ей её родное Измайлово. Так же, как и в Измайлове, здесь было бесконечное множество комнаток и комнат, палат и хором, и все они соединялись узенькими проходами, везде горели лампады перед иконами в серебряных и золотых окладах, тёмные палаты освещались лишь свечками да изредка смоляными факелами.

Анна присела на низенький мягкий стул и стала прислушиваться к звукам. Пролетела статс-дама царевны Натальи, за ней пронесли воду в большом тазу две служанки, пробежали ещё какие-то люди.

Вышла и сама Наталья Алексеевна, увидела Анну, неловко пристроившуюся на стуле и сказала:

   — Зачем ты здесь, тебе ещё нельзя видеть этого...

Но Анна подняла на неё такие умоляющие глаза, в них было столько просьбы и жара, что Наталья сбросила с себя озабоченность, прикоснулась к плечу Анны и проговорила:

   — А ведь и тебе предстоит... — И повела её в родильный покой.

Тут было жарко и светло от множества горящих свечей, суетились в углу старухи-повитухи, на полу, покрытом кошмами и пуховиками, под стареньким атласным одеялом лежала Екатерина. Искусанные полные алые губы да пот, обильно катившийся по гладкому высокому лбу, слипшиеся чёрные волосы под белым чепцом — вот и всё, что успела заметить Анна. Горой вздувался под одеялом живот Екатерины, она нервно теребила угол плоской подушки и ногами отбрасывала край одеяла.

Анна подошла ближе, прикоснулась к руке Екатерины, терзавшей подушку. Та не обратила на неё никакого внимания.

   — Мучается она, — бессильным шёпотом сообщила Наталья Алексеевна, — не беспокой...

Анна отдёрнула руку, и в это время протяжный стон сорвался с пухлых искусанных губ Екатерины. Повитухи кинулись к ногам роженицы. Екатерина надрывно вздохнула и закатила глаза.

Анна не смотрела на ноги и живот Екатерины. Только видела, как затуманились её живые карие глаза, потом закрылись и вдруг быстро открылись.

   — Господи, твоя воля, — пробормотала Екатерина, и взгляд её словно бы оживился.

Старухи достали из-под одеяла маленький красный комочек, быстро унесли его в другой угол, непрестанно бормоча молитвы.

   — Вторые сутки не ела, дайте хоть просяной каши, — неожиданно ясным полным голосом сказала Екатерина.

Анна обомлела.

   — Да покажите хоть, кого я тут на свет произвела, — с лёгким акцентом снова ясно и раздельно выговорила Екатерина.

   — А девку, да рыженькую, да такую красавицу-раскрасавицу, — наперебой затараторили старухи-повитухи и поднесли к самому лицу Екатерины жалкий красный комок.

   — Слава тебе, Господи, — сказала Екатерина. — Вот теперь можно и встать да на парад поглядеть...

Все женщины вокруг засмеялись.

   — Ещё не отошла от родов, ещё и послед не вышел, а туда же, на парад смотреть! — закричала Наталья Алексеевна. — А девка в самый торжественный день родилась, счастливицей будет, — затараторила она.

Анна, немая от такого поворота событий, впервые присутствующая при родах, жадно наблюдала за всем происходящим.

Набежали служанки, мамки, няньки, кормилицы, все ахали и охали, любовались новорождённой, предвещали, что девки рождаются к миру, и весело поздравляли роженицу, которую уже перевели с пола на чистую постель, вынеся всю груду пуховиков и кошм с глаз долой. «Так вот как это происходит, — подумала Анна, — а кричат, что в муках рождается человек. Что-то не заметила я особых мучений...»

Принесли горячую просяную кашу, сдобренную постным маслом, и Анна вдруг взяла блюдо из рук няньки, присела на постель Екатерины и принялась её кормить. Екатерина рассмеялась, широко открыла рот, и большой ком каши исчез за её полными губами.

   — Давай я сама, — опять засмеялась Екатерина. — Что ж, у меня рук нет?..

Она взяла блюдо и ложку из рук Анны и начала так быстро поглощать кашу, как будто на свете не было ничего вкуснее. Анна с умилением смотрела на неё, представляла, что и ей когда-нибудь придётся пережить нечто подобное, старалась оправить одеяло, подушку. «А ведь девка эта, только что рождённая, мне приходится сестрой, — вдруг подумала она. — Да нет, она незаконная, с царевной ей не тягаться. Мало ли их, незаконных, бегает по Москве...»

Екатерина отодвинула от себя блюдо, положила ложку на его край, утомлённо закрыла глаза, и скоро её сонное дыхание дало понять Анне, что она заснула так крепко и так сладко, как может засыпать человек после хорошо и трудно выполненной работы.

Анна всё ещё смотрела на Екатерину, сидя на краю её постели, и видела, как постепенно возвращались краски на её лицо, как спокойно и умиротворённо было её дыхание.

Копыта лошади с трудом выдирались из хлипкой, засасывающей грязи, комья рыхлой липкой земли летели в спину, покрывали бока лошади, даже на шляпу оседали мелкими грязными камешками. Артемий понукал коня, но понимал, как тяжело брести по весенней распутице.

Пушки вязли в жирной размокшей земле, едва вытаскивали их всем миром, но через несколько шагов тяжёлые колеса снова увязали в грязи, и руки солдат уже не отмывались от черноземного налёта.

Луга и пастбища ещё не покрывались зелёным ковром, на привалах солдаты валились у костров, едва набив животы осточертевшей пшённой кашей, а дозоры спали в сёдлах или привалившись к ружьям. Распутица, грязь, бескормица...

Армия двигалась на юг. Пётр понукал Шереметева, заставляя идти быстрее, но бесконечная грязь, весенние проливные дожди, раскисшая земля не давали поднять тяжёлые сапоги и словно хватали за ноги и солдат, и лошадей.

Падали лошади, не выдерживая грязи, бескормицы, изнурительных переходов. С ночных привалов поднимались не все солдаты — многие остались тут, в степи, на чёрных вымороченных землях.

«Идтить со всяким поспешанием», — снова и снова требовал Пётр в своих депешах и распоряжениях. Шереметев только закусывал верхнюю короткую губу, молча злился, отдавал приказания поспешить, но понимал, что движение не может быть более скорым. Артемий часто видел, как сам фельдмаршал сваливался в своём походном шатре, не доев сухой корки хлеба и не выпив кваса. Старик уставал от похода, хотя его перемещение было обустроено как нельзя лучше. Походная кибитка фельдмаршала отличалась редким комфортом, в ней можно было и спать, и согревать холодеющие ноги у жаровни, но несметные вёрсты пути сваливали и крепкого Бориса Петровича.

Вёрсты, вёрсты и вёрсты... От самой Прибалтики до днепровских степей шла и шла армия на юг. Спешила, хотела опередить врага. Нужда требовала быстрого движения. Весть о войне, объявленной Турцией России, застала Петра врасплох. Он никак не думал, что через полтора года, в самое неудачное время для турок, они заговорят о войне.

В самом деле, почему бы не сделать этого тогда, ещё до Полтавской битвы, когда русская армия униженно собирала силы для борьбы с Карлом XII, когда, поддержав его, Турция могла бы снова отнять у Петра все его завоевания на юге? Пётр был озадачен, как озадачена была и вся русская армия.

Но турки объявили войну именно теперь, когда сидел в Бендерах Карлус без своей армии, когда победоносная русская армия легко справлялась с завоеванием Прибалтики и русские солдаты уже знали, что могут бить любую армию.

Да и всего несколько месяцев назад Пётр Толстой, бывший послом в Константинополе, добился от султана ратификации прежнего договора, заключённого с Россией ещё в 1700 году. Даже в этом договоре этом прибавлена была статья насчёт Карла: Турция обязалась выдворить беспокойного короля из своих владений. «Домогаюсь, — писал посол царю, — чтобы короля шведского и Мазепу отдали в сторону царского величества, но о короле не чаю, чтоб отдали ни по какой мере, разве только вышлют вон из своей области. А о Мазепе боюсь, чтоб оный, видя свою конечную беду, не обасурманился. А ежели сие учинит, то никак не отдадут его по своему закону».

О Мазепе можно было уже не волноваться. Пока Толстой безуспешно требовал его выдачи, на ясновельможного гетмана вдруг напали вши. Мылся, скрёбся, стряхивал их горстями, но они расползались по телу и покрывали всё тело толстой шевелящейся коркой. Заеден ли был Мазепа вшами, маялся ли от своей измены русскому царю, а только в скором времени умер. Рассказывали, будто Карл по поводу этой смерти произнёс:

   — Достойная смерть великого человека! Не только гетмана — вши заели и римского диктатора Суллу, загрызли иудейского царя Ирода, а в гробу испанского короля Филиппа Второго так и остались догрызать его труп!

Карл нимало не огорчился смертью своего сподвижника. Ему было всего двадцать семь лет, и он твёрдо верил в свою великую звезду.

Пётр укреплял Петербург, свой любимый Парадиз, вступил в Финляндию, штурмом взял Ревель и Кексгольм, осадил и покорил Ригу. Но Карл упорно твердил:

   — Пусть он строит. Я вернусь — всё разрушу...

Удивительная самоуверенность и победное легкомыслие. Турки уже не знали, как вытурить его из своих пределов. Сдерживало их только одно: Карл просил гостеприимства, а по мусульманским понятиям обидеть гостя в своём доме никак нельзя, и турки терпели все сумасбродные выходки шведского короля долгих пять лет.

Толстой доносил Петру обо всех выходках шведского короля, и потому Россия так настаивала на выдворении Карла из турецких владений. Пётр понимал, какие интриги плетёт Карл из своего дома под Бендерами, путает в них, как паук в паутину, Австрию и Францию, настаивает на объявлении войны Турцией России.

Потому и спешил теперь Пётр на юг, что Турция, теснимая послами иностранных дворов, воздействующих на султана Ахмеда III, совершенно неожиданно открыла боевые действия. Карл горел желанием взять под своё командование всю турецкую армию, уж он бы отомстил за свой разгром под Полтавой. Но великий визирь Мехмед-паша отклонил домогательства Карла:

   — Не подобает, король, тебе, христианину, руководить правоверными мусульманами. Я сам поведу своих янычар...

Только было обрадовался русский царь, получив известие о ратификации старого договора с турками: «Теперь уже в одну сторону очи и мысли имеем», — как через несколько месяцев весть страшная — война с турками.

Воевать на два фронта — тяжело. Пётр знал, что в Турции ведётся усиленная подготовка к войне: созывали ополченцев, проводили манёвры янычар, готовились и турецкие суда напасть на Азов. И агрессивные устремления султана подогревал Карл. Он постоянно, денно и нощно, втолковывал султану через его визиря, что Пётр не замедлит овладеть Крымом, а потом поведёт свои войска на Константинополь. И это в том случае, если сокрушит всю силу Швеции. Плевать было Карлу на то, что его страна разорена, армия погибла, а сам он сидит на хлебах у турецкого султана, и тому лишь законы гостеприимства стоят преградой.

Но шведский король добился своего: посулами, угрозами, интригами вынудил он султана к боевым действиям.

Пётр заметался. Он обратился к султану с предложением восстановить мир — попытка его не имела успеха. Он обращался к Англии и Голландии с просьбой быть посредниками при заключении мира со Швецией на выгодных для Карла условиях — отдать всё, что завоёвано Россией, за исключением исконно русских земель — Ингрии и Корелы, а также Нарвы, а Лифляндию с Ригой передать Польше. Но этим державам не было полезно усиление России на море, и они деликатно отвернулись от Петра, предоставив ему нести тяжесть войны и на севере, и на юге. Потирали руки от предстоявших кровавых битв.

Что ж, война так война. И вот Шереметев со своими войсками шёл на юг, как всегда, не спеша, осторожно, ссылаясь на весеннюю распутицу и бескормицу. В какой-то степени он был прав, но его медлительность оказалась в этом походе роковой. Как ни спешил, как ни понукал Пётр своего фельдмаршала, русские войска опоздали. Турки достигли Дуная прежде.

Пётр рассчитывал на помощь молдавского господаря Дмитрия Кантемира и валашского господаря Бранкована. Те уверяли его, что помогут и людьми, и продовольствием, и фуражом.

Кантемир действительно встретил в Яссах войска Шереметева и перешёл на сторону русского царя. Но поддержка его была мизерна. Отряды его были малочисленны и не готовы к войне, продовольственные магазины оказались пусты.

А коварный Бранкован до последней минуты уверял царя в своей поддержке, а сам тайно договаривался с турками, выдавал им все планы Петра.

Шереметев упустил время. «О замедлении вашем зело дивлюсь», — гневно выговаривал Пётр своему фельдмаршалу, окружённому несметным обозом не только с мебелью и продовольствием, но и с любимыми вениками из берёзы для жаркой баньки.

Артемий скрипел зубами, когда на привалах находил Бориса Петровича в своём любимом мягком покойном кресле, парящим ноги в медном тазу с горячей водой. Попивая любимый квасок, Борис Петрович медлительно читал донесения, диктовал жалобы царю, а потом валился на мягкие пуховики и богатырским сном спал почти до полудня.

Из всех донесений и ответов Шереметева, которые он обычно диктовал Артемию, тот составил себе вполне ясную картину развертывающихся событий. У северного соседа не было хлеба, мяса. Пётр неотрывно спрашивал Шереметева, как у него дела с продовольствием, но ничего утешительного Борис Петрович ответить не мог. Здесь тоже не было хлеба, закалывали пригнанных Кантемиром десять тысяч волов и коров, пятнадцать-двадцать тысяч овец.

Бранкован щедро сулил продовольствие, а сам пустил слух, что султан ищет путей к миру. Пётр поверил Бранковану и хотя узнал, что тот изменил и со всеми войсками перешёл на сторону султана, надеялся на благоприятный исход переговоров.

Он приехал к войскам в тот момент, когда проливные дожди сменились изнурительной жарой и на молдавские поля напала саранча, но не отменил похода на юг.

В своей походной палатке Артемий морщился от отвращения: кузнечики залетали в палатку, ползали по полу, набрасываясь на всё, что только можно было сожрать. Свечи, ветки, трава — всё служило предметом еды. Верный Федот тысячами убивал насекомых, но они всё летели и летели.

Артемий выбегал из палатки. Неба не было видно — тучи саранчи опускались на степь, живая волна катилась по всей огромной равнине, оставляя за собой голые, без коры и листьев деревья, землю без единого всплеска зелени, и двигалась дальше чёрным шевелящимся ковром.

Не помогало ничто. Солдаты жгли костры, убивали насекомых, но коричневые кузнечики садились на лошадей, съедали сбрую и заживо впивались в тела коней.

Такого ада Артемий ещё не видел и от ужаса и изумления при виде полчищ насекомых готов был бежать куда угодно.

Нестерпимый зной доканчивал дело. Воды не было, лошади роняли хлопья пены от жажды, люди обращали глаза к небу с немым вопросом: долго ли это будет продолжаться?..

Пётр сам видел состояние армии, видел, как у солдат от жажды хлестала кровь из ушей, глаз и носа, а многие умирали, не добравшись до вожделенных источников. А те, кто добирались, припадали к воде, опивались и сваливались замертво.

Но армия медленно, с остановками, страшной борьбой с саранчой, всё-таки достигла Прута. Вода оживила солдат, подняла на ноги обессилевших лошадей. И хотя продовольствия по-прежнему не было, армия приободрилась.

Уже первые стычки с янычарами показали, что русская армия во много крат меньше, нежели турецкое войско. Турок вместе с татарами, как открыли пленные, оказалось не 60-70 тысяч, как рассчитывал Пётр: турки собрали 180 тысяч янычар против 40 тысяч русских солдат.

Войска Шереметева, подошедшие к Пруту, представляли примерно третью часть всей армии, находившейся в походе. Дивизии Вейде и Репнина были в отдалении от главных сил, а два гвардейских полка, сопровождавшие царя, ещё не прибыли, когда впереди них прискакал к лагерю Шереметева Пётр.

Артемий видел, как спешился Пётр, прискакавший на коне, как медленно вылезла из дорожной кареты Екатерина. Она сняла гвардейскую шляпу, обмахнувшись платком из-за жары, и Артемий с ужасом увидел, что голова её обрита. Полное красивое лицо её было, как всегда, спокойно, карие глаза постоянно перебегали с предмета на предмет, а полная шея и великолепные плечи были закрыты глухим платьем с высоким воротом.

Он понял, почему обрила голову Екатерина. Её пышные чёрные волосы доставляли много неприятностей и хлопот в походе — Екатерина не желала доставлять собою заботы Петру. У Артемия невольно мелькнула мысль: настоящая жёнка государева, раз и в пекло за ним, и все тяготы похода хочет разделить...

Пётр приказал собраться всей армии в один кулак. Сведения шпиков, посланных в Бендеры, а также слова пленного татарина открыли Петру всю безрадостность положения русской армии.

Восьмого июля началось сражение. Русский лагерь был расположен на одном из холмов, и Артемий видел, насколько хватал глаз, обширное пространство, заполненное турками.

Сердце его заныло. Он не был труслив, но турки, не стеснённые никакими строями, казавшиеся беспорядочной толпой, с дикими криками кидались на заставы и рогатки, установленные перед русским лагерем. Русская артиллерия заговорила, тела янычар устлали поле перед холмом, но задние напирали, бежали прямо по павшим и лезли, лезли на рогатки...

Спасла русских скоро наступившая ночь. Шереметев и Пётр видели, что русский лагерь стоит на неудобных позициях, что со всех сторон он может быть окружён толпами янычар, и под покровом темноты отдали приказ отойти от тесного места.

Артемий держался поблизости от царя и Шереметева, скакал от дивизии к дивизии, развозя распоряжения и указы, и видел, как медленно снимается с места лагерь, как под покровом ночи отходят войска к Пруту. От старого лагеря новый отделяла только одна миля. Но здесь было просторнее, и Пётр приказал остановиться.

Ранним утром янычары пошли в прямую атаку на русский лагерь. Не дожидаясь никаких приказов, не соблюдая никакого строя, на конях и пешие, издавая дикие вопли и призывая Аллаха, бросились они вперёд. Сабли блестели в их руках, лавина катилась на русские рогатки, и если бы не артиллерийские залпы, толпа смела бы русский лагерь, выглядевший хрупким перед этой мощью. Но загремели залпы, рогатки преградили путь янычарам, и атака захлебнулась. А разрывы ядер, картечь секли и бросали на землю тысячи турок. Оглядываясь по сторонам, видели янычары, как падают их товарищи, как немного их остаётся. И они побежали. Но сзади на них налетели свои: помощники великого визиря, начальники янычар, брызгая пеной от бешенства, рубили беглецов саблями и старались остановить обратное движение и привести войско в порядок.

Впереди — смерть, сзади — смерть, и янычары повернули в сторону русских укреплений. С саблями, крича «Алла, Алла» кинулись они на рогатки, и снова встретил их сильный артиллерийский огонь. И вторая атака янычар была отбита.

В течение дня Артемий много раз видел, как бросались на русские укрепления турки, как падали и падали они, как плыли и плыли по воде Прута их окровавленные тела.

Три часа сражения стоили туркам семи тысяч убитых. Но Артемий увидел, как за обозом, который не могли как следует укрепить, появились конные татары. Пушки повернулись в их сторону, и снова грохот разрывов, падающие с коней тела...

Но неукреплённый обоз стал самым слабым местом. Если бы к обозу подобрались сами турки, а не крымцы, убравшиеся, едва только артиллерия русских начала палить по ним, то плена было бы не миновать. Но янычары шли прямо, а не в обход. Пётр глянул на Шереметева:

   — Вдогон пуститься?

Но Борис Петрович только покачал головой.

   — А обоз?

   — Можно викторию получить! — воскликнул Пётр.

   — А тыл открыть и в плен попасть, — жёстко сдержал Петра Шереметев. — Обоз не успели окопать...

И Пётр не отдал команду преследовать отступающих турок. Ранняя темнота остановила бой.

Военный совет собрался в шатре у Шереметева. Положение было критическим. Впереди, насколько хватал глаз, дымились неприятельские костры, доносилось ржание тысяч коней. В сотне шагов слышалась незнакомая речь: передовые отряды янычар стояли на самых ближних подступах. Русский лагерь, как и в первый раз, просматривался со всех сторон — он расположился на невысоком холме. Всего в нескольких сотнях шагов текла река, но все подходы к ней простреливались, добыть воды было делом немыслимым: шведы и татары на другом берегу видели каждого, кто ступал на тропинку.

Борис Петрович не терял присутствия духа. Пётр большими шагами мерил палатку, голова его тряслась, углы губ подёргивались.

Издалека донеслись рыдания.

Шереметев сидел в своём большом покойном кресле и, сжав зубы, следил за мятущимся Петром.

   — Воют, как на похоронах, — мрачно бросил Пётр.

Это плакали и выли офицерские жёны, попавшие в лагерь вместе с мужьями. Ещё в самый первый день приступа царь предложил Екатерине со всем двором, сопровождавшим её в походе, уехать через Польшу в Петербург. Но она категорически отказалась.

   — А буде я в плен попаду аль пулей шальной угроблюсь? — сурово возразил Пётр.

   — Что ж, при тебе буду и по смерти, — спокойно ответила Екатерина. — Не в радости только, но и в горести хочу быть женой твоей, теперь уже законной...

И Пётр повеселел. Ничто так не согревало его сердце, как присутствие друга сердечного.

Артемий видел, что они спорили, не мог угадать значение слов, но понял по жесту Петра, что Екатерина не согласилась оставить лагерь.

Борис Петрович пожевал губами.

   — Трубача отправим, — сказал он, — на зорьке, пока не готовы к атаке.

Пётр молча кивнул головой.

Трубач отбыл в лагерь турок ранним утром. Он вёз письмо Шереметева визирю.

«Вашему сиятельству известно, — писал он с одобрения Петра, — что сия война не по желанию царского величества, как, чаем, и не по склонности султанова величества, но по посторонним ссорам. И посему предлагаю сию войну прекратить восстановлением прежнего покоя, который может быть к обеих сторон пользе и на добрых кондициях. Буде же к тому склонности не учините, то кровопролитие на том, кто тому причина, а мы готовы и к другому, Бог взыщет то кровопролитие, и надеемся, что Бог поможет в том нежелающему. На сие ожидать будем ответу и посланного сего скорого возвращения».

Шереметев намекал на Карла. Трубач не возвращался долго.

В шатре великого визиря шли бурные споры. Самую непримиримую позицию занял крымский хан: никаких переговоров, только в бой. Он видел насквозь весь русский лагерь, расположенный на холме, и ему казалось, что победа уже в его руках. Он подсчитывал трофеи и пленных. Его не заботило, сколько своих должен он будет положить за каждого павшего русского солдата.

За крымца горой стоял граф Понятовский, представлявший шведского короля.

Великий визирь, бывший дровосек, слыл человеком умным и осторожным. Он видел, сколько турок полегло в двух атаках, и сомневался в успехе операции.

Со слезами начинала Анна свою нынешнюю вдовью жизнь. Поначалу после похорон так мало прожившего с нею супруга осталась она в России и мечтала остаться там на всё время. Однако и тут печальная участь страшила её: бездетной вдове только и было дороги, что в монастырь, если не подберут ей нового супруга.

Но будущее пришло неожиданно и, как всегда, не в соответствии с её надеждами и мечтами.

Батюшка-дядюшка приказал отправиться в Митаву, её подданное герцогство. Она прекрасно понимала цель царя — прибрать к рукам Курляндию, — покорялась его затеям, но всё плакала и плакала и почти не видела дороги из-за набегающих слёз.

