олнце, как и всегда в утренние часы, ударило в стёкла второго яруса окон, расположенных высоко над первым ярусом. Пощекотало сначала губы, яркие, пунцовые, затем взбежало выше, осветив прямой греческий, ещё не принявший взрослой формы нос, потом скользнуло к гладкому белому лбу, и только тогда нежно прошлось под переносицей, перебрав густые тёмные ресницы. И, наконец, остановилось своим резким лучом на веках, уже слегка вздрогнувших от его прикосновения.

Мгла под веками рассеялась, ресницы дрогнули, губы разжались в лёгкой улыбке. Мария чуть было не открыла глаза, яркие, зелёные, но солнце заставило зажмуриться, и она опять ушла во тьму сна. Но бледнели тени её красочного, только что бывшего плотным и резким видения, уходили и растворялись в небытии тени, навеянные сном. Она выпростала из-под плотного шёлкового одеяла худенькую смуглую ручку, откинула край покрывала. Сон оставил её, а солнце вновь звало к дневной суете, играм и забавам.

Мария скатилась к краю матраца, постеленного прямо на пол и едва прикрытого шёлковым покрывалом, распрямила худенькие ножки, расправляя край скомканного одеяла, и, наконец, раскрыла глаза навстречу ослепительной белизне солнечных лучей.

Как всегда по утрам, она сразу подбежала к высоким окнам, забранным наклонными дощечками, чтобы закрыть от нескромных взглядов внутренность помещения, и через полоски, расставленные между дощечками, взглянула вниз. Зрелище это никогда не уставало удивлять её.

Синяя мгла моря, бескрайняя, теряющаяся вдали гладь, где-то там бесконечно далеко соединяющаяся с небом, таким же синим и дымчатым, снова и снова казалась ей просто опрокинутым небом, и она чувствовала, что как будто поднимается над этим полом, застланным пушистыми коврами, и над этими дощечками, заслоняющими прямые солнечные лучи, как будто трепетали за спиной крохотные крылья, неумело и робко пытающиеся взмахнуть и понести её туда, в эту бескрайнюю синь.

Но взгляд упал на фелюги[1], разбросанные по синей бесконечности, на парусники, пришвартованные у грязных тёмных пристаней, на островерхие красные и волнистые крыши соседних домов и дворцов, на пятна зелёных садов, на тёмные закраины гор, ещё не освещённых, но уже сереющих далеко за городом.

И исчезли крылья, пропало ощущение лёгкости, и маленькие детские мысли вернулись к тому, что закончилось вчера вечером и должно было начаться сейчас, нынешним днём. Земная твердь приковала её крохотные ножки, руки держались за оконницу, а взгляд отвернулся от бескрайней сини, отвердел и прошёлся мимоходом по всему помещению харема — женской половины дома, где жила она, где на толстой подушке матраца, брошенного прямо на пол, всё ещё спала её сестра Смарагда, только двумя годами моложе её, а в открытую дверь виднелась плетёная ивовая корзина с совсем уж крохотным младшим братом, появившимся всего несколько месяцев назад.

Мария вздохнула взрослым тяжёлым вздохом. Она была старшей в семье, самой первой среди детей, и ей доставались одни лишь хлопоты и заботы...

Она и не услышала, как подошла к ней мать, красивая рослая и статная гречанка Кассандра, положила руку ей на плечо и грустно сказала:

   — Сегодня ты станешь владеть одним из ключей этого дома...

Мария вопросительно подняла глаза на мать.

   — Вот.

На ладони матери лежал совсем маленький ключ, такой изящный, что Мария даже не увидела чёрного шнурка, продетого в его ушке. Кассандра легко накинула шнурок на шею девочки, и ключик ощутимой тяжестью повис на её шее.

Мария потрогала ключик тёплыми со сна пальчиками. Он был красив, изысканно переплетён серебряными нитями, но рядом с крохотным золотым крестиком на груди казался топорным и грубым.

   — Меропа, — позвала Кассандра, и в дверь неслышно скользнула рабыня, невольница, тоже гречанка, уже тяжело раздавшаяся в плечах и животе.

Сколько себя помнила Мария, Меропа всегда убирала детские комнаты, ловко уворачивала толстые матрацы, втискивая их в широченные пасти чёрных шкафов, во множестве стоявших в комнате.

   — Теперь твоя хозяйка — Мария, — просто сказала Кассандра Меропе. — А ты, Мария, будешь следить, как убирается харем и как хранятся наши ложа.

Мария опять вопросительно взглянула на мать.

   — Будешь открывать и закрывать шкафы, следить за тем, как работает Меропа, а вечером скажешь мне обо всём, что происходит...

Мария давно знала, куда складывает Меропа матрацы после сна. Она подбежала к большому широкому шкафу, всунула ключ в отороченное серебряной же вязью отверстие и с огромным удовольствием щёлкнула ключом. Серебряная ручка большого отделения, самого нижнего, легко потянулась за рукой Марии. Дверца распахнулась, и голову Марии мгновенно окружило целое облако маленьких мушек, беспорядочно и слепо тыкающихся ей в глаза, нос, лоб.

Она вскрикнула и попыталась защититься от этой тучи моли, махала руками, разгоняла это надоедливое облако, но крохотные белые мушки были проворнее её рук. Тогда она закрыла глаза, хлопнула руками по лицу и так и застыла в ожидании, когда мать и Меропа придут ей на помощь.

Но они не спешили. Сжавшись в ужасе перед нападением тучи моли, Мария закричала:

   — Убейте их, их тут целые полчища!

   — Кого, Мария? — спокойно спросила Кассандра.

   — Эту моль, эту моль! — кричала Мария.

   — Я не вижу ни одной, — также спокойно ответила ей Кассандра.

Мария выглянула одним глазом из-под прикрывшей лицо ладони... Мушек действительно не было. Мария боязливо отодвинула ладошки от лица.

   — Там, в шкафу, всегда лежат нафталинные шарики, — почтительно сказала по-гречески Меропа, — и не должно быть моли...

   — Проверь, Меропа, — распорядилась Кассандра, — а ты, Мария, приведи себя в порядок, оденься. Сегодня трудный день, день твоего рождения, а это значит, что теперь ты стала совсем взрослой, но прежде проследи, чтобы Меропа сделала всё, как нужно...

И Мария послушно постаралась выполнить всё, что наказала мать; она внимательно смотрела, как встряхивала Меропа матрац, как тщательно складывала шёлковые покрывала и туго скатывала одеяла. Пройдясь сырой тряпкой по тёмной внутренности шкафа, она аккуратно сложила все спальные принадлежности и обернулась к Марии.

Тогда и Марии пришлось выполнить свою работу: она тихонько прикрыла дверцу шкафа, снова вставила ключ на тонком шнуре, висевший на её шее, в блистающее серебряной вязью отверстие и защёлкнула замок.

Кассандра молча наблюдала за действиями Марии.

В комнату вошла ещё одна рабыня, Аргира, молодиц мулатка с оливково-смуглым лицом, и склонилась над маленькой Смарагдой, всё ещё дремавшей на своём брошенном прямо на пол матраце.

   — Не буди её, — тихонько промолвила Кассандра, — пусть ещё поспит, у неё сладкие сны...

Мулатка неслышно исчезла.

И тут хлопнула внутренняя дверь, ведущая в селямлик — мужскую половину дома. Мария редко видела, чтобы эта дверь открывалась: она всегда была заперта изнутри. В вишнёвом бархатном халате, в узконосых изогнутых турецких туфлях и красной феске[2] на густых чёрных кудрях появился её кумир, её бог, её родитель, Кантемир-бей, как называли его турки, и отец, как называла его сама Мария.

Он сразу внёс в комнату вихрь, суматоху, беспорядок. Схватил Марию, подбросил её вверх, отчего у девочки упало и радостно заныло сердце, потом прижал её к груди, расцеловал лицо. Сладкий запах табака, кофе и особый мужской запах так и хлынул в жадно вдыхавшие его ноздри Марии. Она прижалась носом к воротнику бархатного халата отца, запуталась пальцами в чёрной бороде, и волна любви и нежности затопила её.

   — Я принёс тебе куклу.

Отец поставил дочку на ноги и сунул ей в руки нечто совершенно особенное. То не была турчанка в шальварах и прозрачном покрывале на голове, которые она привыкла получать в подарок, то была розовая кукла в пышных блестящих юбках, в настоящих кожаных башмачках, с белыми, кольцами стекавшими по плечам кудрями, в чудесной белой кружевной кофточке.

То было чудо — Мария до сих пор ещё не видела европейских кукол.

— Это твой крестный отец, Пётр Андреевич, привёз тебе эту куклу из России, — сказал Дмитрий Кантемир дочери. — Сегодня ты покажешься ему в моём селямлике и скажешь слова благодарности.

Кассандра молча взглянула на мужа.

И он прочёл в этом взгляде всё — это не было в обычае у турков, а жили они по турецким обычаям, хоть и в греческом квартале Фонар. Никогда, от рождения до замужества, турецкая женщина не показывалась никому из мужчин с открытым лицом, только отец мог видеть её лицо.

Но Дмитрий ласково улыбнулся Кассандре: что ж, мог и он хотя бы раз нарушить турецкие обычаи, тем более что в России, как говорил Толстой, все женщины ходили с открытыми лицами и свободно общались с мужчинами, даже разговаривали с ними.

Кассандра только осуждающе покачала головой, но спорить не стала, её взгляда было достаточно Дмитрию, чтобы понять жену. И он виновато ретировался, захлопнув дверь селямлика и задвинув засов...

Мария даже внимания не обратила на то, что отец ушёл, что мать недовольно поджала губы, разглядывая игрушку в руках старшей дочери. Должно быть, кукла стоила целое состояние. Выточенные из слоновой кости её голова, ручки и ножки отливали блеском живого тела, ярко расписанные глаза голубели на этом матовом фоне, а пунцовые губы словно бы и не были нарисованы, а пульсировали настоящей кровью.

Почти в локоть ростом, кукла, одетая в парчовые пышные юбки, с кокетливыми жемчужинами ожерелья на тоненькой, отполированной шейке, являла собой такую непревзойдённую и невиданную в здешних местах красоту, что даже Кассандра позавидовала дочери: она, Кассандра, в детстве не играла такими куклами, хотя отец её был господарем Валахии, и нельзя сказать, чтобы достаток в семье был небольшим. Построил же отец, Шербан Кантакузин, этот дворец для неё и Дмитрия здесь, в Стамбуле, где они жили уже много лет, и Кассандра надеялась, что и всю жизнь проведут они в этом удивительном, таком разнохарактерном и таком счастливом для неё месте. Она с самого детства знала, что мужем её станет сын господаря Молдавии Дмитрий Кантемир, они были обручены ещё в самом раннем возрасте. Конечно, тут примешивались и политические интересы: мечтал Шербан, отец Кассандры, объединить эти два крохотных княжества — Молдавию и Валахию — в единое целое, тем более что и народы обоих княжеств говорили на одном и том же языке, и обычаи были во всём схожи, и традиции одни и те же, и религия оставалась православной как в Молдавии, так и в Валахии.

И потому Шербан сделал всё, чтобы сын Константина Кантемира, восемь лет правившего Молдавией по фирману[3] турецкого султана, оставил наследником короны Дмитрия, с которым была помолвлена его дочь.

Но так не сложилось. Брынковяны, родственники Кантакузинов, воспротивились: им самим очень уж хотелось сесть на этот объединённый трон, и хоть и объявил Константин перед смертью, что оставляет Молдавию в наследство Дмитрию, и даже заставил боярскую раду поклясться в верности молодому второму, а не старшему сыну, да забежали Брынковяны вперёд, дали взятки кому следует в Стамбуле, и султан не утвердил Дмитрия на престоле Молдавии...

Всё это пронеслось в голове Кассандры, пока она с лёгкой грустью и умилением глядела на то, как несмело трогает Мария белокурые кудри куклы, как тихонько поглаживает искусно выточенные пальчики, как поднимает пышные юбки и проводит всей ладошкой по шальварам под юбками, как прижимает куклу к груди, не смея поверить, что это чудо — её, что она может сделать с этой не то игрушкой, не то живой женщиной всё, что захочет.

Кукла была чудо, и, конечно же, стоило самой Марии сердечно поблагодарить Петра Андреевича, не столь уж частого, но самого дорогого гостя в их доме. Каждый раз, как приходил Пётр Андреевич, он приносил в подарок удивительные вещи, и не взрослым, а детям — тосковал посол России по своим детям, давно выросшим и оставшимся на его далёкой родине...

Но Кассандра строго велела Марии:

   — Оставь свою игрушку, собирайся, как я тебе сказала. Мы поедем в баню...

Мария судорожно прижала куклу к сердцу и подняла на Кассандру такие умоляющие глаза, что та смилостивилась:

   — Можешь взять её с собой, но береги: это очень дорогая кукла.

И Мария бросилась матери на шею, целовала её руки и щёки, и румянец необыкновенной радости и счастья вспыхнул на её чистом смуглом личике.

Она даже не заметила, как они с матерью вышли на большой, мощённый крупным булыжником двор харема. Маленькая калитка соединяла этот двор с другим, более просторным — двором селямлика. Туда можно было проехать через огромные ворота и доехать до самого бинек-таши — маленького мраморного крыльца, с которого очень удобно садиться на любую верховую лошадь. Но Мария почти не бывала во дворе селямлика, располагавшегося под большой залой второго этажа. Здесь же, в помещении харема, двор был поуже, почище, и сквозь крупные камни пробивалась кудрявая поросль травы, так что казалось, весь двор покрыт квадратным ковром, расчерченным зелёным и серым.

Мария очень любила бегать во дворе, особенно если ей позволяли плескаться в бассейне посреди него. Это сегодня ей было не до фонтана, как всегда пускающего в самое небо тоненькую струйку воды, разбивающуюся на тысячи алмазных искр. Сегодня она даже не видела, как подкатила к бинек-таши лёгкая коляска, в которую были запряжены два буланых стройных коня, не видела, как на запятках устроились две невольницы с большими мешками в руках — всё необходимое в общественной бане.

Мария только покорно и слепо следовала за Кассандрой, устроившейся на мягком кожаном сиденье коляски и втащившей дочь вслед за собой. Она не сводила глаз со своего сокровища, трепетно оглаживала парадную робу красавицы, едва касалась пальцами её ярких голубых глаз и пунцовых пухлых губ. Под пальцами чувствовалась плотная и тёплая слоновая кость, и девочке чудилось, что живое тело куклы трепещет, дышит под её лёгкими прикосновениями.

Мария ничего не видела всё время, пока они ехали по улицам города, то широким, ограниченным высокими глиняными стенами, то узеньким — едва разъехаться двум экипажам — под высокими консолями вторых этажей домов, выступающих над первыми ярусами. Она ничего не видела и не слышала, ни до чего ей не было дела: в её руках была такая кукла, которой могли бы позавидовать девочки даже старше её возрастом — никогда никто не имел такую красавицу...

Но пока коляска немилосердно тряслась на крупных булыжниках или мягко катилась по пыльной траве улиц, Мария сделала удивительное открытие. Она взяла куклу под своё прозрачное покрывало, окутывающее голову, и потрогала ручки и ножки куклы. И вдруг поразилась: слегка согнутые в локтях руки куклы легко отодвигались назад и вперёд и могли даже подниматься над плечами, а согнув ноги, Мария могла усадить куклу на свои колени, на свой красный с золотой каймой далматик[4], и тогда красавица казалась королевой, восседающей на золотом троне...

Она так погрузилась в изучение и созерцание своего бесценного сокровища, что только сокрушённо вздохнула, когда мать взяла её за руку, а невольницы подхватили, чтобы высадить из экипажа.

Но и тут, прижав куклу к груди, Мария почти не видела того, что окружало её. А ведь это был её первый выход на большие люди, потому что в общественных банях богатые горожанки иногда проводили целые дни, запасшись едой, одеждой, большими кувшинами шербета. Здесь женщины обменивались новостями, сплетничали, кичились друг перед другом своими нарядами и уборами — словом, вели себя так, как и во все времена вели себя женщины.

Мария ещё никогда не бывала в общественной бане. В их дворе была своя, достаточно просторная и хорошо оборудованная баня, дважды в неделю её хорошо топили, и тогда вся семья принимала душ, натиралась благовонными маслами. Но домашние бани строились не с таким размахом, как общественные, и турецкие женщины предпочитали посещать общественные, где можно было пообщаться с другими горожанками.

Двойные эти бани состояли из двух совершенно одинаковых частей — одна из половин была женской, вторая — мужской. Они не сообщались между собой, в женской половине все слуги и банщицы были женщинами, а в мужской горожан обслуживали евнухи.

Каждая половина общественной бани делилась на три равные части, и назывались они всё ещё по-византийски, по-древнему — аподитерий, тепидарий и кальдарий. Эти части соединялись между собой особыми дверями, а сами отделения напоминали роскошные дворцы, облицованные разными породами мрамора.

Когда Мария с матерью и двумя невольницами, нёсшими за ними большие бохча — особого рода мешки с мылом и простынями, — вступила под своды аподитерия, она забыла о своей дорогой кукле. Квадратное здание заканчивалось высоким сводом, затейливо устроенном из кирпичей. Круглый свод пропускал немного света, промежутки между перекрытиями были застеклены витражами. Игра света, разноцветные блики, падающие на мраморный белый пол, заставили Марию замереть от восторга. Высоченный свод, сквозь который проливался этот необычный свет, побудил её поднять голову кверху и задержать взгляд на необыкновенном куполе.

Только позже, налюбовавшись игрой разноцветных бликов, увидела Мария каменное, облицованное розоватым мрамором возвышение, идущее вдоль стен аподитерия. В самом центре помещения плескалась вода в бассейне, выложенном голубыми мраморными плитами. А в его середине била вверх тоненькая струйка воды, падающая в большие мраморные чаши. У самого основания струи чаши были вогнутые, с бороздчатыми краями, словно бы морские раковины, и полны воды, с них она сбегала в чаши, тоже мраморные, но меньшего размера, а у самого бассейна они и вовсе становились крохотными. Это удивительное сооружение приковало взгляд Марии: в их доме тоже был бассейн, но такой красоты мраморных чаш, похожих на гигантские жилища морских моллюсков, там не было. И она мысленно возблагодарила свою мать, что в этот памятный день взяла её с собой в это очаровательное жилище удивительного света и чудесной воды.

Каскад воды, удивительный водопад надолго привлёк к себе внимание Марии. Но её слух уловил вдруг странное чириканье, пение птиц, и она завертела головой, пытаясь увидеть источник этого прекрасного пения. Высоко над головой по стенам были развешаны клетки с канарейками, и их неумолчный щебет, рулады и трели висели в воздухе плотным рассыпчатым гудом.

Конечно же, клетки были ажурные, деревянные, птицы прыгали и пели, но каждая из клеток была усеяна голубыми крупными бусинами. Они окружали птиц, и это сочетание розовых мраморных стен, ажурных деревянных клеток и голубых бус создавало неповторимое ощущение весёлого праздника света и шума. Мария уже знала, что голубые бусы, особенно бирюза, тем более молодая, светло-лазурная, почитаются в её родном городе: турки, а затем и все женщины других национальностей признавали за бирюзой ценные свойства — быть талисманом от дурного глаза. Потому даже здесь, в бане, были развешаны такие бусы — бонджук.

Разглядела Мария и маленькие цветные стеклянные колпачки, которыми были покрыты отверстия в куполе. Это от них, этих стеклянных колпачков, шёл в аподитерий неземной, не слишком бьющий в глаза, но такой разный свет.

Широкие деревянные диваны, идущие вдоль стен, перемежались большими шкафами, а на деревянных брусьях висели огромные простыни самых разнообразных цветов, от небесно-голубого до ярко-красного. Но туда, к диванам и шкафам, надо было подняться по нескольким широченным мраморным ступеням, так что бассейн с мраморными чашами и струёй воды оставался внизу, лишь бьющая вверх струйка воды доходила до основания каменной балюстрады, где пришедшим предстояло раздеться.

Народу в первом отделении бани было немного, вошла только толстая бесформенная женщина, как будто турчанка, покрытая тонким покрывалом с самой макушки головы до пола. Вместе с нею вбежали и две девочки, тоже хорошо укрытые покрывалами.

Видимо, и девочки, и мать-турчанка уже хорошо знали это место, потому и не задержались, как Мария с Кассандрой, у фонтана, а сразу пролетели на каменную балюстраду. Но Мария уловила острые взгляды из-под прозрачных покрывал двух этих девочек и крепко прижала к себе своё сокровище — драгоценную куклу.

Турчанка и девочки уже разделись, когда Мария с матерью и невольницами взошли на возвышение и прошли к дальнему краю диванов, отполированных так, что поверхность их слепила глаза.

Девочки с турчанкой уже набросили на себя широкие разноцветные простыни, всунули ноги в деревянные башмаки, но их чёрные глаза пристально следили за Марией. Недоброе предчувствие кольнуло маленькое сердце Марии. Она перестала обращать внимание на удивительную обстановку незнакомого ей места и ещё крепче прижала куклу к груди.

Но турчанка с девочками уже пошли в другое отделение, не дав себе труда как следует притерпеться к влажной и тёплой атмосфере первого отделения бани.

Мария с матерью и невольницами не торопились. Они заняли широкое пространство, отгороженное невысокими деревянными перегородками от остальной части галереи. Здесь был небольшой камелёк, и невольницы сразу принялись за приготовление крепкого кофе, который так любила Кассандра, и разложили на деревянных диванах еду. В соуклук, следующее, ещё более тёплое отделение, где уже надо было непосредственно мыться, они не спешили. Можно было поставить босые ноги на мраморный пол — трубы под полом постоянно нагревали его, и было приятно ощущать это лёгкое тепло.

Мария посадила свою куклу в самый тёмный и далёкий уголок шкафа, но то и дело порывалась взглянуть на неё. Ворох одежды закрыл куклу, и лишь тут Мария целиком отдалась ощущениям такого необычного сегодняшнего дня.

После кофе и шербета Кассандра наконец поднялась и прошла в следующую, тоже выложенную мрамором, но более тёплую залу. Здесь слабый свет тоже падал через стеклянные колпачки на отверстиях в высоком круглом куполе. Но свет здесь не был таким разным, и розовые стены тепидария, или соуклука, лишь отсвечивали в этом слабом мерцании.

Кассандра захватила с собой и пештемал — яркие цветные простыни бани для обтирания, невольницы принесли и свои, захваченные из дома, и здесь началось ответственное мытье всего тела. Тут, на деревянных же диванах, уже были приготовлены постели, чтобы можно было не только мыться струями горячей воды из бронзовых кранов в стенах соуклук, но и вволю понежиться на ярких пештемал.

И лишь после хорошего мытья прошли они все в самую жаркую залу бани — кальдарий. Здесь было так жарко, что Марии сразу захотелось обратно, в прохладную залу с фонтаном, освежавшим воздух. Она уже не разглядывала высокий купол, тоже прикрытый крошечными стеклянными колпачками, небольшие кабины, отгороженные в разных частях огромной залы, предназначенные для особо богатых и важных женщин. Она уже перестала обращать внимание на девочек и женщин всех возрастов, снующих по зале, и думала только о том, чтобы вернуться домой.

Но старая турчанка, до плеч закутанная в яркий пештемал, взяла тельце Марии так, словно это был просто сноп или кукла, бросила на деревянную лежанку и принялась втирать в неё благовонные масла, взбивать в большой розовой мраморной чаше мускусное мыло, и скоро истома охватила Марию.

Так дышало и жило всё её небольшое ещё тело, как будто горячая волна необычайной энергии вливалась в неё. Кожа становилась гладкой и упругой, каждая клеточка словно жила своей отдельной жизнью. Никогда ещё не испытывала Мария такого удовольствия, хотя баня в её собственном доме не была для неё редкостью.

Но едва она сошла с возвышения, на котором лежала под руками старой громоздкой турчанки, а Кассандра заняла её место, как уловила резкий холод в своём сердце. Она ещё машинально подставила голову, на которую одна из невольниц водрузила крохотный тюрбан, всунула ноги в деревянные башмаки, и плечи ощутили прикосновение мягкой ткани пештемал, и глаза её уже увидели то, чего она страшилась увидеть больше всего на свете: две девочки-турчанки рвали её куклу одна у другой.

Мария ещё ничего не успела сказать или крикнуть, а ноги уже принесли её к девочкам, руки схватили сокровище и дёрнули к себе.

Девчонки от неожиданности опешили, их пальцы разжались, но уже в следующее мгновение они вцепились в куклу с новой и неожиданной силой. Но Мария мёртвой хваткой держала куклу, и девчонки рванули за руки и ноги это изделие из слоновой кости, и, слабо треснув, ручки и ножки куклы остались в их руках.

И лишь тогда закричала, зарыдала, завыла в голос Мария. Этот пронзительный крик так прорезал душный воздух самой жаркой залы, что Кассандра не помня себя слетела с галбек-таши, или камень-пуп, как его называли, пролетела через весь кальдарий и увидела свою дочку в слезах.

Девчонки-турчанки как будто испарились. А в руках у Марии лежала мокрая неузнаваемая кукла, оторванные ручки и ножки её валялись на мраморном полу.

Мария опустилась на пол, и горькие, самые горькие в её жизни слёзы полились у неё нескончаемым потоком. Она кричала так, как будто у неё отняли самое дорогое, она прижимала обезображенное короткое тельце куклы к голой груди — пештемал давно слетел с её плеч, — и слёзы падали и падали на оторванные руки и ноги куклы, лежавшие у её деревянных башмаков.

С трудом подняли Марию невольницы и Кассандра, унесли её в первое отделение бани, положили на приготовленную постель и начали утешать.

Но Мария была безутешна. Мало того, что парчовые юбки куклы теперь вымокли и сморщились, мало того, что её чудесная белоснежная кофточка была заляпана грязью и мылом, — пустые рукава кофточки ясно давали понять, что куклы больше нет.

Но Мария никак не хотела смириться с этим.

Она рыдала и рыдала, прижимая куклу к груди с таким отчаянием и с такой любовью, как будто эта кукла могла снова стать такой же красавицей, какой была.

Какой бассейн, какая козья рукавица для массажа, какие благовонные масла, если девочка рыдала и рыдала, а после вдруг впала в беспамятство. Кассандра на руках внесла её в аподитерий, невольницы принялись хлопотать возле бесчувственного тела, прибежали служительницы бани, и Кассандра велела вынести Марию на воздух, приняла её в коляску, и все долгие приготовления к бане остались без успеха.

Дома Кассандра сразу же позвала к Марии врача, их домашнего лекаря, который пользовал всех её детей и самих господ, но девочка долго не приходила в себя, и лихорадка сморила её так, что Кассандра стала опасаться за свою старшую.

Молодой грек Поликала долго слушал пульс девочки, прикладывал ухо к сердцу и только качал курчавой лохматой головой. Жар, перемежающаяся лихорадка, но сильно беспокоили его лишь эти долгие провалы в беспамятство. Нюхательные соли помогали мало: девочка приходила в себя, долго водила бессмысленным взглядом по сторонам, не узнавала даже мать и снова проваливалась в беспамятство...

Кассандра неотлучно сидела возле постели Марии, на этот раз постланной на низеньких софах, идущих вдоль всех стен комнаты, приставила к софе трёхногий низенький столик, за которым Мария обычно завтракала, и, сдерживая слёзы, отходила к широким окнам, только чтобы отвлечься взглядом от пылающего лица дочери.

Невольницы жались к стенам, готовые по первому слову бежать, выполнить любую просьбу — в доме Марию любили все за её разумность и доброту.

Забежал из селямлика и отец — Дмитрий Кантемир. В гости к нему, как и обещал, заехал Пётр Андреевич Толстой, посол России в Стамбуле, давний друг семьи и крестный отец Марии. И он, уже пожилой и громоздкий человек, сильно забеспокоился, найдя в день именин такую обстановку в доме, предлагал свою помощь и всё допытывался, отчего произошла эта внезапная болезнь.

Отец тоже посидел у ложа Марии, потрогал её пылающий лоб, и слово за слово выяснил, почему так внезапно и остро заболела девочка.

Он забрал куклу с оторванными ручками и ножками, вышел к себе через коридор, соединяющий селямлик с харемом на уровне второго этажа, и, горестно покачивая головой, прошёл в просторную залу, где Пётр Андреевич уже сидел за трёхногим низким столиком, по-турецки подвернув под себя ноги, и пил крепчайший кофе. Возле него стояло наргиле[5] с душистым табаком, и Пётр Андреевич время от времени прикладывался к мундштуку из слоновой кости, вдыхая сладостный дым крепчайшего табака, смешанного с душистыми травами.

Дмитрий обессиленно бросился на диван и горестно сказал:

   — Прости, дорогой друг Пётр Андреевич, но твой подарок вот во что превратился. Мария не пережила этого удара, слишком, видно, по сердцу пришлась ей эта кукла...

Пётр Андреевич только покачал головой. Вид у его подарка был действительно самый жалкий.

Но он оживился, взял куклу, снял с неё намокшие тряпки, обнаружил на её спине углубление, попросил у Кантемира иголку, куски резинки, ножницы и весело произнёс:

   — Была бы это беда!

Кантемир с изумлением наблюдал, как ловко орудовал Пётр Андреевич иглой, как протягивал сквозь куски слоновой кости куски резинки, что-то обрезал, что-то подшивал, что-то подтягивал, и скоро кукла была с руками и ногами, хоть пока ещё и голая.

   — А уж платье мы ей соорудим самое замечательное, — опять весело проговорил Пётр Андреевич, и снова замелькали в его руках лоскуты бархата, кружевные кусочки и ленточки.

Всё это принёс Дмитрий, который вновь появился в хареме, порывшись в шкафах с платьем.

   — Откуда у вас это умение? — с удивлением спросил Кантемир. — Ведь вам не приходилось работать ни швеёй, ни мастером, посол такой страны не должен как будто обладать подобным умением?

   — Разве я всегда был послом? — засмеялся Толстой. — Покидало меня по свету, а странствия развивают в человеке умение приспосабливаться ко всему. Пришлось мне, человеку, уже поставившему детей на ноги, в пятьдесят два года пойти в подмастерья, в ученики. А что было делать? Не напросись я у Петра Алексеевича в волонтёры на морской флот, теперь бы уже щеголял без головы...

Кантемир во все глаза глядел на старого, толстого, гладко бритого человека.

   — Да, грешен я был перед батюшкой Петром Алексеевичем, участвовал в Стрелецком бунте, помогал его сестрице Софьюшке, дай Бог ей царствие небесное. Кое-как выкарабкался из самой острины да и бухнулся царю-батюшке Петру Алексеевичу в ноги: пошли-де, государь, меня волонтёром в Италию, хочу-де морскую науку изучить до тонкости. Царю понравилось это. Отправлял он тогда за границу несмышлёнышей, чтобы познали науку навигацкую да перенесли её на русский флот, которого тогда ещё и вовсе не было. Но то мальчишки, вьюноши, а тут с седой бородой. Я, правда, тогда же бороду сбрил, кафтан нацепил немецкий. Много ли надо человеку — два-три слова да поступок какой-никакой, вот и выйдет, как сам желаешь...

   — И вы пошли волонтёром в навигацкую школу?

   — А куда же денешься? Либо голова в кустах, либо на мачты. — Толстой оживился, весь уйдя в воспоминания. — С моим-то пузом да на мачты лезть — каково это? А спустил пузишко, полазавши. Но зато где только не побывал, узнал все обычаи итальянские, вот и язык выучил, да лекции слушал, да науку морскую изучил в тонкости. Полазил по Европе, приобвык к другим языкам и к другим обычаям, понял батюшку Петра Алексеевича: хочет и он, чтобы в России всё стало как в немецких да французских землях, а наши бояре сильно туги на подъём, их лишь силой можно заставить бороды сбрить да рукава засучить.

Дмитрий долго смотрел на куклу, заново восстановленную, красивую и равнодушную.

   — Ты пойди, пойди, — ласково сказал Толстой, — может, девица увидит куклу, да и обойдётся всё...

И Дмитрий снова оставил Толстого в одиночестве наслаждаться кофе, чубуком и шербетом. Слуги неслышно сменяли чашки, вносили оловянные блюда, ставили их на крохотный столик и так же неслышно исчезали.

А пока Кантемир отсутствовал, Пётр Андреевич погрузился в сладостные воспоминания. Ещё в 1665 году был он при своём отце, Андрее Васильевиче, который служил князю Василию Васильевичу Голицыну. В Чернигове участвовал он вместе с отцом в осаде города, где под пулями провёл тридцать три недели. Чигиринские походы, столь неудачные для князя Голицына, тоже были печальными страницами в биографии Толстого. Двадцати шести лет он потерял отца и был назначен стольником при дворе Натальи Кирилловны Нарышкиной, матери Петра, а потом тем же стольником при дворе хворого царя Фёдора Алексеевича, старшего брата Петра по отцу. Но царская служба не принесла Петру Андреевичу ничего — ни поместий, ни вотчин, ни единого двора, как говаривал он впоследствии, ни единой четверти... Однако Стрелецкий бунт 1682 года Пётр Андреевич обходил в своих воспоминаниях: уж больно тяжёлым выдался этот год для него. В самом конце апреля этого года умер болезненный царь Фёдор, и, конечно же, при дворе начались свары, кому достанется российский трон. Милославские, родственники первой жены царя Алексея Михайловича, отца Петра, хотели видеть царём болезненного Ивана: дескать, он от первого брака, за ним и первенство. Но Нарышкины, родственники второй жены, Натальи Кирилловны, не могли с этим смириться и выставляли Петра, тогда десятилетнего, указывая на то, что Иван скудоумен, косноязычен и подслеповат. Примирились на том, что будут два царя, для них даже изготовили двухместный трон, а править станет их сестра Софья.

В этой борьбе взывали к стрельцам, пользовавшимся тогда неограниченной свободой, обе стороны. Но Милославские оказались ловчее — распустили слухи, что царя Ивана извели Нарышкины, и стрельцы с барабанным боем и развёрнутыми знамёнами пошли на Кремль, чтобы расправиться с неугодными Нарышкиными. Их тоже извели, многих бояр при дворе Нарышкиных приняли прямо на пики. Едва спасся и сам Пётр.

Пётр Андреевич был в то время адъютантом генерала Милославского, первого зачинщика бунта стрельцов. А был он им потому, что приходился племянником Милославскому и по приказу своего генерала распространял среди стрельцов слухи о смерти царя Ивана. Его и тогда уже называли шарпёнком[6], ибо великого ума и пронырства был...

После бунта загнали Толстого в Великий Устюг воеводой, подальше от двора и интриг. Тут-то он и познакомился с Петром, когда тот приехал в Архангельск строить свои первые корабли. В 1697 году, уже будучи дедом, вызвался он «волонтерить навигацкую науку»...

И снова нахлынули воспоминания на Петра Андреевича. Припомнилось путешествие по Европе. В какой бы стране он ни был, куда бы ни забрасывала его судьба, везде находились люди, готовые ему помочь, показать, рассказать — он умел привлекать к себе людей не только своей любознательностью, обаянием, но и достоинством, с которым всегда держал себя.

В Берне и Неаполе, Венеции и Риме были у него друзья, верившие ему на слово, и он мог пользоваться кредитом, оставляя в залог лишь заёмные письма, по которым потом расплачивался в России. Даже мальтийским рыцарям друзья рекомендовали Толстого как достойнейшего человека. И даже здесь, в Стамбуле, нашлись у него друзья и сберегатели. Здесь, в этом замкнутом пространстве турецкого города, когда не дозволялось русскому послу никуда выходить без разрешения визиря или другого какого чиновника турецкого двора, Толстой всё-таки бывал во многих частных домах и умудрялся выведывать такие секреты, которые не разглашались даже в самом диване — совете при султане...

И мысли Толстого снова вернулись к тому, что должно было ему сделать — уберечь Россию от нападения крымского хана, состоявшего под эгидой Турции, которая направляла его туда, где им нужно было разжечь огонь...

Толстой вздохнул и отпил крепчайшего кофе — не признают турки ни горячительных напитков, ни даже слабой спиртовой наливки. Только и есть у них для подъёма духа что этот надоевший ему кофе, от которого у него лишь колотилось сердце да вздувались жилы на руках и ногах.

А Кантемир тихонько прошёл в комнату дочери. Всё ещё был тут грек Поликала, всё так же сидела у ложа дочери Кассандра, и всё так же пылало лицо Марии.

Дмитрий тихонько поставил на столик возле самого ложа Марии куклу, исправленную Толстым, и бросил взгляд на Кассандру. Она увидела куклу, и в её зеленовато-серых глазах зажглась искра радости: может быть, увидев куклу целой и невредимой, Мария обрадуется и пройдёт её лихорадка, исчезнут её беспамятство и жар.

Поликала дал девочке понюхать соли, и Мария с трудом открыла мутные от жара глаза.

   — Посмотри, дочка, — тихо и ласково сказала Кассандра, — твоя кукла жива, здорова и невредима.

Мария слегка повернула голову к столику и увидела нарядную, обряженную в атлас, шёлк, бархат и кружева куклу. Но никакого чувства не проявилось на её пылающем лице. Она смотрела на куклу, как будто в пустоту, как будто не замечала эту живую слоновую кость, яркий наряд, широко распахнутые голубые глаза и просохшие белокурые кудри.

Она всё ещё была во власти своих кошмаров, всё ещё казалось ей, что отрывают руки и ноги у живых людей, и льётся кровь, и трещат кости, и падают заживо разорванные люди на мраморный красивый пол, и растекаются по нему, пятная мраморные плиты, потоки ярко-красной человеческой крови. И потому не видела она ни лица куклы, ни её наряда — кошмары держали её в своей власти.

Кассандра подняла глаза на мужа и горестно вздохнула: нет, даже эта весёлая нарядная кукла не смогла вывести Марию из её лихорадочного состояния...

   — Теперь ей нужен покой, горячее питьё и заботливая рука, — покачал кудлатой головой грек Поликала и встал от ложа Марии. — Я больше ничем не могу помочь...

Глаза Кассандры наполнились слезами.

   — Бог даст, всё обойдётся, — шепнул Дмитрий жене, — всё будет хорошо...

А про себя он думал, что день рождения дочери закончился так горестно и что подумает Пётр Андреевич Толстой об их заболевшей дочери. Он, Дмитрий, так хотел показать послу России, какая красавица у него жена и как великолепна его дочка в этот торжественный день, хотел вместе с Толстым послушать её пение турецкого марша, недавно сочинённого им. А теперь Толстой решит, что он, Кантемир, во всём придерживается турецких обычаев, и может даже не поверить, что девочка так тяжело заболела, что ни его жена, ни сама Мария не смогут выйти к гостю, — он уже давно наслушался рассказов Толстого о том, что все европейские женщины ходят с открытыми лицами, что в России теперь женщины сидят за одним столом с мужчинами, пьют и едят вместе с ними и даже танцуют в ассамблеях, как завёл царь российский.

И не потому, что они нескромны, а просто потому, что таковы обычаи и порядки при дворе, хоть и сохранились до сих пор в России две половины дома, как и в Турции, — мужская и женская. Но свободно ходят они из одной половины дома в другую, и нет надзирающего с ключом за запертой дверью харема. Разные страны, разные обычаи...

Мария проболела очень долго. И даже тогда, когда уже прошёл жар и лихорадка оставила её похудевшее тело и она стала способна сидеть на широкой софе и даже подходить к окнам и глядеть на проходящих внизу людей, она не обращала никакого внимания на свою нарядную куклу. Её просто не существовало для Марии — она была в другой жизни, она была сломана, убита, и никогда Мария не приближалась к кукле, не брала её на руки и равнодушно следила, как её младшая сестрёнка Смарагда таскала куклу за волосы и махала над головой всем её тельцем из слоновой кости или тащила её по ковру и прижимала к сердцу. Болезнь словно вытравила память о ней, и теперь это была просто вещь, которая всё время сидела на шкафу или на этажерке, рядом с головными покрывалами, либо валялась на полу, брошенная Смарагдой...

Кассандра внимательно наблюдала за дочерью: после болезни Мария вытянулась, похудела, и в глазах её уже не было прежней весёлой задоринки, что так отличала старшую девочку в семье Кантемиров. Она как будто сразу повзрослела, теперь её не интересовали игрушки и куклы, она старательно выполняла свои обязанности по дому, и только туча моли, которую она старательно отгоняла от своего лица, эту выдуманную крохотную мушку, ещё напоминала об её возрасте до болезни.

Теперь у неё были всё более сложные дела: она начала учиться, старательно писала и читала, говорила уже на многих языках, прекрасно играла в шахматы, и Кассандра даже боялась, что слишком длительные умственные занятия могут совсем испортить её жизнерадостную, весёлую дочку. Но Мария вела себя так, словно и не было болезни, лишь улыбка редко появлялась на её смугловатом личике.

Ей исполнилось пять лет...

Возвращаясь от Кантемиров в свой посольский дворец, Пётр Андреевич Толстой только покачивал своей седой, облысевшей головой, увенчанной огромным, на три локона, белым париком. Как странно и изворотливо связывает порой судьба таких разных, таких непохожих людей и в то же время как будто родственных по убеждениям, наклонностям и даже вкусам! Что могло быть общего между этим молодым ещё молдавским князем Кантемиром и сильно уже в годах Толстым, много поездившим, знающим цену словам и поступкам людей? Вот поди ж ты, как-то сошлись эти два человека — и говорили-то не на родном кому-либо из них языке, а на итальянском, чуждом и тому и другому. II семье Петра Андреевича кроме как на русском и речи не было, а у Кантемиров в ходу был греческий, потому как Кассандра была настоящей гречанкой и придерживалась всех греческих традиций и обычаев. Разве что связывала их вера — православная — и хранившаяся в греческих обычаях истовость этой веры. Впрочем, сказать, что Пётр Андреевич так уж очень был набожен, нельзя было — свет повидал, уяснил, что сколько народов, столько и религий, и, пожалуй, с лёгким смешком, перенятым у Великого Петра, относился к долгим службам в церкви, старался по возможности сократить их и крестился скорее по привычке, нежели с подлинной набожностью. Но увидел тут, в Кантемировской семье, трепетное, истовое отношение к религии, обрядам, и с удивлением заметил в себе отсутствие этой истовости, и позавидовал было такой силе веры.

Но было и ещё многое, что связывало их, старого дипломата, изощрённого в пронырстве и ловкости, и молодого, прямого в своих высказываниях молдавского князя. Оба были любознательны, наблюдательны и остры на суждения, любили познавать новое.

С усмешкой вспоминал Пётр Андреевич о своём странном для многих русских бояр решении — ехать волонтёром в Европу, чтобы научиться там кораблевождению и кораблестроению. «Седина в бороду, бес в ребро», — сердилась жена, усмехались взрослые, уже женатые сыновья, когда пятидесятидвухлетний Пётр Андреевич объявил о своём отъезде.

— От меня бежишь, к молодым иноземкам, — плакала постаревшая, уже обложенная внуками и внучками жена. — Скоро, может, и в монастырь меня, по примеру царя-батюшки, заточишь, чтобы на молоденькой жениться.

Пётр Андреевич молчал. Разве можно рассказать ей, неразумной бабе, что всё ещё боялся кары за своё активное участие в Стрелецком бунте, думал, что не сносить ему головы. Пётр был немилостив, сам рубил головы стрельцам и знатным боярам в перерывах между выпивкой и закуской. Не рассказывал Пётр Андреевич о своих страхах никому, а в душе таил ужас, потому как сильно был напуган жестокостью и зверством нового царя, ставшего после смерти царя Ивана единственным самодержцем.

Как уж удалось ему обойти, окрутить словами молодого царя, лишь он один и знает. Судьба дала ему шанс, возможность, случай — столкнула его с новым царём в Великом Устюге, где хоронился он от кары. И всю свою изворотливость выказал Пётр Андреевич, чтобы не дошло дело до плахи. Пал в ноги молодому царю: отпусти-де, батюшка, в Европу — хоть и сед, а весьма желаю научиться тому делу, которое припало в твоё сердце, — навигацкому...

Сколько слов извертел, сколько лести и ласковости! И ведь поверил Пётр Толстому, принял на веру, что искренне желает тот выучиться любимому делу царя — моряцкому.

И не только отпустил, столько инструкций надавал, где что выведать, какие секреты вызнать, как пользоваться морскими картами, как ставить паруса и как управлять кораблём во время морского сражения. «Милость великую по возвращении своём» обещал царь всем добровольцам, кои желают этому искусству обучиться, а если ещё и отважатся познать искусство кораблестроения, то и вовсе цены им не будет.

Пётр Андреевич старательно все эти инструкции выполнил, всё выведал, все секреты узнал, но зато сколько ещё всяких впечатлений получил, столько познал нового, что за весь свой век сидения в России не смог бы узнать. Любопытство, любознательность вели его по Европе, а объездил он стран немало и обо всём записывал, всё обрисовывал в своём путевом дневнике.

Легко схватывал он чужие языки, овладел немецким, итальянским, голландским и постоянно, где бы ни находился — в монастыре или церкви, зверинце или фабрике, госпитале или ватиканской школе, — расспрашивал, добирался до самой сути вещей и учреждений. И непрестанно совершенствовался в языках — итальянским владел, как своим родным, русским, немецким с дотошностью истого немца.

Вот вам и пятьдесят два года, вот вам и пожилой уже возраст! Талантлив был Пётр Андреевич, одарён всем, что лишь может дать Господь человеку, а его сильная воля и стремление всё познать и того больше проявились в нём. Сам он, верно, и не осознавал того, что сделал в свои немолодые годы: ну и что в том, что овладел разными языками, ну и что в том, что познал суть кораблестроения и вождения кораблей, ну и что в том, что увидел и узнал столько, сколько иному боярину надобно не за одно поколение пережить, чтобы так изловчиться. Не ценил в себе того, что мог, всё ещё помня тот ужас, что нагнал на всех царь-батюшка при стрелецких казнях...

Впрочем, этот страх, сидящий глубоко внутри, не мешал ему и восхищаться тем, что наблюдал он за границей. Правда, его не слишком взволновали каменные и зело изрядные дома в Местре, Виченце, Вероне или Болонье. А вот изящнейшая отделка маленького островка Мальта заставила Петра Андреевича вылить на бумагу восторженные строчки: «Город Мальты сделан предивною фортификациею и с такими крепостьми от моря и до земли, что уму человеческому непостижимо...»

Знал Пётр Андреевич, что даже таможенные пошлины брали мальтийцы с проходящих кораблей не деньгами, а мешками с землёй, потому как островок их был крохотен и весь скалист. И добирался снова до сути этого удивительного явления, и не скрывал своего восторга перед умом человеческим.

«Ум человеческий скоро не обымет подлинно о том писать, как та фортеца построена. Только об ней напишу, что суть во всём свете предивная вещь и не боится та фортеца приходу неприятельского со множеством ратей, кроме воли Божеской...»

Лёгкий и покладистый характер Толстого всюду за границей привлекал к нему людей, а скорое знание языка давало ему свободу в общении. И потому быстро познавал он и разницу в нравах и обычаях городов, которые никак было бы не понять неторопливому уму другого русского. «Миланские жители — люди добронравные, — писал он в своём дневнике, — к приезжим иноземцам зело ласковые, а венециане — люди умные и учёных зело много, однако ж нравы имеют видом неласковые, хоть и к приезжим иноземцам зело приемны». И даже на такую особенность обратил внимание Толстой, что богачи одного района натравливают жителей на поселенцев из другого района и потому происходят тут великие кровопролития, «ссорят, чтобы они не были между собою согласны, для того, что боятся от них бунтов».

Впрочем, Пётр Андреевич Толстой отправился за границу не ради впечатлений и осмотра достопримечательностей. Главным было для него не только теоретическое изучение морского дела, но и морская практика. 10 сентября 1697 года он отправился в первое своё морское путешествие. «Нанял я себе место на корабле, на котором мне для учения надлежащего своего дела ехать из Венеции на море, и быть мне на том корабле полтора месяца или более».

Всё восточное побережье Апеннинского полуострова объехал на этом судне Толстой, здесь же впервые изведал и капризы морской стихии. Великий шторм и качка, в которые попал волонтёр, впервые заставили его испытать сильный страх перед морской бурей. «Нам был отовсюду превеликий смертный страх: вначале боялись, чтоб не сломало превеликим ветром арбур (мачту), потом опасно было, чтоб в темноте ночной не ударить кораблём об землю или о камень. Ещё страх великий был не опрокинуть корабля...»

А уж во втором плавании попал Толстой и в вооружённую переделку: три мальтийские галеры и фелюга, на которой он плыл, повстречались с тремя османскими судами, каждое из которых имело на своём борту по шестьдесят пушек. Лишь быстроходность фелюги и галер спасла в этот раз Толстого — вступить в бой с османами было бы чистейшим безумием, и итальянские суда оставили место боя позорным, но спасительным бегством...

И все аттестаты, выданные Толстому капитанами кораблей, на которых проходил он свою военно-морскую школу, характеризовали пожилого волонтёра как человека смелого, искусного в морской практике и переимчивого в навыках ведения морского боя.

«В познании ветров так на буссоле, яко и на карте, и в познании инструментов корабельных, дерев и парусов и верёвок есть, по свидетельству моему, искусный и до того способный. Именованный дворянин московский купно с солдатом всегда были не боязливы, стоя и опираяся злой фортуне».

В самый конец старого, XVII, века возвратился Толстой в Москву, обогащённый знаниями, изящными манерами, европейским платьем, а всего более лестными аттестатами венецианского дожа, которые должны были показать царю-батюшке, что немолодой волонтёр не зря пустился в такой долгий и тяжкий путь ученика.

Пётр крепко обнял Петра Андреевича, усадил рядом и принялся расспрашивать о тех странах, где довелось побывать волонтёру. И угадал его назначение — не бороздить моря и океаны, не управлять парусами, а вести службу дипломатическую, благо и языки познал, и с людьми европейскими завязал связи, и многих к себе привлёк умом своим и лестным подходом. Царь-батюшка хоть и молод ещё был, но умел распознавать сущность людей, угадать, кто на каком деле ему всего нужнее...

И только тут, в Москве, понял Пётр Андреевич Толстой, что не напрасно отпросился он у царя за границу, только тут рассказали ему, каким ужасным был конец Стрелецкого бунта. Конечно, и стрельцы, взбунтовавшись, не отличались милосердием. Ивана Кирилловича Нарышкина, дядю Петра, пытали страшными пытками, нагого выволокли его из застенка на Красную площадь и «поставя его меж мёртвых посеченных телес стояща, обступя вокруг со всех сторон, вкупе его копьями забодаша и оными подняли кверху и, опустя, руки, ноги, голову отсекли». Пётр Андреевич не был свидетелем этого насилия, но, как рассказали ему родственники, стрельцы, взятые после бунта, претерпели жестокие пытки, какие и были лишь возможны в ту пору. «У пущих воров и разбойников (так именовались тогда стрельцы, восставшие против власти) ломаны руки и ноги колёсами, и те колеса воткнуты были на Красную площадь, и те стрельцы за их воровство ломаны живые, положены на те колеса, и живы были на тех колёсах не много ни сутки, и на тех колёсах стонали и охали, и по указу один из них застрелен из фузеи[7]...»

Несомненно, та же участь ждала бы и Толстого, если бы не скрылся он в глухой угол Российской империи — воеводой в Великий Устюг, где тихонько следил за всеми событиями и где повстречался лицом к лицу с главным палачом стрельцов — самим Петром. Обошлось, как увидел Пётр Андреевич, но всегда помнил он за собой вину, оттого и кланялся ниже, оттого и чувствовал всечасно у самого горла топор царя, которым тот отсекал, потехи ради, головы провинившимся...

Царь решил послать Петра Андреевича на самую трудную службу — дипломата, какая только и была в то время у России. Не было до сих пор в Османской империи постоянного представителя, постоянного посла из России. Если и направлялись туда, в далёкий Стамбул, посольства, то, выполнив одно своё поручение, они возвращались обратно, и в дипломатической службе этих стран наступал перерыв. А теперь положение России на международной сцене было провальным, если не катастрофическим — она держалась против великолепной армии Карла XII лишь собой да двумя незавидными союзниками — саксонским курфюрстом Августом II и ещё Данией, связанной с Россией договором. Но в ноябре 1700 года Пётр потерпел страшное поражение под Нарвой, в сущности, бежал от армии Карла, и Дания вынуждена была выйти из войны. Она заключила мир со Швецией, а у Петра остался только один союзник — Август, да и тот мог помочь России лишь немногим числом своих солдат. А тут ещё зашевелилась Турецкая империя: если она нападёт на южные рубежи страны, раздерут Россию эти два отлично вооружённых волка — с севера Карл, с юга турецкий султан, у которого всегда был наготове сторожевой пёс — крымский хан, первым бросавшийся в набеги на южные границы России, где можно было попользоваться богатой добычей.

Петру ничего не оставалось делать, как укрепляться против Карла, а в столицу Османской империи послать такого человека, который смог бы предотвратить войну на южных границах.

Вот таким послом и выбрал он Петра Андреевича Толстого.

Ни жив ни мёртв ехал Толстой в Стамбул — знал, каково житьё посла у магометан, которые и не считают неверных за людей, а уж жестоким обращением с иностранцами и вовсе прославились издревле...

Что ж такое Стамбул, куда он ехал, что ж такое эта самая Османская империя, с которой у России никогда не было прочного и долгого мира — либо воевали, либо готовились к бою?

Но самым сложным орешком было Крымское ханство. Татары, оставшиеся после разгрома Золотой Орды в Крыму, были вассалами турецкого султана, и султан успешно использовал их в борьбе против всех соседей. И платила Россия поминки[8] крымскому хану — отвозила крымчакам мягкую рухлядь — сибирскую пушнину, чтобы не нападали они на южные границы государства. Но крымчаки, хоть и получали эту дань, то и дело набегали на соседние сёла и города, уводили русских людей в полон, захватывали добычу, и не унять их было ни силой, потому что направлял их турецкий султан, ни любыми поминками. Ясырь — добыча — была важнее для крымчаков: они уводили скот, продавали на невольничьих рынках пленных русских людей, разоряли юг страны. Строились там укрепления, содержалась гарнизоны, властвовала поместная конница, да своеволие и удаль крымских татар не покорялись ни силе, ни договорам.

Очень уж ловко управлял этой дикой ордой турецкий султан. Правда, крымчаки не больно-то слушались своего покровителя — иногда против его воли снаряжались в набеги, опустошали сёла и города, сжигали всё, что только могло гореть, и хоть и усмирял их султан, а ущерб они наносили такой, что стонали русские люди и бежали от крымчаков на север, от своих плодоносных и плодородных земель.

Пётр втолковывал Толстому, что султану надо держать крымцев в узде, чтобы не отвлекали они русские силы от главного — от шведской войны.

А как достичь этого, если Османская империя всегда относилась к своему северному соседу с пренебрежением, не так, как к крепкой морской державе — Англии, к вероломной и пока что непобедимой Франции, а уж тем более к Австрии, от которой турки потерпели такое сильное поражение, что забыли и соваться к её границам. Даже Голландия пользовалась у Османской империи почётом и славой, потому как голландские моряки плавали во всех морях и многие районы земли были им подвластны.

«Какова сила, такова и слава», — размышлял Пётр Андреевич над словами царя Петра. И хоть было писано в грамоте к султану, что желает Россия жить в мире и дружбе с Турецкой империей «к вящему укреплению между нами и вами дружбы и любви, а государствам нашим к постоянному покою», да ведь бумага что, вот на деле как...

И мечтал Пётр Андреевич, чтобы царь подкрепил его, посла, славу в Стамбуле победами над непобедимым Карлусом, чтобы и он, посол, мог на равных разговаривать с послами других стран, а не быть забытым и заброшенным, как посол самой второстепенной страны.

Весёлым майским днём 1702 года посольский поезд остановился у межевого столба, обозначившего границу между Украиной и Молдавией. Здесь, на Украине, Толстой чувствовал себя как в своей собственной стране, лишь унылая безлесная плоская степь угнетала его взор, привыкший к разнообразию ландшафта. А тут, у границы Молдавии, он увидел, как плавно перешла эта плоская равнина в округлые мягкие холмы, покрытые то молодыми яркими лесами, то долинами, сбегавшими между сглаженными горами. В низинах уютно примостились крохотные сёла с журавлями колодцев и цветущими черешнями во дворах мазанок, едва окружённых кривыми покосившимися плетнями.

Посольский поезд растянулся почти на версту. Впереди гарцевали на статных высоких конях гвардейцы из охраны посла, за ними на широких ремнях покачивалась карета Толстого, влекомая восьмёркой буланых лошадей с султанами на головах, потом шли повозки и коляски попроще с прислужниками, прислужницами, со снедью, с вещами и посудой, а уж дальше следовал обоз с простыми телегами, в которых были упакованы и мягкая рухлядь — дорогие меха из Сибири, и золотишко, и драгоценные камни, предназначавшиеся для подарков османским чиновникам, визирю и самому султану. Охраняли эти телеги тоже конники, вооружённые ружьями и пиками, саблями и кинжалами. За этими телегами велено было смотреть, как за своими глазами: от подарков, которые надо было уметь вручить султанским приближённым, зависело теперь быть или не быть миру с Портой. Потому и не пожалел царь ничего для этих подарков — скупенький, он понимал, что эти дары могут сохранить много больше для России.

Толстой всю дорогу беспокоился об этих драгоценных возах, проверял посты на привалах, назначал в сторожевую охрану самых проверенных и смелых солдат.

На границе их уже ждали. У межевого столба, чисто формально обозначавшего границу между двумя странами, выстроились в почётный караул с десяток господарских солдат в высоких смушковых шапках, но вооружённых лишь старинными кремнёвыми фузеями, которые давно вышли из употребления в русских войсках, кривыми турецкими мечами да короткими пиками, положенными на сёдла. Коротконогие лошадки татарской породы, низкорослые и лохматые, почти не стояли на месте, а все перебирали ногами, готовясь к длительному бегу. Толстой знал, как выносливы и быстроходны эти татарские лошадки, и потому только взглядом оборвал начавшиеся было в отряде смешки и удивление.

Здесь, на границе, посла должны были встретить пристава султана, чтобы сопровождать его до самого Стамбула, но, сколько ни оглядывал Толстой встречавших, нигде не видел ни характерных турецких одежд, ни бунчуков — конских грив на длинных копьях. И он понял, что все разговоры в Москве насчёт этой встречи обернулись ничем. Уже этого первого условия договора султан не выполнил. Никто из Стамбула не приехал встретить русского посла.

Конники расступились на две стороны, вперёд вышел грузный человек в расшитом золотом камзоле, с седыми, развевающимися волосами. Он низко склонился перед Толстым, тяжело вылезшим из своей роскошной кареты.

   — Господарь Молдавии Константин Дука кланяется тебе, великий посол, хлебом-солью, — заговорил человек мягким певучим голосом.

И тут же перед Толстым явились молодец с молодицей в ярких молдавских костюмах с роскошным караваем хлеба на расшитом рушнике.

Толстой призвал толмача, умевшего говорить и по-молдавски, и по-турецки, и тот шёпотом перевёл ему на ухо то, что произнёс залитый в золотые позументы великий ворник молдавского господаря.

Делать нечего, пришлось Толстому отломить краешек румяного хлеба, обмакнуть его в солонку, поставленную на вершину пышного каравая, и разжевать на виду у всех.

Но едва кончилась эта церемония, как Толстой приступил с вопросом к знатному молдавскому боярину:

   — Почто на границе не встретили меня, яко посла великой державы, турецкие пристава?

   — Не гневайся, великий посол, — опять низко склонился перед ним ворник, — не приказано султаном приезжать на молдавскую землю туркам. У нас тут своя страна, мы княжество молдавское, у нас свой господарь. А стражи наши проводят тебя до самой границы с Туретчиной и уж там с рук на руки сдадут турецким приставам.

Толстой с недоумением прослушал объяснения ворника. Как же так, с одной стороны, вроде бы Молдавия под властью султана, это его подневольное княжество, а с другой — значит, самостоятельность крайняя, коли нельзя турку появляться здесь...

Тут крылось что-то непонятное, какая-то уловка, хитрость, но пока что посол решил не вдаваться в слишком глубокие разговоры и сделал вид, что поверил этому объяснению.

— Только я не двинусь с границы, — твердо сказал он, — доколе не прибудут пристава и не будут провожать меня до самого Стамбула.

Ворник пожал плечами. Дело посольское, не его, — как хочет, пусть так и будет.

И он передал гостеприимное приглашение господаря пожаловать в столицу Молдавского княжества — Яссы, чтобы господарь мог засвидетельствовать своё почтение и уважение высокому гостю из Московии.

И опять засомневался Толстой: что, если это ловушка?

Но делать было нечего. Посол распорядился стать табором у границы, поставить усиленные посты вокруг лагеря и налегке собрался в столицу Молдавии. «Что будет, то будет, — думал он, — к тому времени, как приеду, авось и пристава турецкие подоспеют». Во всяком случае, не двинусь с места, пока султан не пришлёт своих сопровождающих... Обиду он, посол, стерпит, а великой державе убыток, урон в чести и достоинстве».

Потому он сел налегке на коня, взял с собой с десяток хорошо вооружённых солдат и поскакал за великим ворником.

Ещё в столице царь велел ему присматриваться к обычаям и порядкам стран, которыми доведётся проезжать, а особливо следить, сколько армий, как вооружены, — словом, разведывать всё, что может впоследствии пригодиться: всё равно войны с турками не миновать, хоть и откладывалась она пока на неопределённое время: турки всё ещё не простили Петру взятия Азова, неприступной этой крепости на Азовском море. Понимали, что рвётся Россия к морям — к Балтийскому на севере, к Средиземному на юге — и потому запирали вход туда всем русским кораблям.

Трое суток понадобилось Толстому, чтобы добраться до Ясс. По пути удивлялся он мягкому и красивому климату Молдавии, её плодородным полям, дружным всходам, цветущим деревьям, но больше всего поражали его крохотные мазаные домишки, слепленные кое-как из глины, навоза и соломы, частые пожарища на месте былых строений, торчащие в небо каменные трубы, только и сохранившиеся от былого селения, и необыкновенная крестьянская бедность. Едва лишь отъехали от границы, как отряд окружила толпа оборванных, грязных детей, с мольбой протягивающих руки к путешественникам. Толстой хотел было достать и кинуть деньги в эту толпу, но встревоженный ворник через толмача усердно объяснил ему, что делать этого нельзя ни в коем случае: сразу набегут такие толпы нищих, что им и не пробраться будет через них и придётся действовать оружием, а этого бы не хотелось. Народ изголодался, теперь, весной, запасы все кончились, и только молодая травка спасает от голодной смерти...

Толстой с недоумением выслушивал эти объяснения ворника, но взгляд его теплел от вида недавно посеянной и дружно взошедшей пшеницы, мягких волн уже высоко поднявшегося овса, завязывающихся метёлок проса, а разбросанные по лугам гурты овец говорили о том, что хозяева рады молодой траве и спешат подкормить свои стада. Видел он и тощих, заморённых коров, изредка встречались в пути и стада тучных, откормленных молочных красавиц.

«Конечно, — раздумывал Толстой, — и у нас, в России, так же вот: откормленные стада у богачей-помещиков и тощие да заморённые — у крестьян». Но хорошие стада встречались редко, ещё реже — богатые усадьбы, обустроенные деревянными хоромами и деревянными же конюшнями да кое-где обнесённые добротными плетнями. Чаще были на виду скособоченные мазанки с подслеповатыми крохотными окошечками, затянутыми бычьим пузырём.

«Знать, несладко в турецкой неволе», — иногда подумывал Толстой, но напрямую спросить у ворника не хотел: кто знает, как отзовётся его слово в самом Стамбуле. Он не желал неприятностей с самого начала своей службы в Туретчине.

Целый отряд сопровождал посла России. Пестрели синие и красные мундиры статных конников, офицеры щеголяли шарфами через плечо поверх кафтана, камзола, коротких лосин.

Оглядывал Толстой и молдавских оруженосцев, следовавших за ворником, — убогие, самодельные мундиры разных цветов, чаще серого или тёмного, барашковые шапки, косматые лошадки. И в душе он радовался: всё-таки образовал царь свою армию на манер европейских стран. Красота и разнообразие цветов, а главное — всегда можно узнать, что это русский солдат. Впрочем, взгляд его только скользил по окружающим. Гораздо больше его интересовала страна, по которой он ехал впервые. Запомнил Пётр Андреевич слова мудрого царя — внимательно приглядываться ко всему, не сильно расспрашивать, а лишь мотать на ус да потом особым условным словом рассказывать обо всём, что видел и слышал.

Курьеров Толстой отправил ещё немного. Пока ехали по Украине, принявшей русское подданство, нечего было особо рассказывать — и так много русских, и солдат, и офицеров, да и важных сановников было тут. А вот теперь здесь, в новой стране, о которой мало кто и слышал на Москве, стоило пристально приглядываться ко всему и принимать к сведению. И это надо сообщить Петру Алексеевичу, и об том упомянуть, и рассказать, какое худое вооружение у молдавских гвардейцев, а ведь они, видно, цвет армии, что уж говорить об ополчении, о дружине, которую мог собрать молдавский господарь. Да и запрещала Порта господарю Молдавии держать армию, можно только для своей охраны собирать бойцов, а когда придёт пора сражаться на стороне Порты, тогда созывать и ополченцев.

Поразили Петра Андреевича и Яссы: вроде бы столица, а крепостных стен нет и в помине, нет ворот, в которые во всяком городе въезжают.

Раскинулось на нескольких холмах поселение — город не город, хоть и сверкают куполами — синими, жёлтыми, яркими — десятки храмов. Но самые значительные дома всё больше деревянные, даже господарский дворец хоть и затейливо выведен, а строен из дерева, а не из камня.

И мазанки облепили причудливые высокие дома, и вокруг каждой своё поле, свой огород, свой сад, и небольшие стада бродят среди города на выпасах и выгонах. А на реке гогочут гуси, кукарекают петухи, и роются в пыли узеньких улиц чахлые куры.

— Наш город теперь сильно застроен, — скороговоркой пояснял Толстому великий ворник, а толмач сыпал словами вслед за его речью, — а лет сто назад тут и вовсе был всего лишь убогий хутор. Только и было у хутора богатства что мельница, строенная стариком Иоанном — его в хуторе звали Яссей. Господарь Стефан Великий перенёс сюда столицу из Сучавы и прежде всего выстроил храм Святого Николая, а потом и большие хоромы для себя и бояр. И стены были, да турки приказали их срыть и ворота разрушить, чтобы не смог господарь Молдавии запереться в крепких стенах и не платить бир — дань турецкую...

Много узнал Толстой от ворника: и как непосильна плата за престол, и лишь очень богатый человек мог позволить себе сесть на этот престол, и какая тяжёлая дань, и самое главное, что все богатства Молдавии турки вывозят к себе, в Туретчину, расплачиваясь за меха, кожи, скот, мёд, воск, пшеницу своими совсем обесценившимися деньгами — турецкими аспрами, а дань требуют только в золотых талерах...

Однако дворец господаря, украшенный по случаю приезда почётного гостя венками, ветками дуба и гирляндами цветов, оказался огромным, высоким и затейливо отстроенным.

У высокого крыльца, расходящегося надвое, встретил Толстого сам господарь Константин Дука, в высоченной шапке — нестарый ещё, светловолосый человек с небольшими голубыми глазами, яркими румяными щеками и широкими пунцовыми губами.

Раскланявшись по этикету, Толстой хотел было уже заговорить о толмаче, чтобы переводил речи, но господарь сказал несколько фраз на чистейшем латинском языке, а потом перешёл на современный итальянский, и Толстой вздохнул с облегчением: очень трудно общаться с человеком при помощи толмача. И скоро оба они — представительный Константин Дука и маленький толстый Пётр Андреевич — разговаривали так, как будто знали друг друга много лет. Была у Толстого эта особинка — умел он расположить к себе собеседника, находил темы для разговоров, которые сразу привлекали и задушевностью, и многим знанием.

Сидя по правую руку от господаря за пиршественным столом, богато уставленным и медовыми напитками, и белым отборным молдавским вином, и особыми молдавскими кушаньями, Толстой не переставал расспрашивать Дуку о Молдавии, выказывая непременный интерес ко всему. И с первых же слов господаря он узнал, что Константин старается открывать в Молдавии народные школы при соборных церквях по всем уездным городам, хоть и малые средства для этого можно было выделять из господарской казны. И выказал Дука глубокое знание Аристотелевой философии, так что Толстому только и оставалось, что удивляться и говорить лестные слова в адрес такого учёного человека.

Казалось бы, после многочисленных здравиц в честь славнейшего и храбрейшего турецкого султана, в честь молдавского господаря, учёнейшего и известнейшего правителя княжества, в честь великого русского царя, после зажигательных вихревых молдавских танцев, исполненных с таким блеском и огненностью, после вкусной непривычной острой еды русский посол должен был не просто свалиться под стол от тяжести в желудке и голове, а заснуть от непомерного количества впечатлений. Но взглянул господарь на посла и безмерно удивился, увидев ответный, ясный, осмысленный взгляд, трезвость в лице и позе. Удивился, зная, как ведут себя другие гости — одни уже лежали лицами в оловянных тарелках, другие свалились под широкий пиршественный стол, а третьи храпели, откинувшись к стенке.

   — Умеете пить, — негромко сказал господарь Толстому тихонько по-итальянски.

   — Нужда заставляет, — улыбнулся Толстой.

   — Может, всерьёз поговорим? — вопросительно поднял густые белёсые брови Константин.

   — Почему нет? — вопросом на вопрос ответил Толстой.

   — Я пришлю за вами, — так же тихо сказал Дука и вышел из-за стола.

После ухода господаря всё пришло в движение — что было недопито, исчезло в глотках, что было недоедено, пропало в раскрытых ртах. От молдавских служителей, бояр и высших людей господарского стола не отставали и русские, составлявшие свиту Толстого.

К Петру Андреевичу скользнул ворник, сопровождавший его во время поездки, и жестом пригласил следовать за собой.

Толстой оглядел стол и приказал двоим из охраны идти за собой: он всё время помнил, что находится в чужой стране и что надо держать ухо востро.

У дверей комнаты, к которой все подошли, Толстой велел своим служителям остаться тут и вбежать только по его крику.

В простом кафтане, с открытой головой, позволявшей видеть мягкие волнистые светлые волосы, падавшие по плечам, Константин стоял у большого, на толстых серебряных ножках в форме львов стола и дожидался посла.

В углу комнаты благоухал крепчайшим кофе низенький столик, дымились чубуки кальяна.

На низеньком мягком диване Константин и Толстой сели по разные стороны столика. Константин махнул рукой, ворник исчез, и посол остался наедине с молдавским господарем в сумрачной полутьме кабинета, освещённого лишь высокими скрученными свечами в бронзовом тяжёлом подсвечнике.

Они несколько минут молчали, попивая кофе и потягивая из чубуков ароматный дым табака.

   — Не знаю, могу ли я доверять вам, — медленно сказал Константин, — но мысли гнетут меня, родина моя стонет, и мне надо обязательно поговорить об этом...

   — Не доверяете — говорить не надо, — осторожно ответил Толстой.

   — Русский царь велик и могуч, — снова медленно начал Константин, — молдавское княжество мало и слабо. Но царь милостив, своим подданным он не приказывает так разоряться, как делает это султан.

   — Я думаю, — дипломатично сказал Толстой, — мы не будем оценивать политику турецкого султана. Будем говорить только о том, что касается моей страны и вашей. И я что-то не заметил, чтобы ваша страна была так уж слаба: прекрасные плодородные земли, много скота, а какое высокое небо и чудесное солнце — у нас такого нет, и я давно так не нежился на солнышке, с тех самых пор как уехал из Италии...

Константин остро взглянул на Толстого:

   — Я понимаю, почему ваш царь выбрал именно вас для посольства в такой трудной стране, как Турция...

Толстой лишь молча поклонился в ответ на этот комплимент.

   — Но Россия далеко, — несколько оживился Константин, — а Турция под боком. И сила пока что на её стороне...

Он слегка затянулся и выпустил колечками дым.

   — И всё-таки Молдавия всегда хотела быть под рукой русского царя, — продолжил господарь.

   — Я надеюсь, что никому не пришло в голову слушать этот разговор, — перебил его Толстой.

   — Да, стены здесь имеют уши, но далеко не все, — рассмеялся Константин. — В этом углу достаточно секретно.

Толстой взглянул на Константина, словно приглашая его продолжить эту интересную для него тему разговора.

   — Сто пятьдесят лет стонем мы под Туретчиной, — сказал Константин, — и всё это время взгляды наши были обращены в сторону России.

   — Ну, положим, не всегда и не только в эту сторону, — заметил Толстой.

   — Да, — кивнул головой Константин, — вы совершенно правы. Некоторые из родовитейших бояр глядят в сторону Польши, другие связаны с Туретчиной родовитостью, богатством, положением и поместьями...

Толстой пожал плечами, будто бы показывая, как хорошо он знает положение, так что и толковать не о чем.

   — Но большинство считает, что Россия могла бы помочь Молдавии освободиться от турецкого владычества. Только Россия. Польше недостанет сил воевать о Туретчиной, а вельмож-фанариотов у нас не так уж и много.

   — Георгий Штефан ещё к царю Алексею Михайловичу обращался, и даже договор был заключён — изгнать турок и татар из Молдавии и войти вашему княжеству в состав России. — Толстой остановился и прямо посмотрел на Константина.

   — Как жаль, — с горечью заговорил Константин, — что не суждено было этому договору претвориться в жизнь. Но человек предполагает, а Бог располагает, — горестно закончил он.

   — Да и ещё совсем недавно, в тысяча шестьсот восемьдесят четвёртом году, направляли ваши сановники посланцев к царям Петру и Ивану. Тогда Россия не могла этого сделать: много смуты было в то время, — негромко продолжил Толстой.

   — Мой предшественник Антиох Кантемир тоже обращался к царю Петру с просьбой принять Молдавию в своё подданство, — тихо сказал Константин. — Я знаю, что он сделал это тайным письмом — слишком уж много вокруг турецких шпионов и соглядатаев, да и сами наши бояре рады подстроить господарю любую подлость. — Константин вздохнул, и Толстой понял, что господарь говорил это и о себе самом — нелегко, верно, жилось ему среди своих родовитых бояр.

   — Словом, взгляды наши обращены к Москве, — подытожил Константин. — Не ведаю, чем увенчаются ваши усилия в Стамбуле, но знайте одно: у вас там есть преданный и сердечный друг.

Толстой внимательно и удивлённо взглянул на Константина.

   — Да-да, не удивляйтесь. Я оставил брата Антиоха, Дмитрия, нашим полномочным представителем при дворе султана. Я знаю его мысли, его пристрастия. Он хорошо представляет нашу страну, старается как можно лучше защищать наши интересы, правда, это редко удаётся при таком дворе, как турецкий. Но ему, Дмитрию Кантемиру, вы можете доверять. Его мысли во многом схожи с моими. И если даст Господь, когда-нибудь мы попадём под русскую руку.

   — Обычно, когда меняется правитель страны, он меняет и всех людей при всех иностранных дворах, — раздумчиво сказал Толстой. — Как могло случиться, что предшественник оставил вам своего брата?

   — «Смена господарей — радость дураков» — так говорят у нас в Молдавии, — грустно усмехнулся Константин. — Новый господарь — новые поборы, доход турецкой казне — очень уж дорого стоит теперь молдавский престол. А где взять деньги на уплату этого бира, да и на подати? Не потому, что не угодил чем-то господарь, а потому, что визирю понадобились новые разноцветные камешки, а его прислужникам — новые золочёные тюрбаны и халаты, а уж золотые туфли с загнутыми носками стоят громадных денег. Отсюда и смена... Но умные люди всё понимают и пытаются объединиться.

   — А что же сосед ваш, Брынковяну? — напрямую задал вопрос Толстой.

Он знал, что и Брынковяну, правивший Валахией уже почти два десятилетия, тоже пытался обратиться к России, чтобы избавиться от Туретчины.

   — Брынковяну слишком умён, чтобы напрямую обращаться к царю, — снова усмехнулся Константин, — да и слишком уж умеет льстить и лавировать. Когда умер отец Дмитрия Кантемира, Брынковяну сделал всё, чтобы Порта не утвердила Дмитрия, а ведь отец заставил бояр поклясться, что выберут Дмитрия господарем. Они-то поклялись, и отец знал, что не в пример старшему брату Дмитрий умён, образован и болеет о своей родине, да забежал Брынковяну вперёд и оклеветал Дмитрия перед Портой — будто бы глядит в сторону России. И не утвердил султан Дмитрия, отдал фирман на правление моему отцу, своему родичу. Я, конечно, был рад, а теперь понимаю, сколько потеряла Молдавия от этой частой смены господарей. И нисколько не держит на меня обиды Дмитрий, говорит, значит, Бог не хотел, чтобы он был господарем. А уж он был бы хорошим отцом своему народу — как и Брынковяну, открывал бы школы и церкви. У меня сил на это не хватает, едва выкручиваюсь, чтобы подати собирать. Да и уйду я когда-нибудь с престола, сил моих нет на это смотреть. Если бы силы были, ополчение бы собрал, да и либо погиб бы с честью, либо прогнал турок... Потому и молю принять Молдавию под русскую руку...