В чужой стране, среди чужих людей приходилось ей теперь продолжать свою жизнь. Хорошо ещё, определил царь-батюшка обер-гофмейстером её герцогского двора Петра Михайловича Бестужева. Курляндией правил дядя умершего супруга Анны, а Бестужев должен был стать русским резидентом в этой стране и определять не только политику Анны, но и псе хозяйственные тяготы двора.

Какой, впрочем, политики можно было ждать от девятнадцатилетней девчонки, всю свою короткую жизнь бывшей под крылом суровой и придирчивой матери и смотревшей в рот царя, батюшки-дядюшки? Робкая и неприветливая, скромная по своим запросам и уходящая в себя при первых же бранных словах, не отвечающая на попрёки и пощёчины, Анна всегда завидовала Катерине, старшей сестре. Её, среднюю, нелюбимую, выдала мать замуж прежде старшей, нарушив все дедовские обычаи. Анна ни слова не сказала матери, хоть и затаила обиду. Как скажет мать, как прикажет батюшка-дядюшка, так тому и быть. Где ей, бессловесной, вымолвить своё решение, как не покориться чужой воле. Многого ждала она от своего замужества, мечтала о детях, думала, как будет нежить, холить и лелеять супруга богоданного, ан все её мечты разлетелись в прах. Но на всё воля Божья, и она уныло крестилась и отбивала поклоны перед иконами.

Но вот уж чего не ожидала Анна — что отправят её, вдовицу в девятнадцать лет, на чужбину, заставят горевать в незнакомой стороне, и слёзы всё капали и капали на высокую и упругую грудь, заливали глухое платье, едва ли не траурное.

Старый мрачный замок Кет леров, где определили её на житьё, строен был чуть ли не пять веков назад. Толстые стены предназначены были для осад и войн, башни — для дозора, узкие стенные переходы — для воинов, обороняющих крепость-замок. Он вовсе не был уготован для комфортного и весёлого житья, и Анна словно погрузилась в пучину мрачности и тесноты старого замка.

Единственная большая зала во дворце с крепкими сводчатыми потолками была низка и закопчена многими веками, а тяжёлые бархатные занавеси укрывали от бледного северного солнца простую дубовую мебель — высокие, едва не в потолок резные чёрные шкафы, поставцы с нехитрой оловянной посудой, высокие прямые стулья с неудобными спинками и массивные столы с бархатными вытертыми скатертями. Не теплее было и в самой опочивальне Анны — резная широкая кровать скрывалась под резным же балдахином, наглухо задрапированным тяжёлыми складками вытершейся бархатной ткани.

Анна привезла с собою кое-какую мебель из светлого дерева работы измайловских мастеровых, кое-какие материи, сменила старые портьеры на более светлые, но ничего другого менять в замке не стала. Громадные поленья всегда тлели в большом широченном камине, и любимым её занятием стало сидеть у камина, глядеть на синие сполохи огня и думать свою мрачную думу...

Впрочем, ещё хорошо, что Пётр Михайлович Бестужев добился для неё этой резиденции. Поначалу, едва возки её остановились у рогаток Митавы, высокомерные и презрительно-холодные бюргеры отвели ей для житья заброшенный мещанский дом. Там дуло из всех щелей, печи почти не давали тепла, а комнатки были крошечные и узкие. Она едва не взвыла от унижения и тесноты, но приехал Пётр Михайлович, надавил на корыстного дядю умершего герцога, и Анну переселили в этот старый замок — тесный, приземистый и неудобный для жилья и приёмов. Пётр Михайлович расстарался, и потихоньку Анне стали выплачивать и те сорок тысяч рублей, что полагались ей для содержания двора.

Но страна была разорена, и если бы не настойчивость и угрозы резидента русского двора, не видала бы Анна и этих денег. Пётр мог бы просто ввести свои войска в Митаву, обеспечив Анне безбедное существование, но он не хотел новой войны, а на Курляндию зарились все соседние государства. Польша и Пруссия давно глядели на неё как на лакомый кусок, мечтали оградить её от русского влияния и заполучить эту землю в свои владения. Пётр увяз в Северной войне, он хлопотал о заключении мира со Швецией, и отрывать армию ещё и для Курляндии было слишком дорого и небезопасно. Поэтому он старался усилить влияние в Курляндии политично: выдав Анну замуж, он полагал, что эта страна станет вассальной, но герцог умер, и все планы русского царя рухнули.

Анне было не до тонкой политики Петра — она плакалась, что денег едва хватает на содержание крохотного двора, и писала бесконечные слёзные письма Екатерине: «Вам, матушка моя, известно, что у меня ничего нет, кроме что с воли вашей выписаны штофы, а ежели к тому случай позовёт, и я не имею нарочитых алмазов, ни кружев, ни полотен, ни платья нарочитого, а деревенскими доходами насилу могу дом и стол свой содержать в год».

Строгая мать царица Прасковья и тут держала свою дочь под присмотром, входила во всякое её дело и писала царскому секретарю Алексею Макарову: «Ей, царевне, будучи в том княжестве, по примеру прежних княжон вести себя и чиновно дворство содержать или просто? А чем ей там жить и по обыкновению княжескому порядочно себя содержать, о том именно не означено».

Конечно, пить-есть было что — Прасковья посылала Анне целые возы и мяса, и рыбы, и изюма, и сахара, по зимним дорогам тащились эти обозы в Курляндию. Но двор — это не просто стол и какая-никакая одежонка для свиты. Приёмы и балы, гостеприимство для знатных иностранцев — всё это требовало немалых денег.

Даже поездки её были всякий раз делом трудным и дорогостоящим. Приходилось выпрашивать лошадей, подновлять старые возки и выездную карету, и Анне надо было считать каждый грош, чтобы сводить концы с концами. И хотелось иногда размахнуться, ан нет, каждая копейка была на счету и у Петра. В каждой копейке она должна была давать отчёт и без ведома Петра, его секретаря или Петра Бестужева не могла истратить ни гроша. Посылала Петру росписи, по которым даже лишнюю бутылку вина заносила в счёт.

Она постоянно одевалась в скромное траурное платье, чем очень льстила своим подданным: бюргеры видели Анну одетую просто, без лишних затей, и важно кивали головами — молодая вдова, скорбит и плачет до сих пор по мужу...

Радость и возможность расслабиться была у неё только одна. Едва приходил Пётр Михайлович Бестужев, она приказывала накрыть хороший стол, усаживалась напротив него на неудобный высокий стул и выспрашивала все новости. Вот и сегодня должен был прийти Пётр Михайлович, и ради него принарядилась она в одно из своих ещё девических платьев, светлое, отделанное кружевами и рюшами, и высоко уложила свои роскошные волосы. Но драгоценности её были бедны — только и всего, что ожерелье из маленьких изумрудов да узенький браслет из таких же камней. Это ещё мать подарила ей когда-то на день ангела.

Пётр Михайлович вошёл большими шагами, потирая руки и радостно улыбаясь накрытому столу. Он подошёл к Анне, поцеловал её полную свежую и чуть смугловатую руку и произнёс:

   — Привёл тебе, матушка, статс-даму. Прошу любить и жаловать...

До сих пор почти весь её двор состоял из людей, которых она привезла с собой. Теперь Митава расщедрилась и определила к княжеской особе новую статс-даму.

За Петром Михайловичем мелкими шагами плавно подплыла к Анне невзрачная, кривобоконькая, слегка горбатая девушка лет двадцати. Её бескровное лицо, редкие рыжеватые брови, маленькие светлые глазки, узкие сухие губки, словно давно забывшие улыбку, и длинный тонкий нос делали её похожей на серую мышку. Даже волосы её были какого-то неопределённого серого цвета.

Девушка низко присела в поклоне, придерживая сухими и бледными руками тафтяное платье. Шея её была закрыта глухим высоким воротником, а на пальцах блестело маленькое колечко с крохотным бриллиантом.

Анна протянула руку к длинному костлявому лицу новой статс-дамы и поморщилась от слишком горячего и жадного поцелуя.

   — Что ж, — лениво процедила она, — не могло бюргерство подобрать статс-даму повиднее? — Она обернула полное, в рябинках, лицо к Петру Михайловичу.

   — Да ведь род у неё знатный, — растянул в улыбке толстые губы Пётр Михайлович, — фон Тротта-Трейден, а род красит и самую безобразную.

   — Упомнить бы, — недовольно скривила губы Анна. — Ну да ничего, на приёмах меньше показывать будем, вот и вся недолга...

Она задержалась взглядом на маленькой мышке, как она сразу окрестила её про себя.

   — Как зовут тебя?

   — Бенингна, ваше высочество, — опять низко склонилась девушка.

   — Ступай, — махнула рукой Анна.

   — Пригодится воды напиться, — наставительно сказал Пётр Михайлович.

Анна пожала плечами.

Бестужев стал рассказывать, какие расходы он произвёл, какие выгоды думает извлечь из деревенек, полученных от бюргерства.

   — Скажи лучше, Пётр Михайлович, какие виды у батюшки-дядюшки?

   — Концепты нового супружества есть, — весело выговорил Пётр Михайлович. — Адольф Иоанн, герцог Саксенвейстфальский. Мужчина видный, и батюшка-государь хлопочет, чтобы пристроить вас, любезная герцогиня...

   — Ой ли, — обрадовалась Анна, — скучно уж так стало, только не чаю я, чтобы состоялось. Вчера сон видела нехороший...

   — А вы не верьте снам, — поддержал разговор Пётр Михайлович, — царь-батюшка старается, чтобы вам скучной не быть, супруга для вас ищет по всей Европе...

   — Ах, кабы такой, как вы, Пётр Михайлович, — печально обронила Анна.

   — Что ж, нравлюсь я вам? — прищурил светлые ясные глазки Бестужев.

   — Вы — вдовец, и я — вдовица, — грустно улыбнулась Анна. — Вместе-то веселей было бы...

   — Кровь моя хоть и горячая, — придвинулся к ней Бестужев, — да не царская. Не след мне мечтой думать...

А сам уже завладел рукой Анны, начал целовать сначала запястье, потом выше — выше. А когда запрокинул лицо и увидел блестящие карие глаза Анны и её раскрывшиеся в ожидании поцелуя губы, и вовсе осмелел. Она отмахнулась было, но руки её сами легли на крепкую мужскую шею.

   — Скучаю я очень, — извиняюще произнесла она, — и некому меня развлечь и утешить...

Жизнь как будто улыбнулась Анне. Она повеселела, уже не ходила целыми днями непричёсанная и неприбранная, на её столе появились заморские фрукты, и немногочисленные драгоценности снова засверкали на её полных руках и короткой крепкой шее. Теперь ей хотелось одеваться нарядно и выглядеть красивой, она изобретала новые причёски и новые фасоны платьев. Теперь ей было для кого наряжаться...

В управление делами по Курляндии она не вмешивалась. Пётр Михайлович Бестужев проворно и умело справлялся сам, а Анна ждала только его ежевечерних посещений, с трепетом и волнением смотрела на дверь, ожидая его прихода. Этот тридцативосьмилетний вдовец, имевший двух взрослых сыновей и замужнюю дочь, привлекал её своей силой, обходительностью, учтивостью, и она с радостью вспоминала его сильные руки и трепетные поцелуи. С ранних лет не знала она мужской руки в доме: Измайлово наводняли женщины, и это женское воспитание развило в ней потребность чувствовать крепкую мужскую руку, защиту и опору.

Теперь ей уже не хотелось как можно скорее выйти замуж, хотя она и понимала, что Бестужев — это лишь временное утешение. И с нетерпением выспрашивала она о сватовстве, ждала вестей от Петра, выбиравшего ей женихов.

В один из дней морозной мрачной зимы Бестужев появился в её покоях и на её нетерпеливый взгляд горестно произнёс:

   — Придётся вам, дорогая герцогиня, отказаться от мысли об Адольфе Иоанне как о будущем муже. Государь настаивал на своих и ваших выгодах от замужества, но, увы, Адольф оказался слишком корыстным, запросил такую цену, что пришлось отступиться от этой кондиции...

Анна поникла головой, но уже в следующую минуту ласково взглянула на своего любовника:

   — Но ты-то, Пётр Михайлович, меня не покинешь?

Поцелуи и нежные объятия были ей ответом.

В следующий раз Бестужев принёс известие о новом женихе — теперь это был племянник прусского короля Фридрих Вильгельм, маркграф Бранденбургский и Шведский.

Анна радовалась заранее. Переговоры шли успешно, и уже был подписан брачный договор, но ратификации со стороны прусского короля не последовало: в последний момент для маркграфа нашли немецкую принцессу...

Все эти переговоры, известия о которых всё время приносил ей Бестужев, подписания брачных договоров, оттяжки и недомолвки расстраивали и огорчали Анну. Но она утешалась в объятиях Бестужева, забывая о неудачных сватовствах батюшки-дядюшки.

Беда грянула с той стороны, о которой и не думала Анна. Царица Прасковья внимательно следила за всеми мелочами жизни своей дочери в Курляндии и проведала-таки о Бестужеве.

И пошло-поехало. На письма дочери мать либо вовсе не отвечала, либо писала так, что были одни только попрёки, да выговоры, да гнев. Анна трепетала от одной мысли, что матушка может убрать Бестужева от её двора, что царь-батюшка проведает и прогневается. Словом, запечалилась-закручинилась Анна, покоя не знала ни днём ни ночью. А тут ещё в гости пожаловал родной дядя — Василий Фёдорович Салтыков — боярин свирепый и грубый. Василий Фёдорович приехал не просто так — по поручению царицы Прасковьи должен он был всё выведать и доложить родной сестре.

Василий Фёдорович был человеком старого покроя, именитым и оттого заносчивым и своевольным. В 1707 году он похоронил свою первую жену и сразу же заключил второй брак — повёл под венец княжну Александру Григорьевну Долгорукову, единственную дочь в семье. Княгиня была нрава кроткого, тихого, покорялась мужу во всём, но Василий Фёдорович невзлюбил её. Попрёки и брань, а потом и побои так и сыпались на несчастную женщину.

Сначала Анна наблюдала, как в тесном семейном кругу изводил Василий Фёдорович жену, осыпал её угрозами и грубостями. Анна не вытерпела и вмешалась в эти домашние распри. И получила такие дерзкие и оскорбительные слова, что долго плакала потом у себя в опочивальне.

То ли царица Прасковья, сестра, просила Салтыкова последить за Бестужевым, то ли сам он увидел своевольство Петра Михайловича, действующего по прямому указанию царя, а только скандалы и распри заставили Бестужева стушеваться, реже приходить в кабинет и приёмную залу Анны.

А в последний день пребывания дядюшка превзошёл себя. Тихим робким голосом попыталась урезонить его Александра Григорьевна за грубость и недостойное поведение при посторонних. Василий Фёдорович взъярился, налетел на жену с кулаками и принялся молотить её так, что она упала замертво. Дикая эта сцена происходила на обеде при гостях, и Анна не знала, куда деваться от стыда перед подданными.

Она также попыталась урезонить Василия Фёдоровича, но он резко оборвал её, оскорбив и унизив, хлопнул дверью и вскочил в экипаж, бросив жену на произвол судьбы и оставив о себе самое невыгодное впечатление.

Едва откачали Александру Григорьевну, и она написала слёзное письмо царю Петру с жалобой на мужа: взял-де мою бабу и живёт блудно, а меня морит голодом и бьёт смертным боем...

Уже в дороге получил любезный братец письмо от сестры — она извещала, что княгиня затеяла разводное дело, била челом самому царю. Торопила царица братца приехать поскорей, чтобы могла она лично защитить его от гнева царского.

Анна сама ходила за избитой, со сломанными рёбрами и перебитой челюстью княгиней. Она приказала перенести Александру Григорьевну в свои хоромы и заставила придворного доктора осмотреть и перевязать раны. Каждый день приходила Анна в комнату княгини и справлялась о её здоровье. Потихоньку проходили синяки и ушибы, срастались рёбра, и даже вывернутая челюсть встала на своё место. Александра Григорьевна уже пыталась вставать с постели, когда от мужа пришло ей строгое повеление — немедленно ехать в Петербург.

Она плакала над письмом, грубым и суровым, когда Анна пришла к её постели.

   — Свет мой, Аннушка, что же это такое, ведь он меня убьёт! — горестно восклицала княгиня. — Как мне быть, что же делать, ведь так теперь слаба я, а он замахнётся раз — и всё, пожалуй, смертушка...

Слёзы текли и текли из её глаз. Анна присела на постель княгини, обняла её худенькие плечи.

   — Раз решилась разводное дело начать, — раздумчиво посоветовала она Александре Григорьевне, — держаться надо до конца. Батюшка твой, Григорий Фёдорович, теперь в Варшаве, посол, беги к нему, не бойся дядюшки моего, такого своевольного...

Александра Григорьевна в изумлении взглянула па Анну.

   — Смелая ты больно, — сказала она, — а как я к отцу поеду, ежели не он теперь надо мной хозяин, а муж? И как рассудит государь-батюшка, что я к отцу сбежала?

Анна изумилась. Как, после такого скандала, после таких побоев и всё-таки покоряться чужой жестокой воле? Знала Анна своего дядю, знала, как жесток он, как может кулаком убить дворового человека ни за что ни про что.

Долго уговаривала Анна Александру Григорьевну — откуда и слова брались, откуда и возмущения столько. Убедила, уговорила...

Известила Александра Григорьевна отца, и тот немедленно выслал ей навстречу князя Шейдякова. Он всё знал о горькой жизни своей дочери, болел за неё, но ехать к царю жаловаться на зятя не мог: нельзя было бросить дела в Варшаве.

Недалеко от Митавы князь Шейдяков встретил Александру Григорьевну — Анна снарядила её в путь, надавала припасов и одежды. Обоз с вещами и дворней проехал дальше, в Ригу, а Александру Григорьевну князь пересадил в почтовую карету вместе с двумя горничными и повёз обратно...

Снова во дворце Кетлеров встречала Анна несчастную княгиню. Здесь и написала Александра Григорьевна своё письмецо мужу, свалив всё на отца: «При отъезде моём в Ригу получила я от отца присланных мне людей — приказал он видеться с собой. Не смела воли его прослушать. А когда изволите мне приказать быть — я готова. Не надеюсь я вашего за то гневу, понеже давно имела от вас позволение. А что платье моё и другое осталось по отъезде вашем из Митавы, и я ничего не взяла».

Анна пылала гневом, подбадривала княгиню и всё-таки не могла понять: как можно после этого позволять распоряжаться своей судьбой? Урок для Анны был сильный. Она впервые задумалась, что может попасть в руки такого вот грубого мужа, когда нигде не найдёшь защиты от его побоев. Даже если ты царевна, он — муж и хозяин твоей судьбы.

Так стоит ли?.. Она ещё не додумывала эту мысль до конца, но сердце её протестовало. Да нет, такой вот боярин Василий Фёдорович не один на свете, таких мужей на Руси пруд пруди, а может, в Европе, там, где батюшка-дядюшка ищет ей мужа, — может, там нет таких?

И она сравнивала Бестужева со своим дядей. Бестужев образован, умён, деловит, а в обращении прост и приветлив, ласков и услужлив. Может, и попадётся ей такой муж, как тот высокий паренёк, что стоял под снежной елью, или такой, как Пётр Михайлович? Но доля одна у женщины — выйти замуж и нарожать детей, это её предназначение, будь она хоть княжна, хоть простая дворовая девка...

Проводив Александру Григорьевну в Варшаву, Анна с ужасом поняла, что в отношениях с матерью снова начнётся период попрёков, недовольства, а того хуже — перестанут приходить обозы с провизией и нужными ей вещами. Задумаешься тут, если зависишь от всех, а больше всего от матери и батюшки-дядюшки. Даже Бестужев не мог развеять её мрачное настроение.

История с разводом Александры Григорьевны длилась долго, и много слёз пролила Анна, потому что эта история коснулась и её своим чёрным крылом. Она слышала, что отец Александры Григорьевны обратился к царю с челобитной, в которой рассказал о горьком житье-бытье своей дочери, и просил у него заступы.

Анна волновалась за княгиню и была несказанно обрадована, когда получила письмо от Екатерины, жены царя-дядюшки. Екатерина расспрашивала Анну о её жизни, высылала ей пособие и просила сообщить подробности о поведении Салтыкова в Митаве, Анна тут же стала сочинять длиннющее письмо Екатерине. Она так и видела перед собой участливое доброе лицо тётушки:

«Государыня моя тётушка, матушка царица Екатерина Алексеевна! Здравствуй, государыня моя, на многие лета вкупе с государем нашим батюшкой-дядюшкой и с государевыми нашими сестрицами!

Благодарствую, матушка моя, за милость вашу, что пожаловала и изволила вспомнить меня. Не знаю, матушка моя, как мне благодарить за высокую вашу милость. Как я обрадовалась, пусть Бог вас, свет мой, самое так порадует. Ей-ей, дорогая моя тётушка, я на свете так ничему не радовалась, как нынче радуюсь о милости вашей ко мне. И прошу, матушка моя, впредь меня содержать в неотменной своей милости! Ей-ей, у меня, кроме тебя, свет мой, нет никакой надежды! И вручаю я себя в милость твою материнскую и надеюсь, радость моя тётушка, что не оставишь меня в своей милости и до моей смерти...

Изволили вы, свет мой, ко мне приказывать, чтоб я отписала про Василия Фёдоровича. И я доношу: который здесь бытностью своею многие мне противности делал, как словами, так и публичными поступками, против моей чести. Между которыми раза три со слезами от него отошла. А жену свою он бил безо всякой здешней причины, только прежнее упоминал, которыми здешними своими поступками здешних людей весьма удивил. Он же сердился на меня за Бестужева, показывая себя, чтоб он был или кто другой, но его руки, на Бестужева место. И прошу, свет мой, до того не допустить. Я от Бестужева во всём довольна, и в моих здешних делах он очень хорошо поступает. И о всех Василия Фёдоровича поступках писать не могу. И приказала вам, матушка моя, словами о всём донесть Маврину.

И поехал Василий Фёдорович от меня с сердцем — можно было видеть, что он с надеждою поехал, что матушке на меня мутить. Известно, свет мой, вам, как он намутил на сестрицу Катерину Ивановну. И как он приехал в Петербург, матушка ко мне изволит писать не так милостиво, как прежде изволила писать. А нынче изволит писать, чтоб я не печалилась: «я-де не сердита!» А я своей вины, ей-ей, не знаю, а можно видеть по письмам, что гневна на меня. И мне, свет мой, печально, что нас мутят. Так же как провожал сестрицу Катерину Окунев до Мемеля, и был здесь, и приехал отсюда в Петербург, и он немало напрасно намутил меня матушке. И чаю, вы, свет, того Окунева изволите знать. И ничем не могу радоваться — радуюсь только твоею милостью ко мне, матушка моя! А княжна Александра Григорьевна поехала от меня и тихонько мне сказала, что поедет из Риги в Варшаву к отцу...

При сем прошу, матушка моя, как у самого Бога, — у вас, дорогая моя матушка, — попроси, свет мой, милости у дорогого государя нашего, батюшки-дядюшки, обо мне, чтоб оказал милость: мои супружественные дела ко окончанию привесть, дабы я больше в сокрушении и терпении от моих злодеев ссорою к матушке не была! Истинно, матушка моя, доношу: несносно, как наши ругаются! Если б я теперь была при матушке, чаю, чуть бы жива была от их смут. Я думаю, и сестрица от них, чаю, сокрушилась...»

Анна тоже горько сокрушалась. Она живо представляла себе, в каких мрачных красках обрисовал Салтыков своей сестрице, царице Прасковье, здешнее житьё-бытьё Анны. И каких только бранных слов по её адресу не отпускал буйный и неукротимый дядюшка Василий Фёдорович! Один-единственный раз вступилась Анна за бедную женщину, страдавшую от побоев мужа, — и вот, пожалуйста, доставалось и ей, царевне и герцогине Курляндской!

Она с глубоким волнением следила за развитием всей истории с разводом несчастной Александры Григорьевны. Нет, она не надеялась на благополучный исход этого события: она знала силу и власть своей матери, пронырливость и самоуправство своего дядюшки.

И действительно, история эта кончилась почти ничем.

Александра Григорьевна приехала в Варшаву едва живая. С дороги отправила она с Марьей Волковой, одной из своих дворовых женщин, письмо к мужу, боясь его гнева и пущего наказания.

Отец, Григорий Фёдорович Долгоруков, очень огорчился видом избитой, едва живой от перенесённых страданий дочери. Единственная дочь, наследница всех его громадных имений, была оскорблена, а в её лице оскорблена была и вся фамилия Долгоруковых, фамилия знатнейшая, именитейшая.

Челобитная маститого старца Петру писалась едва ли не кровью. В своём прошении Долгоруков перечислил все прегрешения зятя и просил заступничества. Челом бил старый князь и Екатерине Алексеевне. Она тогда уже была посредницей во всех семейных распрях аристократов. Он просил оставить у себя дочь, Екатерина разрешила, и князь был бесконечно благодарен монархине, о чём с превеликой радостью писал и ей.

Он упоминал и о царевне Анне, защитнице несчастной Александры Григорьевны. И это дало лишний повод царице Прасковье гневаться на дочь, что довершало горе Анны, боявшейся как государя-дядюшку, так и свою сварливую мать.

Однако по совету царицы Прасковьи буйный её братец притворился, что знать не знает, ведать не ведает, куда скрылась его жена. И в ответ на все наветы подал Петру своё объяснение.

«Как указали вы, великий государь, — писал он под диктовку своей царственной сестры, — поехал я в Митаву состоять при герцогине Анне и оставил её только по повелению царицы Прасковьи. При этом отъезде приказал я жене своей Александре ехать за мною в Петербург как можно скорее. Для проводов оставлены были дворовые люди — Третьяков, Гаврилов, Верёвкин, жёнка Яковлева да девица Аграфена Иевлева. Все названные служители, кроме жены моей да служанки, явились ко мне в Петербург. Ни жены, ни девки, ни животов моих, что при них остались, не оказалось. А куда все они скрылись — про то я не сведал. Ведомо же только то, что жена моя приказу моего не послушала, учинила противное и не хочет со мной в законе жить...»

овсем недолго пробыл Артемий в Петербурге. В Константинополе томился в плену в Семибашенном замке Шафиров, вместе с ним испытывал все тяготы Туретчины и сын Шереметева Михаил Борисович, хоть и был пожалован генерал-майором и осыпан золотом. Увидев Волынского при дворе в Петербурге, Пётр снова обласкал его, но назначил в Константинополь.

   — Поезжай, у тебя рука лёгкая, — сказал ему царь. — Всё торгуются турки, всё выбивают побольше. Ратификовать надо мирный трактат, договориться наконец с бусурманами. А для связи ты и будешь...

С ужасом подумал тогда Артемий, что не видать ему больше родины, что придётся проститься с русскими полями и лесами, ибо знал, как сурова и тягостна жизнь в Туретчине в заложниках.

Но делать нечего, сразу собрался, захватил верного Федота, отдал кое-какие распоряжения по доставшейся ему в наследство отцовской недвижимости и поскакал опять через степи и безводные пустыни Украины в Турцию.

   — Лёгкая рука, — по пути усмехался он.

А что может он сделать, когда сам всесильный Шафиров и тот томится в плену, и тот не может добиться ратификации того мирного трактата, который заключён был при Пруте? Тогда царь обласкал его, простого офицера связи, состоящего при Шереметеве и как сведущего и в грамоте сильного. А что теперь предстоит ему?

Великого визиря казнили, водили на цепи по Стамбулу, потом задушили. И прав или не прав был великий визирь, понимавший, что не сможет он разбить русские войска, тем более если янычары отказались идти в бой с одними ятаганами[18] против русских пушек и два штурма были отбиты русскими так кроваво, что полегло на том поле больше восьми тысяч турок.

Но у султана были свои советчики, свои нашёптыватели. И крымский хан восстанавливал султана против Петра, и король Карл убеждал, что русских следовало побить и вверить ему всё турецкое войско. И только тут стало ясно султану, что Карл хочет завладеть турецкой армией, и куда он её заведёт, ещё неизвестно.

Артемия встретил отряд янычар, обезоружил, и под этим почётным конвоем прибыл он в турецкую столицу. Но почти ничего не увидел он в столице османов, поскольку везли его в закрытой рогожами походной коляске, а сразу по прибытии подселили к Шафирову и Михаилу Шереметеву.

Шафиров, толстый, едва двигавшийся из-за своей полноты, с горечью обнял офицера связи и грустно пошутил:

   — В нашем полку прибыло...

Через доносчиков и турецких посланных писал Шафиров царю, чтобы не торопился срывать Азов, даже если придётся им всем троим погибать в турецком плену. Тянуть время, изгнать Карлуса из пределов турецких, ибо он, как гнойник великий, подстрекает султана к новой войне.

И Пётр в своих грамотах султану всё жаловался на Карлуса, требовал выдворить его, и грамоты царя день ото дня становились всё более требовательными и угрожающими.

Почти два года просидел Артемий вместе с Шафировым и Шереметевым в турецком плену, познал все тяготы заложного житья-бытья. Но кончились и они, тяготы эти. В Адрианополе был подписан и ратифицирован наконец мирный договор, Карл выдворен из Бендер. И снова поспешно поскакал Артемий к царю в Петербург, везя ценную грамоту.

Обставив себя всевозможными удобствами, следовали за Артемием Шафиров с Шереметевым.

Запылённый, пропахший потом, измученный бессонницей, с воспалёнными красными глазами и руками, из-под ногтей которых так и выглядывал чернозём, прибыл Артемий в столицу. И попал на бал, который давал царь в честь свадебного контракта царевны Екатерины Ивановны.

Артемий не успел даже переодеться и умыться, как его уже провели в громадную двухсветную залу, залитую огнями тысяч свечей и гремевшую музыкой, заполненную облитыми золотом сановниками и приближёнными.

Едва показался Артемий из-за тяжёлых портьер, закрывавших вход в залу, как Пётр вскочил из-за пышно накрытого стола и скорыми шагами подошёл к Артемию. Тот преклонил колено, вынул из-за пазухи драгоценный акт и протянул его царю.

Рослая, статная, несколько располневшая, но свежая, с упругой высокой грудью, с пышной гривой густых чёрных волос, с серьёзным, хоть и немного попорченным рябинками лицом, Анна производила сильное впечатление на многих владетельных и сиятельных особ. Но ещё большее впечатление производило на них наследство Анны — курляндский герцогский престол. Правда, даже по поводу обеспечения вдовы-герцогини на курляндском сейме возник великий спор. С пеной у рта некоторые высшие сановники, заседавшие в сейме, доказывали, что брак Анны недействителен, потому что умерший герцог даже не достиг совершеннолетия. Его имения и владения были весьма обширны и богаты, занимали третью часть всей Курляндии, но из-за долгов были то в закладе, то в аренде у состоятельных курляндцев — у рижского епископа, у бранденбургского курфюрста, у других знатных и богатых бюргеров. Чтобы Анна могла пользоваться вдовьей властью, надо имения эти выкупить, а где взять деньги? Герцогская казна настолько пуста, что даже крысам нечем там разговеться.

Мог бы русский царь помочь выкупить имения, дать возможность Анне прилично содержать двор, а потом и благополучно выйти замуж, да Пётр был скупенек, заставлял Бестужева крутиться, выбивать деньги у сейма, экономить.

Нашёлся и герцог, который позарился на Анну и её Курляндию. То был мекленбургский мелкий герцог, которого долги и безденежье тоже доставали донельзя. Мечтал герцог, что с присоединением земель Анны, с добавлением к его короне ещё и курляндской короны станет он более значительным в Европе, владетельным монархом, а поддержка русского царя, особенно после его блистательных побед над Карлом, обернётся великим благодеянием для Мекленбурга.

И герцог начал действовать.

В январе 1716 года к русскому царю явился посол герцога Мекленбургского советник Габихсталь. Он предъявил грамоту, в которой герцог в самых изысканных выражениях, со многими льстивыми словами просил царя отдать за него одну из царских племянниц и даже называл имя своей будущей супруги — Анна Курляндская.

Перед самой отправкой посла в Петербург Карл Леопольд, мекленбургский герцог, хвалился перед своим советником бароном Эйхгольцем:

   — После этой женитьбы я в состоянии буду всем предписывать законы!

   — Но главная цель брака — это рождение детей, воспитание наследников, — возразил Эйхгольц, — а царские племянницы уже стары для этого...

«Стары» — странное понятие для нашего времени. Анне едва исполнилось двадцать, Катерине было двадцать четыре, но считалось, что в их возрасте уже невозможно принести детей...

   — Славное герцогство Курляндское заменит мне всех детей, — гордо ответил Карл Леопольд.

Эйхгольц только пожал плечами. Конечно, хорошо бы присоединить к крохотному клочку земли, каким было герцогство Мекленбургское, земли, в несколько раз превышающие его размеры, но Эйхгольц понимал, что размеры размерами, а династия требует своего.

Герцог так ждал ответа от царя, так горел нетерпением поскорее заключить брак с царской племянницей, что хотел было сам поехать в Петербург. Отправив своего посла в северную столицу великой державы, он не выдержал и поскакал в Штральзунд, где, как он прослышал, находился в это время государев любимец и царское око, генерал-прокурор Ягужинский. Герцог хотел выведать всё о намерениях царя, а вместо этого, не учтя характера хитрого и пронырливого Ягужинского, выдал обручальное кольцо и бланкет[23], свидетельствующий о том, что герцог согласен жениться на той из царевен, которую назначит сам царь.

Посол Габихсталь ничего не подозревал о действиях герцога. Он настаивал, чтобы в жёны герцогу была определена герцогиня Курляндская, поскольку просит о том герцог.

Между тем Ягужинский переслал бланкет и обручальное кольцо самому Петру. Конечно, Пётр мог бы согласиться с доводами Габихсталя, но неосмотрительность и нетерпеливость Карла Леопольда дали ему хороший шанс пристроить стареющую Катерину. Да и сосредоточить в руках герцога Мекленбургского, известного в Европе своим склочным характером и завоевательными замашками, сразу два герцогства, усилить одно из крохотных немецких княжеств не было в видах русского царя.

Призвав к себе посла, Пётр объявил ему, что намерен назначить в жёны герцогу Мекленбургскому любую из своих трёх племянниц. Габихсталь изумлённо смотрел на царя.

   — Но герцог настаивает на герцогине Курляндской, — возразил он.

Пётр показал ему бланкет и обручальное кольцо герцога.

   — Если и ещё станешь настаивать на Анне, — назидательно сказал Пётр, — то пойдёшь противу своего господина, герцога, и тогда место в нашей холодной Сибири будет твоим.

Габихсталю оставалось только молчать. С горечью подумал он, что своим нетерпением герцог похоронил самую свою заветную мечту.

В тот же вечер на большом приёме Пётр объявил Катерину Ивановну невестою герцога Мекленбургского.

Вот так мимо Анны пронеслось ещё одно сватовство. Как будто рок висел над ней: многие добивались её руки, но она старела и толстела, а дядюшка всё не выдавал её замуж...

Полный гнева и возмущения против своего повелителя, Габихсталь сообщил о случившемся герцогу Мекленбургскому. Он написал также, что царь сам скоро приедет в Данциг и привезёт с собою наречённую невесту. Герцог бегал по комнате, не ожидая такого поворота дела, и всё спрашивал Эйхгольца, как это могло произойти и что ему теперь делать.

   — Вы спрашиваете совета, а поступаете всегда по-своему. Зачем же я буду тратить попусту слова и увещевания, — хладнокровно говорил Эйхгольц. — Конечно, очень жаль, что вам не досталась герцогиня Курляндская и её княжество, но придётся смириться: русский царь не потерпит насмешки, если вы откажетесь жениться на Катерине Ивановне. Она, правда, слишком стара для того, чтобы воспроизвести потомство, но поддержка русского царя много значит.

   — Что делать, — со вздохом ответил Карл Леопольд, — значит, такая моя судьба! Сама судьба назначила мне эту Катерину. Что ж, надобно быть довольным, по крайней мере она любимица царицы Прасковьи и та не оставит её своими милостями. И сам царь любит эту царевну...

Герцог смирился, но всё ещё косился на Курляндию. Много вздыхала по этому поводу и Анна — вот и ещё один брак её расстроился, но была рада за Катюшку-свет.

Катюшке уже исполнилось двадцать четыре года. Она преждевременно располнела, каталась, как колобок, но лицо её было белым и чистым. Чёрная коса вилась кольцами, и косоглазие было мало заметно в её бесконечной болтовне ни о чём, пронзительном хохоте по любому поводу и той удивительной беззаботности, с которой она говорила всё, что взбредёт в голову. Иногда эти высказывания были странны и смешны, но окружающие принимали её слова за какие-то особенно умные вещи, и Катюшка наслаждалась свободой и даже умением парировать все сварливые и придирчивые слова матери. Они говорили на равных, царица, как и раньше, прощала Катюшке все её выходки, чего никогда не простила бы Анне.

Очень рано Катерина стала выделять своих придворных, ластилась к пажам, денщикам, секретарям. Её любимцами были все красавцы, и Прасковья косилась на Катюшку, изводила её попрёками, но той было наплевать, и мать она осаживала намёками на давнишнюю связь с Юшковым. И Прасковья отступала перед любимой дочерью...

Послу Габихсталю ничего не оставалось, как от имени герцога Мекленбургского подписать брачный контракт. На его основании герцог обязывался вступить в брак немедленно, свадьбу справить с подобающим торжеством и в том месте, что будет ему указано. Жена его, царевна Катерина, останется православной, весь её придворный штат также будет русским, а в своей резиденции она должна иметь православную церковь. Герцог обязан был выделять на содержание жены и её двора надлежащую сумму, а штату установить приличное жалованье. Стол в особые дни должен быть постным, а содержание стола в другие дни определялось специальными статьями. В случае своей смерти герцог обязывался закрепить за супругой замок Гистров и назначить содержание в год до 25 тысяч ефимков — серебряных червонцев.

С самого полдня у дома посланника России в Шемахе скопился целый рой мулов — катыров, верблюдов, лошадей. Солнце начало склоняться к горизонту, а толпы народа вокруг всё не рассеивались: всякое событие здесь — представление для простых персов, лишённых других развлечений. Небо становится светло-золотистым и пылает так, что глаза слепит, и назойливые лучи с него словно бы лезут в самые зрачки, нахально забираются во все поры даже под плотной одеждой, и кожа отвечает на это бесцеремонное вторжение невыносимым зудом. Над узкими кривыми улицами, с двух сторон закрытыми глиняными стенами, висит прозрачное облако пыли, поднимаемой ногами и копытами. А в уши беспрерывно льётся заунывный звон и гул от тысяч колокольчиков, привязанных где только возможно: по бокам, на сбруях, на шеях у лошадей и катыров.

Горячий спёртый воздух отдаёт пылью и нечистотами, но это не мешает толпе в ярких разноцветных халатах и с бородами, выкрашенными в ярко-медный цвет, виться вокруг слуг, погонщиков, лошадей и верблюдов. Все шумят, орут, поют и разговаривают так, что слышно на другом конце города. Изредка эту галдящую разношёрстную толпу прорезывают всадники, и раздражённый крик «Хабарда!» — «Берегись!» висит над ней.

Вдоль высоких глиняных стен, грязных и унылых, скользят безобразные фигуры женщин Востока — жемчужин гаремов. Закутанные в длинные чёрные покрывала — чадры, с белыми покрывалами или занавесками на лицах, они представляют собою овальные фигуры, пугливо прижимающиеся к стенам и пропускающие всех мужчин. Но жемчужинам тоже хочется посмотреть на отъезд посланника, и улица перед воротами жилища Волынского всё более и более заполняется этими безобразными фигурами, похожими на редьку хвостом вверх.

И в эту слепящую жару, прозрачную пыль выбирается со двора русского посланника странная процессия — двое всадников в военных халатах и небольших тюрбанах восседают на маленьких косматых лошадёнках и ведут на верёвках двух закутанных в такие же чадры, как у женщин Востока, но с открытыми испуганными лицами, русских полонянок. Увидев толпу, женщины поспешно обращают лица к своим конвоирам, и те откидывают на них полотняные белые занавески.

Эти русские полонянки несколько дней назад приползли на коленях в русское посольство и слёзно умоляли, воздевая руки к Волынскому, словно к богу, вернуть их на родину. Одну из них схватили в Тёрках татары, другую увели в полон калмыки в Тамбове и продали персам через Турцию.

Полонянки решились открыть лица перед посланником, и Волынский увидел ещё молодые, но уже с морщинами чисто русские физиономии.

Одна из полонянок — Анна Туманова — живо напомнила ему Анну. Такое же светлое лицо, чуть тронутое оспинками, чёрные соболиные брови, густые тёмные волосы, разделённые пробором посредине головы, правильный тонкий нос и полные розовые губы. Её продали, и она стала рабыней, но ещё и наложницей в доме богатого перса. Её дочь теперь басурманка, но Анна Туманова ни минуты не желала оставаться в плену. Она рвалась на родину, несколько раз убегала с купцами, но хозяин настигал её, бил, запирал в тёмном пыльном сарае, не кормил. Её измождённое лицо всё ещё не утратило своей красоты, и Волынский невольно вздохнул, сразу вспомнив ту прощальную охоту у царицы Прасковьи и девочку с волной волос на спине, с меховой шапочкой в руке, плывущую по глубокому белому снегу. Как давно это было, как далеко это было, а девочка-царевна всё не выходила из его головы, несмотря на время и опасности его жизни...

Он мог только предполагать, как натерпелись здесь полонянки, и дал себе слово обязательно доставить их в Россию, чего бы это ему ни стоило. А волнений по этому поводу было множество: шемахинский хан Кей Хосров сразу же заявил протест, послав ко двору Волынского своих толмачей. Его требование было грубым и категоричным — выдать немедленно русских полонянок: за них заплачены деньги, они собственность персов, и русский посланник может поплатиться многим, если не выдаст их.

Немало дней длились эти переговоры. Волынский не уступал. Но теперь стороны пришли к соглашению: до отъезда Волынского из Персии полонянки будут находиться у прежних хозяев, но едва русское посольство вернётся в Шемаху, женщины должны быть доставлены Волынскому. Артемий решительно заявил хану, что если и впредь станут приходить такие невольницы, то он всех принимать будет, сколько бы их ни пришло, поскольку во всех государствах так ведётся.

Теперь полонянок вели к прежним хозяевам. Знал Артемий, что их будут и бить, и издеваться над ними, но в Испагань он не мог их везти, придётся им дожидаться здесь возвращения посольства.

В самом начале почти полугодового сидения в Шемахе Волынский был настроен уехать обратно как можно быстрее, так как встретил самый враждебный приём. Но оказалось, что шемахинский хан почти не подчинялся персидскому шаху: как и в других местах, власть шаха была номинальной. Каждый хан в своей области делал что хотел. Однако на своё послание о посольстве Волынского Кей Хосров получил указ шаха: тот сообщал, что рад приезду Волынского, которого желает поскорее увидеть, а Хосрову надлежит во всём способствовать русскому посольству — выдать кормовые деньги, дать лошадей и фураж, погонщиков и охрану. И хоть заметно недоволен был Кей Хосров этим фирманом шаха, но скрепя сердце сделал то, что мог, — пригнал лошадей и назначил охрану, а деньги на пропитание посольства так и не выдал Волынскому.

Изменилось настроение в Испагани: от английского купца в Шемахе Волынский получил сведения, что к персидскому шаху явился турецкий посол и потребовал отдать Турции города Тбилиси и Ереван, прекратить торговать со странами, находящимися в состоянии войны с Турцией, и отправить к турецкому султану сорок тоев шёлка-сырца, для перевозки которого с ним прибыло десять верблюдов. Однако наглое поведение турецкого посла возмутило шахское правительство. Шах узнал, что Турция терпит поражение от христианских стран Европы, и потому на все требования Турции ответил решительным отказом. Потому и проявил он симпатию к русским и заинтересованность в торговле с ними.

Новость эта не изменила настроения Волынского — он скорее уехал бы на родину, но любезность шаха давала ему возможность не только осуществить свою миссию — заключить договор о торговле, но и проехать вглубь страны и выполнить секретную часть инструкции Петра — всё разведать, всё описать, узнать состояние персидской армии и пограничных крепостей, силу власти шаха. Пётр готовился к войне с Персией, и Волынский секретным кодом отписывал в Петербург всё, что ему удавалось увидеть и услышать.

Волынский не уставал тревожить шемахинского хана требованиями и протестами в отношении русских купцов. Нигде в России не чинили такого самоуправства с персидскими купцами, как здесь, в Персии, с купцами русскими. Снова и снова перечислял он в письмах и протестах все доводы и факты, с которыми столкнулся здесь.

Старый замок Кетлеров чистили и прибирали к приезду знатного гостя. Проездом из Петербурга в Копенгаген должен был прибыть сюда царевич Алексей.

Анна волновалась, как никогда. Впервые она должна была увидеться с Алексеем после долгих лет заточения в Митавском замке. Она так и называла свои пустые годы, проведённые здесь, на чужбине, где всё было ей немило, всё трогало душу воспоминаниями и сравнениями с милым Измайловом и даже с негостеприимным хмурым Петербургом. Она приказала вытащить свои старые платья, почти не ношенные, надетые только по разу на ассамблеи в Петербурге, на которых приходилось ей бывать. Но тело раздалось, шнуры не затягивались, а лифы выдавали складки жира, скопившегося под грудью и на животе. Вот и опять нет у ней красивого убора, вот и опять надо что-то придумывать, чтобы в глазах наследника престола не выглядеть бедной и убогой...

Кое-как прибралась Анна — велела перешить последний роброн[26], пришить новые кружева, уже пожелтевшие от времени, заменить воланы. Башмаков под платьем не было видно, поэтому она надела старые растоптанные туфли, слегка их почистив. Зато причёска удалась на славу: густая грива чёрных, как вороново крыло, волос легко укладывалась в затейливые начёсы, а скромные изумруды в диадеме лишь подчёркивали прелесть и блеск волос.

Последний раз взглянув на себя в зеркало, Анна осталась довольна. Высокая, слегка располневшая, но полнота шла ей, оспинки меньше выделялись на смуглом лице, глаза смотрели умно и проницательно, а перстни на пальцах и вовсе играли радужным светом.

Подкатила к крыльцу карета, за ней повозка, крытая рогожей, и Анна выплыла на крыльцо встречать неожиданного, но знатного гостя. Кто знает, как сложится жизнь и что будет потом, но теперь этот длинный и сухой, болезненного вида человек был наследником престола, хоть и не любим отцом. Кто знает, здоровье у самого Петра всё ухудшалось, только недавно перенёс он жестокую горячку, и весь двор провёл в томительной тревоге многие дни. Но могучая натура Петра одолела недуг, и ныне он разъезжал по Европе и лечился, пил воды, в силу которых верил свято, но между делами занимался и встречами с королями, герцогами, министрами самых влиятельных дворов, чтобы заключить наконец мир с беспокойной Швецией: война с ней уже разорила государство, все доходы шли на оружие и армию, и Пётр не чаял, как выбраться из этой двадцатилетней затяжной борьбы.