С изумлением слушал Толстой господаря Молдавии, такого ещё вроде полного сил и здоровья человека. Впоследствии он узнал о его судьбе: Константин действительно ушёл с господарского престола, увёл своих людей подальше от Ясс, оставил в строящемся новом селе молодую жену и сына, а сам отправился обратно в Молдавию собирать ополчение. Но, конечно же, ополчение было плохо вооружено, плохо обучено и хоть и горело ненавистью к туркам и местью, но было рассеяно отлично вооружённой и хорошо обученной турецкой армией. Сам Константин попал в плен, в Стамбуле ему отрубили голову...

Во всяком случае, теперь хоть один человек в Стамбуле был другом Толстому. Многое узнал о нём, Дмитрии Кантемире, Толстой от Константина, но ещё больше поразился его уму и образованности, когда столкнулся с ним на дипломатических советах у султана.

Они подружились, и хотя Толстому было запрещено посещать частные дома, покидать пределы отведённого ему дома, он находил предлоги, чтобы беседовать с Кантемиром, восхищался обширностью его знаний, его мыслью, объемлющей весь мир. Так и стал он крестным отцом Марии, старшей дочери Кантемира, и при всяком удобном случае старался побаловать умную и развитую не по годам девочку то подарком, то интересным рассказом.

Но с той поры, как злополучная кукла сделалась предметом такой перемены в девочке, Толстой уже реже виделся с ней, тем более что его донимали хлопоты и обдумывания того основного предприятия, с которым приехал он в Стамбул. То и дело порывался татарский хан пройтись набегом по русским землям, то и дело говорил о богатой добыче и полоняниках, так что Толстому приходилось использовать всю свою ловкость, всё своё умение лавировать, подкупать, льстить, чтобы татарский хан отложил своё намерение.

На прощание Константин Дука просил Толстого не задерживаться в молдавской земле. Если Толстой дождётся басурманских приставов, то, конечно же, они учинят несносные убытки и разорение, потому как прибудут не одни, а с отрядом, а уж турчины не преминут воспользоваться своим положением и начнут свои бесконечные поборы.

Пожертвовав своим престижем, Толстой решил продолжить путь без османских приставов. Только за Дунаем встретили его сопровождающие, и Толстой даже не сделал им замечания о невыполнении договора о посольстве.

Старшая дочь, Мария, не переставала беспокоить Кассандру. Нет, она была не по возрасту послушной, развитой, уже читала со своим приходящим учителем и по-гречески, и по-турецки, разбирала старые свитки на латыни, а уж по-итальянски иногда беседовала даже с Толстым, правда всё реже наведывавшимся в дом своей крестницы. И свои домашние обязанности справляла ловко, быстро, приказания невольницам отдавала не по-детски властным голосом. Кассандра уже вручила ей ключ от самого важного шкафа — этот вращающийся шкаф, пузатый и объёмистый, одной стороной выходил в селямлик, на мужскую половину дворца, а второй — в харем, на женскую половину. На мужской половине вкладывали в этот шкаф всё, что нуждалось и стирке, глажке, починке. Мария отпирала его большим резным узорчатым ключом, поворачивала на оси, и всё, что требовало её догляда, оказывалось перед ней. Она разбирала вещи, сначала под присмотром Кассандры, а потом и сама научилась. А отделанные шаровары, высокие чулки, проглаженные плащи и даже башмаки с загнутыми носками снова складывала в шкаф на специальные полки. Закрывала его с этой стороны и поворачивала на мужскую половину. Там вещи раскладывали рабы и невольники, и отец, Дмитрий Кантемир, никогда не знал нужды и желания что-нибудь переиначить в предназначенных для переделки вещах...

Всё это было так, но Кассандра видела, что из зелёных больших глаз Марии, осенённых длинными тёмными ресницами и почти сросшимися бровями вразлёт, словно бы ушло что-то весёлое, детское, непосредственное.

«Маленькая старушка», — часто горевала Кассандра, взглядывая на Марию, и часто сравнивала её со Смарагдой. Правда, та была ещё мала, на два года моложе Марии, но её заразительный смех, бесконечный топот по всем комнатам, а особенно её прыганье на низких мягких диванах, окаймлявших по сторонам почти все комнаты, приводили Кассандру в умиление. Это была настоящая девчонка, непоседа, но мать никогда не наказывала младшую за шалости и вздыхала от жалости и удивления, когда слышала, как выговаривает Мария Смарагде, как берёт её за руки и усаживает перед чёрными табличками, на которых сама писала белыми кусочками известняка.

«И когда ушло детство из моей старшей дочки?» — опять горевала Кассандра и слёзно делилась своими страхами с Дмитрием. Но тот только с умилением выслушивал рассказы об успехах дочери в чтении и письме и не находил ничего особенного в том, что Мария была слишком старательна и добросовестна.

С самого утра, покончив со всеми хозяйственными делами, удалялась Мария в маленькую греческую домовую церковь, увешанную старинными иконами греческого классического письма с золотыми и серебряными окладами, в мерцающую полутьму синих лампад, зажигала толстые витые свечи перед образом её любимой Богородицы, тёмным, почти выщербленным, и безмолвно смотрела в грустные, всепонимающие глаза Божьей Матери.

Мария знала все молитвы, которым мать научила её, часто про себя повторяла их и по-гречески, и по-латыни, но по утрам, стоя перед иконой Богородицы, она лишь смотрела на лик, ни о чём не думала и только знала в душе, что всё понимает про неё Божья Матерь и не надо её ни о чём просить.

Раз в неделю в их домовую церковь приходил священник из церкви Святой Ирины и служил настоящую службу. Но Кассандра понимала, что этой службы было недостаточно для детей и всей семьи, и решила, что пора приобщить Марию к настоящей церкви, к настоящим богослужебным требам.

И опять, как в тот раз, когда они с Марией побывали в большой общественной турецкой бане, Кассандра приказала заложить коляску, обрядила Марию в длинный греческий далматик, накинула ей на голову прозрачное покрывало и, внимательно присмотревшись к всегда грустным, серьёзным глазам дочери, вышла с нею на внутренний двор харема. Этот дворик был таким же, как и двор селямлика, только немного меньше, но и здесь в центре стоял небольшой фонтан, струя которого скатывалась по разноцветным раковинам всё меньшего размера к небольшому же бассейну, где плавали золотые рыбки.

Мария словно впервые увидела свой дом, в котором жила семья. Второй ярус выступал над первым, укреплённый толстыми балками, как и во всех турецких домах Стамбула, широкие окна были затенены продольными дощечками — нескромный взгляд не мог проникнуть снаружи, а изнутри видна была и улица, и двор, и площади, и сады вокруг дворца. Зелень деревьев уже слегка посерела под налётом зноя и мелкой, влажной от моря пыли, лишь цветы в длинных узких цветочницах сверкали на солнце самыми разными отблесками.

Лёгкая коляска, в которую была впряжена пара низеньких чалых коней, уже стояла у входа в харем, и Мария с матерью спустились к самым подножкам, сопровождаемые невольницами и служанками.

Прозрачные покрывала пришлось опустить на лицо: в этом городе нельзя было показывать глаза, нос и губы невольным свидетелям их выезда.

Выстояв длинную, удивительно красочную службу, сопровождаемую ангельскими голосами греческого хора, Мария с матерью вышли на высокую паперть церкви и раздали положенное число аспров многочисленным нищим, тянувшим к ним просящие руки.

И только тогда Мария взглянула вниз, на город, расстилающийся по берегам синего под солнечным светом моря.

   — Как красиво! — изумлённо сказала она.

   — Да, ты ещё не видела наш город во всей его красе, — задумчиво подхватила Кассандра. — Семь холмов, как и древний Рим, занимает Константинополь.

   — Но ведь его зовут Стамбул, — поправила Мария.

   — А когда-то называли Византией, а потом Константинополем...

   — Когда это было?

Кассандра улыбнулась. Как рассказать ей, малышке, о древнем величии города, о том, что происходило на берегах этого моря, какие реки крови и горы костей покоятся под этими холмами?

   — Разве мы потомки императора? — снова изумлённо спросила Мария, и Кассандра вдруг увидела, как ярко засверкали её зелёные глаза, а брови взлетели вверх, словно два крыла птицы.

   — Да, в какой-то степени, — медленно ответила Кассандра. — Мы из рода Кантакузинов, а этот род происходит от императорской фамилии византийских правителей...

   — Но ведь наша фамилия Кантемир?

   — Да, это по отцу, а мои предки — из семьи византийских императоров, — осторожно произнесла Кассандра.

Она уже заметила этот немного лихорадочный блеск в глазах Марии, неотвязную мысль, мелькнувшую в её детском уме, нездоровый интерес к предкам и боялась, что этот интерес укрепится и разовьёт в девочке гордыню и честолюбие.

И сколько ни приставала Мария к матери, Кассандра ничего не рассказала ей о своих предках, а начала говорить о последнем дне великого города, о падении великой Восточной Римской империи...

Странно, но посреди ясного голубого неба вдруг блеснула бледная молния, сверкнула и пропала, а потом в другом месте неба снова резко мигнула и исчезла.

И словно сразу ушло солнце, чёрные густые тучи набежали неведомо откуда — ещё за миг до того не верилось, что небо может быть закрыто такими облаками.

Солнце пробивалось сквозь пелену мглы, окрашивало тучи в необычный черно-багровый цвет, и скоро всё небо стало полыхать молниями. В разных местах вспыхивали яркие зигзаги, исчерчивая черно-багровую тьму, слепя глаза и посылая вслед за собой грохочущие раскаты грома.

Мария в ужасе прижалась к матери. Они всё ещё стояли на паперти, весь город, раскинувшийся на семи холмах, лежал у их ног, затопленный черно-багровой тьмой и резкими вспышками молний.

— Удивительно, — проговорила Кассандра, — вот такую же странную грозу как будто наблюдали жители этого города в тот день, что предшествовал его падению. Такая же страшная и странная была гроза — ни одной капли дождя, а только кровавые всполохи на небе, густо-багровый свет...

Мария смотрела на небо, на город, погруженный в багровую мглу, и чувствовала, как в ней поднимается ужас перед необычным явлением природы и тот страх, что сохранился в ней перед атакой османов. Она живо представляла себе ужас византийцев, давно осаждённых и со страхом ждущих своей участи, понимала и тех, кто перешёл в этот день в мусульманскую веру и остался жив благодаря измене своей греческой вере. Кассандра, казалось, равнодушно рассказывала Марии о последнем дне Византии, и перед внутренним взором девочки развёртывались такие картины и события, о которых она даже не подозревала.

Она мысленно видела перед собой мрачного, энергичного и настойчивого султана Османской империи Мехмеда II, методично и целеустремлённо наступавшего на Восточную Римскую империю. Римский мир был поделён на две половины императором Феодосием. Гонорий и Аркадий стали владетелями этих двух половин.

Все императоры, владевшие Византией, или Константинополем, как она стала называться позже, украшали город, строили его высоченные крепостные стены, возводили дворцы, соборы, водопроводы, фонтаны, форумы, здания для сокровищниц и самое ценное — широкую главную улицу, украшенную портиками и носившую название Мессе. Крепость казалась неприступной, но крестоносцы, идущие на Иерусалим, так изуродовали город и разграбили его, что с этого времени и началось постепенное падение былого великолепия и роскоши Византии, и никогда уже не достигала Восточная Римская империя такого благополучия, несмотря на все усилия императоров, хотя и просуществовала ещё два века...

Мехмед II сначала выказал доброе отношение к византийцам, даже возобновил договор с ними, дав в уплату за содержание внука султана Сулеймана, Орхана, жившего узником в Константинополе, доходы с некоторых своих земель.

Но византийскому императору показалось мало этого, и он отправил послов к султану выпрашивать новые доходы для содержания Орхана, и тут справедливый и жестокий султан не выдержал. Он ничего не ответил императору, а приказал своему войску сняться с места и направиться к Византии.

Характер Мехмеда особенно обнаружился в событии, которое случилось при переходе к Босфору. Янычары — наёмники, служившие в войсках османов, — пели себя требовательно и подчас подчиняли себе волю самого султана. И здесь они окружили пашей султана и начали требовать подарков по случаю вступления Мехмеда на престол. Паши отступили перед грозными янычарами, но Мехмед не испугался, один, на коне, он врезался в толпу своих воинов, и они не выдержали его натиска. Тогда султан приказал дать всем янычарам по сто палок по пяткам, и пашам пришлось привести в исполнение повеление султана.

Мехмед отправил послов к византийскому императору с требованием уступить ему крепость Румили-Хисар. Эту крепость строил ещё султан Баязид на развалинах греческого храма, посвящённого Юпитеру. Константин уклончиво ответил, что эта земля ему не принадлежит, а владеют ею генуэзцы.

Султан не стал даже отвечать императору — он приказал своим каменщикам и рабочим немедленно возвести крепость. Отстроил он и крепость, расположенную на противоположном берегу Босфора, — Анатоли-Хисар.

Только тут понял Константин IX характер Мехмеда, понял и опасность, угрожавшую городу. Он спешно направил к султану послов и предложил ежегодную дань за мир.

— Мой отец, — ответил Мехмед, — встретив помеху со стороны византийцев при переправе через Геллеспонт во время похода на Варну, поклялся воздвигнуть крепость в этом месте. Я лишь исполняю его волю. Передайте императору, что я не похожу на моих предков, которые были чересчур слабы, и что власть моя достигает таких пределов, о каких они и мечтать не могли...

Сколько ни просил император султана о мире, сколько ни отправлял к нему посольств с просьбой прекратить грабежи со стороны солдат и янычар, опустошавших сады и поля греков, султан только сдвигал брови и приказывал пасти и скот на греческих землях.

Лишь тогда понял Константин намерения султана. Он снова предложил мир, дань и послал богатые подарки приближённым султана, те советовали Мехмеду не нападать на Византию, и снова султан только грозно сдвинул брови и приказал найти людей, хорошо знакомых с топографией города, с его укреплениями, воротами, слабыми местами. Но даже им не доверил султан такое ответственное дело — он сам выехал в окрестности Константинополя, тщательно сверял планы и карты и исправлял ошибки своих приближённых...

Долго готовился султан к осаде Константинополя — овладеть этой неприступной крепостью было нелёгкой задачей. Но Мехмеда вело вперёд предсказание пророка — именно в этом, 1451 году, указал пророк, Византия будет взята войсками османов.

Были отлиты громаднейшие пушки, метавшие ядра из мрамора в 600 килограммов весом, отлиты и пушки поменьше, но могущие причинить не меньший ущерб, построены грозные башни из крепкого леса. Поставленные на колеса, обитые снаружи вымоченной кожей в несколько рядов, они содержали в себе и мосты, по которым можно было вскарабкаться на высокие крепостные стены. Но особое внимание обратили на ворота и стены крепости, наметили, где можно сделать подкопы, подземные ходы, укрепив их стены толстыми досками. Словом, подготовка велась настолько обширная и серьёзная, что византийскому императору приходилось снова и снова укреплять стены города, перегородить весь Золотой Рог огромной тяжеленной цепью, чтобы не пустить османский флот в гавань.

Вся эта подготовка заняла несколько месяцев, и к весне стало ясно, что такой войны, которая начнётся теперь, ещё никогда не было в истории Византии. А ведь её осаждали двадцать девять раз, и лишь в девяти случаях она была вынуждена лечь к ногам победителя...

С неослабным вниманием выслушивала Мария эти, казалось бы, предназначенные не для детского ума сухие исторические факты. Стоя под кроваво-багровым, чёрным небом, то и дело взрывавшимся каскадами молний, под оглушительный треск раскатов грома, вновь и вновь просила она Кассандру рассказывать о последнем дне старой Византии. Дождя всё ещё не было, даже скупой слезинки не падало на город, а гроза бушевала, дико взблескивала зигзагами молний и грохотала чудовищно гулким громом.

И под этот гром Кассандра медленным и равнодушным как будто тоном говорила и говорила.

Под громогласные звуки турецких тамбуринов и стук тысяч больших барабанов двинулось турецкое войско на Константинополь. Пятьдесят пар волов везли самую большую пушку. Двадцать и более волов тащили пушки поменьше. Всё это войско неспешно и тяжело поднималось всё ближе и ближе к главному городу Византии.

Без всякого сопротивления, устрашённые лишь численностью османского войска — более ста тысяч человек, среди которых янычары были самыми жестокими и ловкими бойцами, прекрасно вооружёнными по тем временам, — сдавались самые маленькие византийские укрепления. И через два месяца медленного и неотвратимого похода турки остановились перед городом и разбили свои шатры, палатки и обозы.

После праздника Пасхи не ожидавшие вторжения византийцы с ужасом и удивлением увидели турецкие тюрбаны и шатры, развевающиеся конские гривы на длинных пиках и услышали гул чудовищной массы османов.

Нельзя сказать, чтобы император только взывал к миру, он просил помощи у папы римского, у короля неаполитанского, у генуэзцев и венецианцев. Но папа римский лишь прислал Константину пятьдесят священников, да и то затем, чтобы они служили не по греческому, а по латинскому обряду, а генуэзцы выделили лишь несколько небольших судов с самым малым количеством солдат, и хоть и были вооружены стены и башни города пушками, метательными снарядами, обеспечены невиданным греческим огнём, составлявшим секрет и гордость византийцев, хоть и была протянута между двумя огромными башнями на берегах тяжеленная цепь, не дающая прохода в бухту Золотой Рог, хоть и были готовы византийцы лучше умереть, чем сдать город злейшему врагу, — они замерли от ужаса, увидев эти палатки, и пушки, и знамёна — бунчуки, и стяги е письменами из Корана, и целые поля, усеянные врагами.

Однако Мехмед не сразу пошёл на приступ. Он снова прислал парламентёров. Сам Махмуд-паша въехал в городские ворота под белым флагом и передал императору требование сдать город, чтобы избежать великого кровопролития.

Константин, высокий, рослый, слишком полный для своих лет, высокомерно отказался. Он надеялся, что подойдут подкрепления, что город может выстоять, недаром он тоже не тратил зря слов за эти месяцы: провианта было запасено на полгода вперёд, флот стоял наготове, защитники расставлены на стенах — каждый метр охранялся одним солдатом, а толстых высоченных крепостных стен было 16 километров. Большинство ворот было замуровано.

Всё было в состоянии готовности...

Византийцы не учли только одного: они и не думали, что в бухту прорвётся хоть кто-то на турецких судах.

А султан Мехмед не стал рваться через тяжеленную цепь, тем более что суда у него были мелкие — 18 галер, 48 трирем[9], да 300 мелких парусников. А у защитников крепости и города насчитывалось 26 крупных судов, из них три галеры значительно превосходили турецкие по вооружению и водоизмещению, шесть были присланы с острова Крит, три генуэзских парусника обладали высокими бортами и прекрасным вооружением, а испанские и французские суда, хоть и было их мало, тоже удивляли своей оснасткой и прекрасным пушечным вооружением.

И Константин был спокоен — на стенах, обращённых к бухте, было меньше солдат, охрана велась едва-едва, всё внимание было обращено на те ворота, башни и стены, откуда надо было ждать нападения турок.

Мехмед расположился со всеми своими приближёнными на небольших холмах, прямо напротив ворот Святого Романа — теперь это были ворота Таш-Капу, ворота пушки.

И прямо из самой большой пушки произошёл первый выстрел по городским стенам. 600-килограммовая глыба ядра пролетела целую милю до замурованных ворот, с размаху ударилась о них и пробила огромную брешь.

Но защитники предвидели такой исход. Тут же, едва откатился теперь уже остывший тяжеленный снаряд, влезли в брешь каменщики и рабочие, и не прошло и нескольких минут, как она была заделана.

Несколько пушек меньшего размера выстрелили своими каменными глыбами и тоже причинили немалый урон стенам. И опять каменщики взялись за работу и тут же восстановили стены.

Четырнадцать пушек разного калибра были расставлены против городских стен, и все они метали чудовищные ядра. Широкий и глубокий ров с водой защищал стены, и нередко ядра скатывались в него, шипя и испуская пар.

К стенам медленно и грозно продвигались высоченные башни, сидевшие в них османы осыпали защитников крепости градом стрел, и тут же незаметно другие солдаты рыли подземные ходы. Но византийцы не дремали: услышав звуки от кирок и лопат, они напустили в подземные ходы дыма и ввели греческий огонь. Огромные камни летели сверху в осман, пробовавших карабкаться на стены, падали зажжённые факелы, и пробегал по всей высоте стен греческий огонь. Турки не знали его и особенно боялись.

Но всё решила смелая и хитрая уловка Мехмеда. Он приказал сделать катки, смазать их салом и маслом, поставить на катки все суда и глубокой ночью перетащить их по суше в бухту Золотой Рог.

И не спасли Византию ни её секретный греческий огонь, воспламенявшийся от соприкосновения с водой, ни крепкие стены, ни героизм защитников.

Ранним утром Константин увидел в бухте турецкие суда. Однако византийские суда, находившиеся в бухте, решительно атаковали мелкие турецкие фелюги и галеры. Этот морской бой закончился победой хорошо вооружённого флота защитников крепости, и Мехмед долго носился по берегу, даже направлял коня в воду, потому что видел, как терпят поражение его морские войска. Но вскоре поражение сменилось победой: дорога длиной в две мили позволила большинству судов пересечь сушу и выйти под парусами перед стенами крепости.

Император снова запросил мира, но на этот раз султан даже не ответил византийскому правителю. Он всё ещё верил, что Ак-Шемсуддин, которого с тех пор мусульмане чтут как святого, правильно сложил числовое значение букв, составляющих фразу «красивый город». Ак-Шемсуддин всё время повторял султану:

— Число букв, составляющих эти слова, — восемьсот пятьдесят седьмой год гиджры[10], и Константинополь, несомненно, будет завоёван мусульманами. Что за могучий князь, что за превосходная рать его войско — князь и воины его возьмут этот красивый город.

И султан твердо уверовал в предсказание: 857 год гиджры — 1451 год от Рождества Христова по календарю христиан, — и потому все предложения Константина были отвергнуты...

Постепенно небо становилось всё более мрачным и тяжёлым, чёрные тучи как будто спустились к самой воде, всё реже сверкали молний, всё глуше раздавались взрывчатые раскаты грома.

И вот уже первые дождинки ударили по пыльной траве у паперти.

Мария с Кассандрой едва успели добежать до лёгкой коляски, предусмотрительно накрытой кожаным верхом, уселись в неё, и кони погнали к дому. Крупные капли падали на крупы коней, и скоро Мария увидела, как скатывалась с тяжёлых грив и хвостов целая река.

Поток словно целиком был из густой струи. Били и били в лошадей и возницу гулкие полосы дождя, и когда наконец лошади остановились перед входом в харем, они так промокли и дрожали боками и спинами, что Марии стало жалко этих животных, пострадавших только из-за того, что она всё просила и просила рассказывать ей, не сходя с паперти, грустную волшебную сказку о том, что произошло ровно два с половиной века назад...

С этого дня не проходило и минуты, чтобы Мария не клянчила у матери:

— Ну хоть два слова, что же было потом?

Но Кассандре было уже недосуг: домашние дела всё время отвлекали её. Она лишь радовалась, что Мария увлеклась историей города, историей их рода, подсовывала ей старые свитки, старинные книги и отмечала места, которые и сама прочитала давным-давно, ещё в детстве, когда тоже заболела историей своего рода.

Мария с жадностью разбирала эти плохо написанные тексты, но внимательно сверяла все факты с тем, что узнала от матери. Конечно, проще было заставить Кассандру рассказывать, но всё интереснее и интереснее было залезать в эту глубокую древность, читать рассказы очевидцев, представлять себе, как всё это было.

И постепенно в её уме сложилось своё представление об истории Константинополя. Она относилась к императору Константину как к живому человеку, негодовала на его поступки, заставившие османов выступить против Византии, мысленным взглядом окидывала ужасное поле сражения в Константинополе, и думы о византийской династии, о своём родстве с императорами уже не выходили из её головы...

Султан, прежде всего, решил потопить все суда в Золотом Роге.

Не различая национальности, принадлежности, накидывались турецкие суда на всё, что плавало по поверхности бухты. И скоро она очистилась от всех судёнышек, которые были здесь. Даже лодки, старые рыбацкие фелюги и плоскодонки — всё было утоплено в синих водах моря.

И снова удивил султан византийцев, и заодно и Марию. Он велел связать тысячи бочек, накрыть их досками и по этому мосту идти через весь Золотой Рог в самом узком его месте к стенам города.

Византийцам не удалось поджечь этот мост, а по нему в ряд могли пройти тридцать человек. Пробила брешь и непрерывная бомбардировка ворот Святого Романа. Хоть и разорвало самую большую пушку после нескольких выстрелов, но османы догадались предоставлять отдых пушкам, смазывать их маслом и давать остывать. Кое-где разрушенные башни лежали в развалинах, рвы уже завалило камнями и фашинами[11], а у стен, почти вплотную к ним, стояли галеры и непрерывно бросали ядра через стены...

И вновь обратился султан к императору с предложением сдать город. Он даже предложил Константину одно из княжеств, если тот сдастся на милость победителя. Но император ответил презрительным отказом — он уже приготовился к смерти, знал, что погибнет, но сдаться, вымаливать прощение у мусульманина не станет.

До последней капли крови собирался он защищать вверенный ему Богом город, и, если будет на то Божья воля, он скорее умрёт, чем примет от турок позорный плен...

И как же хотела Мария, чтобы Константин победил, в каждой строчке всё новых и новых свитков ждала она, что турки откатятся назад, что император победит, но спохватывалась — уже два с половиной века властвуют над Константинополем османы, уже два с половиной века Стамбул — столица османского мира. И всё-таки она надеялась, ждала хоть маленькой победы, хоть крохотного величия Византийской империи.

Нет, исторические свитки, старинные книги повествовали только об одном — чуде покорения столицы Византии турками...

И напрасно уговаривали Константина сдаться врагам — он был готов заплатить султану военную контрибуцию, но город должен остаться за ним.

Покачивая головами, зная исход битвы, отходили от Константина его высшие военачальники и сановники. Часть из них, спасая свою жизнь, уже перебежали к султану, и лишь самые стойкие оставались верны своему императору.

Султан велел назначить решительный штурм — с моря, с суши. Обещал отдать город на разграбление тем солдатам, которые первыми взойдут на крепостную стену, обещал им поместья и усадьбы тех же, кто трусит и бежит, приказывал казнить на месте.

То и дело слышались в лагерях, в палатках, на палубах судов молитвы мусульман, их заунывными голосами пели дервиши. И клич мусульман, знаменитый клич ислама, родился именно под стенами Константинополя:

— Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник его!

Накануне решительного штурма султан велел устроить пышную иллюминацию — вокруг всего Золотого Рога, вокруг всех стен, вокруг всего города запылали пропитанные маслом факелы и костры из смолистого дерева. На высокие копья были насажены факелы, и огни горели во всех направлениях. Город был в огненном кольце.

И всё-таки Константин не сдавался. Он снова и снова обходил посты, приказывал заделывать пробоины и бреши в городской стене, спешно возводить новые валы. Но раздоры и свары между высшими военачальниками ослабляли его приказания — всё меньше и меньше оставалось у Константина верных солдат...

На рассвете звуки сур, дикие стуки литавр, беспрерывный бой маленьких барабанов дали знать, что началось последнее в истории Византии сопротивление туркам. Стрелы неслись непрерывным дождём, гремели пушки, бой больших барабанов заглушал крики и стоны раненых. По воде бешено проносился греческий огонь, загорались и шли ко дну турецкие суда. Но поднялся встречный ветер и понёс дымное облако в сторону осаждённых, они же лили на взбирающихся врагов кипящее масло, летели громадные камни.

И всё-таки небольшой отряд янычар ворвался в маленькие ворота города, оставшиеся незамурованными то ли по небрежности, то ли по измене.

Увидев османов у себя в тылу, византийцы смутились духом — они бросились в церковь Святой Софии искать защиты у Бога. Древнее сказание христиан гласило, что с неба должен сойти ангел, вручить святому старцу саблю, и тогда враги будут отброшены.

Но чуда не произошло.

Османы устремились в императорский дворец. Константин хотел бежать, но дорогу ему преградил отряд янычар.

Выхватив свою саблю, бросился Константин на врагов, ударил одного из них, но тот предсмертным усилием успел сразить последнего византийского императора...

Когда Мария доходила до этих слов, слёзы у неё лились непрерывным потоком — так живо представляла она себе сцену заключительного боя её древнего предка.

Десять тысяч христиан нашли себе последний приют в церкви Святой Софии.

Её крепкие дубовые двери были заперты прочно. Здесь непрерывно шли службы, священники обходили народ и каждому говорили слова утешения. Но и надёжные запоры не устояли под натиском турок.

Упали тяжёлые дубовые двери, и турки ворвались в церковь, поражая беззащитных людей, обагряя пол и стены христианской кровью. Ни один человек не ушёл отсюда, все полегли под ударами турецких ятаганов[12]...

Много легенд прочла Мария о том, как убивали турки незащищённых христиан в церкви Святой Софии. В одной из них рассказывалось даже о том, что сам султан Мехмед въехал в церковь на коне и будто бы прикоснулся окровавленной ладонью к одной из колонн. И теперь ещё показывали служители Святой Софии, ставшей мечетью Айя-София, отпечаток руки султана Мехмеда.

Но Мария потребовала от матери, чтобы та показала ей этот отпечаток, и, хотя христианке — и вообще женщине — вход в мечеть был строго воспрещён, Кассандре удалось с помощью нескольких золотых проникнуть в неё.

Мария увидела отпечаток руки — красный след на одной из колонн — и впервые не поверила легенде: отпечаток был в десяти метрах от пола, а султан вряд ли был такого высокого роста и на таком рослом коне.

После этого посещения она уже строже и с опаской подходила к разного рода легендам, училась отличать правду от вымысла, но самые крохотные факты о падении Константинополя продолжала собирать и копить и своей памяти...

Султан отдал город на разграбление. И скоро опустошённые и разрушенные кварталы великого города его самого привели в уныние. В императорском дворце были выломаны все драгоценные камни, украшавшие трон, расхищены все сокровища. Уцелела только казна, и то потому, что Лука Нотару тайно сносился с турецкими пашами и сохранил все сокровища, уверяя, что преподнесёт их султану, едва тот прикажет ему явиться.

Султан действительно повелел разыскать Нотару. Едва привели этого изменника, Мехмед спросил, почему все эти сокровища казначей не направил на защиту своей страны. Целуя парчовую туфлю Мехмеда, Нотару лицемерно заявил, что ждал момента, чтобы преподнести казну султану.

Мехмед никогда не был склонен к лицемерию и предательству, и потому жалкий казначей вызвал у него непомерный гнев. Сдерживая себя, он всё-таки спросил его:

   — Если ты хотел преподнести мне казну, почему так медлил, почему тебя с трудом разыскали и почему не сдал её мне, когда шла осада?

И тут двуличный Нотару предал и своих покровителей в стане султана:

   — В письмах, присланных твоими пашами, нам советовали не сдаваться.

И Мехмед понял, что его великий визирь Халил-паша слишком много говорил в стане Византии, открывал все секреты самого султана византийскому императору. Заключённый в Семибашенный замок, ставший главной тюрьмой Стамбула, он скоро был казнён.

Султан проехал по всему городу и был поражён тем, как разграбили и разрушили его турки.

Всё, что мог, он сохранил.

Главную церковь города, прекрасную Айя-Софию, он повелел превратить в мечеть, а дворец императора восстановить. Но вид города настолько поразил сердце султана, что он, образованный и поэтичный в душе, горько произнёс стихи персидского поэта:

   — «Сова поёт невбет (сигнал независимости) на могиле Афрасиаба, и паук несёт службу пердедара (открывающего занавесы у дверей) в императорском дворце».

Никого из придворных не нашёл Мехмед в императорском дворце, но от Нотару потребовал список всех приближённых к императору сановников и всем выдал охранные грамоты.

Византия ещё продолжала жить в сердце султана, несмотря на завоевание Константинополя. Он милостиво обошёлся с её жителями, предоставил христианам свободу вероисповедания, открыл сам несколько христианских церквей и даже назначил патриарха.

Даже официальную эмблему своего государства Мехмед позаимствовал у Византии. Знак древней Византии — полумесяц — он сохранил и лишь прибавил к нему звезду.

Мудрый правитель, Мехмед пригласил в Константинополь новых жителей. Кварталами селились османы, греки, генуэзцы. И названия их мест жительства распространились на кварталы города...

Прочитала Мария и о том, как султан устроил роскошный пир в честь такой великой победы. Он сам разносил фрукты и кушанья своим визирям, отчего те смущались и громко протестовали. А мудрый султан отвечал им:

   — Господин над народом тот, кто служит ему...

Мария очень хорошо запомнила эти слова и частенько повторяла их и про себя, и при любом удобном случае. Сначала это казалось ей несовместимым с высоким титулом, с царской, данной Богом властью, и лишь много позднее поняла она, как прав был мудрый султан Мехмед.

И теперь она стала понимать своего отца, много занивавшегося историей Турции, понимать его мысли, широту которых она тоже узнала много позднее.

Кассандра была довольна: к её дочери вернулась прежняя беззаботная улыбка, и хотя и сейчас отличалась она особым рвением во всех делах, в тщании, с каким училась, но обрела спокойную и весёлую детскость, что так не хватало ей со времени злосчастной истории с куклой.

И ведь, казалось бы, рассказала она дочери о страшном и тяжёлом для Византии горе, о падении прекрасной династии и страны, к которой и она имела отношение, а вот поди ж ты, как будто влила новую радость жизни в свою дочку.

Но всё чаще и чаще донимала Мария отца вопросами. Когда он приходил в харем, усталый от своих дипломатических служений и занятий чистой литературой, она неизменно взбиралась к нему на колени и требовала ответов на все свои вопросы. И вопросы её не были детскими шалостями — она хотела знать всё больше и больше о мире, в котором жила и в котором уже познала и радость, и горе.

— Почему мы живём здесь? — спрашивала она отца. — Ведь мы родом из Молдавии, где дед наш был господарем, и какая она, эта Молдавия, где я никогда не была?..

Отец только удивлялся её вопросам.

И так же обстоятельно, как она задавала вопросы, отвечал он. Рассказы отца всегда увлекали Марию, и она готова была до полуночи слушать его, тем более что говорил он красиво, и она часто сравнивала его с мудрым султаном Мехмедом.

Но входила Кассандра, делала строгое лицо, и Мария послушно слезала с колен отца, открывала первый порученный ей шкаф, привычно отмахивалась от невидимой тучи моли и отдавала невольницам приказание стелить постели.

В один из дней Кассандра велела дочери надеть свой самый нарядный далматик, набросила ей на голову прозрачный платок и открыла заветную дверь, ведущую через галерею на мужскую половину — в селямлик. В комнате, обставленной, так же как и во всех турецких домах, лишь шкафами, этажерками, мягкими низкими диванами по стенам да большими книжными шкафами, Мария увидела Толстого — уже старого, обрюзгшего, снявшего свой высоченный парик о трёх локонах и открывшего изрядную лысину с топорщившимися по сторонам черепа седыми прядками. Она вежливо поклонилась, а отец, улыбаясь, обнял её за плечи и подвёл к этому толстому человеку.

   — Ты помнишь его? — спросил он ласково.

   — Это Пётр Андреевич Толстой, мой крестный отец, — серьёзно ответила девочка. — Он подарил мне золотой крестик на мои крестины и... — Она запнулась и умоляюще подняла глаза на мать. — И он подарил мне прекрасную куклу с голубыми глазами и белыми волосами, — скороговоркой произнесла Мария.

Ей всё ещё трудно было привыкнуть к той давнишней уже истории, и воспоминание о ней всегда вызывало у неё терпкий страх и стыд...

Но сейчас она пересилила себя и уже спокойно произнесла последние слова о той прекрасной кукле, на которую теперь смотрела равнодушно и холодно.

   — Наша принцесса очень любит всякие истории про королей, султанов, царей, — улыбнулся отец и присел на мягкий диван рядом с Толстым. — Мария, — обратился он к дочери, — Пётр Андреевич близко знаком с царём Петром, российским императором, и ты можешь задать ему свои вопросы. Замучила она меня ими, — смеясь, повернулся он к Толстому.

Толстой неожиданно встал, взял ручку Марии, поднёс её к своим щетинистым усам и громко чмокнул.

   — Так встречают европейских барышень, — извиняюще сказал он.

Мария нисколько не смутилась. Она и раньше знала, что мужчины целуют руки у женщин, хотя в Турции это было не принято и даже считалось большим грехом, если мужчина видел лицо женщины.

   — Я очень рада встрече с вами, — нараспев ответила по-итальянски Мария.

И Толстой тоже перешёл на итальянский. Греческий давался ему труднее, а по-турецки и вовсё было иногда не найти подходящего выражения.

   — А что хотела бы ты узнать о царе Петре? — обратился Толстой к девочке.

Она села, по взгляду матери, на низенький диван рядом со столиком, где стояли фрукты, кофе, кальян и сладкий шербет с лепестками роз.

   — Может ли ваш царь, — серьёзно заговорила она, — сказать о себе так, как сказал однажды султан Мехмед?..

Толстой нахмурился.

   — А что же сказал султан Мехмед, завоеватель Константинополя?

И Мария поняла, что этот толстый старый человек тоже знает всё про историю падения Византии и с ним можно спокойно беседовать обо всём.

   — Султан, наверно, был мудрый человек, он сказал однажды: «Господин над народом тот, кто служит ему».

Толстой изумлённо слушал свою крестницу. Никак не ожидал он найти в этой крохотной девчушке ум и дар собеседника.

И что мог он ответить ей на этот вопрос?..

   — Мой господин, — так же серьёзно, как и Мария, начал он, — никогда не говорил таких слов, но все его дела, все его поступки говорят именно об этом. Когда царь Пётр был совсем ещё молод, он поехал в Европу, и не затем, чтобы развлекаться, хотя это дело царей и королей, — он поехал учиться работать...

   — Работать? — переспросила Мария, и глаза её загорелись зелёными огоньками.

   — Да, — продолжал Толстой. — Никто в России не :шал, как строить корабли, приезжие мастера лишь забивали голову молодому царю. И он решил сам научиться всему, что нужно корабельному мастеру. Он поехал в Голландию и работал там на верфи, узнавал все секреты корабельного дела. Вернулся и стал учить русских строить суда...

Кантемир и Кассандра увлечённо слушали Толстого. А он говорил о том, как нужен был России выход к морю, как задыхалась она на замкнутом пространстве суши.

Вернувшись к себе, Мария в постели всё представляла себе, как размахивает топором русский царь, как обтёсывает брёвна, как строит корабли. «Наверно, и он господин над своим народом, раз так служит ему», — сладко думалось ей. Теперь не было у неё больше раздумий только об истории, о былом, о прошедшем.

Она думала о молодом царе Петре, который служит своему народу...

Вернувшись к себе на посольский двор, Пётр Андреевич ещё долгое время размышлял над вопросом этой девчушки. Как может она, совсем ещё малышка, думать о таких делах, забивать себе голову такими сложностями, когда есть куклы, игрушки, когда человек ещё не способен мыслить абстракциями, не способен представлять себе всю объёмность мира?

Но и он, взволнованный её вопросом, попытался представить себе службу своего молодого господина, энергичного и рослого русского царя. Знал Толстой за ним одну слабость: был русский царь скупенек, часто отказывал даже себе в нуждах и нуждишках, а вот ему, Толстому, не пожалел дать с собой в поездку и Турцию лучших соболей из царёвой казны да столько золотых червонцев, чтобы хватило для подкупа и «дач» жадным турецким чинушам. Ведал, значит, что без этих «дач» ничего не сможет добиться посол в Османской империи. Впрочем, во всех странах процветали и подкуп, и измена, и предательство, со времён Иуды не решались дела без тридцати сребреников. Но Толстой тратил данное ему с умом, хотя нередко безрезультатно: слишком уж часто сменялись визири султана...

Самым главным было для Петра Андреевича утвердиться в качестве постоянного посла в Османской империи. До этого постоянных представителей России при султанском дворе не было, и турки изумлялись, что Толстой, предъявив свои верительные грамоты султану, так и не уехал из Адрианополя, где в то время располагалась столица Турции.

Долго добивался Пётр Андреевич приёма у султана, чтобы вручить свои верительные грамоты. «Дачи» подносил новому визирю Далтабану Мустафе-паше, одарял даже султанских слуг, имеющих вход в его покои. Однако Далтабан был глуп, и все прочие бояре его не любили, кроме муфтия, — об этом рассказал Толстому один из его тайных помощников Снилиот, племянник иерусалимского патриарха Досифея. Дескать, Далтабан подкупил муфтия, дав ему 400 мешков денег, в каждом из которых было по 500 левков, а каждый левк был равен 15 алтынам русских денег. Оттого муфтий и настоял перед султаном, чтобы великим визирем был назначен именно Далтабан. Но даже и этот глупый, по словам Снилиота, визирь был немало смущён приездом Толстого: «Турки велику боязнь имеют от твоего приезду, говорят, будто бы некое ещё вновь имеешь прошение или разрушение мира...»

Стороной вызнал Пётр Андреевич: турки боятся, что главная цель его прибытия лишь уточнить время, удобное для нападения России на Османскую империю.

И сколько бы ни заверял Толстой, что цель русского царя — жить в мире и дружбе с Турцией, ему не верили и оттого утесняли, как только могли. И двор ему отвели такой, чтобы не мог сообщаться с миром вокруг, и янычар отборных поставили для стражи, и следили, чтобы ни один человек с посольского двора не выходил...

Но Пётр Андреевич нашёл достаточный повод для того, чтобы не быть выдворенным из страны. А уже через несколько дней после торжественного приёма у султана ему было горделивым тоном сказано, что по «совершении дел паки отходят в свои страны, грамоту он вручил, дел у него торговых с Турцией нет — купцов русских здесь почти не бывало»...

Но Толстой узнал, что в Адрианополе с великим шумом торчали крымские татары, грозно требовавшие от самого султана начать войну с Российским государством. Самому султану угрожали, что если он не начнёт се, то они сами, не дожидаясь его разрешения, нападут на русские границы. Сильно хотелось им взять богатую добычу, увести полоняников, чтобы продать на невольничьих рынках.

Этим случаем и воспользовался Пётр Андреевич: каждый день требовал он аудиенции у великого визиря, ссылаясь на великий шум крымчаков и свою царскую грамоту — быть в Адрианополе до указа, то есть до царского отзыва.

Настойчивость Толстого увенчалась успехом — утихомирили крымчаков, а заодно и поволили Толстому: накрыли глаза на его пребывание в столице Османской империи.

Но уж и изворотливости требовалось Толстому, как никому: сколько, кому, что дать, к какому турчанину попасть на глаза, от кого можно получить два-три доброжелательных слова при великом визире или даже при самом султане, найти ход даже к матери султана, — и он всё умел, пользовался всеми доступными методами, чтобы заручиться поддержкой влиятельных людей. Знал, не для себя старается — для Петра, для России. Держава только становилась на ноги, вела свою бесконечную войну со Швецией, с горделивым королём Карлусом XII, обладавшим к тому времени самой мощной армией в Европе.

Почти так же действовал и французский посол в Адрианополе Ферриоль. Ему важно было отвлечь силы Османской империи для войны с Австрией, чтобы получить дополнительный довод в пользу войны за испанское наследство, которая длилась уже не один десяток лет между морскими державами и Францией. Свыше ста тысяч реалов потратил Ферриоль на «дачи» чиновникам и влиятельным людям османского двора, однако так и не получил желаемого результата. Слишком были сильны послы других держав — Англии и Голландии, и оба пристально следили за действиями француза, противясь его интригам. В эту цепь разных интересов многих стран включился и Пётр Андреевич, ближе познакомившись с дипломатами, представленными при османском дворе.

Впрочем, Пётр Андреевич не обольщался — вызнал, что казна империи пуста, разграблена часто сменявшимися визирями и пашами и потому объявить войну России пока что Турция не в состоянии. Но эта тонкая грань между войной и миром всё время колебалась, и, как мог, отстаивал Толстой интересы России.

Регулярно тайными эстафетами посылал Пётр Андреевич донесения в Москву. Рассказывал о своём великом утеснении против других послов, однако не жаловался, а лишь обрисовывал обстановку. Хоть и отстранил султан от власти воинственного крымского хана, зато велел чтить его по слову Толстого, да крымские татары не согласились с повелением султана и не приняли нового, назначенного им хана. Для приведения их в порядок и спокойствия к ним была отправлена огромная армия.

Уж какими путями вызнал Пётр Андреевич, неведомо, а только понял он коварный, хоть и очень уж окольный путь великого визиря Далтабана. Не для усмирения крымцев шла эта огромная армия, а чтобы, заручившись богатой добычей, предпринять поход на Стамбул, сместить нового султана Ахмета и выбрать своего, благо сыновей у султанов всегда было под рукой неисчислимое множество. Да такого султана, чтобы по-прежнему благоволил к янычарам, выполнял все их требования и платил богато.

Узнал эту весть Толстой слишком уж случайно и вначале не поверил. Почему прежде крымцев усмирить, то есть не усмирить, а соединиться с ними, а уже потом начать бунт против султана? Почему такое довольно длительное дело, когда можно и тут, в Стамбуле, начать этот бунт, тем более что и сам Ахмет взошёл на султанский престол при помощи янычар, свергнув своего брата Мустафу?

Раздумывал Толстой и ещё над одним странным, на первый взгляд, положением. Этот Ахмет довольно мирно стал султаном, никого не убил, никому из родных братьев не пожелал смерти, а ведь все другие перевороты да и просто восшествия на престол всегда сопровождались в Турции удавлением всех кровных братьев нового султана, чтобы не было потом кровопролитий из-за трона, чтобы братья не претендовали на этот престол, а доставался бы он только сыну нового султана. Оттого и сетовали всегда в гареме, когда рождался от султана мальчик, всегда хотели лишь девочек. Девочку можно было выдать замуж за знатного и влиятельного пашу, и зять служил султану верой и правдой — не мог он претендовать на трон. Их, зятьев этих, и набирали в военачальники, ставили на высшие командные должности в государстве...

Скупо, с оговоркой сообщил Толстой в Москву о планах великого визиря Далтабана, и там забеспокоились. Опасность набега крымчаков на южные уезды России была так велика, что царь уж на что был скуп, но распорядился послать Петру Андреевичу на тридцать, а то и на пятьдесят тысяч мягкой рухляди — соболей, столь любимых турецкими пашами.

Однако и сам Толстой не дремал, всё изобретал, как справиться с нависшей опасностью.

От нового визиря опять пошло Петру Андреевичу великое утеснение: никто не мог выходить с посольского двора, не разрешалось выезжать в город даже за покупками провизии, никто не мог приходить на посольский двор, день и ночь сторожили посла свирепые вернейшие янычары.

Пётр Андреевич вспоминал своё прежнее сидение в Адрианополе. Вот такая же была картина. Сидение в страшной духоте двора, расположенного в самом центре пыльного душного города, разыгравшаяся подагра, метание внутри надоевших стен. Что мог он сделать в таких условиях? Но жизнерадостность, вечное присутствие живительной мысли никогда не оставляли его. И как всегда, словно бы само провидение пришло ему на помощь.

Отборные янычарские войска взбунтовались. Султанская казна оказалась пуста, платить жалованье янычарам было нечем, и они свергли Мустафу, поставили Ахмета, его родного брата. Но и положение этого нового правителя было не лучше — всё равно платить было нечем. Янычары грозили пограбить и сжечь весь Адрианополь. Султан изобрёл хороший ход: он оставил прежнюю столицу, перевёл все свои учреждения в Стамбул, бросив Адрианополь на произвол судьбы. Только так он смог сохранить свою власть.

Естественно, переехали в Стамбул, в новую пышную столицу Турции, и все дипломаты. Петру Андреевичу надо было всё начинать сначала — заводить новые связи, знакомиться с новыми визирем, пашами, муфтием, раис-эффенди. Все старые, разумеется, были заточены и удавлены...

Ахмет, как и все турки, с большим подозрением относился к русскому послу, и новый визирь — Далтабан — перенял это отношение султана. Злились турки из-за Азова.

Когда вспоминал Пётр Андреевич второй поход русского царя Петра на Азов, он всегда улыбался: хорошее было время, он сам, тогда ещё молодой и почти безусый, участвовал в этом походе. Первый поход кончился ничем: турки сидели в Азове крепко, русским пришлось снять осаду и отойти. Но ко второму походу молодой русский царь приготовился хорошо. Мало того, что по суше шла несметная рать под началом генерала Шеина, испытанного в боях воина, так ещё и по Волге спускалась вниз целая флотилия, построенная стараниями упоенного морским делом молодого царя. Строилась эта флотилия в Воронеже, и Пётр сам тесал брёвна, набивал доски, смолил корпуса и кроил паруса для своих галер.

Он сам и вёл эту морскую эскадру под именем Петра Алексеева, капитана главной, самой большой, галеры.

Шум от битвы был такой, что только можно было затыкать уши. Турки не выдержали осады, бежали, впервые бежали от русской армии.

Было чем гордиться Петру, было за что злиться туркам, не забывшим обиды.

Потому и двор отвели в Стамбуле Толстому такой, что грозила вот-вот обвалиться крыша. Ветхие деревянные стены конюшен и самого дома то и дело издавали стон, словно бы предупреждали об опасности.

Никакие протесты Толстого Далтабан не принимал в расчёт, аудиенции не давал, а его верные слуги лишь прогибались в низких поклонах перед русским послом и коварно улыбались за его спиной.

Двор действительно рухнул. Только тогда забеспокоились на султановом дворе, переселили Толстого со всей его свитой в новый, просторный, окружённый садами и фонтанами дворец и даже позволили некоторые вольности. Теперь посол мог свободно выезжать в город, разговаривать с людьми, хоть и сопровождали его всегда свирепые и молчаливые янычары, приставленные будто бы для его защиты, а на самом деле для слежки и соглядатайства.

Но это случилось уже при новом визире, Асан-паше...

А пока что Толстой с трудом добился только одного — выехать на турецкий и египетский базары, с тем чтобы добыть мази, помогающие при подагре. Он так горестно и жалко расписывал своё действительно не слишком цветущее положение одному из слуг Далтабана, что тот наконец дал долгожданное разрешение.

И вот Пётр Андреевич в сопровождении своего верного камердинера Андрея и двух янычар ехал в своей лёгкой коляске по знойному городу на турецкий базар, где ещё не бывал ни разу со времени своего жительства в новой столице Турции.

Возле серого невзрачного арочного входа на базар было не протолкнуться. Крытые коляски, кареты, ручные тележки, арбы, в которые были впряжены ослики или пары горбоносых мулов, заполняли всё большое пространство перед крытым базаром. Толстой удивился: как будто нет нигде толчеи, как будто не очень-то много людей снуют перед арочным входом, а между тем поставить свою коляску пришлось далеко от этого входа. Пётр Андреевич с трудом, едва переставляя больные подагрические ноги, вылез из экипажа и, поддерживаемый Андреем, пополз к входу.

Странную группу составляли эти люди. Впереди шагал с помощью слуги сам посол в блестящем нарядном русском камзоле, в коротких штанах, заканчивающихся чуть ниже колен, в огромном парике, спускавшемся на плечи и спину локонами белокурых, завитых конских волос, в высоких остроносых туфлях, увенчанных квадратными пряжками с фальшивыми камнями, в чулках, поддерживаемых голубыми подвязками.

Лакей тоже заставлял здешнюю публику оглядываться на себя: его коричневый камзол побуждал думать о том, как тяжело носить его в этакую жару.

А угрюмо и свирепо глядевшие янычары были одеты, как и всегда, в шёлковые яркие тюрбаны и просторные шальвары, опоясанные красными кушаками, за которые заткнуты были ятаганы.

Впрочем, особенно любоваться этой странной группой было некому: весь здешний народ, женщины в тёмных и ярких покрывалах и бесформенных одеждах, турки в разноцветных тюрбанах и остроносых низких башмаках, расшитых разными шелками, — все спешили туда, в тёмное чрево базара.

Толстой шагал не торопясь, слегка преувеличивая свою болезненность. Он то начинал хромать, подволакивать ноги, то слегка стонал будто бы от сильной боли в суставах.

Янычары следили за всеми его движениями, и Пётр Андреевич знал, что его поведение на этом базаре сегодня же станет предметом донесения самому Далтабану.

И потому он несколько преувеличивал свои хвори, хотя и на самом деле ноги его были уже не теми молодыми, когда он лихо скакал на коне при взятии Азова...

Базар встретил их таинственной полутьмой, бесконечными рядами лавок, узкими улочками и переулками, в которых так легко заблудиться, неверным тусклым светом, едва пробивающимся сквозь извечную пыль на куполах и крытых прозрачных крышах лавок и лавчонок.

Широких улиц здесь было всего несколько, а между ними — узенькие, едва протиснуться, переходы, извилистые закоулки, где может поджидать неведомая опасность, но самое главное — такие длинные и теряющиеся в полутьме проходы, что сердце замирало от одного только взгляда на необозримые коридоры, заполненные товарами, лавками, сидящими перед каждым прилавком продавцами, на все лады расхваливающими свой товар. Пётр Андреевич буквально потерялся от такого зрелища.

Длинная широкая улица была наводнена по сторонам лавками, сверкающими драгоценностями. Под прозрачными витринами стояли нагоревшие свечи, освещающие золото, изумруды, бриллианты, топазы.

Эта улица принадлежала наиболее богатым купцам, владевшим отменными заказами на драгоценности, изделия из золота и серебра. Подобные заказы делал султанский двор или его приближённые.

Она тянулась и тянулась без конца, и Пётр Андреевич с тоской подумал, что напрасно ввязался он в эту историю: ему просто не найти ту лавку, о которой толковал ему разносчик благовонных мазей и масел...

Янычары следовали за ним на два шага позади, и непонятно было, то ли стерегут его, то ли охраняют.

Пётр Андреевич приостановился, словно бы от внезапно прихлынувшей боли, и, когда один из янычар поравнялся с ним, спросил по-турецки:

   — Да где же эта проклятая лавка, о которой мне толковали, что мази снимут всю боль? Неужели мне так и не дойти до неё?

Янычар удивлённо приподнял под цветным тюрбаном густые брови и неожиданно звонким молодым голосом ответил:

   — Петра-паша может спросить у торговцев...

Пётр Андреевич снова болезненно сморщился, и янычару ничего не оставалось делать, как обратиться к нескольким торговцам, сидевшим по-турецки на своих низеньких прилавках:

   — Петра-пашу мучает боль в суставах. Кто продаёт здесь благовонные масла и мази, облегчающие жизнь человека?

И сразу соскочили со своих мест торговцы, довольные, что могут развлечься в этот унылый, вовсе не наполненный базарной суетой день, и принялись наперебой объяснять янычару, как пройти к такой лавке, да не к одной, а к целому кварталу лавок.

И снова заковылял Толстой, но теперь уже за спинами янычар, раздвигавших покупателей, если они появлялись на пути.

Идти было долго и скучно, тяжело и сумрачно. Постоянный полумрак, лишь ярко освещённые свечами и масляными лампами прилавки лавок да метры и метры утоптанной земли, где никогда не бывало дождя. Все лавки лепились одна к другой, и каких только чудес не было разложено на низеньких прилавках, позволявших видеть всю внутренность помещения, заваленного товарами...

Но вот наконец стражник-янычар торжествующе обернулся к Толстому:

   — Здесь, Петра-паша, много лавок, и все хорошие...

Пётр Андреевич приветливо улыбнулся янычару, поблагодарил его на хорошем турецком языке и взглянул на своего провожатого, Андрея. Тот ни слова не понял, но старательно поддерживал Петра Андреевича.

Ни в первой, ни во второй лавке Толстому не понравилось. Он направился к следующей, где было светло, ярко горели масляные лампы, затмевая скупой свет солнечного дня, едва пробивающегося через пыльный грязный купол.

Этот торговец был явно рангом выше всех остальных в его квартале. Он не сидел по-турецки на низеньком прилавке, у него был мягкий диванчик в глубине, и он не обращал особого внимания на покупателей.

   — Селим-оглы — хороший торговец, — доверительно шепнул Толстому янычар, — у него все хорошие люди пользуются травами и мазями. Сама матушка нашего богоспасаемого султана покупает у него. По ах как дорого ценит он свою работу, — и янычар сморщился, словно от сильной зубной боли.

Селим-оглы как будто и не заметил появления возле его лавки покупателей — вельможу в парадном русском камзоле, его слугу и сопровождавших их янычар. Он не приподнялся на своём мягком не то ложе, не то стуле и даже не шевельнул бородой в знак приветствия.

Но Толстой словно и не обратил на это внимания. Он без всякого приглашения уселся на низенький прилавок и спросил торговца:

   — А вот мазь для суставов есть у тебя?

И вдруг как будто ветром сдуло Селима-оглы с ложа. Он вскочил, начал кланяться, прижимая руку то ко лбу, то к сердцу.

Толстой удивлённо оглянулся.

Рядом с ним остановился высокий мрачный турок с выкрашенной хной нижней частью лица, на которой не росла борода, и окрашенными той же хной зубами. Толстый и властный, он словно навис над низеньким приземистым Толстым и небрежно ответил на низкие поклоны и приветствия торговца.

   — Евнух Керим-баба, — шепнул Толстому всё тот же янычар: видно, он хорошо знал слуг султанова двора.

Толстой не пошевелился.

Керим-баба нахмурил реденькие брови, выкрашенные всё в тот же ярко-рыжий цвет, и кинул взгляд на Толстого.

Торговец приглашал евнуха за столик, на котором уже были приготовлены фрукты, непременный кофе и большой кальян с длинным чубуком.

Керим-баба прошёл за столик в глубине лавки, уселся, небрежным жестом махнул и Толстому.

И сразу подскочил к нему Селим-оглы с той же любезностью, что и обращался к евнуху:

   — Отведайте, что Аллах прислал нам в знак своего благоволения.

Толстой снова удивлённо оглянулся, не понимая, что это обращение адресовано именно ему.

Ещё за минуту до этого Селим-оглы был поражающе равнодушен к его парадному европейскому костюму, туфлям на каблуках и высокому белокурому парику.

Но Керим-баба поманил Толстого небрежным жестом пальца, и тот привстал, припадая на ногу и болезненно постанывая.

   — Пожалуйте, сам Керим-баба просит вас присесть за угощение, — заискивающе уговаривал его Селим-оглы.

Толстой, подволакивая ногу и всячески изображая боль, одолевающую его, подошёл к столику и удобно расположился на подушках, положенных возле него.

Он молча поднял глаза на Керим-бабу и увидел до того пронзительно острый взгляд, что даже поёжился в душе. Но только на мгновение мелькнул в этих крохотных, заплывших жиром, тусклых глазах резкий огонёк интереса и снова пропал.

Толстому даже показалось, что этого взгляда и не было...

Он принялся жаловаться на свою боль, на свою долговечную подагру, что одолевает его, на то, что он пришёл найти себе лекарство, которое спасло бы его: он слышал, что именно здесь, на турецком базаре, могут найтись травы или мази, которые помогут ему...

Толстой говорил и говорил, стараясь правильно выговаривать турецкие слова, а евнух внимательно слушал всё с тем же равнодушно-сумрачным видом, с которым и пришёл в лавку.

Пётр Андреевич ни о чём не расспрашивал, не говорил ни о каких делах, лишь жаловался и жаловался на свои боли, которые скрючивают ноги, выламывают суставы...

   — Когда всё внутри чисто, и на теле нет горести, — глубокомысленно произнёс наконец евнух и приподнял чашечку с кофе до уровня рта.

Пришло время и Толстому внимательно посмотреть на евнуха. И теперь уже евнух увидел острый взгляд прожжённого дипломата.

   — Правильно говорит почтеннейший баба, — откликнулся Толстой. — Берут меня и сердечные раны. Как подумаешь, зачем бы достопочтенному Далтабану-паше столько стрел и копий для крымчаков, если их можно остановить и сотней янычар?

Он сказал это так тихо, что никто и не услышал. Только Андрей стоял поблизости, торговец же удалился из почтения, а янычары и вовсе остались за пределами помещения.

   — Но никто не может донести это до ушей светлейшего и благороднейшего из всех владетелей мира, нашего прекрасного султана, — тихо и почтительно закончил Толстой.

Керим-баба опять остро глянул на Толстого, словно бы спрятал новость за складками своего жирного тела.

   — Приятное было знакомство, — лениво ответил он, пальцем поманил торговца и сказал ему так, словно бы речь шла совсем о пустяке: — Нашему почтенному гостю стоит сделать приятное — нехорошо, когда болит тело, а уж ноги и вовсе некстати.

Он взял завёрнутое и уже приготовленное для него торговцем лекарство, мази и флакончики с благовонным маслом и тихо бросил:

   — За расплатой придёшь на наш двор.

Селим-оглы стал кланяться, всё так же прижимая руку ко лбу, к сердцу, и проводил почтенного покупателя до выхода, всё время кланяясь ему в спину и выражая чувства великой благодарности за то, что тот нашёл время и возможность посетить его жалкую лавчонку.

Когда он повернулся к Толстому, его уже было не узнать: теперь это был надменный вельможа, которому абсолютно всё равно, купит ли что-нибудь у него почтенный покупатель или уйдёт ни с чем.

Они очень долго торговались. Селим-оглы запросил за мази и травы такую несусветную цену, что Толстой едва не подскочил на своей мягкой подушке.

Но торг был душой турецкого базара, его страстью и развлечением, и скоро от равнодушного вида торговца не осталось и следа. Толстой вновь и вновь снижал цену, заломленную торговцем, и ушёл из лавки только тогда, когда понял, что больше Селим-оглы ни за что не сбавит. Андрей подхватил под мышку пакет с лекарствами, и началось мучительное обратное путешествие с базара к коляске. Несколько раз Толстой приостанавливался, изображая мучительную боль и судороги, присаживался то на плетёную корзину с товаром, то на низенькие скамеечки для самих продавцов. Только к вечеру доплелись они до оставленной на площади коляски, и Толстой с удовольствием взобрался на высокое сиденье. Ему уже надоело хныкать и изображать больного, хотя он и знал, что янычары всё равно не спускают с него глаз и сегодня же их начальнику будет известно всё об этом путешествии.

«Очень хорошо, — злорадно думал он, — пусть и те поломают голову, зачем это пришлось так случайно встретиться больному старику с самым главным евнухом матери султана...»

Главное было сделано — теперь оставалось надеяться лишь на сообразительность и ум матери султана. За то, что эта женщина имела политический ум, говорило хотя бы уже то, что она убедила нового султана, Ахмета, не убивать своих братьев, и это было первым случаем, когда, вступая на престол, султан не воспользовался своим правом удавить всех своих братьев, чтобы прекратить всяческие попытки заговоров и смут в государстве. Любой новый султан первым делом повелевал сделать это. Оба сына этой матери не стали поступать по традиционной формуле. Потому и Ахмет лишил своего брата Мустафу трона только по требованию янычар...

Но поймёт ли она, насколько серьёзно положение, насколько Далтабан готов к заговору, насколько огромная армия, посланная к крымчакам, может быть подготовлена к свержению султана?

Толстому оставалось только ждать. И он нетерпеливо ждал, каковы будут последствия встречи с таким, казалось бы, незначительным лицом султанского двора, как главный евнух, управитель султанского гарема и самый приближённый к матери султана человек.

Несколько дней ещё он провёл в постели, пользуясь случаем свалить свою бездеятельность на хворь, одолевшую его. Мази и травы Селима-оглы и в самом деле немного подлечили Толстого. Он встал с постели лишь тогда, когда получил первые известия о последствиях встречи.

Под вечер, когда только-только занялось красное закатное зарево на небе, на посольский двор прибыл Дмитрий Кантемир. Он испросил позволения у великого визиря навестить больного русского посла, с которым уже давно имел хорошие отношения.

Едва Кантемир вошёл, как Толстой поднялся со своей постели, всё ещё в бархатном архалуке[13] и мягких башмаках на босу ногу.

   — Лежите, лежите, Пётр Андреевич, — бросился успокаивать его Кантемир, — я очень опечален, что пришлось вас побеспокоить. Все эти дни, что вы лежали, я думал о вас, но не мог раньше заехать справиться о вашем здоровье.

Они расположились в мягких креслах, привезённых Толстым ещё из России.

   — Спасибо, разодолжили старика, — растрогался Пётр Андреевич, — а как там моя крестница? Хороша ли, всё ещё задаёт каверзные вопросы, на которые и старики иногда не в силах ответить?

   — Дочка, слава Богу, здорова, а жена разрешилась вторым сыном, тоже, слава Господу, всё в порядке.

Они уселись по краям письменного стола Толстого, и неизменный Андрей принёс угощение по-русски — рюмку водки для самого Толстого, копчёных угрей и отбивную говядину для гостя, а также неизменные кофе и кальян.

   — И как это вас пустили ко мне зоркие мои стражи? — удивлённо спросил Толстой, когда первые слова приветствий были закончены.

   — Ах да, вы же болели и ничего не знаете, — спохватился Кантемир. — Сегодня на большой диван был призван великий визирь Далтабан-паша. И султан изволил самолично обратиться к нему с вопросом: для чего была снаряжена такая огромная рать в Крым? Далтабан сказал, что крымчаки вели себя вольно, что не слушают распоряжений и наказов султана, потому он и снарядил триста тысяч солдат для их усмирения. Услышав такую цифру, весь диван переполошился. Как, едва ли не всю армию отправить в Крым? Посыпались вопросы, доводы. Султан долго хмурился, но ничего не сказал, а при выходе из дивана янычары схватили Далтабана и отвели в Семибашенный замок. Только несколько позже султан приказал: «Удавить в ночи...»

   — И конечно, приказ султана уже исполнен? — с живостью спросил Толстой.

   — Даже и новый великий визирь назначен — Асан-паша...

Толстой взглянул на образ Богородицы, висевший в его кабинете, быстро перекрестился и произнёс вполголоса:

   — Слава тебе, Господи!

   — Так что теперь вам выйдет послабление, — улыбнулся Кантемир.

Толстой зорко взглянул на молодого дипломата. Невысокого роста, но очень стройный и подвижный, с большими чёрными глазами и носом горбинкой, он был очень похож на природного турка, но яркая свежесть румяных щёк и чистая выбритость подбородка выдавали его нетурецкое происхождение.

   — Почему так думаете? — спросил Толстой.

   — Даже ваши свирепые янычары сами отперли мне ворота, — спокойно ответил Кантемир.

   — Уже знают, уже все знают, лишь я один сижу здесь взаперти и ничего не знаю. Больной старикашка, никому не нужный, — вот кто таков я, — запел Толстой свою извечную песню.

   — Это вы-то? — расхохотался Кантемир.

Он уже давно понял характер, нрав Толстого и не принимал всерьёз его шуток и жалоб.

   — И что же было ещё сегодня в диване? — словно бы ненароком спросил Толстой.

   — О, сегодня я удостоился высочайшей похвалы, — хитро усмехнулся Кантемир. — Сегодня в диване мне приказали спеть ту песню, что я написал на турецком языке и сочинил для неё турецкую же музыку...

   — Да ведь вы же и нотные знаки изобрели для турок, — подсказал Толстой.

   — Что же делать, если у них пока что не было средства для записи музыки на бумаге? — ответил Кантемир.

   — Так что же ваша песня? Успешна ли была? Или только услышана, но не оценена по достоинству? Большинство мирских владык предпочитают лишь то, что им нравится, неважно, хорошо это или плохо, они слышат только себя...

Кантемир помолчал.

   — Во всяком случае, султан наградил меня перстнем с большой бирюзой, — сообщил он.

   — А камня подороже у него не нашлось? — ехидно спросил Пётр Андреевич.

Кантемир оглянулся по сторонам, словно бы призывая забывшегося хозяина к молчаливости, когда речь идёт о сильных мира сего.

   — Ладно, болтливый старик разболтался и несёт всякую чушь, — ответил Толстой на эту предосторожность. — Но в моём доме если и есть уши, то они не знают итальянского...

Они, как всегда, разговаривали на итальянском.

   — И что же? — поторопил Кантемира с рассказом Толстой.

   — Я взял тамбур, ударил по струнам и спел свою песню. И назвал её «Турецкий марш».

Толстой заволновался.

   — Непременно, непременно спойте её мне, я хочу тоже услышать, уважьте больного старика...

   — Опять вы за свои жалобы, — улыбнулся Кантемир. — Так и быть, спою. Но у вас же нет тамбура?

   — А янычары мои на что? — спохватился Толстой.

Он постучал по столу, и тут же из-за дверной портьеры показался лакей.

   — Живо одолжи у наших стражей тамбур и принеси сюда, — велел Толстой. — А вы рассказывайте дальше, как было дело.

   — Да нечего и рассказывать, — пожал плечами Кантемир, — просто султан объявил мою песню государственной песней, военным походным маршем, и приказал всем солдатам разучить её. Завтра я поеду в полки янычар распространять мою песню...

   — Значит, нечто вроде гимна, — изумлённо пробормотал Толстой.

   — Как будто так, — вновь улыбнулся Кантемир.

Толстой взволнованно глядел на своего молодого друга.

   — Мало того, что книжки пишешь, — бормотал он, — так ещё и государственные гимны сочиняешь... Постой, как это называется? Хоть и читал я его, да латынь с трудом разбираю...

   — Да будет расхваливать меня, — удержал его Кантемир. — Лучше послушайте.

Андрей уже принёс тамбур — род небольшого бубна, обтянутый кожей с обеих концов.

Пробуя звук, Кантемир ударил по прозрачной, тонкой коже тамбура. Протяжный чистый звук разнёсся по комнате.

Кантемир выбил на коже целую дробь тягучих звуков. И почудилось Толстому, что бесчисленная турецкая рать идёт на Русь. Он хорошо помнил эти звуки, рождающиеся в войсках турок, когда они сидели в осаде в Азове и пели свои заунывные тягостные песни...

Но пронёсшаяся дробь сменилась чистым ясным голосом Кантемира, и под эту барабанную дробь, под воинственные и чёткие звуки он запел воинственную и красивую песню, мужественную и бодрую. Неслись и неслись звуки, и Толстому уже казалось, что всё поле перед русскими палатками заполнено бесчисленными палатками турок, их боевым кличем и дикими бессмысленными звуками.

Да, песня действительно была хороша, рождала в душе гордость и мужество, и даже слова песни, лишь изредка перемежавшие барабанную дробь тамбура, были под стать схватке воинов, их неудержимой отваге, боевому мастерству и стремлению победить.

Когда Кантемир закончил петь и в комнате пронёсся последний протяжный звук теперь уже государственного турецкого гимна, Толстой подумал, почему до сих пор нет в русских войсках такого же гимна, зовущего к отваге и победе.

   — Сильная песня, — только и сказал он. — И как ты, молдаванин по рождению, сумел так уловить турецкий дух, эту страсть к схваткам и битвам, как смог передать всё это в такой коротенькой песне?

   — Да, по рождению я молдаванин, — грустно улыбнулся Кантемир, — но с одиннадцати лет я изучаю эту страну, люблю её, как свою собственную, уважаю её народ, как свой собственный, хотя и страдаю за мою нищую покорённую отчизну... — Он горестно поник головой. — Я только что вернулся из поездки в Яссы. Мой старший брат Антиох стал господарем Молдавии, я же его полномочным представителем в Стамбуле. Но Боже ты мой, как же унижена и растоптана моя страна, какой нищетой и ужасом покорения веет от неё! И не радуют её прекрасные зелёные мягкие холмы, когда видишь на дорогах сотни детей, оставшихся без родителей, угнанных в рабство, когда на этих зелёных холмах лишь разорение и позор...

Он замолчал. Да, Толстой тоже видел нищету и разорённость Молдавии, когда проехал по ней, видел, как уныло и устало её прекрасное лицо...

   — Наверное, мой брат недолго будет господарем, — печально продолжил Кантемир. — Чтобы собрать бир, налог на господарский трон, заплатить выкуп, надобно быть совсем уж зверем, обирать и без того разорённых крестьян. А мой брат не таков, сердце у него доброе и милостивое...

Толстой сочувственно молчал, понимая, что Кантемиру не с кем больше говорить на такие темы.

   — Последний господарь, Михай Раковицэ, ввёл даже налог на коров, и тогда вовсе уж застонали молдавские крестьяне — начали резать своих кормилиц, потому что больше платить нечем. Порезанную скотину не вернёшь, и хоть брат тотчас отменил этот налог, да сколько ещё лет надо, чтобы выросла новая и хоть какая кормилица была у крестьянской семьи...

Он снова поник головой, вспоминая своё недавнее путешествие в Яссы, толпы нищих на церковных папертях, почернелые, словно неживые, лица работников земли, не могущих прокормить самих себя, банды озверелых гайдуков, бегущих в леса, чтобы скрыться от этих невыносимых условий жизни и так же грабить, как грабили все те, кто стоит выше...

Кантемир больше ничего не сказал. Что толку жаловаться, стенать, если ничем не можешь помочь своей родине?

Он только знал, что, если когда-нибудь доведётся ему стать у кормила власти в родной своей Молдавии, он придумает какой-то выход из этого ига, из положения, крайней бедности и нужды, которым тяготилась вся его страна.

Когда Кантемир ушёл, Толстой ещё долго был во власти тех мыслей, что одолевали и молодого дипломата, и Константина Дуки, у которого Пётр Андреевич был в гостях в Яссах и который познакомил его с плачевной участью своей страны, стонущей под игом Турецкой империи, просил его поговорить с русским царём, чтобы тот принял в своё подданство Молдавию, чтобы избавил православных христиан от злой участи быть порабощёнными османами.

Но что он, Толстой, мог ему тогда ответить? Он, который ехал в Турцию с самой миролюбивой миссией и чьей главной задачей тогда было не допустить войны с Турцией?

Едва он подумал об этом, как мысли его сразу перескочили на день сегодняшний. Значит, подействовало его сообщение, мать султана всё сразу поняла, втолковала своему молодому сыну, что зреет заговор, что Далтабан стоит во главе его, что армия для похода на Крым нужна лишь для соединения с крымчаками и, вернувшись, свергнет его с трона.

Толстой едва не запрыгал от радости. Затея его удалась, его интрига привела к тому, что источник опасности для России устранён. Теперь уже нет великого визиря, который готовился к войне с русскими, поминутно поминал позор Азова и готовность отобрать его у России. Нет Далтабана — нет и войны.

Пётр Андреевич быстро придвинул к себе свиток бумаги. Нужно сообщить в Москву, что необходимость в больших расходах миновала, не надо собирать мягкую рухлядь и снова и снова подносить её жадным турецким чинушам.

Он писал и писал, и к утру эстафета была готова, и тайный гонец помчался через все границы, чтобы вручить депешу самому царю.

И хоть вновь жаловался он на утеснения и тяготы, но сердце его пело. На сегодня он выполнил свою задачу — отвратил такую кровавую войну с турками, какой она была всегда.

А наутро Пётр Андреевич получил фрукты, провизию, цветы, табак и роскошный чубук для кальяна от нового великого визиря — Асан-паши.

Узнал о нездоровье Толстого новый визирь и любезно послал ему подарки и цветистые пожелания доброго здоровья.

А ещё через неделю пожаловали русскому послу и новое подворье — просторный двор с тенистым садом и прекрасными фонтанами, разбросанными по нему. И хоть вышло послабление русскому послу, да он всё не доверял туркам и снова и снова налаживал связи, изучал всю информацию, которую доставляли ему его многочисленные друзья, сопоставлял, думал...

И вдруг как радостную весть с неба объявили ему о Полтавской битве.

Ах, как же повезло Петру, когда у Карла XII разыгралось самолюбие, когда этот неустрашимый шведский король, непобедимый и быстрый, увяз на долгие девять лет в польских делах! Показалось Карлу, что он может безнаказанно свергать и сажать на трон королей, кроить границы и всю карту Европы так, как он хочет. Да, он двинулся в Саксонию, чтобы вынудить единственного союзника Петра, Августа Саксонского и польского короля, сдаться на милость победителя. Всё перед ним трепетало, всё бежало перед славой неустрашимого и победоносного полководца.

Войска Августа и даже русские полки, данные ему Петром, сдавались Карлу. Нигде не дал ему битвы Август и в тайниках души давно лелеял мысль бросить на произвол судьбы Петра и его войско, пожертвовать даже польским престолом, лишь бы сохранить саксонскую корону.

Ничего не говорил и ничего не писал он Петру, а тайно, без всяких свидетелей, встретился с Карлом в загородном замке Альтранштедте, расположенном поблизости от Лейпцига, и здесь предал Петра, предал Россию.

Договор со шведским королём гласил, что Август отказывается от польской короны, выдаёт всех дезертиров, а русские войска отдаёт Карлу.

Но как будто сама судьба хранила ни в чём не повинных русских солдат: разлились реки, шведы вынуждены были остановиться, застигнутые врасплох стихией, и русское войско почти без всяких потерь отошло к Киеву.

Пётр остался один: сколько ни хлопотал он о коалиции против шведского короля, все его усилия оказались безрезультатными — Австрия, Франция, мелкие германские княжества лишь со злорадством следили за единоборством Петра и Карла.

Не было у России союзников, никому не нужны были её интересы, никому не нужна была в Европе сильная Россия, потому и сказал однажды с горечью русский царь, что у России только два союзника — армия и флот.

Пётр прекрасно понимал, что дело идёт к тяжёлому концу: шведская армия хорошо вооружена, дисциплинированна, обучена всем новейшим приёмам любого боя, привыкла к победам и потому казалась неустрашимой.

Но девять лет самолюбования Карла, утряски польских дел не прошли ему даром. Он потерял время, он сам заставил Петра готовиться к дальнейшей войне, реорганизовывать всю свою армию, подгонять медлительных полководцев-вельмож, готовить новое вооружение, переливать церковные колокола в большие пушки. Эти девять лет были для русской армии благодетельными и поистине плодотворными...

Пётр часто размышлял: кабы повернул Карл сразу на Москву, не стал копаться с передачей корон в Польше, неизвестно, как обернулось бы дело.

Русский царь никогда не терялся перед первой неудачей, она словно подстёгивала его, подхлёстывала, вынуждала снова и снова учить и переучивать своих военачальников, лупить их палкой за медлительность, чисто русскую неповоротливость, нерасчётливость...

А сколько надежд возлагал он на Августа! Они встречались не раз, и Пётр был очарован сладкими речами Августа, курфюрста саксонского и короля польского, его изящными уверениями в вечной дружбе.

Очень долго ничего не знал русский царь о предательстве Августа, и узнал-то вовсе случайно — попался перебежчик, который и рассказал о тайном договоре Августа со шведским королём.

Но Пётр только разочарованно вздохнул — простил Августу его тайное сотрудничество с Карлом. Ведь ему ничего не оставалось делать, кроме как сдаться на милость Карла. Понял саксонского курфюрста: не очень-то и дорога тому была польская корона, лишь бы сохранить свои владения в Саксонии да не потерять ещё и эту корону...

Пётр сам объявил войну Швеции. Едва только был заключён договор с Турцией на тридцать лет, как русский царь посчитал свои руки развязанными.

Но эта Северная война, затянувшаяся на двадцать с лишним лет, поставила Петра перед фактом: русские войска неуклюжи, неразворотливы, медленно и тяжело передвигаются, пушки малы и не очень уж боеспособны, солдаты плохо одеты и плохо кормятся.

Было к чему приложить руки, всё надо начинать с самого начала. Пётр и сам рвался в бой, шёл вместе с солдатами, сам расставлял пушки, сам командовал полком. Чересчур уж нерасторопными были пока что его военачальники...

Кололо самолюбие Петра позорное нарвское поражение, и он метался от одного фронта войны к другому, чтобы хоть как-то утихомирить горечь от поражения.

И как же ликовал он, когда удалось ему, самому, без своих начальников, одержать победу над крохотной крепостью шведов, стоявшей в истоке Невы, — Нотебургом!

Крепостца эта располагалась на самом исходе реки Невы из огромного Ладожского озера, издревле была русской и именовалась Орешком. Этот крохотный остров, зажатый со всех сторон мощными крепостными стенами, прекрасно снабжённый пушками и сильным гарнизоном шведов, прямо как кость в горле стоял у Петра.

Шведы держали остров давно, хотя земля была исконно русской, отсюда грозили они всему руслу Невы и, главное, не пускали Петра к морю.

Конечно, гарнизон был не слишком силён — Карл оставил здесь всего-навсего чуть больше четырёхсот человек, но зато расставил по высоким стенам полтораста пушек, и бомбометание было главным средством обороны для маленького шведского гарнизона.

Пётр взял с собой десять тысяч рекрутов и отправился к острову, заставив солдат перетаскивать пушки едва ли не на руках: болота, топи не позволяли лошадям тащить тяжёлые орудия. Гати, проложенные по берегу Невы до самого островка, обозначили места похода Петра.

Только и всего было, что отделяло Петра от крепости полторы версты чёрной невской воды. Не стал он терять время на подход подкреплений, высадился на лодках с тысячью своих верных преображенцев на крохотный шанец — полоску земли возле крепости.

Шведы сразу убрались в крепость, засели в ней, надеясь на то, что малое количество русских солдат позволит им продержаться до подхода шведских кораблей.

Пётр выслал парламентёра — не хотел зря проливать кровь, предложил сдаться.

Комендант ответил, что просит позволения снестись с нарвским комендантом и дать четыре дня на размышления.

Пётр пришёл в ярость. Всегда-то он спешил, а отсрочки да задержки приводили его в бешенство — такова уж была натура у русского царя: не терпел промедления, всё делал быстро, словно бы понимал, что сроку ему на земле отпущено немного, даже ходил так, что всем сопровождавшим приходилось бежать за ним. Его длинные ноги успевали сделать лишь шаг, тогда как приближённым требовалось три, а то и четыре.

Он не стал отвечать коменданту, а приказал заряжать пушки. Раздались крики команд, загремели пороховые взрывы, за стены полетели разрывные ядра. Со стен раздались ответные залпы. Но у Петра было больше пушек, меньше солдат, всего с тысячу, а уж бомб заготовлено было втрое больше, чем у защитников крепости.

Отчаянно сопротивлялись шведы, да не вынесли громовой бомбардировки.

Теперь уже комендант крепости просил позволения сдаться на милость победителя, позволить выйти из крепости со всеми знамёнами и вооружением.

Пётр милостиво разрешил. Гарнизон оставил крепостцу.

Ключ к Неве, к её устью был проложен. Шлиссельбург — так гордо назвал Пётр своё новое приобретение.

Оставалось выйти к самому морю...

Как раз в то самое время, когда в Стамбуле начал обосновываться новый посол Петра, Пётр Андреевич Толстой, царь стал потихоньку приобретать силой оружия и другие русские земли, когда-то захваченные шведами.

Устье Невы сторожила ещё одна крепость шведов — Ниеншанц. Её следовало взять, иначе к вольному морю было не пробиться: слишком уж дорожили шведы своим северным морем, считали его только своим, внутренним, морем.

И снова Петр сам пошёл в поход против этой крепости. Борис Петрович Шереметев выступил лесами к Ниеншанцу, а Пётр с несколькими своими сподвижниками да верным Александром Меншиковым двигался водой.

Крепостца тоже была небольшая, но сильно укреплённая да, кроме того, очень разрослась — до четырёхсот домов составляли её посад.

Ниеншанц запирал выход в Балтийское море. Пётр в небольшой лодке отправился осмотреть всё устье Невы, все берега.

С крепости дали по нему несколько выстрелов, да то недолёт, то перелёт. Но фонтаны взметнувшейся воды обеспокоили Петра — он повернул к берегу и тем же вечером приказал поставить пушки против крепости. Сам расставлял, намечал, куда и как должны падать ядра, и тут же начал обстрел.

Весь вечер гремели пушки, ещё и после полуночи, благо светло было как днём из-за северного лета, падали на крепость ядра.

Утром не выдержали шведы, вышли из крепости и отдались на милость Петра. Теперь уже русский царь, помня, что его чуть не потопили в реке, не позволил взять с собой пушки, вооружение, а оставил офицерам лишь их шпажонки.

Но тем дело не кончилось. На помощь к сдавшейся крепости, хоть и с опозданием, резво шли шведские корабли — два больших парусника, шнява[14] да огромный бот с солдатами.

Пушки на их бортах свидетельствовали о большой силе, грозно вздымались флаги и штандарты шведского короля.

У русских пушек не было.

Бесшабашный, отважный, как и сам царь, Александр Меншиков с усмешкой сказал царю:

— А мы, яко тати, подкрадёмся, да на борта, да переколем всю команду...

План Петру понравился, хоть и сильно воспротивился ему Борис Петрович Шереметев. А ну как в бою заколют русского царя — с кого спрос? С него, военачальника, что не сумел удержать царя в безопасности.

Но Пётр много не разговаривал: посадил в большие лодки два своих верных полка, сам встал во главе и Александра Меншикова поместил рядом на банке[15].

Как удалось русским незаметно подгрести к шведским кораблям, одному Богу известно, только шведы не сумели сделать из пушек даже одного выстрела.

Взобрались на борта судов солдаты, Пётр — впереди всех, перекололи команды, захватили суда и поставили их в свой строй...

И как же радовался Пётр после этого боя! Даже голова его несколько поутихла, тряслась еле заметно... Но ему подали пакет с несколькими размокшими в воде письмами. Тут-то он и узнал, что его возлюбленная, Анна Монс, которой он уже прочил звание русской царицы, не только изменяла ему с саксонским посланником, но ещё и рассказывала секреты русской армии, известные ей от самого Петра.

Долго сидел он над этими размокшими письмами: саксонский посланник нечаянно утонул при осаде Шлиссельбурга, а письма почему-то не вынул из своего кармана.

Анна Монс... Как забыть эту вертлявую, развязную, но ласковую и обходительную девчонку! Пётр так рьяно танцевал с ней, так прикипел к ней душой, так резко отличал её от русских красавиц, медлительных, неповоротливых, стыдливых и вечно пугающихся...

И жена его, Евдокия Лопухина, была такой — слишком стыдливой, скромной, слишком пышной и неповоротливой в постели, хоть и любила его как будто, — и не позволила бы себе не то, что преступной связи, даже писульки любовной.

Но не пристало его сердце к жене, хоть и родила она ему сына, Алексея, а после поездки по дальним странам велел он заточить её в монастырь, несмотря на то, что она долго противилась этому...

Анна Монс... Пожалуй, первая его любовь и страсть, первая его нежность и верность этой любви. А вот поди ж ты, не судьба.

Пётр не раздумывал долго — заточить в тюрьму на три года за измену не царю, не любовнику, а России.

Он знал за собой эту торопливость и неразборчивость в любовных играх. Видел девушку или женщину, понравилась — задирал юбки, бросался со страстью, выдыхался, отваливался и шёл досыпать в свой походный шатёр.

Редко имел женщин дважды, а вот Анну любил, щадил...

Но позволить себе страдать Пётр не мог. Сразу поехал осматривать всё устье Невы, что теперь принадлежало ему, и на островке Ниен-Саари, который в горечи от неловкой кончины любовной связи с Монс назвал весёлым островом — Люст-Эйланд, заложил новый город.

Велел наскоро поставить деревянную крепостцу с шестью бастионами, заложить деревянную же церковь во имя Петра и Павла, а поблизости и домик для себя — две крохотные комнатушки с низенькими потолками, сенями и крошечной кухонькой.

Обили эти покои выбеленной холстиной, внесли простую постель, стол да пару стульев — вот и готово жильё для нового городского бытия русского царя.

Зато объездил Пётр все берега Невы, указал, где поставить гостиный двор, пристань, государев хороший дворец, разбить при нём сад, а места для домов знатных людей повелел отводить по мере надобности.

И всё ему было некогда.

Съездил осмотреть Нинбург и Копорье, занятые Шереметевым, и, едва приехал туда, услышал, что идут на них шведы, собравшие тысячу двести солдат под началом боевого старого генерала Кронинга.

И тоже не стал ждать. Двинулся навстречу с полками гвардии да конниками-драгунами и встретил у реки Сестры. Шведы не ожидали столь быстрого и сильного отпора и убрались.

И тогда мысль о северном городе, в самом устье Невы, захватила Петра целиком. На морской мели приказал выстроить крепость в тридцати вёрстах от нового города. Сам вымерял мелководье, сам ставил вешки для новой крепости, сам закладывал гавань и портовые сооружения.

Сам, всегда и всюду сам.

Даже когда Борис Петрович Шереметев сообщил ему, что приступил к осаде Дерпта, он не выдержал. Бросил всё, примчался к войску Шереметева, осмотрел все укрепления и осадные сооружения, нашёл, что всё сделано не так, как он бы это сделал, разнёс всё своё воинское начальство за медлительность, за неумение предугадать неожиданности.

Безропотно посматривал на грозного царя из-под густых нависших бровей Борис Петрович Шереметев, опасливо косился на толстую суковатую палку в его руках, но возражать не решился и только покорно выполнял то, что требовал царь.

А Пётр разместил пушки по-своему, заставив солдат тащить их чуть ли не на своём горбу, расставил так, чтобы сильнее действовала канонада, и принудил работать каждого канонира от всей души.

Странно, но едва появлялся царь на позициях, казалось, и сил и мужества добавлялось у солдат. Прямо на глазах у Петра разбили они палисад, окружавший город, захватив заодно и несколько пушек. Пётр обратил их к городу, и шведские пушки разбили ворота шведского города.

Тринадцать часов длился этот упорный тяжёлый бой. Но ворвались русские в город, пробились к самому центру, и взъерошенный бледный комендант велел трубить к сдаче.

Радостный и разрумянившийся Пётр без шляпы и шпаги носился на коне по взятому Дерпту, велел милостиво отпустить весь гарнизон, так упорно сопротивлявшийся, однако теперь уже без знамён и пушек.

И только к самому вечеру вспомнил, что не ел с самого утра. Повернулся к своим двенадцати денщикам, неизменно сопровождавшим его во всех передвижениях, и коротко приказал:

   — Ячменную...

Его поняли с полуслова. Никто и не заикнулся, что Борис Петрович Шереметев уже приготовил обильный и сладостный стол, ждал, что царь сядет за соусы и жареные индейки.

А Пётр присел на обрубок бревна где-то во дворе комендантского дома и поставил на колени котелок с ячменной кашей. Это была его любимая еда, и все соусы в мире мог бы он променять на эту кашу.

Но едва ковырнул своей походной ложкой в котелке и поднёс её ко рту, как тут же выплюнул. Каша пахла горелым, была пересолена, а ячменные зёрна слились в однообразную тюрю.

Голова Петра затряслась ещё больше, лицо исказила невероятно безобразная гримаса.

   — Повесить, — еле выговорил он, преодолевая болезненную судорогу. — Повесить! — выкрикнул он сквозь наваливающуюся черноту и упал с обрубка бревна.

Денщики подскочили, растянули тело Петра, бьющееся в припадке, укрыли древним толстым тулупом и держали так, пока оно не перестало биться.

Знали, что, едва отойдёт, будет спать, потому и подложили под голову плоскую кожаную подушку, чуть набитую соломой, ещё накинули сверху большую толстую холстину и уселись по сторонам царя сторожить его тяжкий сон...

Часа через два Пётр еле заметно пошевелился. Возле него тут же, во дворе комендантского дома, уже сидел Борис Петрович Шереметев и зорко наблюдал за всеми движениями спящего царя.

Пётр резко распахнул большие, навыкате глаза, и первое, что он увидел, был морщинистый, слегка заросший седой щетиной подбородок Шереметева.

Он сел на земле, глянул на своего генерала, потом обвёл взглядом денщиков.

   — Кашки ячменной не желаете, государь-батюшка? — упал в ноги царю Шереметев.

Пётр резко вскочил, поднял Шереметева за плечи, слегка кивнул головой и пошёл за ним, обгоняя его на ходу.

В столовой зале уже был накрыт стол, и на главном месте у большого стула, напоминающего трон, курилась свежим парком разваристая, благоухающая ячменная каша.

Пётр набросился на неё. Он словно и забыл, с чего начался его припадок, не помнил, что кричал перед этим.

   — Вот такой кашкой кормить солдат, — приказал он Шереметеву.

Тот только согласно кивал головой.

   — Кто ж такую сделал? — задал свой первый вопрос Пётр, едва покончил с огромной миской каши.

   — А тут у нас новая повариха объявилась, — скромно ответил Борис Петрович. — Уж такая искусница...

   — Позвать, награжу, — повелел Пётр.

   — А у пирожника, у Александра Меншикова, уже обретается, — злорадно проговорил Шереметев. — Выпросил её у меня... Шведка вроде, а уж кашу варить способна. Выпросил, меня же ещё и укорил: дескать, для чего тебе такая молоденькая да искусница. Забрал, теперь у него...

Пётр внимательно поглядел на Шереметева: знал, что не очень-то ладят между собой его сподвижники, то и дело шпильки пускают.

Ничего не сказал, ни о чём не спросил. И увидел эту кашеварку-искусницу лишь много дней спустя, когда напросился в гости в шатёр к своему другу Алексашке.

И угостил царя Меншиков такой вкусной, наваристой и нежной ячменной кашей, что тот не удержался, спросил, кто делал, — пусть бы и солдатам так варили. Тогда и позвал Меншиков в царский шатёр крепкую, кругленькую и свеженькую девушку — Марту Скавронскую...

Приказал Пётр забрать её в свой обоз, приставил к кашам, да только не пришлось больше Марте делать ему нежнейшую из каш — очень скоро положил её царь рядом с собой, вонзился в неё, как умел и мог, обессилел и заснул рядом, чего с ним никогда до сих пор не бывало.

Проснулся — щека на мягком плече, таково сонно и благодатно, такая свежая голова, будто всю ночь проспал на мягчайшей подушке. И дух от шведской кашеварки и прачки такой ароматнейший, что дышал бы и не надышался.

Дивился на себя — никогда такого с ним не бывало, — но не сказал ничего, благо и прачка не знала русских слов, а только больше не отпускал от себя ни на шаг.

Впереди была осада Нарвы — всё ещё помнил Пётр тяжёлую и обидную для него первую осаду, когда русские отошли ни с чем, а шведы торжествовали победу.

Опять сам поехал, опять всё проверил сам, шагал по равелинам своими огромнейшими шагами, так что генералы едва поспевали за ним, всё осмотрел, всё сам увидел и снова приказал поставить артиллерию так, чтобы проломить стену с ивангородской стороны на том бастионе, который шведы именовали викторией, то бишь победой над русскими.

Батареи выстроились, началась канонада, но бастион не был проломлен и через девять дней. Пётр бесился, возмущённо бегал среди артиллеристов, ругал за перелёты и недолёты ядер, но всё-таки был доволен: замолчали почти все пушки шведов, отвечавшие с крепостных стен.

Осталась всего одна — изредка выстреливала она одним ядром, словно бы старый медведь отмахивался от целой стаи наседавших собак.

Пётр послал парламентёров, предложил генералу Горну — шведскому коменданту — сдаться. Но получил такой гордый и обидный отказ, что не только сам оскорбился, но и заставил всех солдат оскорбиться — просто зачитал перед строем этот ответ.

Ох и взъярились же солдаты, повалили к палатке царя, кричали, чтобы вели их на штурм, не то сами, без приказа, пойдут на стены!

Едва успокоил их Пётр, но велел взять крепость приступом. Летели в солдат брёвна, камни, бочки, падали со стен ядра, но обозлённые солдаты не щадили себя — лезли и лезли напролом, и через какой-нибудь час всё было кончено: комендант Горн еле успел с остатками поредевшего гарнизона скрыться в маленькой крепости Старого города и приказал бить в барабаны, чтобы возвестить Петру, что сдаётся.

Не слышали солдаты барабанов, не подчинялись военным правилам, по которым велась тогда война, кололи всех, кто попадался навстречу, не слушая приказов своих начальников и даже самого царя.

Петру пришлось заколоть своей шпагой двоих из особо разбушевавшихся солдат. Потом, опять же сам, один, лишь в сопровождении своих денщиков, объехал всю Нарву, восстановил порядок и дал волю своему гневу, только когда увидел Горна между сдающимися и дрожащими от страха солдатами и горожанами.

Не стерпел, дал ему пощёчину, однако же взял в плен и больше не карал...

Нарва была взята, давняя обида прошла, бой под этой крепостью показал, что Пётр прикопил сил и ныне может сражаться и с основными силами Карла — Карлуса, как он его называл.

Видно, Провидению было угодно, чтобы Карл надолго увяз в польских делах.

Пётр теперь владел Лифляндией, Эстляндией и всей Невой. Но каким же страшным было всё это опустошённое побережье! Ни животины, ни людей, ни куста пшеницы, ни кромки травы — всё сожжено, выпотрошено. Такова была тактика Шереметева: он не оставлял врагу даже перьев зелёной травы...

Всё надо было строить заново, вновь заводить и благоустраивать.

Но приказанию царя создавался флот на побережье, возводились укрепления. Если бы вернулся в те места Карл, пожалуй, армия Петра не устояла бы перед его боевой силой.

Но Карл всё больше удалялся от границ России: Август со своей хоть и маломощной армией, но с четырьмя полками, присланными ему Петром, отходил дальше и дальше вглубь страны, пока наконец Карл не сообразил провести сейм и низложить Августа с польского престола.

Королём по его настоянию был избран познанский воевода Станислав Лещинский.

Теперь у Карла были развязаны руки. Мир, подписанный им в Альтранштедте с Августом, всё ещё сохранявшим саксонскую корону, был позорным и выгодным лишь Карлу: Август не только бросил на произвол судьбы русские полки, приданные ему Петром, но ещё и выдал Карлу Паткуля.

Этот человек оставил службу у Августа и перешёл к Петру, ранее же он был на службе у Карла.

Много тайн передал он и русскому царю, и саксонскому курфюрсту. И надо же было случиться, чтобы он в те дни, когда подписывался тайный договор Карла с Августом, оказался в том же месте. Он приехал к Августу с поручением от Петра, и тот по первому же требованию выдал его Карлу.

Паткуля отвезли в столицу Швеции и принародно колесовали. В вину ему ставили и то, что он ездил по поручению Петра в Вену и деятельно хлопотал о союзе России с Австрией против Карла. Поездка его была, однако, безрезультатна, австрийцы всё выжидали, кто из противников окажется сильнее, чтобы примкнуть к нему...

Пётр узнал о мире между Карлом и Августом совсем случайно, от одного из перебежчиков, и тут же отправил парламентёров к шведскому королю — просить мира.

Он готов был отдать все завоевания, лишь бы сохранить город на Неве.

Карл гордо отклонил все предложения русского царя.

Пётр метнулся к Москве, заставил горожан укреплять город. Только в Москве, угрожал Карл, заключит он мир.

Заодно Пётр отвёз Марту к своей сестре Наталье. Ожидал бури, скандала, что привёл в дом невесть кого, пленную шведку неизвестно каких родителей, беженку и шлюху.

К его удивлению, Наталья отнеслась к Марте благосклонно: повздыхала, услышав про её злоключения, пожалела, узнав, что ждёт ребёнка от Петра, приютила в собственном доме.

Насколько была она против связи брата с Анной Монс, настолько крепко привязалась к незадачливой женщине, сумевшей утихомирить Петра, заставить его обрести покой и сладостную видимость брачного союза.

Пётр облегчённо вздохнул: теперь снова свобода, вновь лёгкая одноколка, а то и старенький разбитый экипаж, опять заботы и дела.

Карл уже перешёл Вислу, в январе 1708 года овладел Гродно.

Русские отступали под его натиском, опустошая всё на своём пути.

И в это время вспыхнуло восстание на Дону — булавинский бунт. Пётр грыз зубами губы, страшная гримаса уродовала его лицо, но он держал себя в руках. Послал для усмирения казаков часть войска, а основные силы продолжали отступать, оставляя за собой разрушенные мосты и искорёженные дороги, сожжённые поля и полную бескормицу...

Карл прекратил движение на Москву: бездорожье, сильные дожди и бескормица заставили его искать другое направление.

И всё-таки при всех этих обстоятельствах шведский король разбил русских при Головнине, завладел переправой через Березину, а потом занял Могилёв на Днепре.

Но идти дальше шведы не могли: они должны были дождаться огромного обоза с продовольствием, который не спеша двигался вслед за армией под командованием боевого генерала Левенгаупта.

У села Доброго князь Голицын остановил часть войск шведов, разбив их и отняв обоз и пушки. Карл повернул на юг.

Изменник гетман Мазепа обещал ему здесь богатое продовольствие и снаряжение.

Пётр от перебежчиков узнал о Левенгаупте и пошёл за ним по пятам.

Мелкие отряды, корволанты, созданные Петром, наносили шведам сильный урон — налетали, отбирали обозы, пушки, убегали обратно, к своим. При деревне Лесной Пётр наконец нагнал Левенгаупта и нанёс ему сильнейшее поражение — все обозы, артиллерия, много пленных достались русскому царю. Левенгаупт сумел добраться до Карла лишь с шестью тысячами оборванных голодных шведов, без обозов и пушек...

Пётр уже давно получал доносы на Мазепу, но не верил им: уж очень покладистым и исполнительным был гетман до поры до времени, беспрекословно повиновался тяжелейшим петровским приказам. Пётр даже повелел выдать самому Мазепе двух доносчиков — Искру и Кочубея, — и тот снёс им головы.

И только потом, чисто случайно, Меншиков узнал, что Мазепа, отказавшийся от выезда в царскую ставку по причине смертельной болезни, вдруг спешно поскакал в Батурин, едва Александр Данилович собрался навестить больного старика.

Сразу смекнул Меншиков, что дело неладно, — помчался в Батурин, сжёг ставку Мазепы, но гетман уже успел переметнуться к Карлу открыто.

Это сразу охладило Петра: Украина могла дать Карлу и продовольствие, и снаряжение, а казацкие отряды Мазепы могли влиться в строй шведов и пополнить его людскими ресурсами.

Ах, как корил себя Пётр, что не поверил наветам на Мазепу! За ним, гетманом, могла пойти и казацкая старшина, и казаки могли войти в войска Карла.

Но что сделано, то сделано, и Пётр продолжал действовать маленькими отрядами, тревожа войско шведского короля, всякий раз отрывая от него кусочки и кусочки...

Однако оказалось, что казаки не поддержали Мазепу. Они стали возвращаться к новому гетману, назначенному Петром, — Скоропадскому. Даже сам Мазепа уже подумывал о том, чтобы прийти с повинной к Петру.

Зима 1709 года была настолько лютой, что шведы, даже с их привычкой к сильным морозам, страдали от неё. Впрочем, и русским было несладко. Они преследовали Карла, но всегда вовремя отступали, страшась выйти на открытый бой, на решающую битву.

Карл повернул дальше на юг и вступил в Полтавскую губернию Украины. Пётр в это время уже был в Азове, проверял боеспособность и готовность этой крепости выдерживать натиск турок и крымчаков, если они поддержат Карла.

Едва он получил известие об осаде Полтавы, как сразу же поскакал на север, к решающему бою с Карлом.

Он мчался так, что каждые двадцать вёрст должны были меняться кони: они не выдерживали скачки и падали. Десятки конских трупов остались на дороге после этой скачки, но уже через неделю Пётр был при армии.

И опять проверки, увязки, утряски, сам расставлял войска, сам проверял, сухой ли порох, хороши ли ядра для пушек, как солдаты заряжают мушкеты. Беспощадно бранил, карал, но добился, чтобы все знали, сколь надобно быть готовым к этой решающей схватке...

Ясным июньским днём русские войска переправились через небольшую речку Ворсклу и расположились лагерем в чистом поле. Пётр поджидал калмыков — их должно было прибыть до двадцати тысяч, и это стало бы решающим моментом при сражении.

Но калмыки запаздывали, и Карл начал сражение, не дожидаясь подхода этих подкреплений.

Русский лагерь был укреплён шанцами, брустверами, валами, солдатские руки пестрели мозолями. Пётр и сам принимался рыть землю, чтобы подбодрить солдат, показать, что и царь не чужд земляного труда, коли этого требует надобность...

Перед лагерем Пётр, посоветовавшись с Шереметевым, Меншиковым и другими своими генералами, расположил конницу, чтобы остановить шведов в случае внезапного нападения. И опять располагал пушки, заставлял перетаскивать их чуть ли не на руках, чтобы артиллерия была наиболее эффективна.

Битву начал Карл. Ранним утром, ещё до света, выехал он перед своими полками и произнёс речь, призывавшую покончить с Петром, с русскими.

И шведы пошли. Выступали они стройно, рядами, не обращая внимания на разрывавшиеся рядом ядра, взрывы и каскады земли.

Русской коннице пришлось покинуть передовые редуты, но из лагеря по шведам ударили ещё более сильные залпы, и шведы побежали.

Они отступили в лес, и Левенгаупт, получивший командование над армией, должен был сдерживать беглецов.

Наступила короткая минута передышки. Шведов не было видно, а Шереметев приказал вывести пехоту из лагеря и построить её в два ряда перед редутами. Слева и справа лёгких пехотинцев прикрывали отборные драгунские войска.

Пётр отбросил в сторону свою полинялую шляпу, кудри побежали по его плечам. Он вскочил на коня и стал объезжать ряды своих уже загоревших под южным солнцем солдат.

Слова, которые говорил им царь, были не новы. Но впервые Пётр указывал, что сражение идёт не за царя, а за отечество, за родину. Государство лишь поручено царю, и ему не жалко ни жизни своей, ни чести, только бы жива была Россия, чтобы её слава, благосостояние не уменьшались, а увеличивались.

Он раскраснелся, его громадная фигура возвышалась на лошади среди всех его военачальников.

И громко приветствовали его солдаты — знали, царь не отступит перед врагом, царь не покинет их нигде, даже в самом злейшем бою.

Пётр снова надвинул на голову поношенную треуголку: солнце уже поднялось высоко, и первая испарина появилась на его лбу...

Шведы шли на боевые порядки русских.

Выступили и русские. И побежали. Бежали шведы, бежали русские, столкнулись и будто споткнулись. Но засверкали штыки, разинутые рты хватали воздух, рукопашный бой начался. Пётр носился между рядами своих солдат, всё время поддерживая и укрепляя порядок, призывая драться.

Пуля пробила ему шляпу и лишь случайно не попала в голову. Другая пуля пробила седло, угодила в спину лошади. Почти на скаку пересел он на другого коня.

И в это время почувствовал резкий толчок в грудь. Только крест, висевший на груди, остановил пулю.

Но даже это не смогло сдержать русского царя. Он продолжал скакать между сражающимися, устанавливал порядок и словно бросал вызов самой судьбе.

Впрочем, и Карл, шведский король, тоже был в самой гуще боя. Он в коляске объезжал полки, взмахом руки приказывал то отойти, то бросаться в битву.

Карл был ранен в ногу и не мог сидеть верхом, иначе шведы видели бы его фигуру над всеми бойцами. Но коляска его, открытая и маленькая, была видна всем.

И вдруг пушечное ядро ударило прямо в его коляску, и Карла взрывной волной отбросило на землю. И словно ледяной вздох ужаса пробежал по рядам шведских солдат. Они повернулись спиной к русским и пошли назад, а затем, гонимые взрывами и выстрелами, ударами штыков и копий, побежали.

Карл вскочил с земли, волоча ногу, бросился к своим ближайшим генералам и адъютантам и велел поднять себя высоко вверх на перекрещённых пиках.

Но он увидел лишь спины своих бегущих солдат.

Карл кричал и кричал, надрывая свой громкий, командный голос, но солдаты не слышали его: они бежали с поля битвы.

И Пётр сначала не поверил себе, а потом зашёлся в радостном крике: он победил, он одолел этого гордого, неприступного шведского короля!

Русские солдаты ступали и ступали по полю, усеянному трупами убитых и ранеными. Они бросали вверх свои шапки и кивера, пики и мушкеты и тоже кричали от радости и гордости.

— Пир, пир! — восклицал Пётр, и тут же появились импровизированные столы, палатки и шатры, и все радостно пили медовуху и вина и закусывали, чем Бог послал.

Пётр был милостив к побеждённым. В своей палатке он гостеприимно усадил пленных генералов за едва сколоченный стол, провозгласил тост за своих учителей в военном искусстве:

— Конечно же, это вы, господа генералы, научили меня драться, и я пью за здоровье своих учителей...

Генералам и офицерам, попавшим в плен, вернули оружие, шпаги и награды.

И только тогда, когда смертельно пьяные шведские генералы уже были отведены под стражу в небольшие палатки, вспомнил Пётр о том, что самый страшный его противник, Левенгаупт, сумевший ускользнуть от него под Лесной, не был обнаружен среди пленных. И Карла, сколько ни искали, не могли найти среди тех, кто попал к Петру.

Половина шведской армии в полном порядке отступила к Днепру.

Александр Данилович Меншиков взял с собой несколько полков и помчался в погоню за отступившими шведами.

Бесшабашный и скорый в решениях, он успел как раз к тому времени, когда через Днепр уже переправились на лодках сам король Карл и гетман Мазепа — запорожцы пришли на помощь разбитой армии.

Остальным переправляться было не на чем. Одна за другой ходили лодки через реку и перевозили по десятку солдат.

Триста человек смогли переправиться через Днепр. Но Меншиков настиг шведов, и холодный невозмутимый генерал Левенгаупт сдал свою армию, армию шведского короля, Александру Меншикову. Сдалось почти шестнадцать тысяч шведов, да десять тысяч остались на месте боя. Шведская армия перестала существовать...

Снова и снова посылал Пётр в погоню за Карлом драгунские полки, но король успел уйти в турецкие владения, засел в сельце Варнице под Бендерами и там продолжал настраивать турок на войну с русскими.

Выкурить его оттуда не удалось, потому что это означало бы войну с турками.

В день, когда Пётр Андреевич Толстой узнал о победе в Полтавской битве, он запёрся на своём посольском подворье с приближёнными и сотрудниками и дал волю своему оскудевшему организму. Разливанное море вина пополам с шербетом и турецким кофе, русские закуски и каспийская рыба, доставленная из Астрахани и хранившаяся до такого праздничного дня, — всё пошло в ход. Толстой так упился, что отяжелел и не мог идти сам — слуги отнесли его в постель, и только наутро вспомнил он, что русские победили шведов, что длинная Северная война идёт к концу и теперь-то уж турки не посмеют и носа высунуть, потому что вся Европа онемела от удивления и замерла перед могучей фигурой русского царя.

А русский царь нимало не успокоился. Едва уснул он на поле Полтавской битвы, а когда открыл глаза ранним весёлым утром, то почуял неладное. Невероятный смрад шёл от тел, успевших за ночь почернеть и разложиться.

Пётр почти бежал с места этой битвы и теперь все свои усилия прилагал к тому, чтобы как следует укрепиться на самом севере, где заложил свой парадиз — рай, как назвал он северный чухонский маленький град.

Лишь в сельце Решетиловке остановилось войско и собрался военный совет — впервые после великой победы.

Шереметев был пожалован в фельдмаршалы, неутомимый Меншиков сравнялся с ним военным чином, и положено было разделиться на две армии, каждая под командованием нового фельдмаршала: Шереметев, имея под рукой всю пехоту и часть конницы, пойдёт осаждать Ригу, а Меншиков только с частью кавалерии направится в Польшу восстанавливать честь и достоинство короля Августа. Для этого надо было вновь избрать Августа на сейме королём польским, а Станислава Лещинского разжаловать в простые воеводы...

Так всё казалось теперь легко — не существовало больше в Европе сильной шведской армии, и русские могли делать с нею всё, что угодно. Но Пётр не зарывался — он задумал связать себя союзом с прусским королём: всё же война со Швецией ещё не закончилась, одна победная битва ещё не решила исхода войны. И кто знает, как будет отныне поступать сама Швеция, когда король её в отлучке на долгие годы, когда отдался он под покровительство Порте. Всё-таки Северная война всё ещё продолжалась.

И лишь на другой год завершилось завоевание Карелы, затем пал Ревель, Шереметев взял Ригу, потом заставил капитулировать Пернов.

Вся Лифляндия и Эстляндия были очищены от шведских гарнизонов, подпали под власть России, и теперь уже можно было не опасаться нападения на город, где Пётр твердо решил устроить новую столицу.

Москва никогда не нравилась ему. Всегда, бывая в московском Кремле, вспоминал он те памятные дни, когда пришлось ему увидеть поднятое на пики тело боярина Матвеева, когда ночью в одной рубашонке он вынужден был скакать в Преображенское, и от этой ночи остались у него жгучие припадки падучей и безобразная судорога, искривлявшая его лицо, искажавшая его черты до неузнаваемости.

Единственное, что ещё тянуло Петра в Москву, была она, такая мягкая и тёплая, словно бы снимавшая все его болячки одним своим присутствием, — его Марта. Он не знал и не хотел знать, кем она была до него. Главное — она была ему нужна, без неё он тосковал, и была она ему сразу и любовницей, и матерью — только возле неё успокаивался он, только на её плече мог спать часами и просыпался освежённый, как будто побывал в тёплом море и оно согревало и качало его...

Он спешил к Марте Скавронской.

Высоченная глиняная сплошная стена обрамляла всё подворье российского посла. Лишь напротив большого парадного въезда преграждали путь любому посетителю и коляске высокие ажурные железные ворота, сквозь которые виден был и роскошный парадный подъезд, и фонтаны с резными каскадными раковинами, и большие цветники с самыми разнообразными и пышными растениями.

Петру Андреевичу больше всего нравились эти цветники. Асан-паша, ставший благодаря проискам Толстого великим визирем, не забывал его, прислал не только цветы и фрукты в знак уважения к русскому послу и участия в его болезни, но и старательного, невысокого, всегда в кожаном переднике и тяжёлых садовых рукавицах садовника, турка Асамали.

Толстому нравилось наблюдать, как кропотливо и старательно взрыхлял землю для цветов этот крепыш, как исправно менял он каждый день цветы в той дате, что стояла на самом видном месте. Год и месяц не изменялись, зато число каждый день обновлялось, и всё самыми разными цветами. Было это красиво, благородно и всегда ухожено.

Заметив, что Толстой благоволит к новому садовнику, и секретарь посольства Макарий Ветхин тоже стал проявлять к нему внимание, часто разговаривал, чтобы напрактиковаться в турецком языке, и слушал бесконечные рассказы Асамали о цветах. Вся семья Асамали, сколько он себя помнил, занималась разведением и продажей цветов, понимала в них толк, недаром один из братьев Асамали работал в гареме самого султана, поддерживая порядок в розариях и зарослях лилий у самого гарема.

Вскоре после известий о состоявшейся Полтавской битве и слухов, разнёсшихся по всему Стамбулу, у Толстого перебывало множество гостей. Даже враг его, столь усердно старавшийся ставить ему везде палки в колеса, французский посол Ферриоль, не преминул заглянуть в уютный и просторный посольский российский дворец. Особенно понравились ему цветники, разбитые и заботливо лелеемые Асамали.

На этот раз к решетчатым железным воротам подкатила скромная коляска, и с открытого сиденья осмотрелись вокруг Дмитрий Кантемир со старшей дочерью. Мария уже так повзрослела, что выглядела много старше своих девяти лет. Умный и строгий взор её ярких зелёных глаз освещал всё её личико странным светом.

Она осмотрелась, потом осторожно сошла вслед за отцом с подножки коляски и задумчиво впилась глазами в цветники.

Дмитрий подал дочери букет, который она приготовила ещё с вечера. Пышные лиловые головки ирисов словно бы оттеняли её красный далматик, тоненькую белую шейку и прекрасно сочетались с зелёными глазами.

Она постояла, держа в руках этот пышный букет, будто ждала, что хозяин выйдет на высокое двухпролётное крыльцо и сбежит по ступеням, радуясь прибытию высокого гостя да ещё с дочерью...

Кассандра не смогла поехать с ними: она лежала в постели после рождения шестого ребёнка. Теперь в их семье было две дочери и четверо мальчишек. И последний, шестой, был пока такой крохотный, что Мария даже боялась взять его на руки: ей всё казалось, что она, большая и неловкая, сломает ручку или ножку новорождённому, повредит ему что-нибудь. Тихая нежность и страх причинить вред этому последнему малышу навсегда остались в её сердце.

Этого младшенького назвали Антиохом в честь старшего брата Кантемира, тогда ещё бывшего господарем Молдавии.

Хозяин и в самом деле показался перед гостями, только не сбежал с крыльца, а неожиданно вышел из-под густой тени высокого граната, растущего на прохладной лужайке, осыпаемой лёгкими брызгами воды из ближнего фонтана.

Он подошёл к гостям, слегка прихрамывая: больная нога всё ещё давала о себе знать, — расцеловался с Дмитрием и повернулся к Марии.

   — Да ты уж вовсе невеста, — сказал он по-русски.

   — Я почти взрослая, — ответила она тоже по-русски, и Толстой удивился: ведь совсем недавно, каких-нибудь два-три месяца назад, он прислал в дом Кантемира учителя русского языка. Теперь Мария говорила уже на стольких языках, что Пётр Андреевич запутался.

Она подала ему лиловые ирисы и выжидательно смотрела на него. Чего она ждала? Он торопливо проговорил слова благодарности за визит и внимание, передал букет вышедшему на крыльцо Макарию и снова обратил свой взгляд на Марию.

   — Ты ведь у меня первый раз, — начал он опять по-русски, и Мария едва заметно кивнула головой, — вот и покажу тебе и дом, и сад. Теперь султан благоволит ко мне...

   — Наверное, надо сказать: «Благоволит величайший из всех земных владык ко мне», — слегка поправила его Мария.

Толстой расхохотался.

Но она вновь посерьёзнела, взглянула в спину унёсшему цветы Макарию и сказала серьёзно, испытующе глядя в глаза Петру Андреевичу:

   — А почему вы не ответили на наши пожелания?

Пётр Андреевич удивлённо поглядел в самые глаза Марии.

   — Не понял, — раздельно произнёс он.

   — Мы подарили вам лиловые ирисы, — пояснила Мария.

   — Ну и что? — пожал плечами Пётр Андреевич. — Я вам очень благодарен за подарок и цветы...

Мария взглянула на отца, потом опять на старого Толстого.

   — Вы не умеете читать цветы? — изумлённо спросила она.

   — Так не пойдёт, — живо ответил Толстой. — Давайте пройдём вон в ту беседку и там продолжим наш разговор, а то моя нога всё ещё плохо меня переносит...

Они потихоньку шли по саду, попадая то в солнечный яркий луч, то в густую тень очередного дерева.

Мария внимательно смотрела по сторонам и вдруг почему-то остановилась перед цветником, на котором ясно была выведена цветами сегодняшняя дата.

Она снова недоумённо поглядела на Толстого, но сдержала себя и молчала до самой ажурной беседки, где был крохотный стол и низенькие деревянные диванчики по стенам.

Набежали ливрейные слуги, живо расставили угощение и так же живо исчезли. Показался было и Макарий, но Пётр Андреевич махнул ему рукой, и тому ничего не оставалось, как скрыться в прохладной полутьме дома.

   — Мы приехали, чтобы поздравить вас с великой победой, — серьёзно и проникновенно сказал Дмитрий Кантемир. — Вся Европа гудит, султанский двор теперь будет взирать на вас ещё более подозрительно...

   — Да. — Толстой обмакнул губы в прохладный и сладкий шербет. — Эту победу царь-батюшка наш прямо-таки вырвал у непобедимого Карлуса.

   — Расскажите о подробностях, — попросил Дмитрий. — Мы только и знаем, что армии шведского короля больше нет, что сам Карл скрылся на нашей территории, отдался под покровительство султана, сидит в бендерской райе[16], в крохотном селе, лечит свою рану и рвёт и мечет от злобы и ненависти...

Толстой пожевал толстыми губами, поглядел на Марию и взялся рассказывать о Полтавской битве то, что уже сообщили ему из Москвы.

Слегка приоткрыв рот и горя глазами, слушала Мария этот рассказ. Она так и представляла себе отважного рыцаря, витязя, поспевающего всюду, где нужен был его острый меч и громкая команда.

Конечно, она не могла вообразить себе весь ужас и страх этой битвы. Не виделись ей горы трупов на самом поле битвы, моря крови и не слышались стоны раненых. Она видела лишь красивое, разгоревшееся лицо русского царя, несущегося на высокой великолепной лошади, его кудри, волной вздымавшиеся по плечам, его небольшие усы, слегка прикрывающие верхнюю губу, его сочные пунцовые губы, раскрывшиеся в победном крике.

Она была очарована этим видением, дрожала от умиления и восторга, вслушиваясь в сухие слова Петра Андреевича, и снова и снова вставали перед ней картины великолепной битвы, в которой русский царь Пётр был героем, её кумиром, идолом.

Толстой рассказывал долго, говорил, как побежали шведы, как раненый, истекающий кровью шведский король Карл пытался собрать под свои знамёна своих убегающих воинов, как они не слушали его.

И Мария чувствовала такую радость, как будто она сама взмахивала обоюдоострым мечом, сама мчалась среди вражеских копий и стрел на высоком белом гордом коне, среди разрывов бомб и раскалённых ядер, среди огромных фонтанов взметнувшейся земли.

Ах, как любовалась она этим героем, как замирало её сердечко, когда она слышала, что три пули были уготованы ему в этом бою! Первая попала в шляпу, и она видела в своём воображении, как слетела эта шляпа, пробитая вражеской пулей, видела, как попала в седло вторая, прострелившая спину коня, как подвели к нему другого коня и он птицей взлетел в новое седло, она видела, как ударила ему в грудь третья пуля и покосился, изогнулся его золотой наперсный крест, но спас ему жизнь...

   — Сам Господь за него, — шептала она в упоении.

Так бы слушала и слушала она этот рассказ, так бы и сидела, представляя себе этого удивительного героя войны, настоящего Марса, о котором она уже много читала...

Но Пётр Андреевич внезапно оборвал рассказ.

   — Так что же там с языком цветов? — внезапно спросил он, оторвавшись от чашки с крепчайшим кофе. — И за что ты хотела мне попенять?

Мария не сразу поняла, что этот вопрос относится к цветам.

Она мотнула головой, словно отгоняя те видения, что посетили её во время рассказа Толстого, с трудом вернулась к настоящему, к действительности.

   — Вы не поняли, что лиловые ирисы обозначают высшую степень дружбы, — медленно проговорила она, возвращаясь из битвы к этому тихому тенистому саду, едва шуршащему струями воды невдалеке.

   — Ага, — раздумчиво произнёс Толстой, — ирисы, а особливо лиловые, — это знак дружбы...

Она торопливо заговорила, мешая турецкие, греческие и русские слова:

   — И я не поняла, почему в ваших цветниках много жёлтых гвоздик?

Толстой недоумённо смотрел на эту тоненькую девочку, укоризненно спрашивавшую его о том, в чём он не понимал ничего.

   — Жёлтый цвет любого цветка — коварство, измена, непостоянство, — терпеливо объяснила Мария. — А разве вы ещё не знакомы с языком цветов? Каждый цветок имеет своё значение, и на ваших клумбах странное сочетание их...

Толстой во все глаза глядел на эту девятилетнюю девчонку, объяснявшую то, что происходило под самым его носом, а он ничего в этом не понимал.

   — Погоди, погоди, помедленней, — замахал он руками на Марию. — Значит, каждый цветок имеет своё значение, и, чтобы знать, надо просто взглянуть на цветы...

   — Ну конечно, — обрадованно заулыбалась девочка, — какой вы непонятливый...

И она принялась объяснять ему значение каждого цветка, его понимание в сочетании с другими цветами.

В Турции давным-давно научились придавать это значение цветам, и хотя использовались эти значения в основном для влюблённых, смысл можно было толковать и по-другому.

Медленно доходила до Толстого мысль, что его секретарь и новый садовник недаром подружились. Каждый день садовник выкладывал новую дату, и цветы каждый раз были другие. Как будто говорили за его спиной люди, а он был слеп.

   — Так-так, — воодушевлённо расспрашивал он Марию, — значит, чтобы подать весточку, достаточно посадить цветок определённого цвета?

   — Конечно, — удивлённо сказала Мария: она не могла понять, почему такой старый человек, как её крестный Пётр Андреевич, не знает разницы между цветами, не знает самых расхожих вещей.

И она снова и снова объясняла ему, что там, где растут ноготки, эти жёлто-оранжевые ромашки, там жестокость, горе, ревность, а если посадить на видном месте львиный зев — это означает: «Приходи быстрее, у меня есть новости».

Пётр Андреевич вспомнил, как ещё на днях он удивился, что среди белых и красных роз вдруг появился простой цветок львиного зева.

Мало-помалу постигал он, что за его спиной творилось нечто скрывающее опасность.

Он и всегда-то был подозрителен, но никак не мог даже предположить, что его враги изобретут такой хитрый, немыслимый способ общения.

Теперь уже было ясно, что Асан-паша недаром приставил к нему садовника, что не одно лишь любование цветами, близость к природе связывают этих двух людей — садовника и секретаря, которому он, Толстой, доверял писать письма не только в Посольский приказ, Головину, но иной раз и самому царю. Хороший слог и медоточивость Макария давно очаровали Петра Андреевича.

А Мария всё продолжала объяснять Толстому загадки и неожиданности языка цветов: гвоздика пёстрая означала, что невозможно счастье соединения, хотя мечты об этом таятся в сердце, гвоздика турецкая розовая заверяла, что память о любви навсегда останется с той, которая выставляла на солнце горшки с нею, а вот пурпурная была лишь непостоянством и капризностью.

Сколько же нового узнал о цветах Толстой, внимательнейшим образом слушая девятилетнюю девчушку. И мысли одна другой быстрее и коварнее проносились в его голове.

Нет, нельзя выгнать садовника, нет, нельзя просто так распроститься с секретарём — надо вызнать все их тайны, допытаться, что передают они с помощью цветов, какие секреты посольства узнали и кому сбывают свою ценную информацию.

А Мария, найдя такого внимательного и серьёзного слушателя, разливалась, стремясь поразить своей осведомлённостью Петра Андреевича. Как же так — он даже не знает, что за лилией скрывается невинность и величие, цветок кактуса означает полное и непреходящее постоянство, — словом, все свои знания передавала она Толстому, даже не подозревая, какую бурю чувств вызвала этими рассказами.

Дмитрий хмуро слушал болтовню своей дочки и несколько раз порывался прервать поток её слов, но Пётр Андреевич вежливо останавливал его и продолжал внимать девочке.

— Вот если фиалка? — вспомнил он о позавчерашней дате, выложенной фиалками.

— Никто не знает о нашей тайне, — объяснила Мария.

Ага, значит, они не догадываются, что Толстой может раскрыть их секрет. Значит, надо поберечь эти сведения и по-прежнему делать вид, что ничего не понимаешь.

Но зачем? К чему столько ухищрений? И кому понадобилось такое изощрённое шпионство?

На виду у него было всё: слежка янычар, постоянные стражи у ворот, сопровождение для малейшего выхода в город, даже для закупки провизии. Это было явно. Но выходит, есть среди своих тот, кому выгодно очернить посла, унизить его в глазах султана и визиря. Но зачем, почему? Вопросы эти нескончаемо мучили Толстого...

Пётр Андреевич долго водил Кантемира и его дочку по своему дому. Пожалуй, Мария впервые видела столько европейской мебели — их дом, хоть и строенный по модели самого Дмитрия, не отличался от других турецких дворцов убранством. Лишь в кабинете у самого Кантемира был письменный простенький стол да стул, два-три кресла для посетителей. А остальные палаты были убраны так, как убирались все турецкие дома: низенькие диваны, крохотные столики, громоздкие шкафы, этажерки или подставки; двухсветные окна давали много солнца и воздуха.

Мария с восторгом посидела в мягком кресле Петра Андреевича у его письменного стола на громадных серебряных ножках-львах, покачалась на больших тяжёлых стульях, попрыгала у раскладных стенных книжных шкафов, забитых множеством книг. Всё ей было в новинку, ей было всё интересно, а Пётр Андреевич лишь рассеянно отвечал на её вопросы.

Он показывал ей большое бюро — письменный стол-конторку, за которым часто работал, тайники, пружинки, которые выдвигали потайные ящички, а сам мучительно припоминал, насколько глубоко влез в его секреты Макарий, его секретарь и помощник, первое лицо в посольстве. Да, этот молодой человек хорошо знал несколько языков, писал красиво и быстро, умел сочинять ясные доходчивые письма, и даже отправляя рапорты самому Петру, царю, пользовался Толстой помощью своего секретаря...

Он едва дождался, пока гости наконец уберутся домой, и благодарил Бога, что несмышлёная девчонка раскрыла ему глаза на тайную измену в его собственном доме.

До самого вечера сидел он в своём покойном мягком кресле и размышлял.

Да, он давно осточертел султану и его часто сменявшимся визирям своими требованиями, не поддавался на льстивые уверения в дружбе, требовал и требовал достойного уважения и такого отношения к себе, какое подобает послу великого государя великой державы.

Долгое время крутились вокруг него всякого рода льстецы и подлипалы, стараясь использовать его в своих интересах, в интересах Порты, но он сразу понимал, что к чему, и отсекал всякие попытки.

Нашли, значит, ход к нему через его секретаря. Что же мог сделать этот Макарий, чтобы принизить достоинство посла, уничтожить все его требования и протесты?

Долго ждать Толстому не пришлось. На другой же день получил он секретное письмо от самого царя.

Обиняком, не называя ни имени, ни фамилии, не высказывая упрёков, Пётр писал Толстому, что получил на него большой донос и поверил бы многому, если бы не встретились в нём несколько закавык.

Первая — как будто дал Толстой Головину, тогдашнему главе Посольского приказа, ведающему всеми посольскими делами, две тысячи червонцев, только чтобы заполучить место посла в Турции.

И пояснил Пётр: назначение это вовсе не делало чести Толстому, не могло ему дать ничего, кроме тяжёлой и трудной работы. И потому не надо было ему давать «дачу» Головину. И кроме того, сам он, царь, просил Толстого ехать в Стамбул, защищать там интересы России.

Вот и первая закавыка — значит, неправда это, значит, врёт тот, кто писал сей донос.

Правда, доносам Пётр верил не всегда — и часто ошибался. Корил себя, что не внял доносу на Мазепу, и крепко ошибся, выдал Искру и Кочубея самому гетману, да Бог спас: вовремя прискакал Меншиков в Батурин, понял, что гетман изменил русскому царю.

А вот во втором случае не знает Пётр, стоит доверять доносу или нет. Пишет доносчик, будто получил Толстой 200 тысяч золотых червонцев для «дач» турецким визирям и пашам, да большую часть положил себе в карман. А казнокрадства царь не терпел. Хотя и тут сомнения его взяли. Вовсе не 200 тысяч дано было Толстому, а соболей и других мехов для взяток турецким чиновникам, любящим мзду даровую, да и не на такую сумму, а на гораздо меньшую. И хоть Пётр не называл цифру, но Толстой хорошо её помнил.

И высказывал царь своё мнение: кому-то сильно надо, чтобы он отозвал Толстого, а на его место поставил другого...

Это письмо Толстой не показал своему секретарю. Курьер был секретный, вручал пакет прямо в руки посла, и теперь Пётр Андреевич прекрасно понял весь ход мыслей своего молодого, но уже такого коварного и пронырливого секретаря.

Значит, вышли на него через садовника, через цветы, завязали льстивые разговоры, наверно, и «дачу» дали какую-нибудь, чтобы сместить Толстого, а на его место назначить такого посла, чтобы угоден был Порте, не надоедал требованиями и настояниями, вмешался бы в коварные и злокозненные планы султана. Значит, нужно поискать, чем взяли Макария султановы слуги...

Грозил царь Толстому: ежели правда, что в карман себе кладёт суммы немалые, то знает, как умеет государь наказывать. Ну а ежели всё неправда, значит, надо вести следствие по всем правилам: найти доносчика, найти измену в своём посольском доме, найти, кто продался слугам султановым.

И самому послу надо за дело взяться, не оставлять на чью-то заботу. И тоже долго раздумывал Пётр Андреевич. Вроде и улики все против Макария — и донос царю мог лишь он сочинить, и цветочками с Асамали занимался, — только вот поймать за руку нельзя. Никаких доказательств пока нету. А надо, чтобы было всё честь по чести — по заслугам кара.

И Пётр Андреевич отрядил своего верного камердинера последить за секретарём.

Нет, не отлучался с посольского двора Макарий, не уходил никуда, разве что с Асамали разговаривал, а уж тот отпрашивался за новой рассадой, за новыми цветами для новых дат на цветочном календаре.

Провизию закупал обычно на турецком базаре главный повар посольства. Но вдруг приключилась с ним болезнь: не мог встать с постели, лежал весь в поту, с мокрой тряпкой на голове и тихонько стонал.

   — Макарий, — попросил Толстой секретаря, — не в службу, а в дружбу: ты у нас человек хозяйственный, даром денежки не протранжиришь — сходи на базар вместе со слугами, закупи, что надобно, а то, чего доброго, без обеда останемся...

Макарий удивлённо поднял брови.

   — Разве я сегодня вам не нужен? — спросил он.

   — Да писулек как будто не предвидится, а коли что будет, я и сам отпишусь, — пошутил Пётр Андреевич.

Сомнение мелькнуло в глазах Макария, но он лишь согласно кивнул головой.

   — А я вот посижу в мягком кресле, — болезненноустало проговорил Пётр Андреевич, — да попарю свою ногу больную, жара донимает, подагра моя опять разыгралась...

Но едва секретарь со слугами ушёл со двора, как Пётр Андреевич прокрался в палаты, занимаемые Макарием.

   — Яко тать, — усмехнулся он.

Аккуратно, стараясь ставить вещи на свои места, осмотрел он всё, что здесь было. И особенным его вниманием пользовалось большое бюро-конторка, за которым Макарий работал.

Ключиками от всех ящичков конторки Пётр Андреевич обзавёлся давно: в первый же месяц, как только прибыла мебель, он оставил себе третьи ключи от всех столов и ящиков, а Макарию сказал, что ключей по два экземпляра. И теперь он похвалил себя за предусмотрительность. Но знал, что оба ключа, оба экземпляра всех ключей, Макарий не доверяет никому и всегда носит с собой.

Обыск, аккуратный, тщательный, ничего не дал до тех пор, пока Толстой не натолкнулся на потайной ящичек, такой же, какой был и в его конторке, — знать, делал эти бюро один мастер.

Пётр Андреевич нажал едва заметную пружинку у края выдвижного ящичка, и тихо отошла панелька едва видного отверстия. Там стояла маленькая коробочка. Пётр Андреевич взял её в руки, сразу определил, что турецкой работы, щёлкнул замочком, и открылся перед ним большой золотой перстень с крупным алмазным камнем.

   — Хорош подарочек, — пробормотал Толстой. — Знать, хорошо угодил туркам господин Макарий.

Он убрал коробочку в ящичек, всё так же незаметно и аккуратно замкнул, закрыл дверь в покои Макария и приказал двоим сотрудникам приготовиться к следствию над секретарём посольства.

Макарию даже не дали отдохнуть после базара. Сразу приставили к нему двух стражей из солдат, охранявших внутренние покои посольства, вместе с двумя другими сотрудниками открыл Пётр Андреевич дверь в покои Макария, предложил ему войти и показать всё, что он получил от султановых слуг.

Макарий побледнел, бросился на колени перед Толстым и слёзно закричал, что ни в чём не виноват, что напрасно обошли его: разве не знает посол, как верой и правдой служит он Петру Андреевичу?

Но Пётр Андреевич не слушал Макария.

   — Сам откроешь или это сделает кто-то из наших? — строго спросил он.

Макарий удивлённо округлил глаза.

   — Да ты не удивляйся, — мягко посоветовал Толстой. — Неужели думал, что ты умнее всех?

Но Макарий продолжал отказываться.

Тогда Пётр Андреевич подошёл к бюро-конторке, щёлкнул замочком, щёлкнул пружинкой и вытащил перед всеми крохотную коробочку.

   — Поглядите, — показал он её своим сотрудникам.

   — Турецкая работа, — сразу смекнули они.

   — Не знаю, о чём вы и говорите! — крикнул Макарий.

   — А вот о чём, — щёлкнул замочком коробочки Пётр Андреевич.

На красном бархате шкатулки лежал прекрасный перстень турецкой филигранной работы с большим алмазным камнем.

   — За что же тебе им заплатили? — так же строго спросил Толстой.

   — Не понимаю, о чём вы говорите, — заплакал Макарий.

Он упал на колени и снова стал плести всякую околесицу: и не знал он об этом перстне, и, может, мастер тут оставил, и, может, это клад...

Тогда Пётр Андреевич вынул из кармана своего камзола пачку красиво разрисованных изображений цветов.

   — И об этом ты тоже ничего не знаешь? — мягко спросил он.

Макарий побледнел и не нашёлся что сказать. Работники посольства переглянулись, ничего не понимая.

— А вот с помощью этих цветочков^ — любезно проговорил Толстой, — и докладывал наш Макарий всё, что у нас происходит.

И всё-таки ещё никто ничего толком не понимал.

Пётр Андреевич детально объяснил, что всё дело в значении цветов, что все они были слепы, позволяли всем любоваться сочетанием цветов на своих клумбах. А там и коварство, и ненависть, и побуждение к войне, и вести о секретах. А уж секреты передавал Асамали, когда ходил за новой рассадой для новых дат на цветочном календаре...

Сотрудники посольства были в ужасе.

Тут же был составлен протокол и внесли чашу с ядом. Приговор гласил недвусмысленно — смерть.

Макарию пришлось выпить эту чашу. Они впятером наблюдали, как медленно бледнеют черты секретаря посольства, как ещё раскрывается его рот в последних попытках что-то произнести.

Через час всё было кончено...

Траурная процессия шла через весь город к православному кладбищу. Асамали было сказано, что внезапная смерть настигла одного из сотрудников посольства и пока что его услуги не будут нужны людям с русского подворья — всю территорию в знак траура надо просто засеять зелёной травкой.

Догадался или нет Асан-паша о том, что смерть Макария была вовсе не случайной, что услуги Асамали отвергнуты тоже не случайно, но с тех пор посольство стало испытывать такой гнёт, какого ещё не бывало.

Даже за провизией перестали выпускать людей из русского подворья, и в посольстве начался самый настоящий голод.

Метался Пётр Андреевич, писал, протестовал, порывался попасть к самому султану или хотя бы к Асан-паше, но ничего не помогало...

Ему говорили, что посол турецкий живёт в Москве в великом утеснении, а потому и посол русский должен обретаться так же...

Конечно, это было неправдой. Писал Толстой в Посольский приказ, жаловался на своё житьё-бытьё, просился в отставку — уж слишком велики были тяготы турецкого житья. И понимал, что всё это происходит от великой злости на полтавскую победу, о которой трубила вся Европа, о которой слышали и тут, в Стамбуле, где крайне опасались, что теперь Россия поднимется и на Порту. И сколько ни уверял Толстой, что русский царь желает жить с Портой в мире и дружбе, ему не верили...

Все самые подробные протоколы дознания и смерти и даже известия о погребении Макария отправил Пётр Андреевич непосредственно самому Петру-государю и ждал ответа.

...А Мария вернулась в свой дом под таким ярким впечатлением от рассказов Петра Андреевича о Полтавской битве, что не могла больше ни о чём думать, ничем заниматься. Даже обязательные уроки греческого и латыни на этот раз она пропустила, отговорившись головной болью.

У себя в комнате, не обращая внимания на бегавшую вокруг неё Смарагду, на ползавшего Константина и уже встающего на ноги Матвея, она погрузилась в срисовывание самых различных цветов. И все цветы предназначала удивительному рыцарю, доблестному воину и самому лучшему из всех властителей мира — Петру Первому. Она рисовала жасмин и думала: «Полюбишь ли ты меня когда-нибудь?»

И она была уверена, что когда-нибудь отдаст этот цветок в его естественном виде или просто рисунком рыцарю, которого знала понаслышке, но о котором не могла думать без восхищения...

Отвлёкшись от своих каждодневных занятий, заглянул в харем отец Марии — Дмитрий Кантемир. Мария сидела возле крохотного столика, целиком отдавшись рисованию цветов. И каждый из них значил для неё больше, чем только цветок, каждый символизировал то её чувства, то её отношение к миру, то самые затаённые извивы её души.

   — Прямо книжный червяк какой-то, — недовольно сказал Дмитрий Кассандре, — столько книг прочесть, столько писать и читать. Разве для того готовишь ты к жизни женщину, чтобы она даже не знала, как быть приятной мужчине? Ведь лишь для того и выходит девушка замуж, чтобы создать очаг, семью, сделать жизнь мужчины весёлой и привлекательной!

Кассандра лукаво взглянула на мужа.

   — Мария, — ласково сказала она дочери, — твой отец не верит, что ты умеешь танцевать, петь, играть на клавикордах. Покажи ему, что ты знаешь, докажи, что твой удел не только книги и рисунки...

Мария с недоумением подняла глаза на мать. С трудом отвлеклась она от своих мыслей. Они всё ещё были наполнены образом прекрасного рыцаря, летящего на белом коне и поражающего врагов своим обоюдоострым мечом.

Что ж, и она кое-что умеет, и она сумела бы понравиться этому прекрасному рыцарю, образ которого сложился в её уме под влиянием многих прочитанных ею французских романов рыцарского толка.

Она вскочила, выбежала в другую комнату, затормошила свою старую кормилицу-турчанку, невольницу-гречанку и рабыню-молдаванку.

Кассандра села за клавикорды — лишь недавно выписали для неё этот новый инструмент, извлекающий сладостные тягучие звуки, и она уже могла наигрывать несложные танцевальные мелодии. Мария овладела клавикордами быстрее — её тонкие пальчики скользили по клавишам уверенно и твердо, и учителю музыки оставалось только удивляться её способностям.

Дмитрий расположился на диване, к нему тут же прилепились дети, обожавшие отца и любившие ползать по его шее, плечам, лепиться к рукам, всегда ласкающим детей.

Кассандра заиграла тягучий турецкий танец, и Мария вышла из дверей соседней комнаты, приподняв руки и взглядывая на отца через прозрачное зелёное покрывало. Она держала его перед собой, и её тоненькая фигурка смутно прорисовывалась сквозь газ покрывала. Короткая кофточка, унизанная зелёными бисерными висюльками, едва прикрывала плечи, широкий пояс из таких же ажурных бисерных нитей, свисающих по сторонам прозрачных турецких широких шальвар, оставлял открытым нежный живот. Дмитрий раскрыл глаза от удивления.

Это была великолепная танцовщица — танец живота, такой привычный для всех турчанок, получался у неё красивее и легче, чем у кого бы то ни было. Руки её так вздымались над головой и плечами, так страстно извивались в такт музыке, что казалось, они не имеют костей и легки и плавны, словно крылья птицы.

Быстрыми движениями передёргивала Мария покрывало и не давала взглянуть в лицо открыто. Оно всё время было затянуто нежным туманом зелёного покрывала и виделось будто бы во сне.

Как играла она с этим покрывалом! То перекатывала его в мягких движениях рук, скрывая своё тело под его зелёным туманом, то слегка отдёргивала его, чтобы показать движение живота.

Она танцевала и танцевала, и отец понял, что его дочка уже повзрослела и пора подыскивать ей достойную пару...

Но на этом турецком танце удивление его не кончилось.

Мария снова убежала в свою комнату, а Кассандра заиграла страстную, жгучую быструю мелодию молдавского жока.

И перед глазами отца появилась маленькая, такая пёстрая в своём наряде девчонка, что он лишь ахнул от изумления.

Расшитые блестками края её широкой ярко-красной юбочки красиво сочетались с нарядной белой блузкой, тоже расшитой бисером, блестками и великолепным шёлком, а короткая жилетка, чёрная и блестящая, оттеняла все её движения, словно крыло ворона.

Так лихо она плясала, так точно повторяла все движения танца, который Дмитрий помнил ещё с детства, что он не выдержал, вскочил и пошёл в танце вместе с дочерью.

Но она плясала и плясала, а он скоро устал, плюхнулся на мягкий низенький диван и только успевал следить глазами за этой бешено крутящейся фигуркой, тоненькой, стройной и такой пластичной...

Кассандра оборвала игру, и плавная точёная мелодия греческого танца наполнила комнату. И опять убежала Мария в соседнюю комнату, наскоро переоделась и выплыла из дверей, сплетая руки над головой, едва заметно опуская их и округляя возле плеч.

И снова поразился отец — теперь это была лебедь, неторопливо плывущая по воде в своём белом длинном хитоне, лишь слегка оттенённом красными шёлковыми нитями по разрезам с боков.

Как она была хороша! Дмитрий откровенно любовался дочерью. Он ещё не видел никогда, как танцует его дочь, — Кассандра держала в секрете эти её способности.

Оборвалась музыка, Мария убежала переодеваться в свой повседневный далматик, а Дмитрий подошёл ко всё ещё сидящей за клавикордами Кассандре и нежно поцеловал её в пышные волосы.

— Ты не считаешь, — неожиданно сказал он, — что пора призадуматься, с кем нам породниться? Ведь дочка уже взрослая, скоро-скоро она будет совсем большой...

   — Мне было десять лет, а тебе одиннадцать, когда нас помолвили, — грустно ответила Кассандра, — но Марии ещё целый год до этого времени. Конечно, надо и об этом призадуматься... Но как только я подумаю об этом, мне становится страшно: она такая помощница мне, она так много забот взяла на себя...

   — Что ж, это пригодится, когда она станет вести свой дом, — резонно заметил Дмитрий. — Ты хорошая мать, ты научила её всему, что должна знать женщина...

   — А ты дал ей то, чего я не могла бы дать, — любовь к книгам, умение слушать твои сочинения... Я ведь никогда не имела времени, чтобы ты прочёл мне то, что всегда сочиняешь...

   — И знаешь, её замечаниям я верю больше, чем самому строгому критику, — улыбнулся отец. — Иногда скажет: «Как это красиво», — и у меня легко на сердце. А если только сделает скучное лицо, вижу, что надо переделать. Странно, что из всех моих детей лишь дочери я доверяю больше. Только у неё, мне кажется, больше всего вкуса. Как жаль, если она достанется какому-нибудь грубияну...

Он поник головой, заранее представляя себе, как может страдать женщина, если её не понимают в семье.

   — Вот и подумаем, кто мог бы составить её счастье, — улыбнулась Кассандра.

   — Ты как будто спешишь избавиться от своей старшей дочки, — вдруг ревниво возразил Дмитрий. — До этого ещё далеко.

   — Но это произойдёт, рано или поздно, а если мы заранее позаботимся о помолвке, то позаботимся и о её будущем. Кто, если не мы?

Мария выскочила из своей комнаты и подбежала к отцу.

   — Кто же научил тебя так легко и красиво танцевать? — ласково погладил он её по густым русым волосам, собранным на затылке.

   — Ты забыл, тата, — сказала Мария, — какая у меня кормилица. Ей только стоило показать мне, какой жест что означает, и я запомнила. И ты забыл, что с ранних лет у моей постели была невольница-гречанка, я уж не говорю про рабыню-молдаванку.

   — Ты слишком рано стала взрослой, — грустно проговорил Дмитрий, — ты забросила куклы, не играешь в самые весёлые детские игры. А эти ключи на чёрном шнурке на твоей шее — они обременяют тебя...

Она прижалась головой к его плечу.

   — Вовсе нет, тата, — сказала она в его плечо, покрытое бархатным архалуком, — мне не надо играть в куклы, это так скучно. Мне весело, когда ты читаешь мне свою «Иероглифическую историю». Я хохочу над нею, мне интересно читать про похождения рыцарей, и вообще так много интересного в жизни, что даже не выходя из дома можно быть всегда весёлой и приветливой...

С сожалением покинул стены харема Дмитрий Кантемир. В своём кабинете, скудно обставленном европейской мебелью, думал он о том, как переменчива судьба, как часто распоряжается она жизнями людей вовсе не так, как замышляется, как планируется. Давно ли его брат Антиох был господарем Молдавии, давно ли уехал он в славный город Яссы — столицу этого родного ему княжества. Но не прошло и двух лет, как всё изменилось. Не сумел Антиох собрать бир, не сумел выколотить налог с нищих крестьян, и всё кончилось. Нового господаря назначил султан — грубого, толстого и глупого Маврокордата. Да, этот плетьми выжмет из молдаван всё, что можно, только чтобы обезопасить свой трон, быть угодным султану. При всей своей глупости он знает, кому надо дать взятку, кого вовремя подкупить, как собрать все недоимки и долги за последние годы, что накопились при Антиохе, сожалеющем о своём народе.

Маврокордат был грек, народ был ему чужд, ему было всё равно, где быть наместником, властелином, лишь бы быть им...

И снова задумался Кантемир о судьбах своего народа. Да, это щит для Европы, дальше Молдавии турки не прошли, но самую невыносимую долю приняли на себя молдаване. Мало того, что нужно было платить дань Турции, эти установленные поставки мяса, масла, воска, мёда, за которые империя расплачивалась своими обесценившимися аспрами, — эта чисто символическая плата позволяла Стамбулу получать почти бесплатно все эти дары земли.

И нельзя было молдаванам торговать больше ни с кем, нельзя было заработать ничего на стороне. А эти бесконечные поиски девушек для гаремов самого султана и его приближённых, эти девушки, обречённые на неволю, выставляемые на невольничьих рынках, эти молдавские парни, которых угоняли в рабство, в полон, где пропадали они без вести...

И к какой бы из стран ни обращал взоры Дмитрий, никому не было дела до страданий этого мужественного народа.

Неволя, неволя, неволя. Он писал и писал, и горе его, и страдания его выливались на пергамент то в форме язвительного «Дивана», то в форме иносказательного романа «Иероглифическая история», то ещё в какой-либо другой. Что мог он, кроме того, что передавал пергаменту свои мысли, записывал их то по-латыни, на которой писала вся просвещённая Европа, то на греческом, а иногда и на французском, которому лишь недавно стал он учиться. Но французский почти не давался ему: чересчур был разнообразен, щебетлив и легковесен. Таков же, как и французский посол Ферриоль, которому его недавно представили...

Едва Антиох был отстранён от власти, как и Дмитрия тут же отвели от его дипломатической работы, и теперь он был сам по себе, не занимал никаких должностей, но его широкие знакомства с влиятельными турками от этого не сузились, а связи с разными послами и дипломатическими представителями других стран помогали держаться не только в курсе всего, что происходило в Европе, но и того, что делалось за кулисами дивана — высшего совета при турецком султане. Дмитрия знали все, он знал всех и всегда понимал, что в нужную минуту окажется необходим и он.

И всё чаще обращал свои взоры Кантемир на Россию. Полтавская битва потрясла Турцию, султан затаился, притихли его приближённые, и хоть и давили на русское подворье, но не считаться с ним было нельзя.

И понимал Кантемир, что лишь такая обширная империя, как Россия, сможет помочь Молдавии, крохотной стране почти в центре Европы, избавиться от вековечного рабства. Он молчал, писал, работал и знал, что его время придёт.

Дворец царевны Натальи Алексеевны строен был ещё на старорусский манер — деревянные стены, низенькие потолки и притолоки дверей, открывающихся из одной палаты в другую без промежуточных помещений, — анфиладой вдоль всего дворца тянулись тесные комнатёнки, освещаемые только крохотными окошками, на которых торчали живые комнатные цветы. Но зато окна были уже застеклены, и солнечный бледный северный свет пробивался сквозь узорные листья бегоний и азалий в больших цветочных горшках.

И обставлены палаты были скудно, лишь кое-где стояли мягкие диваны и жёсткие стулья да для самой хозяйки дворца пара кресел с высокими неудобными спинками и твёрдыми узорными подлокотниками.

Дворец строили наскоро, он всё ещё не совсем просох, и стены отдавали сыростью, хоть и были затянуты узорной камкой[17].

Зато какой пышный сад раскинулся перед дворцом! Посыпанные битым кирпичом дорожки разбегались в стороны от двускатного высокого крыльца, цветники пестрели огненными астрами и резными головками многолетних лилий, а тоненькие прутики саженцев обещали уже на будущий год хорошую тень и завязи кое-каких плодов.

Словом, всё ещё было внове, и Наталья Алексеевна никак не могла привыкнуть к своему новому жилью и всё тосковала по старому Преображенскому и московским кремлёвским палатам, самые стены которых казались ей тёплыми и надёжными, как руки матери, царицы Натальи Кирилловны. Правда, память о матери теперь уже поистёрлась в её душе, и виделось только одно хорошее...

Из всей семьи от второго брака отца — Алексея Михайловича — остались лишь они — Пётр, теперь уже полновластный государь всея Руси, да она, родная его сестра Наталья Алексеевна. Пётр очень любил свою младшую сестрёнку. Она была всего на полтора года моложе его, вместе росли они, вместе терпели нужду и горе в Преображенском после смерти отца, вместе пережили Софьино правление, заброшенные и угнетённые, вместе и возвысились позже, после всех потрясений и смут.