Анна помнила ещё, когда состоялась свадьба Алексея. Женили его, по всем видам Анны, насильно. Впрочем, сначала он было потянулся к высокой стройной Шарлотте, вольфенбютельской принцессе, сестра которой была замужем за австрийским императором. Петру льстила эта родственная связь, и он много хлопотал, чтобы устроить этот брак.

Но брак оказался коротким, холодным. Шарлотта возненавидела своего вечно пьяного мужа, «сердитовала», и Алексей привязался не к супруге, а к дворовой девке Никифора Вяземского Ефросинье. Девка была кругленькая, сдобная, мягкая, ласковая, и Алексей привык к ней как ребёнок. Он, впрочем, и был ребёнок — нисколько не возмужал в свои двадцать два года, витал в облаках, подкрепляя свои нелепые мечты обильными возлияниями.

В пятнадцатом году Шарлотта скончалась, родив Алексею сына, названного по деду Петром. Алексей ещё стоял над гробом вольфенбютельской принцессы, когда ему подали письмо от отца.

Пётр писал о том, что его снедает горесть, ибо видит он его, Алексея, «на правление дел государственных непотребного весьма». Бог не лишил его, Алексея, сына, разума, хотя и отнял крепость телесную. Но хуже всего то, что о воинском деле царевич и слышать не хочет, а воинским делом Россия из тьмы вышла, и те страны, которые раньше и не знали о России, теперь её почитают.

«Я не научаю, чтоб охоч был воевать без законные причины, но любить сие дело и всею возможностью снабдевать и учить, ибо сия есть едина из двух необходимых дел к правлению, еже распорядок и оборона», — писал отец сыну.

Царевич никогда не интересовался воинским делом, и это убивало отца. Потому и писал он Алексею, что может лишить его престола, если тот не одумается и не изменит своего поведения. Сам Пётр за своё Отечество и людей «живота своего не жалел».

Это было не первое и не последнее письмо Петра к Алексею, где царь высказывал свои горькие мысли.

История отношений отца и сына имела глубокие корни. Анна понимала, что Пётр не любил Алексея прежде всего потому, что царевич был рождён от нелюбимой женщины. Заточив её в монастырь, Пётр женился на беспутной портомойке, сумевшей заменить ему всех метресс. Она умела ладить со взрывным Петром, могла потушить его ярость, стала ему преданной женой. Но и Екатерина Алексеевна не любила пасынка и хоть и гасила конфликты сына с отцом, но не без задней мысли: её ребёнок мог царствовать после смерти Петра, а не этот никудышный, никем не обласканный царевич.

Упорно добивался Артемий почётного въезда в столицу Персии — Испагань. Ещё 3 марта 1717 года он известил первого министра шахского двора о скором прибытии посольства. Но великий визирь не откликнулся, и 12 марта Волынский снова послал гонца. Он резонно спрашивал, кто будет его встречать, где будет расположен подхожий стан — местность, откуда начнётся торжественное шествие. И в наказе гонцу не преминул Волынский упомянуть, что в обычае у Европы высылать для въезда кареты, а также лошадей и будут ли они посланы для него теперь или нет.

Гонца Волынского не допустили к первому министру, а принял его мехмандар баши — главный пристав по встрече и обслуживанию иностранных послов. Ответ этого баши не был вежливым: иранские власти, заявил мехмандар баши, будут поступать по своему обычаю, а в Персии не принято встречать посла посылкой лошадей. И от себя мехмандар баши грубо добавил, что посланник приехал сюда не учить, и действовать шахские подданные будут так, как у них заведено, а не тешить прибывшего.

Обидное начало для посланника, но Артемий понял, отчего это происходит. Мехмандар, сопровождавший посольство, заранее распространил по столице слухи, что у Волынского слишком большие требования и желание принизить персидские власти.

Но упрямство Волынского основывалось не на чём ином, как на стремлении не унизить свою великую державу и царя-преобразователя. И он держался своей линии твёрдо, изобретая всё новые предлоги, чтобы не остаться без торжественного въезда в столицу.

Сколько ни старались всякими путями персидские посланные лишить Артемия торжественного шествия, он не поддался на их провокации. Пять дней продолжались бесплодные переговоры, но Волынский уже научился разгадывать трюки и обманы персов и держался стойко. И пришлось ему дать наглядный урок персидским заправилам.

   — Даже если и нет в Персии обыкновения предоставлять иностранным послам лошадей, всё же надлежит смотреть, как поступали у нас в России и с их посланниками. Фазла Али-бека встречали двадцатью каретами на подхожем стане, а когда подъехал он к Петербургу, то прислана была для него яхта царского величества и несколько судов разных.

Тогда мехмандар баши стал настаивать, чтобы Волынский ночевал со своими людьми в шахском загородном доме в урочище Таухча, а поутру и начнётся въезд в столицу.

И опять не поверил персам на слово Волынский. Он согласился ехать до Таухчи, но только после того, как будут поставлены ему все лошади. И в то же время он направил в Таухчи своего человека, чтобы обезопасить себя от обмана.

Он оказался прав: мехмандар баши стремился провести караван посланника в город поздней ночью, чтобы избежать торжественной встречи, и повёл его совсем по другой дороге. Но Артемий не дал себя обмануть. Посланцы его вернулись и доложили, что шахский дом открыт, но не все палаты очищены, и показали верную дорогу. Ничего не сказал Артемий, который уже привык к уловкам персов. Подъехав к загородному дому шаха, он нашёл его запертым. Закрыть дом велел мехмандар баши, а Волынскому он сказал, что дом запер огородник и ключи унёс с собой, и продолжал настаивать на прямой дороге в столицу.

Уличил Волынский перса в обмане и произнёс с горечью:

   — Зело удивительно, что в такую темноту хотите меня в город везти. По ночам одних воров возят, а не посланника великой России.

Какими странными и нелепыми кажутся нам теперь, издалека, нравы и обычаи, царившие в знатных семьях русского общества XVIII века. И особенно смешной представляется привычка держать в доме всякого рода карлиц и карликов, уродов и болтушек, способных говорить дни и ночи напролёт.

Карлики и карлицы были своего рода постоянным театром, их грубые шутки, под стать таким же нравам века, вызывали смех и улыбку, развлекали и веселили хозяев, скованных только едой, сном и беспрестанными сплетнями. Но болтушки доставляли были и небылицы, питаясь разнородными слухами, и доносили до владельцев всё, что делается в городе и деревне, рождая изумление и стремление выведать побольше.

И как же счастлива была Анна, когда получила в подарок от матери, царицы Прасковьи, карлицу-калмычку. Давно все забыли её имя, так и кликали Карлушей, и маленькая, необычная карлица пользовалась любовью своих хозяев.

Привёз карлицу любезный Пётр Михайлович Бестужев, и Анна на радостях расцеловалась со своим старым возлюбленным.

Пётр Михайлович привёз ей и то, о чём она страстно мечтала, — шестёрку прекрасных вороных коней. Анна давно хотела восстановить великолепную конюшню Кетлеров, когда-то славившуюся своими породистыми лошадями. Но теперь на конюшне в каменных богатых стойлах изнывали от скуки лишь несколько одров.

День был для Анны счастливым. Она выбежала на широкий двор замка Кетлеров, самолично осматривала великолепную упряжку, думала, как будет запряжена эта шестёрка цугом и у неё появится свой величественный выезд, на зависть всем митавским бюргерам, не очень-то привечавшим бедную, хоть и знатную свою герцогиню.

При шестёрке оказался и сопровождавший её молодой форейтор. Бестужев представил его как дворянина, которого привёз наблюдать за конюшней. Он рекомендовал его как страстного любителя коней, отменно наблюдавшего за действиями конюхов и выездных погонял, и Анна внимательно поглядела на нового в её штате человека.

Высокий, рослый, статный, со свежим бело-розовым лицом, с немного длинным острым носом, но с ухоженными руками, одетый по последней парижской моде курляндец Бирон, как впоследствии стали называть его, произвёл на Анну неизгладимое впечатление.

Ничто ещё не трогало так её сердце после той встречи в заснеженном лесу, где до сих пор виделась ей рослая фигура Артемия. Статью, роскошью фигуры Эрни Бирон немного напомнил ей Артемия Волынского, и два эти образа как бы слились в один.

Бирон был немного образован, немного учился в университете, хорошо болтал по-немецки и французски, а недолгое пребывание при русском дворе, где, однако, не нашёл поддержки и карьеры, приучили его и к русскому.

В этот же первый день Анна расспрашивала молодого человека о статях и повадках лошадей, заглядывала в зубы кореннику и пристяжным, поглаживала их лоснящиеся крупы и ахала. Давно не было у неё такого выезда, давно мечтала она пронестись по здешним полям и лесам на таком вот сильном и упругом рысаке — Анна с детства любила лошадей, способна была скакать много и долго и всегда наслаждалась быстрой ездой, когда ветер бил в лицо, а сзади долетали до платья и ударяли в спину мелкие камешки и земля от копыт лошади.

Довольная подарками, она устроила царский обед Бестужеву, пригласила к столу и молодого форейтора.

Пётр Михайлович безмерно удивился, что такого незначительного человека герцогиня пригласила к обеду, но Анна так оживлённо расспрашивала Бирона о лошадях, а он увлёкся и много рассказывал о том, какие это умные и прекрасные животные и как однажды лошадь едва не спасла ему жизнь, что Бестужев только молча проглотил досаду.

Анна усадила рядом с собой и Бенингну. Ах, как замечательно смотрелась она рядом с этой уродиной! Смуглая, с чёрной копной зачёсанных по последней моде волос, с небольшими, но сверкавшими карими глазами, в богатом парадном платье, позволявшем видеть её высокую упругую грудь, она и сама себе сегодня казалась красавицей. Бенингну портили бородавки, скошенное уродливое плечо, да и платье её, по бедности двора, не отличалось блеском и модой. Анна чувствовала себя молодой и обаятельной, и ей очень хотелось произвести впечатление на сильного и крепкого мужчину лишь тремя годами старше её, любезного и непринуждённого. Давно ей не приходилось выслушивать комплименты такого рода. Пётр Михайлович хоть и был знатный сердцеед, но любезности его отдавали стариной и убогостью. Только и знал: «Герцогинюшка, милая...»

Возле стола вертелась и девочка-карлица. Она хорошо понимала своё значение, отпускала глупые, нелепые шутки, и Анна смеялась в этот вечер, как давно уже не делала этого.

   — Буженинки, матушка, — морща крохотное личико, умильно выпрашивала карлица.

И Анна кидала ей со стола толстые куски свинины так, как кидают кость собаке. Карлица запихивала их в рот, тут же проглатывала и опять умильно взглядывала на герцогиню.

Словом, вечер удался на славу, и только Пётр Михайлович был озабочен: не понравилось ему, что его протеже стал вытеснять его самого из беседы. Вытеснил Бирон Бестужева не только из беседы, но и из сердца Анны, хотя произошло это не в один вечер...

   — Матушка-герцогинюшка, — ласково обратился Бестужев к Анне, — пора бы и доложить тебе о делах...

   — Ой, Пётр Михайлович, — томно ответила Анна, — всё ты о делах да о делах. В кои-то веки такой праздник случился, а ты всё хочешь испортить. Давайте лучше в карты поиграем...

За картами выпало Анне играть в паре с Бенингной. Глупая и торопливая Бенингна всё время прокидывалась картами, из-за неё Анне, великой мастерице в карточной игре, пришлось много проиграть. Но она не злилась, ей было приятно, что её золото падало в карман Бирону, и она с удовольствием и смехом проигрывала.

   — Не везёт в картах, — смеясь, говорила она, — в любви везёт.

Бестужев с изумлением поглядывал на Анну. Пожалуй, их любовь, любовь старого вдовца и молодой вдовицы, была пресновата, похожа на супружескую, надоевшую, и он серьёзно забеспокоился. «Надо этого курляндчика задвинуть подалее, — думал он, глядя на необычно весёлую Анну, — а то, чего доброго, ототрёт меня от милостей герцогини, а главное, от распоряжения её хозяйством». А уж тут Пётр Михайлович имел свои виды — и немало попадало к нему в карман от выдаваемых Анне батюшкой-дядюшкой сумм и собираемых с бедного курляндского шляхетства податей.

Однако «задвинуть» курляндца ему не удалось. В конце вечера Анна провозгласила, что завтра же надо испробовать новых лошадей, и назначила Бирона сопровождать её на прогулке по окрестностям. И в опочивальню не пустила Бестужева, отговорившись усталостью...

И ничего ещё не произошло — просто скакала Анна вместе с Бироном по полям и лесам, играла с ним на бильярде, ходила в конюшни, где Бирон устроил подобие тира и где Анна упражнялась в стрельбе, и ни слова нежного ещё не было сказано, и любезности Бирона оставались лишь чисто светской условностью, — а уж Бестужев забеспокоился всерьёз.

И пошли от него письма — к царице Прасковье, строго наблюдавшей за нравственностью своих дочерей, Екатерине, а то и к самому Петру — с намёками и недомолвками, но чтоб было понятно: завелась у герцогини Курляндской связь с непотребным конюхом и вошёл он у неё в силу и значение...

И посыпались цидулки от Прасковьи, упрекавшей дочь в посрамлении чести царского рода, и её угрозы проклясть, и намекавшие на что-то грамотки от Екатерины, не умевшей писать и пользовавшейся услугами кабинет-секретаря Макарова. Только Пётр не принял в расчёт намёков Бестужева: дескать, вдовица молодая, вот приищет он ей хорошего жениха, выдаст замуж, и вся болтовня кончится. Зачастили в Митаву и послы от Прасковьи — то родственница бедная, то дядя Василий Салтыков, брат матери, то ещё какой-нибудь соглядатай.

Анна отнекивалась, писала матери, что обошли её, наговаривают на её бедную и несчастную дочь, умоляла не проклинать, поскольку нет ничего такого, в чём её обвиняют.

Посольство Артемия Волынского возвращалось домой, в Россию. Артемий медленно ехал верхом, покачиваясь при каждом движении лошади, едва не засыпал, а в голове всё время прокручивал последние дни пребывания в Испагани. Он не обращал внимания на ставшую уже привычной мелкую пыль, забивавшую рот и нос, на зуд, нестерпимый от проникающей сквозь одежду этой пыли, на солнце, с самого раннего утра начинавшее палить так, что от его ярких лучей слепило глаза и слёзы застилали их. Словно в мутном мареве расплывались высокомерные вершины гор, зелёные пропасти у края тропы, разноцветными узорами дробились отвесные каменные стены.

Артемию всё хотелось знать, не просчитался ли он где-нибудь, всё ли сделал так, как повелел государь, устроил ли так, как надобно было Петру.

И думалось ему, вроде бы он достойно провёл этот поход за торговым договором, и теперь уже не казались изматывающими долгие прения с первым шахским министром и бесконечные потоки слов по поводу каждого пункта в договоре.

И он опять погружался в атмосферу безграничных споров и разговоров, где на каждом шагу надо было держать ухо востро и опасаться очередной ловушки.

Двадцать одно предложение посланника о торговых связях с Персией постепенно превратились в десять объёмных статей договора, и он был подписан не самим шахом, а его первым министром. Втихомолку радовался Артемий, что в принципе это не было двухсторонним соглашением: как ни изворачивался министр, а подписал он один, и это было равнозначно подписанию капитуляции.

Артемий вспоминал, как хотел возвеличиться перед посланником русского царя первый министр Персии в мелочах, в досадных попытках уязвить самолюбие Волынского. Пригласив его на обед, эхтема девлет велел привезти с собой стул, поскольку не в обычае персов держать дома европейскую мебель.

Зато к обеду он прислал Волынскому лошадей из шахской конюшни. А для самого Волынского лошадь предназначалась с убором — оправленное золотом седло, золотой мундштук весом в тридцать восемь золотников[31], обитые тонким листовым золотом луки, изукрашенный золотой и серебряной вышивкой чепрак. Министр велел передать посланцу, что дарит ему лошадь.

Другие лошади тоже были с убором и определены для свиты Волынского. И в душе Артемия поднялось радостное чувство: раз уж началось с подарков, значит, и переговоры пройдут быстро и в дружеском тоне.

Но он напрасно радовался: когда свита посланника прибыла к дому эхтема девлета, тот не вышел, чтобы встретить Артемия. И в доме ему пришлось ждать довольно долго, пока не появился хозяин.

И у Артемия упало сердце: все эти досадные мелочи этикета не позволяли надеяться на успешное решение его задачи. Однако он подавил все свои чувства и начал с благодарности: именно эхтема девлет добрым словом рекомендовал его шаху и докладывал о дворянах его свиты, хотя Артемий знал, что никаких добрых слов первый министр шаху не высказывал. Да и на аудиенции он то и дело подходил к шаху, что-то шептал ему на ухо, и тот послушно кивал головой. И Артемий уже понимал, что все дела вершит именно он, эхтема девлет, а шах лишь соглашается с решениями своего первого министра.

Эхтема девлет ответил на тонкий комплимент Волынского заверениями в искренней дружбе.

Слуги неслышно внесли золотые мисы со сладостями, поставили их перед первым министром и Волынским. Дворянам из свиты поставили серебряные мисы. Затем последовал и неизменный кальян, кофе, и лишь потом посланнику и его свите предложили настоящий обильный персидский обед. Только после обеда получил Артемий возможность изложить все свои пожелания и жалобы.

Он рассказал о недружелюбном поведении шемахинского хана, о всех обидах, нанесённых ему, посланцу русского царя, приехавшему с любовью и добром. Эхтема девлет качал головой, притворно удивлялся, но Артемий понимал, насколько лицемерны слова первого министра. Он действительно ничего не сделал в отношении шемахинского хана да и на все жалобы Волынского не обратил никакого внимания.

Однако потом беседа уклонилась в сторону. Первый министр расспрашивал Волынского о нравах и обычаях в России, не давая ему возможности перейти к делам.

Так и расстались они, не начав переговоров в этот раз. Единственное, что обещал эхтема девлет, было то, что скоро Волынского снова примет шах и будет обо всём секретно разговаривать...

Аудиенция началась с того, что накануне Артемию были присланы писцы и евнухи — переписать и перечислить подарки, заготовленные посланником от имени русского царя. Подарков было так много, что несли их тридцать человек: меха, золотые вещи, изрядной работы ларцы с драгоценностями. В открытом виде, чтобы шах мог полюбоваться дарами, проносили их двести человек.

Волынский начал было говорить речь, но шах махнул рукой и произнёс:

   — Я уже извещён о всех твоих делах через письмо твоё, а ежели что особое имеешь сказать от государя устно или приказ особливый — говори...

Артемий приступил к главной своей задаче — заключению договора о свободном купечестве в Персии. Шах молча выслушал и обратил глаза на первого министра. Тот что-то прошептал на ухо шаху, и тот милостиво кивнул головой.

Сказал Артемий ещё раз, что русский царь желает жить в мире и дружбе.

   — И мы желаем иметь с царским величеством истинную дружбу, но до этого был у нас посол царя Кучуков — зело нехороший человек, и я изволил сказать царскому величеству, чтобы прислал доброго и умного человека. Ты, видно, таков, — произнёс шах, — и ты мне понравился. А обо всех делах говори с девлет эхтема, и через него ответ тебе учиню на все твои вопросы.

И Артемий не решился поставить вопрос о резиденте, а это было одним из главных наказов Петра: в Персии должен остаться человек, который мог бы информировать русское правительство обо всех событиях в этой стране.

Только после долгих переговоров и трений с первым министром Волынскому удалось оставить в Испагани Семёна Аврамова. Прекрасно говоривший на персидском языке, знавший турецкий и другие языки Востока, этот крепостной стал дипломатическим человеком. Волынскому удалось сделать это, и он гордился собой, хоть и побаивался, что скажет царь: мол, подлого происхождения человека приспособил к дипломатической службе. Но других знатоков не было, а Аврамов оказался на редкость смышлёным. Волынский знал, что на родовитость царь не смотрел, но внутренне всё-таки трепетал: он принял это решение самостоятельно.

Шах отдарил небогато: он просил передать царю слона, льва, зверей в клетках, а также золотые фляжку и чашку. А самому Волынскому прислал пятьдесят бутылок грузинского вина со своего стола. Дорого дались эти подарки Волынскому: он вручил принёсшему их пятьдесят червонцев да каждому из носильщиков приказал дать по червонцу. Подарки эхтема девлету тоже стоили недёшево, если учесть, что в свёрнутом и упакованном виде их несли к дому первого министра более двадцати человек...

Как бы там ни было, теперь он возвращался домой с капитуляцией эхтема девлета в кармане. Он добился также того, что все русские люди, находившиеся в плену в Персии, должны быть освобождены и присоединены к посольству.

Решил он также дело о строительстве новой пристани на реке Низовой. Долго не соглашался на это эхтема девлет, подозревая русское правительство в постройке на Низовой крепости, а не пристани, но Волынскому и тут удалось победить враждебность и недоверие первого министра.

Словом, почти все проблемы, поставленные Петром, Артемий разрешил. Не сумел добиться только одного — выплаты посольству кормовых денег.

Но злобой и обидой наполнилось его сердце, когда на приёме у шаха эхтема девлет распорядился посадить рядового члена его миссии — Лопухина — на более высокое место, нежели самого посланника. Как, этот его подчинённый, попавший в посольство только благодаря хлопотам и предстательству кого-то из родственников царицы Евдокии, засаженной в монастырь, никчёмный и почти ненужный в посольстве человек, был отмечен шахом и его первым министром как более благородный по рождению, чем он, посланник и доверенное лицо русского государя? Артемий понимал, почему это произошло: дошли до шаха слухи, что Лопухин — родственник царя и, следовательно, принадлежит к более высокому роду, нежели сам посланник. Ничего не изменили и упрёки Волынского, тактично высказанные им эхтема девлету. Даже на последней аудиенции у шаха Лопухину подарили точно такой же наряд, как и самому посланнику. Волынскому достался верхний халат, затканный золотом, а нижний — серебром, а Лопухину надели сверху серебряный халат, а под него золотой.

Артемий был взбешён. И с тех пор преследовал Лопухина выговорами, упрёками и злостью, а в конце концов отправил его в Астрахань через Гилянь со всем зверинцем — слоном, животными в клетках. И тут Лопухин не выполнил своей задачи: по дороге индус, сопровождавший слона, умер, а некормленый и изнурённый слон подох в Астрахани. Только шкуру его и сохранил Лопухин.

Анна не приехала на свадьбу своей двоюродной сестры — Екатерины Ромодановской. Она опять была беременна и не знала, как скрыть своё состояние от матери и всех придворных. Покажись она на свадьбе, и все узнали бы, что печальная вдовушка весело проводит время и даже не стесняется заводить внебрачных детей. Однако всё обошлось. Поздравив сестру с законным браком, она известила её, что больна и потому, к великому сожалению, прибыть не сможет.

овсем недавно покинул Астрахань Волынский, и всё здесь было ему знакомо. Стоял, как старая древняя крепость, Кремль, окружал его Белый город, а уж дальше шли избы и дома простых горожан, лачуги бедноты и рыбаков — Чёрный город. Но и теперь, приехав с молодой женой в свою резиденцию, натыкался ещё Артемий на следы того давнего восстания, которое с такой жестокостью подавил бывший его начальник, фельдмаршал Борис Петрович Шереметев. Больше десятка лет прошло с того времени, но старики так живо о нём рассказывали, словно случилось это вчера, а рыбаки, бурлаки, промышленники и до сих пор таили злобу на Бориса Петровича. Сам царь хотел миром уладить дело, послушать восставших, рассудить справедливо, да не дал ему этого сделать всемогущий фельдмаршал, желавший и здесь получить свою долю лавров...