Наталья и теперь привыкла во всём слушаться старшего брата. Велел перебираться в парадиз, в это гиблое, болотистое, комариное место, не родившее ничего, кроме искривлённых стволов неказистых берёзок да устилавшего землю мха, яркой зеленью скрывавшего ямины, таившие топь и смерть...

Сказал брат, значит, надо перебираться. Дороговизна пугала её, новое место казалось ей каторгой, но она понимала, что если не послушается, то вся многочисленная родня Петра взглянет на неё и выдвинет её протест перед царём как пример и подражание.

И потому без слов поехала — собрала все пожитки, зная заранее, где будет отстроено ей новое жильё, забрала своих многочисленных домочадцев — старух-нянек, калек-крепостных, ливрейных слуг и домоправительниц — и поехала.

Знала, не любит Пётр московских стен — опротивели они ему после всех стрелецких бунтов, и хоть и рубил сам головы смутьянам и бунтовщикам, да кровь эта отозвалась в нём ненавистью и презрением к уютному ленивому московскому житью.

Вся семейка, вся родня Петра собралась в путь. Стон и вой стояли на Москве, слёзы затопили старинные дворцы и низенькие палаты, ухоженные поля и сенокосы в Подмосковье теперь казались раем, которого все они лишаются, и оттого вся женская часть родни Петра выла в голос, но при посторонних держалась свысока и крепко — не хотели женщины, чтобы знал царь-батюшка, что слезами омывают последнюю иконку на стене, убирая её в просторный баул.

Семья у Петра действительно была огромная, да только остались женщины да девчонки. Ещё жива была вторая жена царя Фёдора — Мавра Матвеевна, всё ещё молодая, пышная да румяная, отличалась тучностью Прасковья — жена царя Ивана, вместе с которым начинал царствовать Пётр, и три её дочки росли под сенью широкой ладони царя.

Были ещё и сводные сёстры — сёстры царевны Софьи, — и их тоже надо было привечать и всех собирать и поднимать в новую столицу.

Предстояло провести первую зиму в голодном и дорогущем новом городе, и потому по свежему первопутку потянулись из подмосковных деревень бесконечные обозы с битой птицей, тушами скотины, яйцами в укладках, мёдом в бочонках. Хлопотала и бегала по всему новому своему дворцу Наталья Алексеевна — звенела ключами, сама смотрела за тем, как размещают в каморах целые обозы провизии, то и дело открывала и закрывала укладки и сундуки. И некогда ей было даже взглянуть на царевича Алексея, давно и тяжело болевшего, и даже в палаты Катерины, бывшей на сносях, едва заглядывала...

Странно, но только сестре своей доверял Пётр и воспитание сына Алексея, и свою любовь неизгладимую Катерину, которую давно уже называл другом сердешненьким. Писал ей часто писульки, и Наталья Алексеевна читала их любовнице брата, потому как Марта Скавронская никакой грамоты не знала.

Проникала в мысли брата Наталья и понимала, что приковала эта неказистая женщина Петра к себе, что любовь зла, и лишь иногда завидовала Катерине, что самой ей не пришлось испытать такие чувства. И писала обратные писульки Петру со слов Катерины, и нежные слова потом долго прокручивала в уме. И потому к той просьбе, что обратился к ней Пётр, отнеслась с пониманием и участием.

Как на родную мать, надеялся Пётр на свою сестру. И она вся ушла в заботы о его семье — своей у неё не было, царских дочерей выдавали замуж только в другие страны, а за своих, хоть и родовитых, не было им пути...

В январе восьмого года, ещё в Москве, привёл к ней Пётр Катерину. И рожала она Анну уже в доме царской сестры. А теперь на очереди была новая прибавка — скоро должна была Катерина родить опять.

Наталья поняла своего брата — поняла, что заменяет ему всю семью, и потому не только не препятствовала поселению Катерины в её доме, но приняла тепло и ласково. И Пётр ещё больше внимания стал уделять своей любимой сестре.

Впрочем, Петра часто не бывало ни в той, ни в другой столице. Словно свербило ему ноги, не мог сидеть на месте, то и дело уезжал, мотался с одного конца страны на другой, наведывался в близлежащие страны, строил флот и думал за всех, теперь уже деспотически приказывал заводить новые порядки...

Между хозяйственными заботами забегала Наталья Алексеевна в палаты Катерины — присутствовала при родах новой дочки царя, умилилась её белокожести и огромным голубым глазам, ласково пеняла Катерине, что не кричит при родах, а лишь стонет, а та между схватками и болью только устало улыбалась и отвечала, что выдержит всё, если это надобно Петру.

И слова эти западали в память Натальи, и всё её молодое ещё, свежее и румяное лицо морщилось от удовольствия.

Пётр, как всегда, приехал неожиданно.

Взвизгнули на наледи расчищенной дорожки железные полозья саней, взметнули копытами снежный туман за старым, покрытым рогожей возком невидные клячи, натянул поводья возница в тёплом тулупе и валяных сапогах, и из возка полез Пётр, низко пригибая голову, чтобы не стукнуться о низенькие дверки возка.

Бросилась к крохотному окошку Наталья, увидела сквозь наледи на стекле старый возок и кинулась на крыльцо в чём была, лишь душегрея всколыхнулась да подол длинного платья завернулся от быстрого бега царской сестры.

   — Братуша!

Выскочила Наталья на крыльцо, куда Пётр уже быстро поднимался, и упала прямо в его цепкие объятия. Крепко расцеловала в круглые, румяные с мороза щёки, морщась от колючести небольших усов, повисла на шее, смеясь, плача и умиляясь.

   — Ну-ну, сестрица, — снял её руки с шеи Пётр, — не стой на холоде, не дай бог простынешь. Ишь, выскочила, как была в палатах.

И оба стремительно шагнули в сени, причём Пётр едва ли не волок на себе сестру.

   — Что ж не предупредил, — жарко упрекнула его Наталья, — приготовила бы тебе пир...

   — А я и так умну всё, что подашь, — отозвался Пётр, скидывая меховую епанчу[18] и неизменную треуголку.

Наталья только мигнула слугам, и едва втиснулись брат и сестра в низенькую столовую палату, а уж на столе красовались и куски мяса, и стерляжья уха, сготовленная по случаю постного дня, и пшённая каша, румяная и пышущая паром.

Пётр тут же сел к столу и сразу занялся едой.

А Наталья присела на высокий неудобный стул напротив и смотрела, как жадно, неистово поглощает еду её брат.

   — Небось некогда и перекусить, — жалостно протянула она.

Он взглянул на неё своими большими навыкате чёрными глазами и лишь мотнул головой. Когда он ел, голова его как будто переставала трястись, и Наталья с грустью отметила, что он похудел, хоть румян и свеж с мороза, руки морщинились, хоть и хватали пальцы еду с жадностью и хваткостью. Огромные куски исчезали в его рту с быстротой, какой ещё не приходилось видеть Наталье.

Он запил всю снедь большим кубком пенистого кваса, который сама Наталья делала на мёду, и слегка отвалился от стола.

   — С дочкой тебя, — степенно сказала она, — только вчера Катерина разродилась...

Пётр рванулся было из-за стола, но Наталья жестом руки усадила его обратно.

   — Что ж, с пустыми руками или как? — пытливо спросила она.

Пётр заметно сконфузился.

   — Знаю, недосуг было и подумать, — тут же ласково улыбнулась Наталья, — да уж я приготовила подарочек...

Брат любовно взглянул на сестру.

   — Всегда ты знаешь, как мне помогать, — еле слышно вымолвил он. — Знаешь, как мне некогда, так хоть эту обузу снимаешь с моей шеи...

   — Девчонка в нашу породу пошла, — отозвалась Наталья, — такова бела, чисто шёлк кожа, а волосики светленькие и глазки голубые.

Пётр во все глаза глядел на сестру.

   — Матушка мне говорила, — пояснила Наталья, — что у батюшки нашего наружность была такова приятная, что все сразу его любить начинали. Ты и не помнишь, махонький был, а матушка мне много о батюшке сказывала. И что у него глаза были большие, голубые, чисто небо солнечное, а щёки круглые, белые да румяные, и кожа словно бы просвечивалась — как у твоей дочки. И вроде бы ещё новорождённая, а уж кожица белая, как будто не вчера родилась, а месяца два назад.

Пётр было опять вскочил, но сестра снова жестом руки остановила его.

   — Приготовила я ей трёхъярусную жемчуговую подвеску на шею, да такие же подвески на уши, да лобный оплётник тоже из крупных жемчугов. А девочке надобно бирюзу отдарить — сильно глазкам её к лицу будет.

Пётр молча и сокрушённо смотрел на сестру.

   — И не надо говорить, — спокойно продолжала она. — Кто ж о тебе подумает, как не я? А ты вот в Азов ходил, с турками дрался, турков видел живых — знаешь, как султан турецкий с жёнами своими обращается?

Пётр расхохотался.

   — Только мне этого недоставало — знать, как цесарь турецкий с жёнами своими обращается. Лучше знать, как янычары с ятаганами играются.

   — Кто-то мне говорил, да и Пётр Андреевич Толстой писал мне об этом. Я спрашивала его, как там, в той Турции... И он писал, что у султана жён много, так что и не сосчитать, до трёхсот будет. И не глядит, какой породы, а чтоб была сильна, да здорова, да лицом красна, благообразна. Сам выбирает среди всех полонянок — кинет в неё хустку, платок, ту и готовят ему для гарема. А коли родит сына, к ней посылает султан пять тысяч червонных в золотом мешочке, да мамку-кормилицу придаёт, да ещё годового окладу, сколько ему покажется. А буде родит дочку, то три тысячи червонных да мамку тоже. Но больше радуется, когда девка, потому как, нежели на престол встаёт наследник, допрежь всего удавит всех сынов других, а девок замуж выдаст за самых главных вельмож, и те сановники служат ему крепко. И дочери при матках живут, а сынов, как шесть лет минет, отдают учителям и видеться позволяют четыре раза в году. Так что султан был бы рад, если бы у него девчонка родилась, а как ты — не знаю...

   — То султан, а то я — царь русский. Но про червонцы ты мне хорошую удочку закинула. Опять же нету у меня лишних, даже все колокола церковные перелил в пушки...

   — И опять я тебе подмога, — живо отозвалась Наталья, — пятьсот золотых червонцев отложила, сэкономила на хозяйстве. Надобно побаловать Катерину, верности ей не занимать, вся твоя и вся в заботах о тебе.

Пётр пожал плечами: хорошо, коли деньги даровые, но лучше бы пустить их на нужды армейские. Но не сказал ничего.

   — Отдашь, когда будут, — предупредила Наталья.

И Пётр согласно кивнул головой: знал, что не отдаст, никогда у него не было в достатке денег, слишком много требовала война, шведы хоть и разбиты под Полтавой, а мир всё не заключён, и Карлус сидит в Бендерах и турок поджигает, как пишет Толстой. Так что ещё неизвестно, будет ли мир, а война требует и требует денег.

Но ничего этого не сказал своей сестре Пётр, просто взял и деньги и драгоценности, спрятанные Натальей в маленький деревянный ларец, и пошёл к своей любимой...

Катерина ещё не оправилась от родов, лежала в своей родильной постели уже умытая и прибранная, но ещё слабая и бледная. С лёгкой улыбкой следила она за тем, как мамки туго связывали дочку крепким свивальником, надевали на неокрепшую ещё головку крохотный кружевной чепец, а кормилица совала в маленький пунцовый ротик тугую спелую грудь.

Пётр едва разогнулся, входя в низенькую дверь, как будто заранее поклонился роженице.

Она лежала на снежных простынях, укрытая атласным розовым одеялом, и ласково, с маленькой усмешкой следила за его сильным крупным телом, сразу заполнившим весь покой.

Пётр подошёл к ней, встал на оба колена возле постели и нежно поцеловал её ещё несколько затуманенные карие глаза.

   — Здрава будь, Катеринушка, — тихо сказал он. — Тоскливо мне без тебя и скучно...

   — А уж как мне без тебя горько, — весело ответила она. — А дочку-то разгляди — красавица, у нас такой ещё не было...

И оба вспомнили, сколько их было, и все умирали в раннем младенчестве: три дня всего пожила Катерина, несколько месяцев Маргарита, едва родившись, навеки закрыла глаза Мария. Только Анна уже бегала, живая смышлёная девочка, чёрная, очень похожая на Петра.

Пётр, стоя на коленях, разложил на атласном одеяле подарки Катерине, и она ахала от восторга при виде этих дорогих вещей и сделала удивлённое лицо, увидев на нём и пятьсот золотых червонцев.

   — А ты возьми их, — ласково сказала она царю, — тебе небось, как всегда, не хватает. А у меня ещё от тех, что ты мне подарил на рождение Анны, много осталось. Много ли мне надо — сильно дорогих платьев не шью, а парчи и кашемира мне столько штук Наталья Алексеевна надавала, что не переносить...

Пётр не возразил ни слова, сгрёб червонцы и положил их в свой объёмистый карман — ах, как нужны были ему живые деньги, на них можно построить большую шхуну, а то и корвет...

Потом он поднялся, и кормилица поднесла к нему туго запелёнатый крохотный свёрточек.

Осторожно взял он на свои громадные ладони этот свёрточек — он весь на них уместился — и всмотрелся в белое личико новорождённой.

Искал сходства с отцом, Алексеем Михайловичем, его батюшкой. Но то ли плохо помнил отца — тот умер, когда Петру было всего три с небольшим года, — то ли глаза ребёнка были закрыты, но Пётр так и не увидел особого сходства. А девочка вдруг искривила ротик, распахнула голубые, ещё мутные глазки и, высунув крохотный язычок, облизала губы.

   — Ах ты, лизунья, — не выдержал Пётр, — ишь как облизывается.

Он хотел было прижать ребёнка к груди, но испугался, что его громадные руки что-нибудь сломают в этом маленьком свёрточке, и быстро сунул его в руки кормилицы.

   — Вот так и назовём — Лизочка, Лизунья, Елизавета, — весело нашлась Катерина.

   — Дай Бог ей здравия, — истово перекрестился Пётр.

Когда Пётр вернулся в палаты Натальи Алексеевны, она всё ещё сидела за накрытым столом. Хоть и немного времени прошло, пока брат был у роженицы, да она знала — в любое время дня и ночи готов он поглощать какую бы то ни было еду — и подготовила для этого второго посещения румяные кулебяки, отменные ячменные каши, меды и квасы. И не ошиблась. Едва Пётр, как всегда, стремительно откинул ковровый полог на двери, лицо его расплылось от удовольствия. Румяные кулебяки манили взгляд и желудок, квасы и меды пенились в жбанах. Он присел к столу и опять принялся жадно поглощать пищу.

Наталья, подперев рукой ещё свежую, такую же, как у Петра, круглую и румяную щёку, следила за ним добрыми, сожалеющими глазами.

   — Мотаешься, как лист по ветру, — сказала она, когда Пётр отставил жбан с мёдом, вытер жёсткие усики под носом рукавом потрёпанного камзола и похлопал рукой по животу.

   — А дел много, вот и мотаюсь, — отозвался он.

   — Давно уж пора завести свою семью, дом держать, чтобы можно было и поесть как следует, и отдохнуть на мягком ложе, — снова пригорюнилась Наталья.

Пётр насупился. Никто не вёл с ним таких разговоров, кроме любимой сестры, да ему и не нужны они были — он всегда спешил, торопился, словно знал, что отпущено ему немного и надо успеть сделать всё, что задумал.

   — Ты вот тоже не обзавелась семьёй, — уколол он сестру.

   — Я что, я девка, царская дочь, а царской дочери не след выходить за своего природного русака. А принца за морем для меня не отыскалось.

   — Хочешь, сыщу? — весело предложил Пётр.

   — Я уж одной ногой в могиле стою, а ты меня в замужество толкаешь, — расхохоталась Наталья. — И кому придёт в голову брать в жёны девку в тридцать шесть лет — проку от неё, как от козла молока. Ни детей, ни приданого...

   — Ну, приданое я тебе бы наскрёб, — почесал Пётр в затылке, — да всё как-то недосуг было свадьбой твоей заняться.

   — Почему недосуг? — удивилась Наталья. — Сколько ты мне женихов искал, по всему миру шастал, да, видать, судьба моя такая — в одиноких девках век свой скоротать...

   — Прости меня, сестрица, коли что не так делал, — серьёзно сказал Пётр, — кто знает, как всё повернётся. Только жизнь-то почти прошла. Тебе тридцать шесть, а мне уж к сорока подбирается. Батюшка ушёл сорока семи.

Он надолго задумался, лениво ковыряя вилкой мясную недоеденную кулебяку.

   — Вот я и говорю: обзавестись надобно своим домом, пожить, как все люди, а то лишь в гостях и отъедаешься.

Пётр внимательно взглянул на Наталью.

   — Думаешь, надо? — как-то неопределённо протянул он.

   — Что ж, метресками уж, чай, сыт по горло.

Пётр постучал вилкой по камчатной скатерти, устилавшей стол.

   — Жена не рукавица, не сбросишь с руки, — задумчиво произнёс он.

   — Скинул же Дуню, — попрекнула его Наталья.

Пётр помолчал, снова постучал по скатерти вилкой.

   — Молодой был, глупый, матушке угодить хотел, ан не сложилось, — отозвался он. — Десять лет вроде вместе, а всё порознь...

   — Что ж, она теперь инокиня Елена, пусть так и будет. Алёшке уже восемнадцать, того и гляди, надобно принцессу подыскивать, а ты всё бобыль бобылём.

   — Скажу тебе, так встрепенёшься, — серьёзно поглядел на сестру Пётр. — Ежели уж жениться, то лишь на ней, Катеринушке. А она рода подлого, не царского, вот и думаю...

   — А что тебе род? Лопухины родовитые, а что вышло?

   — Советуешь?

Пётр как будто напряжённо ждал ответа сестры.

   — А ты так поступи, как сердце подскажет, — улыбнулась Наталья. — Коли любовь это, так пусть и будет. А люди поговорят-поговорят да и забудут...

Он сидел опустив голову, и, может, только теперь впервые зародилась у него мысль о женитьбе на Катерине. Вспомнились её крепкие широкие, как у крестьянки, ладони, как гладила ими его по голове и шептала какие-то слова, и он чувствовал, что ему покойно, хорошо, вспомнилась её пышная грудь, которая служила ему мягкой подушкой в самые сокровенные минуты. Ни одна из метресок, которых у него перебывало множество, не давала ему таких минут не только страсти, но и полного, абсолютного отдохновения.

И самое главное — никогда и ни в чём она не упрекала его. Вспомнились почти забытые ссоры с Евдокией, когда один лишь взгляд на другую женщину вызывал у неё потоки слёз, скорбных слов и попрёков. Никогда не позволяла себе Катерина упрекать его в чём-то. Другие пытались привязать, говорили всякие слова. Она только расспрашивала, хорошо ли ему было с другой, как она ему понравилась, и всё неизменно кончалось тем, что он признавался:

   — Всё равно, Катеринушка, лучше тебя нету никого...

Впрочем, кто может постичь тайники сердца, кто может постичь извивы судьбы? Планируешь одно, а выходит всё не так.

Но он не привык долго раздумывать, рассуждать на такие отвлечённые, как ему казалось, темы. Что есть, то есть, надо лишь толкать и толкать Россию к морю, на просторы океанские.

   — Алёшеньку не проведаешь? — осторожно спросила Наталья.

Он вскинул на неё глаза. Знала, что не любит он своего старшего, не может равнодушно, без ненависти видеть его лицо, такое длинное, что казалось лицом старца, хоть и было ему всего восемнадцать, не может без закипающей в груди злобы видеть эти ранние залысины, эти тонкие губы. «И в кого выдался?» — всегда с привычной злостью думал Пётр. Длинный, тонкий, как камышинка, вот-вот переломится, грудь впалая, живота будто и нет, прилип к спине, ноги и руки тонюсенькие, и сам весь такой, словно ветром его качает. Смотрел на него и видел, что и он был бы такой же, если бы не ремесло, да плотничные забавы, да кузница. Сам Пётр мог скатать в трубку серебряную тарелку, руки его всегда были в мозолях и шелушились от работы.

А этот вырос слабосильным, болезненным: чуть ветер подует, он уж и в постель. Как хотел Пётр приучить его к трудам государственным, как направлял то в Померанию снабжать армию провиантом, то в губернии собирать рекрутов! Везде одни неудачи. И отговорки — ослабел, заболел. То ли трусость вековечная, то ли лень застарелая московская, то ли десять лет при матери так и не дали ему никакой закалки.

Вспомнилось, как приехал Алексей из-за границы, где учился навигации, фортификации, и Пётр сам захотел проверить его знания. Велел принести чертежи. Едва вышел из кабинета отца, умудрился Алексей прострелить себе ладонь, лишь бы не отвечать перед батюшкой, чему научился за несколько лет пребывания за границей.

Нет, не любил своего первенца Пётр, не скрывал своего к нему отношения и исподволь старался убедить сына уйти в монастырь — уж больно склонен был Алёша к попам и монахам. И ему бы, царю, развязал руки: сколько ни просил исправиться, взяться за дело, стать помощником отцу, ни к чему все его цидулки не привели. Алексей то отсиживался где-нибудь на богомолье, то прятался под крыло Натальи, зная, как любит Пётр свою сестру, а его тётку.

Наталья жалела Алексея, но и сама не ведала, как примирить жестокую придирчивость отца и извечную лень и неспособность сына.

— Нет, не пойду, — решил Пётр. — Пусть, как станет на ноги, напишет, чем собирается заняться. А ты поразузнай, где какие невесты на примете, оженим, может, остепенится, возьмётся за работу.

Только и всего, что сказал отец о сыне, а ведь не видел его, верно, года два. Переписывались они, и только. И видеть его Пётр не хотел.

Когда Пётр уже ускакал в своём стареньком, продутом всеми ветрами возке, Наталья наведалась на половину Алексея. Застала его стоящим на коленях перед образом, шепчущим молитву и усердно крестящимся.

Он повернул длинное старообразное лицо к тётке и одними губами едва слышно спросил:

   — Уехал батюшка?

Она кивнула головой.

   — Слава тебе, Господи, — перекрестился Алексей, и как будто и не бывало его болезни.

Вскочил на ноги, кликнул камердинера, велел подавать чаю. Ещё немного вроде бы показал, что болен, вытер испарину на высоком покатом лбу, но глаза уже заискрились смехом и весельем.

«Господи, — подумала Наталья, — и как же они ненавидят друг друга — отец и сын!»

Видно, от нелюбимой женщины, думалось ей, и дети не любы, так и напоминают о той, что встала поперёк горла.

И вспомнила, как играл Пётр с младшенькой, Анной, дочкой Катерины, как разбирал чёрные волосики и приносил куклы немецкие. Алёшеньке подарков никогда не дарил...

И поджала губы. Не кончится добром эта распря, всё-таки старший сын — наследник престола, и его потомству суждено сидеть на столе царском.

Ужаснулась одной мысли, что Пётр может и лишить Алёшу трона — недаром так взъярился на него.

И снова с жалостью и смешанным чувством удивления и страха взглянула на старообразное лицо восемнадцатилетнего царевича. Какую судьбу заставит прожить его отец, бесконечно сильный и торопливый, быстрый в решениях и казнях? Отрубить голову было для Петра всё равно что бросить в землю зерно — никакой грусти по этому поводу не испытывал. Но и то сказать, сколько же ему пришлось пережить, пока слово его не стало единственным законом для всей России.

И вновь наблюдала она, как гулко тянет с блюдца горячий чай её молодой воспитанник, как осторожно отламывает кусочек сухаря и кладёт в широкий, уже кое-где лишившийся зубов рот...

А Пётр уже мчался в Германию и Польшу. Теперь, когда шведской армии больше не существовало, надо было закрепить успехи Полтавской битвы.

Сам царь встретился с саксонским курфюрстом Августом, простил ему предательский мир, вернул своё благоволение и приготовился вновь посадить его на польский престол вместо Станислава Лещинского, которого принудил взять польский трон Карл XII.

Но, как всегда, переговоры затягивались.

Каждый день ждал Пётр вестей с юга, каждый день с замиранием сердца встречал каждую депешу. Пока что Пётр Андреевич Толстой успокаивал его — турки не очень-то поддавались уговорам Карла, хотя тот, обманывая их, уверял, что его пятидесятитысячная армия только и ждёт начала войны, чтобы выступить против Петра. А если и на юге начнутся военные действия, русскому царю несдобровать: на два фронта он не сможет действовать успешно.

Но пока всё было тихо. Полтавская победа заставила и Порту задуматься. Сильный противник в лице России был ей, конечно, не нужен, а разбив армию Карла, Россия стала в глазах турок страшной силой.

Мир ещё не был заключён, но могущество Швеции было сломлено. Все успехи Карла потеряли своё значение. Снова королём польским стал Август, курфюрст саксонский, Станислав Лещинский вынужден был бежать из родной страны. Союз с Августом и прусским королём был для Петра словно весть свыше. Даже Дания, сломленная ранее войсками Карла, теперь обязалась нападать на Швецию с моря и суши.

К 1710 году Россия завоевала Выборг и Кексгольм, закончилось покорение Карелии. Рига, Пернов, Аренсбург, Ревель сдавались поочерёдно под атаками армий Петра. Теперь уже вся Лифляндия и Эстляндия были под пятой России, одна лишь Курляндия ещё сохраняла свою самостоятельность, но Пётр поспешил усилить своё влияние здесь брачным договором.

Анна, дочь царя Ивана, вошла уже в возраст девушки, и Пётр не замедлил пристроить её, имея в виду свои политические цели. Несколько месяцев шли переговоры о свадьбе Анны и Фридриха-Вильгельма Курляндского, и в начале десятого года эта свадьба состоялась.

И как же пировал Пётр на этой свадьбе! Его планы претворялись в жизнь, он становился одним из самых могущественных и влиятельных государей Северной Европы.

Плакала Анна, племянница Петра, увидев своего будущего мужа: уж слишком жидок и тонок он был, любил вино и ни о чём не думал.

Умоляла Анна своего благословенного дядюшку не отправлять её в Курляндию, понимала, сколь нелегка будет её жизнь. Но Пётр не обратил внимания на охи и стоны Анны.

Едва прошла свадьба, как он заторопил молодожёнов ехать в родной дом. И пришлось Анне собирать свои пожитки, грузить приданое на обозы и повозки и отправляться к месту своего нового жительства.

Однако не успела молодая чета достичь Митавы, как герцог Курляндский, опившись медами и русскими настойками без счёта, умер в дорожной постели. И снова умоляла Анна оставить её в России, потому что и языка она не знала, и обычаев Курляндии не ведала, и ехать молодой девушке герцогской вдовой было не только страшно, но и опасно.

Пётр даже не стал слушать Анну — так и пришлось ей отправиться в Курляндию, жить в старом каменном замке, овладеть языком и обычаями страны, куда попала, ладить с местными бюргерами и вести политику, нужную Петру.

Теперь большая часть Северной Европы была в руках Петра.

Наталья Алексеевна очень удивилась, когда услышала, что Анну просватали за герцога Курляндского. Прежде всего странным было то, что не старшую дочь царя Ивана отдавали в Курляндию, а среднюю. Старшая, Катерина, тоже была в летах по тогдашним меркам и вполне могла быть женой герцога.

Но она припоминала, какой была Катерина и какой росла Анна. На её глазах вырастали эти девочки, к ним она часто наведывалась, чтобы заодно поглядеть, каково житьё самой царицы Прасковьи.

Видела, что дом её даже в Петербурге больше похож на убежище калек, юродивых, карлов и карлиц, дураков и дурок. Когда — хоть и очень редко — навещал её дворец Пётр, она рассовывала всех своих домочадцев по углам и запрещала показываться ему на глаза.

Но к Наталье она относилась по-свойски, и сестра царя замечала, сколь много ненужных, лишних людей в доме этой царицы. Ничего не говорила, только примечала.

Видела, что Катерина весела и легкомысленна, младшая, Прасковья, вечно больна, зато средняя, Анна, поражала её серьёзностью и грустью не по годам. И мать, царица Прасковья, больше всего шпыняла и ругала именно её, Анну, потому и постаралась сбыть её с рук поскорее, чтобы не встречать лишний раз укоряющего взора. Но Наталья одобрила выбор царя: Анна сумеет постоять не только за свои собственные интересы, но и за интересы России.

Гренадёр-девка — так называл её Пётр. Она и в самом деле легко скакала на лошади, умела стрелять из мушкета, без труда била влёт птиц, серьёзно и сосредоточенно постигала все тайны политики Петра.

Не ошибся царь в выборе герцогини Курляндской.

Все эти успехи позволили Петру разговаривать более решительно и с послом Турции. Ему была передана нота, скорее, ультиматум — выдворить Карла из турецких пределов, дабы не возжигал войну, не провоцировал турок на выступление против России.

Но добился Пётр обратного результата. Карла поддерживали иностранные дипломаты, опасающиеся возрастающего могущества России, особенно французский и английский послы.

Пока шли депеши в Стамбул, пока вступали в силу союзные договоры с Данией, Польшей и Пруссией, Пётр ещё раз объездил весь свой парадиз, любимое своё детище.

Мшистые топкие берега Невы уже поддерживались просмолёнными брёвнами, прямая и широкая Невская першпектива обзавелась тонкоствольными липовыми деревцами, посаженными в три и четыре ряда, ещё торчали за деревянными заплотами мазанки и хижины, но уже поднимались дворцы и дома знати, сверкала игла Адмиралтейства и стены Петропавловского собора поднимались над низким болотистым берегом.

Подоспели письма от сербов, албанцев, просящих помощи и защиты от турок, обещали собрать ополчение и встать вместе с русским царём против оттоманского господства.

Но интриги послов других держав, науськивания Карла, не покидающего Бендеры, заставили и турок призадуматься. И империи оттоманов не нужна была сильная Россия, не нужен был сильный сосед. Пока же турки ограничились тем, что посадили посла России, Петра Андреевича Толстого, в Семибашенный замок — тюрьму, славившуюся своими зловонными и гнилыми подземельями.

И сделали они это ещё раньше, чем послали Петру официальное уведомление о разрыве мирного договора...

Закончив все свои дела в Петербурге, Пётр выехал в Москву. Ему нужно было подготовиться к войне.

Но прежде всего объявил он о своей предстоящей женитьбе на Екатерине Алексеевне. То ли подействовал на него разговор с младшей своей сестрой, то ли понял, что дальше тянуть некуда, но теперь он решительно и непреложно сказал себе: «Да будет и у меня семья».

Но война есть война, и Пётр готовился к самому худшему — он мог погибнуть, помня о том, как сражался в Полтавской битве; могли остаться сиротами его две девочки, дочери Екатерины. Завещание, составленное Петром, не вызывало сомнений, что наследником престола будет Алексей, что он наследует трон после Петра.

Скрепя сердце писал Пётр это завещание.

Но все дела оставил он на долю правительствующего Сената, который создал на время своего похода. Все распоряжения, все указы он ещё подписывал, но власть, в сущности, уже принадлежала Меншикову, другим птенцам гнезда Петрова, которые и обязаны были распоряжаться судьбами страны...

Армия должна была выступить в поход весной. Командовать ею царь назначил Бориса Петровича Шереметева, хотя и знал о его медлительности.

Самым главным было для Петра снабжение большой армии, двигающейся на юг, продовольствием и боевым снаряжением.

Ещё бушевали над Москвой свирепые февральские метели, а уж в Успенском соборе был назначен прощальный молебен. Священнослужители в золочёных нарядных одеждах желали победы русскому воинству, всяческого здравия и побед русскому царю, возглашали свои приветствия и просили у Бога помощи русскому оружию.

Здесь же, прямо у алтаря, после длинной церемонии молебна Пётр, выстоявший спокойно всю долгую службу, сказал тем, кто его окружал:

   — После похода вступаю в брак. С Катериной.

Дворяне и знатные люди заволновались, подходили поздравить и царя, и Катерину.

Подошла и Наталья.

Обняла брата, крепко поцеловала его прямо в губы и проговорила:

   — Сохраню до твоего приезда и Катерину, и дочерей...

Но стоявшая рядом Катерина, услышав слова сестры царя, выпрямилась и спокойно сказала:

   — Место моё рядом с Петром Алексеевичем. Не раз и не два бывала я уже в походах, авось и сейчас принесу ему удачу...

Наталья удивлённо посмотрела на Катерину. Круглые румяные щёки, слегка вздёрнутый нос, полные алые губы — всё было исполнено важного достоинства.

   — Да ведь только недавно от родов, — попробовала она было протестовать.

Но Катерина лишь молча взглянула на Наталью.

   — Спасибо тебе, Натальюшка Алексеевна, — припала она к плечу Натальи, — век тебе буду благодарна, коли усмотришь моих малюток. А место моё возле того, кто будет моим мужем. Не разлучусь с ним и на этот раз...

Пётр только пожал плечами. Он, впрочем, и не сомневался, что Катерина вызовется ехать с ним в поход. И ему спокойней, и догляд за ним, не то что от тех десяти денщиков, что ходили за царём.

В тот же день подъехала к Натальиному дворцу крытая карета, составились большие обозы, в которые даже мебель была погружена, и Катерина вышла на высокое двускатное крыльцо. Одетая ещё по-зимнему, в меховую шубу и мягкие пуховые платки, она сердечно расцеловалась с Натальей, неловко обняла и царевича Алексея, тоже вышедшего проводить отъезжающих, и лёгкой походкой скользнула к карете.

Пётр выехал из своего дворца в Кремле, и через несколько минут карета и возок встретились на окраине Москвы, у рогаток, запиравших город.

Толпы людей провожали царя в этот поход, кланялись в ноги, вставали на колени, кричали приветствия и желали удачи.

Пётр у рогаток перебрался в карету Катерины и сразу же заснул богатырским сном — много писанины и много дел выдалось за последние недели. Но теперь он ехал к армии и мог позволить себе хороший сон на пуховиках, покачиваясь на мягких ремённых рессорах кареты будущей своей жены.

Чем дальше продвигался Пётр, тем становилось теплее. Уже за Могилёвом сняли шубы, сунули платки в закутки.

За каретой Катерины следовал целый обоз: кареты женщин, сопровождавших её в походе, повара и слуги, провизия и мебель.

Конечно же, после короткого сна Пётр ускакал дальше, к армии. Верхом, в сопровождении только небольшого отряда гвардейцев, мчался он навстречу новым опасностям и новым испытаниям.

Армия двигалась к Дунаю. Шли медленно, с большими частыми остановками. Тонули в весенней распутице пушки, солдатам приходилось едва ли не на плечах выдирать их из грязи, застревали в глубоких колеях колеса обозных повозок, и эта весенняя распутица надолго задержала движение армии.

Лошади еле выдирали копыта из липкой грязи, с трудом тянули постромки, и хоть и подставляли солдаты плечи, помогая лошадям, но то и дело падали на привалах коняги, не выдерживавшие длительной и тяжёлой дороги.

У обочин оставались трупы лошадей, разваленные повозки, сломанные колеса. До самой Украины отмечали этими останками армейские полки все дороги, по которым двигались.

Но май явился настоящим испытанием: началась жара, к которой ещё не привыкли новобранцы, обливались потом солдаты и офицеры, стало больше больных, и опять застопоривалось движение армии, хотя Пётр и торопил Шереметева:

— Поспешай возможно!

Поспешать было трудно, и, хотя Борис Петрович ехал со всеми удобствами в лёгкой четырёхместной колымаге с жаровней и непременными пуховиками, ему приходилось часто вылезать из своего экипажа и подгонять офицеров.

Только к июню вышла наконец армия к Пруту, средней речонке, которую преодолели быстро и беспрепятственно. Солдаты плыли голышом, пушки везли на лодках, а лошади несли на себе всадников от берега до берега.

Последние несколько месяцев запечатлелись в памяти Марии как бесконечная неразбериха, беспорядок и неисчислимая, ненужная и бестолковая суета.

Все шкафы в доме были распахнуты настежь, и даже таинственная, вечно запертая дверь из селямлика в харем стояла теперь отпертой, и младшие дети могли бегать из харема в кабинет отца и просторную светлую гостиную с мягкими тахтами вдоль стен и развешанным на них первоклассным оружием.

Кассандра как потерянная бродила среди разверстых сундуков, ящиков, коробок и плетёных огромных корзин, будто не зная, к чему приложить руки, и Мария видела, как тяжело и тягостно даётся матери этот, казалось бы, такой блистательный и парадный переезд. Словно бы чувствовала Кассандра, что этот переезд будет трудным, а новое житьё в Молдавии, где станет она господарской супругой и где ждут её почести и ласкательства подданных, не принесёт ей счастья и тихого довольства, которое окружало её все долгие годы жизни в Стамбуле.

Здесь родила она шестерых детей, привыкла к солнцу и свету в высоких просторных комнатах с двумя рядами окон один над другим, с зарешеченными, зато такими огромными рамами выступающих далеко над первыми этажами окон...

Словно бы сжималось её сердце! Что-то ждёт её там, в далёкой Молдавии, от которой она давно отвыкла, из которой уехала совсем ребёнком — девочкой вышла замуж, стала солидной матроной и матерью шестерых детей. И ещё мучила её мысль: старший сын, которому едва исполнилось шесть лет, должен был остаться заложником в Стамбуле.

Он такой ещё ребёнок, он ещё носит детские платьица, он ещё только стал разбираться в азах азбуки, и вот он должен остаться здесь, в Стамбуле! Что ждёт его? И Кассандра заранее оплакивала его, страшась, что потеряет его навсегда, и хотя останутся с ним верные слуги и преданные рабы, но она-то знала, что такое чужой глаз, знала, что никто не кинет на него ласкового и пристального взора, каким одаряла она его, едва он вставал с постели...

Мария, казалось, понимала беспокойство и ужас матери. Ей было всего десять лет, но уже все ключи от всех главных хранилищ дома были у неё на связке, с которой она не расставалась, к ней обращались невольницы и рабыни, её приказаний спрашивали слуги. Словно бы понимала Кассандра, что старшая дочь должна заменить её, приучала Марию с самого раннего детства вести дом, следить за детьми, и это притом, что учителя постоянно приходили к Марии, занимались с ней разными предметами и учёба отнимала почти всё её свободное время.

Так и повелось, что ни одной минуты не обходилась Мария без дела — шла в сад, чтобы проверить, не пора ли снимать с деревьев гранатовые яблоки, следила за варкой всевозможных сладостей, отпирала и запирала шкафы, каждый раз отгоняя рукой несуществующие рои моли, писала на дощечках особыми грифелями целые изречения из древних греческих авторов, в совершенстве говорила на многих языках.

Даже отец разговаривал с Марией как со взрослой — настолько разумными и дельными были её слова и советы...

Впрочем, и она понимала, что детство её кончилось тогда, когда кукла из слоновой кости, подаренная ей Петром Андреевичем Толстым, так нелепо была разодрана на части двумя турецкими девчонками. С тех пор куклы, игрушки больше не интересовали её, она стала присматриваться к взрослой жизни и в десять лет была лучшей помощницей матери.

В эти последние недели перед отъездом Мария почти не видела отца, и если слышала от него лишь несколько слов, то в уме и воображении дорисовывала то, что оставалось невысказанным.

Приём у султана, которого удостоился отец, оказался туманно-блестящим. Султан рисовался ей в золотом тюрбане с золотым аграфом, придерживающим перо, в роскошном наряде, детали которого она не могла рассмотреть, на фоне огромной золотой стены, сидящим на мягкой тахте, обложенным золотыми подушками и величественно кивающим своим золотым тюрбаном.

Как бы ей хотелось самой увидеть всё это! Но несколько слов, брошенные второпях отцом, будили её воображение, и туманно-золотое изображение султанского дворца вставало в её уме.

Знай Мария все детали этого представления отца султану, все низменные мелочи, из которых складывалось это посещение, эти бесконечные поклоны до земли, целования полы и ноги самодержца, несколько слов, едва пробормоченных сквозь зубы, она бы, наверное, поразилась этой нелепой церемонии, такой унизительной для вновь назначенного господаря Молдавии, удивилась странной процедуре облачения его в золочёный кафтан, после чего вновь следовали поцелуи и низкие поклоны.

Но ей не довелось узреть всё это своими глазами, и Мария представляла себе все эти церемонии торжественными и парадными, удивительными по красоте и блеску, потому что видела, как гарцевал её отец на парадном коне, подаренном ему султаном, с серебряными насечками на седле и сбруе, с чудесными стременами, которые поддерживали двое стремянных. Она видела сквозь решётку окна, как въезжал в свой двор её отец в величественном окружении многих всадников, как важно и медленно сходил он на землю, поддерживаемый преданными слугами, как строго шествовал к парадному крыльцу дома.

И только тут, придя в харем, стал он опять родным, простым и добрым. И хоть и выспрашивала Мария, где он был, у кого на приёме, он лишь бросал несколько слов: и новый великий визирь, Балтаджи Мехмед-паша, принимал его, и другие приближённые султана, — но ничего не говорил о подарках и богатых дарах, которые приходилось подносить всем, кто имел хоть какое-то отношение к фирману султана, ничего не рассказывал о мздоимстве и жадности султанских чиновников. И потому все эти приёмы и церемонии представали перед Марией в бесконечно блестящем и туманно-золотом окружении, были возвышенными и красивыми.

А эти сборы в путь, вся эта суета и беспорядок в доме, все эти сундуки и корзины, беготня и распахнутые дверцы всех шкафов, для которых уже не требовались ключи, хранящиеся у Марии, вызывали в ней лишь скуку и тоску.

Правда, девочка мечтала о том времени, когда и она, и все её братья, и сестра Смарагда воцарятся в новом замке, в господарском дворце.

И снова воображение подводило её: чудился ей этот замок стоящим на высокой горе, скалистые обрывы уходили вниз, и весь край был виден на сотни миль окрест — белые домики среди зелёной долины, голубые нитки речек и синие блюдца озёр. И весь этот край, наполненный дыханием винограда и пьянящим ароматом цветов, будил её ум и воображение, и ей уже очень хотелось, чтобы поскорее кончились эти суетливые сборы и наконец можно было бы увидеть новую страну, где были её корни, откуда родом были её отец и мать, — Молдавию.

Все эти сборы пригибали её к земле, как траву под мелким осенним дождём, — она не могла дождаться, когда уберутся из комнат замшелые, старинные сундуки и корзины, когда не останется в комнатах ничего, кроме давнишнего мусора, и даже полы откроются в своей первозданности, освободятся от пушистых персидских ковров, которые всегда укрывали все уголки дома.

Но вот вынесен последний сундук, убраны все ковры, и Мария поразилась запустению дома — только свежий ветерок из открытых окон шевелил на полу лохматые головки пушистой пыли да обрывки верёвок, тряпок, извечного мусора, населяющего дом с незапамятных времён и до поры до времени невидимого людям.

Она прошлась по всем комнатам, снова заперла своими ненужными теперь ключами все шкафы, которые были ей доверены, и вышла во двор харема, где укладывались последние подводы с пожитками.

Высокая коляска на ремённых рессорах давно ждала семью Кантемира, — сам он на высоком гнедом жеребце в сопровождении большой свиты уже выехал из ворот дома. Многочисленные церемонии и молебны в греческой церкви предваряли этот выезд, но наконец всё было готово, и вся господарская семья тронулась в путь.

Медленно, шагом ехал господарь Молдавии, блестящая свита следовала за ним, и население окрестных кварталов сбегалось, чтобы посмотреть на отъезд нового господаря Молдавии, поклониться ему, прижав руку к лицу, сердцу.

Далеко позади кавалькады тянулся обоз, возглавляемый сверкающей каретой господарыни. Вместе с ней в карете сидели Мария и Смарагда, а в другом, более простом возке, находились все четверо её сыновей: как уж удалось Дмитрию убедить Балтаджи — великого визиря — не оставлять старшего сына в Стамбуле, одному Богу известно.

Но Кассандра теперь была спокойна: все её дети ехали вместе с ней.

Она не знала, каким долгим и трудным был разговор Кантемира с Балтаджи перед самым отъездом.

Великий визирь предупредил нового молдавского господаря, что предстоит война с русскими, что ему надлежит искусно вводить в заблуждение русского царя, заманивать его в голодные степи, не поставлять обещанную помощь продовольствием и людьми.

Эта коварная политика вменялась господарю в обязанность — и только поэтому согласился Балтаджи, чтобы не оставался старший сын Кантемира, совсем ещё ребёнок, в Стамбуле, а ехал с отцом, но потом, когда турецкая армия придёт в Молдавию для сражений, пусть этот сын станет заложником у него, самого Балтаджи Мехмед-паши...

Кантемир подозревал, что и валашскому князю Брынковяну, злейшему врагу молдавского господаря, также вменена была в обязанность эта коварная политика обещаний и заманивания.

Но он ничего не спросил у Балтаджи, сладкоголосого и умного политика, изворотливого и лживого султанского слуги, догадался сам, зная нравы коварных турецких сановников.

Зато Балтаджи обещал Кантемиру, что не будут взиматься пока что, на всё время войны, налоги, что огромный бир, который должен был отправлять в Стамбул господарь, отменен и что самым главным для Кантемира остаётся укрепление крепостей, вооружение и посильное участие в битвах двух могущественных и владетельных особ — Петра и султана...

Ничего этого не ведала Кассандра, только краем уха слышала, что Турция разорвала мирный договор с Россией и что война начнётся на территории Молдавии. И потому с замиранием сердца думала она о том, что ждёт впереди её и детей: кто знает, как повернётся эта война, будет ли удача на стороне её мужа.

Тихо и торжественно продвигалась процессия. За воротами города всё приостановилось на мгновение. И Мария вместе с матерью и Смарагдой вышла из кареты, чтобы бросить последний взгляд на город, взрастивший её.

Тонкой лентой тянулась вокруг Стамбула каменная стена, завершавшаяся несколькими высоченными воротами. И видно было, как раскинулся этот обширный, вытянутый в длину город на семи высоких холмах, утопая в зелени садов. И синяя вода окружала его с двух сторон, отражая в себе небесную голубизну.

На высоких столбах протянулся вдоль города водопровод, и заметно было сверху, с холма, как стекала прозрачная быстрая и текучая вода. Словно на ладони лежали дворцы и киоски султанского подворья, окружённые и затенённые вековыми деревьями и искусно украшенные цветниками поразительной красоты.

А на самом верху холма, последнего в ряду семи, красовался великолепный Семибашенный замок. Он хранил в себе и султанскую казну, и все драгоценные вещи, захваченные в походах и взятые в качестве военных трофеев, золотые деньги и золотые литые пруты, а также серебро и всякое дорогое оружие. Теперь в этот же замок заключались узники, особенно ненавистные султану, или иностранные послы.

Многочисленные минареты втыкались своими острыми концами в самое небо, а приземистая серая громада Айя-Софии ощетинилась четырьмя такими минаретами по углам бывшей христианской базилики, но сохранила свой первозданный купол, сверкавший на солнце бликами.

Мария глядела и глядела на город и даже не заметила, как земно поклонилась Стамбулу её мать и тихонько прошептала:

— Прощай, Стамбул, прощай, колыбель моей юности и моей радости. Свидимся ли ещё?

Мария с удивлением взглянула на Кассандру: разве не ожидает их, детей, отца и мать, лучшее, благополучное, великолепное житьё в Молдавии, где отец её отныне господарь, хозяин всей земли? Она так мечтала о роскошном дворце господаря, где станут они жить, о прекрасных полях и садах новой для неё страны, что жаждала как можно быстрее преодолеть все эти долгие вёрсты и очутиться наконец в городе владычества её отца, там, где она будет прекрасной принцессой.

Её розовые мечты, впрочем, сводились теперь к тому, о чём она тайно вздыхала,— встретиться с прекрасным рыцарем, мужественным воином, повелителем полуночной страны, которой нет ни конца ни края.

Ещё не видя русского царя, зная о нём лишь по рассказам да обрывкам сообщений из других стран, она думала о нём с восхищением и втайне мечтала понравиться ему, воочию увидеть его большие чёрные глаза, кудри, разметавшиеся по широким плечам, всю его исполинскую фигуру.

В десять лет чего только не придумает девочка в своих мечтах!

Если бы увидела она, как трясётся голова этого царя, какие страшные, безобразные судороги время от времени искажают черты его лица с круглыми щеками и щетинистыми усиками, делавшими его похожим на жирного кота, если бы увидела его, не зная, что это царь, она бы стремительно отошла, отпрянула от него.

Но ореол великого воина овевал этот образ, и Мария мечтала о нём, и сердце её замирало, когда она думала, что ей посчастливится наяву узреть его.

Но война войной, её отец встанет против этого царя, против его армии, и сердце её снова замирало: турки могут убить русского царя, пленить его, армии их неисчислимы, силы их сильнее армий Петра.

И она принималась плакать от горя, ещё не понимая хорошенько, почему плачет.

Но вот прощание с городом, с его дворцами и разбросанными по холмам древними палатами кончилось, все уселись в карету, и началась длинная, тягостная дорога. За маленькими слюдяными окошками мелькали лишь зелёные поля, степи, разбредшиеся там и сям стада коров и овец, изредка кустики, покрытые придорожной пылью.

Каждый город или село, которое они проезжали, встречало господаря великолепными церемониями. На них путникам приходилось глядеть только издали: блестящие кафтаны и высокие шапки закрывали лицо отца, и, сколько бы ни старалась Мария, ей едва удавалось видеть лица со льстивыми улыбками, склонённые в поклонах спины и торчащие за поясами кривые турецкие сабли.

Они ехали долго, и дети устали, глотая дорожную пыль...

После длинных и утомительных церемоний господарская семья въехала наконец в свой дворец.

Пока отец заседал в диване со своими приближёнными боярами, назначал и отстранял сановников и высших вельмож, Кассандра осматривала господарский дворец, размещала детей в новых помещениях.

Марию удивило, насколько тесен и неуклюж новый дворец по сравнению со стамбульским. Окошки здесь были маленькие, расположены в один лишь ряд, помещения низкие, не дающие много света и воздуха. А главное — не было здесь того дыхания морского воздуха, что наполняло их дом в Стамбуле.

Но зато какой роскошный сад и зелёные огороды расположены были неподалёку от дворца! Тенистые вековые деревья, слегка припорошённые летней пылью, зрелые плоды на высоких ветках — груши, сливы, яблоки, ещё недозрелая айва — всё это сразу привлекло внимание младших ребятишек, и они бегали по саду, не щадя ног и одежд.

Мария тоже ходила по саду и понимала, что отныне почти вся жизнь её будет проходить вне дома, на просторе зелёной тени.

И только первые морозы с лохматыми пушинками снега заставили детей искать убежища возле тёплых печей, на которые можно было влезать и где приятно было греть спину о тёплые кирпичи.

Снежная зима одиннадцатого года заставила Марию горько пожалеть о бесснежном Стамбуле, о его синем море, о холмах и глубоких долинах этого прекрасного города.

Всё не нравилось ей здесь: и почерневшие от времени мазанки, расположенные на окраинах Ясс, и низкие тесные хоромы знатных людей, и неуклюжие, неухоженные конюшни и кошары для овец. Если в центре города ещё можно было отдохнуть взглядом на узорчатых украшениях дворцов знати, то на самых окраинах лепились друг к другу замшелые мазанки бедноты.

Однако великолепие христианских храмов, которых в Яссах было великое множество, певучие службы священников, служащих и на греческом и на старославянском языках, восполняли убогую обстановку, с которой столкнулась Мария. Она теперь ходила по улицам одна или лишь в сопровождении служанки, никто не кидал на неё удивлённых и возмущённых взглядов, если голова её не была покрыта покрывалом, хотя и здесь женщины не решались выходить на улицу без головных платков.

Но они свободно расхаживали по улицам, заходили в лавки, стояли на мостовой, громко разговаривая. Эта свобода от жёстких рамок турецкого владычества скоро так понравилась Марии, что она решалась даже одна выходить в поля и зелёные дубравы позади города.

Она видела женщин, работавших в полях, собиравших початки кукурузы и выдиравших из земли огромную свёклу, наблюдала за женщинами, искусно срезавшими тяжёлые гроздья винограда с облетевших лоз.

В Турции нельзя было мусульманам пить вино, и потому там не было виноградников. И только тут, в Молдавии, ощутила Мария сладкий и терпкий вкус виноградных ягод, вполне насладилась сладчайшим соком, оставленным для изготовления из него вина, и поняла, что этот вкус она уже не забудет до конца своих дней.

Словом, было много нового и интересного по сравнению со Стамбулом, но было и нечто, позволявшее примириться с отсутствием этого города.

Единственное, чего не хватало Марии, — это свежести солёного ветра, запаха моря и рыбы, синей бескрайности небесного купола, сливавшегося с морем.

Почти ничего не изменилось и в распорядке её дня. Кассандра, разобравшись в движении жизни господарского дворца, нашла возможность приучить и Марию к тем же обязанностям, которые исполняла она в Турции. Но теперь больше не было у Марии воображения невидимого роя моли, вылетавшей из шкафов и укладок, потому что первое, что она видела, отпирая замки, были сухие веточки то ли шафрана, то ли лаванды, то ли ещё каких-то трав, которые пахли вкусно и горько.

Всё так же занималась она учёбой со своими учителями, но теперь ко всему прибавились почему-то усиленные занятия русским языком, едва ли не каждый день она должна была разговаривать и писать на этом певучем языке и скоро так к нему пристрастилась, что нередко поправляла отца, если он неправильно употреблял русские глаголы.

Ничего не знала Мария о том, что делается за пределами дворца и сада, только однажды нечаянно подслушала разговор отца и матери, который вели они шёпотом, чтобы никто не слышал.

Мария всегда ложилась спать в соседней комнате и не засыпала долго, ворочалась на мягких пуховиках: она не привыкла спать на мягком, тосковала по жёстким матрацам своей стамбульской спальни. Маленькое окошко было слегка приоткрыто, морозный воздух поступал едва-едва, и Мария снова и снова вставала, пила сладкий фруктовый сок, который заменил щербет, и тоскливо прислушивалась к завыванию ветра за окном.

   — Я знаю, ты меня поддержишь, — говорил тихонько Кантемир Кассандре, — ты знаешь, как все мы страдаем от турецкого владычества. И я послал письмо русскому царю с просьбой взять нас под свою опеку.

   — Молчи, — зажала ему рот рукой Кассандра, — в доме полно доглядчиков султана, Ибрагим-паша не спит и всё высматривает, а потом едет к Балтаджи-паше и докладывает ему обо всём, что происходит здесь...

   — Мне известно, — печально покачал головой отец, — но сегодня Ибрагима нет, он уехал в ставку Мехмеда-паши. А тот идёт с двухсоттысячной армией...

Они зашептались так, что больше Мария не расслышала ни слова, но эта новость поразила её: тот самый рыцарь, о котором она так много грезила, может быть, будет на её стороне.

Мария улеглась на мягкие подушки, и скоро ночная сень затенила её веки.

Эту тайну она хранила вплоть до того дня, когда во дворец приехал русский канцлер Головкин, невысокий высохший старичок с огромным белокурым париком на маленьком черепе и в шитом золотом, странного покроя камзоле.

Из своего маленького окошка видела Мария торжественный въезд русского канцлера, наблюдала, с каким торжеством приняли его все бояре, заседавшие в диване — совете владетеля Молдавского княжества.

Она не знала, о чём они говорили в совете, но потом из недомолвок и обрывков фраз поняла, что там обсуждали тот договор, который её отец заключил с русским царём. Если бы она присутствовала на этом высоком собрании, она ничего бы не уразумела, потому что все свои возражения приближённые бояре облекали в такую завуалированную форму, что только сам Кантемир да ещё пара-тройка его верных людей могли бы понять их.

Но смысл сводился к одному: что ж, договор с Россией — это хорошо, уже сколько столетий пытается Молдавия попасть под великое крыло России, но есть в договоре несколько статей, с которыми никак не могут согласиться знатные люди Молдавии. И прежде всего это пункт о наследственном основании династии Кантемиров в Молдавии. Качая головами, топя смысл в велеречивых словах, бояре осуждали этот пункт: разве нет в Молдавии более достойных, разве нет более знатных и богатых, зачем русскому царю останавливаться на династии Кантемиров, если он, Кантемир, сам был назначен турецким султаном, верно ему служил...

И хоть не говорили открыто, но так долго препирались, так долго обсуждали это, что русский канцлер не выдержал, стащил со своего голого черепа роскошный парик, вытер им вспотевшее лицо и сказал:

— Что ж, если вы не хотите, этот договор может быть и не ратифицирован, хоть и подписал его русский царь...

Лишь тогда угомонились бояре, поняв, что за спиной Кантемира стоит сам Пётр и что ни с одним из них не стал бы заключать русский царь такой договор.

Долгое время ушло на эти пререкания и недовольства, но настала пора, когда надо было приниматься за выполнение обязательств по этому договору.

И опять пошли препирательства: бояре отнекивались, говорили, что не смогут выставить столько ополченцев, сколько предписывал им господарь, не смогут пригнать столько овец и скота, сколько потребно было для русской армии...

Кантемир едва сдерживался, где нужно было, пускал в ход и крепкое словцо, и хозяйский окрик, а где мог, коварно намекал на растаскивание казённых средств, и это действовало не хуже удара кнутом.

Но пуще всего затронуло бояр то, что султан не выполнил своих обещаний. По султанскому фирману полагалось два года не собирать бир с Молдавии, не платить налогов из-за войны. А приехавшие с Кантемиром беи и паши даже не обратили внимания на султанский фирман и принялись за своё обычное дело — тащить и грабить, выдвигая основанием долги княжества за многие годы.

Ничего этого не знала Мария, лишь смутно догадывалась, что тяжёлую ношу взвалил на себя её отец, что господарь — это не только тот, кто сидит торжественно на княжеском престоле и принимает поздравления и хвалы от всех подданных, как она видела это во время первого появления господаря в своём дворце, но прежде всего человек, отвечающий за всех и за всё. И потому она редко встречалась с отцом, он всегда был в разъездах: то инспектировал собирающиеся полки ополченцев, то смотрел, как ремонтируются и укрепляются стены крепостей, то ездил со своим гетманом и военачальниками по полям и лесам, выбирая место для будущей схватки с турками...

Конечно, если бы турки сами не предложили Кантемиру участвовать в коварной игре против Петра, вряд ли решился бы он завязывать связи с Россией.

Но этот предлог был очень удачен, и Кантемиру удалось обмануть бдительность своих стражей.

Такую же игру турки предложили начать и Брынковяну, господарю соседнего Валашского княжества, и тот неукоснительно соблюдал эту договорённость.

Пётр больше верил Брынковяну, нежели Кантемиру. Тот удачнее находил убедительные слова и доводы, обещал пропустить к русским войскам тридцать тысяч сербов-добровольцев, волонтёров, собравшихся на границе Валахии, обещал много продовольствия и вооружения.

Кантемир много не обещал, он знал свои силы: самое большее шесть тысяч ополченцев с плохим вооружением, зато несколько тысяч голов скота и овец для снабжения русской армии продовольствием.

Пётр больше надеялся на Брынковяну, но, когда они встретились, посланец Брынковяну не доставил ничего, кроме льстивых и хвалебных слов.

И Пётр понял коварную игру Брынковяну.

Оставалось надеяться только на свои силы да на кое-какое подкрепление Кантемира...

Странная игра природы выпала на этот раз Петру. Весна одиннадцатого года выдалась дождливая и холодная, а когда прошли дожди, разразилась такая засуха, которой, говорили старики, не было уже лет тридцать. Листья деревьев и ростки посеянной пшеницы сворачивались в жгуты, покрытые пылью. Да ещё одна беда постигла землю в этот год — на поля напала саранча.

Никогда не видели русские, чтобы так было на свете: закрывает небо чёрная туча, опускается за зелёное поле, живая шевелящаяся масса движется по всей шири степи и посевов, а за ней остаётся лишь чёрная земля.

Даже в палатках, возле костров невозможно было спастись от этой нечисти — сжирала начисто свечи и хлеб, ремённые плётки и кожаные сапоги, сжирала всё, что только можно сожрать. И ничем её нельзя было пронять. Русские солдаты вышли помочь крестьянам, делали катки из труб, прокатывали их по полям и угодьям. Жгли в кострах, палили нечисть, но она снова и снова оседала на плечах и норовила вгрызться в уши и щёки...

И только оставив за собой голые деревья, не несущие ни одного листа, голую чёрную землю, оставшуюся бесплодной, чёрная туча снималась с места и летела в другие края, неся смерть, бескормицу, голод.

Время саранчи Мария пережила, запёршись в комнатах, не оставляя лазейки ни одной из тварей, и всё-таки пробиралась эта гадость из щелей, съедала свечи и мыло, пока не прибивали её чьи-нибудь проворные руки.

Никогда не видела Мария такое множество этих больших кузнечиков и навсегда получила к ним отвращение.

Странное зрелище представляли из себя сад и огороды господарского подворья: голые сучья таращились в небо, чёрная земля трескалась и змеилась от жары, оставляя на поверхности глубокие разломы и сухие, пылящиеся под ветром впадины.

И в это тяжёлое, невыносимое от жары и духоты время Кассандра объявила всем детям быть готовыми к представлению русскому царю, пожелавшему приехать в Яссы в гости к господарю Молдавии — Дмитрию Кантемиру.

Сердечко Марии замерло: неужели наяву увидит она героя своей мечты, грозного воинственного рыцаря с острым блестящим мечом в руке, разящего врагов лишь одним своим грозным взглядом?

Как готовилась она к этой встрече, как хотела выглядеть в глазах этого рыцаря взрослой!

Всё валилось у неё из рук — нет, это платье не сможет украсить её тощее, длинное не по годам тело, хотя и закроет острые голенастые ноги, ни один далматик греческой моды не станет достойным её украшением.

И она долго выбирала из того, что предлагала ей мать, — и европейское платье с большим декольте и пышными сборками рукавов, и наряд турецкой одалиски с широкими прозрачно-зелёными шальварами и кисейным покрывалом.

Уже теперь, в свои одиннадцать лет, Мария сама выбирала для себя наряды, сама заставляла невольниц шить такие платья, какие никогда не придумала бы Кассандра. Словом, свой вкус, не навязывая его никому другому, она осуществляла на своих нарядах — она уже казалась себе достаточно взрослой, чтобы носить длинные юбки, хотя фигура её ещё не оформилась и округлости грудей лишь едва намечались, а тощие руки и ноги были совсем ещё подростковыми. Но она знала, что в её годы молдаване и турки уже выдают замуж своих девочек, знала, что и мать её, всего двумя годами старше, уже была выдана за отца, и потому старалась изображать из себя взрослую девицу на выданье.

Но таинственное внутреннее чутьё не позволило ей остановиться на каком-либо из нарядов, который сделал бы нелепыми её притязания на взрослость, и она выбрала наряд молдавской крестьянки — широкую красную юбку до колен, вышитую пышную блузу с длинными и широкими рукавами и замечательной красоты безрукавку, всю расшитую блестками и круглыми, похожими на монетки, колечками из блестящего металла. А на шею, как всегда, она повесила многочисленные нитки зелёных и красных кораллов, украсила и свои тёмные волосы блестящими зелёными нитями бисера.

Словом, Мария нашла, что её наряд будет необычным — так хотелось ей выделиться из разноцветной толпы придворных женщин отца и матери.

С самого утра суетилось и бегало впопыхах всё взрослое население господарского дворца: ещё бы, нечасто в этот дом наведывался такой знатный и необычный гость.

В жаровнях на дворе пылали огненные угли, жарились целые быки, и едко пахло дымом, на заднем дворе гоготали от возмущения огромные гуси и индюшки, приготовленные для варки и жарки, бегали за ними служанки, заткнувшие подолы длинных юбок за пояса, ловили и сразу же ощипывали. В общем, к пиру готовились серьёзно, все до единого понимали, какой высокий гость пожалует во дворец...

Мария бродила среди разнообразной европейской мебели, которой уставлен был дворец, и изредка заходила в единственную залу, где всё было устроено по-турецки: мягкие диваны по сторонам огромной залы, небольшие серебряные круглые столики на низеньких ножках, резные шкафы, а перед одним из центральных диванов располагались несколько столиков, на которых уже приготовлены были кальяны, чашечки для крепчайшего турецкого кофе и расставленные на одном из столиков шахматы.

Распахнулись наконец высоченные резные ворота господарского дворца, и въехала необычно яркая и блестящая кавалькада.

Всё население господарского дворца высыпало во двор, чтобы поглазеть на русского царя.

Он ехал на высоком гнедом жеребце рядом с отцом Марии Кантемиром. И Мария разочарованно вздохнула: ни высокого тюрбана, ни царской золотой короны, ни покрытого золотыми позументами кафтана. Даже отец её был одет более пышно, чем русский царь.

Правда, он выделялся ростом, правда, среди всей блестящей толпы сопровождавших его всадников он был выше всех почти на целую голову, правда, он лихо соскочил с коня, не уронив свою запылённую треугольную шляпу, и его слегка потрёпанный мундир Преображенского полка — тёмно-зелёный с красными обшлагами и воротником — всё-таки позволял думать о нём как о самом знатном из всех, но всё же Мария представляла русского царя совсем иным.

Померк в её воображении образ прекрасного рыцаря, который она создала в своём уме, рассыпался в прах при первом же столкновении с действительностью.

Обычный человек, только большого роста и крепкой, сильной фигуры. Нет в его руках ни золочёной булавы, ни сверкающего обоюдоострого меча, не осеняет его ни золотая царская корона, ни отблеск его блистательных побед.

Вслед за всадниками въехала в господарский двор запылённая карета, вовсе не блестящая, лишь с гербами русского царя по сторонам дверец, из неё важно выплыла немолодая уже женщина, на взгляд Марии, в странном наряде: красная юбка до пола, белоснежная блуза с короткими пышными рукавами и огромным декольте — таким, что открывалась вся верхняя часть груди, пышной и белой.

Голову женщины венчал белокурый парик, высокий и напудренный, а толстые короткие пальцы украшало множество больших перстней с огромными изумрудами, рубинами и алмазами.

Мария даже поморщилась от такой пестроты наряда царской спутницы.

Когда шло представление, она услышала, что это Екатерина Алексеевна, царская невеста, на которой он собирается жениться.

Вышли из кареты и другие женщины, сопровождавшие будущую царицу, — тоже разодетые в голландские наряды, с огромными декольте.

И внезапно мать Марии, Кассандра, в своём строгом греческом далматике, расшитом золотой каймой по бокам, впереди и по низу подола, показалась ей красивее и скромнее всех этих разряженных и бесстыдных дам...

Мария присела в реверансе по-европейски перед высоченной фигурой Петра, когда отец представлял ему членов своего семейства, и только тут взглянула в глаза царя. Он равнодушно поглядел на девчонку в молдавском наряде, отщипнул кусочек поднесённого каравая, прожевал, проглотил и последовал за господарем в палаты.

Этот равнодушный взгляд уколол Марию — зря она так волновалась, зря подбирала себе наряд, укладывала свои роскошные тёмные волосы в красивую причёску, зря навешивала на шею монисты и зелёные бусы.

Её рыцарь мечты не обратил на неё никакого внимания, и она горько улыбалась, вспоминая свои старания и волнения.

Впервые присутствовала она на таком роскошном и огромном пиру.

Молдаване не сажали своих женщин за пиршественные столы, женщины всегда лишь обслуживали мужчин — традиция эта сохранилась надолго и была следствием турецкой неволи. И вдруг здесь, за этим длиннющим и сверкающим столом, Марии пришлось сидеть рядом с матерью, нарушая все традиции и каноны молдавских обычаев.

Отец её, Кантемир, с поклоном указал русскому царю место во главе пиршественного стола, но Пётр отклонил эту любезность.

— Я в гостях, — сказал он своим низким голосом, — не следует нарушать обычаи. Хозяину — первое место...

И сел в середине стола рядом с Екатериной Алексеевной и своими советниками и приближёнными. И Мария увидела, как достойно и важно вёл себя её отец, как руководил он пиром, провозглашал тосты и здравицы в честь русского царя и осушал кубки с вином в его честь.

Не отставал от хозяина и гость: он тоже провозглашал здравицы в честь молдавского господаря, хвалил его гостеприимство.

Мария во все глаза глядела на русского царя — теперь она уже видела в нём просто человека, большого и сильного, красивого своей странной красотой.

Но она заметила, как мелко дрожит его голова и время от времени пробегает по его круглому усатому лицу странная дрожь, словно бы кто-то изнутри дёргает его за мышцы лица и нарушает их гармонию и изящность.

И пронзительная жалость каждый раз просыпалась в ней, когда она видела эти подёргивания и непрестанную мелкую дрожь головы.

Русский царь и не пытался скрывать эти свои недостатки, он даже не замечал, как действуют они на всех сидящих за столом, и скоро и все перестали замечать эти подёргивания и мелкую дрожь и слушали лишь его сильный низкий голос, говорящий о самых разных предметах.

Мария почти ничего не поняла в том, что говорилось за столом: так пристально следила она за каждым движением Петра, что смысл речей не долетал до неё. Переводила взгляд на Екатерину и готова была уже признать известную прелесть и красоту этой женщины.

Полная и белокожая, она притягивала все взгляды своими томными карими глазами, в которых таилась такая глубина и страсть, что даже Мария, ребёнок, поняла, как притягательна эта женщина для Петра...

Пир длился долго, здравица следовала за здравицей, молдавские бояре и боярыни уже развеселились, принялись болтать по-молдавски, и русские слова мешались с молдавским наречием.

Мария устала от напряжённости позы, от того, что почти ничего не ела и только следила за царём и его невестой.

Пётр ел много, не пропускал ни одного кубка с вином, хвалил напитки и оставался всё таким же здравым и трезвым.

Но все на свете имеет конец, и встали из-за стола бояре и приближённые русского царя.

   — Вы живете по своим законам, — сказал Пётр Кантемиру, — но сколько лет ты провёл в Стамбуле и не сохранил в своём доме ничего от прошлого.

   — Нет, прошлое всегда с нами, где бы мы ни были, от него не уйдёшь никуда, и всё хорошее из него я всегда храню в своей памяти и даже нередко в доме...

Пётр приподнял густые брови, выражая недоумение. И тогда Дмитрий повёл русского царя в большую залу, обставленную по-турецки.

Гурьбой последовали за ними приближённые и дамы, окидывая глазами эту просторную залу с яркими персидскими коврами, устилавшими пол, с мягкими диванами по всем стенам, и тут же удобно расположились на них.

Задымились трубки, пошёл горьковатый терпкий дым, наполнились маленькие чашечки крепчайшим турецким кофе, и гости вольготно устроились на мягких диванах, попивая кофе и покуривая кальяны.

А Пётр увидел низенький столик, на котором в строгом порядке были расставлены выточенные из слоновой кости шахматные фигуры.

Он взял в руки одну из них и изумлённо спросил:

   — И что же означает эта фигура?

Кантемир ответил ему на чистейшем русском языке:

   — Коран запрещает делать изображения живых существ, и потому в странах, где исповедуют ислам, эта старинная игра приспособила к древним изображениям эти абстрактные фигуры...

Пётр внимательно смотрел на доску.

   — Всё то же самое, — улыбнулся Кантемир, — только нет изображений слона, главнокомандующего, офицеров, а вместо них эти остроконечные фигуры, не дающие изображений живых существ...

   — Как жаль, — произнёс Пётр, — что я не захватил сюда свою шашечницу — я сравнил бы свои фигуры с этими... Впрочем, по тому, как они стоят, я вижу, что это слон, это ферзь, это ладья...

   — Да, все правила точно такие же, какие и в Европе, лишь названия фигур сохранились от древности.

   — Даёшь партию? — хитро взглянул Пётр на Кантемира.

Дмитрий улыбнулся про себя, сам же в ответ хитро посмотрел на царя:

   — А если я выиграю?

Пётр расхохотался:

   — Люблю победителей.

Он по-свойски расположился у столика, подобрав длинные ноги под диван.

Дмитрий сел на низенькую скамеечку с другой стороны доски. И тут Мария подошла к отцу и встала за его плечом.

Она всегда стояла так, когда отец играл с Петром Андреевичем Толстым или с кем-то из детей.

Партия началась стремительно, Пётр атаковал быстро, не давая времени противнику опомниться и делая ходы чётко и в темпе, как всё, что он делал...

Однако Кантемир не спешил, размышлял над каждым ходом и в конце концов загнал Петра в такой угол, что тому пришлось призадуматься.

   — Да ведь тут мат, Кантемир, — растерянно проговорил он, — ничего не могу придумать, чтобы выпутаться из этого положения.

   — Используйте мат Дилорам, — тихонько сказала Мария.

Пётр поднял на неё глаза:

   — Что там бормочет эта девчонка?

   — Мат Дилорам, — уже более твердо повторила Мария.

   — Какой мат, какой Дилорам? — растерянно спросил Пётр Марию.

   — Разве вы его не знаете? — уколола его девочка.

Пётр пожал плечами.

   — Да вот же, — протянула Мария руку над шахматным столиком, — жертвуете ладью, теперь ход сюда, потом жертвуете вторую ладью, и ваш противник получает мат...

Пётр внимательно смотрел на доску. И верно: то, что говорила эта девчонка, вдруг высветило для него новое положение. Эти две жертвы заставят противника сдаться.

Он снова взглянул на Марию — её зелёные глаза сияли от радости.

   — Ай да дочка у тебя, князь Кантемир! — уважительно произнёс Пётр. — Попробую последовать её совету.

И он провёл операцию так, как подсказала ему Мария.

Кантемир молча поднял руки — он получил сокрушительный мат.

   — Но это выиграл не я, — рассмеялся Пётр, — это твоя дочка. А кто такая Дилорам, и откуда ты о ней знаешь, и где ты узнала про этот ход?

И Мария, гордая, что может рассказать русскому царю об этой ситуации, быстро и, путаясь ещё в русских словах, проговорила:

   — Дилорам была женой одного из великих визирей. Её муж без конца играл в шахматы, проигрался вконец, всё своё состояние потратил на эту игру. И в самый последний момент, когда можно было отыграть всё, Дилорам и посоветовала ему сделать эти необычные ходы и жертвы. Он выиграл.

   — Ай да дочка у тебя, князь Кантемир! — восхищённо повторил Пётр. — Небось и игре обучена?

   — Играет лучше меня, — скромно потупил глаза отец Марии.

   — Когда-нибудь встретимся за доской, — пообещал Пётр, — а теперь всем нам пора в лагерь...

Он встал, поцеловал Марию в лоб и широкими шагами вышел из залы.

Только теперь понял Пётр, в какую ловушку попал. А ведь со всех сторон все его советники жужжали ему в уши: османы боятся одного лишь имени русского царя, куража у них нет, трусят идти на сражение с русским государем. Обманулся — льстецы выпустили словечки, да и взятки с них гладки, советники говорили, да где их советы — всё равно ему одному отвечать за всё. Сколько просил, сколько умолял он Шереметева поспешать — к 20 мая надо было выйти на Дунай. Но то ли старый фельдмаршал устал за все свои походы — от самой Риги до южных границ протопал вместе с армией, — то ли и впрямь невозможно было поспешать — то весенняя распутица, грязь непролазная, то половодье, то жара вдруг такая, что едва добрались до Прута, как уж и жизнь показалась раем. Солдаты, припадая к мутной речной воде потрескавшимися от жажды губами, опивались, не выдерживали, умирали. Лошади и от бескормицы, и от жажды тоже не выдерживали: вся дорога до Прута была устлана их раздувшимися трупами.

И вдруг теперь, из рассказов лазутчиков, из донесений военных шпиков выяснилось, что на русскую армию идёт сам великий визирь Балтаджи Мехмед-паша, большой военачальник, храбрый воин и старый рубака. И ведёт он с собой не какие-то тридцать тысяч войска, а все сто двадцать, да Калги-хан, татарский наместник, окружает русских с юга, да крымчаки с ордой своей загибают фланги. А у него, у Шереметева, всего-навсего каких-то тридцать тысяч, да Вейде и Репнин с главными силами не подоспели, болтаются где-то на Украине, всё не могут добраться до главных сил.

И поверил ведь Пётр обещаниям валашского Брынковяну: тот сулил пропустить к русской армии сербов, стоящих у его границ, — тысяч двадцать у них было, — да провиант обещал доставить. И оказалось, что из двоих, кому верил Пётр, — Брынковяну и Кантемир, — остался верным только молдавский воевода.

Но помощи от него чуть: с великим трудом собрал шесть тысяч необученных, необстрелянных ополченцев, вооружённых едва ли не косами, слава богу, что хоть пригнал на пропитание двадцать тысяч коров и быков да тысяч шестнадцать овец.

Хлеба, правда, и у него не оказалось — всё поела саранча, и прошлогодний недород заставил и самих молдаван голодать...

Раскидывал умом Пётр так и сяк, и всё выходило, что он попадёт в ту же историю, что и Карл XII, отдавшийся под крыло османово. И армию потеряет, и сам в плен угодит, а уж с русским царём османы церемониться не станут.

И трусливая мыслишка подкрадывалась: что, если бежать за свежими силами, через Польшу на Петербург? Ах, как неохота было ему попадать в руки турок...

На всё время боевых действий и похода, который мыслился коротким и победоносным, он оставил в столице правительствующий Сенат, девять человек посадил в нём и приказал, чтобы подчинялись ему так, как самому царю. Господа Сенат...

Он сидел над листом бумаги и размышлял.

«Господа Сенат! — своим крупным размашистым почерком начал он это письмо. Не доверил никому, даже Макарову, кабинет-секретарю, хотя тот и вёл всю секретную переписку. Нет, даже этому верному секретарю не стал он доверять свои мысли. — Господа Сенат! Никогда ещё, во всё моё время, не был я в такой десперации».

Так начал он это письмо. В сущности, это было не письмо, это было завещание государя, распоряжения на случай его плена или гибели.

И он крупно, размашисто писал, что, ежели ему случится попасть в плен, пусть никто из членов Сената не подчиняется его приказам и пусть уже не считают его государем, потому как неизвестно, какие пытки изобретут басурманы, и тогда, под пытками, может он что угодно пообещать османам.

И заклинал: «Буде попаду в полон, никакие мои указы и приказы не выполнять...»

Но это одно — не выполнять, а далее? И сурово писал он о том, что, ежели случится ему попасть в полон или погибнуть, пусть изберут из своей среды самого достойного и пусть правит он государством.

Ничего не написал о своём сыне, Алексее: не считал его достойным и сильным, чтобы принять престол могучей державы, — как будто и не было у него сына.

И снова и снова повторял: пусть его место займёт самый достойный из всего Сената, по выбору самих сенаторов...

Долго писал он это письмо, обдумывал каждое слово — не случалось ещё ему завещать престол и государство никому. «Пусть Сенат и будет у власти», — так думал он.

И опять мелькнула трусливая мыслишка: что, если всё-таки попытаться пробиться в Польшу, тем более что Катерина тут, можно, конечно, найти удобный предлог, кинуть армию, всё равно побьют её османы, кинуть всё и бежать, бежать, как тогда, когда он был ещё десятилетним мальчишкой, вскочил на коня, неодетый бросился в соседний лес, зная, что стрельцы идут убивать его. Там, в лесу, и нашли его слуги, одели, обули и отвезли к Святой Троице.

Но это было так давно, а вот тут, когда ему уже далеко за тридцать, эта мысль — бежать, бежать, бежать — опять засвербела у него. Но переборол, сам запечатал сургучной печатью свиток, сам вызвал храбрейшего из своих денщиков и негромко сказал ему:

— Как знаешь, но доберись до Москвы, до Сената, вручи при всём Сенате, скажешь — так я велел и пусть громко при всех прочтут.

Денщик вытаращил глаза: никогда ещё так доверительно и негромко не говорил с ним царь. Но кивнул головой, засунул за пазуху драгоценный свиток и выскочил за лёгкую полотняную дверь царского шатра...

Потом Пётр приказал позвать Екатерину. Одну, без дам, без фрейлин, уже полагающихся ей как будущей жене царя, невесте царской.

Она вошла легко, спокойная, как всегда, с улыбкой на свежих румяных губах, стащила с головы большой парик, засверкала голым черепом.

   — Небось не разлюбишь? — кокетливо спросила она.

От неожиданности Пётр сел за стол. Странно выглядела её всегда так мило причёсанная головка — голый, слегка синеватый череп блестел в лучах заходящего солнца.

   — И зачем? — изумлённо спросил он.

   — А что вшей кормить в походе, — отшутилась она.

   — А вот и не надо их кормить, — сморщился от отвращения Пётр, — надо тебе уезжать отсюда...

   — Столько вёрст отмахала, чтобы от тебя уехать? — удивлённо спросила она.

   — Сильно опасно, — серьёзно ответил он, — могу либо в полон к османам попасть, либо погибнуть в сражении.

   — И я с тобой, — тоже посерьёзнела она. — Никуда не поеду, где муж, там и жена, а мы с тобой уже помолвлены. Никуда от тебя. Ты падёшь, похороню тебя, повою над тобой да и буду могилу твою призирать: кто же это сделает, коли не я? А в полон попадёшь, так османы тоже люди, поймут, что я твоя жена, да и не тронут меня. Нет, как хочешь, а никуда я отсюда не уеду.

   — Катерина, — печально сказал он, — ты не можешь себе и представить, в какую ловушку я попал, тут тебе не шведы или поляки, османы головы своих врагов вываривают и пьют из них свой поганый кофе.

Она подошла к нему, обняла за шею, склонившись над ним, как над малым дитём.

   — А ты не бойся, — тихо и спокойно промолвила она, — всё обойдётся, Господь милостив, не даст в обиду.

И он словно почувствовал себя маленьким мальчиком, несмышлёнышем, которого вот также уговаривала мать, царица Наталья Кирилловна. И показалось вдруг, что все страхи не страхи, а так, ночная муть и наваждение.

Припал головой к её мягкому плечу.

   — О тебе забочусь, Катеринушка, — глухо сказал он, — не дай бог что со мной сделается, не тебе же пропадать.

   — А и не пропадёшь. Чем это тебя враг наш, дьявол, так обнёс? Я, женщина, и то не боюсь, чему быть, того не миновать, а уж в Книге судеб всё расписано, посему бойся не бойся, а всё равно будет так, как Бог повелит...

И от этих её слов прошла смертельная боль в левом боку и отступила холодная пустота под ложечкой.

Он остался с армией...

А ведь ещё три дня назад ничто не предвещало беды. Конечно, Борис Петрович Шереметев со своей медлительностью и основательностью опоздал. Должен был выйти к Дунаю, прежде чем османы переправятся на другую сторону этой реки. Недаром Пётр так торопил старого фельдмаршала, укорял его в письмах, приставлял к нему то одного, то другого надсмотрщика, чтобы «поспешать, поспешать, поспешать».

Но ни надсмотрщики, ни грозные письма, ни приказания не подействовали. И Пётр понимал: весенняя распутица, саранча, половодье — всё это замедляло ход русской армии, которая шла пешей аж от самой Риги.

Что сделано, то сделано.

Теперь русский лагерь стоял на одном из невысоких холмов близ молдавского села Станилешты, окопанный и окружённый частоколом, и артиллерия была расставлена так, как повелел сам бомбардир Пётр Алексеевич. И три дня назад всё ещё казалось, что Господь на стороне русских, что с Божьей помощью они управятся с османами.

Приезд в русский лагерь молдавского господаря Кантемира Пётр решил отпраздновать как великое событие, закатить пир, по которому давно скучал его желудок.

Под реденькой тенью старых грушевых деревьев, только начинающих распускать новые листочки взамен съеденных саранчой, расстелили слуги несколько больших персидских ковров, кольцом окруживших большое парусинное полотно стола, устроенного прямо на земле.

Гости распорядились поставить на этот стол привезённые с собой молдавские дары: два больших бочонка с выдержанным игристым вином возвышались в самой середине белой скатерти, на больших зелёных листьях винограда слезилась редкостной белизны овечья брынза — сыр, сделанный из овечьего молока, нарезанный крупными дырчатыми ломтями, дымилась токана — мясное блюдо с такими острыми специями, что так и хотелось запить эту остроту стаканом молдавского вина. А вокруг токаны и бочонков круглились куски дымящейся свежей мамалыги, закутанной от простывания в расшитые молдавские полотенца.

Небольшая кучка бояр во главе с Кантемиром выстроилась перед Петром и его приближёнными военачальниками, придворными дамами и Екатериной, разодетыми по последней европейской моде — с обнажёнными шеями, руками и грудями, открытыми почти до самых сосков.

А Кантемира сопровождали только две женщины — Кассандра, его жена, и Мария, его старшая дочь.

Даже не поздоровавшись с Кантемиром — очень не любил Пётр церемоний, — он шагнул к Марии и поцеловал у неё руку.

— Виват, Дилорам, — весело произнёс он, потом повернулся к боярам и Кантемиру и также весело сказал: — На всю жизнь запомню твою дочку, так и буду звать — Дилорам...

Затем пошли церемонии, представления, но уже через несколько минут Пётр пригласил всех к обеденному столу, накрытому на земле.

Как резко отличались Кассандра и Мария от разряженных придворных дам Петра!

Мария сразу отметила это. Кассандра обрядилась в синий далматик с длинными закрытыми рукавами, с высокой стойкой расшитого золотом ворота, с золотой полосой, идущей от самого горла до метущего землю подола, с золотыми полосами по краю синего бархата внизу. Разрезы по бокам тоже были отделаны искусным золотым шитьём.

Под стать Кассандре была одета и Мария: её тёмно-красный далматик, строгий и чопорный, также был отделан золотым шитьём по краю подола, по середине платья и по манжетам рукавов.

Придворные дамы Петра сразу разглядели эту строгость в нарядах господарских спутниц и восхищённо щупали материю, из которой сшиты были прямые далматики, их искусное золотое шитье и лишь удивлялись, почему в такое жаркое время надели эти две дамы — девочка Мария и величественная господарская жёнка Кассандра — столь тяжёлые и неудобные платья.

Но они разглядели и крохотную золотую диадему на лбу у Кассандры с тремя выдающимися золотыми зубчиками, отметили и синюю, перевитую золотыми нитями сетку, в которой были свободно уложены вдоль спины её длинные пышные волосы.

Сетка на голове Марии была красной, тоже перевитой золотыми нитями, и волосы её, тёмные и блестящие, были словно крыло птицы, посаженной в золочёную клетку. Дамы перемигивались, давали себе слово так же оборачивать волосы такими красивыми сетками и поправляли тяжёлые неудобные парики, из-под которых каплями скатывался пот.

Тоненькая, стройная, высоконькая для своих одиннадцати лет, Мария была точно факел среди разряженных дам и бояр отца, ни на одну минуту не забывала, что она из семьи византийских императоров, и достоинство и важность не сходили с её смуглого личика и собирали в две упрямые морщинки кожу на переносице.

С охами и стонами расположились дамы на коврах: кто прямо вповалку возле необычного стола, кто стоя на коленях, кто примостившись сбоку.

Мария с самым пристальным вниманием наблюдала за Екатериной. Большая, едва ли не грузная, она поражала свежестью и белизной кожи, светящимися карими глазами и удивительно нежной улыбкой на полных розовых губах.

Она вела себя просто и естественно, села без охов и стонов, подобрав под свою широкую юбку ноги, и, казалось, была всем довольна, всем удовлетворена.

«Так вот какая она, избранница сердца рыцаря моей мечты», — думалось Марии. Толстые и короткие пальцы избранницы были усеяны перстнями, в ушах качались тяжёлые бриллиантовые подвески, а на полной розовато-белой шее лежали три ряда жемчужного ожерелья, ещё более оттеняя нежную кожу.

Разукрашены, как новогодние деревца, были и другие дамы из окружения Екатерины: перстни, подвески, ожерелья — всё выставлялось напоказ, словно бы эти драгоценности были способны украсить и рябые, изгрызенные оспой лица, и сморщившиеся шеи, и гусиные лапки вокруг глаз.

Конечно, среди всех своих дам Екатерина блистала красотой, даже не красотой, а какой-то невероятной привлекательностью, но не кичилась этим, а была простой и улыбчивой, естественной и нежной.

И Мария поняла, в чём был секрет очарования этой женщины: едва она улыбалась, как мелькали среди розовых полных губ два ряда кипенно-белых, с перламутровым отливом зубов, и даже высокий парик, надетый на бритый череп, не портил её очарования.

В честь приезда высоких гостей неотрывно бухали пушки, и синеватый дымок выстрелов легко плавился в прозрачном мареве июньского воздуха.

И после каждой здравицы опять бухали пушки, и Мария уже устала и от неудобной позы на ковре, и от громыхания пушечных залпов, и от мелькания пёстрой толпы, и от еды, разложенной на широкой парусине импровизированного стола.

Хозяева могли выставить гостям нехитрую снедь — лишь разваристую перловую кашу да куски мяса.

Впрочем, Пётр не очень огорчался этим: он знал, как тяжело в лагере с провиантом и, если бы не коровы, овцы и волы, пригнанные Кантемиром, в лагере давно начался бы самый настоящий голод.

Гости и хозяева набросились на ещё тёплую мамалыгу, не ждали даже, когда слуги ,Кантемира отрежут им ломти суровой ниткой, кромсали ножами, отламывали просто руками: давно не видели здесь настоящего хлеба, и мамалыга казалась им караваем. Не сдабривали мамалыгу даже густой, почти твёрдой сметаной, не поливали острым соусом токаны, ели так, ничем не заправив. И скоро от всех многочисленных кругов мамалыги не осталось и следа, кроме смятых, отброшенных расшитых полотенец с приставшими к ним крошками кукурузной каши.

Пётр ел много и жадно, куски мамалыги исчезали за его полными женственными маленькими губами, и в такт жеванию двигалась и небольшая ямочка на круглом подбородке.

Мария смотрела на эту ямочку, на весь вид Петра и не отдавала себе отчёта, что сама она не ест ничего, а только наблюдает за жующими и пьющими ртами...

Насытившись, Пётр щёлкнул пальцами и перекатился на другой ковёр, заранее расстеленный поодаль от стола.

Он растянулся во весь рост на животе, подложив под голову кулак, и взглядом поманил Марию. Она непонимающе огляделась: ей ли адресован этот взгляд?

И царь, улыбнувшись, кивнул ей головой.

Она встала и тоже отошла к ковру, на котором лежал Пётр.

Перед ним уже находился большой кожаный бювар с золотыми застёжками, и Пётр жестом указал Марии место прямо напротив него.

Щёлкнув застёжками, Пётр вывалил на ковёр кожаные шахматные фигуры.

Мария ахнула. До чего же непохожи были эти фигуры на те, которыми она привыкла играть!

Она взяла в руки белого коня, сделанного из тончайшей, словно шёлковой, кожи. До мельчайших подробностей вырисованы были морда и грива коня, как будто даже звенела уздечка в его губах. Стройный офицер в боевом костюме русского воина со всеми знаками отличия твердо стоял на сомкнутых ногах. А король с королевой поражали величием и красотой.

   — Какие замечательные фигуры! — не удержалась Мария. — И вовсе не похожи на наши, турецкие, словно бы они живые.

Пётр удовлетворённо хмыкнул:

   — Ну, Дилорам, расставляй фигуры...

И пока она несмело расставляла все фигуры по их местам, он зорко глядел на её пальцы. На них, этих тонких, нежных, длинных пальчиках, не было ни одного колечка.

Она улеглась так же, как и Пётр, прямо перед шашечницей.

Белые фигуры, так искусно выделанные из кожи, стройно стояли перед ней.

Чёрными играл Пётр.

Игра захватила Марию, она почти не думала над ходами, переставляла фигуры стремительно. Пётр поддался её ритму игры и старался ставить фигуры так же быстро, как и она.

Она пожертвовала офицером, потом поставила под удар чёрной пешки солдатика, сидящего на корточках с ружьём в руках, и Пётр оказался в матовом положении.

Он нахмурился, рассматривая итог игры, и злобно дёрнул верхней губой.

С нескрываемой злостью и ненавистью в больших круглых глазах поднял он взгляд на Марию, и в лицо ему ударил такой ослепительный зелёный сияющий цвет её глаз, что он опустил голову и только тихо прошипел:

   — Давай вторую.

Она увидела его злобный взгляд и ненависть, и разом увяла её приподнятость и радость. Она поняла, что он не любит проигрывать, что даже к такому ничтожному делу проявляет он великую ревность и страдание.

И вторую партию она играла уже не так стремительно, уже не думала о ходах и жертвах, а внутренне мучилась из-за этой его ненависти.

Она проиграла, и увидела вдруг, как расцвёл Пётр. Он вскочил во весь свой исполинский рост, подскочил к ней, рывком поднял её за подмышки к самому своему лицу и бурно расцеловал, крича во всё горло:

   — Виктория, виктория, виктория!

Приближённые окружили его. Он быстро поставил Марию на ноги, ринулся в гущу своих приближённых дам и принялся бурно обнимать и целовать каждую из них...

Мария грустно смотрела на шумную радость царя, на его восторги, отданные другим, и печально думала, как немного надо, чтобы этот исполинский человек, этот великан так радовался, так бурно переживал чувство победы. И всего-то победы над одиннадцатилетней девчонкой, только и умеющей хорошо играть в шахматы.

Она ехала домой, в Яссы, в том же неказистом возке вместе с Кассандрой и без конца вспоминала эту игру, большие руки Петра, его правую руку, зависшую над черно-белым полем шашечницы, большой серебряный, почерневший от времени перстень-печатку, уже въевшийся в средний палец царя, его тёмные редкие волосы, свисающие по сторонам круглого лица, и злобный, ненавидящий взгляд. И видела потом, как он уже забыл и о ней, и о шашечнице, стремительно бежал кругом лагеря, и его военачальники едва поспевали за ним, слышала, какие резкие приказания отдавал он своим громким, раскатистым голосом, и сама не понимала, почему она вспоминает и вспоминает и его лицо с капельками испарины, выступившей на высоком лбу, и его средний палец правой руки, зависшей над полем шашечницы, и его быструю, неуёмную походку, и едва ли не вприпрыжку следующих за ним офицеров, облачённых в золочёные камзолы, и его фигуру в простом тёмно-зелёном мундире с красными отворотами и красными обшлагами Преображенского полка.

Она думала и думала о нём, и весь путь словно был перед ней в тумане.

Они с матерью возвращались одни — отец остался в петровском лагере.

Давно забыл Пётр об игре в шахматы со смуглой девчонкой, горящей, словно факел, среди разряженной толпы его придворных, давно забыл о поражении, которое нанесла ему эта девчонка, помнил лишь одно — викторию, победу, которую ещё раз завоевал он...

Это было всего три дня назад, и ничто ещё не предвещало беды. А теперь он написал «господам Сенату» письмо, которое показывало, в каком отчаянном положении он очутился.

Не помогла ему помощь Кантемира, его манифесты к молдавскому народу, читавшиеся на каждом перекрёстке всех городов и сел Молдавии.

«Со времени прадедов и добрых родителей наших враг христианства пустошил нас своею грозной силой, выказывая жестокосердие своё, — писал Кантемир в своём повелении. — Когда же, скрыв под овечьей шкурой несытое волчье естество, прежадное до невинной христианской крови, в начале подпадения земли нашей под господство его и пророка Мухаммеда, Богдан-воевода, сын Штефана-воеводы, полноправный господарь, заключил клятвенный мир с тем условием, чтобы земля Молдавская не была обложена иной данью, чем четыре тысячи золотых в год, сорок коней, двадцать четыре сокола, после сдачи коих не надлежало бы чинить никакого насилия земле нашей.

Но язычник проклятый и клятв не блюдущий слова своего держать не стал, совершил множество нападений с насилиями на страну нашу, разрушил укрепления и крепости, иные же взял в своё владение. Дозволял татарам грабить и зорить землю Молдавскую дотла, забрал в жестокое рабство её лучших жителей, лучших наших бояр, советников и курян, уводил похотей своих ради великое множество честных их дочерей и жён. Да ещё старался привести в свою поганскую и тиранскую веру тех девиц и жён, господарей страны и других лучших людей, со всеми их семействами, применяя для этого всяческие пытки и грозя смертью. Такое испытали мы на себе сами, когда старался он извести нас открытыми и тайными вымогательствами и прибавлял каждодневно различные поборы, известные вам.

Посему ныне Пётр Алексеевич, царь всея Руси, подняв непобедимое своё оружие, встал против тиранской силы ради вызволения христианских народов из-под ига язычников. С коим следует нам с поспешностью соединиться в товариществе по оружию, всею душою и сердцем, со всем, чем владеем, идя к Дунаю и твердо вставая противу нападения тирании и вторжения османского.

Ибо с помощью Божией четвёртого июня войско его царского величества подступило к Бендерам, в пятнадцатый день того же месяца выступило к Дунаю, к мосту, кой мы на крови нашей воздвигли.

Извещая вас о том, молюсь за здравие ваше».

Всё было в этом манифесте: и угрозы наказания, если кто не присоединится к русскому воинству, и известие о том, что из казны Петра отсчитано жалованье для десяти тысяч воинов и отдано в руки господаря Молдавии и все, кто будет в лагере русском, получат сперва по пять золотых, а потом каждый месяц по три золотых лева. Но собралось желающих помериться силами с османами всего-навсего шесть тысяч ополченцев, да и тех пришлось русскому царю обувать, одевать, кормить да ещё и учить воевать.

Нет, не многим мог помочь Петру Кантемир, но и эту помощь, а главное — верность договору, заключённому в Луцке, крепко ценил Пётр.

Лазутчики доносили, что османы идут медленно и осторожно, имеют великий страх перед русскими, особенно после Полтавской победы, но только теперь понял царь, что всем этим донесениям грош цена.

Почти сто двадцать тысяч пеших турок было в войске великого визиря, и были это отборные янычары, неустрашимости которых нельзя было не позавидовать, да почти двадцать тысяч конных, да ещё татары, да наместник южных степей Калги-хан, а уж сколько у визиря артиллерии, Пётр так и не смог дознаться.

Без малого в четыре раза больше было войско у Балтаджи Мехмед-паши. Поневоле сожмётся сердце и закрадётся трусливая мыслишка, а не сбежать ли, пока не поздно.

Но было уже поздно, все дороги оказались отрезаны, все пути перекрыты. Несметное войско шло с визирем, и Балтаджи удовлетворённо оглядывал море голов, следующих за ним.

Впереди, как и полагалось в каждом походе, шагал ведомый под уздцы белый как снег верблюд. На его горбах покачивался золотой резной ларец, крепко привязанный золотыми же верёвками.

Этот широкий и длинный ларец скрывал от глаз посторонних самую святую книгу мусульман — Коран. А перед самим верблюдом медленно и размеренно ехали несколько всадников в богатых одеждах, и в руках одного из них зеленело мусульманское знамя, на котором были вышиты клятва магометанской веры и Алем — знак полумесяца.

И лишь после этого торжественного кортежа следовал сам визирь на богато убранном белом коне — его золотой тюрбан венчался небольшим алмазным аграфом, в поводу за ним вели ещё нескольких также богато снаряженных коней, и уж потом ехали его военачальники, начальники янычар, всадники поменьше рангом. Три конских хвоста, привязанных к длинным пикам, говорили о том, что визирь наделён самой большой властью после султана и войско он ведёт в победоносный поход.

А дальше, насколько хватал глаз, разлилась лавина османских воинов.

Почти без строя, без команд вся эта орда катилась и катилась по холмам и перелескам Молдавии, всё ещё оголённым после нашествия саранчи...

В войске визиря следовал и главный поджигатель этой войны — посол шведского короля Карла XII, запёршегося в Варнице, маленьком местечке близ города Бендеры, граф Понятовский. Он был как будто главным советником визиря. Он подстёгивал его медленный марш, уверял, что победа близко, но стоит подождать, чтобы русские и вовсе лишились всего продовольствия и сами сдались, без кровопролития.

Но сиятельному визирю не нравилась медлительность Понятовского, его слова. Он видел лагерь, видел все подходы к нему и склонялся на сторону Калги-хана, призывавшего немедленно атаковать русских.

Калги-хан уже заранее подсчитывал трофеи, которые возьмёт он со своими молниеносными всадниками, предвкушал добычу, которая, возможно, ускользнёт из его рук, если промедлить, как внушает Балтаджи-паше этот субтильный и размахивающий руками поляк.

— Без боя можно взять этот лагерь, — убеждал Балтаджи-пашу Понятовский. — Нет провианта, нет воды, русские останутся голодными и беззащитными. Подождать несколько дней, обложить лагерь со всех сторон — и вся армия, да и сам русский царь сдадутся без единого выстрела.

Но Балтаджи-паша прервал Понятовского и важно вошёл в свой шатёр, только что разбитый его слугами.

Зелёный полумесяц на верхушке роскошного шатра, изречения из Корана, написанные на его верхних и средних частях, а также три бунчука — конские хвосты, прикреплённые к длинным древкам у входа в откидной полог шатра, показывали, что здесь находится ставка великого визиря, что вход в шатёр строго ограничен и войти туда могут лишь самые важные приближённые.

Однако группа всадников, на взмыленных лошадях приблизившаяся к визирскому шатру, была без промедлений пропущена усиленной охраной из янычар.

Чернобородый высокий турок, войдя в шатёр, остановился у самого входа и медленно пополз на коленях к Балтаджи-паше, сидевшему на золотых подушках и раскуривавшему кальян. Возле него сидели только Понятовский и Калги-хан. Татарин, с отвращением глядя на поляка, пытался вставить и своё слово, но Балтаджи важно кивал головой, и Калги-хан умолкал. Его большая чёрная борода тряслась от возмущения и гнева, но он не осмеливался противоречить великому визирю.

Подползший к Балтаджи-паше человек почтительно поцеловал полу одежды великого визиря и поднял голову, ожидая повеления заговорить.

   — Ибрагим-эфенди[19]! — изумлённо воскликнул Балтаджи-паша. — Где ты был и почему не давал знать о себе?

   — О, сиятельный великий визирь, — начал кланяться в землю турок, — Кантемир-бей держал меня в заточении, и лишь вот эти несколько бояр помогли мне бежать из плена.

Он махнул рукой в сторону толпившихся в проходе шатра важных людей, одетых в старинные боярские одежды Молдавии.

   — Я слушаю тебя, Ибрагим-эфенди, — успокоил своё изумление и гнев великий визирь.

   — Кантемир-бей перешёл со своим отрядом на русскую сторону, — почти выкрикнул Ибрагим, — он заточил меня, чтобы я не сообщил тебе, сиятельный великий визирь, о его измене. Только вот эти бояре, оставшиеся верными порогу справедливости — да продлит Аллах дни нашего достопочтенного султана, — помогли мне бежать и сами пришли к твоему шатру, чтобы помочь тебе разгромить русских гяуров[20]...

Великий визирь с трудом подавил в себе ярость. Никогда не думал он, что верный Кантемир, с малых лет живший в Стамбуле, совершенно отуречившийся, сделавший так много для порога справедливости — так называли в просторечии султана Ахмеда III, — написавший государственный гимн Турции, который теперь был самым популярным среди янычаров, мог изменить, перейти на сторону русского царя.

Только теперь узнал он об этой измене, и кровь закипела в его жилах. Он считал валашского князя способным изменить султану, больше же доверял Кантемиру. И вот один, которому он не верил, хотя и заставлял его заманивать русского царя в степи Молдавии, остался верен султану, а другой, от которого он даже не потребовал аманата — заложника, сына, в качестве гаранта от измены, оказался предателем...

— И он, и все его сыновья лишатся головы, — спокойно произнёс великий визирь. — Тот, кто изменил порогу справедливости, недостоин носить её на своих плечах. И это будет уже очень скоро. Мы пойдём на приступ русского лагеря и ещё до ночи покончим с ним...

Солнце уже склонялось к западу, когда Пётр, остановившись на самом высоком пригорке лагеря, всмотрелся в приближающуюся лавину османов. Да, они не стали ждать до ночи, сразу по прибытии пошли в атаку.

Впереди, насколько хватал глаз, шевелилась лавина людей, словно бы вся долина и все холмы заполнились этой копошащейся массой.

Дикие крики, резкие звуки рогов и треск барабанов возвестили русскому царю о первой атаке османов.

С неистовыми криками, не соблюдая никакого строя, врассыпную бежали турки к рогаткам русского лагеря, стараясь влезть на частокол, прорваться в укреплённый лагерь.

Но заговорила русская артиллерия, синие дымы разрывов возникали тут и там в самой гуще османских войск. Турки, не обращая никакого внимания на то, что их товарищи десятками падали перед ними, прямо по трупам павших османов лезли и лезли на русский лагерь...

Артиллерия била без перерыва, всё чаще и чаще в гуще турецких войск образовывались плешины, но снова лезли враги на лагерь. Всё поле и холмы вокруг уже покрылись дымками от разрывов, десятки и сотни османов остались лежать под ногами бегущих на приступ соплеменников.

Только быстро спустившаяся южная ночь спасла русский лагерь от уничтожения и захвата.

Затрубили турецкие трубы и рожки, затрещали барабаны, призывая оставшихся идти на отдых, на вечерний намаз.

Пётр быстрыми шагами колесил вокруг рогаток лагеря, подсчитывая потери и решая в уме одному ему ведомые задачи.

Военный совет собрался в палатке Петра. И первое, что сказал Пётр своим советникам и генералам:

   — Мы в узком месте, здесь не развернётся конница, места мало и для артиллерии. Хочу, чтобы и вы сказали, необходимо ли подалее перенести и укрепить лагерь, в более просторное место перейти...

И советники закивали головами: да, лагерь был неловко обустроен, верхушка невысокого холма не давала возможности развернуться ни артиллерии, ни пехоте, ни коннице.

   — Что ж, командуй, Борис Петрович, — обратился Пётр к Шереметеву, — лагерь перенести подалее и укрепить, утром чтоб был готов к отражению неприятеля...

Он повернулся к Кантемиру:

   — Ты, князь, знаешь все эти места. Что посоветуешь?

Кантемир молча взял большой лист бумаги и, сверяясь с картой, начал рисовать синим грифелем.

   — Здесь река, — пояснял он, — отдаляться от неё нельзя, вода надобна, здесь большой высокий холм, далее ещё один холм, а между ними широкая долина. Пожалуй, самое лучшее место для нового лагеря.

Пётр всмотрелся в план, нарисованный Кантемиром, жестом руки пригласил всех своих советников обсудить его.

Мнение у всех было одно: перенести лагерь туда, куда посоветовал князь Кантемир.

   — Что ж, — решительно сказал Пётр, — действуйте. Чтобы к утру всё было готово... — повторил он.

Широкими шагами вышел он из палатки по окончании военного совета и прибрёл к шатру Екатерины. Она уже ждала его с ужином.

   — А ну как в полон попадём, Катеринушка? — в ужасе спросил её Пётр.

   — Ну и что? — спокойно ответила она. — В полон так в полон, а Бог не выдаст — свинья не съест. Уповать будем на Господа.

Пётр упал на колени перед образом Пресвятой Богоматери и долго молча молился, истово крестясь. И только потом он спокойно, без всяких ночных видений, заснул на плече Екатерины. Она не спала всю ночь, чтобы не потревожить его сон.

Легко сказать — перенести лагерь. Ведь это надо перевезти сотни обозных телег, сцепить их вместе, расставить частокол, вкопать рогатки, перевести на новое место сорок тысяч солдат.

Но эти же сорок тысяч и сделали всю работу...

При свете факелов и костров они копали землю, вколачивали колья частокола, пели свои заунывные песни и трудились. Не привыкать было им к земляной работе — солдат не столько стреляет, сколько землю копает.

Прямо на виду у всего лагеря, потихоньку передвигающегося на новое место, проходил ночной отдых османов. Они не копали землю, жгли костры, и всё вокруг было усеяно этими ночными огоньками.

Всю ночь кричали унтер-офицеры, всю ночь копали землю и прилаживали частоколы солдаты, и лишь на рассвете можно было сказать, что работа почти закончена.

Фронтальная часть нового лагеря была достаточно хорошо укреплена, артиллерия расставлена как полагается, пушки перетащены на новое место, и подготовлены места для стреляющих.

Одно только не успел сделать Борис Петрович, тоже не спавший всю ночь: тыльная часть лагеря не была окопана и упрочена частоколом, лишь обозные телеги сцеплены были дышлами и торчали в небо их длинные рогатки.

Только к рассвету утихомирились и османы — погасли костры, успокоились лошади, утихли заунывное пение рожков, труб и бой турецких барабанов.

Без сил свалился поспать несколько часов и сам Борис Петрович: вместе с сыном, тоже служившим под его началом, объезжал он новое место, нещадно ругался с унтер-офицерами и взводными, матюгался на нерадивых солдат и стращал, что при атаке их труд окупится, а кто не захотел окопаться, пусть пеняет на себя.

Всю ночь трудились люди, солдаты падали от усталости на выкопанные валы, бросали лопаты и кирки и тут же закрывали глаза — даже смерть не была страшна, пусть пропадает всё пропадом.

Однако к утру гигантская работа была кончена.

Ранним утром, едва только посерело в раме открытого полога палатки, Пётр уже был на ногах. Потребовал свежего коня, взял с собой нескольких денщиков и поехал смотреть новый лагерь.

Разместилось русское войско удачно, и Пётр порадовался, что прислушался к советам молдавского князя. Позиция действительно отвечала всем требованиям боя: просторная долина перед лагерем позволяла вывести конницу, а места расположения пушек тоже были выбраны довольно удачно, так, чтобы с разных сторон удобнее было поражать живую силу и конницу противника, забивать его пушки, которых, как знал Пётр, в войске османов было меньше, чем у него.

Просыпался понемногу и османский лагерь. Заунывно зазвучали молитвы муэдзинов, призывавших мусульман к утреннему намазу.

Пётр с высокой вершины холма видел, как усыпанное турецкими солдатами поле и близлежащие холмы зашевелились, разгорелись первые, серые ещё в утренней дымке, костры и сотни, тысячи молящихся упали на землю лицом к востоку...

«Жаркий, однако, будет денёк», — подумал Пётр, и снова властно охватила его тревога. Сердце сжималось от предощущения своей несчастной судьбы, от беспокойства за Россию, за матушку-Русь.

Что будет с ней, когда его убьют или когда турецкий султан снимет с него буйную головушку?..

«Россия не погибнет, — думал он, — а я... Завёл армию сюда, в дикую бескормицу, поверил коварному врагу, Брынковяну, не поверил верному и честному Кантемиру. Кто знал, да и кто застрахован от ошибок...»

Первые лучи солнца застали обе стороны уже на ногах. Готовилась первая атака...

Серый, неясный рассвет ещё только редел над землёй, лёгким туманцем окутывая дали, лески и перелески, лощины и глубокие долины между округлыми холмами, а уж в турецком лагере затянули свою утреннюю песнь муэдзины, сзывая правоверных на утренний намаз. В свою подзорную трубку Пётр, почти не спавший всю эту ночь, видел, как расстелились на земле тысячи турков. Круглые спины и зады их покрывали такое неимоверное пространство, что в душу Петра опять закралось холодное чувство страха и отчаяния.

Но даже после молитвы турки пока не начинали атаку, и Пётр, уже приготовившийся к самому худшему, недоумевал. Не слышалось режущих слух диких завываний труб и рожков, не раздавались резкие крики: «Аллах, акбар!»

И вдруг он увидел, как от лагеря неприятеля отделяется кавалькада на лошадях, изукрашенных так, что сбруя блестела на первых проблесках солнечной зари.

Впереди ехал высокий чернобородый всадник в пёстром турецком наряде с длинной пикой в руках, на конце которой болтался кусок белой тряпки.

Что это, неужто мира просят? У русского царя радостно замерло сердце.

Как он был бы счастлив расцеловать этого турка, с важным и высокомерным видом подъехавшего к передовому посту русских, если бы вёз он условия мира...

Однако с миром приходилось пока подождать. Турок, помахивая белой тряпицей на конце длинной пики, важно объяснил солдатам, что едет к русскому царю с посланием от великого визиря Балтаджи Мехмед-паши.

В царском шатре немедленно собрались все военачальники, за большим столом чинно восседал Борис Петрович Шереметев, блистали расшитыми трёхцветными шарфами генералы и полковники, тут же, нахохлившись и нахмурив густые брови, сидел и Кантемир, молдавский господарь.

Ломаный русский язык, которым слегка владел пришедший турок Ибрагим, позволил офицерам и солдатам передового пикета понять, что он привёз послание от самого командующего турецкими войсками. Сердца затрепетали у всех: авось на этот раз минет чаша сия...

Пётр сидел среди своих генералов почти незаметный в своём тёмно-зелёном мундире с красными отворотами и воротником, в надвинутой на самые глаза чёрной шляпе, без всяких знаков различия.

Он кивнул Борису Петровичу, разряженному в свой самый чистый кафтан, натянутый на красный камзол, обвязанный трёхцветным шарфом, кончающимся двумя серебряными пышными кистями. По красному полю одной из полос шарфа проблескивали золотые нити, а остальные нити в шарфе были пронизаны серебром.

Ибрагим-эфенди вошёл в шатёр, слегка прижал руку ко лбу, потом к сердцу, но не стал усердствовать в поклоне. Он шёл от самого сильного в мире военачальника, был посланцем великой турецкой армии и держал себя соответственно. Взгляд его отмечал в памяти шарфы и нагрудные значки. Он увидел Кантемира, и глаза его сузились от гнева.

Кантемир был тут, в стане врагов порога справедливости, в неизменной своей господарской мантии и высокой шапке владетеля Молдавии.

Петра Ибрагим-эфенди не заметил среди генеральских кафтанов и расшитых шарфов, отнёсся к нему как к самому рядовому среди этих высокопоставленных врагов.

   — Что скажешь, посланец великого визиря? — обратился к нему с вопросом Борис Петрович Шереметев, и Ибрагим-эфенди сразу понял, что это и есть самый высший чин в русской армии.

Впрочем, о Борисе Петровиче лазутчики и шпионы много докладывали великому визирю, и потому Ибрагим-эфенди поставил на стол перед главнокомандующим небольшой серебряный не то ларец, не то просто круглую чашечку с крышкой.

   — Мой господин... — начал он по-турецки и оглянулся: кто будет переводить его речь, знает ли тут хоть кто-то его родной язык?

   — Не в службу, а в дружбу, — повернулся Шереметев всей своей тучной фигурой к молдавскому господарю, — тут из всех нас ты один владеешь столько же турецким, сколько и русским. Переведи, если тебе не в тягость...

   — Охотно, Борис Петрович, — оживился Кантемир и обратил свои чёрные глаза к Ибрагиму, — тем более что мы знакомы с Ибрагимом-эфенди довольно давно. Он был приставлен ко мне следить за моими действиями и доносить о них султанскому двору, сбежал из-под стражи и теперь обретается в лагере турецкой армии...

Борис Петрович кивнул седой головой и внимательно поглядел на Ибрагима.

   — Говори, — велел ему Кантемир по-турецки, — каждое твоё слово я в точности перескажу главнокомандующему русской армией...

   — Прежде хочу тебе сказать, — бешено сверкая маленькими чёрными глазками, торопливо заговорил Ибрагим, — твоя голова скатится с твоих плеч прежде, чем взойдёт луна. Изменникам одна кара...

   — Охотно верю, — так же по-турецки ответил Кантемир, — только знай, что своему народу я не изменил, это турецкая длань поработила мой народ, и я обратился к освободителю христиан. Разве не видел ты, как разорили мою страну ваши воители, какое иго наложили на Молдавию, как стонут и плачут от вашего рабства мои люди, молдаване?

Борис Петрович и все сидевшие в шатре прислушивались к незнакомой торопливой турецкой речи с недоумением.

   — Что он сказал? — прервал Кантемира Шереметев.

   — Что моя голова скатится с моих плеч прежде, чем взойдёт луна, — перевёл Кантемир и добавил: — У нас старые счёты, так что это не входит в послание визиря.

Борис Петрович нахмурился, лицо Петра передёрнулось, судорога прошла через его плечо, но усилием воли он сдержался и ничего не сказал.

   — С чем ты прибыл к нам? — повторил свой вопрос Борис Петрович. — Говори дело, и покороче...

Ибрагим, всё ещё стоя перед высоким собранием русских генералов, указал на серебряную чашечку на высокой подставке и сказал:

   — Мой господин, высокочтимый и сиятельный великий визирь Балтаджи Мехмед-паша предлагает русской армии сдаться, чтобы не проливать лишней крови. В этой серебряной чашечке прислал он русскому царю и тебе, самый главный командующий армией, горсть маковых зёрен. Попробуй сосчитай — столько янычар в отборном турецком войске, они раздавят вас, как муравьёв...

Борис Петрович ошеломлённо открыл крышку чашки — в ней действительно лежали маковые зёрна, насыпанные горкой.

   — Ответ надо дать великому визирю тотчас, — добавил Ибрагим-эфенди, и Кантемир в точности перевёл слова посланца.

Генералы потянулись к серебряной чашечке, смотрели на маковые зёрна и бросали взгляды на Петра.

Он улыбнулся краем рта, отчего улыбка получилась кривая и злая, и тихонько сказал Борису Петровичу:

   — Опрокинь на стол.

Шереметев осторожно взял чашку, внезапным движением руки перевернул её и высыпал маковые зёрна на гладкую блестящую поверхность стола. Зёрнышки раскатились по всей поверхности и стали падать на земляной пол шатра.

   — Ответ дать сейчас, — так же негромко сказал Пётр, всё ещё не выделяясь среди своих офицеров. — Насыпь-ка ему в эту чашку горького перца да на словах скажи: «Попробуй раскуси...»

Тотчас слетал на походную кухню один из офицеров, принёс целый кулёк круглых чёрных зёрен горького перца и положил его перед Шереметевым на стол.

   — Много не надо, — всё так же тихо сказал Пётр, — щепотки хватит...

Борис Петрович запустил пальцы в кулёк, ухватил щепотку чёрных зёрен горького перца и сыпанул в серебряную чашечку.

Кантемир в точности перевёл слова Шереметева. Ибрагим-эфенди в недоумении взял чашечку, наполненную зёрнами горького перца, выслушал сопроводительные слова Кантемира и с тем и отбыл в свой лагерь...

Заря уже осветила полнеба, пробивались сквозь голубую муть первые резкие лучи солнца, когда Ибрагим-эфенди вошёл в просторный роскошный шатёр Балтаджи-паши, устланный пушистыми коврами и заваленный горами мягких подушек.

Балтаджи-паша равнодушно выслушал ответ Шереметева, открыл чашечку с горьким перцем и только тут улыбнулся лукаво, отметив остроумие русского главнокомандующего.

Он недолго расспрашивал Ибрагима, стараясь навести того на мысль о виде и достоинстве русского царя.

Ибрагим честно ответил, что царя среди русских генералов не было, он очень хотел сам увидеть его, но, видно, царь доверяет своим офицерам, раз переговоры вели лишь они.

Он подробно описал костюмы русских офицеров: длинные, почти до колен, кафтаны, рукава которых не доходят до запястий, тёмно-зелёные у одних, синие и красные у других — видимо, различные рода войск, — под кафтанами надеты красные камзолы без рукавов, а трёхцветные шарфы у более высоких командиров отличаются длинными серебряными кистями да прошитыми золотой или серебряной нитью полосами белого, синего и красного оттенка.

Ибрагим так легко говорил о форме одежды царского войска, что великий визирь важно наклонил голову с красной бородой и золочёным тюрбаном, отметив наблюдательность своего посланца.

В турецкой армии не было пока единообразия в форме, только отборная гвардия — янычары — ещё соблюдала это единообразие, чтобы отличаться от прочего войска, и великий визирь подумал о том, что султану необходимо будет доложить о введении и в турецкой армии единой формы.

В Западной Европе уже почти все государства ввели единую для всех родов форму: яркость мундиров позволяла легче видеть взаимодействие всех частей армии, учитывать их действия.

Великий визирь много думал о турецкой армии, и доклад Ибрагима лишь укрепил его в значимости этой мысли.

Однако, выслушав обстоятельный и подробный рапорт своего посланца, Балтаджи Мехмед-паша дал знак к началу атаки на русский лагерь.

С брызнувшими во всю силу лучами солнца завыли турецкие трубы, затрещали барабаны, дикие звуки рожков и рогов огласили все окрестности, и покатилась на русский лагерь лавина турецкой бесчисленной армии.

Не соблюдая никакого строя, не слушая никаких команд, неслась эта лавина на русский лагерь, выглядевший таким хрупким и беспомощным.

Дикие крики османов, выстрелы из длинноствольных мушкетов — янычарок, — редкие разрывы бьющих с далёкого расстояния пушек — всё смешалось в зловещий вой и гул боя.

Лезли и лезли турки на частоколы лагеря, и только частая стрельба русских пушек, смертельные разрывы пороховых ядер в самой гуще катящихся к лагерю турок помогли несколько охладить боевой пыл турецких воинов.

Дрогнули они, остановились и кинулись врассыпную обратно. Но сзади их поджидали свои же начальники, стрелявшие в трусов, показывающих спину врагу, коловшие саблями.

И снова поворачивались османы лицом к лагерю, с остервенением и упорством лезли на частоколы, тем более что несколько взрывов разметали землю и колья укреплений, подняв вверх, к небу, тучи земли и песка.

Лезли в эти бреши турецкие бесстрашные солдаты, но здесь их встречали русские солдаты, тоже бесстрашно и упорно прикрывающие бреши в укреплениях.

Пётр метался по лагерю, приказывая ещё больше усилить артиллерийский огонь, благо пушек у русских было больше, чем у турок, и поражали они далее, чем османские.

Горы трупов громоздились у брешей, падали и падали янычары возле земляных укреплений и частоколов, и всё-таки по трупам, по раненым лезли и лезли они вперёд, на русский лагерь. Слишком уж беззащитным казался им этот орешек, и разгрызть его они старались изо всех сил.

Но загудели трубы, призывавшие турок на очередной намаз, и отхлынула эта дикая орда.

Зато со стороны неукреплённого обоза появились крымские татары на своих косматых выносливых лошадёнках и ринулись к обозу, рассчитывая на богатую добычу.

Но частая канонада пушек тоже спасла тыл лагеря от нападения: крымцы быстро убрались, едва лишь несколько выстрелов пушек положили десяток-другой всадников с пиками и мечами в руках, а то и просто с нагайками.

Два часа продолжалось затишье — русские торопливо восстанавливали пробитые бреши, насыпали новые горы земли и вбивали частоколы рогаток.

Готовилась новая атака.

Царь бегал по всему лагерю, распоряжался, брызгая слюной и дико вращая вытаращенными глазами. Лицо его исказилось до неузнаваемости, малейшее возражение могло стать смертельно опасным. Екатерина бегала следом за Петром, унимая его, расплёскивая чашку с успокоительным питьём, и кричала:

— Петруша, успокойся, всё будет хорошо, всё в руке Божией.

Он не слышал её, бегал и бегал по лагерю, и, хоть и делалось всё так, как он приказывал, всё ему казалось, что слова его приказов перевирают, не доносят до солдат так, как надо, и оттого голова его дёргалась всё сильнее и сильнее.

Рассудительный и спокойный в любой обстановке, Борис Петрович Шереметев предпочитал отсиживаться в своём шатре, из откинутого полога наблюдая за действиями своих офицеров и попивая горячий крепкий сбитень.

И снова поползла на линию боевых действий очередная волна турецких солдат. И опять заговорила артиллерия, дымки от разрывов взлетали над самой гущей наступающих, падали и падали янычары, но упорно, с дикими криками и устрашающим воем рвались к русскому лагерю.

Падали солдаты с каждой стороны, били пушки, небо заволоклось тёмной дымкой от разрывов ядер, визжали осколки, поражая находящихся рядом. И снова дрались с остервенением и упорством и те и другие.

И только рано упавшая южная ночь разняла дерущихся.

Не видно стало, где свои, где чужие, каждый кустик казался засадой. Отхлынули неисчислимые орды османов, запалили костры и упали на землю совершать вечерний намаз...

В шатре Шереметева собрались все высшие офицеры русской армии.

Пётр, притихший и смущённый своей дневной судорогой и нервозностью, тихонько сидел возле стола главнокомандующего и лишь внимательно взглядывал на каждого говорившего.

Предложения были самые сумбурные — от быстрого прорыва и отступления до девиза «Стоять насмерть».

Пётр поднял голову, обвёл взглядом запылившиеся, ещё вчера такие блестящие кафтаны своих приближённых.

— Что скажешь, княже? — внезапно обратился он с вопросом к молдавскому господарю Кантемиру.

Дмитрий искоса обвёл глазами собравшихся — тут были военачальники с такой воинской славой, покрытые пылью таких давних сражений, что ему, молодому ещё воителю, хоть и участвовавшему тоже в сражениях и битвах, наверное, не пристало говорить.

Но он сглотнул и тихо сказал:

   — Балтаджи, великий визирь, слишком понадеялся на свою многочисленную рать. Не окопался в лагере, не завёл укреплений, не разработал плана захвата и всей операции, стоит на открытом месте. Напролом, прямо в лоб, лезут турки, ничего не видят, кроме прямой атаки. И вы видели следствие: тысячи янычар полегли — они не дадут спокойно спать визирю, обеспокоят его...

   — Так-так, — оживился Пётр, — тысяч семь полегло янычар...

   — А янычары не привыкли так просто ложиться и умирать. Это отборные войска, отборная гвардия самого султана.

Теперь уже все с интересом смотрели на Кантемира.

   — Самое время затеять мирные переговоры, — закончил Кантемир.

   — Пойдут ли на это? — с сомнением сказал Шереметев. — Видели ведь, как лезли на нас...

   — Надо попробовать. — Пётр уже вскочил на свои длинные ноги и заходил в волнении по шатру. — Пошлём завтра раненько трубача, пусть предложит визирю мир, а буде так и начнётся, то выторгуем мир любой ценой, лишь бы не пропали наши завоевания в Прибалтике, — грустно закончил он.

   — А нет, станем готовиться к прорыву, — вставил Борис Петрович, — боезапас кончается, посечём пульки на дробь, будем рваться из этого кольца...

На том и разошлись.

Всю ночь писал Пётр мирное послание к визирю. Подписывал его Борис Петрович Шереметев.

«Вашему сиятельству известно, — говорилось в этом послании, — что сия война не по желанию царского величества, как, чаем, и не по склонности султанова величества, но по посторонним ссорам. И посему предлагаю сию войну прекратить восстановлением прежнего покоя, который может быть к обеих сторон пользе и на добрых кондициях. Буде же к тому склонности не учините, то кровопролитие на том, кто тому причина, а мы готовы и к другому. Бог взыщет то кровопролитие, и надеемся, что Бог поможет в том нежелающему.

На сие будем ожидать ответа и посланного сего скорого возвращения».

Не называл Шереметев имя шведского короля Карла, но очень ясно намекал, что только его подстрекательство и вызвало эту нежелательную для обеих сторон войну.

Впрочем, никто в военном совете не надеялся, что турки пойдут на мир — это было бы чудом, которое одно лишь и могло спасти армию, царя. Очень уж значительный перевес оказался на стороне турок — почти в четыре раза больше солдат, и сила турок была в их дикой и безудержной лавине, удержать которую не могло ничто.

Только чудо могло спасти армию.

И всё-таки совет склонился к другому решению. Если турки не пойдут на переговоры, потребуют сдачи в плен, как и было в первом случае, — это требование отклонить и всей силой двинуться в бой на прорыв кольца блокады.

Тут же были намечены и пути к прорыву: освободиться от всего лишнего, стеснявшего быстроту действий армии, добрых артиллерийских лошадей взять с собой, а худых — и артиллерийских, и обозных — побить, наварить мяса и подкрепить солдат.

То, что ещё оставалось в лагере из провианта, решено было разделить на всех.

И выходить из окружения, любой ценой уйти от турецкой армии, но не кончать жизнь в басурманском плену — этого страшились все, знали жестокость и варварство турок...

Утро настало хмурое, небо заволоклось тучами — то ли от вчерашнего жестокого боя и бесчисленных разрывов ядер, то ли надоело ему глядеть на людские распри.

Моросил мелкий нудный дождик. Солдаты радовались: воды не было, все подходы к реке простреливались турками, каждая бочка и ушат стоили жизней, и утомительная жара расслабляла волю, не давала свободно вздохнуть.

Едва заалел восток и пошли но небу зелёные, жёлтые, сизые полосы, как к передовым пикетам турок подъехала кавалькада.

Первым был трубач с белой тряпицей на длинной пике и медной трубой в руке.

Уже пригасли костры, в бесчисленном множестве расположившиеся всего в миле от русского лагеря, уже еле тлели дымки, но голосов муэдзинов ещё не было слышно. Только ржали лошади, да тихо струилась недалёкая вода Прута...

Тревожный зов трубы разбудил передовые пикеты турок. Подбежали, облепили, стащили с лошади.

Пётр стоял на взгорке и внимательно наблюдал за тем, что делалось, в свою подзорную трубку.

Ждал, вот сейчас полоснут по шее трубача кривым турецким ятаганом, скатится голова парламентёра и придётся отправлять другого, с другим письмом и другой трубой.

Нет, облепили трубача янычары, стащили его с лошади, подхватили под руки, связанные сзади, облепили и двух сопровождавших и потащили в гору, мелькая между деревьями, где стоял лагерем великий визирь.

Скоро они скрылись из глаз, заря подняла на ноги правоверных, и резкие голоса муэдзинов поставили на колени всю шевелящуюся массу, заставив уткнуться носами в землю...

«Как муравьи, столько их», — думал Пётр, издали разглядывая лагерь османов.

Он всё стоял и стоял на пригорке, наблюдая за лагерем турок, чтобы хоть по малейшим признакам знать, чего ждать — атаки или переговоров.

Но солнце уже поднялось, в лагере османов всё пришло в движение, загорелись бледные при солнечном свете костры, а атаки пока что не было...

Пётр бледнел и потел, стоя под ласковым солнцем, бледным и тусклым среди набежавших облаков, стаскивал с головы свою чёрную волосяную шляпу, чесал затылок и остервенело царапал макушку головы, снова нахлобучивал шляпу и до боли в глазах вглядывался в османский лагерь.

Вот сейчас загудят рожки и задудят трубы, забьют барабаны, раздадутся дикие крики — и взбурлится море людских голов, потечёт к лагерю...

Но проходила минута за минутой, ровный свет дня уже установил свой порядок на земле, а ни трубача, ни атаки всё не было...

Золочёный шатёр визиря располагался на высоком холме, но со всех сторон его обступали деревья, и Пётр видел только верхушку шатра с золотым полумесяцем на зелёном поле знамени. Ничего не удавалось разглядеть сквозь деревья, лишь видно было движение теней да слышался издалека неясный гул.

Если бы Пётр видел и знал, что происходит в шатре великого визиря, он успокоился бы.

Но трубача всё не было, хотя солнце уже перевалило за полдень. Но и атаки, слава богу, турки не объявляли...

А там, в шатре Балтаджи, шли такие бурные споры, что великий визирь хотел уже было затыкать уши. Он сидел на расшитых шёлком мягких подушках, по-турецки скрестив ноги, слушал своих военачальников и размышлял.

У шатра грозно шумели янычары. Они видели, как приехал трубач, понимали, что дело идёт к миру, и теперь дожидались решения великого визиря. А он медлил и лишь слушал одного за другим своих сподвижников.

Больше всех суетился и кричал крымский хан с реденькой бородкой клинышком и грозным взглядом раскосых серых глаз.

Ему казалось, что добыча уже в его руках, что русские пушки, русские кафтаны, русские мушкеты достанутся ему, если только великий визирь отдаст приказ атаковать.

И вовсе неважно было ему, сколько своих крымцев положит он за эту добычу, сколько трупов устелют поле перед русским лагерем.

Горячился и граф Понятовский. Карл сидел в Бендерах, ликовал и ждал, когда же наконец русский царь будет пленён, когда накинут ему на шею верёвку шкловства — рабства — и выведут на позорный невольничий рынок.

И потому Понятовский горой стоял за атаку, но советовал выждать: дороги перерезаны, в лагере может начаться голод и бескормица и тогда бери русских голыми руками.

Но визирь слушал грозный шум собравшихся у шатра янычар.

Он слышал отдельные выкрики, понимал, что смерть стольких янычар поразила отборные ряды турецких воинов, что впервые встретились они со смертоносным огнём русской артиллерии и не в силах были пережить эту ужасную бойню.

Семь тысяч солдат не досчитались янычары в своих рядах за один только день сражения, а что может быть дальше?

И они глухо роптали...

Но они не стали ждать, когда великий визирь примет решение: ворвавшись в шатёр, потрясая оружием, кричали они, чтобы визирь заключил мир.

Они, янычары, не хотят больше гибнуть под пушечным огнём, они никогда ещё не видели такого убийственного огня.

Это было самое настоящее восстание.

Балтаджи Мехмед-паша остался внешне спокоен, пристально глядел на янычар своими пронзительными глазами из-под красных, выкрашенных хной бровей, слушал и молчал.

А русский трубач и двое его сопровождавших сидели на земляной приступке возле шатра и слушали гортанные голоса, раздающиеся в шатре.

Руки их были связаны за спиной, головы обнажены, но они покорно ждали своей участи. Отрубят головы — что ж, такова воля Божья, отпустят с миром — тоже на всё воля Божья.

Однако они не заметили дикой враждебности турок по отношению к парламентёрам и надеялись, что османы, скорее всего, склонятся к миру. Недаром эти крики и угрожающие голоса слышались из шатра долгие часы.

Наконец их поставили на ноги, развязали руки, посадили на своих лошадей.

Визирь сам вышел из шатра и коротко сказал через толмача:

— Ответ принесёт осман.

И провели турки посланцев через весь лагерь к передовым пикетам русских.

Пётр сам долго и усердно расспрашивал посланцев. Что ж, нет ответа — это уже ответ, нет атаки — это уже хоть и ответ, но двусмысленный.

И снова заседал в шатре Шереметева военный совет. И вновь готовились здесь к прорыву через блокаду, намеревались биться до последнего, но не попадать в плен, в рабство — в шкловство.

Долго ещё шли бы споры в шатре Балтаджи Мехмед-паши, если бы не привели к нему очередного лазутчика с новыми вестями.

На помощь русским шли свежие силы, целый корпус или два, как говорил лазутчик, и они уже в одном дне пути от русского лагеря.

Визирь сообразил, что подходила армия князя Репнина...

Тогда он послал в русский лагерь Ибрагима-эфенди с посланием к главнокомандующему Шереметеву — именно Борис Петрович подписал послание к визирю.

«Пусть пришлют знатного человека, владеющего турецким языком, нам незачем больше драться, надо устроить мир, нарушенный не по воле обеих сторон» — так говорилось в этом послании.

Пётр едва не вскочил с места и не обнял Ибрагима-эфенди. Но сдержался, не выдал своего инкогнито: никто в турецком лагере так и не знал русского царя в лицо...

   — Когда пожелает принять нашего посланца великий визирь? — спросил Шереметев.

Ибрагим-эфенди слегка склонился перед Борисом Петровичем: теперь, когда устанавливалось перемирие, надо было уважать своих недавних врагов, а нынешних друзей.

   — Когда будет угодно вашему сиятельству...

   — Хорошо, — заключил Шереметев, — пусть великий визирь примет нашего посланца завтра к обеду.

С тем и уехал Ибрагим-эфенди из русского лагеря.

Едва вернувшись в свой шатёр, Пётр бухнулся на колени перед иконой Богоматери:

   — Господи, Пресвятая Матерь Божия, вы чудо сотворили! Если мир будет подписан, значит, я родился в рубашке, значит, Господи, на моей ты стороне и защищаешь меня, под твоей рукой я хожу...

Он опустил голову, мелко крестясь, и приказал провести в лагере благодарственный молебен.

Чудо свершилось — армия не попала в плен, он не погиб. Только Бог мог сделать это чудо...

Никогда Пётр не был слишком религиозным, а над иными церковными обрядами и глумился. Но чудо спасения в Прутском походе заставило его уверовать во Всевышнего глубоко и страстно.

Теперь надо было подыскать достойного и знатного человека для переговоров о мире.

Единственным человеком, знавшим турецкий и, кроме того, пользовавшимся уважением других держав, оказался на этот час подканцлер Пётр Павлович Шафиров.

Он догнал русскую армию уже на подходе к Пруту и теперь участвовал во всех военных советах.

Крещёный еврей, он был необходим Петру как знаток Востока, как человек, умеющий в любой ситуации чувствовать себя спокойно и достойно.

Только он один и мог разговаривать с визирем на равных.

Но Пётр Павлович сразу заявил, что сухая ложка рот дерёт.

Пётр удивлённо поднял брови.

   — Бакшиш надобен, — объяснил Шафиров, — без подарка турки не станут и разговаривать.

Пётр перевёл взгляд на Кантемира, и князь наклонением головы дал понять, что подканцлер прав и что необходим такой подарок, который бы и самого визиря склонил к мирным переговорам.

Царь забегал по шатру Шереметева — тут, как и всегда в последние дни, собрались все старшие офицеры, все высшие военачальники. Среди них сидела и Екатерина.

   — Что у нас в армейской казне? — спросил Пётр у Шереметева.

   — Жалованье не плачено уже за несколько месяцев, казна пуста, едва червонцев пятьдесят наберётся, — угрюмо ответил Шереметев.

   — Выгребай что есть, — приказал Пётр.

И Шереметев вынул из своего походного сундука оставшиеся жалкие золотые червонцы.

Они сиротливой кучкой лежали на столе, и Шафиров горестно отвернулся.

   — Да Балтаджи и разговаривать не станет за такие деньги, — хмуро сказал он.

   — Дай-ка твою шляпу, Петруша, — поднялась со своего места Екатерина.

Она сняла с Петра видавшую виды чёрную шляпу, поглядела на всех ясными карими глазами, неторопливо сдёрнула все перстни со своих полных пальцев и бросила их на дно шляпы. Они утонули в её чёрном пространстве.

Екатерина снова оглядела всех, с сомнением посмотрела на дно шляпы, взяла её двумя пальцами за поля и вышла из шатра.

Её не было довольно долго. Но когда она вернулась из шатра женщин, где жила со своими приближёнными и жёнами офицеров, шляпа была полна.

Чего тут только не было — огромные перстни с крупными алмазами, золотые кольца с синими сапфирами, бриллиантовые подвески и бирюзовые серьги, крупные, в три ряда жемчужные ожерелья, броши, аграфы.

На самой Екатерине не осталось ни одного кольца, ни одной серёжки, ни одного ряда самых мелких жемчужин — она всё сложила в старую, потрёпанную шляпу Петра.

Положив шляпу на стол перед Шафировым, Екатерина важно сказала:

— Перед этим не устоит и сам великий визирь...

Шафиров довольно закивал головой — шляпа того стоила...

Собирался Пётр Павлович Шафиров недолго — взял с собою трёх толмачей, потому как знал турецкий с пятого на десятое, захватил двух офицеров для связи с царём и Шереметевым и в сопровождении небольшого отряда выехал в османский лагерь.

Янычары стояли по обе стороны дороги, по которой двигался небольшой кортеж посланника, и держали на изготовку свои длинные мушкеты — янычарки.

Бережно поддерживал Пётр Павлович на седле небольшой баул из блестящей кожи, в котором было всё: и бумаги, и письма Шереметева, и грамоты, удостоверяющие личность Шафирова, и его полномочия вести такие переговоры, но, главное, в бауле была драгоценная шляпа, стоившая многих громадных состояний...

«Эх, такую бы шляпку да в западную бы сторону», — некстати подумал Пётр Павлович.

Но по сторонам его лошади скакали трое толмачей, да и офицеры связи не спускали глаз с посланца, а уж янычары и вовсе ловили каждое движение русского именитого человека.

Что он именит, видно было по его цивильному, не военному костюму: пышные белые брыжи под знатным красным камзолом, сверху накрытым пышным кафтаном из тончайшего сукна отменной выделки, украшенным и кружевными манжетами, выглядывавшими из-под рукавов, и золотой цепью на груди, на которой привешен был портрет русского царя, обрамленный алмазами с крупинку.

Словом, посланец Шереметева был хоть куда, будто бы сошёл с модной картинки, а уж парик его в три локона возвышался над высоким лбом завитками и буклями...

У роскошного шатра Балтаджи-паши подбежали к Шафирову слуги визиря, придержали стремена, и посланец гордо и достойно сошёл с лошади.

Не озаботился тем, как и куда отведут коня, накормят ли, посчитал мелочной такую заботу, да и понимал, что знатную особу не следует окружать ещё и такой мелочной опекой и слуги визиревы тоже это прекрасно знают.

Но в шатёр визиря Шафиров вошёл осторожно, склонившись под низким пологом входа.

Отдав положенный в дипломатии низкий поклон, остановился у входа и ждал, что сделает и что скажет краснобородый и краснобровый человек в золотой чалме, сидящий, скрестив ноги, на высоких подушках, разложенных прямо на пушистом ковре.

Столпились за спиной Шафирова его толмачи и офицеры связи. И за каждым движением посланца наблюдали десятки глаз приближённых визиря, стоящих но сторонам богатого шатра. Никто не сидел, кроме самого Балтаджи-паши.

Слегка кивнув головой в ответ на молчаливое приветствие Шафирова, визирь чуть приподнял пальцы и двинул ими едва видимо, но как будто ветром сдуло всех из палатки.

Гуськом, осторожно двигаясь по сторонам шатра, один за другим исчезали раззолоченные приближённые визиря.

И только тогда, когда в шатре остались лишь Шафиров с толмачами да двое слуг у седалища визиря, Балтаджи всё так же важно и медленно показал Шафирову на высокую подушку напротив себя.

И Пётр Павлович отметил, что эта вежливость, вообще-то не свойственная восточным людям, уже даёт надежду на успех переговоров.

Не раздумывая долго, он присел в неудобной позе на подушку, быстрым движением щёлкнул замком своего кожаного блестящего баула, вынул грамоту представления и протянул её слуге визиря.

Тот взял бумагу, положил её на низенький столик возле Балтаджи.

Визирь скосил глаза, глянул в бумагу, но читать не стал: понимал, что там одни слова о посланце и его удостоверение, полномочия.

Шафиров проследил, как подействует грамота на визиря, и только после этого решился достать из баула заветную шляпу.

Он осторожно поставил её возле своих ног и слегка ногой подвинул по направлению к визирю.

Балтаджи слегка прикрыл глаза, и слуга быстрым движением придвинул шляпу к ногам визиря.

И снова скосил глаза Балтаджи, увидел сверкающие бриллианты, сапфиры, изумруды и золотые червонцы, положенные сверху драгоценностей, и кивнул красной бородой. Глаза его потеплели, взглянули на Шафирова ласково и доброжелательно.

Слуга накинул на шляпу большой платок, скрывший сверкание драгоценностей, и ещё ближе придвинул к ногам визиря дорогой подарок.

Шафиров понял, что первый бой за мир выигран.

Но как долго ещё предстояло изощряться в красноречии, как долго и терпеливо вести разговор, то переходя на родной язык, то ввёртывая слово-другое на турецком, то призывая толмача переводить точно и словно бы иногда не понимая значения слов!

Пётр Павлович Шафиров был изощрённым дипломатом, мастером по части затуманивания мозгов длиннейшими цветистыми фразами — такого мастера было поискать.

Но и ему пришлось попотеть здесь, когда на карту была поставлена жизнь царя, судьба России, хоть и не знали в точности турки, обретается ли он в лагере русских.

Не думал о таких высоких материях Шафиров, он просто торговался, выигрывая одну за другой позиции будущего мирного договора.

Секретные инструкции Петра уполномочивали Шафирова на многое: пусть и Азов будет срыт, пусть и Таганрог отдан туркам, пусть и от Каменного Затона не останется ни одного камня, пусть и приобретения в Прибалтике отойдут опять к шведскому королю, только бы не рабство, не плен.

Но оказалось, что турок не интересуют выгоды шведского короля, им важнее было, чтобы русские ушли с Чёрного моря, чтобы и Азовское не бороздили северные соседи.

Балтаджи Мехмед-паша был умный и дальновидный человек, он понимал выгоды мира с Россией, но так долго и упорно торговался с Шафировым, что иногда уставал и махал рукой — на сегодня хватит...

А в русском лагере всё застыло в напряжённом нервном ожидании.

Вялая перестрелка с османами велась постоянно, но атак не было, хотя османы, виделось и на расстоянии, укрепляли свой лагерь, до сих пор вовсе не защищённый.

Русскими же ничего не делалось, лишь стояли русские солдаты во фронте с великой готовностью отразить атаку османов.

Первую записку привёз офицер связи, и сердце у Петра упало: Балтаджи не выразил готовности к мирным переговорам...

Но мало-помалу утихла перестрелка, обманчивая напряжённая тишина установилась и над русским и над турецким лагерями. Все ждали, что изойдёт из роскошного золочёного шатра визиря под золотым полумесяцем на зелёном знамени.

И вновь изощрялся в красноречии Шафиров, указывая Балтаджи на выгоды мира для турок, снова и снова говорили толмачи великому визирю об уступках, на которые хотел и мог пойти русский царь...

И когда на второй день офицер связи привёз Петру записку от посланца России, что визирь уже склонен пойти на мирные переговоры, Пётр едва не запрыгал от радости.

«Обещай всё, — писал он Шафирову, — вплоть до псковских провинций (взгляд русского царя был неизменно прикован к северным завоеваниям), — обещай, только бы не плен, только бы не рабство».

И Шафиров обещал визирю, но он был великий торгаш и умел обойти самые острые углы.

Военный совет заседал день и ночь, никто не расходился из палатки Шереметева. Сумеет ли Шафиров заключить перемирие, обойти умного и проницательного великого визиря, сможет ли спасти армию и самого царя от позорной сдачи в плен? Судили и рядили, придумывали самые фантастические проекты вызволения из ловушки. Слава богу, не пришлось выводить из западни войска, сечь пульки на дробь, забивать лошадей.

Шафиров вернулся победителем: визирь согласился на перемирие, с тяжёлыми для России условиями, но с уговором — вывести армию из кольца врагов с пушками и знамёнами, в порядке и строем...

Пётр целовал Шафирова, бурно радовался: что там Азов, что там Таганрог, что этот несчастный Каменный Затон, если не рабство, не плен, если не позорная сдача...

И пусть два самых знатных заложника — аманата — отбудут в плен к османам, зато армия сохранена и сам царь, и всё его окружение, и всё командование армией смогут выйти из османского окружения с достоинством и честью.

Лишь в глаза Шереметеву не мог глядеть Пётр: его сына, Михаила Борисовича, полковника армии, служившего под началом отца, потребовали турки заложником, да и самого Шафирова надо было отдать в заложники.

Но сына Шереметева Пётр тут же произвёл в генерал-майоры, выдал ему жалованье на год вперёд, да ещё и повесил орден на шею.

И всё это не могло, конечно, радовать Бориса Петровича: всё равно при всех этих регалиях сын отправлялся в плен к туркам, а известно, какое житьё в их Семибашенном замке, где до сих пор томился Пётр Андреевич Толстой, в письмах своих непрестанно жалующийся на оскудение и плохое житьё.

«Ничего, — утешал Пётр Шереметева, — всё выполню по договору, и Азов срою до основания, и Таганрог, и Затону несдобровать, но выполню все эти условия, и вернётся твой сын генерал-майором, и вернётся домой Петька Шафиров, выторговавший такой договор».

Снова и снова выспрашивал он Шафирова, что да как, темнел лицом, когда заходила речь о Кантемире: его в первую голову требовали выдать.

Но Шафиров отговаривался: мол, не наш подданный, его воля — где хочет, там и будет, не можем мы распоряжаться жизнью турецких подданных, да и вряд ли теперь он в лагере у русских, хоть и видел его там Ибрагим, — давно, наверное, уехал в свои Яссы, где он господарь...

Так и не поведал Шафиров, как удалось ему отговориться от выдачи молдавского господаря, какое значение имели для визиря блеск бриллиантов и таинственное мерцание изумрудов в поношенной шляпе самого Петра, но только армия могла теперь готовиться выходить из кольца, сам Пётр не попадал в рабство... А что значили эти жертвы по сравнению со всем остальным!

   — А Кантемира я им не отдам, — стиснул зубы Пётр. — Азов верну, Таганрог восстановлю, Каменный Затон и тот будет в целости, а верного друга предать — это не в моих правилах.

«Конечно, если бы турки настаивали слишком, пришлось бы выдать и Кантемира», — думал Пётр, но не очень-то они настаивали, да и Шафиров сумел убедить их, что русские заложник и гораздо ценнее, чем голова молдавского господаря.

   — Жалую тебя, князь молдавский, — сказал на радостях Пётр Дмитрию Кантемиру, — князем русским, ежегодным пенсионом в шесть тысяч золотых рублей да землями в Харьковском пределе, да дворец московский будет за тобой. Посылай за семьёй в Яссы, коли хочешь с нами уходить. Твоя воля. А в Луцком договоре я так и поставил, что в случае неудачи забираю тебя с собой, и лучшие твои бояре будут под тобой, коли захочешь взять, и суд и расправу над своими молдаванами учинять будешь.

Кантемир только молча кивнул головой. Что ему оставалось делать? Вся семья была под топором турок...

Ранним июльским утром, когда солнце ещё не позолотило верхушки окрестных холмов, когда на дворе ещё стояла свежая серая муть наступающего дня, словно вихрь ворвался в палаты господарского дома в Яссах, захлопал дверями и дверцами комнат и шкафов, крышками рундуков и укладок, взвинтил до визга голоса невольниц, рабов и самих хозяев дворца.

Вой и плач поднялись в палатах, вынеслись на широкий господарский двор, где спешно увязывались в тюки и тючки лучшие вещи из дома, где высокобортные каруцы[21] жадно ждали поклажи и готовы были тронуться в путь хоть сию минуту.

Но надо было ждать — днём нельзя было показаться с большим обозом на дорогах, простреливаемых и окружённых турками — нужно было ждать темноты, а пока отбирать то, что могло пригодиться в дороге, то, что понадобится на новом месте жительства.

И второй раз за свою коротенькую жизнь бросала Мария ключи от всех шкафов, сундуков, укладок и палат, ключи, которые она уже привыкла носить на поясе оттягивающей связкой и приятной тяжестью.

Кассандра растерялась, металась по палатам, не зная, за что приняться, что делать, и лишь Мария, несмотря на свои молодые ещё годы — ей всего-то двенадцатый шёл, — сохраняла не только спокойствие и рассудительность, но и предусмотрительность и распоряжалась так, как распорядился бы сам отец, если бы смог приехать за семьёй.

За семьёй отправил он верный отряд своих и русских драгун, способных в случае чего и выдержать бой с турками, и провести обоз с вещами и детьми по тайным тропкам и не знаемым османами дорогам...

Пятеро малых были на совести Марии, и за всеми она присмотрела, всех так распределила по каруцам и возкам, распорядилась так ловко и умело, что даже гетман Некулче, присланный во главе отряда, лишь покачивал головой, глядя, как смело и умно распоряжается молодая госпожа.

Ничего не забыла Мария: ни лучших своих нарядов, ни целого сборника цветочных посланий, ни даже шахматной доски с турецкими абстрактными фигурами, вырезанными из слоновой кости.

Но это были только её вещи, её бережно хранимые реликвии, а детские вещи двухлетнего Антиоха, штаны и безрукавки пятилетнего Матвея и маленького Сергея, куклы и наряды сестры Смарагды — всё это тоже было в поле её зрения, ничего не забыла, всё приказала уложить и умело упаковать.

Лишь над мебелью и посудой задумалась: надо ли брать, громоздко и неудобно, можно ли будет перевезти.

Пришла к матери, лежавшей в неудобной позе на низкой постели и бездумно глядевшей в потолок, и засомневалась: сможет ли дать ей совет охрипшая от воя и плача Кассандра, сможет ли оторваться от отчаяния и горя и вернуться к простым, обыденным делам? Постояла над матерью, погладила её по сразу поседевшей голове и не стала докучать ей своими заботами...

Странно, думалось ей, почему так страдает и убивается мать, почему у неё нет сил даже на какие-либо распоряжения по дому? Ведь не куда-нибудь поедут они, а в Россию, поближе к царю Петру, и уж он-то позаботится о них...

И сердце её сладко замирало, когда вспоминала она, как расцеловал её царь после игры в шахматы, как ласково называл Дилорам, и она расцветала, когда думала о том, что поедет жить в Петрово царство.

Нет, ни одной минуты не горевала Мария, ни одной минуты не жалела о том, что покинет Молдавию: ещё не успела привыкнуть она к её мягким округлым холмам, к цветущим садам, к зелёному ковру полей — в прошлую осень уже всё пожухло, а ранней весной напала на землю эта отвратительная саранча, после которой оставалась лишь голая земля, — и Мария не успела полюбить свою родину, выстрадать эту любовь и привязанность.

Она всё ещё вспоминала счастливое время Стамбула, его городской шум и певучие зазывы муэдзинов, синюю гладь моря и бескрайность неба, и потому своей родиной считала именно этот турецкий город — там она родилась, там провела первые одиннадцать лет, там привязалась к неспешной и одновременно такой кипучей восточной жизни.

Нет, она не убивалась и не страдала так, как Кассандра, и даже не понимала, почему так плачет мать. Из-за того ли, что отец потерял воеводскую шапку, из-за того ли, что поедет в изгнание, из-за того ли, что ждёт неизвестность, незнакомые люди, чужой язык и чужая страна, чужие обычаи?

Ничего этого ещё не понимала Мария и потому только удивлялась да ещё строго поджимала губы, когда видела горе и отчаяние матери.