Получил, но долго ещё злословили о нём в городе Астрахани, большом и промышленном по тем временам.

В самом начале века Астрахань развивалась бурно и стремительно. Рыбная ловля — осётры, стерлядь, белуга, — чёрная икра, добыча самосадочной соли дали возможность городу расти и шириться. Бурлаки сплавляли по Волге хлеб из городов Среднего Поволжья, а обратно тянули бечевой барки, нагруженные рыбой, солью и восточными товарами. Население стало пёстрым и разнообразным — жили здесь довольно значительные колонии армянских, гилянских, бухарских и даже индийских купцов, но основу составляли солдаты и стрельцы. Их после знаменитого стрелецкого бунта в Москве Пётр рассылал по окраинам России, и особенно много скопилось их в Астрахани. Бойко шла торговля с Востоком, и даже сам Артемий Волынский, пробыв три года и несколько месяцев в Персии, немало способствовал успешному обороту товаров.

Но к 1705 году произвол властей, непомерные подати и взятки настолько укрепились в городе, что жители не выдержали.

Особенно усердствовал сам воевода, Тимофей Ржевский, алчный, жестокий и крайне тупой человек. В месяцы, когда кончалась навигация и хлеба уже не подвозили из России, он продавал скупленное заранее зерно по бешеным ценам, наживался на спекуляции, а других торговцев выживал всеми доступными ему методами — облагал такими поборами, что торговать становилось в убыток.

Но Тимофей Ржевский хотел выглядеть в глазах молодого Петра рачительным и послушным слугой. Только что в Москве Пётр начал обрезать бороды боярам и уговаривал их сменить старую русскую одежду с длиннейшими рукавами, не дававшую возможности даже шевелить руками, как Тимофей заскочил вперёд самого царя: в Астрахани хватали на улицах людей и отстригали им бороды, прямо на перекрёстках отрезали ножницами длинные полы и рукава. Нередко прихватывали и кожу, и крики и стоны раздавались по всей Астрахани.

Стонали больше всего стрельцы, сосланные сюда в качестве рядовых солдат. Уменьшение жалованья, увеличение поставки дров для заводов сделали их положение невыносимым. А офицеры присвоили себе право бить солдат и стрельцов за малейшую провинность, заставляли работать на своих усадьбах, штрафовали за малейшую мелочь.

Стрельцы помнили ещё о своей силе, собрались и устроили заговор. Забил в городе набат, тревожный звон колокола возвестил самым жестоким из высоких чинов города, что пришёл их час. Схватили Ржевского, повязали всех полковников и офицеров, наиболее ненавистных горожанам и солдатам, и кого повесили, кого изрезали ножами, кого застрелили. Триста человек погубили восставшие. Но порядок в городе не был нарушен: заговорщики избрали круг — власть, а первыми лицами выбрали старшину — ярославского купца Якова Носова ~ и астраханского бургомистра Гаврилу Ганчева.

Известие о восстании ошеломило царя своей неожиданностью. Шла война, Пётр боролся за Прибалтику, а тут, в тылу, разразилось событие, заставившее его всё бросить и направить на подавление бунта самого главного фельдмаршала, под руководством которого велась осада Риги и держались главные силы на случай, если бы шведы получили помощь. Однако Пётр направил на подавление восстания именно Бориса Петровича Шереметева, хоть и знал, что тот не отличается расторопностью, медлит, возит с собой огромные обозы и никогда не спешит выполнять распоряжения царя.

Но Пётр учитывал и то, что руки старого фельдмаршала не были обагрены кровью выступавших в Москве стрельцов — он не принимал участия в казнях, был родовит и знатен и уже создал себе славу удачливого полководца.

Ох, как же не хотелось Борису Петровичу ехать к Астрахани! Он использовал каждый повод, чтобы задержаться в пути, тщательно и чрезвычайно медленно готовился к походу. Он на месяц остановился в Москве, отписываясь тем, что сюда прибыли только батальон солдат да один эскадрон конницы, а два полка, намеченные для подавления восстания, были всё ещё в дороге.

Сжав зубы, зверея от такой нерасторопности, Пётр настойчиво советовал Шереметеву поспешать, но тот уже из Саратова стал проситься обратно в Москву: дескать, всё равно зиму придётся переждать. Пётр пришёл в бешенство и отправил к Шереметеву своего рода комиссара — сержанта Михаила Ивановича Щепотьева — с указом, что «он будет доносить, то и извольте чинить».

Этот сержант был как бы надсмотрщиком над фельдмаршалом, и Шереметев жестоко обиделся. Он стал писать о новоиспечённом комиссаре кляузы, всецело погрузился в склоки и сплетни. Но Щепотьев, несмотря на грубые и нелестные отзывы о нём царю, сделал-таки своё дело: Шереметев заспешил.

Восставшие между тем одумались, а неудача под Царицыном и вовсе заставила их искать выхода из положения. Они ещё держали в своих руках Астрахань, Тёрки, Гурьев, Чёрный и Красный Яр, но понимали, что расплата придёт, и постарались предупредить её. Депутаты от стрельцов отправились было на Дон — поднять казаков, но те схватили их и привезли в Москву.

Приказные уже готовились натирать мылом верёвки, чтобы повесить непокорных, да вмешался Пётр. Он приказал привезти депутацию в Гродно, где был в то время с войсками, выслушал повстанцев, вручил им грамоту с призывом выдать зачинщиков, после чего обещал помиловать всех остальных.

Пётр распорядился отправить депутатов в Астрахань как добрых людей, дав им надёжную охрану, и не противодействовать их общению с астраханцами, чтобы они могли зачитать его грамоту народу. И Шереметеву царь велел поступать с астраханцами милостиво и обнадёжить их царским прощением.

Но Борис Петрович не стал уповать на мирное решение дела — оно не сулило ему ни славы, ни прибытка. Он схватил депутацию, штурмом взял Чёрный Яр, не оказавший ему, впрочем, никакого сопротивления, повесил и расстрелял многих горожан, а потом таким же манером обошёлся и с астраханцами. Никто не противился правительственным войскам, но в городе уже распространился слух о царской милости, а Шереметев захватил Астрахань, сжёг её, а многочисленных горожан, вышедших встречать его и уверенных, что он везёт царское прощение, приказал повесить.

Оттого-то и теперь ещё с ненавистью произносили в городе имя Бориса Петровича Шереметева — он сознательно провоцировал астраханцев на сопротивление, имея в виду свои частные интересы.

«Пущих зачинщиков» он отправил в Москву, где над ними вволю поизмывался Фёдор Юрьевич Ромодановский, князь Преображенского приказа, палач и мучитель. Только после страшных пыток зачинщиков повесили...

Артемий много думал о том, как организовать власть в Астрахани, и пуще всего советовался с Александрой Львовной. В Москве, прожив лишь две недели в большом наследственном доме Нарышкиных, они поневоле сблизились — оба были сиротами, не знали ни материнской, ни отцовской ласки — и прикипели сердцем друг к другу. Артемий только теперь познал заботу родного человека и называл Александру Львовну не иначе, как «моя любезная Анета». Почему взбрело ему в голову называть так Александру, уж не в память ли о прекрасной царевне, плывущей по глубокому снегу среди елей и сосен, но имя Анна было ему особенно дорого. Однако же Александре Львовне он ни словечка не сказал о той своей молодой и романтической влюблённости.

Александра Львовна оказалась смышлёной и домовитой. Ещё накануне свадьбы говорил Артемий с Екатериной Алексеевной, и она, смеясь, поведала ему, что много чего знает о самом имени Александра. Волынский вопросительно поднял брови, и она изложила ему всё, что знала:

   — Александра — защитница людей. Очень справедливая, но не дай бог кому из близких проявить свою несправедливость — не простит и до гробовой доски. Обман — это не для неё. Стоит лишь один раз сказать ей неправду, и можно навсегда лишиться её доверия. Можешь мне поверить, я знаю, что говорю: Александра будет не только прекрасной хозяйкой, но и помощницей тебе во всех делах. Я уж не говорю о детях — появятся, и ты увидишь, какая разумная и строгая она будет мать, но и нежная, понимающая. Думаю, тебе и не снилось такую жену приобрести, — смеясь, закончила Екатерина эту лестную аттестацию.

Артемий обратил всё в шутку: дескать, хвалит царица свою двоюродную сестру по мужу, чтобы внушить ему уважение к своей будущей супруге.

Но чем ближе узнавал он свою Александру, или Анету, тем больше поражался правдивости слов Екатерины. Ещё в дороге принялась Александра Львовна расспрашивать Артемия о делах, предстоявших ему. Сначала он говорил неохотно, удивляясь, почему такой интерес проявляет к ним женщина, когда дело её — наряды да хорошо поставленный дом. Но увидел неподдельный интерес, разглядел в её синих глазах сочувствие и поверил наконец, что они могут быть не только любящими и спящими вместе супругами, но и хорошими друзьями.

Впервые после смерти матери, царицы Прасковьи, приехала Анна в Измайлово. Здесь всё было так же, как и при матушке, только распоряжалась всем старшая сестра Катерина.

Она встретила Анну слезами: её герцог отрешён от мекленбургского престола, и где он теперь, она не знает — скитается по дворам Европы, жалуясь на свою судьбу, неблагодарных подданных и заговоры, которые мерещатся ему на каждом шагу. Мать всё время призывала его приехать в Россию, чтобы помог ему Пётр, но герцог, своевольный и упрямый, не хотел быть здесь.

Но слёзы Катерины перемежались смехом — она с удовольствием глядела на шутов и шутих, хохотала над их грубыми шутками и приглашала Анну повеселиться с ней.

Анна смотрела на всё это уже не с прежним восторгом — за годы житья в Митаве она попривыкла к другой обстановке, а Бирон и вовсе приучил её к более утончённым удовольствиям.

Всё так же ныла и плакалась младшая сестра — Прасковья, лежала почти без движения на неприбранной постели, заваленной атласными одеялами, попорченными вином и пятнами от грибов, орехов и сладостей. Изредка к ней приходил её тайный муж — хилый и бледный Мамонов, и Анна брезгливо глядела в его водянисто-голубые глаза и на реденькие волосы на макушке, которые он прикрывал огромнейшим париком. Но в духоте измайловского дома он не выдерживал и снимал его.

Анна попросила Катерину распорядиться, чтобы ей взнуздали ту же лошадь, на которой она каталась ещё в 1709 году, когда последний раз была на охоте до отъезда в Петербург. Катерина расхохоталась: давно уже сведена была эта лошадь на живодёрню и из её шкуры наделаны башмаки и ботфорты, но приказала привести Анне самую лучшую лошадь из своих просторных конюшен. Неизменный Юшков низко склонился перед Анной, держа в поводу гнедого большого коня, на широкой спине которого Анна разместилась удобно и уютно.

Ранним летом двадцать пятого года Артемий Волынский приехал в столицу. Он прибыл из Москвы, где остались его жена, Александра Львовна, Анета, и две дочки — старшая, Аннушка, да только что родившаяся Марьюшка.

Артемий давно не был в Петербурге и взял целый штат прислуги, поставив старшим над ней своего верного Кубанца, малого лет сорока, черноволосого и дюжего.

Почему-то испытывал он по отношению к Кубанцу благоволение. Глядя на него, Артемий всегда вспоминал, как спас его. С отрядом в тридцать человек проезжал он по своим астраханским владениям, как вдруг заметил клубы пыли от уносящейся от него целой орды калмыков. Он сразу же поскакал вслед за ними, зная, что калмыки неизменно, едва появляясь у русских селений, несут с собою беду: то угонят табун лошадей, то украдут девок, то изрежут кинжалами всех, кто селился на малых хуторах, далеко от остального жилья.

И на этот раз Артемий не ошибся: сзади в клубах пыли разглядел он, как тащилось за лошадьми тело человека, привязанного арканом. Тело ещё жило — корчилось, стараясь освободиться от аркана, вздымало пыль, издираемое камнями и попадавшимися редкими кустарниками. Артемий вместе с отрядом гнался за калмыками с добрую версту — они уходили на своих маленьких косматых лошадках споро, и он уже думал, что не нагонит их. Однако тело зацепилось за высокий терновый куст, калмык, сидевший в седле, понапрасну дёргал и рвал верёвку, чуть задержался, отстал от своих, и солдаты Артемия скоро окружили его.

Тело неподвижно лежало на земле, всё изодранное колючками терновника, избитое, изуродованное. Артемий приказал поднять человека, похоронить его по христианскому обряду, но глаза того разлепились — он был ещё жив.

Артемий забрал с собою Кубанца — так назвал он этого воскресшего из мёртвых человека: редко кому удавалось выжить на аркане калмыков, — приставил к нему докторов, а потом взял к себе в дом. Человек оказался на редкость смышлёным, но крайне молчаливым, делал всё быстро, по взгляду и жесту умел угадать настроение и приказ, и вскоре Артемий уже не мог обходиться без Кубанца — он называл его так потому, что тот был родом из кубанских казаков.

И вот теперь Артемий вёз Кубанца в Петербург, чтобы он смотрел за деревянным домом на Мойке, подаренным ещё Петром. Кубанец хорошо писал, умел читать, а Волынскому всегда нужен был человек, с которым можно было бы поделиться мыслями, который мог бы настрочить цидулку, вести конторские книги и счета, приглядывать за ленивой и нерасторопной дворней.

Ясной белой ночью подъехал Артемий к своему запустевшему дому. Он даже не узнал столицу — так она расстроилась, заросла каменными домами, крытыми уже не гонтом и соломой, а железом.

Артемий помнил ещё свой первый приезд в Петербург, когда разбросаны были как попало неказистые бревенчатые дома. Не отличался от тех старых домов и царский домик Петра, только что раскрашен был под кирпич.

Тогда, в первый свой приезд, видел Артемий пустынность Васильевского острова. Заросли кустарника, мелкие берёзы и тощие сосенки позволяли местному люду пасти тут скот — коров, лошадей, овец. Среди пастбища красовался тогда здесь один лишь деревянный двухэтажный дом князя Меншикова, едва ли отличавшийся от зданий, стоявших по другую сторону Невы. Правда, к дому подведён был канал, так что светлейший мог прямо с крыльца сесть в лодку. Далеко на острове махали своими крыльями три ветряные мельницы, да позади дома Меншикова устроен был обширный сад, засаженный деревьями и разбитый правильными аллеями.

Улицы города во всякое время заполнялись грязью, и стоило выпасть только одному дождику — а их в сыром Петербурге выпадало много, — как уже нельзя было пройти посуху: грязь всасывала сапоги прохожих вместе с ногами, и приходилось таскать с собою доски, чтобы перебраться на сухое место.

Артемий ещё удивлялся, зачем царь приказал каждому прибывающему в Петербург привозить с собой по три камня весом не менее пяти фунтов, а каждое судно, причаливающее у гаваней города, обязывалось иметь на своём борту от десяти до тридцати таких камней.

Теперь только понял он замысел царя: Петербург был вымощен камнями, лишь широкая полоса мостовой оставалась не закрытой землёй и потому всё ещё была в колдобинах и выбоинах. Но у домов — а их расплодилось так много, что Артемий не успевал отмечать новые кирпичные здания, появившиеся на улицах, — спокойно проходили люди: каменные полосы шириной в несколько метров позволяли даже дамам не замочить ног.

Артемий всё оглядывался и оглядывался вокруг себя — похорошел Петербург, стал красивым городом с прямыми и широкими улицами, ровными рядами каменных дворцов, изукрашенных лепниной и статуями, а Васильевский остров превратился в настоящий отдельный город, застроенный кирпичными домами знати и высших сановников.

Лиловатый мертвенный свет заливал и широкую Невскую «першпективу» с её четырьмя рядами уже потолстевших деревьев с неброской первой листвой, словно окутанных зелёным туманом. Блестел вдали кораблик на тонкой игле Адмиралтейства, золотился сквозь этот будто призрачный свет шпиль Петропавловской крепости. Всё было вокруг нереально — и этот странный город, возникший на топи болот, и размытые силуэты домов и дворцов, и чёрная вода Невы, небрежно и ровно катившая волны свои к Балтийскому морю. И фонари на высоких столбах словно бы подчёркивали эту нереальность города — даже в белые ночи неукоснительно зажигались они ровно на пять часов. Тучи насекомых облепляли их стеклянные бока, вились роями комары и мошки — нестерпимый петербургский гнус. Они не давали света, эти фонари, не разгоняли тьмы — только казались светлыми пятнышками посреди белёсой воздушности города.

Дом Волынского на Мойке выглядел в ряду других, построенных уже без него, постаревшим и обветшавшим. Покривилась гонтовая крыша, осело высокое резное крыльцо, и Артемий хозяйским глазом осматривал свою хоромину, требующую доброго ухода. Теперь он мог позволить себе кое-какие расходы: жена принесла ему в приданое несколько вотчин, и доходы с них получались немалые. Казалось бы, живи да радуйся, броди среди просторов подмосковных лесов и полей, наблюдай за делами в вотчинах. А не сиделось ему в тихом городе Москве, и вот теперь, оставив жену и детей там, приехал он в Петербург со смутной мыслью — искать дела. Нет, недаром так долго был он возле царя Петра: внушил ему Пётр, что каждый должен быть работником для государства. И претила Артемию сытая, спокойная, сонная жизнь старой столицы...

Он прошёлся по всем восемнадцати комнатам своего дома. Полы, сделанные из наборного паркета, давно не покрывались воском и потускнели, бархатные шторы на больших окнах поседели от пыли, а чехлы, наброшенные на всю мебель, раздражали глаз своей нелепостью и неуклюжестью.

Артемий взглянул на Кубанца. Тот понуро стоял посреди запустелых палат и тоже с унынием обводил глазами всю эту заброшенность.

   — Пять комнат обить красным атласом с узором из трав, а все прочие — цветной камкой, прибить персидские гобелены и найти тканые шпалеры, — тихо заговорил Артемий, — да образцы прежде покажешь. Надо, чтобы дом был как дом...

Кубанец молча кивнул головой, вынул из кармана широкого кафтана маленькую книжечку и черкнул что-то грифелем. Он уже привык, что раз отданное приказание хозяин никогда не повторял, а требовал неукоснительного выполнения.

После утомительных пышных похорон Петра, обильных поминок и моря слёз Анна с удовольствием вернулась в Митаву. Её встретили радостно — на длинном, как у лошади, лице Бенингны светилась яркозубая улыбка, сияли нежностью бледно-голубые глаза Бирона, а малыши скакали и прыгали возле неё так, словно она была их законной родной матерью. Пётр уже подрастал, и в его больших, навыкате глазах стального цвета уже сверкал неподдельный интерес к жизни, а горбатенькая Ядвига едва двигалась в нарядных кружевных платьицах.

По-семейному уселись все за стол, и Анна с жадностью расспрашивала о здоровье детей, успехах Петра в немецком и русском и старалась впихнуть лишнюю ложку овсянки в полненькие губы Ядвиги.

Она тихонько вздыхала: ах, как жаль, что нельзя признать их своими детьми, ах, как жаль, что уродливая, неуклюжая Бенингна с гордостью называет их своими и смотрит за ними, как за собственными детьми. Что ж, такова, видно, её участь; быть родной матерью и ни словом не заикнуться об этом, быть настоящей женой и верной супругой и даже намёком не обмолвиться...

В Курляндии всё было тихо и спокойно. Пётр Михайлович Бестужев и после смерти Петра продолжал распоряжаться доходами с вотчин Анны, и она давно уже примирилась с этим. В первые годы охлаждения к своему бывшему любовнику она всё старалась очернить его в глазах царя, писала скорбные грамотки, что ограбил её Бестужев, недосчитывается она и мешков с сахаром, и подвод с изюмом. Но один разговор с ним, состоявшийся втайне от Бирона, успокоил её. Хоть и жалел Пётр Михайлович, что нет больше у него кредита у курляндской герцогини, но он понимал, что молодой, всего на три года старше самой Анны Эрнст Бирон, к тому же ещё образованный, хоть и не кончивший курса в университете, свободно владеющий несколькими языками, остроумный, насмешливый и бойкий на язык, вправе владеть сердцем вдовы. Бестужев отошёл от Анны, уже не претендовал на её сердце, но остался верным и старательным хранителем её интересов. Со временем и Анна поняла, что лучшего управляющего её имениями ей не найти, и примирилась с ролью Бестужева как первого друга. Сохранила она и полезные тёплые отношения с его умнейшей дочерью — Аграфеной Петровной Волконской, княгиней и статс-дамой Екатерины, и потому была в курсе всех придворных сплетен у русского трона.

Пётр Михайлович, улыбаясь, сообщил ей, что явился и претендент на руку Анны.

Анна вздрогнула. Она уже и надежду потеряла когда-либо выйти замуж, иметь законных детей, быть под крылом сильного и достойного мужчины, и вдруг такая ошеломляющая новость.

Поздним вечером в опочивальню Анны пришёл Бирон.

   — Ты ведь не выйдешь за него замуж? — робко спросил он между поцелуями.

Она отстранилась от него.

   — Я никогда не забуду, что ты сделал для меня, — медленно заговорила она, — но ты должен понять, ведь я не в своей воле, судьбы всех людей царской крови не могут определяться влечениями сердца...

Анна грустно потупила голову.

   — Да ведь и ты женат, — нашла она вдруг достойный довод, которым старалась успокоить его сердце.

   — Ты знаешь, что это я сделал только для тебя и наших детей. Разве ты можешь хоть на миг представить, что я привязан к Бенингне, разве ты не знаешь всей глубины моей страсти к тебе, моей любви?..

Анна обвила его шею руками и спрятала на его плече проясневшие глаза. Она так любила эту красивую голову, эти большие голубые глаза, и даже длинный острый нос казался ей олицетворением стойкости и силы.

   — Кто бы ни был моим мужем, я никогда не оставлю тебя, я никогда не перестану любить тебя. Ты один царишь в моём сердце, а внешне — что ж, только один могучий Пётр мог позволить себе жениться на шлюхе и сделать её императрицей. Я ничего не имею против неё, всё равно все дела решает светлейший да его клика, но само это звание — русская императрица...

Она не договорила. Даже с ним, Бироном, от которого у неё не было тайн, боялась она вслух высказывать мысли, что роились в её голове. Кто знает, что может быть из-за одного только неосторожного слова. И хорошо, что она продолжала писать слёзные письма к Екатерине, что по-прежнему, как и во времена Петра, называла её не только милостивой государыней, но и любимой матушкой-тётушкой. Возможно, эта её склонность прятать свои мысли и спасала её до сих пор. Она ещё помнила, как оговорил царевич Алексей её мать, царицу Прасковью: дескать, ласкова ко мне и лежит к сердцу. Слава богу, что Пётр не поверил этому — уж слишком хорошо знал он покорность своей невестки, её стремление подольститься к царю. А если бы... Анна знала, что и с опальным архиереем, поддерживавшим Алексея, до самой смерти переписывалась её мать, и в этом не усмотрел Пётр ничего крамольного.

Анна отодвинула все свои мысли и слова и отдалась поцелуям, тихим утехам любви...

Жених на этот раз сыскался сам.

Уже несколько лет рыскал по всей Европе отчаянный гуляка, лихой дуэлянт и любитель прекрасного пола, записной танцор и обладатель неисчерпаемого запаса самых тонких комплиментов Мориц Саксонский. Искал выгодную службу или, на худой конец, выгодную женитьбу.