И пришлось ей, Марии, заменить мать во всех сборах, самой решать, что брать в дорогу, а что бросить здесь, в господарском дворце, который скоро займёт другой господарь.

Каждую минуту, каждое мгновение ждала Мария, что налетят османы, сомнут драгун, занявших круговую оборону в господарском дворе, и не понадобятся больше ни серебряная посуда, аккуратно уложенная в укладки и сундуки, ни красивые платья, завязанные в узел, ни фамильные драгоценности, упрятанные в самые потайные местечки, и этих каруц не нужно будет больше — сразу и навсегда полягут здесь и драгуны, и они, вся семья Кантемира, мал мала меньше.

И даже о гибели их отец узнает не скоро и не сможет оплакать их головы, отрубленные грубым и безжалостным турецким топором.

Ждала и всё-таки собиралась так, словно не было и тени этой грозной опасности, словно всё было мирно, тихо, спокойно.

Тоненькая двенадцатилетняя девчонка в пышном, уже взрослом платье господарской дочки, княжна, расхаживала по дому и двору хозяйкой, приказывала собрать и уложить вещи, накормить детей, приносила матери нюхательные соли, приподнимала её поседевшую голову и тихо, но властно распоряжалась...

До самой темноты ждала Мария страшной опасности, ждала стрельбы, турецкого завывания «алла!» и, только когда стали сереть голубые тени под деревьями, когда солнечный диск закатился за соседний холм и потух, облегчённо вздохнула и зарыдала вдруг, мгновенно окунувшись в спасительную солёность слёз.

Никто не увидел её слёз и не услышал её рыданий, сжала рот, сжала горло — не могла позволить себе проявить слабость.

С темнотой пришла и спасительная мысль: они доберутся до русского стана, Балтаджи Мехмед-паше не пришла в голову идея захватить семью молдавского господаря и вырезать её. Скрипя несмазанными колёсами, покатились тихонько молдавские каруцы, доверху заполненные наспех собранными вещами, закачался на ремённых рессорах рогожный возок с детьми и Кассандрой, и отряд драгун окружил небольшой обоз.

Надо было доставить обоз с семьёй Кантемира в целости и сохранности.

Сжав зубы, пригрозив детям карой, если хотя бы откроют рот, Мария не отрываясь вглядывалась в ночные тени за крохотным окошком возка.

Чудились верховые за каждым кустом и каждым деревом, чудилось сверкание острых ятаганов на каждом листе, осыпанном серебряными блестками луны, замирало дыхание от неожиданно выступившей тени.

Даже Кассандре, пребывавшей в угнетённо-пассивном состоянии, не могла передать Мария своих страхов и спокойной готовности к топору и смерти, мукам и крови.

«Только чудо может спасти нас, — думала девочка, — только Бог поможет нам, больше некому, если вдруг придёт в голову Балтаджи мысль о господарском доме в Яссах...»

Чудо свершилось: при свете факелов и костров загремели в русском лагере скрипучие колеса каруц, налетел на возок Дмитрий Кантемир, выхватывал из тёмного нутра то жену, то детей, счастливо смеялся и целовал их.

— Добрались, добрались, — то и дело повторял он.

Кассандра и тут не очнулась от своего подавленного и сумеречного состояния — ей уже больше не суждено было весело смеяться, улыбаться солнечному лучу и здоровью своих детей.

Она сломалась именно там, в господарском доме в Яссах, когда получила известие о переезде в русский лагерь и дальше, в Россию. Ей больше не было дела до жизни, она погрузилась в полусон-полудрёму, и все мелочи быта проходили мимо её сознания...

Словно растревоженный улей шумел и гудел русский лагерь. Никто не обращал никакого внимания ни на Кассандру, молча стоявшую перед возком и потом так же безропотно уведённую в шатёр Кантемира, ни на детей — целую стайку мал мала меньше, ни на Марию, растерянно взглядывающую по сторонам в надежде увидеть русского царя, завзятого шахматиста и такого благосклонного к ней, молдавской княжне. Суетились, бегали, шумели солдаты, выкрикивали какие-то слова офицеры, ржали кони, вздымавшиеся под расфранчёнными всадниками.

Кое-где ещё горели утренние костры, на которых солдаты варили неизменную перловую кашу и куски лошадиного мяса, да светились в посеревшем воздухе тусклые светильники.

Мария увидела, как из самой большой палатки главнокомандующего Шереметева вышла кучка офицеров, среди которых скромный тёмно-зелёный кафтан русского царя был просто тёмным пятном, как садился на коня сын Шереметева, молодой, безусый ещё генерал-майор, о чём она узнала уже значительно позднее — новые знаки отличия лишь недавно пожаловал ему Пётр, — как взбирался на лошадь, смирную и скромную конягу Пётр Павлович Шафиров в цивильном костюме с белыми пенистыми манжетами по сторонам роскошного голубого кафтана, с пышной пеной кружев в вырезе камзола.

Их окружили несколько всадников — то были толмачи, необходимые Шафирову в турецком плену, да офицеры для связи.

   — Государь, — сказал тихо, но так, что расслышали все окружающие, Шафиров, — пожалей нас, детушек твоих, выполни все обещания по договору и нас верни из турецкой неволи...

   — Не только вас, но Толстого мне надобно вернуть, — серьёзно и тоже тихо, но отчётливо произнёс Пётр. — Сделаю всё: срою Азов, уничтожу Таганрог, а уж о Каменном Затоне и говорить не стоит. Всё выполню, все условия договора, а вас верну...

Шафиров нагнулся с седла, и Пётр расцеловал его в обе круглые щеки, мелко и часто закрестил.

Всадники двинулись к турецким пикетам.

Мария видела, как уже издали крестил отъезжающих Пётр, каким озабоченным и грустным было его лицо, и впервые подумала о том, какие тяжёлые заботы лежат на плечах этого исполина...

Рядом с Петром стояла и Екатерина, и снова подивилась Мария свежести и прелести её немолодого уже лица, слегка тронутого гусиными лапками вокруг глаз и крохотными морщинками в углах губ.

А на другом конце лагеря увидела она выстроившихся в каре молдавских ополченцев и своего отца, вышедшего на середину этого войска.

Она подбежала поближе и услышала слова, которые говорил молдавский господарь своим людям:

   — Братья молдаване! Вы сражались храбро, под рукой русского царя вы помогали освобождать нашу заплаканную и многострадальную землю! Не удалось на этот раз нам освободиться от Туретчины, не удалось вернуть нашей земле свободу. Русский царь взял нас под свою руку. Он приглашает всех нас переселиться в Россию, дарует нам земли и дома, пенсион и право жить по своим обычаям и дедовским заветам. Я никого не неволю, кто хочет, может остаться здесь, со своими семьями и своими домами, а те, кому некуда податься, кто знает, что только топор турецкий ждёт впереди, могут ехать со мной в русские пределы, в русские края. Никого не неволю, ещё раз говорю, решайте сами, к кому прибиваться, кому служить.

Он помолчал, оглядел своё небольшое войско — всего-то каких-нибудь шесть тысяч ополченцев, уже одетых в русскую форму, — и продолжил:

   — Для решения нет времени, раздумывать не будем. Кто останется здесь, уйдёт в свои молдавские пределы, кому ещё дорога своя кроха молдавской земли — пусть перейдут сюда, направо. Кто последует за мной, молдавским господарем, князем русским светлейшим, — пусть станут налево.

Две трети солдат-ополченцев выстроились слева, две тысячи молдаван решили перейти направо.

   — Братья, — обратился к ним Кантемир, — едва стемнеет, пробирайтесь своими тайными тропами на родную землю, чтобы не видели вас османы, чтобы не схватили и не отрубили головы. И вам дарую я те деньги, которые вы заслужили своим боевым делом, пусть они будут вам хоть небольшим, но подспорьем в вашей невольничьей жизни...

Казначеи раздали солдатам деньги, и постепенно эти две тысячи солдат, в основном самые бедные и неимущие, но имеющие семьи в молдавских сёлах, растворились в неяркой заре начинающегося июльского дня.

— А вас, братья, — обратился Кантемир к остающимся с ним, — благодарю за верность и преданность, ваш гетман Некулче поведёт вас вместе с русскими солдатами, и пусть благословение Божие будет на вас!

Мария гордилась своим отцом: в своей роскошной мантии, в высокой господарской шапке, он был молод и красив особой молдавской красотой.

Раздались команды, и молдавские полки влились в ряды русских солдат.

Уехали заложники. Долго ещё наблюдали русские, как отдаляются всадники от русского лагеря, как окружают их толпы турок, и только издали крестили и благословляли пленников, которым предстояло промучиться в османском плену три года, пока не срыт был Азов, не уведён гарнизон из Таганрога и Каменный Затон не превратился в кучу камней, руин и осколков кирпичных стен...

В тот же день, 12 июля 1711 года, русский лагерь тронулся в путь.

Впереди медленно шествовали священнослужители в своих чёрных рясах, держа икону Корсуньской Божьей Матери — это была любимая икона Петра Великого, перед нею он подолгу стоял на коленях, к ней обращал свои молитвы о спасении.

Молитвы и песнопения сопровождали этот ход священников, и турки с благоговением и молчаливым одобрением наблюдали это шествие.

Потом медленно, в такт шествию священников, шли солдаты охраны, держа наготове мушкеты и везя готовые к бою пушки. Шереметев приказал всему отряду быть настороже: мало ли что вздумают турки, коварство их могло быть отражено лишь полной боевой готовностью.

И только вслед за головным отрядом шли знаменосцы — несли штандарты и флаги русской армии.

Османы предупредили русских парламентёров: увидят, что русские выводят молдавского господаря, — нападут и отобьют, и потому в шатре Шереметева долго думали советники и сам Пётр, как сделать так, чтобы перехитрить турок.

Конечно, можно переодеть Кантемира, можно замешать его в группу солдат, но турки хорошо знают его в лицо, а по всей линии дороги выстроены их отряды, которые внимательно просматривают солдатские ряды...

И снова выручила Петра Екатерина.

   — Вы говорили, — своим певучим голосом обратилась она к Борису Петровичу Шереметеву, — что для турок нет ничего более святого, чем гарем.

Борис Петрович непонимающе взглянул на будущую царицу.

А Пётр уже уловил нить её мысли и весело усмехнулся: ай да жёнка будет, настоящая солдатская жена, сумеет помочь в самую трудную минуту. «Слабая, — думал он, — рядом с тобой умрёт, а сильная поможет выжить, выстоять».

Он молчал всё то время, пока говорила Екатерина.

   — Не будут они досматривать кареты и возки с гаремом, ведь так? — спросила она.

   — Да нет, не принято у них заглядывать в лица женщин, особенно если гаремные...

   — Ну так пусть и Кантемир, светлейший князь, побудет немного в роли гаремной женщины, — закончила Екатерина.

   — Вы вольны, — низко поклонился Кантемир, — да только не пристало мне скрываться, пусть уж лучше погибну я, но в открытом и честном бою...

   — И погубишь всю армию, — сурово возразил Пётр, — из-за тебя может такая заваруха начаться, что всех перебьют, никто не уйдёт.

Кантемир покраснел. Он хотел ещё что-то сказать о низменности своего положения, но Пётр не дал ему закончить.

   — Дело говорит Екатерина, — сказал он, — всю семью свою посади в гаремные возки и кареты и сам среди женщин скройся. Незаметно провезём, обманем турок, обведём их вокруг пальца.

Возмущённый и взволнованный таким поворотом событий, Кантемир промолчал. Конечно, он понимал, что своим несогласием ставит под удар всю армию, которую турки согласились отпустить с миром и даже со всем вооружением и знамёнами, но камнем преткновения стал для них Кантемир, изменивший Османской империи, и они доискивались его, чтобы снять ему голову с плеч...

   — Только уж переодеваться женщиной не стану, — угрюмо произнёс Кантемир: это позорное бегство он воспринимал как личную и незаживающую обиду.

   — А и не надо, — легко согласилась Екатерина. — Спрячем тебя среди наших юбок, среди всех женщин, даже усы и борода сгодятся, будем амуриться по дороге, — весело смеялась она.

   — Приготовиться надобно, — опять посерьёзнел Пётр, — и ожидать чего угодно. Турок коварен и смел, по-тихому всё следует сделать, чтобы и лазутчики не поняли. Их вон сколько вокруг лагеря шныряет...

Так и договорились, что Кантемир с несколькими молдаванами ускачет в соседний лес на виду у османов, а потом тихонько вернётся в лагерь, чтобы под покровом темноты никто из турок не увидел возвращения молдавского господаря.

Сильно волновался Пётр, волновался Шереметев, напряжённо сжимал зубы сам Кантемир, но затея удалась на славу.

Передовые пикетчики разглядели высокую шапку молдавского господаря и его горностаевую мантию, в которой садился на статного скакуна Кантемир, увидели и окружение — отряд хорошо вооружённых драгун. Но пока доложили Балтаджи Мехмед-паше, отдыхавшему после утреннего намаза, — строго запрещено было тревожить его во время утреннего приёма пищи, — пока он понял, что к чему, и распорядился выслать своих янычар, чтобы окружить Кантемира и отрезать ему путь в Яссы, молдавский господарь уже вернулся в русский лагерь в русском кафтане и камзоле, с нагрудным знаком русского офицера и трёхцветным шарфом, повязанным через плечо и заканчивающимся двумя большими серебряными кистями.

Так же тихо и скрытно удалось провести его в поместительную карету Екатерины, где собралась уже большая часть её приближённых женщин.

Другие жёны офицеров разместились в возках и кибитках, закрытых со всех сторон, в таком же возке поместилась и вся семья молдавского господаря.

Медленно, неспешно двинулся в путь русский лагерь. В день проходили немногим более мили, потому что всё время приходилось быть настороже, опасаться непредвиденных вылазок со стороны османов.

Останавливались на ночлег, разводили костры, ощетинивались пушками и мушкетами, выставляли большие сторожевые посты — никто не в силах предсказать, что может случиться...

Три дня добирались только до Прута — и снова и снова опасались, охраняли лагерь, на стоянках окапывались и возводили частоколы, но этот медленный марш дал свои плоды: спустя три дня переправились со всеми обозами, каретами и возками через Прут, ещё два дня занял переход до своих пределов, и лишь тут вздохнул Пётр свободно.

Армия в целости и сохранности вышла из окружения, невредимыми остались пушки и всё вооружение, сохранились все обозы и люди.

Все пошли дальше, а Пётр посчитал уже возможным оставить армию, которой ничто не угрожало, и умчался вместе с Екатериной в Торгау — там намечалась свадьба его старшего сына, Алексея, на принцессе Вольфенбюттельской.

В последний раз грустно проводила Мария взглядом высокую фигуру Петра, вместе с Екатериной садившегося в крытый потрёпанный возок, в последний раз увидела, как окружил возок царя отряд конных драгун и поднялась пыль на дороге, — и растаяли в летнем мареве и возок, и Пётр, и его будущая жена, пока что невеста, Екатерина.

Мария и сама не понимала, почему так сжалось её сердце, почему так больно и страшно было от поднявшейся пыли, от удаляющегося возка, от гарцующих драгун. Она прижала рукой своё маленькое сердечко, слёзы было выступили на её глазах, но Мария сказала себе, что отныне она старшая в семье, что мать её плоховата, что ей одной предстоит и поднимать детей, и следить за порядком в доме, и самой обустраиваться на новом месте.

Ей шёл всего тринадцатый год, а она уже чувствовала себя очень взрослой, потому что прошла и через страх, и через ужасы войны, и через детскую ещё, но такую больную любовь...

Безуспешно рыскали по окружавшим османский лагерь лесам янычары Балтаджи. Хватали всех, кто попадался на пути, врывались в крестьянские избы и боярские палаты, утаскивали с собой женщин и девочек, крепких крестьянских парней и дюжих мужиков.

Янычары уже и забыли о цели своей вылазки — найти и привести к Балтаджи изменника Кантемира, их увлекала сама лёгкая добыча.

Почти неделю гонялись они за Кантемиром, уходя всё дальше и дальше на землю молдавскую.

И только через неделю они поняли, что не найти им молдавского господаря, не принести его голову великому визирю, и покорно вернулись, ожидая самого страшного наказания.

Балтаджи уже и сам осознал, что русские обвели его вокруг пальца, что, несмотря на все договорённости и слова, они сумели вывезти Кантемира в русские пределы.

Впрочем, крохотная надежда на то, что Кантемир мог уйти и в Польшу или в Венгрию, всё ещё оставалась у великого визиря.

Нигде не нашли и семью Кантемира, нигде не было его четверых сыновей и двух дочерей.

И господарский дом в Яссах стоял пустой, обрывки бумаги и бечёвок, порожние разломанные ящики, громоздкие шкафы и укладки, совершенно неподъёмные для увоза, всё ещё оставались здесь.

Уже и новый господарь готовился в дорогу, получив султанский фирман на таких тяжёлых условиях, что выполнить их было не под силу никому.

И Николай Маврокордат продержался у власти всего лишь год с небольшим, и вот — новый правитель, могущий содрать ещё три шкуры с обнищавших крестьян...

Всегда невозмутимый Балтаджи и при известии о побеге Кантемира остался спокойным. Что ж, значит, не хочет Аллах, чтобы он, великий визирь, доставил к султанскому престолу голову предателя.

И только посещение шведского короля Карла XII вывело Балтаджи из себя.

Карл всё ещё сидел в Бендерах, в крохотном местечке Варница, и с упоением ждал, когда пленит Балтаджи русского царя. Ах, как жаждал он мести, как хотел увидеть героя Полтавской битвы на коленях!

И ни минуты не сомневался Карл, что Балтаджи при таком перевесе сил удастся захватить Петра.

Когда же граф Понятовский известил своего короля, что русская армия ушла из пределов Молдавии с развёрнутыми знамёнами, при всех пушках и в полном вооружении, тот взбеленился: никогда ещё не позволяли противнику заключить столь почётный договор.

Что там Азов, что там Таганрог! А все завоевания Петра в Прибалтике, всё отобранное у шведского короля — турки даже не вспомнили о его интересах, даже не подумали торговаться за эти завоевания!

И Карл примчался в лагерь Балтаджи взбешённый, едва ли не в истерике.

   — Как вы могли дать уйти русскому царю с такой крошечной армией, как могли не пленить его, не поставить на колени? — кричал он, брызгая слюной и сжимая кулаки, которыми зря махал теперь, после самой драки. — Да я бы не позволил ему уйти, я бы поставил его на колени!

Хорошо ещё, толмачи Балтаджи старались не переводить великому визирю все те ругательные слова, которые король, не обращая внимания ни на что, адресовал тому, неподвижно сидевшему на высоких подушках.

   — Дайте мне пятьдесят ваших янычар! — кричал между тем Карл. — Я догоню русскую армию, я разобью русского царя!

   — У вас была армия значительно больше, — язвительно и спокойно отвечал Балтаджи Мехмед-паша, — однако вы её потеряли... Как же можно доверить вам хоть одного человека?

   — Почему вы не дали мне знать, почему не поставили меня главнокомандующим над вашими янычарами?

   — Разве может христианский вождь командовать правоверными, мусульманами, кто послушает его команды? — резонно возражал Балтаджи.

И думал, как же был прав Шереметев, когда писал в своём письме, что только посторонние ссорят Турцию и Россию.

А две эти страны далеки друг от друга — одна на севере, другая на юге, теперь и южные границы Османской империи будут ограждены от притязаний русских солдат.

И любовался собой в душе: это он, великий визирь, умный и проницательный человек, заключил такой позорный для России и выгодный для Турции мир.

Долго ещё метался по шатру великого визиря Карл XII, но и ему пришлось уехать ни с чем.

Балтаджи вежливо и по-восточному цветисто объяснил Карлу, что в одном из пунктов договора есть слова о безопасном переходе этого самого шведского короля из пределов Турции через Польшу в свою Швецию.

Так прозрачно намекнул Балтаджи Карлу, что ему пора уже перестать злоупотреблять гостеприимством турецкого султана, что пора и ему возвращаться домой...

Карл намёка не понял и не принял — он продолжал сидеть в Бендерах, снова и снова плетя интриги и привлекая европейские дворы к заговорам против России.

Балтаджи послал Карлу несколько подвод с провиантом, несколько десятков конных янычар, чтобы сопровождать его через границы европейских государств, но Карл упёрся, стоял на своём, не желал возвращаться домой — тепло ему жилось на хлебах у турецкого султана.

В конце концов Балтаджи пришлось выдворять Карла силой...

Два генерала с шестью тысячами турок и десять тысяч татар с десятью пушками направлены были в Бендеры. И это против находившихся там всего лишь трёхсот шведов!

Целая армия наводнила Бендеры, она проникла даже в королевский лагерь.

Но солдатам было приказано не причинять королю вреда, не убивать Карла и его людей.

А как было это исполнить, если король не желал подчиняться предписанию султанского фирмана!

Карл не смутился силой турок и татар — он приказал строить укрепления, баррикадировать окна и двери, подпирать их брёвнами и подходящей мебелью, чтобы не пустить чужаков в королевский дом.

Сам Карл, все его люди, камердинеры, канцлер, казначей, секретари, все слуги деятельно готовились к обороне.

Король важно обошёл свои владения, укреплённые и забаррикадированные, нашёл, что теперь он неуязвим, и спокойно уселся играть в шахматы со своим фаворитом Гротгаузеном...

Однако первые же выстрелы пушек разнесли все баррикады Карла, и ему пришлось спасаться бегством. Только уже при второй встрече с Балтаджи выторговал он себе право полной безопасности при проезде через границы к себе, в Швецию.

Но на это ушло несколько месяцев, и всё это время Балтаджи чувствовал себя так, словно во рту его сидел больной зуб — чем скорее его удалить, тем лучше будет чувствовать себя его хозяин.

Во всяком случае, Карлу пришлось-таки оставить Бендеры и возвращаться домой через Польшу, где уже сидел на троне ставленник Петра — саксонский курфюрст Август.

Ничего этого не знала и ни о чём этом так и не услышала Мария — скрипучие колеса коляски увозили её от места этих событий всё дальше и дальше.

Пыль проникала во все поры старой коляски, забивала рот и нос, дышать становилось трудно, и потому приходилось передвигаться или по ночам, или по утренним свежим росам...

Кантемир и Кассандра ехали теперь вместе — в гербовой карете, с молдавским гербом, и Кантемир всё время держал руки Кассандры в своих.

Он всё ещё пытался вернуть её из того забытья, в которое она погрузилась во время спешных и страшных сборов, целовал её холодные пальцы, говорил ей нежные слова, и постепенно мрак, нависший над Кассандрой, рассеивался, она снова чувствовала тепло рук мужа, видела его ласковые глаза, холёные усы и бородку, вглядывалась в его как будто забытое и запорошенное пылью лицо, и пробивалась на свет живая жилка её жизни.

И первые Кассандры слова после долгого пробуждения были такими:

   — Куда мы едем?

Кантемир принялся объяснять ей, что русский царь подарил им и прекрасный дом в Москве, и много замечательной земли, и несколько десятков десятин с крестьянскими дворами в северных провинциях, что теперь они богаты, гораздо богаче, чем в Стамбуле и Яссах, у них есть хорошая сумма в шесть тысяч золотых червонцев ежегодно и они смогут отдать своих детей учиться в прекрасные школы и послать за границу — теперь они могут всё...

Кассандра не верила — ей всё чудилась верёвка у горла и кривой турецкий топор, и лишь выглянув в крохотное оконце кареты, она увидела пробегающие мимо поля и леса, вековые дубы и развесистые каштаны, белёные крестьянские хатки, синие блюдца маленьких прудов, серую воду пробегающих рек, и эта мирная и величавая природа начала возвращать её к прежнему спокойствию и душевному ладу.

   — Давай подумаем, — втолковывал ей Кантемир, — где мы станем жить? Если ты хочешь деревенской тишины и покоя среди природы, полей и лесов, то остановимся в тех пределах, что определил нам русский царь: построим там свою церковь, построим себе такой дом, какой захотим, сделаем нашу жизнь там удобной и тихой. Тем более что все наши невольники с нами, и царь ещё выделил нам много крепостных с их хозяйством, жёнами и детьми.

Она вопросительно смотрела на него, и он переводил разговор на другое:

   — Но если ты хочешь блистать в свете, поддерживать свою родословную, своё происхождение от греческих и византийских императоров, нам можно легко устроиться в Москве: прекрасный дом там уже полон и мебели, и всяких удобств, какие только можно себе вообразить. Ты станешь выезжать в свет, познакомишься со всеми знатными женщинами, ты будешь в своём кругу, развлечения станут для тебя обычными и привычными.

   — А ты? — вдруг спросила Кассандра. — Что будешь делать ты?

Он потупил глаза, немного помолчал и ответил грустно:

   — Разве я и в Стамбуле не занимался тем же, чем хочу заняться теперь? У меня много работы, я хочу написать...

Кантемир начал перечислять ей то, что ему хотелось бы запечатлеть на бумаге, но она зажала ему рот рукой:

   — А живое дело, к которому ты всегда стремился, живая жизнь, которую ты с такой радостью вёл в Яссах, — с этим покончено?

Он печально покачал головой:

   — Сначала надо освоиться, войти в жизнь русского края, потом будет видно. Пётр Алексеевич успел узнать меня коротко, и, наверное, у него ещё появится возможность использовать и мой опыт, и мои знания в своих государственных делах...

   — Всё-таки это изгнание, — грустно подытожила Кассандра, — и теперь уже только наши дети станут родными в этой чужой земле...

   — Я не теряю надежды, что когда-нибудь Россия всё-таки освободит нашу родину от владычества турок, я не перестаю на это уповать. — Кантемир прижал руку жены к своим губам. Рука была горячая и живая...

   — Но пока мы в изгнании, нам необходимо как следует познакомиться с новой родиной, привыкнуть к её обычаям и укладу, — опять заговорила она, и Кантемир был счастлив, что в ней снова проснулась жилка её практического ума и она может к концу этой долгой и утомительной дороги рассуждать здраво обо всём, — и лишь потом, когда подрастут наши дети, когда девочек надо будет выдавать замуж, поедем в столицу. Представляешь, как будут смеяться над нашими обычаями люди, с ними незнакомые! Надо освоиться, перенять у этого народа всё, что есть у него хорошего и доброго, тогда уже можно будет не бояться насмешек и издевательств. Судачащие кумушки во всех странах мира одни и те же, — смеясь, закончила она.

И опять он прижал к губам её живую и горячую руку и вспомнил слова домашнего доктора Кантемиров — Поликала, грека, вывезенного ими ещё из Стамбула: «Она отойдёт: чересчур много обрушилось на её хрупкие плечи, голова её не выдержала стольких перемен...»

Да, Кассандра отошла, хотя и чувствовалась ещё некоторая странность в её голосе и манерах, но она уже могла рассуждать разумно, и Кантемир был счастлив...

Сразу после границы Украины и России армия пошла в одну сторону, а Кантемиры со всеми своими молдаванами повернули на восток. Армия шла к западу, чтобы завоёвывать новые пространства для России, а молдавский господарь ехал, чтобы стать большим русским помещиком, светлейшим князем.

Сколько ни искали Кантемира янычары Балтаджи, не смогли его найти, вернулись понурые, виноватые — нет нигде этого бывшего молдавского господаря, исчез, как сквозь землю провалился...

Балтаджи только скрипнул зубами.

Слишком хорошо знал он характер своего повелителя — султана Ахмеда III, представлял, как тот будет изучать подписанный им, Балтаджи, мирный договор.

Нигде не находил изъяна Мехмед-паша: такой почётный мир, столько приобретений, русские уберутся из пределов Черноморья, уйдут с их, турецкой, дороги. Разве это не хорошо?

Но кто знает, какие мысли зашевелятся в голове султана, когда он, Балтаджи, представит ему отчёт о предпринятых им действиях!

Знал Балтаджи, что султан молод и неопытен, что руководят им подчас лишь из гарема да мать ещё имеет какое-то влияние на него.

Но иногда заносит султана, и он без разбора приказывает рубить головы — ох как любит он кровь, любит смотреть, как брызжет она из шеи непокорного!

Армия собралась в обратный поход, свернулся лагерь, роскошный шатёр Балтаджи был увязан в тюки и погружен на медлительных верблюдов.

Султан сидел в своей приёмной зале, окружённый невольниками с огромными опахалами из перьев страусов. Подогнув ноги, восседал он на мягких подушках низкого дивана, украшенная золочёным тюрбаном голова его почти не двигалась. Только подрагивали веки в такт медленным взмахам опахала, разгоняющим жару над этой царственной головой.

Балтаджи вошёл в залу, низко склонившись, припав головой к полу, дополз до подножия султанова седалища и поцеловал его туфлю.

Султан двинул одним лишь указательным пальцем, и Балтаджи немедленно сел чуть ниже султана и обратил свои глаза на надменное, сонное и одутловатое лицо повелителя.

— Счастлив тот, кому удаётся лицезреть порог справедливости, — начал он цветистое приветствие, но султан прервал его мановением пальца, и Балтаджи немедленно перешёл на деловой тон. — Уже доносил тебе, о величайший из всех повелителей на земле, что русские уберут всё, что захватили до сих пор. Они сроют Азов до основания, и заложниками в этом деле у нас трое знатных людей: важное лицо — подканцлер Шафиров, сын командующего армией русского царя Шереметев и сам посол — Пётр Андреевич Толстой. Все они будут сидеть в Семибашенном, и до тех пор, пока русские не выполнят своего пункта договора. А если не сделают этого — головы их скатятся к твоим ногам. Но позволь уверить тебя, о порог справедливости, величайший из всех повелителей на земле, что русские сделают это. И тогда нам нечего будет опасаться, что корабли этой северной державы войдут в наше море...

Он подполз он к самым ногам султана и подал ему карту, на которой были отмечены три города, предназначенные к уничтожению.

— Изволь бросить свой блистательный взор на эту карту, — продолжал Балтаджи как ни в чём не бывало, уже снова сидя на своём месте, чуть ниже султана. — Этих трёх крепостей больше не существует, они ещё есть на карте, но сами русские снесут их, а выше — там царство татар, они всё время тревожат набегами русские пределы. И тогда наша империя станет опять единственной в мире, что владеет проливами и забирает себе всю пошлину от провозимых товаров, от кораблей, проходящих через наши проливы.

Султан величественно кивнул головой, и это означало, что он доволен результатами деятельности Балтаджи.

Этот первый приём у султана показал, что Балтаджи по-прежнему доверяют, что все государственные дела, как и прежде, находятся в его руках, и он вернулся домой в сладостном расположении духа.

Но уже на следующий день орда разъярённых янычар ворвалась в его дом, смяв вооружённую охрану, схватила краснобородого визиря, сорвала с него золочёную чалму, обнажив бритый круглый череп, связала руки и в таком виде потащила в султанский дворец...

Султан, как всегда, сидел на своём месте у султанской стены на горе мягких подушек, поджав под себя ноги, и лицо его было бесстрастно и невозмутимо.

Едва бросили Балтаджи на пол в самом конце залы, как он попытался было подползти к султану.

Однако янычары не дали ему сделать это: наступили на шею крепкими пятками...

Новый великий визирь, в котором Балтаджи узнал Ибрагима-эфенди, подобострастно смотрел в глаза султана, сонные и недовольные.

Султан пошевелил пальцем, и Балтаджи подтащили к изножью султанского седалища.

   — Повелитель спрашивает тебя, о, недостойный, — сладким голосом заговорил Ибрагим-эфенди, — почему не принёс ты к порогу справедливости изменническую голову недостойного называться человеком Кантемира-бея?

Балтаджи понимал, что пререкаться с Ибрагимом-эфенди не стоит, что всё уже заранее решено и что голова его скатится с плеч сегодня же.

И тем не менее он попробовал объясниться, хотя и знал, что это совершенно бесполезно.

   — Если позволит самый величественный и самый справедливейший из всех властителей на земле, — склонив голову к самому полу, глухо заговорил Балтаджи, — если позволит светлейший и яснейший ум, я, самый недостойных из всех его рабов, объясню причину.

Он знал, что на его слова не обратят внимания, но султан вдруг приоткрыл сонные глаза, в них появились интерес и участие.

   — Не тебе объясняться перед порогом справедливости, — грозно насупил брови Ибрагим-эфенди, но султан раскрыл рот, и — о чудо! — сказал несколько слов:

   — Пусть он говорит...

Ибрагим-эфенди замер от неожиданности.

Голос султана звучал тихо и певуче — до сих пор никто в диване не слышал его голоса: всё время за него говорили другие.

   — Если на одну чашу весов бросить наше море и крепости, которые отданы русскими и будут срыты, уничтожены, — начал Балтаджи звучным голосом, — а на другую чашу весов бросить жизнь такого ничтожного изменника, как Кантемир, всё равно ничего не изменившего в нашей войне, никто не знает, в чью сторону склонится чаша.

Он понимал, что участь его уже решена, голова его будет отрублена, и хотел последние минуты жизни прожить достойно и умереть не от страха, как червяк.

Султан с удивлением слушал Балтаджи. Он уже жалел, что назначил нового великого визиря, знал, что Балтаджи умён и проницателен и что ему, султану, будет недоставать его советов, но отступать нельзя: его слово уже было сказано, его фирман подписан.

   — И потому я проклинаю этого изменника, пусть род его пресечётся, не останется корней его на земле, но его мерзкие деяния пусть никогда не забудут люди и всегда помнят имя Кантемира как изменника.

   — Ты красиво говоришь, — заметил султан, — и твоё проклятие, наверное, будет исполнено, тем более что ты говоришь это за минуту до смерти, но есть ещё кое-что, о чём мне донесли, — шляпа, полная золота и драгоценных камней. Тебя подкупили русские...

   — Но ведь такой мир был нужен тебе, порог справедливости! — воскликнул Балтаджи.

   — Да, именно такой мир был нужен мне, но заключили его грязные руки, а меня называют порогом справедливости, и потому я не могу оставить без наказания твоё сребролюбие.

Нет, не учёл Балтаджи, что Ибрагим-эфенди был дружен с его рабом, что именно он узнал об этой злосчастной шляпе.

Через минуту голова Балтаджи скатилась к ногам порога справедливости...

   — Жаль, — пробормотал султан, — умный был визирь...

Проклятие Балтаджи — великого визиря — словно бы осталось висеть в душном, спёртом воздухе султанской залы.

Лужа крови растекалась из-под красной бороды великого визиря, и казалось, что борода всё растёт и растёт на зелёном поле персидского ковра...

ородишко Торгау был не из самых красивых и древних в Чехии, но расположен в месте благолепном, на широкой и полноводной реке Эльбе, по-чешски именуемой Лабой, окружён тенистыми лесами и ухоженными садами, блистал множеством лютеранских кирок с островерхими, непривычными для русского глаза крышами, серел камнем давних зданий и домов знати, извилистые улочки ещё отдавали стариной и бесплановостью застроек, но Петру он нравился ещё с тех пор, как в прошлом, десятом году здесь произошла помолвка его старшего сына, царевича Алексея, с кронпринцессой Шарлоттой Вольфенбюттельской, младшей из ветви германских владетелей.

Тогда, при этой помолвке, Пётр был снисходителен к условиям брачного договора, согласился и на то, чтобы кронпринцесса не изменила свою лютеранскую веру и чтобы привезла с собой в Россию свой причт лютеранских пасторов и служителей, благо эта вера была проста и не нуждалась в особых украшениях кирок и мест моления.

Теперь, после неудачного Прутского похода и божественного спасения от турецкого рабства, Пётр и вовсе был рад, что этот брак состоится.

Он имел в виду, что Карл VI, ставший императором, был женат на сестре Шарлотты.

Думал Пётр, что австрийский император будет более склонен к тому, чтобы и интересы России защищать, если в роду у русских появятся отпрыски его родичей.

Полагал, что Карл VI станет его верным союзником и помощником, но никакой помощи не получил, несмотря на помолвку Шарлотты и Алексея.

Слишком занят был император Священной Римской империи — так именовалась австрийская империя Габсбургов — Войной за испанское наследство, поэтому восточным делам не уделял и крохи внимания.

И всё-таки надеялся Пётр, что со временем и Карл VI будет его верным союзником и что Австрия, всегда состоявшая в конфронтации с Турцией, станет его помощницей.

Надежды царя, впрочем, не оправдались: Австрия всегда преследовала только свои интересы, стараясь и Россию использовать в качестве поставщика военной силы.

Все эти мысли занимали Петра, когда скакал он со всей своей пышной свитой в городишко Торгау, чтобы присутствовать на свадьбе сына.

Он ещё не оправился от своего поражения, смотрел на Екатерину как на свою спасительницу и даже приказал в одном из своих указов именовать новый русский орден орденом Святой Екатерины.

С тех пор этим орденом награждались женщины, сопричастные русской царской семье или имевшие огромные заслуги перед престолом.

Алексей уже дожидался отца и будущую мачеху в Торгау, сидел тихо, не выставляясь перед здешней публикой, насмешливой и брюзгливой. Наведывался к невесте едва ли не каждый день, говорил скромные комплименты, которым обучил его ещё Гюйссен, бывший его воспитателем и устроивший этот брак, но всё ждал отца.

Если бы, не дай бог, попал Пётр в плен к туркам, пожалуй, этот брак не состоялся бы, был бы расторгнут властным и самодовольным Карлом VI: какой может быть брак и родство с побеждённым...

Пётр понимал это и потому вдвойне радовался, что свадьба всё-таки состоится, а родство с царствующим австрийским домом обещало ему многое.

Екатерина ехала вместе с ним. Её особая карета была украшена гербами Российского государства, отличалась пышностью и окружена была драгунами, мундиры которых являли собой смесь золота и красного и зелёного тончайшего сукна, пышных перьев на киверах и золочёных шпор.

Сам Пётр ехал в коляске много скромнее екатерининской и вообще мало внимания обращал на внешнюю, парадную сторону своего выезда.

Он терпеть не мог пышных церемониалов, придворных ритуалов и с досадой думал о том, как много придётся перетерпеть во время этой значительной по тем временам свадьбы и всевозможных обрядов...

Алексей встретил царский выезд за много вёрст от Торгау, благолепно и благоговейно прижимался губами к жилистой и мозолистой руке своего родителя и целовал в круглые щёки свою будущую мачеху, окружённую целым штатом придворных красавиц...

Пышные свадебные торжества заняли несколько недель. Пётр закрыл глаза и на то, что первым последовал лютеранский обряд свадьбы, а уж потом венчание в православной церкви, но твердо стоял на том, что предстоящие наследники царевича будут крещены по обряду православному, а значит, их вера будет отцовской, а не материнской.

Австрийский император приехал много позднее.

Высокомерный и церемониальный тон его сразу оттолкнул Петра.

Но русский царь смирился и с этим: надо было завязывать крепкие связи в Европе, и не стоило обращать внимание на подобные мелочи. Только сильнее дёргалась его голова, когда видел он усмешки и презрительные взгляды, которые бросали цесарские приближённые на Екатерину, — понимал, что она и одеться не умеет как следует, хоть и увешана драгоценностями, как новогодняя ёлка, и ошибается в назначении столовых приборов, да и слова путного не скажет, сидит, замкнув уста, при разговорах высоких гостей.

Но всё это стерпел Пётр: знал, что именно такая подруга жизни и нужна ему — не сильная в политесах, да зато помощница в делах, хоть и не лезла никогда в его государственные заботы.

Словом, свадьба эта, представлявшая интерес для Петра, больше омрачила его, нежели развеселила.

Да и невесту сына, оглянув мельком, не слишком возлюбил: тонка, стройна, пальчики длинные и изящные, личико светлое и чистое, улыбка вроде бы и простая, естественная, а всё чувствуется в ней древняя кровь, древняя порода, и потому сразу оттолкнула его Шарлотта, хоть и старалась выказать свёкру уважение и внимание.

Пышные празднества, сопровождавшиеся пальбой из пушек, парадами армейских рядов, фейерверками и спектаклями французских трупп, церемонными завтраками и длинными обедами, не столько количеством, сколько качеством так отличавшимися от русских застолий, скоро утомили Петра, и он был счастлив, что наконец кончились эти торжества и можно было опять либо сесть в седло, либо устроиться в ветхом возке и отбыть на родину, где накопилось великое множество дел, требовавших присутствия и внимания своего повелителя.

Оставив на дороге сына и его жену, бросив и карету с Екатериной, умчался Пётр в свой любимый парадиз, по парусам и мачтам флота которого соскучился за все эти месяцы пребывания сначала в безводной степи, а потом в куртуазном и церемониальном Торгау...

Сюда, на топкие бесплодные и скудные берега широкой Невы, перенёс русский царь свою столицу.

Едва возвратившись из несчастного Прутского похода, а потом из Торгау, велел он городу Санкт-Петербургу официально именоваться столицей Российского государства.

Сюда же, на эти безлюдные раньше окраины, перевёл Пётр и всю свою семью.

А семьёй своей считал он и потомство своего сводного брата Ивана, умершего в 1696 году, — вдову его Прасковью, трёх её дочерей — Прасковью, Анну и Катерину, — вдову старшего брата, царя Фёдора, всех своих сестёр от первого брака отца, Алексея Михайловича, и особенно чтил любимую свою сестру Наталью Алексеевну, у которой с девятилетнего возраста и воспитывался Алексей.

Всем им, не слушая никаких возражений, не делая никаких поблажек, приказал подниматься и отправляться на берега Невы.

Не слышал громкого плача и воплей женщин, знавших, что в том захудалом городишке не будет прежнего раздолья — все они жили по своим подмосковным поместьям, жили лениво, сладко и удобно.

Но пришлось потрафить царю — не то выбросит из своей родни, не станет даже говорить, а то и сошлёт в Сибирь или куда подалее.

И стонали, и вопили, и рыдали, да делать нечего: поднялись всем скопом да и отправились в любимый Петром парадиз — рай для царя, а для них сущий ад.

Дров нельзя достать, провизии купить невозможно, домов нет — как тут жить?

Но вместе со всей царской роднёй поднялась и старинная московская знать, обсела берега северной реки, принялась строить для себя хоромы и палаты, обзаводиться новомодной европейской мебелью, дорогущими нарядами и создавать под присмотром царя новую столицу...

И потому спешил Пётр в свой парадиз, чтобы всё осмотреть, за всем приглядеть и пристыдить своих родственников, коли не станут прочно оседать на новом месте.

Пришлось и стыдить, и изгонять карлов, карлиц, старух-предсказательниц и самых грязных юродивых почти из всех домов своих родичей, — крепко держались за старину москвичи, прятали по углам своих юродивых, едва царь появлялся в доме, но со временем, зная властный и кровавый характер Петра, поизгоняли лишних людей, жить стали по расчёту — уж больно дорогим был новый город.

Впрочем, кормили их вотчины: везли в Санкт-Петербург по санной дороге и свежую убоину, и соленья, и ягоды, и грибы, и всякие фрукты со своих подмосковных огородов.

И всё не хватало, и всего недоставало, и приходилось приноравливаться к новым временам, новым ценам и новым веяниям.

Ездил Пётр по домам своих родичей, глядел, как устроились, ругал за нерасчётливость, грозил карой, но всем сказал, чтоб готовились к 20 февраля 1712 года — на этот день назначил он официальное венчание с Екатериной.

Каких только слов за спиной не слышалось в адрес портомойки, захватившей сердце и душу царя, да в глаза не осмеливался никто и звука произнести.

И лишь два-три родича были за этот брак. Любимая сестра Наталья Алексеевна давно узнала ласковую, привязчивую и простую натуру Екатерины, благословила Петра на этот брак, от всех других родственников отговариваясь тем, как берегла Екатерина здоровье её брата, как стерегла его покой, как умела лаской и заботой скрасить его трудные будни. За то и любил Пётр Наталью Алексеевну, за то и дарил ей новые деревеньки, золото и драгоценности.

Венчание действительно состоялось 20 февраля 1712 года. Ни в какое сравнение свадебный обед не шёл со свадьбой Алексея!

Только самые близкие и царская семья были в небольшой часовне, стоящей на подворье светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова.

У самого Петра после Прутского похода не было денег, казна пустовала, свадьба Алексея поглотила слишком много средств — не след было Петру скопидомствовать, коли попадался на пути драгоценный союзник.

А уж тут просил князя взять все расходы по его скромной свадьбе на себя: знал, что обогатил и озолотил Данилыча, так пусть и он потратится на царскую свадьбу.

Александр Данилович принёс было Петру намётки: как развернуть свадебный пир, какие фейерверки устроить да какие павильоны выстроить — не то в стиле гротов, не то в стиле турских владений, да укротил царь своего любимца: приготовь, мол, только стол, чтобы было что испить да поесть, а все ухищрения оставь до крайней нужды — брак этот второй, так и нужно знать меру во всём...

Лишь Екатерине Пётр ни в чём не отказал: дочери её, Анна и Елизавета, пяти и трёх лет, стали фрейлинами царского двора и несли за нею парадный хвост-шлейф в часовне. Самой Екатерине Пётр разрешил завести собственный двор, снарядить штат придворных дам и кавалеров, чтобы не стыдно было иностранцев принимать и чтобы давать пример русским ленивым и неповоротливым женщинам в модах и нарядах.

Скромная церемония венчания с Петром вызвала у Екатерины горькую усмешку: много лет шла она по тернистому пути любовницы-сподвижницы и желала видеть своё торжество пышным и великолепным.

Но ничего не сказала Петру, только затаила в душе обиду. Екатерина и сама считала, что это она спасла Петра в неудачном Прутском походе, пожертвовав всеми своими драгоценностями, да и одним своим присутствием ободряла как самого Петра, так и войска, бывшие при нём.

Втайне вспоминала она, как объезжала ряды солдат, приказывая от своего имени выдавать им и водку для поднятия духа, и деньги от себя лично. Никогда не вспоминала она об этом вслух, но тешила себя надеждой, что и царь не забудет об этой её деятельности.

Пётр и не забывал, одарял Екатерину и новыми драгоценностями взамен утраченных, и новыми вотчинами и землями, особенно же ласковым и любовным отношением к ней.

Только теперь, устроившись в семье, обрёл он наконец семейный уют и лад. Екатерина всегда подстраивалась под вкусы Петра, ввела в дом непринуждённую и непритязательную обстановку, даже парадные обеды старалась сделать возможно более неприхотливыми и нецеремонными.

К столу всегда приходило за Петром множество его советников, министров, приглашал он и самый разнообразный простой люд.

Но, усаживаясь за длинный стол в большой трапезной, всякий раз говорил сопровождавшим его:

— Садитесь там, где место найдёте, а коли не достанется, ходите к жёнам обедать.

Скромные, незатейливые блюда подавал через особое окошко камердинер, разносил их ещё один слуга — Пётр не терпел лишних людей, считал, что они не только шпионят, но ещё и перевирают все слова, сказанные при обедах.

На всех трапезах непременно присутствовали дочери Екатерины, Анна и Елизавета, и, пожалуй, лишь во время этих трапез Пётр и имел возможность справляться об их успехах, целовать милые личики девочек, любоваться их роскошными платьицами.

Екатерина старалась приучить мужа к детям, постоянно расхваливала их умные головки, их успехи в ученье, танцах и музыке.

Но едва Пётр вставал из-за стола, дремал несколько минут на жёстком походном ложе в кабинете, как другие мысли и другие заботы одолевали его...

Всё ещё тянулось дело Прутского похода.

Османы все ждали, когда будут выполнены условия заключённого между визирем и Шереметевым соглашения о срытии Азова, уничтожении гарнизона в Таганроге и разрушении Каменного Затона.

Заложники обнадёживали султана, что царь Пётр своё слово держит крепко, что Азов уже срыт, что крепость уже передана или вот-вот будет передана туркам. А в письмах своих обрисовывали своё отчаянное положение:

«Коли же договор не будет выполнен, то извольте ведать, что мы от них нарочно на погубление войску отданы будем... Ежедневно ожидаем себе погибели, ежели от Азова ведомость придёт, что не отдадут. Чаем, что ещё с мучением будут нас принуждать писать об Азове к адмиралу... Извольте приказать быть, конечно, и в осторожности от турок, и от нас не извольте надеяться на весть, ибо обретаемся в тесноте и способа никакого не имеем ясно писати... Рассудите, что мы в их руках, что можем чинити?»

Впрочем, заложники готовы были и пожертвовать жизнью, если то будет надобно для интересов государства, даже в тайных весточках советовали не отдавать Азова, а письмам их не верить, поскольку писаны по принуждению.

Но Пётр уже понимал, что Чёрное море для него потеряно, оставил мечты вывести свой флот на юг и потому все свои усилия сосредоточил на северном фронте войны.

Да, война всё ещё продолжалась, хоть и сидел Карл XII в Бендерах, хоть и пытались выкурить его османы, принудить уехать из турецких пределов.

Безрассудный король то и дело грозил османам, что только мёртвым уедет он отсюда, а позора от этого будет для Турции по всему миру.

И турки то ласкали короля, то прекращали давать ему продовольствие и деньги, то снова становились приветливы к нему.

Но наконец и эта язва была вылечена: после жаркого и короткого боя короля выдворили из турецких пределов.

Слухов после этого странного сражения хозяев со своим гостем оказалось немало — посмеивались в Европе, что и нос отстрелили королю, и четыре пальца на правой руке отрубили да и ухо снесли.

Но это были лишь слухи — Карл получил самые лёгкие ранения и во главе почётной стражи проехал через Польшу в свои пределы...

И снова был неспокоен Пётр: как бы не восстановил он Станислава Лещинского на польском троне, как бы не возобновил союз с датским королём — и потому послал войска в Померанию, наводнил солдатами Польшу, искал союза с северными соседями.

Война поглощала все его силы и средства...

Но в четырнадцатом году наконец был ратифицирован договор с османами, заложники отпущены на свободу — Шафиров, сын Шереметева, Толстой выехали на родину.

Однако Михаил Борисович Шереметев не добрался до России — умер в Киеве, и это известие настолько подкосило старого фельдмаршала, что он стал проситься у Петра в отставку, решил схорониться в Киево-Печерской лавре.

Заменить Шереметева было некем, и Пётр придумал свой план удержать старика на его посту — сосватал за него Анну Петровну Салтыкову.

Эта удивительная красавица была на тридцать четыре года моложе фельдмаршала — первым браком она сочеталась со Львом Кирилловичем Нарышкиным, дядей Петра.

Но муж умер давным-давно, и Пётр рассудил, что молодая жена придаст старику сил и мужества ещё служить и служить государю и отечеству.

Скрепя сердце согласился старый фельдмаршал на этот странный брак и через год уже имел нового сына от молодой жены.

Правда, Пётр ядовито намекал Шереметеву, от кого появился этот отпрыск:

«При сем поздравляем Вас с новорождённым Вашим сыном, которому по прошению Вашему даём чин фендрика[22]. Пишешь, Ваша милость, что оный младенец родился без Вас и не ведаете, где, а того не пишете, где и от кого зачался».

Не пощадил седин старика царь, но Борис Петрович оскорблённо ответил, что по всем меркам и по исчислению месяцев родился тот младенец от него.

Много детей принесла Анна Петровна своему старому мужу, и всех их признал Борис Петрович своими...

Екатерина лишь посмеивалась, когда получала известие об очередном отпрыске Шереметева: даже она не верила, что шестидесятилетний Борис Петрович способен наплодить кучу детей.

Сокрушалась только, что у неё самой до сих пор нет отпрыска мужеского полу — тогда, втайне даже от Петра, мечтала, что может царь передать корону её сыну.

Девки девками, им замуж идти, пусть и по иностранным дворам будут пристроены, а вот сын...

Но пока не было и разговоров об этом.

Был законный наследник престола, царевич Алексей, и у него уже пошло потомство: родилась от Шарлотты Наталья, а ещё через год появился Пётр...

Косилась Екатерина на внуков по мужу, то и дело, легко улыбаясь, говорила, как некрасивы да неугодливы дети Алексея, но всё ещё не могла посеять в голове Петра мысль о перемене наследника.

А в голове самой Екатерины уже роились эти мысли: да, теперь она жёнка царская, теперь у неё и свой штат придворных, среди которых особливо выделялся молодой, беспечный, ловкий и пронырливый пригожий камергер Вильям Монс, есть и своё жилище — царская женская половина, да и дочек признал Пётр законными, удочерил их. Но всё равно неотступно грызла её мысль, что вряд ли удастся дочек хорошо пристроить: до сих пор помнили в Европе, что родились незаконнорождёнными, да и самое её положение всё ещё не закреплено так, как ей хотелось бы.

Не надета ещё на голову царская корона, пока что она всего лишь законная жена, милостивая к солдатам, к бесчисленным просителям, ласковая со всей многочисленной роднёй Петра.

Как говорят, аппетит приходит во время еды, и чем дальше смотрела Екатерина в будущее, тем больше разгоралась в ней и жажда власти, и жажда сверкающей короны, и жажда оставить на царском троне своё потомство.

Кто бы мог подумать, иногда усмехалась она своим тайным, хранимым от всех мыслям, что прислужница, служанка, портомойка станет царской женой, царицей, будет блистать нарядами и драгоценностями, но грызло и грызло её всё ещё неудовлетворённое тщеславие.

Никогда, ни единым словом не выдала она Петру своих мыслей, угождала ему, потрафляла, становилась незаменимой и необходимой.

Но глядела со стороны на мужа, и нередко гримаса отвращения перекашивала её полное, круглое лицо, со вздёрнутым носиком и яркими свежими губами.

Всего-то сорок с небольшим Петру, а голова трясётся чуть ли не с двадцати лет, то и дело судорога сводит плечо и шею, и тогда резко косится на сторону его круглое лицо с небольшими усиками и мягким подбородком.

Слов нет, великан, роста такого, что, поди, во всём государстве не сыщешь, а как начнёт трепать его болячка, так страшнее и не сыскать.

Да и в постели стал остывать её муженёк, привык к обычным ласкам, и приходилось изобретать всякие способы и манеры, чтобы возбудить в нём похоть, страсть...

Сама-то Екатерина всё ещё считала себя молодой и неотразимой — ей непрестанно говорили о том придворные льстецы, и хоть не всегда верила словам, да всё гордилась своей неувядающей молодостью — сильна, вынослива, крепка, — и даже Пётр, возвращаясь после очередной встречи с очередной метреской, говорил ей:

— Хороша девка, телеса крепкие, а всё не то. Ты, Катенька, всё равно лучше всех...

Потому и не ревновала, никогда ни словом не заикнулась о многочисленных его изменах — относилась к ним так, как и следовало относиться рабыне и портомойке, не претендовала на суровую и непреклонную верность, потому как и за собой знала, что минута иногда дороже целых годов.

Теперь она оставалась полновластной хозяйкой в Санкт-Петербурге, её слова добивались, её слушали самые главные чины города, но она неохотно вмешивалась во все государственные дела.

Её они не интересовали, зато она часто проводила время на дворцовой кухне, пробовала кушанья, приготовляемые целым штатом поваров и поварят, кухарок и помощниц, облизывала ложки, которыми наливали взбитые сливки и кремы на пухлые коржи и торты, и толстела от пышных пирожных...

Пётр опять ускакал в Европу: Северная война всё ещё продолжалась, несмотря на Полтаву, Станилешты, договор с Турцией.

Он повсюду искал союзников, давнее и застарелое соперничество с Карлом XII не давало ему покоя, да и пока был жив Карлус, пока шведская армия всё ещё могла собрать под свои знамёна драбантов[23] и волонтёров, он знал, что его любимому парадизу будет грозить опасность.

Датский король, переметнувшийся было на сторону Карла, опять склонился к военной силе Петра, и потому царь возложил на него всё управление своими войсками в Померании, надеясь, что королю удастся отвоевать захваченные Карлом области Прибалтики.

Но датский король не спешил вступать в управление, вялость и медлительность его вызывали у Петра раздражение и негодование, но никакие письма и просьбы не действовали.

Тогда Пётр решил открыть боевые операции в Финляндии.

Эта северная провинция Швеции казалась царю очень важной и ценной для Карла: отсюда ввозили в метрополию дрова, скот, кожи, мясо, руды, снабжали вельмож провизией и припасами.

Отними у Швеции Финляндию — прекратится доступ к дешёвому сырью, продовольствию, и Пётр деятельно принялся за новую военную операцию.

Он и на этот раз решил сам возглавить солдат и матросов, взять под свою команду все морские силы, хоть и назначил командующим графа Апраксина, адмирала и опытного военачальника.

Едва только зелёный дымок окутал деревья, а на непросохших ещё проталинах появились первые зелёные острия проклюнувшейся травы, как в незамерзающее Балтийское море Пётр вывел весь свой галерный флот.

С умилением смотрел он на белые крылья парусов, на равномерные взмахи вёсел и бесшумно скользящие по серой воде суда, размышлял о том, как расставить пушечные корабли, как подобрать мелкие судёнышки, чтобы уж навсегда покончить с владычеством Швеции на море.

Он сам шёл впереди своего флота, и хоть генерал-адмирал граф Апраксин подавал команды, но без слова Петра, без его указа и приказа не было сделано ни одного выстрела в этой морской войне.

Пятьдесят больших весельных ботов, шестьдесят хорошо оснащённых карбасов да больше девяноста крупных галер покрывали всю поверхность финских шхер и фьордов, маневрировали и оборачивались пушечными бортами к береговым укреплениям шведов.

Шестнадцать тысяч солдат следовали за своим адмиралом, и Пётр крепко надеялся на их слаженность и выучку.

Две недели ушло на то, чтобы подойти к Гельсингфорсу, одной из главных крепостей шведов в Финляндии.

Пётр велел солдатам высаживаться и брать город.

Он сам расположил пушки, сам позаботился о том, чтобы хватало припаса, чтобы ядра были хорошо начинены порохом и легко взрывались.

И нелегко было тому, кто подмочил порох или оставил пушки без запалов, — словно детища свои берёг и осматривал царь. И часто ему приходилось браться за свою знаменитую дубинку: как и во все времена, поставщики старались выгадать на любой мелочи: то на негодном сукне для обмундирования, то на сыром порохе, то на неровных, бракованных ядрах.

Однако крепость была взята почти без сопротивления. Пушки метали ядра так кучно, взрывы следовали один за другим в самом центре крепости, пожары и разрушения приводили шведских генералов в отчаяние.

Посовещавшись, генералы решили сдать город, а предварительно сжечь его. Армия ушла из крепости, пожары довершили дело, начатое бомбардировкой Петра.

Только один день потребовался русским, чтобы занять этот важный стратегический пункт.

На этом Пётр не остановился. Наведя порядок в городе, потушив пожары и даровав свободу оставшимся жителям, Пётр приказал следовать далее.

На пути лежал ещё один город — Або, тоже один из важнейших пунктов снабжения шведской армии и самой метрополии.

Крепость сдалась на милость победителя, едва лишь Пётр расставил свои пушки и начал методично обстреливать город...

Осталась впереди ещё армия шведского генерала Армфельда, но царь посчитал, что теперь с ней справится и один Апраксин, без его подсказки и без его присутствия.

Граф действительно справился: извещая царя о победе над генералом Армфельдом, Апраксин рассказывал, как удалось ему перехитрить шведского генерала, как смело действовали матросы и солдаты.

Пётр велел палить из пушек в Петербурге в знак этой большой победы.

Теперь Пётр мог торжествовать: вся Финляндия оказалась в руках русских, и с этой стороны царь уже мог не опасаться и нападения на любимый парадиз, и подвоза продовольствия для всё ещё сильной шведской армии.

Но едва закончились торжества по случаю победы над Армфельдом, как Пётр уже опять был в пути — не сиделось ему на одном месте, да и война всечасно требовала его указки и присутствия.

   — Поберёг бы себя, государь, — ласково говорила Петру Екатерина, подавая ему через стол блюдо с густым говяжьим студнем, — простынешь, некому позаботиться о тебе в походе, я уж не та, да и тяжела опять, не могу сопроводить тебя в морской галере.

Пётр лишь смеялся.

   — Я двужильный, эка вымахал, — хохотал он, взмахивая ложкой, которой отворачивал огромные куски студня, отправляя их в широко разинутый рот, — недоставало мне только сидеть сиднем у бабской юбки...

   — Прежде ты так со мной не говаривал, — скромно потупив глаза, замечала Екатерина.

   — Прежде ты была невенчанная, а теперь жёнка законная, могу тебе и кулак показать, и слово любое молвить...

Маленькие девочки, сидевшие за столом, веселились.

   — Покажи, покажи, — закричала самая бойкая на язык, Елизавета, — какой у тебя кулак, батюшка!

Он молча поднял свой пудовый кулачище, потряс им перед всем столом.

   — Потому и употребляю его только на мужских рожах, — пошутил Пётр.

   — А ручки у тебя нежные, — возмутилась Елизавета.

   — Ах ты, егоза-шалунья, — потянулся Пётр к дочери, чтобы потрепать её по светловолосой головёнке, но задел студень, и его скользкая масса потянулась за рукавом.

Екатерина вскочила со своего места, подскочила к мужу и тут же обтёрла рукав салфеткой.

Тёмное пятно осталось на красно-зелёной ткани мундира.

Пётр даже не обратил внимания на свою оплошность — пятно и пятно, так с пятном и поехал на верфь, в адмиралтейство, где уже готовились спускать на воду новый большой корабль.

И сколько ни приставала к нему Екатерина, чтобы сменил кафтан, надел другой, без пятна, не послушался её царь.

   — Кому надо оно, тот пусть разглядывает, — смеялся он, — а мне всё равно. Главное, такой кораблище спускаем, заготовили бутылки шампанского, чтобы разбить о борт, пусть летает, как ласточка белокрылая, по морям и океанам. Вот это моё, вот это моя печаль и моя радость.

Из-за стола на этот раз поднялись скоро: Петру не терпелось увидеть у причалов, на воде, одетые рёбра нового судна, его просмолённые борта, сверкающие медью, начищенные якоря.

Он умчался раньше. Царская семья только-только начинала садиться в кареты, а он уже был в доке, где стоял среди стружек, на масленых полозьях, новый большой корабль.

Пётр ещё раз оглядел своё детище — сколько же труда вложено в него, сколько же радости и печали доставило оно одним своим присутствием!

Словно муравейник кипел у подножия вознёсшегося на высоту судна!

Корабелы, плотники, парусники — все смотрели на него, на этот крутобокий, с резкими обводами бортов корабль, с черневшими у клюзов[24] якорями, подобранными парусами, уже готовыми развернуться при лихом ветре.

Пётр стоял на палубе, оглядывая сверху всю эту кипящую толпу, готовую взорваться русским «ура» или введённым Петром заграничным словечком «виват».

Пётр махнул рукой, и по его знаку словно бы замерла вся эта разноцветная толпа.

Стало тихо и торжественно.

Пётр ещё раз оглядел сборище самых важных и почётных вельмож и знатных людей государства, оглядел и работный люд, так и замерший кто с топором на плече, готовясь выбить клинья из-под киля корабля, кто с верёвками и плетёными циновками, приготавливаясь устилать путь корабля, если не пойдёт в воду, кто и просто так стоящий, закончивший свой труд на отделке...

Осмотрел эту разношёрстную толпу Пётр и громко, весело крикнул:

— Что, братцы, смотрите? Видите махину эту, красавца этого? Никому из нас, братцы, и во сне не снилось лет тридцать тому назад, что мы будем здесь плотничать, воздвигнем, построим город, доживём до того, что увидим и русских храбрых солдат, и матросов, и множество своих сынов, воротившихся из чужих краёв смышлёными, достигнем и того, что и меня и вас станут уважать чужие государи.

Горло у него перехватило, он закашлялся на секунду, потом его покрасневшее лицо снова засияло гордостью и радостью:

— Будем надеяться, что, может быть, на нашем ещё веку мы вознесём русское имя на высшую степень славы!

Загромыхали пушки, и в их громе потонули многократные слившиеся крики, прославляющие государя и Россию...

Со своего места, отведённого подальше от стапелей, видела Екатерина сияющее, вдохновенное лицо Петра.

Словно это и не муж её, а статный рослый прекрасный господин и этой толпы, и всей необъятной России.

Что-то вроде восторга затронуло и её душу, теперь и Пётр не казался ей больным, и не замечала она, как дрожит бесконечно его голова.

Она чувствовала лишь, что по одному его знаку эта толпа может сделать всё, что только он захочет, припасть к его ногам и целовать его стоптанные башмаки с узенькими серебряными пряжками, лобызать края его поношенного камзола.

Пётр не любил этих припаданий на колени, не позволял лобызать края своей одежды или свои пыльные башмаки, но она понимала, для всей этой толпы он был как кумир, как идол, и к нему будут и будут припадать если не телом, то душой.

Царь размахнулся, и бутылка с шампанским полетела в сторону бушприта — осколки разлетелись в толпе, вино брызнуло на борта, окропив их, и взмахом руки Пётр повелел кораблю сойти вниз, на серую воду широкой Невы.

Застучали топоры, выбивая клинья из-под киля корабля, судно слегка вздрогнуло, словно живое существо, ждущее встречи с родной стихией, затем мягко, слегка покачиваясь и сотрясаясь всей своей громадой, медленно поплыло к воде.

Фонтаны брызг окатили лицо, камзол и кафтан Петра, и он бесконечно радовался этим фонтанам и подставлял руки под живительные струи.

Корабль закачался на воде, будто примериваясь к глубине и размаху своего дома, потом выровнялся и замер на серой воде, припав грудью к потоку невской струи.

И опять кричал Пётр какие-то слова, но уже не было его слышно с палубы, потому что гремели пушки, и многократное «ура» и было ответом на благополучное погружение корабля в воды реки.

Снова торжества и бесконечные пиры, но не в своём доме, а во дворце князя Меншикова: Пётр всегда отговаривался тем, что Меншиков живёт роскошнее, чем он, царь, и потому толпы гостей неизменно приводил к столу своего друга — знал, что умел и любил запускать руку в казённый карман друг его Алексашка, но, поколотив его, неизменно прощал.

И вновь, почувствовав рядом терпкий запах мужа, Екатерина вспоминала, как стоял он на мостике корабля, как взмахивал рукой, начиная спуск судна на воду, и только это помогало ей пересиливать своё недовольство его запахом крепкого табака, и винного зелья, и застоявшегося пота.

«Как из конюшни тянет», — думала она и старалась возможно чаще отправлять его в здоровую русскую баню. Но и после парной, отмытый и надушенный, Пётр уже не вызывал в ней прежних чувств — радостного ожидания постельного свидания, крепких поцелуев и душевных слов.

«Разлюбила, что ли?» — растерянно спрашивала она себя.

Но ещё два-три случая торжеств, где она видела Петра на высоте его величия, — и проходило её чувство недовольства и досады.

А Пётр снова был в бегах — ехал в Ревель закладывать здесь большую верфь для строительства кораблей, расширять гавань, делая её удобной для иностранных судов и больших торговых караванов...

Генерал-адмирала Апраксина Пётр отправил к Або вместе с галерным флотом, потому что всё-таки опасался новой атаки со стороны шведов.

И не ошибся. В панике и растерянности Апраксин послал к Петру срочного курьера: шведский флот подошёл к мысу Гангут и остановился в опасной близости от русских судов.

Пётр не стал отвечать Апраксину, что делать да как, — просто сел на флагманское судно, вывел весь флот из Петербурга и помчался к генерал-адмиралу.

Эскадра шведов действительно стояла у Твереминдской гавани, где укрывались русские корабли.

Полдня и полночи бороздил Пётр на своём флагманском корабле все окрестности гавани, оценивая диспозицию и считая вражеские корабли.

Их было много — шестнадцать двадцативосьмипушечных кораблей, двадцать судов поменьше тоже с пушками на борту.

Русская эскадра оказалась запертой в гавани: проход был таким узким, что, выходи эскадра по одному кораблю — а иначе было нельзя разминуться, — шведы перебили и перетопили бы весь флот поодиночке.

У Петра было всего шестнадцать линейных кораблей, правда, ещё более мелких насчитывалось до ста восьмидесяти, но вооружение и размеры не шли ни в какое сравнение со шведскими.

Апраксин хватался за голову — он уже видел весь флот разбитым и сожжённым и горевал лишь о том, что ему не сносить головы своей из-за гнева царского: никто не боялся так плена или погибели, как ярости Петра, — глаза царя в это время почти выкатывались из орбит, лицо перекашивалось и судорожно подёргивалось, а руки могли вытворить всё, что угодно, — в гневе Пётр себя не помнил.

Но на этот раз он вёл себя так спокойно, словно и не было здесь ничего особенного, словно и не висел весь флот на волоске от гибели.

Сидя за картой в каюте флагманского судна, Пётр напряжённо размышлял, как спасти ситуацию, как обратить поражение в победу.

Да, шведы уже думали, что русский царь попал в безвыходную ситуацию: флот заперт в узкой горловине гавани, выхода из неё нет, и весь он может вполне скоро быть добычей шведской эскадры.

Так, во всяком случае, мыслил командующий шведской эскадрой адмирал Эреншельд. Он уже потирал руки, представляя, как вся Европа будет трубить по поводу его морской победы.

Пётр придумал такой выход, о котором не смог бы догадаться никто из командующих двумя противными эскадрами — ни Апраксин, ни Эреншельд.

Узкий перешеек соединял мыс с материком, за перешейком расстилалась свободная поверхность моря, а в гавани были заперты все суда.

«Ночью надобно перетащить все гребные галеры волоком через перешеек», — решил Пётр: когда-то рассказывала ему о таком же Мария, дочь Дмитрия Кантемира, знавшая историю падения Константинополя с самого раннего детства.

И Пётр из глубин своей памяти вытащил этот эпизод и применил его к настоящему моменту, — ночью все гребные галеры волоком стали перетаскивать через перешеек...

Но лазутчики Эреншельда углядели это немыслимое дело.

На своём флагманском корабле «Элефант» Эреншельд отделился от своей эскадры и в сопровождении десяти лёгких галер подошёл к перешейку, намереваясь помешать переволоку.

И конечно, помешал бы и не удалось бы Петру совершить свою остроумную комбинацию, если бы, на его счастье, не стих ветер.

Он стих настолько, что можно было вывести из гавани тридцать пять галер и провести их под самым берегом и под боком у шведского флота, но так, чтобы пушечные выстрелы с него не доставали до галер.

Паруса шведских кораблей беспомощно повисли, ветра не было долго, как это требовалось русским кораблям, чтобы выйти из зоны обстрела шведами.

Галерные суда мчались быстро — гребцы только успевали опускать вёсла в воду, а парусники шведов не могли угнаться за ними: весь их расчёт строился на попутном, а может, и обратном ветре, который мог бы надуть паруса.

Они стояли, палили, а галеры Петра вышли из гавани и блокировали шведский «Элефант» с адмиралом Эреншельдом на борту.

Пётр благородно предложил Эреншельду сдаться — тот ответил гордым отказом.

Тогда Пётр решил идти на абордаж шведского корабля.

Генерал Вейде, сам Пётр, солдаты, матросы напали на «Элефант» со всех сторон. Полезли по лестницам, зацепившись крюками, их встречали выстрелами, убийственным огнём. Матросы падали, умирали, новые всё лезли и лезли.

Пётр лез вместе со всеми под страшным оружейным огнём.

Три часа длилась эта смертельная схватка.

В самый последний момент, когда шведский адмирал понял, что надеяться больше не на что, он приказал спустить для себя шлюпку и попытался спастись бегством.

Но его быстро окружили русские лодки, солдаты схватили шведского адмирала и привели его к Петру.

Так же расправились матросы и с другими одиннадцатью отделившимися от эскадры шведскими судами.

Все они были взяты на абордаж, шведы захвачены в плен и погружены на русские суда...

В пылу боя русские не заметили, как захватили и остров Аланд, расположенный всего-навсего в пятнадцати милях от столицы Швеции — Стокгольма.

Это страшное известие повергло шведскую столицу в ужас. Ещё немного — и русские возьмут столицу, а значит, перестанет существовать Швеция.

Началось лихорадочное возведение укреплений, оборонительных линий, а все придворные приготовились бежать из столицы вглубь страны.

Не пошёл Пётр на столицу Швеции, хотя в этот раз, после Гангута, мог бы спокойно завладеть Стокгольмом, и советники царя настаивали на том, чтобы продолжить так удачно начатую баталию.

Но Пётр сказал:

— Удача придёт или нет — неизвестно, флот же надобно сохранить, а шведские суда нам большая подмога. Потому пойдём в Або, переждём зиму, а там будет видно.

Не играл Пётр с удачей в прятки: один раз помогло ему Провидение, сам Бог словно бы остановил ветер, будет ли такая удача во второй раз — неясно, да и сам Карлус всё ещё был в Европе и собирал войска для новых сражений.

Как же палили пушки, как же торжествовал народ, встречая своего неугомонного царя после такой блестящей баталии!

Пётр рапортовал Сенату о своей победе при Гангуте, и Сенат ответил ему повышением в чине: Пётр Алексеевич Романов был пожалован в вице-адмиралы...

День не задался с самого утра. Сначала был долгий спор с камерарием — управителем дома, потом сбежал со спиртовки крепчайший кофе, который Мария всегда пила по утрам, затем куда-то пропала связка ключей, всегда либо лежащих на её прикроватном столике, либо звенящих на её широком поясе.

Мария поджимала яркие пунцовые губы, хмурила круглые брови, словно самой природой выведенные над яркими зелёными глазами тончайшими полукружиями, блеск в её глазах становился зловещим и яростным: во гневе княжна была несдержанна на язык, а то и на руку — это знали все в доме и потому прятались от её хмурого, как сегодня, взгляда: не дай бог не угодить молодой хозяйке.

Князь всё не выходил из своего кабинета, увлёкшись очередной порцией писанины, и оттого княжна носилась по дому, везде находя пыль, беспорядок и грозно отчитывая случайно попавшуюся на глаза прислугу.

Даже братья, для которых княжна всегда приберегала ласковое слово и одобрительное поглаживание по голове, усердно засели за учёбу под внимательным глазом русского учителя и стопу книг.

Что на неё нашло, княжна и сама не понимала, лишь смутно чувствовала, что в доме что-то происходит, а может быть, произойдёт, и этого она бессознательно боялась и подозревала, что ничего хорошего из будущего происшествия для неё не выйдет...

Она уже давно, года три назад, стала полновластной хозяйкой в доме отца, Дмитрия Кантемира. Только она и поддерживала ещё этикет, постепенно спадавший, как кожура гниющего ореха.

Лишь она ещё заставляла отца надевать все его знаки власти и достоинства, когда приходилось ему исполнять обязанности отца всех молдаван, вышедших в Россию вместе с ним.

Только она ещё следила за тем, чтобы неизменно соблюдались все правила, полагающиеся при встрече с господарем Молдавии, и строго взыскивала с тех, кто пренебрегал этими правилами.

Сам господарь постепенно понимал, что его маленькое владычество всё больше и больше мельчает, что из нескольких тысяч человек, выведенных им из пределов Молдавии, остаётся всё меньше и меньше — часть осела в Украине, часть ушла за кордон, в Польшу, чтобы быть поближе к родине, и лишь верные и неизменные слуги всё ещё были рядом, старались, как могли, облегчать жизнь господаря.

Всё чаще и чаще пропадал он за письменным столом, едва находя время на скудные трапезы, всё глубже и глубже уходил в область фантазий и мечтаний, которые выливались на бумагу мелким бисерным почерком...

С управителем имений, со слугами общалась только она, княжна Мария, затаившая горе под маской строгой взыскательности и неуправляемого порой гнева. И всего-то было ей шестнадцать лет, но она уже научилась скрывать свою сердечную боль, потому что видела, как её малейшее волнение и скорбь тут же передаются всем домашним.

А сколько боли и горя пришлось ей пережить за все эти годы, отметившие её взросление!

Лишь по ночам позволяла она себе поплакать в подушку, вспоминая последние дни матери, Кассандры, ставшей совсем слабой и беспомощной.

Но и на похоронах держалась Мария с достоинством и спокойствием — видела, как исходит слезами отец, как любопытно взирают на всё происходящее братья, как тает и тает, словно свечка от душевного жара, младшая сестра — Смарагда.

Совсем немного времени прошло с тех пор, как уложили в склепе Николо-Греческого монастыря Кассандру, а вслед ушла и Смарагда. И тут старалась Мария не проливать напрасно слёз — чересчур много хлопот легло на её ещё некрепкие плечи...

Перед самой своей смертью, прощаясь с детьми и мужем, Кассандра слабым, едва слышным голосом сказала Марии:

— На тебя оставляю я всю семью, будь опорой отцу, матерью — братьям, надеждой — сестре...

Не уберегла она Смарагду и по ночам грызла себя тем, что не выполнила наказа матери, не смогла примирить Смарагду с действительностью, самая лёгкая болезнь унесла её в могилу...

Строгой, требовательной и любящей старалась она быть для братьев — они росли сорванцами, словно видели, что отцу вовсе не до них, что он погрузился в пучину горя, и только письменные занятия вырывали его из этой бездны.

Он работал за столом, писал труды, которые могли бы стать делом всей его жизни, и горестно думал о том, что жизнь его кончена, что надежд на избавление родины от турок уже не осталось, потому что русским царём владели иные мысли и иные военные планы..

Полное и глубокое разочарование, печаль по жене, с которой так много связывало его, всё больше и больше проникали в его душу, и ему уже неинтересно было, как собирается оброк с имений, сколько денег получается с крестьян, каковы вообще его денежные дела.

Всё это оставил он на долю своих верных слуг и своей опоры — Марии...

Она и поддерживала ту налаженность, что заведена была ещё при матери: чистота в доме, строгость распорядка, непрестанная учёба братьев, взыскательность к слугам.

Это постоянное напряжение держало её в состоянии, далёком от излишних грёз и мечтаний.

И только иногда, словно бы сквозь розовый туман, видела она и зелёную лужайку в русском лагере под Станилештами, и парусинное полотно, брошенное под её красный далматик, и растянувшееся на траве большое и сильное тело русского царя, и его нахмуренные брови, и смешно шевелящиеся усики над полной верхней губой, и свой восторженный взгляд, устремлённый на кожаные, искусно сделанные фигуры шахмат. Она никак не могла забыть ни эту игру, ни быстрые беглые поцелуи Петра, вознёсшего её на руках к самому небу, ни его восторженный крик: «Виктория, виктория, виктория!»

Эту картинку она бережно хранила в памяти, никому не давала любоваться ею, со временем память несколько изменяла слова и жесты, но этот розовый флёр, покрывавший давнюю сцену, становился от времени всё менее и менее прозрачным, и сквозь него уже с трудом виделись и фигуры действующих в этой сцене лиц...

Она дорисовывала в своём воображении отдельные места, которые хотела бы сохранить и увидеть заново в этой сцене, но обрывала себя и глухо шептала сквозь зубы:

— Никогда больше я не увижу его, рыцаря из моей мечты...

Зацокали на подъездной аллее копыта лошадей, скрипнув, замерла перед резным крыльцом старенькая, вытертая временем карета, и Мария выскочила на крыльцо, словно чувствовала — что-то должно было произойти...

Человека, который тяжело вылезал из кареты, Мария признала сразу: полное лицо, бритый подбородок, пышное жабо вокруг старческой сморщенной шеи, быстрые руки, опёршиеся на руки слуг, — боже мой, да это же он, Пётр Андреевич Толстой, почти не изменившийся со времён её стамбульского житья, хоть и слегка постаревший и огрузневший.

Она кинулась к нему, забыв все правила этикета, налетела на его большое и расплывшееся тело, закинула руки на шею и стала целовать куда попало: в огрузший широкий нос, в бритый круглый подбородок, в высокий, всё ещё чистый и не сморщившийся лоб.

Пётр Андреевич смущённо принимал эти знаки любви и внимания, но не понимал, кто висит на его шее, кто так нежно и радостно встречает его, хоть и рад был такой не этикетной и сумбурной встрече.

Небольшой аккуратный парик сдвинулся на сторону, обнажив совершенно лысую круглую голову, кружевное пышное жабо смялось под бурным излиянием чувств, а шитые золотом отвороты кафтана, он словно это чувствовал, царапали смуглые тугие щёчки прелестной незнакомки, так весело и бурно встречавшей его, что сердце его затрепетало от давно забытых проблесков чувств.

Мария оторвалась от лица Толстого, взглянула на всю его семидесятилетнюю фигуру и сказала:

   — Да вы и не изменились, Пётр Андреич! Как же я вам рада! Как я счастлива видеть вас!

   — Кто вы, прекрасная незнакомка? — изящно поклонился Толстой, подвинув на место парик. — Вы так прелестны, что у меня нет слов, чтобы выразить вам своё восхищение такой красотой.

   — Пётр Андреич, — сразу потухла Мария, — да вы и не узнали меня, а раньше, бывало, носили на руках.

Она капризно надула свежие губки и теперь уже со всей тщательностью и старанием сделала модный реверанс по всем правилам.

Толстой прищурился. Как же мог он забыть такую девушку, кто она? Неужели старшая из дочерей Кантемира, неужели это Мария, превратившаяся в удивительную красавицу, весёлую, непосредственную, — его ли это крестница?

   — Да уж ты не Мария ли? — удивлённо проговорил он, изумлённый происшедшей в ней перемене.

Из голенастой девчонки, всё крутившейся возле них с князем, когда они играли в шахматы, из некрасивого подростка она превратилась в прекрасного лебедя, все её движения полны неизъяснимого изящества, свежие губы таят непонятное торжество, а прямой греческий нос напоминает о её высоком происхождении...

   — Увы, это я! — закричала Мария, не в силах удержаться от радости, что видит своего крестного. — Как же вы меня не узнали, неужели я стала такая некрасивая и страшная?

   — Не кокетничай, — оборвал её Толстой, — в такую красавицу вымахала, что признать трудно! Небось от женихов отбоя уж нет?

Мария поморщилась. Предложений и разговоров было много, да только она, пока не вырастит братьев, не определит их, не могла и помыслить о себе.

Вышел на крыльцо и Кантемир. Слуги уже доложили ему, что там, на крылечке, Мария целует какого-то незнакомого человека в золотом шитом кафтане и парике, старого, но ещё подвижного.

Встревоженно вгляделся он близорукими глазами в Толстого, сразу и не признал, но, когда увидел свежее стариковское чисто выбритое лицо, изумился:

   — Вот уж не ждал, не гадал, Пётр Андреич! Какими судьбами, как добрались из плена, как поживаете?

Словом, засыпал вопросами, не дожидаясь ответов, и повёл гостя в дом, радуясь этой неожиданной встрече, этому посещению.

Давненько не бывало в его доме людей знатных и весёлых, тех, которых он любил бы и уважал.

Княжеские хоромы не были слишком просторными, это был каменный дом старой московской застройки, но главная зала, в которой стоял княжеский высокий стул под бархатным бордовым балдахином и где Кантемир вершил суд и расправу над своими немногочисленными подданными, отличалась двусветным высоким пространством, роскошными бархатными гардинами, прекрасными, тонко выполненными картинами итальянских и венецианских мастеров, креслами в той же гамме цветов для знатных бояр Молдовы, имевших право сидеть в присутствии господаря.

Теперь, правда, этикет и церемониал уже не соблюдались так тщательно, как в первые годы выезда из Молдавии, да и не было Кассандры, старательно охранявшей все обычаи и малейшие особенности церемониала.

Но Дмитрий Константинович не повёл Толстого в эту парадную залу.

Лето украсило все деревья в саду, разнообразные цветы являли собой прекрасное зрелище, и потому князь приказал накрыть стол в саду, под зелёными кронами, чтобы на вольном воздухе распить чару отменного молдавского вина, которым всё ещё славился погреб молдавского князя.

Сбежалась вся семья Кантемира. Толпились сыновья, жадно разглядывая семидесятилетнего старца, которого они с трудом помнили, но знали, что знакомы ещё по Стамбулу.

   — В любой дом с пустыми руками не ходят, да ещё в первый раз, — смеялся Толстой, одаривая младших детей подарками, а Марии преподнёс тяжеленную шашечницу в клетку и заставил её раскрыть выточенные из слоновой кости толстые створки.

Она увидела такие искусно сделанные и изящно выточенные из слоновой кости фигуры, что забыла обо всём на свете.

   — Не кто иной, как сам государь Пётр Алексеевич выточил эти фигуры на своём токарном станке, — серьёзно и торжественно сказал Толстой, глядя, с какой любовью и бережностью разглядывает и оглаживает шахматные фигуры Мария.

Она с изумлением подняла на Петра Андреевича свои яркие зелёные глаза, и он увидел в них такое волнение, такую нежность и затаённый страх, что сам невольно поразился тому впечатлению, которое произвёл на неё подарок.

   — Неужели? — только и пробормотала Мария.

   — Да-да, он сам и велел тебе отдать, да и слова соответствующие сказать, что, дескать, не забыл Дилорам, что помнит о девчонке, однажды одержавшей над ним викторию...

С каким же страхом и изумлением оглаживала Мария все эти удивительные фигуры — они так тщательно были огранены, так старательно выпилены и отшлифованы, что она не могла прийти в себя от радости и внезапно вспыхнувшей любви.

   — Он помнит? — невольно навернулись на язык слова.

   — Наш государь ничего не забывает, — важно ответил Толстой и внимательно вгляделся в Марию.

Отсвет радости и влюблённости словно подсветил её всю изнутри — засияли её огромные зелёные глаза, вскинулись полукружия тёмных бровей, и румянец окрасил её обычно бледные смуглые щёки. Она была так хороша в это мгновение, что Толстой пожалел о том, что царь не видит её именно сейчас — уж он бы разобрал, где просто радость и благодарность, а где ещё и смутные воспоминания о былой детской любви.

А Сам князь разглядывал кальян, привезённый из Стамбула бывшим узником Семибашенного замка, — изящный мундштук, длинную серебряную трубку и прекрасный серебряный сосуд, через который проходит табачный дым.

Давно не было у него такого кальяна, и Кантемир с грустью и меланхоличным выражением лица вспоминал времена жизни в Стамбуле, мягкие низкие диваны своего дома-дворца, построенного по его указаниям в Константинополе, широкие окна, в которые вливалось так много света и воздуха, ковры, устилавшие пол, низкие навесы над окнами и тёмные резные шкафы, где умещалось всё их имущество.

Но ещё больше тосковал он по удивительным цветникам и вспоминал историю, связанную с цветами и Толстым, и вдруг все воспоминания заслонило лицо его милой Кассандры.

   — А Кассандры больше нет, — пробормотал он.

   — Удивительная была красавица, — в тон ему откликнулся Толстой, — жаль, что так быстро покинула этот свет, не увидела своих детей в возрасте...

Оба они поникли головами: Толстой вспомнил свою жену, тоже рано скончавшуюся и почти забытую им, а Кантемир погрузился в воспоминания о Кассандре, столько лет дарившей его теплом, заботой и любовью.

Они сидели под тенистой ажурной сетью зелёного тумана, попивали крепчайший кофе, страсть к которому не покинула Кантемира и здесь, в холодной России, покуривали кальян и беседовали о прошлом.

   — Расскажите, как провели вы все эти годы в Стамбуле, — внезапно разорвала тончайшую сеть их воспоминаний Мария.

Толстой словно проснулся, оторвался от своих мыслей и взглянул на Марию.

Всё-таки он должен был рассказать о том проклятии, которое перед смертью, перед тем, как ему отрубили голову, наложил на эту семью Балтаджи Мехмед-паша, великий визирь турецкого султана.

Но как об этом рассказать, чтобы не запугать их, чтобы не окутала их таинственная и страшная пелена этого проклятия?

   — Не верю я, — вдруг непоследовательно произнесла Мария, — что эти тончайшие фигуры выпилил сам государь.

При этом лицо её залилось такой краской, что Толстой опять изумлённо покосился на девушку.

   — Наш государь — работник на троне, — важно произнёс он и, сам смутившись такой своей важностью, просто продолжил: — Государь бывал во многих краях, не сидел сиднем на престоле, обучился всему, чему только возможно, ремёслам многим, и научил своих подданных...

   — Нигде, наверное, нет и не было такого государя, — прошептала Мария.

   — Да уж это вам не французский король, который только и знает, что упражняться в танцах и изящных комплиментах, и не турецкий султан, который находит неизъяснимое наслаждение в том, чтобы отрубать головы своим подданным направо и налево, — опять с важностью проговорил Толстой. — Да вот, уж перед самым заключением Адрианопольского мира призвали нас во дворец султана, нас — это пленников, сына фельдмаршала Шереметева, меня, как посла, и вице-канцлера Шафирова, — мы уж в плену томились почти три года...

Мария и Дмитрий Константинович во все глаза глядели на Толстого.

А тот замолчал, подыскивая слова, чтобы описать невообразимую обстановку во время казни Балтаджи...

Рассказать ли им, как важно и торжественно сидел у стены, скрестив ноги, султан в неизменном своём тюрбане с павлиньим пером, пристёгнутым золотым аграфом с огромным алмазом, как не двигались на своих подушках его вельможи и приближённые, которым разрешалось сидеть в присутствии султана, как застыли слуги, чернокожие и желтолицые, вытянувшись и неотрывно глядя на него, как поднял свою страшную секиру палач в чёрном балахоне и с чёрной маской на лице и тоже застыл...

Прямо посреди громадной залы, устланной дорогими персидскими коврами, стояла плаха — большая колода, отполированная, окружённая пространством мраморного пола, лишь дальше окаймлённого зелёным персидским ковром...

Как рассказать о них, русских, стоящих почти у самой плахи, о тех чувствах, что волновали их, знающих, что в любой момент, по мановению пальца султана, могут и их головы положить на эту отполированную плаху?

   — Странно, что султан позволил Балтаджи Мехмед-паше перед смертью сказать несколько слов, — задумчиво проговорил Толстой, — никогда, сколько я знаю, никому этого не позволялось... Но показалось султану или донесли ему, что подкуплен был Балтаджи русскими, потому и водили его по Стамбулу закованным в цепи и, словно собаку, тащили за цепь на шее...

Он опять запнулся, не зная, как облечь в слова проклятие Балтаджи.

   — Только уж сказал он последние слова перед султаном и обвинил молдавского господаря в измене, сказал, что лишь он своей изменой султану избавил русских от позора поражения...

Толстой ещё что-то прибавлял к словам Балтаджи и всё никак не мог добраться до главного...

Мария и Кантемир впились глазами в лицо старика, всё подбирающего слова для передачи своих впечатлений.

   — И проклял Балтаджи молдавского господаря за его измену османам, — продолжал Толстой.

   — Сколько было их, этих проклятий от турок, — усмехнулся Кантемир, — я не изменил своему народу, вместе с ним боролся я за освобождение от позорного турецкого рабства...

   — Зачем ты оправдываешься, отец, — тихо сказала Мария, — разве они могут понять твою боль и твои страдания за весь молдавский народ?

   — Балтаджи проклинал молдавского господаря, грозил, что род его за такую измену пресечётся и не останется на земле ни одного из его потомков... Но деяния его навсегда останутся в памяти людей, — наконец закончил Толстой самую трудную часть своей речи и облегчённо вздохнул.

Как мог, смягчил он проклятие визиря, как можно мягче передал его слова.

Но всё равно суть проклятия дошла до слушателей.

Кантемир же только усмехнулся: он знал цену этим проклятиям, не верил в них по своей образованности и несуеверности, лишь Мария изменилась вдруг в лице, словно острая боль пронзила её сердце.

Но она сдержалась, ничего не сказала.

   — Потом подошёл палач к Балтаджи, и визирь покорно положил свою голову на плаху. Взмахнул своим громадным топором палач, и отскочила голова великого визиря, но не туда, куда обычно падали головы казнённых, а на самый мягкий ворс большого персидского ковра — слишком уж силён был удар топора. И красная борода визиря окрасилась кровью, и лужа крови растекалась и растекалась под этой бородой, и казалось, что красная эта борода растёт и растёт и хочет дотянуться до самого султанского ложа...

Толстой опять передохнул, и слушатели его, потрясённые описанной Петром Андреевичем картиной, безмолвствовали.

   — Нас живо увели, — уже свободнее произнёс Толстой, — но позже кое-кто нам рассказал, что султан тоже срочно ушёл к себе, не желая видеть эту растущую красную бороду — то ли знак в этом увидел, то ли пожалел, что казнил умного и хорошего человека, заботящегося об интересах Османской империи...

Все молчали, и никому не приходило в голову произнести какие-нибудь обычные слова, чтобы стереть из памяти эту страшную картину казни.

   — Впрочем, — продолжил Толстой, — султан этим не ограничился, он казнил, и притом так жестоко и страшно, ещё одного — валашского князя Брынковяну...

   — Но ведь Брынковяну до конца оставался верен султану! — с изумлением воскликнул Кантемир. — Он же все припасы, которые вроде бы готовил для Петра, русского царя, передал туркам, заманивал в ловушку русских, сербов не пропустил нам в помощь — он всё сделал, как велел султан. За что же было его казнить?

Толстой помолчал, словно бы опять собирая в памяти все факты, которым был свидетель.

   — Нас уже там не было, — сказал он, — нас уже отпустили, потому как пришло известие, что Азов передан туркам и мир заключён. Но, как говорили мне свидетели этой казни, донос за доносом поступал султану на валашского князя — нашлись люди, которые будто бы знали тайные мысли Брынковяну: перед самой войной колебался он, на чью сторону встать — вот этого и не простил ему султан.

События многолетней давности вновь вставали перед Кантемиром, и он опять и опять убеждал себя, что поступил правильно, что он всё сделал для своего народа...

   — Шестерых его сыновей и его самого привезли в султанский дворец. Брынковяну стоял на коленях перед султаном и смотрел, как отрубали головы его сыновьям. Говорят, что его чёрная шевелюра мгновенно покрылась белым инеем, когда отскочила голова его первого, старшего сына, и уже потом медленно седела на глазах... Шестерых сыновей казнил султан, а затем отрубил палач голову и самому Брынковяну. Это ли не мученическая смерть?

Толстой замолчал, и все за столом долго сидели в безмолвии, потрясённые страшной картиной этих событий, уже прочно отложившихся в памяти.

Как и всегда водилось в застолье, разговор переключился на политику.

Пётр Андреевич рассказывал все свежие новости, от которых далёк был Кантемир и о которых хорошо знал он сам, служа по-прежнему в Посольском приказе, Посольской канцелярии, которую не минула ни одна бумага государственного значения.

И прежде всего рассказал Пётр Андреевич, какова была дальнейшая судьба шведского короля Карла XII.

Русскому царю всё-таки удалось добиться от Порты высылки короля из турецких пределов, да и турки сами устали от присутствия капризного, непостоянного и плетущего интриги короля.

Он инкогнито вынужден был проехать через всю Польшу и явился в город Штральзунд, который уже осаждали союзники — к Петру примкнули Ганновер и Бранденбург.

Карл воодушевлял защитников, с пеной у рта утверждал, что город не может быть взят русской или, хуже того, союзнической армией, хотя в стане воинов было больше солдат из России, чем из Бранденбурга и Ганновера, вместе взятых.

Однако все хвастливые слова Карла оказались лишь пустой болтовнёй — город был взят, и Карлу опять пришлось бежать.

А когда был взят и Висмар, последний оплот шведского короля в Германии, Карл и вовсе приуныл: приходилось возвращаться в Швецию побеждённым, поднявшим руки...

Но союзники, как известно, никогда не бывают чересчур верными — в союзническом стане начались несогласия.

И Бранденбургу, и Ганноверу, маленьким немецким княжествам, сильно не нравилось всё усиливавшееся влияние русского царя.

А уж когда он выдал замуж свою вторую племянницу, Екатерину, дочку брата Ивана, за герцога Мекленбургского, тут и вовсе начались настоящие распри. Дело дошло до того, что союзники не впустили русские войска в Висмар...

Пётр предполагал осуществить морскую экспедицию в Швецию, высадить туда десант союзных войск, захватить часть территории и вынудить шведского короля к миру. Но союзники так долго и подозрительно спорили и упирались, что высадка расстроилась.

С этой минуты Пётр решил действовать самостоятельно...

Всё это Толстой излагал с лёгкой усмешкой, которая никогда не сходила с его уст.

Он словно бы просто рассказывал, но в этой его усмешке было всё: и презрение к низменным интересам мелких германских князьков, их нежеланию допустить Россию до возвышения, и осуждение Петра, всё ещё никак не решавшегося освободиться от тягостной опеки этих князьков.

Вместе с тем сообщил Толстой и новость: на пути в Европу, которую Пётр собирался объехать, чтобы снова и снова навести мосты между могущественными державами, заполучить более деятельных и дружественных союзников, хотел он заскочить в Москву на несколько дней, проведать старую московскую знать, узнать, как ленивая Москва выполняет его многочисленные указы.

А в Европу Пётр намеревался ехать ещё и потому, что уже шли переговоры о свадьбе его младшей дочери, Елизаветы, с французским королём Людовиком XV.

Ах, как лелеял Пётр эту мечту — дочку свою выдать за короля французского, чтобы получить и с этой стороны подкрепление и опору!

— Только вряд ли француз захочет иметь дело с нашей принцессой, — рассудительно заметил Толстой, — нос воротят они, французы, от нашей царицы, бывшей прачки, да и от незаконнорождённой Елизаветы, хоть она и красива, и умна, и ослепительна. Но подгадила её родословная: в Европе и слышать не хотят о незаконнорождённых невестах...

Во всей рассказах Толстого Кантемир уловил только одно: слишком занят русский царь войной на севере, слишком уж страдает он за битву со Швецией, и теперь уже не надо ждать, чтобы повернулся Пётр лицом к югу, к Чёрному морю, встал за освобождение Молдавии и всех Балкан от османского ига.

Печаль отразилась в его больших ясных глазах, веки приспустились над ними, и две морщины, глубокие и резкие, прорезали его высокий лоб.

Нет, не будет воевать царь за его страну — что ему какая-то крохотная Молдавия, когда её владетель, господарь молдавский, живёт в России в довольстве, богатстве, даже в роскоши...

Эти чёрные думы мешали Дмитрию высказать Петру Андреевичу все свои заботы — а хотелось ему поведать, что уже многое написал, ещё более задумал, что работа ждёт его с утра до позднего вечера, и не бывает для него лишнего, свободного от труда времени, что даже все домашние заботы переложил он на свою старшую дочь, и она, хранительница его очага, исправно и добросовестно несёт это бремя...

Но Пётр Андреевич и сам видел, что хозяйкой в доме стала Мария: ей на ухо шептали что-то слуги, и она властно распоряжалась, к ней подходил управитель имениями и всем домашним хозяйством, разодетый в шёлковую ливрею домоправитель и тоже о чём-то шептались с ней.

Долго не кончалась беседа за круглым обильным столом в саду Кантемира.

Вот уже и небо притухло, и первые неяркие звёздочки появились на тёмно-синем пологе небосвода, вот уже слуги внесли и факелы, и лампы, и закружилось вокруг огня несметное множество мошек и бабочек, мотыльков и комаров, и Мария несмело предложила отцу и его гостю пройти в дом, на мягкие диваны и кресла, в обширные и роскошные покои.

   — Да ведь я так и не видел твоего дома, князь, — спохватился Толстой.

   — Увидишь, Пётр Андреич, завтра, ты ж ведь ночуешь у нас.

   — А и то, — просто согласился Толстой, — где ни спать, только бы не спать. Стариковский сон такой лёгкий: припал к подушке на полчаса-час — вот уж и сна ни в одном глазу.

   — Мы и в новые шахматы поиграем, — предложил Кантемир, — так давно не сражался я с хорошим противником...

   — А что, не с кем разве играть? — удивился Толстой.

Он прекрасно помнил, как интересно и весело играла в шахматы Мария ещё в Стамбуле.

   — Дочке всё некогда, у неё хозяйских дел невпроворот, — смутился князь, — да и мне, признаться, не хочется ни с кем перекинуться партией: слишком уж много невзгод навалилось...

Но он прикусил язык: не стоит показывать Петру Андреевичу, что смутен он и невесел, что грызёт его тоска по прошлому, и хоть и некогда ему даже вздохнуть — всё время уходит на писанину, — а всё же не хватает живого, настоящего дела...

И это подметил Толстой.

Семисвечные канделябры ярко освещали покои Кантемира, когда они с Толстым уселись за маленький круглый столик в мягкие и широкие кресла.

Рядом, на другом столике, поставлены были кальян, кофе и сладкая вода, припорошённая лепестками розы.

   — Обновим, князь, шахматы русского царя, — засмеялся Толстой, присаживаясь к столику.

Мария, которая держала свечу, сопровождая их через анфиладу комнат, чуть не упала: она вдруг возревновала, что не она первая станет играть в Петровы шахматы, не она первая будет переставлять их с места на место, держать в пальцах и любовно оглаживать.

   — А вот это если разрешит хозяйка шахмат, — засмеялся и Кантемир.

   — Только с условием, что первой буду играть я, — сурово, даже несколько отстранённо сказала Мария.

Толстой искоса взглянул на Кантемира, и тот поспешно ответил:

   — Конечно, конечно, коли не возражает гость, что придётся играть с девицей...

   — Девица-то девица, а ума — палата, — бормотнул про себя Толстой, — только уж не обессудьте, всё забыл в этом басурманском плену, проиграю — знайте, что это из-за Семибашенного замка...

   — Нечего отговариваться, — рассмеялась наконец и Мария. — Знаю я, как вы умеете отшутиться, а сами, небось, с первых трёх ходов загоните меня в угол...

Они сели по обе стороны круглого маленького столика, а Кантемир поместился рядом, изредка взглядывая на доску, попивая кофе и потягивая сладостный дым кальяна.

С каким же трепетом, с какой любовью взяла Мария в руки удивительные, изящно выточенные тяжёлые фигуры! Как предельно точно были вырезаны густые гривы коней, обточены зубцы крепостей-ладей и обведены резцом тонкие зубчики королевских корон!

Каким же нужно быть умельцем и любителем прекрасного, чтобы так выточить эти резные фигуры, так их отшлифовать, чтобы они сверкали в неверном пламени свечей, отливали блеском и перламутром...

И всю игру она даже не думала о ходах, а просто любовалась этими фигурами, и всё время перед её глазами стояли большие и сильные руки Петра, державшего эти фигуры, обтачивающего их на станке...

Потому она и проиграла сразу же, едва Пётр Андреевич погрузился в раздумье по поводу очередного хода.

   — Поддалась, — безошибочно определил Толстой, когда она вскочила со своего места, чтобы уступить его отцу, — и зря, раньше ты хорошо играла. Ну и что — гость, могла бы и уважить старика, а не поддаваться ему так сразу...

   — Да что вы, Пётр Андреич, — смеялась Мария, — это вы играете хорошо, и я вовсе вам не поддавалась...

Она села рядом и стала наблюдать за игрой. Толстой и Кантемир играли сосредоточенно и долго, думали над каждым ходом и не мешали Марии снова и снова любоваться красивыми шахматными фигурами, выточенными руками её рыцаря из мечты...

Они долго сидели при свечах, и Мария изредка вставала, чтобы удалить с них нагар, приказать принести новые кувшины сладкой воды со льдом из погреба, сварить новые порции кофе и заправить чубуки свежим душистым табаком.

Мария всё ждала, когда отец и Толстой закончат игру, чтобы унести, спрятать подальше от посторонних глаз дорогой для неё подарок, в который раз рассматривать его, и любоваться, и уходить в мечты так далеко, что реальность не сразу могла ворваться в её сознание...

Изредка отец и Толстой перебрасывались словами, и из них узнала она многие новости, бывшие уже старыми при петербургском дворе.

   — У царицы теперь свой штат, — бросил Толстой, — вот бы и Марию к ней во фрейлины определить...

Кантемир неопределённо пожал плечами — он весь был во власти игры, и новости доходили до него словно бы издалека и какие-то нереальные, а Мария сразу вспыхнула.

Ей вспомнилась широкая, неуклюжая фигура Екатерины, её толстые пальцы, вздёрнутый нос и томные карие глаза, единственной целью которых была одна лишь страсть.

«О нет, только не это, — сразу же подумала она, — не дай мне Бог быть фрейлиной при царицыном дворе. Мне ли, наследнице и потомку византийских императоров, поклоняться шведской прачке?»

Она даже вздрогнула от нелепости этой мысли и тихонько сказала:

   — Мне слишком нравится моё уединение, чтобы я согласилась быть при дворе новой царицы...

Толстой едва взглянул на Марию, тоже ещё во власти игры, но всё же понял её затаённые мысли, и опять знакомая усмешка искривила его губы.

«Гнушается, — брезгливо подумал он, — как же, кровь византийских императоров в ней...»

Но мысль мелькнула и пропала, а затем и вовсе испарилась из памяти старика, занятого игрой с серьёзным и уравновешенным противником.

Мария то и дело вскакивала, чтобы проверить, улеглись ли братья, всё ли заперто во дворе, приготовлена ли постель для гостя, и снова возвращалась, и снова следила за перипетиями игры, и любовалась отполированными изящными шахматными фигурами.

   — Ох-ох, — поднялся наконец из-за столика Толстой, — старые косточки требуют отдыха...

Он протянул руку Кантемиру — удобная, долгая и красивая ничья устроила обоих.

Потрясли руки, поулыбались, и Мария проводила Толстого в его покои — всё здесь было приготовлено для старика с удобством, любовью и заботой.

   — Что, не замужем ещё? — осторожно спросил Толстой, когда она собралась уходить из его комнаты.

   — Пётр Андреич, скажете тоже, — смутилась вдруг Мария, — на кого брошу я отца, братьев, как оставлю дом без женского пригляда, без женского глаза, одна ведь я осталась в этой семье из женщин...

Толстой долго смотрел немного подслеповатыми стариковскими глазами в лицо Марии.

   — А молодость уходит, — вдруг напомнил он, — заботы заботами, а твоя жизнь — это твоя судьба, а не судьба твоего отца или твоих братьев. Надобно немного подумать и о себе. Или не сватают? — сощурился он. — Так быть того не может, сама ты красавица, да и приданое небось отец выделил бы богатейшее...

   — Ах, Пётр Андреич, — расчувствовалась и Мария, — сватается тут грузинский царевич, тоже из этих, которых русский царь приветил.

   — И что же? — заинтересованно спросил Толстой.

   — А условие поставил, чтобы язык его выучила, прежде чем к венцу пойду. Сам-то он не может никакого другого постичь, кроме своего грузинского.

   — И что ж ты? — опять спросил Толстой.

   — Да отказала я ему. Что это ещё за условие, если ты такой тупица, что даже не можешь русского осилить, живя в России! Как же с тобой жить? Осёл ослом, — закончила она.

   — А быть может, человек хороший, — сожалеючи отозвался Толстой.

Мария только передёрнула плечами.

   — Ну, тебе жить, тебе и судить, — заключил старик и позвал слугу, чтобы помогли ему переодеться ко сну.

Мария ушла к себе, наконец-то обретя свой драгоценный подарок, и полночи, сидя у открытого в сад окна, всё вертела и вертела перед глазами эти удивительные фигурки из слоновой кости.

Они напомнили ей о далёком детстве, когда такой же вот драгоценный подарок Толстого — прелестную куклу из слоновой кости — изломали турецкие девчонки.

И она сказала себе, что уж этот подарок будет хранить до самой своей смерти и никому не позволит надругаться над его красотой...

Ярко светила луна, и в этом неверном перламутровом свете тускло светились шахматные фигуры, и Мария тайком прижимала их к губам, целовала и чувствовала, что как будто целует намозоленные грубые и тяжёлые руки Петра.

Её вдруг словно бы окатывало холодной волной: зачем так много думает она о самом могущественном из владетелей мира, почему не выходят из её памяти его руки, выпуклые яростные глаза, его усы над короткой верхней губой и нежный, беспомощный округлый подбородок?

«Не бывает так, — тогда думала она, — чтобы повелитель обращал внимание на самую последнюю из своих подданных, на изгнанницу, пусть даже она и императорского рода...»

И снова ревность и зависть сжигали её: как эта грубая, неуклюжая женщина могла покорить сердце такого рыцаря, как могла она приковать его к себе такими тяжёлыми цепями, что он даже женился на ней?

Она была не в состоянии постичь это, понять, как не видит он в Екатерине всех знаков её низкого происхождения, и горько думала, что ей, Марии, не дано, видимо, покорить сердце и разум мужчины, стоящего высоко и далеко...

Ранним утром, едва восток слегка покрылся розоватой дымкой, у крыльца уже стояла карета Толстого.

Он распрощался с гостеприимным домом Кантемиров, кинул лукавый взгляд на Марию, вышедшую на крыльцо в утреннем белом платье и плоёном чепчике, и умчался на своих вороных.

Долго с грустью смотрел ему вслед Кантемир: как-то не сошёлся он близко с московской знатью, и не было у него тут друзей и родных, и вот один только близкий друг, крестный отец Марии, побывал, посветил, как красное солнышко, и вот уже опять его нет, и на смену интересным разговорам и радости встречи пришли опять повседневные дела, будничные и однообразные заботы...

А Толстой встретил на дороге из Петербурга в Москву запылённую тройку Петра — царь ехал в Москву раньше, чем предполагал.

Он пригласил Толстого в свою кибитку без всяких знаков царского достоинства и принялся выспрашивать, зачем тот ездил в Москву, кого видел, с кем долго разговаривал.

   — Скучает князь Кантемир, — сказал Толстой о своём посещении этого дома, — пишет, пишет, многие уж книги написал, а глаза скучные, совсем затосковал...

   — Не дадим скучать сему учёному мужу, — весело откликнулся Пётр, — он нам зело пригодится...

   — Супруга его преставилась, дочка вслед ушла, осталась из женского пола одна Мария — старшая, на неё и взвалил князь все заботы по имениям и по дому — управляется, и ах, хороша девка, — прищёлкнул Толстой языком. — Язык что бритва, с любым умеет говорить, да так, что опасаться приходится, как бы не обрезала...

Пётр покосился на Толстого.

   — Уж не присмотрел ли ты её себе? — ядовито заметил он.

   — Да что ж мне делать с молодой-то женой! — захохотал Толстой. — Годочки мои уже не те, что у Шереметева, ему-то всего шестьдесят было, когда он вновь оженился, а мне уже за семьдесят, того и гляди сойду в могилу...

   — Ты мне нужен, и потому не сметь даже заводить такие разговоры.

Пётр призадумался.

   — А княжне мы поможем, — вдруг весело сказал он, — присмотрим для князя деваху хорошую — вот и станет она хозяйкой вместо княжны. А Марию замуж выдадим...

Он расхохотался, довольный, что может осчастливить таким исходом и самого Кантемира, и его дочь, которую всё ещё помнил голенастой угловатой одиннадцатилетней девчонкой, хорошо игравшей в шахматы.

   — И в Сенат введу князя, — задумчиво сказал Пётр, — умные люди мне сильно важны.

Тысячами огоньков расцветилась полутёмная, мрачная внутренность Архангельского собора. Огромные паникадила, спускающиеся с высокого сводчатого потолка, мерцали и горели, отражаясь в ликах иконостаса, бросая неверные отсветы на тёмные иконы по всем стенам церкви.

И среди этого невероятного блеска и сияния свечей тихо и задумчиво смотрели на людей, собравшихся в соборе, старинные тёмные, благообразные лица святых. Особенно печальным казался образ распятого на кресте Иисуса, словно бы он жалел всё несчастное человечество, занятое своими странными играми.

Мария стояла вместе с отцом где-то с края толпы, собравшейся возле Петра. Раззолоченные кафтаны и шитые серебром камзолы заслоняли от неё его высокую фигуру, но голова его, непокрытая, обрамленная тёмными локонами, всё-таки возвышалась над толпой, и со всех мест, даже самых дальних, видна была эта царская голова.

Священники, одетые в богатые, тоже раззолоченные ризы, накрытые белыми и золотыми клобуками, стоящие с витыми двойными свечами, вставленными в золотые подсвечники, такими громкими голосами возглашали хвалу Богу за чудесное спасение царского рода и русского воинства от напасти, что стены, толстые, многовековые, не могли приглушить это радостное песнопение.

Истово молились все, кто был рядом с Петром, крестились и клали земные поклоны, то вставали на колени, то приподнимались и снова и снова благодарили Бога, славили его, призывали его благодать на свои послушные головы.

Мария молилась по-своему, по-гречески, слова русского, старославянского языка были ей известны, но приходили на память свои, родные, с детства знакомые. Она слегка подпевала в такт голосам громогласных диаконов, вся была во власти этого стремления к небу и Богу и не видела ничего, кроме золочёного иконостаса, резной решётки ажурных царских врат и склонённой, повёрнутой к ней затылком головы Петра.

Одной рукой она слегка опиралась на старинный саркофаг, на котором старославянской вязью выведено было чьё-то имя — одного из царей, прошлое которого было таким далёким и туманным, что уж плохо помнили о нём и сами русские, потомки этого правителя — где уж было знать о нём Марии.

Но она смутно понимала, что под её рукой лежат захороненные останки и боялась прикоснуться к большому и высокому ящику, содержащему мощи далёкого предка русских.

Вся толпа теснилась между этими высокими саркофагами, расставленными вдоль стен собора, кое-где огороженными узорными решётками, а кое-где оставленными без заборчиков, и золочёные кафтаны, и широкие кринолины придворных дам то и дело оставляли на этих гробах свои следы, незаметные для глаза, но ощутимые в душе.

Мария слушала благодарственный молебен с тем трепетом и волнением в сердце, с каким всегда приходила в храмы, — она была набожна и со всей силой своего чувства верила в Провидение, в судьбу, предначертанную Богом, просила у него прощения за будущие свои грехи и маленькие настоящие, просила быть к ней милостивым и добрым.

И всё-таки, посреди трепетного волнения и умиления, успевала она одним глазком следить за волнистыми кудрями своего кумира — русского царя.

Как же красивы были завитки волос на его плечах, как же жалостливо подрагивала его круглая голова, и это подрагивание, и эти локоны на плечах вызывали в ней неведомую ей самой дрожь, такое странное волнение...

Мария не видела Петра с тех самых пор, как высоко к небу поднял он её на своих мощных руках, как расцеловал в порыве восторга.

Она всё время помнила эту маленькую картинку из своего детства, хоть ей и казалось, что это было так давно, что и не стоило бы помнить.

Но как не забывала она свою первую обиду, причинённую ей девчонками-турчанками, отнявшими у неё дорогую куклу и изуродованную ими, так помнила Мария и складывала в копилку своей памяти и то, когда и как встречалась она с Петром.

Он вошёл в её память властно и бестрепетно, она всматривалась в этот портрет с особой тщательностью и замечала на нём всё новые и новые подробности: и крохотные морщинки у глаз, и большие навыкате ясные глаза, и округлый мягкий подбородок, и круглые, может быть, слишком круглые щёки.

Но теперь, воочию глядя на него, она видела только его затылок, укрытый тёмными локонами волос, и рисовала в памяти его лицо, всё ещё не повернувшееся к ней.

Екатерину Мария сначала и не заметила — чересчур низенькой была эта кругленькая женщина, и хоть и носила туфли на огромных каблуках, но голова её скрыта была за толпой, за головами других, и Марии виделись высокие парики, золочёные плечи с лентами орденов через них, качающиеся в сиянии свечей головы.

Но вот она заметила, как слегка раздвинулась толпа, и прикрытые газовой косынкой обнажённые плечи и высокая причёска царицы бросились ей в глаза.

Как и все женщины в соборе, Екатерина была покрыта лёгким платком, позволявшим и сквозь тончайшую ткань видеть её пудреный высокий парик с буклями и вплетёнными в волосы нитками крупного жемчуга, в щель между телами придворных было видно и широкое платье Екатерины, затканное серебряными цветами по розовому атласному полю.

Мария лишь вздохнула. Эта женщина всегда и везде была возле Петра, и Марии казалось, что она сквозь свою тонкую вуаль оглядывается, озирается, чтобы увидеть кого-то, видимо известного и дорогого ей.

Кто же нужен был Екатерине, если рядом стоял он, её повелитель и теперь уже законный муж, венчанный с ней в церкви, её любимый и отважный правитель, высоко держащий голову перед всей Европой?

Но Мария уловила это нетерпение, ожидание, эту напряжённость во всё время молебна.

Ангельскими голосами пел хор мальчиков в белых одеждах, разливался по собору нежный благодарственный гимн, и Мария уходила в мечты и видения...

Длинная процедура молебна наконец закончилась, священник ещё раз возгласил хвалу Богу.

   — «Тебе, Бога, хвалим», — отозвался ему хор, и толпа задвигалась, затеснилась, стремясь выдвинуться вперёд, чтобы поглядеть на царя и царицу, приблизиться к ним хоть на одно мгновение.

Придвинулся и отец, тоже стараясь попасться на глаза Петру, и Мария увидела, как Пётр надевает на плечо Екатерины большую трёхцветную ленту.

   — За заслуги перед отечеством, — густым голосом произнёс царь, и всё в церкви затихло, смолкло, перестало дышать, — повелеваю наградить нашим орденом Святой Екатерины...

Мария вспомнила, что где-то слышала она, как царь учредил этот новый орден, которым могли быть удостоены только женские члены царского семейства, да и то в знак особых заслуг перед государем и отечеством.

«Он её награждает, значит, она много сделала в том несчастном Прутском походе», — догадалась она и взглянула на отца. Он стоял, вытянувшись во весь рост, и жадно ловил каждое слово Петра.

   — ...Екатерину Алексеевну, — закончил Пётр, сам повесил орден на грудь Екатерины, высоко вздымавшуюся, пышную, которую он так любил...

Странно, что церемония этого награждения проходила не в туманном Петербурге, не в палатах царя, а здесь, именно здесь, в Москве, да ещё в таком большом и пышном соборе — Архангельском.

Священники освятили орден, покропили святой водой и на саму Екатерину, и Марии, когда та повернулась вполоборота, стало видно её маленькое покрасневшее ухо, длинные жемчужные серьги, качающиеся при каждом движении, и три нитки блестящего отборного жемчуга, лежащие на короткой полной шее.

«Наверное, она красива, — со вздохом подумала Мария, — просто я не могу принять и понять её красоту».

И снова и снова старалась она разглядеть эту женщину, владевшую всеми помыслами и сердцем её кумира.

Толпа начала редеть. Из собора выходили сначала более знатные и богатые — спешили на свежий воздух после утомительного стояния на ногах в ладанном полусумраке собора. Потянулись за ними и остальные.

И тут к Кантемиру и его дочери протиснулся бодрый старик Толстой, уже стащивший со своей лысой головы тяжёлый парик, весь раскрасневшийся и едва отдувавшийся.

— Князь, — сказал он, когда они обнялись и расцеловались, как будто не виделись долгие годы, — с дороги вернул меня Пётр Алексеевич и уверил, что первое посещение будет к тебе. Не забыл он тебя, нет, прочит в Сенат, считает умнейшей головой...

Кантемир порозовел: ему была приятна похвала Толстого и самого царя, да и то сказать, он слишком соскучился по живому делу.

А живое дело было: Австрия снова вела войну с турками, а теперь Пётр был родственником Карла VI, австрийского императора, с сестрой жены которого был обвенчан сын царя, Алексей.

И кто знает, может быть, и в эту войну ввяжется русский царь, и, может быть, снова поведёт Кантемир молдавские войска в бой за освобождение своей родины.

Все его мысли теперь были лишь об этом...

Не мог же государь оставить без внимания эту войну, разгоревшуюся ещё в четырнадцатом году, не мог же он спокойно наблюдать, как его родственник посылает в сражения с турками свою армию.

Наверное, и он мыслил так же, наверное, и Кантемиру найдётся в этой войне своё дело, и кто знает, может быть, австрийские войска совместно с русскими освободят все Балканы, освободят и Молдавию...

Он только и думал об этом, но никогда никому не проговорился вслух, словно мог спугнуть удачу, которая сама шла ему в руки...

А Марии кровь бросилась в голову, даже обычно её бледные смуглые щёки залились румянцем.

Здесь, в этой толпе, она так и не увидела как следует Петра, не разглядела его через столько прошедших лет, хоть и впивалась взглядом в его затылок и спину, мечтая, чтобы он хоть повернулся, хоть мимолётным взглядом окинул её, нарядно одетую, сбросившую надоевший траурный наряд.

Нет, не увидел, не поглядел, нисколько не поинтересовался дочерью молдавского господаря.

Да и самого Кантемира на обед, парадный, пышный, на этот раз не позвали: то ли забыли в суматохе, то ли своё посещение Пётр считал лучшим, чем это великое застолье со скучными своими собутыльниками, со всем своим воинским штабом, который он постоянно таскал за собой.

И Кантемиры уже приготовились отбыть к себе домой, уже подъехала их модная карета с шестёркой отличных коней и вершником[25] на втором из них, уже распахнули слуги дверцы, чтобы помочь господарю и его дочери поставить ноги на подножку, как вдруг от царского дворца отделился спешащий вельможа и, запыхавшись, подбежал к ним.

— Прости, князь, — низко поклонился он Кантемиру, — не забыл о тебе государь, приглашает откушать, что Бог послал, вместе с вашей дочкой.

И снова заалели щёки Кантемира: как хорошо, что не успели они уехать, как хорошо, что царь вспомнил о нём, что не надо будет теперь копить обиду в душе: мол, о нём все забыли, никто и не поминает, а он не только русский князь, но и молдавский господарь.

А Мария едва не подпрыгнула от счастья: она увидит Петра, она сядет с ним за один стол, она будет видеть его большие и сильные руки, станет разглядывать его лицо, о котором столько думала...

Когда они, следуя за провожатым, вошли в трапезную залу, все уже сидели на своих местах — весь цвет московского родовитого боярства, самые знатные, ведущие свои корни ещё от первых Романовых и их сподвижников.

Кантемир и Мария остановились у высоких резных тяжёлых дубовых дверей в растерянности и недоумении.

Накрытый покоем[26] громадный стол вытянулся во всю длину залы, сверкало серебро, переливались огоньки от хрустальных чаш, но ещё не гремели ложки и вилки, ещё не были провозглашены здравицы в честь царя и царицы.

За главным столом, поперечиной буквы «П», сидел сам Пётр, сбоку Екатерина, а дальше его генералы и адмиралы. Но Пётр устремил свой взгляд к дверям, и по всей зале разнеслось:

— Князь Кантемир, иди сюда, сядешь по мою правую руку...

Кантемир замешкался, и, словно бы не довольствуясь приглашением, Пётр сам вскочил с места, резко пробрался за стульями сидевших и потащил и его, и Марию за собой.

Слуги в золочёных ливреях, разносившие огромные серебряные блюда, накрытые выпуклыми серебряными же крышками, будто и не видели, что происходит, — их вышколили так, чтобы они не обращали ни на что внимания: парадный обед давала знать Москвы, и все мелочи этого обеда были давным-давно продуманы знатными господами.

Пётр тащил Кантемира и Марию, схватив их за руки, пробираясь в тесном пространстве между спинами сидящих и стенами залы.

Сконфуженные, покрасневшие и изумлённые такой встречей, и Кантемир, и Мария покорно следовали за царём, думая лишь об одном: где же они разместятся, коли все места за самым главным столом уже заняты?

   — Адмиралу Апраксину придётся потесниться, — громко засмеялся Пётр и усадил Кантемира по правую руку от себя, а Марию по левую, заставив пересесть на следующий стул саму Екатерину.

Та весело и как ни в чём не бывало приветствовала пришедших улыбкой и ласковой репликой:

   — Сколько лет, сколько зим, батюшка Дмитрий Константинович! От души рады вам, пожалуйте.

Так и оказалось, что на этом парадном обеде, который с такой тщательностью готовила московская знать, Мария и Кантемир оказались рядом с царём, по обе его стороны.

Они были крайне смущены этим, пытались было пересесть подальше, но Пётр не отпускал их, сразу же завязав долгий разговор с Кантемиром.

И как же загорелись глаза у всей этой московской знати, которая до того почти не слыхала о молдавском князе, как же заработали язвительные языки, сколько же зависти и ненависти вызвало это неожиданное и такое широкое проявление царской милости!

Сколько злобных слов по этому поводу сказано было втихомолку за столом, и сколько разных разговоров начало гулять по Москве после этого обеда...

Всё шло в ход: и родословная князя, который и всего-то был молдавским господарем во втором колене, и необычная его одежда с пером на высокой шапке, пришпиленным к меху большим золотым аграфом, и тихий скромный его дом, в котором было всего лишь шестнадцать горенок, а уж Марии досталось от московских кумушек за всё: и за смугловатые тугие щёки, и за полные властные губы, и за высокую причёску из собственных необычайно длинных и густых волос, и за скромные изумруды в ушах и такие же подвески на смуглой шее.

Но особенно судачили московские сплетницы о том, что рука её чересчур узка и изящна, пальцы длинны и тонки, а талия едва не переломится.

Словом, в этот вечер они оба были выставлены напоказ перед всей московской знатью, и это не принесло им ничего хорошего, кроме таких вот сплетен и разговоров.

Правда, нашлись и доброхоты, которые стали приезжать в прежде одинокий дом Кантемиров, выказывать им ласку и доброжелательство, надеясь, что и Кантемир, и его дочь замолвят и о них доброе слово при встрече с царём.

Словом, всё, как водится всегда, и в старину, и в наше время.

Дико было московским боярам, большая часть которых всё ещё придерживалась стародавних обычаев, видеть за столом и женщин.

До сих пор ещё теремное заточение славилось в Москве, и чуть неосторожная женщина выходила из уединения, как сыпались на неё наветы и наговоры.

Но тут уж ничего не поделаешь, сам царь усадил рядом с собой дорогих гостей, и хоть и слышались злобные смешки и издёвки, да только не в голос, а втихую, шёпотом, едва слышно: мало ли ушей вокруг, донесут царю — несдобровать...

А Пётр приказывал наливать Кантемиру меды и наливки, токайские вина и крепкую русскую старку, да и за Марией следил, чтобы пила, как все.

Однако Мария была в страшном смятении и испуге, хоть и держалась ровно и спокойно, словно ничего не произошло, и лишь чуть пригубливала вино, снова подносила рюмку ко рту и едва пробовала.

И была поражена, когда увидела, как пьёт Екатерина — наравне с мужчинами, из большого серебряного кубка, и притом до самого дна.

Но ни у Петра, ни у Екатерины не было видно ни зернинки хмеля — и он, и она часто бывали под хмельком, но тогда уж надо было выпить очень много.

Мария обратила внимание, как ведёт себя Пётр Андреевич Толстой: он как будто бы стал совсем хмельным, клал голову на стол и жаловался, что столов почему-то два, а слуг и вовсе по четыре подходят.

Но она смутно чувствовала его игру и одобрительно наблюдала за ним: трезвая голова способна соображать, а во хмелю можно и сболтнуть что-то неподходящее, и Толстой всегда был начеку — к этому приучила его многотрудная и беспокойная жизнь.

Наконец-то Мария разглядела Петра. Правда, он сидел к ней боком, но постоянно поворачивался то к отцу, то к ней, и она была очень разочарована: вблизи он не казался таким мужественным и сильным, каким рисовала она его в своих мечтах.

Топорщились над полной верхней губой кошачьи усики, круглились лоснящиеся щёки, а маленький подбородок выглядел беспомощным и кругленьким.

К тому же эти постоянные дёрганья головой приводили её в ужас: никогда не прекращается этот тик, всё время голова его подрагивает — как могут его близкие привыкнуть к нему такому?

Внезапно он повернулся к ней лицом и строго спросил:

   — Понравился мой подарок?

Мария онемела, она уж и думать забыла, что надо поблагодарить его за великолепно выполненные шахматные фигуры, она вообще обо всём забыла, только сознавала, что сидит рядом, касается рукава его кафтана и чувствует сквозь грубую ткань тепло его сильной руки.

   — Никак не могла поверить, что это вы сами, государь, выточили эти изумительные фигуры, — заговорила наконец она, придя в себя, — лишь чудо-мастер мог их изготовить. И если вы умеете это делать, вы величайший из всех чудо-мастеров, которые только есть на свете...

   — Ага, — протянул Пётр, опять отворачиваясь от неё, — значит, понравился, раз так говоришь...

   — Я всё время держу их перед глазами, ах, если бы я умела хоть немножечко быть такой искусной...

Но он уже не слушал её, занятый разговором с Апраксиным и Кантемиром — говорили о войне, которую ведёт Карл VI, австрийский император, с турками.

У Кантемира замирало сердце: вот сейчас, вот в эту минуту скажет русский царь, что готов воевать за интересы своего родственника, что надобно послать войска на Балканы, а там, даст Бог, будет и Молдавия освобождена от османов, как другие районы Балкан, взятые под пяту римского императора — императора Священной Римской империи, как именовала себя династия Габсбургов...

Нет, разговор перешёл на другое — на воинские победы Петра, на его победу при Гангуте, где он сам руководил боем.

   — Я своё звание заслужил, — торжествующе сказал Пётр, — пожаловали меня господа Сенат в вице-адмиралы, и не за то, что на печке лежал да крякал от безделья. На абордаж ходил, вместе с матросами по шканцам карабкался...

Мария решилась задать свой вопрос.

   — А что это — абордаж? — спросила она. — Там, в Турции, абордаж — это когда на другой корабль взбираются и бой ведут прямо на палубе, а тут что это?

Пётр обрадованно повернулся к Марии.

   — И тут так, — весело сказал он, и голова его даже перестала дрожать, — как и там.

Он поставил свою большую ладонь на ребро, осторожно взял узкие и длинные пальчики Марии, согнул их в передних фалангах и приложил к своей ладони.

   — Вот так, кошками закидываем, подтягиваемся и забираемся — это и есть абордаж...

Она ощущала прикосновение тёплой ладони царя, его горячую кровь, бьющуюся под белой кожей.

   — И вы? — изумлённо спросила она.

   — А то как, — весело отозвался он и мельком взглянул в её глаза.

Они полыхнули ему навстречу ярким зелёным огнём...

Пётр почему-то почувствовал себя смущённым, снял руку Марии со своей ладони и снова повернулся к своим собеседникам.

А Мария весь обед всё ещё ощущала такое лёгкое и незначащее, но такое волнующее прикосновение...

«Но я для него ничего не значила, — пристыжённо думала она, — он даже не сказал, изменилась ли я, вон как Толстой изумлялся, что я так выросла и похорошела, а царь даже слова не вымолвил...»

Она что-то поклевала в своей тарелке, но больше уже не возникло случая, чтобы вот так соприкоснуться, отчего бросило бы её в жар, а потом в озноб.

И всю дорогу до дома после этого парадного обеда она всё переживала этот маленький эпизод, это крохотное, мгновенное соприкосновение и вновь и вновь взволнованно краснела и бледнела...

Все дни до посещения царя в доме Кантемиров царила сутолока, суматошное и бесцельное порой мотание то в погреба, где хранилось настоящее молдавское вино, то в съестные каморы, где висели на связках туши копчёного мяса.

Мария сбилась с ног, всё продумывала, как сделать так, чтобы царь не заскучал, чтобы могли они ему показать не только вкусные блюда и отменные вина, но и что-то такое, от чего он пришёл бы в восторг и запомнил это посещение...

Конечно, они не могли позволить себе такие праздники, которые закатывал для Петра его друг Александр Данилович Меншиков, а они уж были наслышаны об этих праздниках: фейерверки, гулянья на раззолоченных лодках, фонтаны с вином и жареные быки для простого народа.

Их возможности были неизмеримо скромнее...

— А что, если мы покажем ему наши пляски? — как-то мимоходом спросила Мария отца.

Он лишь пожал плечами — сам он готовил текст речи на латинском языке, который должен был прочесть один из его сыновей, — и текст, и перевод нужно было не только написать, но и дать выучить ребёнку, и уж тем более там надо отметить все выдающиеся заслуги этого гигантского человека — Петра.

Так что в его голове не умещались сразу несколько проблем — все хозяйственные дела, как всегда, взяла на себя Мария, она же и задумала развлечения.

Конечно, если будут женщины и молодые девушки, а также кавалеры, то неплохо бы придумать почту: значения цветов она всё ещё помнила, знала и понимала, что для них это было бы хорошее развлечение.

Это для стариков — шахматы, кальяны, но об этом уж позаботится отец, а что сделать для Петра, чтобы он увидел наконец, как она стройна, гибка и красива.

Она вспомнила тот давний день из своего детства, когда танцевала одна — огненный молдавский жок, стройный греческий танец и танец одалиски, обитательницы гарема, танец живота, который здесь не знают.

Только удобно ли это будет, хорошо ли, что она станет танцевать перед царём в костюме наложницы гарема?

Она хотела посоветоваться с отцом, но он отмахнулся — «что хочешь, то и делай» означал его жест.

И Мария решилась на этот чувственный и непривычный для русских танец.

Вся она должна быть в зелёном — блестки и подвески, прозрачное покрывало, широкие прозрачные шальвары, сверху тяжёлая не то юбочка, не то просто россыпь камней, сверкающих и переливающихся.

А руки — все пальцы в кольцах, от каждого колечка идёт золотая цепочка, и все они сходятся на браслете — словом, всё так, как в султанском гареме.

Чем больше блесток, камней, драгоценностей и просто сверкающих монеток, тем лучше — пёстрый наряд и этот почти открытый живот...

Сколько всего надо было успеть: и подготовить музыкантов, и обшить девушек, участвующих в танцах, и даже маленькому Антиоху сшить настоящий молдавский наряд, яркий, красочный, необычный...

На дворе стояла тёплая весёлая осенняя пора — ещё не зарядили нудные скучные дожди, ещё только начала кое-где желтеть и осыпаться листва, и Мария решила, что весь этот праздник надо устроить под открытым небом: и само небо, если оно чуть темнее голубого, да ещё и вечерние факелы, лампы и свечи послужат прекрасным обрамлением задуманного ею, а великолепно сервированный стол нужно накрыть под деревьями сада, который она холила уже много лет...

Пётр, как всегда, приехал не один — орава его сподвижников, друзей и собутыльников сопровождала его: он не любил одиночества, не выносил, если никого не было рядом, и оттого постоянно приглашал к себе вельмож, узнавая их мысли и чувства во время пиров и попоек, потому что всегда был трезв, сколько бы ни выпил, — его могучая натура выдерживала целые ведра медов и вин.

Катился рядом с высоким Петром Толстой, катился, словно наливное яблочко по блюдечку, тихо, спокойно, благостно — умел сделать мину Пётр Андреевич, умел быть полезным и в минуты веселья и в минуты самых больших переживаний.

И Пётр поручал Толстому такие дела, за которые не каждый бы взялся, да и не каждый выполнил бы всё в точности, как сказал царь.

Мрачноватый адмирал Апраксин и тут не изменил своей серьёзности, у него не было веселья во взгляде, он всегда выглядел озабоченным и хмурым.

Другие тоже выглядели не слишком весело: не очень-то знатный приём, хоть и у князя, хоть и у бывшего владетеля молдавского — кто он теперь, разве что книжный червь, постоянно корпящий над своими работами, которые, правда, знают во всей Европе.

«Но учёными нас не удивишь — все они высокомудры, заумны, и говорить с ними одно беспокойство: чуть отступил от житейской темы, и вот уже понеслась тирада...»

Думалось так многим, но Пётр приглашал и приглашал, и потому отказываться от такого приглашения было невыгодно да и опасно...

Вся толпа гостей ввалилась в просторные сени, сразу заполнив их шумом, гвалтом.

Мария и Кантемир стояли на верху лестницы, поджидая гостей.

Дмитрий Константинович поспешил вниз, чтобы встретить царя, и Мария стала степенно сходить по лестнице, держа в руках огромный серебряный поднос, уставленный орехами, сладостями, кувшинами с вином и глиняными кружками.

   — Отведайте молдавского, — повторяла она, и гости столпились вокруг неё, пробуя на вкус терпкое, слегка кисловатое, но такое ароматное вино.

Защёлкали орехами, закусывали сладкими булочками.

Пётр подошёл, когда уже почти всё было выпито и съедено.

Полыхнули навстречу ему два зелёных пламени, и он быстро выпил из глиняной кружки, бросил в рот орех и густо произнёс:

   — Да ты, оказывается, красавица!

Она так и вспыхнула вся: заметил, всё-таки заметил, а может, это просто дежурный комплимент?

   — Очень вам благодарна за комплимент, — небрежно ответила она, — я уж думала, всё, не помнит меня государь, не узнал...

Он вгляделся в её сияющие зелёные глаза.

   — Дилорам... Кто ж забудет такую славную викторию?

   — И я помнила, — пробормотала она, снова выдвигая вперёд почти пустой поднос — с кувшином вина и одной кружкой.

Но он больше не стал пить, спокойно утёр свои кошачьи усы рукавом кафтана и оглянулся на гостей.

Все столпились у входа в дом и в палаты, а Кантемир уже звал всех в сад, к столу.

   — Свидимся ещё, — бросил Пётр Марии, быстро повернулся и ушёл вслед за остальными гостями.

На застолье Мария не присутствовала — у неё было много приготовлений к сегодняшней пляске, но изредка она взглядывала на длинный стол, накрытый под деревьями, отмечала, что гости хвалят убранство — расшитые белые полотенца, разноцветные ленты, обвивающие зелень деревьев, тоже разнообразившие обстановку.

А уж полосатые и чёрные молдавские ковры, тканные на ручных станках и брошенные на землю под ноги гостям, и вовсе придавали всему собранию родной, молдавский вид...

Екатерина сидела вместе с Петром, пила, как обычно, много и ела жадно, но кидала кругом взгляды, рассматривая всё, что приготовлено было для украшения дома и сада.

Острые молдавские блюда вызывали у гостей жажду, и только теперь смогли и сам царь, и Екатерина оценить молдавские вина, утоляющие жажду, слегка кисловатые и терпкие.

На столе стояли небольшие бочонки с вином, и, отвернув кран или вытащив пробку, можно было цедить это вино в кружки.

Начинало темнеть, и в сад стали вносить светильники — на стволах деревьев укрепили факелы, дымящиеся и разбрасывающие везде искры, на самом столе поставили много серебряных шандалов со свечами и несколько маленьких ламп с едва тлеющими фитилями.

И по всем деревьям развесили турецкие маленькие фонарики с крохотными огоньками внутри.

Это было необычно, красиво, и гости вволю повосхищались придумкой.

— Даже лучше, чем огненная шутиха, — оценил Пётр.

Он был необычайно молчалив на этот раз, не заводил с Кантемиром любопытствующих разговоров и даже к развязавшимся языкам не прислушивался внимательно.

Мария исподтишка следила за выражением лица царя, отвернув бархатную занавеску на двери, за которой уже всё было готово для танцевального представления.

Музыканты, скрытые за деревьями, так что казалось, что музыка льётся из самого сада, заиграли плавный, медленный греческий напев.

И из раскрытой двери дома показались девушки — неспешно, словно плывя по воздуху, шли они одна за другой к приготовленной для представления лужайке.

Руки их изящно изгибались, будто крылья неведомых птиц, а ноги, скрытые длинными платьями, словно бы и не были видны — они не шли, а плыли.

Длинные далматики, прямые, простые, но яркие платья, украшенные золотыми каймами по сторонам и впереди, высокие причёски, уложенные коронами, и прелестные прозрачные покрывала, наброшенные на руки и головы, — всё это придавало необычайно торжественный и роскошный вид веренице красавиц Древней Греции.

В самом начале этого шествия плыла Мария — её яркий наряд, более пышные украшения сразу выдавали в ней главную танцовщицу.

Медленная плавная музыка завораживала, красочное зрелище заставило гостей и самого Петра забыть и о вкуснейших закусках, и о вине — всё внимание переключилось на греческий танец, исполняемый с искусством настоящих гречанок.

И когда уплыла последняя из девушек в открытую дверь дома, служащую словно бы занавесом, кулисой, дружный и оглушительный взрыв раздался за столом.

Топали ногами, свистели, кричали, рукоплескали все эти важные раззолоченные вельможи, будто расшалившиеся мальчишки.

Мария опять наблюдала за Петром — он хлопал в ладоши не так самозабвенно, как его сподвижники: знать, видел он в своих путешествиях по Европе и не такие зрелища...

Она помрачнела — вряд ли её выдумка удостоится одобрения царя, а она так надеялась потрясти его, заставить расщедриться на улыбки и похвалы.

Девушки лихорадочно переодевались, суета в доме была необыкновенная, и Мария внимательно наблюдала за всем. Теперь это был молдавский жок, стремительный, яркий, словно вихрь, и ей так хотелось, чтобы он разогнал тоску и скуку на лице Петра...

Бешеный темп музыки застал сидящих за столом врасплох. Первые же аккорды заставили гостей притопывать ногами, покачивать головами в такт напеву, а когда вылетели на лужайку яркие, нарядные, в разноцветных красивых юбках, расшитых безрукавках и блестящих монистах девушки, среди которых волчком кружилась Мария, восторг объял гостей. Особенно усердствовал Пётр Андреевич Толстой — он всё время наклонялся к Петру, указывая на танцовщиц.

Вихревая пляска окончилась так же внезапно, как и началась. Едва поклонившись, Мария и все девушки снова убежали в дверь, чтобы приготовиться к очередному показу нового танца.

Но гости долго ещё хлопали в ладоши, крича, чтобы снова и снова повторялся этот вихревой зажигательный танец, и Марии уже показалось, что, может быть, действительно стоит выйти опять.

Но надо было переодеться: предстояла самая сложная и самая обольстительная пляска — турецкий танец одалисок.

Мария наслаждалась, когда на лужайку вновь выплыли все её крепостные девушки, которым не надо было долго объяснять, в чём особенности этого турецкого танца, — в нём должно было быть так много неги и обольщения, чтобы кровь у гостей зажглась самым горячим пламенем.

Ах, как удивительно играла она своим зелёным покрывалом, то обвивала его вокруг головы, то бросала в воздух, то набрасывала на плечи, то закрывала им лицо!

А её нежное тело само собой извивалось в бешеном танце любви и обольщения...

Рядом с ней танцевали её девушки, но тоньше, стройнее и смуглее не было никого.

Слегка видный из-под сверкающего наряда пупок придавал такое очарование всему телу Марии, что Пётр был не в силах отвести глаз от него.

Он и подумать не мог, что нежная, изящная, суровая на вид, как будто соблюдающая все секреты этикета княжна Мария может быть такой обольстительной, такой соблазнительной.

Всё тело её изгибалось под тягучую турецкую музыку, покрывало взлетало вверх, опускаясь зелёным облаком на всю её фигурку, зелёные шальвары просвечивали и выдавали совершенство её стройных ног, а цепочки и колечки, нанизанные на изящные пальчики и запястья, звенели неотрывно, словно призывая к любви, неге, страсти...

Она была так хороша, так неотразима в этой своей новой роли, что даже Екатерина тихонько сказала одному из гостей:

— Надобно и нам завести при дворе такие танцы, гляди, как выгибается, ровно кошка под летним солнцем...

Угасающий день придавал особое очарование этой танцевальной сценке. Блики от свечей и факелов вырывали из сумрака то руку с браслетами и амулетами, то кусочек живота, почти открытого, то яркий глаз, выделенный красками ночи.

Мария даже не ожидала, что так сильно взволнует всё сборище её танец.

Едва только она и её девушки склонились в низком поклоне, как раздался такой шквал аплодисментов и криков, что лица девушек запылали, — признание всегда радует сердце человека, в каком бы веке он ни жил, в каком бы году ни случился с ним успех...

Они бежали к открытой двери дома, а вслед им нёсся гром, и крик, и топот сапог — не выдержали многие вельможи такого накала страстей и бросились за танцовщицами.

Впереди всех понёсся Пётр — он жаждал прижать к груди Марию, обнять это тонкое, стройное, такое желанное тело, целовать эти обольстительные губы и вглядываться в полыхающие зелёным пламенем глаза.

— Распалили девки наших мужиков, — с усмешкой шепнула на ухо Монсу Екатерина: лишь он остался рядом с ней, все прочие бросились за танцовщицами. — Не выдержали мужики, — хихикнула она.

Одна только она сохраняла спокойствие в этой атмосфере всеобщей похоти и желания, атмосфере, наполненной чарами любви и соблазна.

Ей было достаточно, что рядом сидит молодой, ловкий, красивый Монс, её камергер, недавно приставленный к её двору, тот самый Монс, чья сестра в далёком прошлом была любимой женщиной Петра, на которой он даже собирался жениться, но раскрытие измены повергло её в небытие.

Правда, Пётр жалел Анну Монс и не стал расправляться с нею так, как потом расправился с другой своей любовницей — Гамильтон, не отрубил ей голову, словно бы жалел и её молодость, и её чары, и пусть она вышла замуж за старого и некрасивого австрийского посла, но он мог видеть её и вспоминать былые счастливые часы.

Топот сапог настигал девушек, они разбежались в тесных коридорчиках дома Кантемира, но распалённым вином, сытной едой и страстным танцем вельможам было приятно сознавать, что мужская сила ещё есть в них и лишь спит, задавленная многочисленными дневными заботами и суетой.

Пётр нёсся по тесному коридорчику вслед за Марией.

Она едва успела вбежать в свою комнату, как он уже открыл дверь и встал на пороге.

Вот сейчас он закроет ей рот своими губами, вот сейчас он кинется на неё, даже не раздеваясь, вот сейчас вопьётся он своей плотью в её нежное девическое тело...

Он подбежал к ней, бросил руку ей за спину, другой рукой перегнул её и уже потянулся губами к её сладостным, таким ароматным губам.

И, глядя прямо ему в глаза, почти лёжа на его руке, перегнувшей её спину, она сказала вдруг:

   — А я так давно, люблю вас...

И будто ушат холодной воды вылили на голову Петра.

Ушло вдруг всё — похоть, страсть, исчезло дымное марево, что навалилось на него во время её сладострастного танца.

И увиделась милая девушка с тонкой и нежной душой, оберегающей и её, и его от взбесившейся плоти.

Он выпрямил её спину и, глядя в её сияющие зелёные глаза, сдавленным глухим голосом произнёс:

   — Когда ж ты успела?

   — Я полюбила вас ещё в детстве, вы всегда были рыцарем, добрым, сильным, самоотверженным, сражающимся с врагами, вы всегда были самой заветной моей мечтой...

И теперь ещё он мог бы поднять её, как пушинку, бросить на постель, но нежность и любовь, прозвучавшие в её словах, словно бы обволакивали его какой-то другой, неземной плотью, вызывали в нём ответную нежность и любовь.

И он понимал теперь, что этот кавалерийский наскок возможен только с его Екатериной, но не с этой девушкой, наследницей византийских императоров.

Он столкнулся с чем-то высшим, чему и сам не мог подобрать название, и его похоть и страсть перешли в глубокую нежность и заботу об этом хрупком создании, имеющем такую силу над мужским сердцем.

   — Я всегда мечтала, чтобы вы держали меня за руку, чтобы тепло вашего сердца согревало меня, я всегда, сколько себя помню, любила вас, ваше имя, вашу смелость и отвагу, ваш ум и величавое достоинство.

Пётр слушал и не мог надивиться. Вроде бы те же слова говорили ему сегодня по-латыни братья Марии, вроде бы те же, да не были они согреты внутренней силой и любовью.

И он остался равнодушен к их хвале, выраженной в стихах и на чужом, трудно звучащем для него языке: он понимал, что этот панегирик сочинил сам князь, что братья лишь читают текст, хоть и выразительно и громко.

И он поблагодарил их, поднял, расцеловал, сказал, что они молодцы, пусть и дальше учатся быть такими же умными, как и сам князь Кантемир.

Но ни одно их слово не затронуло самых тонких струн души так, как затронула теперь Мария.

Он видел, что каждое слово даётся ей с трудом, выношено месяцами, а то и годами, понимал, что только женщина, не рождённая в теремном уединении России, может так свободно и так естественно говорить о своей любви...

   — Мы ещё увидимся, — быстро сказал он, — ты переедешь в Петербург, ты будешь при дворе, я не могу допустить, чтобы такая жемчужина, как ты, оставалась в этом проклятом московском болоте... Прости, если я был груб с тобой...

И она улыбнулась и поняла, что разбудила самые лучшие струны его души, что его душа такая же ранимая, как у неё, и немного пожалела его, и поняла ещё одно: отныне и навсегда только он один будет занимать её ум и душу, её сердце и всю её сущность.

Словно бы испугался Пётр такой нежной и страстной любви, что зазвучала в признании Марии.

Скольких женщин он имел, скольких обнимал со страстью и нежностью, давно притерпелся к тому, что уют и тепло дома создала ему Екатерина, что его любимые дочки ласковы, веселы и беззаботны.

А тут наваливалось такое чувство, и он смутно осознавал, что не хватит у него таких же ответных сил, что давно погибло в нём трепетное отношение к женщине, девушке, и понимал, что не может ответить на такую любовь тем же чувством.

Он боялся этой мысли, боялся, что, погрузившись в глубины этого чувства, утратит всё, что у него есть, — свои дела, свою семью, всё на свете, чем жил и чем дорожил.

И тем не менее он призвал в Петербург князя Кантемира, подарил ему громадный дом со всей обстановкой, не дом — целый дворец, заботился о его возвышении и страшился встретиться с Марией. И потому первое, что сделал Пётр, — ввёл князя в свой Сенат.

Сенат был первой частью тех преобразований, которые начинал Пётр в своём государстве, понимая, как отстала Россия от передовых европейских государств по части управления.

Ломать всю систему управления Пётр ещё не решался.

Издревле велось на Руси так, что при особах государей образовывались особые палаты для обсуждения всех важнейших вопросов управления страной — большая, малая, золотая, ответная и передняя.

Патриарх и митрополиты играли главенствующую роль при царе, затем следовали родственники его, а уж потом самые родовитые бояре.

Дела велись словесно — ни журналов, ни протоколов не велось и не составлялось. Все постановления палат, как от имени государя, так и от имени бояр, отправлялись к исполнению дьяками лишь за их подписями.

Ещё в первую свою заграничную поездку, в 1697 году, Пётр учредил временное верховное правительство, созданное из самых родовитых бояр.

Это верховное правительство всегда проживало в Москве, и подчинялись ему несколько приказов для военных и других разных дел.

По окраинам, в глубинках, как сказали бы теперь, правили воеводы, имевшие власть неограниченную — и судебную, и полицейскую.

Но, вернувшись, нашёл молодой царь, что доходы в казну собираются худо, что бояре не столько заботятся о казне царёвой, сколько думают о своих доходах, обнаружил, что злоупотребления велики, и потому начал с преобразования всей системы сбора налогов.

Прежде всего учредил он особое присутственное место, которое одно только и должно было заниматься сбором средств и их распределением, и для того подчинил это место уже не боярам по степени их родовитости, а президентам и бургомистрам из купеческих людей.

Все сборы доходов он отобрал из ведения воевод, а в областях были учреждены бургомистры и президенты, следившие за поступлением доходов.

Постепенно исчезли и сами воеводы — стали назначаться губернаторы, так как царь разделил всю Россию на восемь губерний, в коих создано было по нескольку уездов и провинций.

Казначейские сборы резко увеличились. Пётр понял, как обкрадывали его воеводы и бояре, и потому прежние палаты ликвидировал совершенно, поручая все важнейшие дела особым своим доверенным лицам.

Он назвал их министрами и даже придумал название для их собраний — Ближняя канцелярия.

Чаще всего собирались министры в присутствии самого царя, эти «консилии» стали носить регулярный и своевременный характер.

Но царь часто отлучался, и тогда повелел он съезжаться министрам во все недели «в три дни, в понедельник, в среду, в пяток».

Отправляясь в Турецкий поход в 1711 году, Пётр создал Сенат, которому и поручил справлять все дела в его отсутствие, действуя от его имени.

Впрочем, никаких инструкций, никакого наказа Сенату не было дано, только восемь сенаторов принесли присягу на верность государю и самые разнообразные дела вершили, как могли. Даже присмотр за домами отправившихся в поход был поручен Сенату.

А поскольку никто из сенаторов не знал ни своих прав, ни своих обязанностей, то Пётр частенько приказывал им «воздерживаться от старых глупостей, не говорить в заседаниях лишних слов, кроме дела, не перебивать речей».

Да и много было ещё выговоров от царя за недельное исполнение дел.

А следить за сбором средств Пётр поручил обер-фискалу и фискалам, учреждённым также и по городам и губерниям. Немного позже он переименовал их в обер-прокуроров и прокуроров, следящих за всеми хищениями и беспорядками в казённых делах.

Но учреждения учреждениями, а воровство и казнокрадство всё равно процветали — казна недосчитывалась таких сумм, которые можно было бы потратить на войну, длительную, опасную и даже губительную для России.

И потому царь придумал другой выход: все дела производить не одному лицу, а всем определённым к тому делу.

Дьякам запрещалось высылать во все присутственные места указы и приказы, если протокол не подписан всеми членами Сената.

Даже смертную казнь ввёл Пётр для таких секретарей, чтобы его мера исполнялась неукоснительно.

Коллегии Пётр создавал против невежества, злонамерения, разномыслия. Считал, что лишь общее суждение исправит невежество и незнание заседающих.

И где только мог, старался добыть сведения во всех странах, имеющих такие органы управления, советовался с приближёнными, обсуждал все подробности.

Уже в пятнадцатом году потребовал он от своего посла при датском дворе прислать ему печатные или писаные уставы всех коллегий, должности и чины для всех их членов — всё, что к тому надлежит, «ибо, — писал он, — что и шведы от них взяли».

Специально для этого Пётр послал в Данию Ягужинского, чтобы прислал уложение гражданское и воинское, «сколько коллегий, что каждой должность, сколько персон в коллегии каждой, какое жалованье кому, какие ранги между себя и прочее от большого до малого».