Бастард[35], побочный сын польского короля Августа II, этот саксонский принц уже был однажды женат. Из одного расчёта соблазнился он состоятельной наследницей фон Лебен, но не получил в браке ни богатства от скупой жены, ни удовлетворения в любви. Развёлся, наделав долгов и дуэлей, и теперь ездил по всему свету, ища фортуны.

Август II всячески способствовал беспутному своему сыну, но Мориц непременно желал хоть плохонькую, но корону — потешить своё честолюбие, а также чтобы невеста по крайней мере не была горбата.

Немало в том помогал ему саксонский посол при русском дворе Лефорт. Он предлагал Морицу то одну, то другую невесту. Годилась в жёны молоденькая ещё Елизавета, дочь Петра и Екатерины, но шансов на корону у неё не было никаких. Значительно дурнее по внешности казалась Лефорту Анна, герцогиня Курляндская. Зато у неё была корона, а уж если курляндский сейм выберет Морица своим герцогом, то в соединении с богатством и титулом Анны это может стать неплохим союзом.

Мориц отверг Елизавету — во всей Европе знали, что она рождена до брака, и хоть освятил Пётр её рождение венчанием с Екатериной, но все потешались над родословной новой императрицы.

Лефорт писал своему подопечному, как нужно действовать: на Елизавету надо истратить много денег — русские любят богатые подарки, а на Анну можно воздействовать лишь умением. Мориц принял совет и остановился на втором предложении Лефорта.

Екатерина же прочила Анну в замужество двоюродному брату герцога Голштинского, второго сына умершего епископа Любекского, только потому, что её старшая дочь, Анна Петровна, уже была помолвлена с его старшим сыном — Карлом Фридрихом. Этот герцог был внуком шведского короля Карла XI. Он рассчитывал, что Карл XII поможет ему отнять у Дании захваченный ею Шлезвиг. Но Карлу было не до двоюродного брата, и тогда Карл Фридрих переметнулся на сторону Петра I. Он переехал в Санкт-Петербург и жил там на жалованье русского правительства. Незадолго до своей смерти Пётр помолвил свою старшую дочь Анну за герцога, и последний получил повышенное содержание, дворец в столице, вмешивался во все государственные дела и пытался усилить своё влияние на Екатерину I.

После смерти Карла XII кинулся было Карл Фридрих в Голштинию, надеясь, что уж теперь-то не ускользнёт от него корона Швеции. Но там не забыли измены и выбрали на шведский престол сестру Карла XII — Ульрику.

Так и пришлось Карлу Фридриху вернуться к русскому двору. Как говорится, за двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь. И шведскую корону герцог упустил, и Шлезвиг не вернул, да и большую часть своих владений был принуждён уступить.

За такого же бедняка, без поместий и без короны, и прочила Екатерина Анну. С негодованием отвергала Анна даже самую мысль о таком мезальянсе и потому искания Морица встретила снисходительно, хотя нечистота королевской крови её несколько сдерживала.

Траурный обоз приближался к Москве. Впереди двигалась с подобающей медлительностью колесница, запряжённая восьмёркой вороных коней с чёрными султанами, развевающимися над их косматыми гривами. Под балдахином среди витых колонок, крытых чёрным лаком, возвышался большой гроб, обитый чёрным глазетом с золотыми кистями по сторонам. В гробу лежало тело жены Артемия Волынского, двоюродной сестры Петра I Александры Львовны Нарышкиной.

За траурной колесницей ехала в простой карете, тоже обитой чёрным сукном, вся семья её — муж, Артемий Волынский, дети — семилетняя Аннушка, пятилетняя Марьюшка да трёхлетний Петруша.

Всю длинную дорогу до Москвы от Казани, где Артемий приказал надлежащим образом убрать тело и забальзамировать его, он не переставал горестно вздыхать, и слёзы то и дело наворачивались на его покрасневшие глаза. Дети ещё не понимали всего значения случившегося, но жались к отцу, и Артемий прижимал их к себе, не давал плакать и только печально повторял:

   — Что же это, Господи, как же это, боже мой, почему меня посетило горе это?..

В письме канцлеру Головкину он написал: «Сего сентября 2 дня посетил меня Бог тяжкой печалью, понеже жена моя скончалась. От такой моей претяжкой печали истинно у меня ни ума, ни памяти в голове не стало. А детки — три такие черви, что мал мала меньше. Боже сохрани, если не продолжится мой век, так они, бедные, уже и совсем пропадут, понеже известно вам, милостивый отец, как я пуст и сир...» Однако все распоряжения по похоронам он сделал правильные, решив похоронить жену в родной Москве, где погребены были и все её родичи.

И вот теперь траурный обоз из пятидесяти подвод тащился в Москву по начавшей уже утрами промерзать влажной земле, по пустынной дороге, окаймлённой жёлто-золотыми берёзами и красноватыми дубами и вязами.

Телеги и кибитки, возки и кареты переваливались с боку на бок по изъезженной колее, бухались то одним, то другим колесом в примерзшую сверху, а в глубине талую воду колдобин, встряхивая сидящих на каждой кочке и в каждой рытвине.

Артемий вёз с собой целый обоз. Он решил, что дети его должны жить в Москве, а не в глухой Казани, где и воспитателя доброго было не найти, а ребят надо было уже учить, и пригляд за ними должен быть хороший.

Александра Львовна давно позаботилась о том, чтобы у неё был большой и неплохой штат дворовых людей. Почти все эти люди были грамотными, крепко верующими в Бога, строго нравственными, сердечными и преданными слугами. Особой требовательностью в хозяйстве и управлении большим домом отличался Филипп Борге, давно прижившийся в семье немец, а все книги и дела вёл стряпчий Андрей Курочкин. Мамки, няни, бабушки и девушки, следившие за воспитанием детей, тоже были набожны, старательны, трудолюбивы и смотрели за господскими детьми, как за своими родными.

Всех их забрал Артемий, посадил на телеги, в возки, подводы и повёз с собой. Дом в Москве был у Александры Львовны просторный, доходы с деревенек пока были достаточные, и Артемий не задумался о том, чтобы порушить систему хозяйства и управления, заведённую Александрой Львовной.

Только теперь он понял, как недостаёт ему его безответной, но такой рачительной и умной жены. Без неё, без её ласкового слова, без хлопот с излишней иногда суетой он теперь не представлял себе существования. И снова и снова вспоминались ему сцены из домашней его жизни, всегда весёлое и доброе лицо Александры Львовны, её тихие слова и негромкий, заливистый смех. Как будет теперь?

Приезжая домой из дальних своих поездок по деревням татар и черемисов, Артемий знал: его всегда ждёт домашний уют и покой, милая жена, чистенькие и нарядные дети — он отдыхал душой после трудных поездок, суровых наказаний бунтовщиков, уговоров татарских вожаков и нелёгких переговоров с черемисами.

Он много сделал в эти несколько лет, пока был казанским губернатором: так же, как и в Астрахани, завёл списки всех жителей, обложил подушной податью не знавших удержу селений, подавил ростки бунта и недовольства, навёл порядок в управлении. А на него сыпались доносы: и жесток он, сажает на деревянную кобылу, да гири к ногам привязывает, да бьёт своеручно, если шапку не снимешь перед ним. Но если изрыгает подлого происхождения раб хулу на государыню, на всю царскую семью — как поступать? Прощать? Нет, наказать так, чтобы и другому неповадно было. В ссылку или в Сибирь не надо засылать — лишиться можно и плательщика подати, и работника в крестьянской семье. А вот так наказать, чтоб не забывал и потом урезал сам себе язык — таким было его управление. Но жестокость эту помнили, а почему она, из-за чего — и не вспоминали.

И летели доносы в Москву и в Петербург, особенно от тех, кого отрешил от должности по пьянству или мздоимству...

Частенько говорила ему Александра Львовна: не суди других, не выпускай злого слова. Он и старался следовать её советам, да плохо у него получалось: прямой и излишне грубоватый, иногда мог словом так донять человека, что творил себе врага.

Вот хоть случай с князем Куракиным. Спросила у Артемия как-то Екатерина, государыня, об адмирале Апраксине, а он возьми и брякни:

   — Тупой, как колода, на нём только дрова рубить...

Екатерина посмеялась, а придворные разнесли шутку, и дорого же встала она Артемию. Куракин запомнил, и вот уже много лет самый злейший враг: и хулит, где только возможно, и наговаривает, и требует суда и расправы. И если уж попадают в руки ему доносы на Волынского, сразу даёт им ход, заранее обвиняет Артемия, даже не стараясь разобраться, что к чему.

Прошлой весной, вот так, по наущению Куракина, учредили над Артемием «инквизицию» — доносы росли горой, в чём только его не обвиняли: и ворует, и людей бьёт, и рассорил всех, и с татар поборы берёт себе в карман, а с черемисами вообще устроил расправу.

Артемия отозвали в Москву, где тогда находился двор. Но оказалось, что всем было не до него. Весь двор следил за интригой, которую вели Долгорукие.

Светлейший князь Меншиков долго неприязненно относился к царевичу Петру, сыну Алексея, знал: подрастёт тот и спросит, почему убили его отца, а мать постригли в монахини, кто затейку такую сотворил. И боялся Меншиков ответа, а вопрос о том, кто наследует престол, так и оставался под сомнением.

Только однажды пришёл к Меншикову австрийский посланник Рабутин. Хитрая лиса, пронырливая и своекорыстная, он неожиданно обронил мысль, которая гвоздём засела в голове светлейшего князя:

   — А почему бы не повенчать царевича Петра с вашей старшей дочкой — Марией? Вон она какая красавица да умница. То-то хороша была бы царица...

И с тех пор не знал Меншиков покоя, пока не просватал Марию за Петра. И умирающая Екатерина подписала завещание, по которому назначила Петра наследником престола.

В этом завещании Екатерина обязала его жениться на княжне Меншиковой. Управлять же Россией до совершеннолетия Петра должна была администрация — две царских дочери, голштинский герцог да члены Верховного тайного совета с Меншиковым во главе.

Весь двор, генералитет и знатнейшее духовенство увидели в завещании Екатерины словно бы руку Божью и так единодушно поддержали Петра, что Меншиков благодарил Рабутина за мысль, высказанную так удачно.

Но светлейший хорошо понимал, что мальчик ещё сыроват, может поддаться чужим влияниям, и увёз царевича к себе во дворец, чтобы оградить его ото всех. Воспитателем его был назначен Остерман, хитрый интриган, а через неделю состоялось и обручение Петра с княжной Марией.

И тут заболел Меншиков. Жестокая лихорадка продержала его в постели всего две недели, но за это время весь мир изменился.

Пётр вёл дружбу с сестрой своей, Натальей, а у неё частой гостьей стала Елизавета, дочь Петра и Екатерины. Красивая, пылкая и бойкая Елизавета совершенно очаровала мальчика. Они ездили верхом на прогулки и охоты, Елизавета кокетничала с молодым наследником престола и уже объявленным императором, и Пётр забыл свою невесту. А тут ещё в друзья ему набился Иван Долгорукий — семью годами старше и опытнее во всех пороках. Он и пристрастил Петра к вину, картам и женщинам.

Встал с постели всесильный временщик, да скоро понял, что дни его у трона сочтены. Ссора следовала за ссорой, и всё из-за денег. Цех петербургских каменщиков поднёс императору 9 тысяч червонцев, и Пётр немедленно отправил их Елизавете через сестру. Меншиков отобрал деньги в казну.

Новая ссора, и снова из-за денег. Пётр потребовал у Меншикова 500 червонцев, опять для Елизаветы. И эти деньги отобрал Меншиков в казну.

И в тот самый день, когда приехал в Москву Артемий, император изгнал Меншикова, подписав указ, составленный Остерманом, о ссылке светлейшего. Пётр забросил все свои занятия, занялся пирушками и праздниками, предоставив Верховному тайному совету всю власть в стране.

Волынский сидел в Москве, ожидая решения своей судьбы, и ему случилось побывать и на коронации. Бабушка царя, Евдокия Лопухина, бывшая жена Петра I, бывшая монахиня, встретилась впервые со своим царственным внуком и была самой почётной гостьей на его короновании. Однако Артемий не заметил никаких родственных чувств, которые бы испытывал Пётр к своей много страдавшей бабке. Он просто назначил ей годовое содержание в 60 тысяч рублей и счёл все заботы исчерпанными.

С грустью видел Артемий, что никто не думал о России, каждый помышлял только о себе. И честолюбцы старались упрочить собственное положение, каждый норовил расположить к себе четырнадцатилетнего, избалованного ранним величием подростка. Особенно старался старый князь Алексей Григорьевич Долгорукий. Он хотел сделать то, что не удалось Меншикову, — женить императора на своей дочери Екатерине. Но мальчик не испытывал к ней никаких чувств. И тогда Алексей Григорьевич, как рассказывали Артемию шептуны, решился на крайнее средство. Напоив до беспамятства Петра, он подложил в его постель свою дочь и будто нечаянно зашёл утром в спальню императора. Сконфуженный и слабый с похмелья Пётр дал слово жениться на Екатерине Долгорукой.

Обручение было отпраздновано пышно, со всяческими церемониями и по всем старым боярским обычаям. Свадьбу назначили на 19 января 1730 года.

И тут судьба зло подшутила над Долгорукими. 18 января, не приходя в сознание, Пётр скончался — он сильно простудился на водосвятии и, кроме того, подхватил оспу. Через несколько месяцев Екатерина Долгорукая родила дочь...

Никто не занимался делом Артемия, и он почти безвыездно целый год проторчал в Москве, наблюдая за всем, что творилось у трона.

Изредка доходили вести о судьбе всесильного, когда-то светлейшего князя Меншикова. Его лишили всех чинов и званий, всё его имущество забрали в казну, а самого сослали в Березов Тобольской губернии. Здесь он и скончался 12 ноября 1729 года. Артемий много жалел о кончине князя Меншикова — он был одним из самых великих умов России, ближайший и самый деятельный сподвижник Петра I. «Не это ли ждёт и их всех, кто стоял в окружении Петра?» — часто думал Артемий.

Остерман теперь отступил в тень, предоставив Долгоруким выпутываться из того положения, которое они создали сами себе. Он предпочитал заниматься государственными делами, да кроме него никто ими и не интересовался. И Остерман стал расширять состав Верховного тайного совета. Прежде всего надо было укрепить его авторитет в армии, и Остерман ввёл в его состав двух фельдмаршалов, князей Михаила Михайловича Голицына и Василия Васильевича Долгорукого. Теперь Верховный совет мог похвалиться высочайшей аристократичностью — канцлер Головкин, уже старый и мало чем интересующийся князь Головкин, Остерман, двое князей Голицыных и четыре князя Долгоруких.

В ночь с 18 на 19 января вся верхушка русской аристократии собралась в Лефортовском дворце. Опять, как и при кончине Петра и Екатерины, маячил перед ними один и тот же вопрос: кому отдать престол, кто может наследовать Российское государство?

Верховный совет горячо обсуждал все кандидатуры на российский трон. Аристократы не могли и слышать о дочерях Петра — Анне и Елизавете. Только что кто-то робко заикнулся о них, как тут же поднялся возмущённый гул — незаконнорождённые, от лифляндской крестьянки. Даже о внуке Петра — Карле Петере Ульрихе Голштинском, — уже родившемся у Анны Петровны, старшей дочери Великого, не возникло и разговора. И потому решили все верховники, что мужская линия рода Романовых пресеклась.

Грустно и горько было слышать это Артемию, слонявшемуся по дворцовым переходам Лефортова. Собрание шумело в большой зале, но двери её были приоткрыты и столпившимся придворным отчётливо слышалось каждое слово.

Князь Долгорукий важно и обстоятельно начал было говорить о Екатерине Долгорукой. Дескать, умирающий оставил даже завещание, чтобы впредь невесте его быть государыней российской. Однако над князем только посмеялись: невеста не жена, да и тут известно, как сводили Долгорукие свою дочь с императором. Долгорукий смущённо отступил.

   — Есть же бабка Петра, Евдокия Лопухина, — подал кто-то голос из самых старых.

Но те, кто стоял у трона, возмутились: монахиня, да и зачем эта старая калоша, если есть и молодые поросли царской породы — Екатерина, Анна, да ещё и Прасковья. Ну, Прасковью отвергли сразу — выскочила тайно замуж за безродного Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова, слабая и болезненная. Старшую тоже не след звать на российский престол: она замужем за герцогом Мекленбургским, тираном и самодуром, скитающимся по всей Европе и везде наживающим врагов. Услышит, что Екатерину звали на престол, явится, житья не будет от него. Да и Катерина уже давно живёт в Москве, столько лет без мужа, и пригляд за ней у голштинского камер-пажа. И старые повесы усмехнулись слегка: нравилось им перебирать грязное бельё царственных особ.

И сошлись на Анне: скромница, живёт в Курляндии на российском бедном пансионе, кровно русская, царская дочь, а что в фаворе у неё немец, Бирон, так можно потребовать, чтобы не возила его с собой в Россию.

Артемий не мог поверить этим словам: та девочка-царевна, что плыла по заснеженному лесу, словно по глубокой воде, может стать его повелительницей, русской царицей, государыней?

«Дай боже», — даже перекрестился он мысленно.

Он не видел её ровно двадцать лет, с той самой последней охоты в Измайлове, но даже теперь нежное чувство к этой высоконькой принцессе до сих пор, оказывается, живо в его груди. А ведь сколько событий, взлётов и падений было за это время! Нет, неистребимо живёт молодость в человеческой памяти, и всё, что было двадцать лет назад, кажется таким прекрасным, романтически окрашенным. Он очень любил свою жену, мать своих троих детей, разумницу и скромницу, а вот, поди ж ты, только услышал об Анне, и встрепенулось сердце, затеплилась память, и живо пришло на ум её лицо, и шубка, и соболья шапочка, и красивый конь, и подстреленная на лету птица...

Но, стоя в приоткрытых дверях залы, где рассуждали верховники, услышал вдруг Артемий слова, которые перевернули его сердце. Верховники собирались ограничить власть государыни «Кондициями», а всё государство держать в своих руках. Восемь человек в Верховном тайном совете, и без его согласия не могла Анна ни вступать в брак, ни назначать себе наследников, ни издавать новых законов, ни распоряжаться доходами казны, ни заключать мира, ни начинать войны.

«Это что же, — напряжённо думал Артемий, — вместо одного господина будет восемь, и к которому на поклон идти, неизвестно, и каждый будет одеяло на себя тянуть?» Однако он не был на совете, а лишь прислушивался к голосам верховников, доносившимся из большой залы, и не мог возражать.

«Да что ж гвардия, так и промолчит? — возмущённо спрашивал себя Артемий. — Так вот и урежут самодержавство? Кто-то же должен сказать об этом народу, кто-то обязан предупредить и Анну, что не все согласны на такое управление и что лучше один господин, нежели восемь».

Тут же наскоро были сляпаны и «Кондиции». А в конце стояло: «А буде чего по своему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской...»

Распределились и роли в совете — в Митаву выехать должно было высокое посольство — князь Василий Лукич Долгорукий, князь Михаил Голицын и генерал Леонтьев.

Хоть и было у Артемия дел невпроворот в Казани, однако он остался дожидаться приезда новой государыни. Да и инквизиция его всё ещё была не закончена, хоть и представил он в коллегию все нужные бумаги и конторские книги.

Москву оцепили строгим караулом, никто не мог выехать и въехать. Верховный тайный совет распорядился всё держать в тайне — и смерть Петра И, и совещание верховников.

Но даже Артемий знал, что Анну собрались предупредить. Двое братьев Левенвольде переписывались между собой: один жил в Митаве, а другой — в Москве. Один и написал другому, что верховники сделали затейку, написали «Кондиции», но народ и гвардия их не поддерживают. Подал весточку Анне и Петрово око — Павел Ягужинский: ему претили эти аристократы, кичившиеся родовитостью и знатностью, чем его происхождение не отличалось, и он тоже предупредил Анну. Между прочим, сам он больше всех кричал на этом совете о «Кондициях»...

Анна уже ждала посланцев. Она прочла «Кондиции», сразу же подписала их и собралась в Москву. Восьмимесячный ребёнок, которого она родила, последышек её Карл, поехал с ней во второй карете, окружённый мамками и няньками.

Бирону по «Кондициям» воспрещалось приезжать в Россию. Но Анна позвала его, приказала взять паспорт на чужое имя, добраться до Петербурга и ждать её там...

Москва была переполнена. Дворяне всех губерний съехались на свадьбу Петра II, многие уже прослышали про смерть юного императора и хотели выезжать, но караулы задерживали и возвращали всех, кто собрался у застав. Дворяне роптали, косились на верховников, и всё больше и больше недовольных затеей Верховного тайного совета сходилось на площадях, в залах знатных домов. То и дело собирались кучками дворяне и духовенство, купечество и гвардейцы. На все лады кричали, вопили, но до времени молчали.

Артемий был в числе тех, кто встречал Анну в селе Всехсвятском под самой Москвой. Верховники пригласили на эту встречу самых именитых бояр и дворян.

Он во все глаза глядел, как вылезала Анна из дорожной кареты. Высокая, статная, закутанная в соболью шубу, в собольей шапке. Только лицо её и виднелось из-под высокой шапки. По-прежнему серьёзны карие глаза, упрямо сжаты пухлые губы, румянец разливается по смуглым щекам.

Едва взошла она на высокое крыльцо дворца, как грянул многоголосый приветственный крик, затрезвонили колокола, забили пушки. Анна, стоя на крыльце, подняла руку и громко произнесла:

   — Здравствуйте, молодцы-гвардейцы!

И гвардейцы радостно отозвались на приветствие.

   — Отныне я буду повелевать вами, — снова громко сказала Анна, — объявляю себя полковником Преображенского полка, любимого полка нашего батюшки-дядюшки Петра Великого, и стану теперь и капитаном кавалергардов. Вы — мои дети, — протянула она нараспев, — и вас я буду лелеять и холить...

По рядам гвардейцев понесли водку, вяленое мясо, они наскоро выпивали, закусывали и кричали «Ура!» и «Виват матушка-императрица Анна!».

Не раздеваясь, Анна взошла во дворец, велев позвать знатных людей из дворян, встречающих её. По русскому обычаю поднесли ей хлеб-соль на вышитых полотенцах, икону Божьей Матери, и скоро в церкви Всехсвятского начался молебен.

После молебна все подходили к руке новой императрицы, и Анна давала целовать её. Подошёл вслед за другими и Артемий.

   — Артемий, ты ли? — спросила она его, и в голосе её скользнула непритворная радость.

Она оглядела его. Двадцать лет назад запомнился он ей стоящим под заснеженной елью в лесу с порыжелой шапкой в руке и копной непокорных каштановых волос. Сильный, крепкий, свежий и молодой, он смотрел на неё такими глазами, которые потом редко встречала она у людей, — преданными, молящими и влюблёнными. Он почти не изменился, только прочертились морщинки вокруг рта да легли «гусиные лапки» вокруг глаз. Поредели и волосы, но всё ещё торчали надо лбом, густые, вьющиеся.

Он низко склонился перед ней, целуя её руку, а она не удержалась и прикоснулась к его лбу губами.

   — Помню, — тихо сказала она и тут же отвернулась.

Артемий ушёл от неё, не помня себя от радости. Значит, всё помнит. Сохранили оба воспоминание об этих чудесных днях своей юности, и хоть нет чувства приподнятости, лёгкости, словно бы на крыльях, а на душе так тепло...