И приказал Ягужинскому пригласить в русские коллегии по достойному члену нестарых лет, чтобы «российскому языку могли научиться, а без того по одним книгам нельзя будет делать, ибо всех аргументаций никогда не пишут».

С кем мог, советовался по этим делам Пётр, и чаще всего приходилось ему беседовать с князем Кантемиром: умён и начитан был князь, знал европейские методы управления, хоть и просидел большую часть своей жизни в Турции, — недаром же был избран почётным членом Академии наук Берлина.

Советы Кантемира всегда отличались новизной угла зрения, рассматривались всесторонне.

И потому даже Сенат Пётр преобразовал: в нём было теперь положено заседать президентам коллегий, отвечающих за различные отрасли государственного управления, чтобы это учреждение стало как бы связующим звеном между всеми коллегиями.

А их было создано много: иностранных дел, воинская, адмиралтейская, камер-коллегия, ведающая всеми сборами и расходами государства, ревизион-коллегия, юстиц-коллегия, коммерц-коллегия, берг- и мануфактур-коллегия, ведающая всеми заводами, фабриками и промыслами.

Поначалу Сенат заседал нерегулярно, потому как царь, оставивший за собой первое место в нём, чаще всего бывал в отлучках, но потом сенаторам были прописаны инструкции, которые не давали замедляться ритму жизни этого учреждения.

И законы, и судебные дела, и исполнение законов — всё было возложено на Сенат.

Поначалу Кантемиру пришлось долго разбираться в этом смешении всех функций Сената.

Однако он скоро вошёл в курс дела, и одна только затаённая мысль преследовала его: когда же русский царь предпримет новый поход на османов, чтобы вернуть ему отчий престол, освободить его родину от власти турок?

Едва заслышал он, что австрийский родственник Петра собирает войска, чтобы оттягать некоторые области Балкан у турок, как с надеждой стал ждать от царя ответных действий.

И вроде бы Пётр поставил этот вопрос на обсуждение Сената: пойти ли войной на турок в помощь родственнику — Карлу VI, австрийскому императору.

Но коллегиальное мнение восторжествовало.

   — Негоже, — сказали сенаторы, — распадаться на три фронта: завязли в Прибалтике, шведы ещё жмут с севера, а уж идти заново в Прутский поход теперь и вовсе нельзя — поодиночке справиться с врагом легче, и разобьют опять русских, как в несчастном Прутском походе, когда сам царь едва избежал плена.

Кантемир не горячился, он лишь с цифрами и фактами в руках доказывал, что вместе с Австрией можно побить османов.

Но тут прибыло неожиданное послание от австрийского императора: он деликатно, но гордо отказывался от помощи своего дальнего русского родственника, писал, что и войск, и средств у него хватит для войны за Балканы, которую он ведёт.

И Пётр сник — не хотел Карл VI усиления России, несмотря на то что теперь русский царь был его родичем: царевич Алексей был женат на сестре супруги австрийского императора.

Тогда-то и попросил в личном разговоре Кантемир отпустить его в Вену, чтобы самому принять участие в этом походе, оставив на попечение царя всю свою семью, тем более что не держала его семья — дети уже повырастали, а Мария сохраняла дом в порядке и строгой дисциплине.

Пётр с сожалением смотрел на князя: как не понимает он, что будет лишним человеком в Австрии, что не удастся ему собрать под своё верховодство ни одного войска, не даст ему воли австрийский император, — будет воевать Кантемир за интересы Австрии, а как дойдёт до дела, то кто знает, как далеко зайдёт Австрия в войне с турками и будет ли Молдавия опять в зоне действий войск.

   — Нет, князь, губительно это для тебя, — серьёзно сказал ему Пётр, — да и не отпущу я тебя на твою погибель.

И придумал средство, как спасти Кантемира от извечной его тоски по отчему престолу: решил женить его...

А ещё через некоторое время всем мечтам Кантемира был нанесён самый сильный удар: в Сербии, в местечке Пожаревац, был подписан мирный договор Австрии и Венеции с Османской империей — османы лишились Северной Сербии с Белградом, Баната, Северной Боснии и ещё кое-каких европейских владений.

Венеция, участвовавшая в этой войне вместе с Австрией, признала переход к Константинополю морей и части островов архипелага.

Словом, выиграла одна Австрия. И потому Пётр сказал Кантемиру:

— Как в воду я глядел. Австрийцы только о себе и думают...

Он всё ещё был обижен на Карла VI, не принявшего помощи русского царя, своего теперь уже родственника.

Впрочем, были у Петра и маленькие радости: согласились шведы на размен пленных.

Много оставалось в России шведов, и всех их приспосабливал царь к государственным нуждам: приставлял для написания бумаг на немецком языке, использовал в качестве переводчиков, а то и советников по военным делам.

И жалко ему было расставаться с опытными воинами и генералами шведской армии, попавшими в русский полон ещё под Полтавой, но русские, томившиеся в шведском плену со времён несчастной Нарвы, тоже требовали внимания.

Так и согласился царь на размен пленных, хоть, надо сказать, немногие шведские генералы согласились покинуть Россию: нашли здесь и приют, и дело, обзавелись жёнами и детьми в родовитых русских семействах и уже не хотели возвращаться под крыло своего своенравного, взбалмошного короля, всё ещё жаждавшего взять реванш над русскими.

А шведы с радостью отпускали русских: мало толку было от них, никаких дел они не могли делать во славу шведского королевства, да и не стремились к таким делам, гнушались: всё-таки мы русские, и негоже изменять царю и отечеству...

Первый корабль с освобождёнными пленными подходил к пристани Санкт-Петербурга, и Пётр сам встречал своих старых товарищей, так жестоко пострадавших под Нарвой.

Самым первым сошёл на берег генерал князь Трубецкой, лучше всех живший в шведском плену.

От родовитой шведки имел он сына, но в Стокгольм приехала и его законная жена, Ирина Григорьевна, родом из Нарышкиных, родственников царя, прижила там трёх дочерей и теперь спускалась по трапу, растерянно озираясь вокруг.

Толпа народа возле пристани разливалась бурной рекой, но впереди всех маячила высокая фигура царя, бывшего, как всегда, в простом мундире Преображенского полка.

Ирина Григорьевна упала в объятия Петра, он шумно и подчёркнуто расцеловал свою троюродную тётку, а затем принял в объятия и её мужа, Ивана Юрьевича Трубецкого, младшего брата царского фельдмаршала, Никиты Юрьевича Трубецкого.

Ни словом не попрекнул царь Трубецкого за то, что протянул он когда-то шпагу эфесом вперёд шведскому королю Карлу, сдался сам в плен да и солдат своих сдал.

   — Кто старое помянет, — шепнул Пётр ему на ухо, — тому глаз вон.

Трубецкой не оплошал.

   — А кто старое забудет, — ответил он, — тому оба.

И понял Пётр, что мучается раскаянием князь, что слова укора и упрёка здесь не нужны, и даже, расчувствовавшись, пожаловал ему очередной чин.

Дочка князя Трубецкого, Анастасия, и стала невестой Дмитрия Кантемира — сам царь высватал её за князя, сам и венец держал над её головой в церкви, когда состоялось венчание, скорое и скромное.

Изумлённо глядела на всю процедуру венчания Мария: отец в роскошном европейском камзоле и пышном белоснежном жабо, с белым цветком на отвороте камзола, чисто выбритый и ухоженный, словно бы помолодел на двадцать лет.

И кстати, потому что невеста его была на двадцать девять лет моложе.

Впрочем, эта разница вовсе не бросалась в глаза: свежая юная шестнадцатилетняя девушка едва ли сознавала, что делается вокруг, едва ли понимала, что её, ещё неопытную, такую молоденькую, отдают замуж хоть и за князя, да вдовца, чуть не на тридцать лет старше её, да ещё с кучей детей: пятеро деток Кантемира тоже стояли возле аналоя и во все глаза разглядывали свою мачеху — так они окрестили её в первую же минуту и больше уже никак не называли.

Свадебный пир был более чем скромным, хоть и съехалось на него всё знатное население столицы: князья Трубецкие с многочисленной роднёй, оставшиеся ещё Нарышкины, дальние и ближние родственники царя, приближённые Петра и Екатерины.

Царица глядела на двух девушек семейства Кантемира — на его жену, золотоволосую, раскованную и естественную в жестах и движениях, сверкавшую синими глазами, такую красивую в наряде невесты, и на его дочь, темноволосую, зеленоглазую, тоже красавицу, но как будто полную противоположность мачехе, — и думала, что не будет белокурой красавице счастья в этой семье: сама ещё девчонка, а уж пятеро детей на шее, да ещё и старшая дочь на три года старше мачехи.

И тихонько усмехалась: рога ветвистые отрастут у князя очень скоро.

Однако тайные мысли Екатерины не оправдались: Анастасия решила, что раз уж такова воля судьбы и царя, то она станет достойной женой молдавского господаря, тем более что могла быть и корона в будущем, хоть и смутное представление имела она о молдавской земле.

И вот тут-то и начались нелады.

В первые же дни Анастасия настояла, чтобы всё хозяйство муж отдал теперь в её руки, потребовала ключи от всех погребов, шкафов, укладок, чтобы за указаниями по дому домоправители, камерарии обращались к ней, жене властителя молдавского.

Мария так резко и грубо воспротивилась этому, что даже отцу не удалось уговорить дочку покориться его новой жене, — слишком Хорошо помнила Мария свою мать, Кассандру, происходившую из рода византийских императоров, чтобы покориться красавице из низкого рода.

Получив отпор, Анастасия затаила злобу и ночью, в постели, выговаривала своему старому мужу, что жизнь её в этом доме — сущее мучение.

За столом, когда собирались к обеду, все, за исключением самого князя, говорили только по-гречески, и Анастасия лишь растерянно переводила свои прекрасные синие глаза с одного пасынка на другого или злобно взглядывала на Марию, понимая, что это она настраивает братьев на враждебное отношение к ней, русской, знающей пять иностранных языков, но, к сожалению, не владеющей греческим.

Она попыталась было освоить этот язык, но теперь он уже давался ей с трудом, и всё своё время Анастасия проводила за прекрасными клавикордами, наполняя дом музыкой европейской и русскими мелодиями, напевала романсы, песни, находя в них отраду от мелочных склок в её домашней жизни...

Теперь Мария не могла даже подойти к клавикордам — с самого утра садилась мачеха к инструменту и пела о своей горькой доле.

Словно сговорились все в доме: камерарий, заходя в спальню князя, чтобы испросить какого-либо позволения, говорил только либо по-молдавски, либо по-гречески, и никак не могла включиться в их разговор Анастасия, не понимала, сердилась и заставляла князя изъясняться по-русски.

Впрочем, всё в доме хорошо знали русский язык, но уж больно не по сердцу всем пришлась жена князя.

Видели, как ухаживает за нею князь, тратит огромные деньги на драгоценности и наряды, обставил весь дом по её европейскому вкусу: дорогие картины, гобелены, мягкие кресла, диваны — всё, как хотела она.

Он был по уши влюблён в свою молоденькую жену, хотел, чтобы и дети её любили, но Мария прониклась к Анастасии враждебностью, которая не отпускала её всю жизнь, а влияние Марии было в доме более сильным, чем даже воля и гнев отца.

Но внешне всё было как будто нормально: Мария приветливо улыбалась за завтраком мачехе, дети отвешивали ей низкие поклоны, и Анастасия не могла пожаловаться на грубость или бессердечность. Но она чувствовала глухую стену, на которую натыкалась её воля, и скоро смирилась с тем, что в доме всем командует Мария, хотя и вежливо справляется о распоряжениях у мачехи.

А Пётр зачастил в дом князя, расхваливал гобелены, слушал пение Анастасии, играл в шахматы с Марией.

Он видел, какими завистливыми глазами глядела Мария на поющую мачеху, спрашивал, отчего не поёт и она, Мария. А у той навёртывалась на глаза пелена слёз, и царь понимал, каково живётся девушке с мачехой, хоть и не обмолвилась она ни словом или жалобой.

— А пусть обе поют, — рассудил он, и вскоре в дом Кантемиров прибыл странный огромный неподъёмный ящик.

Когда разбили доски, упаковывавшие ящик, показался лакированный бок великолепного клавесина, едва только появившегося в Европе.

   — Это тебе, Мария, — объяснил Пётр, указывая на сверкающий жёлтым лаком инструмент с золотыми подсвечниками по сторонам, ажурными и изящными.

Мария изумлённо глядела на Петра: как узнал он, что она тоже мечтает об инструменте, что она тоже хочет иногда играть и петь?..

   — Двоим не поместиться за одним инструментом, — опять легко хохотнул он, — а ты прекрасно поёшь, играешь — вот тебе и игрушка...

И опять словно дымкой подёрнулись зелёные глаза Марии: редко кто-либо проявлял к ней такую заботу и внимание, редко кто догадывался о её сокровенных мечтах.

Она села к клавесину, и странные греческие мелодии зазвучали в ушах Петра, звонкий голос Марии уносил его к каким-то неведомым берегам, чудилось бескрайнее море, белые барашки на волнах, белокрылые паруса над кораблями и летящие в стороны от носа два прозрачных водных крыла.

Странно, как будила в нём воображение эта девушка, как затрагивала самые затаённые струны души. Он и не подозревал, что есть в нём ещё запас нежности и красоты.

Обратил внимание Пётр и на то, что Анастасия унизывала себя дорогущими перстнями, жемчужными ожерельями и браслетами, каждый раз показываясь перед царём в новом наряде.

А Мария укладывала пышные волосы, лишь распустив длинные тёмные локоны, надевала одно и то же платье из лёгкого муслина и ничем не украшала свои маленькие ушки, свои тонкие, длинные, изящные пальцы.

И Петру хотелось украсить её, видеть в красивых нарядах и дорогих браслетах, и он молча совал ей в руки то изумрудное ожерелье, то камень зелёного цвета в ажурной золотой оправе, то подвески, цену которым он и сам не знал...

Мария смущалась, отнекивалась, но царь строго взглядывал на неё и говорил:

   — Небось у мачехи получше есть...

И снова вздрагивала Мария от щемящего ощущения жалости к самой себе.

А он только гладил её по тёмным пышным волосам и вздыхал.

Но подарки и внимание царя к Марии не остались незамеченными в петербургских гостиных.

Все наперебой судачили о новой фаворитке, и ещё не было ни постели, ни любовных игр, ещё лишь отеческая забота царя вызывала в Марии такое ответное тёплое чувство, что она понимала — это настоящая любовь, единственная, может быть, в её жизни, а уж все судили и рядили, что прекрасная княжна Мария, наследница византийских императоров, соблазнила русского царя одной только своей скромностью...

И конечно же, донеслось это и до ушей Екатерины.

Она всегда легко относилась к бесчисленным связям мужа, понимала его ненасытную страсть, но тут словно бы сердце подсказывало ей — эта связь необычная, девушка слишком уж красива, недоступна и оттого всё больше мила.

Екатерина не стала упрекать Петра, только однажды, вроде бы случайно, будто пришлось к слову, весело сказала:

   — Седина в бороду, бес в ребро...

Пётр вспыхнул, но ничего не сказал, лишь молча поглядел на стародавнюю свою подругу.

А Екатерина тут же перевела разговор на то, что дочки уже подросли, пора их выдавать замуж и хорошо бы завязать через них самые тесные связи с европейскими дворами. А уж какой бы желанной была свадьба Елизаветы с французским наследником: была бы королевой Елизавета — сразу бы Россия вровень с Францией встала.

И Пётр опомнился: взрослые дочери, стареющая жена, а он думает о молоденькой красавице, разбередившей его сердце. Мало ли было в его жизни женщин... И тут же вздохнул: такой не бывало...

   — Собирайся, — коротко приказал он Екатерине, — поедем по Европе, съездим и в Париж — не бывал я там давно, да и дела наши неотложные.

Екатерина вздохнула с облегчением: уедет и забудет эту молдавскую красавицу, а уж в Европе много таких кралей...

И Пётр укатил в странствие по Европе, ничего не сказав Марии...

Но всем честолюбивым надеждам русского царя не суждено было сбыться — в Версале только презрительно посмеялись над прозрачными намёками Петра: дескать, хороша девица и по-французски болтает, как на своём родном языке, а уж менуэт танцует — одно загляденье, и хоть немного ей лет, но образованна и умна.

Что было Парижу до красоты Елизаветы, коли была она сначала незаконнорождённой, да и мать у неё самого подлого происхождения.

Однако вежливо и дипломатично сообщили, что уже давно обещана рука короля Франции, будущего Людовика XV, английской принцессе, а государям не полагается изменять своим словам.

Пётр только дёрнул шеей в ярости, чуть не забился в припадке, но Екатерина, как всегда, успокоила его ласковыми и тёплыми словами, уложила на свою высокую пышную грудь, и царь проспал два с половиной часа, словно упавший в воду и утонувший пловец.

Она сидела не шелохнувшись, едва упираясь спиной в подушку дивана, боялась даже руку переместить с места на место, чтобы не потревожить такой необходимый ему сейчас сон...

Он проснулся через два часа, и лицо его было ясным и весёлым.

   — Да пошли они, — грубо выругался он.

Удалось договориться лишь с незначительным голштинским принцем: был он беден, как церковная мышь, но мечтал о пышных русских хлебах и потому согласен был на всё, только бы вкусить от роскоши русского двора.

И грезил втайне, что всё ещё может измениться, а старшая дочь царя может стать и царицей — вот тогда уж он и развернётся...

Во всяком случае, устраивая союзы, склоняя мелких князьков крохотных германских земель к единению, выговаривая себе перемирие и соглашение с прусским королём, Пётр почти нисколько не подвинулся в своих намерениях — всё ещё шла война со Швецией, всё ещё стягивал вернувшийся из Турции Карл XII войска к северным границам России, мутил воду в Европе.

Но посреди всех дел, всех разговоров и свиданий с королями и принцами, князьками и владетелями приходила ему вдруг на ум Мария — так и сверкали перед ним её изумрудные глаза, так трогательно и решительно заносились над очередной шахматной фигурой её тонкие и изящные пальчики.

И тогда он взглядывал на Екатерину.

В России никогда не считалась некрасивой дородность женщин, наоборот: чем полнее была женщина, тем считалась лучше и красивее.

Но Екатерина после своих одиннадцати родов слишком уж расплылась, ни один корсаж не выдерживал её пышной груди, а кринолины уже не скрывали её тяжело раздавшихся бёдер.

Да и постарела она: морщинки легли вокруг небольших карих глаз, слегка опустились углы губ, и уже не было в них прежнего сладострастного призыва.

Но он всё ещё любил свою Катеринушку, друга сердечного, и потому перемены в её внешности проходили мимо его сознания.

И только представляя себе Марию, её высокую, тонкую, как тростинка, фигурку, её нежную шею, к которой так и хотелось припасть поцелуем, её розовые мягкие губы, он понимал, как стареет Екатерина.

«Да ведь и я не молодею», — обрывал он себя даже мысленно, тут же стирал в памяти образ молоденькой молдавской княжны и погружался всецело в свои дела и заботы...

А Мария терзалась день и ночь. Умчался Пётр, умчался далеко и надолго, и ни весточки никакой, ни привета, ни хоть отзвука не было от него.

Он не выходил у неё из головы, она вспоминала и то, и это, перебирала в памяти то взгляд орлиный, то слова, сказанные вскользь, находила в них новый смысл — и тосковала.

Как хотелось ей увидеть его хоть на минуту, подсмотреть в дверную щёлку, услышать его короткий басовитый смешок!

Наступало нежаркое северное лето, и Мария уже распорядилась, чтобы вся семья собиралась в подмосковное сельцо Чёрная Грязь, которое подарил князю Кантемиру царь ещё во времена жительства в Москве.

Сам князь оставался в Санкт-Петербурге, трижды в неделю присутствовал он в Сенате, и дела требовали его житья здесь, в столице.

А мальчишки мечтали вволю побегать по зелёным полям и лесам Подмосковья, поплавать в небыстрой чёрной воде протекавшей возле усадьбы речки, пошалить на свежем воздухе, в тени вековых деревьев и смолистых сосен.

Анастасия не вмешивалась больше в дела управления домом — она уже поняла, что падчерица с её властным и крутым нравом, тихая на вид, но внутри словно бы сделанная из железа, не даст ей спокойно владеть и князем, и домом.

И она покорно согласилась с Марией, когда та разъяснила ей все преимущества летней жизни в Подмосковье: и дешевле, и дети отдохнут от туманов и вечной влаги, да и самой Анастасии пойдёт впрок эта летняя кочёвка.

Скоро стали собираться на княжий двор кареты, телеги и двуколки, раскладывалось всё, что нужно было для отдыха в деревне.

А брали с собой всё, вплоть до посуды и большого запаса свечей, тёплых одеял и даже книжек для чтения.

В один из особенно тягостных дней, когда на голову сыпался не то дождь, не то сырой капельный туман, подъехала к высокому княжескому крыльцу карета, в которой должны были поместиться сама Мария с Анастасией и две их горничные, а потом подкатила повозка, крытая новой блестящей рогожей, в которую впихнули всех мальчиков с учителями Анастасием Кондоиди и русским Иваном Ильинским: даже летом не оставляли они занятий — Мария неукоснительно за этим следила.

Князь расцеловался с супругой, тихонько сказал Марии:

   — Будь с ней поласковей, она очень добрая и хорошая...

Мария кивнула головой и подала знак к отъезду.

Заскрипели высокие дубовые ворота, коляски и кареты дёрнулись и скоро скрылись из глаз Кантемира в тумане...

Мария заблаговременно позаботилась обо всём — о местах стоянок на ночь, о провизии, подумала и о своём любимом кофе.

Сидя напротив Анастасии, она вдруг увидела на её белоснежном прямом носике коричневое пятно.

   — Где-то измазалась, — недовольно сказала она на правах старшей и потянулась, чтобы стереть, держа в руке чистый платок.

Анастасия дёрнулась, отворачиваясь, и также недовольно пробормотала:

   — Я уж стирала, никак не отходит...

Обе горничные, ещё далеко не старые, но уже пожившие женщины, дружно рассмеялись.

Анастасия и Мария резко обернулись к ним, не понимая, что на них нашло, почему они так смеются.

   — Боярышня, — заговорила одна из них, гречанка, которую Мария вывезла ещё из Стамбула, — не понимаешь, что ли...

Она говорила на греческом, и Мария недоумённо глядела на неё.

   — Чего я не понимаю? — поджала она губы.

«Когда сидишь в таком тесном пространстве, как полутёмное нутро кареты, невольно становишься ближе к слугам», — подумала она и только хотела было отчитать служанку, как та шепнула ей на ухо:

   — Не видишь, что ли, боярышня, госпожа княжна, тяжела твоя мачеха.

До Марии не сразу дошёл смысл слов служанки. Что значит «тяжела», как это перевести на русский? И лишь тогда, когда до неё дошёл смысл этих слов, она по-настоящему испугалась: взяла на себя такую ношу, мало что братьев везёт с собой, так ещё и беременную мачеху...

Она поглядела на Анастасию — коричневое пятнышко резко выделялось на её белом носу.

   — А ты и не знаешь, мачеха? — в упор спросила она.

Анастасия покосилась на Марию: что она должна знать?

И вдруг Мария представила себе будущего ребёнка отца — брата или сестру, неважно, крохотный комочек, весь в кружевах и лентах, — и у неё радостно задрожали руки: значит, не действует наговор Балтаджи Мехмед-паши, великого визиря, проклявшего всю семью Кантемиров, предсказавшего, что исчезнет этот род с лица земли.

Она и сама не знала, как глубоко и больно вошло в неё это проклятие и сидело в сердце, как заноза, которую нельзя вытащить, напоминающая о себе лишь иногда тупой неутихающей болью.

Мария неожиданно приподнялась со своего места, ткнулась лицом в испятнанный нос мачехи и принялась целовать её в губы и щёки.

   — Да что с тобой? — вскричала Анастасия. — То мрачна, как ночь, то вдруг всю обслюнила...

   — У отца будет ребёнок, — тихонько сказала ей Мария.

   — Ну что ж, будет так будет, — равнодушно ответила Анастасия, — мне-то что.

   — Так ведь у тебя, у тебя, — твердила Мария, всё ещё тыкаясь лицом в лицо мачехи, едва не падая при каждом толчке кареты.

И Анастасия обмякла. Она глянула в сияющие глаза Марии, неожиданно всхлипнула и громко сказала:

   — Я уж подозревала, да не знала, правда ли...

Мария пересела к Анастасии, согнав с места горничную, обняла её за полное белое плечо, такое тёплое под лёгким платьем и душегреей, и горячо заговорила:

   — Прости меня, я только теперь понимаю, что ты жена моего отца, что вся семья наша в прошлом, а теперь надо жить для новой жизни...

Анастасия почти ничего не постигла из того, что шептала Мария — та по-прежнему говорила на греческом, — и лишь косилась на неё напряжённым синим глазом.

   — Прости, — ясно и раздельно повторила Мария на чистейшем русском, — прости меня, прости братьев, что доставляли тебе столько тяжёлых минут. Отныне мы все будем беречь и охранять тебя...

И невольно закапали слёзы из глаз Анастасии, она прижала Марию к сердцу, и обе зарыдали.

И словно бы уходило из них всё то тёмное и нелепое, что копилось со дня свадьбы, словно бы растворялось в этих слезах, и нарождалось новое чувство — чувство сострадания, жалости и любви.

Далеко им было ещё до полного примирения, и много было ещё говорено, и много высказано обидного и трудного, но первые эти слёзы уже проложили тропинку к пониманию.

Мария будто превратилась в старшую сестру, подругу Анастасии, оберегала её от толчков и уханий кареты по дорожным ухабам, старалась на ночёвках выделить ей лучшее, самое мягкое место, утихомиривала расходившихся братьев — словом, Мария приняла Анастасию в свою семью.

Путешествие от Петербурга до московского дома Кантемиров, а потом до их подмосковной деревни Чёрная Грязь заняло полных две недели.

И всё это время Мария с особенным вниманием и заботой следила за Анастасией: первая кружка горячего молока и первая плацинда[27] с творогом по утрам предназначались мачехе, в обед подавались только её любимые блюда, а уж вечером заставляла Мария Анастасию выпивать чашку крепкого горячего бульона — она всё ещё помнила, как тяжело рожала её мать сыновей, как она ухаживала за ней, и все её навыки теперь пригодились.

И не отпускала теперь Мария мачеху одну никуда, всюду сопровождала её — в прогулке ли по лугам или в тенистом саду на скамейке, — рассказывала ей истории из их турецкого житья-бытья, мучила вопросами о здоровье.

— Да здорова я, не видишь, что ли, — сердилась мачеха, но покорно слушалась советов Марии: всё-таки та была старше её на три года и многое знала о родах, потому что видела, как рожала её мать.

Анастасию берегли от этих знаний.

Едва они приехали и мальчишки пустились бегать взапуски по рощам, лесам и лугам подмосковной деревни, как Мария села писать письмо отцу — она просила прислать лучших докторов и повитуху, опытную в этих делах.

Вместо докторов и повитухи приехал сам князь — бросил все дела, благо царь всё ещё не возвратился из-за границы, и сенаторы разленились, не приходили в присутственное место по неделе, а то и по две.

Мальчишки с восторгом встретили отца, легко выпрыгнувшего из дорожной коляски, повисли на шее. Он расцеловал детей, обнял Марию и только потом подошёл к Анастасии, вышедшей на низенькое крылечко деревянного дома, и стыдливо прошептал:

— Это правда?

Она также смущённо кивнула головой, и лишь тогда он обнял её за плечи и повёл в дом.

Так же, как и Марию, его угнетала мысль о проклятии визиря: неужели исчезнет его господарский род, неужели никому из его потомков не достанется жить в грядущих веках?

И теперь луч надежды и радости сверкнул и для князя, и для Марии — всё это враки, проклятие визиря не коснётся их, и подтверждением тому был уже округлившийся живот Анастасии.

К самому рождению ребёнка подъехали и доктора: Пётр своим указом из-за границы велел приставить к жене князя самых лучших.

У Кантемиров был и свой — Поликала, грек, владеющий всеми секретами современной медицины, которого они вывезли из Стамбула.

Но Пётр прислал своего личного врача, Блументроста, всю жизнь его пользовавшего, а уж повитуху отыскала мать Анастасии, княгиня Ирина Григорьевна.

Словом, столько суеты, столько глаз было вокруг, что Анастасия казалась недовольной — обыкновенное дело, жена родит ребёнка, только и всего, а тут такое столпотворение...

Анастасия носила ребёнка на удивление легко и бодро — ни тебе капризов в отношении еды, ни тебе странностей в поведении. Лишь белокожее лицо подурнело — всё покрылось коричневыми большими и малыми пятнами, и это беспокоило Анастасию сильнее всего.

— Сойдут эти пятна, доктор? — постоянно обращалась она то к одному, то к другому врачу, а то и к повитухе, отыскивала какие-то мази, хоть доктора и запрещали ей покрывать чем-либо лицо, и украдкой старалась протирать пятна то квашеным молоком, то кобыльей мочой.

Но пятна оставались пятнами, даже росли, и к самому рождению ребёнка Анастасию было не узнать: грузный выпуклый живот, походка вперевалку, закапанное коричневыми пятнами лицо, и только волосы, блестящие, белокурые, слегка рыжеватые, всё ещё отливали свежестью и красотой.

«Боже мой, — думала иногда про себя Мария, — неужели и я когда-нибудь, когда выйду замуж, буду такой же страшной, безобразной, неужели и я стану такой вот раскорякой?»

И давала себе слово, что никогда ни за кого не выйдет замуж, если только её рыцарь не позовёт её за собой...

Ещё в обед Анастасия весело давилась огромным куском мяса, ещё вечером глотала горячий крепкий бульон, а к ночи переполошился весь дом — Анастасия закричала в голос, страшно, грубо, по-звериному.

Трясущимися руками накинул князь на плечи бархатный архалук, слетел по деревянной лестничке вниз и бросился будить докторов — у него не хватило сил, чтобы приказать слугам разбудить их...

Доктора поднялись в комнату Анастасии, едва князь влетел в палаты, отведённые им, — они уже давно ожидали развязки и потому даже спали вполглаза.

Прибежала и повитуха и тут же принялась хлопотать, не обращая внимания на стоны и крики роженицы, — появилась и горячая вода, давно каждый вечер заготовлявшаяся, и простыни, и полотенца, и всё, что было нужно для приёма младенца.

Мария тоже не спала: едва заслышав крики Анастасии, она стремглав взлетела по лесенке в её комнату.

Но доктора и повитуха грозно прикрикнули на князя и Марию, выгнали их из родильной комнаты, и, словно бы в чём-то виноватые, отец и дочь спустились вниз, спросили себе чаю и сидели над остывшими чашками молча, всё время прислушиваясь к тому, что творилось наверху.

Они сидели бездумно, даже не перебрасываясь словами, будто были одно целое, одинаково мыслили и одинаково чувствовали, и лишь каждый последующий крик вызывал на их лицах болезненные гримасы, и тогда они взглядывали друг на друга и прятали глаза, словно скрывая друг от друга страх, боль и смятение.

Так прошла почти вся ночь — крики и стоны, звериный вой наверху, ласковые голоса докторов и повитухи, суета слуг, носившихся по узенькой лесенке вниз и вверх то с тазом горячей воды, то с мешком окровавленных простыней...

Только к самому утру затихла Анастасия, и послышался новый звук, даже не звук — странный писк, не похожий ни на что.

И тогда сразу подскочили отец и дочь — этот писк означал, что ребёнок родился, что он жив и что это — начало новой жизни всей семьи.

Они обнялись, движимые одним и тем же чувством: ещё один член семьи появился, ещё один Кантемир живёт в миру.

— Поглядите на дочку, — весело пригласил их Поликала с самого верха лестницы.

И оба кинулись наверх. Кантемир прыгал через две ступеньки, а Мария шла за ним.

Крохотный свёрток был уже запакован, виднелось лишь крохотное личико, красное и опухшее.

Анастасия увидела мужа и падчерицу и, капризно растягивая слова, потребовала:

   — Ну сколько можно просить, дайте хоть каши или что там у вас, смерть как хочется есть...

Она даже не смотрела на новорождённую дочку — ей достаточно было, что она отмучилась, что пятна на её лице теперь сойдут сами собой, а за дочерью присмотрят, на то она и княгиня...

Кантемир взял на руки крохотный свёрток, подержал и сказал негромко:

   — Смарагдой назовём...

   — Нет, Екатериной, — упрямо возразила роженица.

   — Ну, пусть будет Смарагда-Екатерина, везде ведь двойным именем называют, — поправила отца Мария.

   — Ладно, пусть так и будет, — согласился отец.

В это своё заграничное путешествие Пётр, как всегда, отправился в сопровождении целой свиты, которую составляли Екатерина со своими пышными и дебелыми статс-дамами, камергером Монсом и немалым штатом гувернанток, поварих, уборщиц дипломаты и военные, денщики царя и его доктора. Петру необходимо было как можно скорее закончить войну со Швецией, которая продолжалась уже шестнадцатый год, а победы всё ещё было не видать.

Северный союз всё время находился на грани развала, и царь надеялся заключить ещё кое-какие соглашения, чтобы добиться перевеса.

Толстого вместе с Рагузинским, Куракиным, Шафировым Пётр вызвал в Париж, куда отправился после консультаций с датским королём и устной договорённости о высадке десанта в шведской провинции Сконе.

Пётр Андреевич сразу же разобрался в сложнейшей обстановке и противодействовал затее Карла XII свергнуть английского короля и посадить на престол угодного ему претендента, — Карл даже принял на свою службу до тысячи бунтовавших против английского короля офицеров и намеревался послать их в Англию: ему нужны были не только французские, но и английские субсидии для продолжения войны.

Однако усилия русских дипломатов, и в частности Толстого, позволили русскому царю послать информацию об этом в Англию, и затея Карла провалилась.

Деятельно участвовал Толстой и в заключении договора с Францией.

Хоть и посмеялись здесь над мечтами Екатерины о свадьбе короля с Елизаветой, но заключить договор не отказались — Франция не стала больше по этому трактату субсидировать шведского короля.

Десант, который предполагалось высадить в Сконе, готовился в Копенгагене.

И Пётр в последний раз предложил своему сыну принять участие в этой военной операции.

Все при дворе знали, как холодны и недружелюбны были отношения царя со своим старшим сыном, несмотря на то что он поминался на ектеньях[28] во всех церквях наследником царского трона.

Алексей в душе оставался противником всех начинаний отца, хоть Енешне и стоял на коленях перед его суровым и грозным взглядом, — он даже соглашался уйти в монастырь, отказаться от наследства, от отчего престола, но Пётр всё колебался, надеясь, что сын остепенится, займёт достойное место среди его помощников и не надо будет применять никаких суровых мер против ослушника.

К тому времени, когда Пётр приехал в Копенгаген, Алексей уже был вдовцом: принцесса Вольфенбюттельская умерла, оставив ему двоих детей — Наталью и Петра.

Теперь Пётр вызвал сына письмом, чтобы поручить ему одно из главных направлений в экспедиционном корпусе, предназначенном для десанта в Швеции.

Алексею выправили заграничный паспорт, все необходимые бумаги, снабдили большим количеством денег и векселей, по которым можно было получить и за границей немалые суммы, и сообщили царю, что Алексей Петрович выехал в Копенгаген.

Но прошёл месяц, второй, а царевич в Копенгагене не появлялся.

Пётр забеспокоился и в начале декабря повелел генералу Вейде, командовавшему корпусом в Мекленбурге, начать поиски сына.

Уже давно Пётр подозревал, что сын может бежать, но для очистки совести ему всё ещё требовались подтверждения, что Алексей попал в руки разбойников, бандитов, потому как эскорт его был весьма лёгким — одна лишь его любовница Ефросинья, её брат Иван да трое служилых людей.

Правда, добираться ему было велено инкогнито, но кто знает, что может случиться на военных дорогах, наполненных всяким сбродом...

Пётр не стал ждать окончания поисков, затеянных Вейде, и вызвал из Вены своего резидента Авраама Веселовского — он уже предчувствовал, что сын может удрать в Вену.

Только туда и мог отправиться Алексей: там жила мать его умершей жены, а Карл VI приходился Алексею шурином, и хоть и умерла принцесса Вольфенбюттельская, но старые родственные связи могли помочь Алексею искать защиты и покровительства у Австрии.

Так оно и оказалось: следы Алексея потерялись. Вейде безуспешно искал его во всех германских княжествах, по которым тот должен был проехать в Копенгаген.

А Веселовскому удалось, расспрашивая владельцев придорожных кабачков и гостиниц, отыскать дорогу принца — все следы вели в Вену.

И Пётр послал с Веселовским предупредительное письмо австрийскому императору:

«Ежели он (Алексей) в Ваших областях обретается тайно или явно, повелеть его с сим нашим резидентом к нам прислать…»

Австрийский кесарь уже виделся с царевичем, предоставил ему тайное убежище — сначала в местечке Вейербург, неподалёку от Вены, а потом в Тироле, в государственной тюрьме Эренберг.

Русскому царю Карл ответил витиевато, рассыпался в уверениях в любви и дружбе, но не дал прямого ответа на вопрос, в венских ли владениях обретается Алексей, — дипломаты Карла умели затуманить любой ответ на любой вопрос.

Уверил Петра Карл только в одном: он постарается сделать всё возможное, чтобы Алексей не попал в неприятельские руки.

Пётр сразу понял, что уклончивость Карла, его виляние и представляет собой ответ: да, Алексей у венского двора, вызволить его оттуда будет крайне трудно, и кто знает, какие планы у венцев относительно царевича и его наследства.

Лакомый кусочек попал в руки австрийцев, громкий скандал на всю Европу был им на руку, и неизвестно, чем могло всё это закончиться.

Если, не дай бог, ввяжутся венцы в борьбу за восстановление наследства Алексея, кончиться добром это для России не может.

Шведская война и без того поглощала несметные суммы, а конфликт с Австрией мог вызвать новую войну.

Уладить конфликт, вернуть сына на родину мог лишь один человек — Пётр Андреевич Толстой.

Царь знал, что не погнушается Толстой ничем, не побрезгует ни подкупом, ни лестью, ни щедрыми посулами, ни угрозами, а уж царское поручение выполнит как нельзя лучше. Вся его деятельность давала Петру уверение в этом.

Пётр не ошибся...

В начале семнадцатого года Пётр Андреевич отправился в Вену, имея на руках царскую грамоту о выдаче царевича.

Венцы тем временем переправили в величайшей тайне Алексея в Неаполь — уж там-то, думалось венскому двору, никто не узнает о местонахождении наследника русского престола.

И каково же было изумление Карла VI, когда в Вене появился Толстой и, добившись аудиенции у кесаря, вручил ему собственноручное письмо Петра, в котором не только было выражено удивление по поводу того, что царевич содержится в венских владениях, но даже названы точные координаты перемещения Алексея по венским владениям — сперва крепость Эренберг, а теперь Неаполь.

В письме царь подчёркнуто заявил, что один из офицеров, а именно Румянцев, собственными глазами видел, как царевича перевозили в Неаполь.

Трёх офицеров под командой Румянцева Пётр послал в Вену, чтобы выкрасть Алексея, если будет возможно, но крепость Эренберг представляла из себя неприступный бастион, и Румянцев ограничился лишь наблюдением.

Зато теперь царь точно знал, что Алексей содержится в Неаполе, и потому известил Карла, что послал в его столицу иностранных дел тайного советника Толстого, чтобы «и письменно, и изустно волю нашу и отеческое увещание сыну оному объявить», и пусть венский двор немедленно отпустит царевича с ним в Россию.

В письме были и туманные, правда, но достаточно сильные угрозы: если же венский двор не выполнит царское требование, «и против того свои меры принуждены брать будем».

А уж если Карл признает, что царевич находится в венских владениях, но откажется его выдать, потому как отдался Алексей под протекцию кесаря, то никому не дано судить отношения отца с сыном, тем более что Пётр готов простить ему все прегрешения.

Растерянный Карл после такого письма и приёма Толстого просил дать ему время на размышление.

Пётр Андреевич на следующий же день отправился к тёще Алексея — герцогине Вольфенбюттельской. Мать умершей жены царевича поначалу заявила, что знать ничего ни о чём не знает, но потом, под влиянием убедительных доказательств Толстого, стала вести себя тише, а под конец и вовсе обещала полное содействие возвращению Алексея.

В ужасе и изумлении собрал Карл совещание своих министров, чтобы выработать ответ Петру.

Дескать, сам принц просил предоставить ему надёжное и безопасное убежище, чтобы «не попасть в неприятельские руки», и принимали его в Вене как русского принца, а не как арестанта, хоть и содержали в тюрьме Эренберг ради его же безопасности, но посланец царя может рассчитывать на личную встречу с Алексеем, хотя и не может австрийский император выдать Алексея без его личного согласия.

Угроза вторжения русских войск в Силезию и Богемию и пребывание их там было слишком очевидным, чтобы и Карл, и его министры не согласились с личной встречей Толстого с Алексеем.

Несколько раз ещё бывал. Толстой и у тёщи Алексея, даже получил от неё письмо, в котором герцогиня уговаривала царевича помириться с отцом.

Неапольский вице-король граф Даун через срочного курьера получил приказание всячески содействовать успеху операции Толстого.

Время шло, уже и лето проходило, когда Толстой оказался наконец в Неаполе и свиделся с царевичем.

Алексей никогда не отличался особенной отвагой, а тут и вовсе онемел от страха: он-то полагал, что отец не знает, где он, и потому считал необходимым терпеть муки секретного жития вроде арестанта.

Но оказалось, что Петру всё известно, а уж гвардейского капитана, прибывшего вместе с Толстым, царевич воспринял как палача, необходимого, чтобы лишить его головы.

Письмо отца и вовсе отняло у Алексея всякую энергию.

«Мой сын! Понеже всем известно есть, какое непослушание ты и презрение воли моей делал и ни от слов, ни от наказания не последовал наставлению моему. Но, наконец, обольстя меня и заклинаясь Богом, при прощании со мною потом что учинил? Ушёл и отдался, яко изменник, под чужую протекцию, что не слыхано не точию междо наших детей, но ниже междо нарочитых подданных, чем какую обиду и досаду отцу своему и стыд отечеству своему учинил!

Того ради посылаю ныне сие последнее к тебе, дабы ты по воле моей учинил, о чём тебе господин Толстой и Румянцев будут говорить и предлагать. Буде же побоишься меня, то я тебя обнадёживаю и обещаюсь Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь к тебе покажу, ежели воли моей послушаешься и возвратишься.

Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от Бога властию проклинаю тебя вечно. А яко государь твой, за изменника объявляю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцову, учинить, в чём Бог мне поможет в моей истине. К тому помяни, что я всё не насильством тебе делал, а когда б захотел, то почто на твою волю полагаться — что б хотел, то б сделал...»

Прочитав послание отца, Алексей словно сделался немым и глухим. Его изредка сотрясала невольная дрожь, будто только теперь понял он, как длинна рука его отца и государя, что он из-под земли достанет непокорного сына, и призрачная надежда на заступу австрийского императора становилась всё более зыбкой.

Не отец он ему, просто шурин, дальний родственник, что ему до забот и мыслей Алексея!

Толстой ласково сказал царевичу:

— Готов твой родитель забыть твою вину, коли повинуешься, да и голос крови говорит в нём — его кровь в тебе течёт, его плоть тебе дарована от неба.

Но слова Толстого как будто падали в пустоту, — Алексей лихорадочно соображал, что воспоследует, коли он не подчинится желанию отца.

Проклятие — это ладно, это он переживёт, а вот если силой потребует отдать сына, устоит ли Карл против всемогущего отца, героя Полтавской баталии?

Слова Толстого падали и падали в пустоту — словно бы и слышал их царевич, и словно не было здесь ни Толстого, ни гвардейского капитана.

Очнулся он уже лишь тогда, когда стал собираться в обратный путь Пётр Андреевич, и с трудом выдавил из себя:

   — Теперь ничего не могу объявить, потому что надобно мыслить о том гораздо...

И несколько раз, когда Толстой являлся к царевичу, всё время повторял он одно и то же:

   — Надобно мыслить гораздо...

Даже Пётр Андреевич отчаялся уже выполнить царское поручение:

«Сколько можем, государь, видеть из слов его, многими разговорами он только время продолжает, а ехать в отечество не хочет, и не думаем, чтобы без крайнего принуждения на то согласился...»

И Пётр Андреевич решился на крайнее принуждение. Сначала надо было дать понять царевичу, что протекция его ненадёжна, что Карл не пойдёт ни на какие крайние меры против русского царя.

Подкупил всех, с кем только общался Алексей, и прежде всего секретаря графа Дауна, который виделся с Алексеем едва ли не каждый день.

Словно бы мимоходом, вскользь, сказал он как-то царевичу, что слишком обременён заботами австрийский император, потому как война с турками, да и Война за испанское наследство всё ещё продолжаются, а вступать в третий фронт — борьбу с Россией из-за царевича — он крайне не желает.

А тут ещё и Даун высказал Алексею намерение отобрать у него девку Ефросинью, якобы из-за аморальности этой связи.

Конечно же, не поскупился Толстой на «дачу» Дауну. И тот тоже мимоходом объявил Алексею о позиции императора.

И уж самым сильным средством избрал Пётр Андреевич свою выдумку: будто не сегодня-завтра появится в Неаполе отец, да не один, а с войсками, чтобы силой отобрать сына у кесаря.

Алексей пришёл в такое замешательство, что сам просил Толстого приехать к нему, показать письмо царя с намерением обложить Неаполь — он готов был поверить в эту выдумку. Словно зверь, обложенный со всех сторон, не знал Алексей, в какую сторону кинуться.

Толстой не приехал по записке Алексея, и удручённый царевич впал в такое смятение и волнение, что едва через несколько дней появился Пётр Андреевич у царевича, как тот объявил ему долгожданные слова.

Даже австрийскому императору написал Алексей, что «резолюцию взял ехать в Вену и за превеликую милость Вашего Величества, когда сподоблюся видеть, персонально благодарить и о некоторых нуждах своих просить и по оном, с воли Вашего Величества, возвратиться по своя к отцу своему, государю...»

Составил он и письмо к отцу:

«Письмо твоё, государь, милостивейшее чрез господ Толстого и Румянцева получил, из которого, также изустного, мне от них милостивое от тебя, государь, всякие милости мне, недостойному в сём моём своевольном отъезде, будет, буде я возвращуся, прощение. И, наделся на милостивое обещание Ваше, полагаю себя в волю Вашу и с присланными от тебя, государя, поеду из Неаполя на сих днях к тебе, государю, в Санкт-Петербург. Всенижайший и непотребный раб и недостойный назваться сыном Алексей».

Крохотная надежда ещё осталась у Алексея: при личном свидании надеялся он добиться от Карла твёрдого намерения защитить его интересы и оставить в Вене.

Но сумел Пётр Андреевич устроить так, что это личное свидание не состоялось: поздним вечером приехал царевич в Вену, а ранним утром увезли его уже по направлению к границе — слишком хорошо понимал Толстой, что от этого свидания зависит всё: откажется Алексей ехать дальше — и пиши пропало.

Всех, кого надо, подкупил, с кем надо переговорил, но своего добился: аудиенция не состоялась...

В великой тайне перевёз Толстой своего пленника, иначе и невозможно выразиться, через все страны до российской границы и только тогда, когда доставил его в Москву, вздохнул свободно.

Все методы и способы использовал он, чтобы выполнить царский наказ: и подкупил любовницу Алексея Ефросинью, и обещал, что царь исполнит желание царевича жениться на ней и жить в своих деревнях.

Язык его был намазан и мёдом, и ядом — за несколько месяцев пути Толстой похудел и побледнел не от недостатка телесной пищи: очень уж дорого достались ему эти царские хлопоты.

Но едва он сдал с рук на руки царевича, как явился в дом Кантемиров и всё рассказал и отцу, и дочери.

Они стали первыми слушателями его длинной, почти полуторагодичной эпопеи по доставке царского сына из страны, отстоящей так далеко от России.

— Боже мой, — шептала Мария, — как же должен был страдать государь от предательства собственного сына! Как же сердце его не разорвалось?

Она дрожала от жалости, любви и тоски по Петру: любовь уже укоренилась в ней так глубоко, что она не могла никак избавиться от этого чувства.

И уговаривала себя, что царь совсем равнодушен к ней, что он оставил её на два года без всякой вести о себе, что, в конце концов, у него есть любимая женщина — его Катеринушка.

И всё равно не могла она вырвать из сердца эту любовь. Словно бы болезнь окутала её: все её мысли, разговоры, все её мечты сводились к одному — только бы увидеть его, вглядеться в его огромные навыкате глаза, потрогать его щетинившиеся усики над верхней губой, прижаться к круглым крепким щекам.

   — Рассказывайте, рассказывайте, Пётр Андреевич, — со вздохом просила она Толстого, — всё говорите, как на духу, знаете же, что ни одно слово за эти стены не выходит.

И Пётр Андреевич рассказывал.

Княгини Анастасии не было, как всегда, дома: забрав дочку, она поехала к родным, чтобы попить чайку, посплетничать, узнать все московские новости.

Мальчишки занимались в классной комнате, и Толстой, и Кантемир вместе с Марией сидели в кабинете князя и внимательно слушали Петра Андреевича — ещё с давних времён, когда жили они в Турции, в Стамбуле, он знал их как истинных друзей и не стеснялся в выборе выражений.

   — Да, привёз, — печально продолжал он, — теперь царевич у себя во дворце и ожидает решения своей участи. Ефросинью пришлось отправить дальним и более удобным путём — она уж на четвёртом месяце, и царевич сильно по ней тоскует...

«Странно, — горько думалось Марии, — почему Романовых, царского рода мужчин, так и тянет к простым девкам, необразованным и дебелым? Что отец, то и сын, видна кровь, и повадки одни и те же. Марта Скавронская даже имя своё подписать не умеет, не говоря уж о том, чтобы хоть одну книжку в своей жизни прочитать. Правда, говорят, что Ефросинья — финка, достаточно красива, да ещё и умна. Писать, во всяком случае, умеет, что по-русски, что по-чухонски. И есть, значит, в этих женщинах что-то привязывающее мужчин. Только у меня одной нет такого...»

Но она вспоминала множество сплетен о её замужестве, о бесчисленных женихах, то и дело заводящих разговоры о женитьбе на княжеской дочери, и знала, что одно лишь её сердце не склонно к какому бы то ни было другому мужчине.

Только о Петре думалось ей, только из-за Петра обливалось её сердце кровью, только ему одному могла бы отдать она и свою молодость, и свои силы, и свои знания.

Но нужно ли ему это, не навязывается ли она со своей любовью?

И горько, и стыдно становилось ей: возмечтала о мужчине старше её двадцатью годами, знатнее её во много раз...

   — Завтрашним днём в Кремле велел государь собраться всем знатным людям, — закончил Толстой. — Тебе, князь, тоже велено быть...

Мария взволновалась:

   — Можно ли мне? — робко спросила она.

Толстой отрицательно покачал головой.

   — Мужчины только, — ответил он.

   — Я бы лишь одним глазком посмотрела, — умоляюще произнесла Мария и поняла, что зря старалась.

   — Люблю я тебя, крестница, — опять покачал головой Толстой, — да только дело-то уж весьма серьёзное...

И Кантемир поехал назавтра один в кремлёвский дворец. Едва он вернулся, Мария кинулась к нему с расспросами. Но больше всего интересовало её не то, что происходило, а как выглядит Пётр, каково его настроение и была ли на этом сборище Екатерина.

Екатерины не было — она ещё не совсем оправилась от родов: принесла наконец своему стареющему мужу маленького Петра.

   — Зала огромная, народу битком, — рассказывал отец дочери, — царевича ввели так, будто охрана его не отходила от него ни на шаг. Он был бледен, в парадном кафтане и драгоценном камзоле, но без шпаги и без всяких знаков различия.

Пётр сидел на высоком стуле в окружении сановников, всех первых лиц государства, и угрюмо молчал.

Едва Алексей вошёл, как бросился перед отцом на колени.

   — Что учинил ты, сын мой, перед всей Европой, перед всем отечеством? — горестно обратился к нему отец. — Понимаешь ли ты, что обесславил меня, всю Россию, честь свою отдал цесарскому императору?

Первые же слова Петра ещё больше обескровили длинное лицо Алексея.

   — Прости, государь, — припал он лбом к ногам Петра, — виноват я перед тобой, перед всем народом, виноват, и нет мне прощения. Только и уповаю на милость твою, недостойный тебя, государь, сын, опозоривший седины отца...

Он долго ещё повторял слова покаяния и испрашивал прощения за все свои вины, молил о помиловании.

   — Помилуй меня, государь, — бормотал он в слезах.

Пётр молча слушал покаянные речи царевича, внимал его быстрым и как будто от души сказанным речам.

Потом вымолвил тяжело и горестно:

   — Помилую тебя лишь тогда, когда откроешь мне имена всех, кто присоветовал тебе бежать от отцовского догляда, да откажешься от отцовского наследия — негоже, чтобы такой непотребный сын взошёл на российский престол, коли хватило ума просить протекции в чужой стране, у чужих людей...

   — На всё согласен, батюшка, — вновь забормотал Алексей, трусливо прикрывая голову руками, словно бы теперь, вот сейчас, должен сверкнуть топор палача. — И не надобно мне отцова наследия, отрекусь хоть сей миг, — плача, приговаривал он.

   — Что ж, перед святыми иконами повторишь своё отречение, чтобы и святая церковь знала, что не я лишаю тебя наследия, а ты сам избрал это...

Царевич легко закивал головой, соглашаясь, и Пётр знаком велел ему подняться с колен.

   — А теперь выйдем в другую залу, — сурово и громко сказал он, — там и откроешь мне имена своих советчиков...

Они скрылись в боковой двери, и всё собрание единодушно вздохнуло: кого-то оговорит царевич, страшились одни, кому-то выпадет царская пытка, а кто-то получит заслуженную награду.

Разные мысли бродили у всех, но никто не решался даже рта открыть, пока снова не появились в зале Пётр и Алексей.

   — Теперь пойдём в Успенский собор — там тебя объявляли наследником, там ты и отречёшься, — всё так же сурово и безрадостно сказал Пётр.

Все услышали эти слова — слишком глубокой была тишина в зале...

Отец рассказывал, и Мария ярко представляла себе эту картину горестного отречения в Успенском соборе.

Не давая света, синели перед тёмными ликами святых лампады, колебались неяркие огоньки свечей, и вся тесная внутренность Успенского собора заполнена была золотыми кафтанами и камзолами с золотым шитьём, трёхцветными шарфами через плечо и горящей огранкой орденов.

На амвоне стоял на коленях царевич Алексей, бледный, с большими каплями пота на высоком лбу, и тихим голосом читал своё отречение, заранее написанное им.

   — Сим отрекаюсь от наследия своего отцовского, — глухо звучал его голос, не отражаясь от стен, увешанных иконами, словно бился в тесном безвоздушном пространстве.

Пётр сидел в старинном кресле, ещё со времён Ивана Грозного устроенном сбоку амвона, и вместе со всеми, склонив к плечу мелко подрагивавшую голову, слушал голос нелюбимого сына.

Много лет стращал он Алексея этим отречением, много лет и царевич шёл к этой сцене и теперь, словно разрешаясь от тяжкой доли, плакал безмолвно, читая слова отречения.

Крестился истово, припадал к земле лысоватой головой с высоким лбом и жидкими косицами серых волос по сторонам бледного, будто мёртвого лица, поднимал голову и не глядел ни на кого, целуя золотой крест в руках митрополита.

О чём думал при этом Пётр, каковы были его чувства — одно волновало Марию, о нём беспокоилась она в тот момент, когда отец обрисовывал ей сумрачную сцену отречения. Наверное, разрывалось сердце от боли, что не сумел приохотить наследника к своей доле, к тяжкой доле работника на престоле, не сумел внушить с детства уважение к сану своему, если так легко предал, уехал, бросил на скандальные весы европейской молвы и свою честь, и честь отца, и честь родины...

А может, был равнодушен к теперь уже ненужному отпрыску, отрезал, как засохшую ветвь от плодоносящего древа? «Каким был Пётр?» — всё допытывалась она у отца и, не получая ответа — слишком сумрачно было в соборе, чтобы разглядеть выражение лица царя, — придумывала себе его быстрые взгляды и неизбывную горечь в больших глазах.

   — Теперь будем собираться в столицу, — окончив свой рассказ, сказал Кантемир дочери, — тяжкая доля и мне выпала — судить да рядить царевича. А уж так царь не оставит его, начнёт дознаваться, и пойдёт раскручиваться нитка с клубка.

Как хотелось Марии увидеть Петра, заглянуть в его глаза, выразить ему свою печаль, сожаление, искреннее сочувствие, но понимала она, что даже минутки такой не сможет найти Пётр, чтобы успокоить её желание.

И неожиданно, приехал царь в дом Кантемира. Апраксин, Толстой, другие приближённые сопровождали его, как всегда.

Сердце у Марии замерло: нет, только не это, как может он, ещё не оправившись от такого горя, вспомнить о ней?

Но Пётр как будто и не заметил о сожаления на лице Марии.

Улучив момент, когда все его приближённые усаживались за стол, вышел с ней в узенький коридорчик и, не в силах сдержать желания, крепко обнял и расцеловал.

   — Тосковал я по тебе, — коротко сказал он, — крушится всё, а под обломками ты — ласковая, свежая моя...

Он схватил её огромными ручищами, поднял, как пушинку, прижал к сердцу и большими шагами пошёл с ней на женскую половину. Она не билась в его руках, лишь прижалась щекой к его груди, внушительных размеров медная пуговица словно врезалась в щёку, и она откинулась, и жадно смотрела, смотрела на его постаревшее, морщинившееся лицо, и страстно жалела, страстно страдала вместе с ним.

И первое соединение его большого длинного тела и её маленькой тоненькой фигурки было для них обоих таким неожиданным и благодатным, что слёзы выступили на их глазах.

Соединение было таким коротким, быстрым и страстным, что она не успела ничего почувствовать, как он уже встал, оправил свой камзол, потёр щетинистые усики и, оставив её лежать на смятом покрывале постели, быстро вышел.

На этот раз застолье было недолгим, блюда подавались с невиданной скоростью, словно и князь, и все сопровождающие Петра лица понимали, что время неумолимо и всё надо делать поспешно и осмотрительно.

   — И тебе, князь, — сказал Пётр, всё ещё не остывший после быстрого соединения с Марией, — надобно быть в столице, будем царевича расследовать, а после судить. Нельзя такую оказию безнаказанной оставлять. Тебе, Пётр Андреевич, — тут же повернулся он к Толстому, — придётся на себя всё взять, ты доставил царевича, тебе и карты в руки.

Так и оказались они опять в Петербурге, в столице, в доме, который подарен был князю царём, огромном доме, наполненном драгоценной мебелью, картинами и гобеленами, многочисленными слугами. В конюшнях можно было полюбоваться отборными лошадьми, самыми модными каретами — берлинами. Сады всегда были расчищены, и даже дорожки, усыпанные песком, ежедневно очищались от снега.

Впрочем, князю было некогда видеть все свои богатства — каждый день уезжал он на заседания Сената, каждый день у него были дела, всё ещё связанные со следствием над царевичем.

Теперь даже Толстой не посещал дом Кантемира: ему было не до того, он, под присмотром самого царя, руководил следствием по делу Алексея.

Только потом трое людей, вытягивающих показания из самого царевича, были названы наводящими ужас словами — Тайная канцелярия, в её состав входил и Пётр Андреевич.

Но все вопросы, на которые должен был отвечать Алексей, составлялись самим царём, так что канцелярии надо было лишь добиться правдивых ответов на эти вопросы. А правдивость их можно было проверить, только сопоставив показания разных свидетелей.

И главным свидетелем оказалась любовница Алексея — Ефросинья.

С головой выдала она царевича — перед ней не раз развивал он планы, что будет, когда он завладеет троном. А эту мысль он вынашивал годами и отдался под покровительство австрийского императора именно с этой целью.

Самое главное, чего добились от Алексея, — признание, что намеревался завладеть троном, опираясь на иностранные штыки и на силы, враждебные Петру в самом государстве.

Это был заговор, и теперь предстояло распутать все нити его...

Ещё в письмах своих Пётр обещал сыну полное прощение его вины, ежели он возвратится и будет послушен воле монарха.

Но тогда Пётр не знал и половины всего, что натворил его сын, каковы были его намерения и планы.

Сознавался он только под давлением показаний свидетелей, а значит, не чистосердечно и был далёк от раскаяния.

Ещё в самом начале следствия Пётр заявил сыну:

   — Понеже вчера прощение получил на том, дабы все обстоятельства донести своего побегу и прочего тому подобного, а ежели что утаено будет, то лишён будешь живота.

Царевич вилял и лгал, утаивал всё, что только возможно, и лишь под давлением показаний свидетелей признавался в вине.

Пётр решился на пытки.

На дыбе, под кнутом, Алексей, малодушный и безвольный, вытягивал из себя слово за словом, оговаривая всех, кто был к нему причастен. Узнавали о таких делах, в которые Пётр даже и не подумал вникнуть.

Отсюда возникло и дело бывшей жены Петра — инокини Елены. Оказалось, что между царевичем и его матерью существовала постоянная связь.

Евдокия, бывшая царица, обиженная царём и насильно постриженная им в монахини, уповала на сына, могущего восторжествовать на троне.

Ростовский епископ Досифей сочувствовал Евдокии, разрешил ей одеваться в мирское платье, и также сочувствовал Степану Глебову, который влюбился в бывшую царицу-красавицу и был её преданным другом и любовником.

С Глебовым и прежней царицей не стали церемониться: Глебова посадили на кол, Досифея низложили и колесовали, а инокиню Елену отправили в Ладожский монастырь с таким строгим уставом содержания, что она не могла вздохнуть от утеснения.

Всё-таки не мог решиться царь лишить жизни свою бывшую супругу, понимал, что он как-никак двоеженец — при жизни первой жены обвенчался с другой.

Сразу же был колесован и Александр Васильевич Кикин, бывший любимец самого царя, взявший сторону наследника, его главный советчик и друг.

И всё-таки царевич всё ещё вилял, запирался, лгал и изворачивался.

Пётр сам присутствовал на пытках. В ту пору пытки были самым обыкновенным делом — физические истязания в тот жестокий век считались главным средством выжать из подследственных правду...

Скупо доносились до Марии слухи и молва о беспримерной вражде отца с сыном.

Ужаснулась она только тогда, когда узнала, что, получив от Ефросиньи обличающие царевича показания, царь сам приехал на мызу, где поселили Алексея, сам отвёл его в сарай и начал в остервенении стегать кнутом.

Лишь после двадцати ударов Алексей, изнемогая от боли и брызгающей во все стороны крови, сознался в заговоре.

Сопоставляла Мария: в начале своего царствования Пётр вот в таком же исступлении сам отрубал головы стрельцам, бунтовавшим против него, — теперь он стегал собственного сына, потому что тот поднял на него руку, предательскую, подлую, кровавую.

И не знала, порицать ли Петра за его жестокость или оправдать его в своём сердце. Постигала тёмные стороны характера и души царя, и ужасалась, и понимала, что без его жестокости, без его зверства могло бы и не быть государства Российского.

«Но неужели без крови не стоит ни один трон?» — часто думала она. И всё-таки любовь заставляла её прощать Петру все его кровавые и дикие выходки.

Что ж, таковы нравы российские, и не нам их исправлять, таковы цари русские, и не нам указывать на их варварство. И приводила себе тысячи примеров ещё большей жестокости других монархов, и легко прощала Петра...

Но и она с любопытством ждала, как же царь-самодержец будет наказывать своего сына. И ответ получила от своего отца, назначенного царём вместе с другими сановниками рассмотреть дело царевича.

Обещал царь помилование сыну, а теперь хотел, чтобы другие сняли с него эту клятву...

Опасался Пётр, что в деле этом видит меньше других, «дабы не погрешить, ибо натурально есть, что люди в своих делах меньше видят, нежели другие в их», и потому передал дело на рассмотрение двум судам — церковному и светскому.

Страшился Пётр нарушить своё слово, данное перед Богом сыну, — помиловать его, — боялся угрызений совести.

«Я с клятвою суда Божиего письменно обещал оному своему сыну прощение и потом словесно подтвердил, ежели истину скажет. Но хотя он сие и нарушил утайкою наиважнейших дел, и особливо замыслу своего бунтовного против нас, яко родителя и государя своего».

Просвещённые митрополиты, архиепископы, епископы и прочие духовные лица не решились стать судьями в этом деле. Они только привели царю изречения из церковных книг — одни были за смерть виновному, другие призывали к милости.

А общим стало одно заключение церковных властей: «Сердце царёво в руце Божией есть», что означало: как поступит сам самодержец, так и будет справедливо...

Приехав домой светлым июньским днём, Кантемир сообщил дочери решение светского суда, состоящего из 127 самых высших чинов государства.

Решение было однозначным и суровым: «Царевич весьма себя недостойно того милосердия и обещанного прощения государя своего отца учинил...»

Избавили сенаторы и светские высшие чины Петра от его клятвенного обещания, данного перед Богом.

Приговор был краток: «Царевич достоин смерти и как сын, и как подданный...»

Мария ужаснулась. Как станет вести себя Пётр после казни сына? Не явится ли ему во снах призрак казнённого, убитого им? Но слишком уж тонкой и нежной представлялась ей душа Петра, а она была закалена в долгих боях и трудах и не страшилась призраков.

Но казнь не потребовалась.

Пытки и душевное смятение не оставили царевича в живых.

Он скончался сам 26 июня в семь часов пополудни — не потребовалось ни плахи, ни палача...

И похоронили его тихо, без всякого парада и церемоний — как изменника, но и как царское лицо — саркофаг с его телом поставили рядом с гробом его жены в Петропавловском соборе.

Но в день похорон Мария вместе с отцом приглашена была на торжество спуска девяностапушечного корабля — царь сам разбивал бутылку с шампанским о борт спускаемого судна, сам поднимал потом чару с вином в честь нового корабля, и Мария видела, что не было в его лице ни волнения, ни грусти, ни сожаления.

На другой же день после отречения царевича Пётр издал указ: наследником престола объявлялся малолетний сын Петра и Екатерины — Пётр Петрович. Отныне на всех ектеньях он поминался как второе лицо после государя.

«Екатерина может быть довольна, — думала Мария, — теперь она добилась всего, о чём только может мечтать женщина её происхождения: её сын будет продолжателем династий, будет царствовать...»

Однако торжество Екатерины длилось недолго: вскоре сын её тихо угас, и снова остались лишь две дочери — Анна и Елизавета.

Анну уже сосватали за голштинского принца, и дело считалось решённым.

Как будто в противовес этим ужасным известиям, продолжались в Петербурге самые разные торжества — по случаю дня победы в Полтавской баталии состоялся грандиозный фейерверк, парадный обед на четыреста персон, на котором присутствовала и вся знать города.

Кантемир с женой и дочерью также были приглашены на эти празднества.

Мария чувствовала себя не совсем уютно: из памяти не изгладились события, предшествующие этим торжествам...

Во время парадного обеда, улучив момент, к Кантемиру подсел Пётр Андреевич Толстой и показал ему именной указ царя. «За показанную так великую службу не токмо мне, но и паче ко всему отечеству в привезении по рождению сына моего, а по делу злодея и губителя отца и отечества...» — так начинался он.

Царь пожаловал Толстому чин действительного тайного советника и в награду 1318 крестьянских дворов.

Толстой мог хвалиться — он начинал службу беспоместным дворянином, а теперь владел более чем пятью тысячами душ крепостных. Это было огромное богатство.

Но самым главным в возвышении Петра Андреевича было то, что он стал фактическим руководителем Тайной разыскной канцелярии. С тех пор как учреждена была эта канцелярия, ведавшая всеми тайными разыскными делами по государственной измене, заговорам и наговорам, Толстой сделался незаменимым лицом в свите царя, и теперь уже косо посматривали на него прежние любимцы и питомцы государя — и Меншиков, и Ягужинский, и адмирал Апраксин.

Толстой продолжал бывать в доме у Кантемиров, и все самые свежие новости Мария узнавала из первых уст.

Правда, Толстой не слишком-то распространялся о своей деятельности, но по отдельным словам, намёкам и вскользь брошенным репликам она многое знала о частной жизни Петра, а владело ею не простое любопытство, а тоска по Петру, страстное желание видеть его, говорить с ним...

Но Пётр после дела царевича редко заглядывал в дома своих приближённых — его ожидали уже новые дела и новые свершения...

А она ждала и ждала, когда же Пётр вспомнит про неё, когда приедет, когда снова возьмёт её на руки и отнесёт в постель.

Никому не сказала она о том, что девственность её сломил Пётр, никто в семье и не догадывался, что Мария страдает по одному лишь Петру.

И только Анастасия изредка взглядывала на Марию и загадочно бросала:

   — Что-то с лица спала наша дочурка. Да и не пора ли найти, приискать ей хорошего жениха?

Дмитрий Константинович только отмахивался: девятнадцать, ещё не старая дева, да и найдётся хороший жених — теперь Кантемиры на виду, звание сенатора позволяет князю быть в курсе всех государственных и иных дел. Неужто не отыщется среди молодых людей тот человек, что захочет сделать счастливой такую красавицу, умницу и богатейшую наследницу, как Мария?

Сама Мария бежала от подобных разговоров, как чёрт от ладана.

   — Моргует[29] она ассамблеями твоими...

Екатерина сказала это словно бы вскользь, сквозь ласковую усмешку, обращённую к Петру, и глядя на маленькую Елизавету, давившуюся куском мяса.

Пётр как будто вспыхнул, но промолчал.

Речь шла об ассамблеях, учреждённых царём при дворе, посещение которых было обязательно для всех знатных молодых людей государства.

Вводя их, думал Пётр расшевелить молодёжь, заставить и двигаться, и говорить, и танцевать свободно, раскованно. Да и девочек надо было приучать к танцам на людях, свободному обращению с кавалерами.

Екатерина никогда не настаивала на своём мнении, если что-то ей не нравилось, лишь мимоходом бросала два-три слова и больше не возвращалась к обсуждению затронутой ею темы.

Ей вспомнилось, как добивалась она того, чтобы русский царь больше всех внимания уделял именно ей — целый гарем возил он с собой во все свои походы и каждый вечер брал новую женщину или девушку.

Ласковая и приветливая Екатерина дарила перстни, кольца, серьги, броши за одну только ночь с Петром всем девушкам, которые удостаивались чести быть взятыми на царское ложе.

И оказывалась единственной, кто был в этот вечер свободен, кому не надо было лечиться от постоянного насморка или спёртости в груди.

Так постепенно отвадила она других девиц, бывая всегда нужной и даже необходимой, когда загоралось у царя желание.

И теперь она была уже законной женой, но как мало этого было ей!

Услышав о новом увлечении Петра, она и тут не изменила себе.

Выждала время, поняла, что дело серьёзное, к тому идёт, что стареющий Пётр выберет себе эту фаворитку из главных, но никогда даже не упомянула о Марии, зная, что придёт час и два-три её слова окажут на Петра своё действие.

Случай теперь был удобный. Мария действительно несколько раз уже не приезжала в ассамблеи, отговариваясь то слабостью, то головной болью, то ещё какой-нибудь болячкой.

Пётр и не обратил бы на это внимания, да недремлющее око Толстого, которого Пётр заставил следить за всеми проявлениями дел и мыслей среди знати России, подвигнуло его подать царю список тех, кто не хочет бывать на ассамблеях.

Среди других знатных фамилий упоминалось и имя Марии Кантемир, княжеской дочери, пропустившей уже три ассамблеи.

Вот при этом упоминании имени Марии и сказала вовремя свои два-три слова Екатерина.

Сказала и как будто забыла, начала наставлять Лизоньку не давиться куском большим, а отрезать маленькими кусочками, как и полагается в приличном семействе.

Пётр смолчал тоже и только позже, когда они с Толстым вышли в его кабинет, мрачно приказал Петру Андреевичу:

— Расследуй и доложи...

И выразительно поглядел на начальника Тайной канцелярии — кому, как не ему, следует иметь понятие обо всём в России.

Толстой также понял, что теперь Марии не миновать беды: он хоть и знает Марию с детства и даже считается её крестным отцом, а разберётся досконально, проведёт розыск так, как будто и знать не знает Марию, знать не знает Кантемирово семейство...

Но прежде поехал он к самой Марии, чтобы допросить её не в застенках Тайной канцелярии, а запросто поговорить да и намекнуть на недовольство царя.

Мария с жаром обняла своего крестного, расцеловала в обе румяные пухлые щеки, накормила отменным обедом, а после напросилась на шахматную партию, благо отца с мачехой не было: уехали к родственникам в гости.

Они сели за небольшой столик, за шахматную доску, выполненную ещё царём и сделавшему такой необычный подарок девчонке Марии, рядом стояли напитки, лежали трубки с душистым табаком и неизменный кальян, к которому ещё в Турции привык прикладываться Пётр Андреевич.

Играли они молча, сосредоточенно, и Толстой всё искал повода, чтобы завести разговор об ассамблее.

   — Небось только об ассамблеях и думаешь, — неожиданно сказал он, когда Мария сделала не совсем удачный ход.

Она в недоумении подняла на него свои сверкающие зелёные глаза и с пониманием вгляделась в его маленькие, заплывшие жиром глазки.

   — Скучно там, — призналась она, — словно на манёврах, туда-сюда ходят шеренги. Мастер танцев мог бы придумать и что-то более весёлое.

   — Да ведь молодые люди там и могут познакомиться, увидеть друг друга, — возразил Пётр Андреевич. — И царь сам затеял это лишь для того, чтобы скрасить для молодёжи досужее время...

   — Танцы — да, танцевать я люблю, — рассмеялась Мария, — но вот бы игры ещё какие-нибудь, чтобы не только поглядели люди друг на дружку, но ещё и узнали бы, кто чем дышит.

Толстой недовольно поглядел на Марию — все её слова он будет обязан доложить Петру.

   — Нет, правда, — оживилась Мария так, что забыла про очередной ход слоном, — каждому дать по цветку, а кто-то пусть по залу ходит и другие цветки разносит. Помните, как было в Турции? — внезапно спросила она. — Каждый цветок своё значение имеет, и кто пошлёт другому какой цветок, тот и выскажет без слов своё отношение...

Толстой поскрёб в лысой голове: так-то оно так, да как скажешь царю о такой вот мысли?

Он снова углубился в игру, и больше между ними не было сказано ни слова об ассамблее...

Пётр Андреевич обстоятельно доложил царю обо всех мыслях Марии, но более всего Пётр заинтересовался цветами.

   — Как это — значения цветов? — переспросил он.

Хорошо, что в этот раз они беседовали без Екатерины — уж она не упустила бы случая сказать свои два-три насмешливых слова.

   — А так, — сообщил Толстой. — Она, когда была девчонкой, помогла мне по цветам определить, кто в посольской части предателем оказался.

И Толстому пришлось во всех подробностях рассказать царю о давней стамбульской истории, обо всех её перипетиях.

   — Выходит, дело-то серьёзное? — насмешливо спросил Пётр. — Я, признаться, ничего в этом не понимаю, а девицам вроде Марии такие тонкости с детства известны.

Он призадумался.

   — Может, и права она, — наконец произнёс Пётр, — надо будет потолковать с ней, может, ещё что придумает.

Пётр Андреевич был очень рад, что царь не вспыхнул от критики его ассамблей, что цветы увели его в сторону от гнева и наказания.

И тем же вечером, отложив все свои спешные дела, царь без всякого сопровождения отправился к Марии — его давно тянуло к ней, да всё как-то не находилось и повода, и времени, чтобы снова увидеть эту тоненькую стройную девчонку с такими длинными и изящными пальчиками...

Толстой был вместе с ним: его одного взял с собой в дом к Кантемирам царь и был рад этому сопровождающему — Кантемир с Толстым сразу же уселись за шахматы, а Пётр прошёл в комнату Марии и завёл неприятный для себя и для неё разговор.

   — Расскажи-ка мне, что ты о цветах знаешь, — сразу приступил он.

Мария удивлённо глядела на Петра. Что вдруг приспичило царю знать о цветах? Но потом, сопоставив разговор с Толстым за шахматами и теперешний вопрос царя, поняла, что избежала большой беды — её в застенок не взяли, не стали допытывать, почему не ходит на ассамблеи.

Она было испугалась, но умные, серьёзные большие глаза Петра сочувственно смотрели на неё, и Мария успокоилась.

   — Если вы дарите человеку астры — это значит, что душа ваша полна любви к нему и нежности, и это объяснение в любви изысканно и благопристойно, — начала она.

   — Терпеть не