Встречать Анну приехали из Измайлова все её родственники: лёгкая на подъём, весёлая, сияющая Катерина с дочкой Аннушкой, больная и измученная царевна Прасковья, даже дядя Василий Фёдорович Салтыков явился пред светлые очи племянницы необычно тихий и пристыженный давней с ней войной. Прибежали, облобызали и вздрагивали от радости Наталья Лопухина, по-прежнему красивая и надменная, вкрадчивая госпожа Ягужинская, приплелась старая развалина госпожа Черкасская.

Анна со всеми расцеловалась, увела в свои комнаты и стала расспрашивать. Василий Лукич Долгорукий не позволял никому проходить в апартаменты государыни, но женщинам вход не был запрещён. И Анна скоро оказалась в курсе всех городских новостей.

А Москва кипела: одни от возмущения властью Долгоруких, подчинивших своему влиянию прежнее царствование, другие от стремления разделить власть с верховниками, но все жаждали одного — чтобы государыня не была рабски подчинена клану Долгоруких, как был подчинён им Пётр II. Никто не любил верховников, никто не жаловал их, все разработанные ими пункты жестоко разбирались и высмеивались.

Анна всё скоро поняла. И попросила Долгорукого собрать всё дворянство на высочайшую аудиенцию, сказав, что хочет показаться людям. А «Кондиции» она подписала ещё в Митаве, их давно привезли в Москву, так что верховники сочли, что их дело выиграно.

Восемьсот генералов, дворян, сенаторов собрались в большой дворцовой зале. Анна любезно показалась им, милостиво кивала головой, давала целовать руку. Целая группа дворян протиснулась к новой императрице. И в руки Анне попало прошение — создать комиссию для пересмотра проектов, поданных верховниками, и установить форму правления, угодную всему народу.

Почти два года Анна провела в Москве — летом жила в Измайлове, наслаждаясь охотами и привольными подмосковными просторами, а зимой — в Потешном дворце Кремля. Приказала построить Анненгоф, потом ещё один дворец, но всё думала о том, что надо переехать в Санкт-Петербург, выстроенный Петром, да продолжить его дело. Но держало её в Москве следствие, учинённое Тайной розыскных дел канцелярией. Пока верховники живы, пока не разорено огромное и злоречивое гнездо Долгоруких, не будет ей покоя — это она твёрдо знала.

Тайную розыскных дел канцелярию возглавил Андрей Иванович Ушаков. Анна находила, что это самый блестящий человек в светских кругах, тонкий льстец, обаятельный и умный. Ему и карты в руки — проведёт следствие по верховникам так, что комар носа не подточит. Однако она являлась на все заседания Сената, когда разбиралось там дело о верховниках.

Посадили её на трон именно Голицыны и Долгорукие, но их попытку ограничить самодержавие она рассматривала как заговор, как стремление посадить себя и своих сподвижников на царский трон, и этого она не простила верховникам.

В первую же минуту царствования подписала Анна указ о высылке старших Долгоруких в свои имения. А всему семейству приказала жить по своим деревням. Но через неделю спохватилась — вблизи от Москвы казалось небезопасным такое соседство родовитых и влиятельных князей, кичившихся знатностью, богатством и пользовавшимся особым расположением старинных боярских родов. Весь клан надо было уничтожить, всю заразу вытравить раз и навсегда.

Всю семью Долгоруких приказала она выслать в Березов, туда, где скончался в ссылке всесильный Меншиков и где совсем недавно умерла и первая царская невеста — Мария Меншикова.

Алексей Григорьевич вместе с сыном Иваном, ещё так недавно бывшим любимцем Петра II, дочерью Екатериной, родившей от Петра II ребёнка и всё ещё считающейся невестой умершего императора, и всем своим семейством отправился в далёкую Сибирь, лишившись всех своих накопленных и наследованных богатств и очутившись в страшной бедности и горести.

Он не вынес нищеты и унижения и скоро умер, и старшим в семье остался Иван, бездельник, пьяница и болтун. Только и было светлого в этой семье, что Наталья Борисовна Шереметева, дочь фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, столько сделавшего для России. Она любила Ивана, вышла за него замуж уже после опалы, поехала за ним в Сибирь ещё невестой и там обвенчалась с ним. Муж её непрестанно пил, балабонил в кабаках, вёл всяческие разговоры и договорился до того, что Анна по доносам узнала и то, что тщательно скрывалось всем семейством: Иван изготовил поддельное завещание, по которому будто бы Пётр II велел править Россией Екатерине, своей невесте.

Анна и вовсе встрепенулась, когда услышала об этой давней новости. Немедленно перевела всех Долгоруких в Тобольск, в местный острог, и приказала провести тщательные допросы.

Иван под пытками не замыкался — говорил и то, что было, и то, чего не было. Оговорил всех пятерых братьев Долгоруких — своих дядей, замышлявших посадить на царский трон Екатерину Долгорукую.

Всех братьев свезли в Шлиссельбург — теперь крепость, созданная Петром Великим для обороны Петербурга, стала тюрьмой для самых родовитых людей государства.

Новым следствием руководили и вели самолично дознание Ушаков, Остерман и Волынский. Оно длилось долго — почти целый год. Осуждённых пытали, и яро: вздевали на дыбу, секли кнутом, разводили под ними огонь, жгли калёным железом. Анна следовала тем установлениям, что ввёл Пётр Великий, да дедовским традициям.

Членовредительство, боль и срам в продолжение многих веков были обычными и обоснованными средствами воздействия на нарушителей закона. Варварство, жестокость, душевная загрубелость, развращённость и приниженность русской нации можно объяснить теми мерами обуздания и устрашения, к которым в течение долгих веков привыкал русский народ. Но прирождённое благодушие, исконная славянская доброта так и не поддались ни татарскому кнуту, ни голландским линькам[37], ни немецким шпицрутенам, ни отечественным розгам и плетям. Вся жизнь человека под династиями Рюриковичей, Романовых проходила под вечным страхом истязания — пороли родители, пороли хозяева, господа, пороли офицеры в армии, становые, судьи, казаки — все, кто мог и был у власти...

Но русская карательная система, заимствовавшая церковную систему наказаний у греко-византийской религии, всё-таки отличалась простотой, хоть и была жестокой. Запад принёс нам жестокость изощрённую — вместо обычной казни начали рвать тело клещами, топить вместе с котятами, собаками и курами.

По Уложению 1649 года руки лишался тот, кто осмеливался в присутствии государя замахнуться на кого-либо оружием. Резали её за нахальный въезд на чужой двор, подьячему за подлог, за написание площадного письма, за рану на государевом дворе. Левую руку и правую ногу отрезали за один разбой, за церковную кражу... Да разве перечислишь все статьи всех царских законов, устанавливающих членовредительство как самое обычное дело!

Отсечение ушей и языков, рванье ноздрей и носов считались даже не самыми тяжкими наказаниями. Человек с вырванными ноздрями, отсечёнными ушами и вырезанным языком было самое обычное зрелище в России ещё в самом начале петровского времени. В это время страшные телесные наказания достигли пышного расцвета. Голландский резидент писал своему правительству, что за один только день в Петербурге повесили, колесовали и подняли за рёбра двадцать четыре разбойника.

Начало жестокостям Петра идёт от стрелецкой казни. «У пущих воров и разбойников — так определил царь стрельцов, поднявших восстание, — ломаны руки и ноги колёсами, и те колеса воткнуты были на Красную площадь, на колья, и те стрельцы за их воровство ломаны живые, положены на колеса те и живы были на тех колёсах немного не сутки, и на тех колёсах стонали и охали, и по указу один из них застрелен был из фузеи».

Медленную смерть колесом присуждали заговорщикам, обвинённым в измене. Двух братьев привязали живыми к колесу, переломали им руки и ноги. Остальных числом до двадцати тут же побили и посекли секирами. Среди этих двадцати был и третий брат, и двое братьев на колесе завидовали скорой казни третьего, сердились на то и роптали.

В 1724 году так же казнил Пётр обер-фискала Нестерова за похищение казённых денег.

Особенно не щадил Пётр тех, кто так или иначе, словом или делом, покушался на его жизнь. Преступникам, уличённым в составлении заговора, отрубали правые руки и левые ноги, потом правые ноги и левые руки и только потом головы, которые натыкали на колья, а отрубленные руки и ноги развешивали вокруг на столбах.

Епископу Талицкому, писавшему «плевательные и ложные» письма о пришествии антихриста — Петра, — казнь устроили особую, «копчением творимую».

А уж плети были введены в обиход как дело обычное и малозначащее. Плетьми били за всё: за лихоимство и укрывательство беглых, за непомерные запасы съестного, за повышение цен на торговые припасы.

Воров отмечали особыми метками — на щеках ставили то двуглавого орла, то букву «В». Прижигали её раскалённым железом, а затем натирали порохом, чтобы была видна всю жизнь.

Обыденными были казни и истязания на Троицкой или Сенатской площади в Петербурге, а иногда и на площади Двенадцати коллегий или у церкви Знамения.

Волынский скоро вернулся из Голштинии. Анна Петровна, разрешившись мальчиком, через два месяца после родов преставилась, а герцог Голштинский нимало не утруждал себя политикой — он ещё в бытность свою в Петербурге основал пьяную компанию, названную им «Тост-Коллегией», и исправно осушал кубки в любое время дня и ночи.

Слабого и болезненного мальчика нарекли Карлом Петром Ульрихом, сразу при рождении получил он титул герцога Гольштейн-Готторпского. Но отец, государь безвольный, бедный и пьяница, не очень интересовался воспитанием ребёнка. Со дня на день ждали смерти и этого государя, дурного собою, слабого сложения и недалёкого ума.

Всё это доложил Анне Волынский, и она посчитала ненужным держать умного человека в голштинской глуши — он мог пригодиться и здесь, в России.

Она направила его было обратно в Персию в качестве посла, да он, прождав вскрытия Волги до самой весны, оказался под началом фельдмаршала Миниха воинским инспектором. Анна приискала другого посла для Персии и не угадала — пришлось отдать персам Баку и Дербент, завоёванные ещё Петром.

А тут скоро приблизилась вторая война с Турцией. Продолжалась она недолго, но русская армия ещё раз показала всей Европе, что не считаться с её силой нельзя. Штурм Перекопа и овладение столицей Крымского ханства Бахчисараем, а потом и взятие Очакова заставили Турцию запросить мира. На Немировский конгресс Анна послала Шафирова, вторым лицом в этих переговорах сделала Волынского.

Но конгресс завершился несчастливо: Турция, которую активно поддерживали Франция и Австрия, решительно сопротивлялась притязаниям России. Анна рассвирепела, отозвала послов и пригрозила снова начать военные действия.

Всё это время Артемию так и не удалось вырваться в Москву, где росли и учились трое его детей. Он писал письма воспитателям, наставлял самих детей, письма его шли в Москву непрерывным потоком, да разве можно заочно следить за тем, как растут дети, каких болезней не изживают, с какими страхами встречаются.

На лето дети выезжали в подмосковную деревню Волынского Вороново, и это доставляло Артемию немало хлопот.

Дети его учились потихоньку — и танцы, и арифметика, и письмо, и другие разные науки той поры преподавались им нанятыми учителями и воспитателями. «Пусть Аннушка и Машенька танцевать учатся лучше, и Петруше надобно, хоть и не для танцев, а для крепости ног, чтобы умел держать позитуру, не сугорбливался и голову не наклонял, а колени держал крепко и прямо», — наказывал Артемий.

Каждую мелочь докладывали ему его управители, но когда Аннушка подросла и смогла писать отцу, она стала присылать ему подробные грамотки каждую неделю, в которых рассказывала, что за неделю выучено и какие надобности миновали, а чем ещё стоит озаботиться.

Всякое случалось у детей в их московском доме. Аннушка и Петруша росли слабыми, а у младшего сына ещё появился и непомерный страх перед огнём. После пожара, произошедшего однажды в доме, Петруша приходил в неописуемый ужас, едва слышал о пожаре или видел дальние его отблески.

И учёба детей сильно тревожила Волынского. Обучение письму и чтению, арифметике и геометрии и даже наблюдение за чтением книг Артемий поручил сыну своего дворецкого Матвею Глинскому, довольно образованному по той поре. Русской грамматике и рисованию наставляли их учителя и ученики Московской духовной школы, Закон Божий преподавал лучший из священников Москвы, ходили к ним также француженка и учитель-немец.

«Смотри, чтоб прилежно учились и читали книги и писали росписные письма, — наказывал Артемий в каждом письме управителю Борге, — и в том им не послабляй и стращай мною, а ежели лениться будут, пиши прямо ко мне. А Матюшка Глинский учил арифметике детей моих по конец рук, того ради за то ныне сковать, и быть ему до приезда моего скованному, и отнюдь из желёз не выпускать, и пить не давать. Ибо ныне всё сызнова учить стали, что раньше Матюшка учил их...»

Но вот Аннушка подросла настолько, что стала смотреть и за Машенькой, и за Петрушей и обо всём сообщала отцу дважды в неделю. Но он понимал, что даже такая деятельная переписка не может заменить близкого участия во всей их учёбе и воспитании. И после Немировского конгресса, когда Артемий перестал разъезжать по всей Европе и получил чин обер-егермейстера, или смотрителя всех государственных конных заводов, он обосновался в Петербурге и выписал детей к себе.

Его просторный дом на Мойке, который ему подарил ещё Пётр I, сразу же огласился детскими криками, беготнёй и радостным визгом. Петруша так и вис на шее отца, а Машенька и Аннушка стали помощницами ему во всех домашних делах: крепостные девки и вдовы научили их и стряпать, и варить варенье, и стирать, и шить — всему, что нужно женщине в быту. А маринованные сливы, которые готовила бочонками сама Аннушка, Артемий Петрович полюбил более других блюд.

Дом Волынского оживился, Артемий Петрович обставил его лучшей по тем временам мебелью, расширил и украсил. Ещё при жизни Александры Львовны пытался он все восемнадцать комнат обить шёлковыми шпалерами[39] и персидскими материями, а теперь велел заменить выцветшую уже камку дорогой цветной и золототканой. Канапе и модные диваны заполнили собою большие и малые гостиные, кресла и камчатные ширмы украсили кабинеты и детские комнаты. Велел Артемий Петрович развесить по стенам портреты царей Ивана и Петра, огромный парадный портрет Анны Ивановны, передние углы заняты были домашними иконостасами с большими дорогими иконами, писанными на меди, дереве и полотне, с золотыми ризами и серебряными окладами. Серебряные же киоты вмещали мощи святых, вызолоченные кресты тоже содержали кусочки мощей.

Аннушке было уже пятнадцать, и Артемий Петрович понимал, что девушка должна быть представлена ко двору. Должность его не позволяла и детям оставаться в стороне от придворного служения. Но простенькие московские платья Аннушки не подходили к роскоши двора, и он озаботился её платьями, парадными робами и драгоценностями. Ему не хотелось, чтобы Аннушка блистала при дворе самой Анны, потому что роскошь там стала невероятной.

Один из иностранных послов писал об этом из Петербурга: «Не могу выразить, до чего доходит роскошь двора в одежде. Я бывал при многих дворах, но никогда не видал таких ворохов золотого и серебряного галуна, нашитого на платья, такого обилия золотых и серебряных тканей. Третьего числа будущего месяца тезоименитство императрицы, следовательно, предстоит новое празднество. Потому никто не хочет и думать о делах — все теперь заняты приготовлением костюма, и костюма изящного. Не могу, однако, представить себе, чтобы такая роскошь могла продолжаться долго, иначе она разорит большинство знатных русских фамилий...»

А праздников было обильно. Самые знатные дни: 1 января — Новый год, 19 января — день восшествия Анны Ивановны на русский престол, 28 января — день её рождения, 6 февраля — день её именин, 28 апреля — день её коронования, 29 июня — день святых апостолов Петра и Павла, 21 июля — день торжества «Польской кавалерии Белого Орла», 30 августа — день торжества кавалеров ордена Святого Александра Невского, 30 ноября — день торжества кавалеров ордена Святого Андрея. Потом шли праздники менее знатные: 7 и 9 декабря — дни рождения и именин принцессы Анны Леопольдовны, 18 декабря — день рождения цесаревны Елизаветы Петровны; 2 июня — день принятия Бироном герцогства Курляндского, июня — именины Бирона, 4 октября — день рождения его жены; дни рождений старшего сына Бирона Петра, дочери Ядвиги, в России названной Елизаветой, младшего сына Карла...

Словом, праздников было так много, что придворные не успевали сшить наряд для одного, как требовалось новое платье.

Шумно и особенно весело праздновала Анна Ивановна день своего восшествия на русский престол. Обычно сдержанная и не любившая пьяных сборищ, она в этот день всё позволяла своим подданным — бывало и так, что сам Бирон, а также русские и иностранные министры катались по полу, срывали друг с друга парики и награждали друг друга тумаками. И заставляла Анна на балах у Бирона становиться перед ним на колени и целовать ему руку — даже австрийский и прусский посланники не стеснялись такого унижения.

С мрачным видом сидел на этих праздниках Артемий Петрович. Он не пил совсем, и ему, трезвому и ироничному, приходилось выслушивать пьяные остроты от врагов своих — Александра Борисовича Куракина и графа Ягужинского. Но он терпеливо сносил эти выходки и пропускал остроты мимо ушей.

Дочери его были приняты в качестве фрейлин ко дворам Анны Леопольдовны и Елизаветы Петровны. Особенно ласкала Аннушку Елизавета — покойная Анна Петровна, сестра её, герцогиня голштинская, была крестной матерью дочери Волынского.

Знание языков очень помогло девочкам сразу же приобщиться ко двору: при дворе Анны Леопольдовны говорили на немецком, а у Елизаветы Петровны — на французском. И лицами, и платьями не отличались дочки Волынского от фрейлин из знатных семейств, вошли в окружение этих малых дворов и завоевали признание скромностью, простотой и справедливостью.

Артемий Петрович не мог нарадоваться на своих дочерей и немножко баловал их. Зато Петруша обнаружил полное незнание немецкого языка, и пришлось Волынскому снова пригласить учителя для сына.

Открыл свой дом и Артемий Петрович для многочисленных и разнообразных знакомых, что появились с постоянством места жительства. Приезжали к нему на вечера, ужины и обеды Нарышкины, родственники покойной жены, графы Головкины, Мусины-Пушкины, бывали Салтыковы, родичи покойных матери и отца, навещали князья Барятинские, заглядывали на огонёк Трубецкие, Урусовы, Черкасские, Шаховские, Щербатовы, заезжал Шафиров, с которым сдружился Волынский ещё в пору первой турецкой войны. Интересные беседы вёл Волынский с академиком Николаем Делилем, сатириком Антиохом Кантемиром, учителем Александро-Невской духовной семинарии Тепловым, сиживали на вечерах у него секретарь Академии наук Василий Ададуров, архитекторы Балк и Еропкин, генералы Григорий Петрович Чернышев и Степан Лукич Игнатьев, Фёдор Иванович Соймонов, начитанный советник монетной конторы Андрей Фёдорович Хрущов, архиерей Псковский Стефан и Вологодский Амвросий.

На вечерах Волынского не было пьяных разгулов, разговоры велись серьёзные и интересные, и скоро к нему начали ездить послушать умных людей, воспринять мысли образованных и проницательных.

Нередко и дети Волынского присутствовали на таких вечерах, и хлебосольный дом Волынского с молоденькой хозяйкой Аннушкой скоро стал заметен во всём Петербурге...

А тут ещё произошло и странное сближение Волынского с герцогом Курляндским, Бироном. Однажды в манеже у Бирона Волынский показывал герцогу партию чистокровных арабских скакунов, которых ему удалось приобрести для русского двора. Бирон, сам страстный лошадник, прищёлкивал языком, обходя четвёрку жеребцов, гладил их по длинным тонким шеям, трепал по шелковистым гривам и откровенно любовался статью и породой.

   — Персидские лошадки противу таких коней, конечно, не то, — осторожно заметил Артемий, — да только выучка у них, а уж как выносливы. По каменному карнизу пройдут, не оступившись, шаг в шаг друг за другом.

Бирон, высокий, статный, в красивом белом парике в три локона, удивлённо оглянулся на Волынского.

   — А где ж видел ты их?

И Артемий принялся рассказывать о своём путешествии в Испагань, о лошадях Персии. Бирон слушал внимательно и изредка задавал вопросы. Незаметно разговор перешёл с лошадей на политику, и началось тоже с Персии, потом перешло на Турцию. Бирон во все глаза глядел на Волынского — он уже привык, что князья и бароны, очутившись перед ним, словно бы проглатывали язык — страх перед всесильным временщиком сковывал мысли, затруднял речи, и Бирон презрительно отзывался о русской знати. Ценил он лишь одного Остермана, умеющего ловко завязать разговор, провести хитрую интригу, но в последнее время и Остерману перестал доверять Бирон — понимал, что этот лукавый немец может подставить ему ножку не вовремя.

Разговор с Волынским имел далеко идущие последствия. Во время привычного обеда с Анной и детьми Бирон удивлённо рассказал о Волынском, нашёл, что он очень умён и что царица напрасно не использует эту редкую среди русских голову в своих политических делах, а особенно в делах Кабинета министров.

Анна слушала его с видимым безразличием, но про себя улыбалась: она давно и неплохо знала Волынского, но опасалась куда-либо назначать его, чтобы не вызвать ревности своего фактического мужа. Как и Бирон, был Волынский статен и красив, умел хорошо держаться, а его голову она давно оценила, ещё со времени его поездки в Голштинию. Его доклады о положении в этой бедной прибалтийской стране отличались скрупулёзностью и точностью, а мысли были такие, что их хотелось тут же воплощать в жизнь.

   — Граф Ягужинский преставился, — заметила она, — не знаю, кого и посадить в Кабинет, маловато среди наших русских умных людей...

   — Пусть Волынский и станет в паре с Остерманом да со мной политику делать, — улыбнулся Бирон. — Это одна из умнейших русских голов.

Анна покачала головой.

   — Не знаю, — как-то нерешительно произнесла она, — справится ли? Остерман хитёр, знает все ходы и выходы, советы его мне нужны...

И Бирон принялся горячо убеждать императрицу, что Кабинет только выиграет, если посадить в него Волынского. Анна нехотя согласилась...

Так стал Волынский министром в Кабинете, а скоро уже только его одного и допускала Анна к докладам. Артемий Петрович умел так ясно и толково обсказать любой вопрос, что из его рапортов она понимала всё, а при своём здравом смысле и решалась на многие действия.

Но зависть всю жизнь преследовала Волынского. Тупой и желчный князь Александр Борисович Куракин не мог простить Волынскому его высокого положения при дворе и милости императрицы. Он то высмеивал в собраниях вельмож низкое происхождение Артемия, то приказывал придворному пииту Василию Кирилловичу Тредиаковскому сочинять пасквили на кабинет-министра. И, обороняясь от этих мелких уколов, принуждён был Артемий Петрович заявлять, что род его не хуже куракинского или князя Черкасского. Приказал даже нарисовать себе родословное древо. А Волынские действительно вели своё родословие от Волынца, женатого ещё на сестре Дмитрия Донского. Вверху древа изображён был герб императорский, а пониже — герб Московского государства.

Впрочем, эти мелкие уколы зависти не мешали Волынскому деятельно перестраивать работу Кабинета министров. Он стал приглашать на заседания сенаторов, слушал их мнения, и скоро решения вроде бы принимались единолично Волынским, а на самом деле советами и рассуждениями помогал ему в том весь цвет русской аристократии.

И только одного не понял Артемий Петрович: нужен он был Бирону вовсе не для поправления дел государственных, а для войны с Остерманом. Хирагра, гланды, желудок, почки и печень не мешали этому хитрому интригану вести свою сложную игру, и часто Бирон терпел поражение, даже не подозревая, что за всеми кознями стоит Остерман.

Но и Остерман решил воспользоваться помощью Волынского. Намекнул было на это самому кабинет-министру, но увидел такое непонимание и неспособность к интригам, да ещё и прямодушие в высказываниях, что стал действовать и против Волынского.

Но со свойственной ему уклончивостью всё производил он не своими руками, любил интриговать от имени других людей. Так и появилась жалоба на Волынского шталмейстера Кишкеля вместе с сыном его и унтер-шталмейстером Людвигом. Подали они императрице жалобу на будто бы неправильное отрешение их от должности, обвиняя самого Волынского в беспорядках по управлению государственными конюшенными заводами.

Анна отдала жалобу самому Волынскому, но потребовала от него объяснения.

Толково и ясно отписал в своей записке Волынский, что отрешил от должности означенных людей за их воровство и коварство, просил защиты от недоброжелателей, описал свою бедность и заслуги на службе царёвой.

Но, понимая, что жалобщики были подтолкнуты Остерманом, не удержался и присовокупил примечания — какие вымыслы и потворства употребляемы бывают при монарших дворах и какая такая есть закрытая политика. Он никого не называл, но писал, что некоторые из приближённых к престолу стараются помрачать добрые дела людей честных и приводить государей в сомнение, чтобы никому не верили. Безделицы изображают в виде важном и ничего прямо не говорят, а всё в виде закрытом и тёмном, с печальными и ужасными минами, чтобы приводить государей в беспокойство, выказать лишь свою верность и заставить только их одних употреблять во всех делах, отчего прочие, сколько бы ни были ревностны, теряют бодрость духа и почитают за лучшее молчать там, где должны бы ограждать целость государственного интереса.

Не подавая ещё эту бумагу, Волынский давал её читать некоторым лицам. И князь Черкасский так отозвался о ней: «Остро очень писано. Ежели попадётся в руки Остермана, тотчас узнает, что против него». Тайный секретарь Кабинета Эйхлер, генерал Шенберг, барон Менгден, лекарь Лесток в один голос высказали то же: «Это самый портрет графа Остермана...»

Приказав перевести бумагу на немецкий язык, показал её Волынский и герцогу Бирону — тот поощрил Волынского, поскольку портрет Остермана ему понравился, но предупредил императрицу, видя в нескольких выражениях намёк и на себя.

Но подача бумаги не имела пока что последствий. Анна лишь спросила, кого имеет в виду Волынский под лицами, которых описал так ядовито.

   — Паче всего Остермана, — скромно отвечал Артемий, — только говорить прямо о том не посмел...

Анна недовольно поджала губы:

   — Подаёшь как будто молодых лет государю...

Волынский смолчал.

   — А подай-ка ты мне проект о поправлении дел государственных, — приказала ему Анна, — остро пишешь, так и пользуй свою силу в письмах для государевых дел...

Артемий вспыхнул. Никогда ещё такого знатного дела не поручала ему императрица, а у него накопилось множество важных и интересных мыслей именно по поводу широкого круга дел России.

Он склонился перед Анной:

   — Будет исполнено, матушка-государыня, сам о том давно подумывал, да боялся, что не надобно будет, и мне ли об том мечтать...

И с жаром взялся за дело. Советовался с друзьями, вечерами сидел над главами и параграфами записки, читал Хрущову, Соймонову, вымарывал, думал и снова писал...

«Генеральное рассуждение о поправлении внутренних государственных дел» — так назвал он свой труд. Сколько же политических сочинений пришлось ему перечитать, сколько было требований перевести с немецкого, латинского, сколько надо было передумать и привести в систему. Политическая роль русского дворянства казалась ему совершенно необходимой в поправлении дел государственных, он обозревал всю русскую историю и касался нужнейших вопросов политики современной.

Правосудие, торговля, дела церковные — всё это должно было занять место в его обширном сочинении.

Много и долго работал над своим проектом Волынский и подал его государыне едва ли не через год после завершения.

Столь трудное чтение Анне было не по плечу. Она отложила его в сторону...

Не затруднилась чтением «Генерального рассуждения» только Екатерина Великая, уже много лет после смерти Анны и самого Волынского, и извлекла из него немало ценнейших для себя мыслей и сведений.

В предисловии кабинет-министр писал:

«Почтенные и превосходительные господа! По должности моей, яко кабинет-министр, елико усмотрел к пользе государственной, и для того к поправлению внутри них государственных порядков сочинил своё рассуждение с явными своими объявлениями и доказательствами, что к явной государственной пользе касается. И ежели не схоластическим стилем и не риторическим порядком в расположении в том своём сочинении глав написал, в том бы меня не предосуждали того ради, что я в школах не бывал и не обращался. Я с молодых лет всегда в военной службе, в которой все свои лета препроводил, и для того, как неучёный человек, писал всё без надлежащих школьных регул, по своему рассуждению. А рассудилось мне зачать писать с Кабинета, где я сам присутствую, а потом и о прочих государственных внутренних делах и управлениях, и ежели вы, господа почтенные, усмотрите что сверх к изъяснению и к дополнению, прошу в том потрудиться, и я на резонабельное буду склонен и сердиться и досадовать на то не стану...»

Затем следовало краткое обозрение истории русской от великого князя Владимира: о прежнем слабом состоянии России, о татарском иге, о Дмитрии Донском и об «выезжем» Волынце, об Иване Грозном, о Петре Великом, о мнимой республике Долгоруких и прочем. Царствование же Феодора и Иоанна Алексеевичей, Екатерины I и Петра II обошёл Волынский молчанием.

В особом рассуждении изложены были занятия Кабинета министров и мнение Волынского, чем оные должны ограничиваться. «Мы, министры, — писал Артемий Петрович, — хотим всю верность на себя принять, и будто мы одни дела делаем и верно служим. Напрасно нам о себе так много думать — есть много верных рабов, а мы только что пишем и в конфиденции приводим, тем ревность и других пресекаем. И натащили мы на себя много дел, и не надлежащих нам, а что делать — и сами не знаем».

Весь свой проект Артемий Петрович разделил на шесть равных частей, и каждую из них доскональным образом разобрал.

В первой части говорил он об укреплении границ и о надлежащем переустройстве армии, во второй размышлял о переделке церковного управления и церковных чинах в государстве, в третьей наиболее подробно разобрал права и обязанности шляхетства, как поправить его дела. Затем шёл раздел о купечестве, о свободной торговле и развитии торговли с другими странами. Ещё два раздела содержали размышления о правосудии и надлежащих законах в стране, и в последней части предлагал Волынский способы экономии государственных средств и изыскания новых источников доходов.

Предложений по поправлению государственного устройства было множество, но главнейшими из них Артемий Петрович считал следующие: звание генерал-прокурора, как соединённое с обширной властью, отменить, ибо он может препятствовать сенаторам в свободном действии, но быть при сенате обер-прокурору. А сенаторам ежегодно обозревать все губернии для усмотрения тамошних непорядков, а для того число сенаторов увеличить; для укрепления границ не только приводить в хорошее состояние крепости, но и поселить армию на границах же, в слободах; неотложно распространять просвещение, особенно между духовенством и шляхетством, а для сей цели завести для духовенства Академию, а знатное шляхетство помещать в чужие земли обучать разным наукам и гражданским правам, чтобы и у нас были свои природные министры.

Он предлагал также по примеру европейских государств ввести шляхетство и в духовный, и в приказной чин, ибо доныне в канцеляриях все люди подлого происхождения. А для священников ввести по приходам сбор, не допуская их к необходимости заниматься хлебопашеством во имя прокормления. Шляхетству предоставить исключительное право заводить винные заводы, а имеющих достаточные деревни обязать содержать также и конные заводы.

Озаботился Волынский и тем, в какие расходы вводило государство бедных дворян, обязывая их иметь лучшее платье, в каком должны являться они на службу. Бедным дворянам и канцелярским служителям необходимо предписать и платье победнее носить, чтобы ограничить их расточительность.

Торговый договор, заключённый в Персии, многому научил Волынского, и в своём проекте предлагал он принять меры к прекращению чинимых воеводами купечеству обид и разорений в торгах. Но чтобы процветала отечественная торговля, надобно запретить и русским купцам вступать в компании иностранные и учредить магистрат, как и прежде было.

Но особое внимание обращал Волынский на то, что на должностях воевод и гражданских чиновников сидят во множестве люди, не знающие грамоты, и потому настоятельно советовал он определять на такие посты людей знающих и учёных.

Пышно отпраздновала Анна свадьбу своей племянницы. До церкви Рождества Пресвятой Богородицы, что стала потом Казанским собором и где проходила вся церемония венчания, молодых сопровождал весь Семёновский полк. Палили по «одному патрону», но гремели и пушки, и звон колоколов оглашал ясное летнее небо. Многолюдная и роскошная свадьба заставила многих дворян едва ли не разориться. Даже дочерям Волынского пришлось блистать на ней в парчовых с золотом робах, а потом переодеться к балу в ещё более дорогие платья. Сказочное по своему великолепию пиршество это обошлось Волынскому почти в сто тысяч рублей. Не меньшие суммы потратили на свои одежды и другие придворные. Парча и позументы для ливрей, сукна и материи для платьев, кареты и перстни — всё сверкало золотом и серебром. Придворные были вынуждены и себя одевать, и экипажи собирать, и ливреи лакеям делать, а уж с бриллиантовыми подвесками дешевле тысячи рублей нечего было и думать появиться на этом празднике.

Сразу же после свадьбы Анна издала указ о наследнике: она назначала наследником императорского престола того ребёнка мужского пола, который должен был появиться у четы новобрачных. Этот ещё не рождённый младенец наследовал всё царство Русское и объявлялся императором после кончины Анны Ивановны.

Но настоящая свадьба побудила Анну устроить ещё и шутовскую — она припомнила, как женил шутов и шутих её великий батюшка-дядюшка.

Ещё в 1734 году она писала в Москву одному из своих родственников, Семёну Андреевичу Салтыкову:

«Здесь играючи женила я князя Никиту Волконского на Голицыне и при сем прилагается его письмо к человеку его, в котором написано, что он вправду женился. И ты оное сошли к нему в дом стороною, чтоб тот человек не дознался, и о том ему ничего сказывать не вели, а отдать так, что будто то письмо прямо от него писано. Да вели кому-нибудь искусно присмотреть, будут ли его люди пить так, как в письме написано...»

Развлекалась русская царица, хохотала до слёз, когда роль невесты играл внук князя Василия Васильевича Голицына князь Михаил Алексеевич — не могла забыть Анна затейку верховников и забавлялась шутовской этой свадьбой с тайной мыслью о мести.

Но теперь, по прошествии шести лет, она решила снова позабавиться, уже по-настоящему женив князя Голицына. Любимая её шутиха, вечно измазанная сажей и особенно тешившая свою хозяйку карлица Буженинова, давно просила приискать ей жениха. Вот и выбрала Анна в мужья ей, калмычке подлого происхождения, но так ей угодившей, князя Голицына, по прозванию Квасник.

Но просто свадьба — это уже было, а Анне хотелось позатейливее да позабористее, и она послала за своим кабинет-министром Волынским: эта умная русская голова должна придумать и нечто особенное, чтобы развеселить и потешить Анну, несколько уже утомлённую упрёками Бирона по поводу несостоявшегося брака Петра с Анной Леопольдовной.

Волынский и впрямь постарался. Он вручил Анне проект ледяного дома, в котором должны были пережить ночь молодые, а также шествие всех народов России: лапландцам и самоедам, калмыкам и украинцам, башкирам и якутам надо было сойтись у престола русского, предстать перед царицей в национальных уборах и показать свои песни и танцы, своих лошадей или оленей, возки, телеги и сани.

Анна крайне обрадовалась: действительно умный человек Волынский, если решил провести эту шутовскую свадьбу так, чтобы и богатство России, и разнообразие народов, в ней проживающих, представить самодержице.

Вот как описал строительство ледяного дома один из очевидцев этой затеи:

«Жестокая стужа, которую в прошлую зиму 1740 года вся Европа чувствовала, произвела такое множество оной материи — льда, что трудолюбивые и тщательные люди приняли от того случай оказать своё искусство надо льдом.

Здесь, в Санкт-Петербурге, художество знатнейшее изо льду произведено было. Ибо мы видели из чистого льду построенный дом, который по правилам новейшей архитектуры расположен, и для изрядного своего виду и редкости достоин был, чтоб по крайней мере так долго стоять, как наши обыкновенные дома, или как чтоб в Сатурна, как в число звёзд, перенесён был.

Потребные к тому материалы Нева-река в довольном числе подавала, и надлежало только такое место выбрать, которое бы сие достопамятное строение способнее нести могло. Оное найдено было в знатнейшей части столицы, и между двумя достопамятными строениями, а именно между Адмиралтейской крепостью и новым зимним домом государыни-императрицы Анны...

Самый чистый лёд наподобие больших квадратных плит разрубали, архитектурными украшениями убирали, циркулем и линейкою размеривали, рычагами одну ледяную плиту на другую клали, а каждый ряд водою поливали, которая тотчас замерзала и вместо крепкого цементу служила.

Чрез краткое время построен был дом длиною в восемь сажен, шириною в две сажени с половиною, а вышиною вместе с кровлею в три сажени. И гораздо великолепнее казался, нежели когда бы он построен был из самого лучшего мрамора, для того, что казался выточен из одного цельного куска...

На каждый день всякому позволено было в сие строение ходить и оное смотреть, но от того произошла было беспрестанная теснота, так что вскоре надлежало там караул поставить, дабы оный при чрезвычайном собрании народа, который туда для смотрения приходил, содержал некоторый порядок...

В самом доме были крыльцо и сени, и покои. В сенях было четыре окна, а в каждом покое по пяти окон, в которых как рамки, так и стёкла из тонкого чистого льду сделаны. Ночью в оных окнах неоднократно много свеч горело, и почти в каждом окне видны были на полотне писанные картины, смешные, причём сияние сквозь окна и стены проницающе преизрядный и весьма удивительный вид показывало...

По правую сторону дома изображён был слон в натуральную величину, на котором тоже ледяной сидел персиянин с чеканом в руке, а подле ещё два персиянина стояли в натуральную величину. Сей слон внутри был пуст и так хитро сделан, что днём воду вышиною на 24 фута пускал, а ночью с великим удивлением всех смотрителей горящую нефть выбрасывал...

Сверх того, слон мог как живой кричать, которой голос человек, в нём потаённый, трубою производил.

На левой стороне дома по обыкновению северных стран строена была баня, и казалось, что из простых брёвен сложена, и которую несколько раз топили, и действительно в ней парились...»

Большая государственная комиссия под руководством самого Волынского занималась приготовлением шутовской свадьбы.

Но нужны были ещё и вирши в честь новобрачных шутов, и Волынский выбрал придворного пиита Тредиаковского.

В своей челобитной, поданной много позже по наущению Бирона, Тредиаковский так описывал своё столкновение с кабинет-министром Волынским:

«Чего 1740 года, февраля 4 дня, то есть в понедельник, ввечеру, в 6 или 7 часов, пришёл ко мне господин кадет Криницын и объявил мне, чтоб я шёл немедленно в Кабинет её императорского величества. Сие объявление хотя меня привело в великий страх, толь наипаче, что время было позднее, однако я ему ответствовал, что тотчас пойду. Тогда, подпоясав шпагу и надев шубу, пошёл с ним тотчас, нимало не отговариваясь, и, сев на извозчика, поехал в великом трепетании, но, видя, что помянутый кадет не в Кабинет меня вёз, то начал спрашивать его учтивым образом, чтоб он мне пожаловал объяснить, куда он меня везёт. На что он ответствовал мне, что он меня везёт не в Кабинет, но на Слоновый двор и то по приказу его превосходительства кабинет-министра Артемия Петровича Волынского, а зачем — не знает.

И услышав сие, обрадовался и говорил помянутому кадету, что он худо со мною поступил, говоря мне, будто надобно мне пойти в Кабинет, и притом называя его ещё мальчиком и таким, который мало в людях бывал, и то для того, что он таким объявлением может человека вскоре жизни лишить или по крайней мере в беспамятство привести.

Кабинет — дело великое и важное, о чём он у меня и прощения просил, однако же сердился на то, что я его мальчиком называл и грозил пожаловаться на меня кабинет-министру, чем я ему сам грозил. Но когда мы прибыли на Слоновый двор, кадет пошёл вперёд, а я за ним, в оную камеру, где маскарад обучался. Куда вшед, постоял я мало и начал жаловаться его превосходительству на помянутого кадета, который меня в великий страх и трепет привёл. Но его превосходительство, не выслушав меня, начал меня бить сам пред всеми толь немилостиво, по обеим щекам и притом всячески браня, что правое ухо моё оглушил, а левый глаз подбил, что он изволил чинить в три или четыре приёма».

Слукавил хитрый пиит. Не упомянул в челобитной, за что изволил бить его Волынский. А битью предшествовал разговор.

   — К свадьбе шутовской вирши напиши, — сухо бросил Артемий Петрович придворному поэту.

   — Я пиит российский, воспеваю государыню, битвы великие, а на шутовскую свадьбу мне стихи писать зазорно, — презрительно и высокомерно ответствовал Тредиаковский.

   — Значит, мне, кабинет-министру, не зазорно свадьбу шутовскую устраивать, государыню потешить, а тебе, писаке, зазорно вирши написать? — повысил голос Волынский.

   — Никогда не стану унижаться этаким образом, — ещё более высокомерно произнёс Тредиаковский.

   — А не зазорно тебе по указке князя Куракина вирши на меня смехотворные изображать? — взъярился Волынский.

Он знал, что сатирические памфлеты, ходившие по рукам петербуржцев, писал по приказу Куракина на него, Волынского, именно Тредиаковский — знакомая рука...

   — Отнюдь не писал, — отпирался пиит, — а вирши на шутов писать не стану и сочинять считаю зазорным.

Тут уж не выдержало сердце Волынского. Он принялся бить Тредиаковского... Побив, отпустил домой, приказав изготовить вирши к назначенному часу.

Тредиаковский не успокоился, и на другое утро побежал к самому герцогу Бирону жаловаться на Волынского и отказываться от унизительного поручения. Да на беду его туда же явился и Волынский. Увидев Тредиаковского, понял, что непослушный пиит не хочет исполнять заказ да ещё смеет жаловаться, и снова начал бить его. Да ещё велел запереть в караулку и дать несколько палочных ударов. И вирши чтоб были готовы...

Избитый Тредиаковский вирши сочинил, сидя под караулом, прочитал их перед всей публикой в маскараде, предварительно надев на себя маску и шутовской наряд. Тем бы дело и кончилось.

Да уж слишком была распотешена императрица, милостиво благодарила Артемия Петровича за доставленное удовольствие — не думала, не гадала, что так необъятна Россия, что столько народов в ней проживает, да все со своими песнями и танцами. Шутовская свадьба удалась на славу, и Бирон понял, что если теперь не подставит ножку Волынскому, то скоро ему самому придётся отойти в сторону от всесильного кабинет-министра.

Выждав некоторое время, чтобы успокоились восторги по случаю блестяще проведённой шутовской свадьбы, явился он к Анне и подал челобитную.

Анна недоумённо подняла на него глаза.

Челобитная была составлена так, что правда в ней искусно перемежалась с ложью, а безделицы выпячены и поданы как государственные преступления.

Бирон напоминал о своих заслугах, жаловался, что есть люди, домогающиеся помрачить их. Волынский ещё в прошлом году старался навести на него подозрение поданным письмом. При тогдашних важных политических делах неприлично было прибавлять её величеству беспокойства, но теперь необходимо чрез надлежащее объяснение обнаружить истину или ложь того письма Волынского, которое, впрочем, должно быть оскорбительно и для высочайшей власти, предлагая великой, умной и мудрой императрице такие наставления, какие могли бы служить разве что малолетним государям. Наконец Волынский не устыдился недавно «обругать побоями» некоего секретаря Академии, Тредиаковского, во дворце, в герцогских покоях, и тем оказал неуважение её величеству, а ему, владетельному герцогу, нанёс чувствительнейшую обиду, уже известную и при иностранных дворах. Заключил свою челобитную Бирон тем, что ежели Волынский «ищет помрачить» других, то не должно быть ему противно, если бы и его собственные дела и департамент были подвергнуты рассмотрению, тем более что на оный много денег употреблено, а ожидаемая польза — как и сама её величество часто изволила упоминать — доныне невелика была, и многие им проекты сочинены, а к действу мало приведено...

Анна прочитала, сразу увидела, что в челобитной безделицы, но не решилась твёрдо опровергнуть мнение Бирона.

   — Сам же говорил, что Волынский — самая умная голова из русских, — осмелилась она ему возразить.

   — Теперь так не думаю, государыня.

Анна покачала головой.

И Бирон понял, что эта минута решает всё — либо ему быть и дальше в милости и благости, либо вся его карьера и близость с императрицей окажутся под ударом. Он бухнулся на колени.

   — Либо ему быть при дворе, либо мне, — твёрдо сказал он, целуя её руку.

Анна удивлённо смотрела на Бирона. Чего ещё не хватает этому курляндцу — самый богатый человек в России, живёт как у Христа за пазухой. Она скорбно вздохнула.

   — Быть по-твоему, — тихо сказала она. — Пусть отрешат Волынского от двора...

Мелькнуло в памяти видение из далёкого прошлого: стоит под заснеженной елью семнадцатилетний мальчишка, и во взгляде его — любовь, преданность и моление. Мелькнуло и пропало: дети, Бирон, вся её жизнь лежали на одной чаше весов, а на другой — один лишь взгляд да заснеженные лапы ели...

Анна велела не принимать ко двору Волынского, но долго ещё колебалась, прежде чем уступила настояниям Бирона отдать кабинет-министра под суд и следствие.

Генерал-адъютант Ушаков передал Волынскому запрещение ездить ко двору. Артемий Петрович понял, что причина — гнев герцога, поехал умилостивить его, но и тут не был принят. Тщетно обращался он к своим покровителям — Миниху, тайному кабинет-секретарю Эйхлеру, генералу Брюсу. Никто не мог позволить себе завести войну с всесильным герцогом Бироном.

И словно пустыня образовалась вокруг опального кабинет-министра: прежние приятели и знакомцы поворачивались к нему спиной, конфиденты[40] не показывались больше в его доме. «Видно, Бог хочет наказать меня за прежние грехи, — думал Волынский, — а дело это служит только предлогом».

А по Петербургу пошли слухи и сплетни — говорили, что Волынский сочинил книгу в наставление государыне, как жить.

Бирон вызвал Андрея Ивановича Ушакова и велел ему приискать дело, по которому можно было бы привлечь Волынского к суду — месть герцога требовала жертвы.

Дело всегда найдётся, было бы желание. И Тайная канцелярия нашла таковое: доложено было Анне о 500 рублях казённых денег, взятых человеком Волынского, Кубанцем, из Конюшенной канцелярии на нужды его хозяина, — дело трёхгодичной давности. Повод нашёлся: секретарь Конюшенной канцелярии Муромцев объявил, что взял деньги по приказу Волынского.

В тот же день к дому Артемия Петровича приставили караул. Никто не мог войти к нему, никто не мог и выйти из дома.

Под давлением Бирона императрица назначила особую комиссию для расследования преступлений Волынского: полных генералов Григория Чернышева, Андрея Ушакова и Александра Румянцева, генерал-поручиков князя Никиту Трубецкого, Михаила Хрущова и князя Василия Репнина, тайных советников Василия Новосильцева и Ивана Неплюева да ещё генерал-майора Петра Шилова. И повелела им собираться и общаться в Итальянском дворце.

В именном указе комиссии Бирон написал, а Анна подписала следующее: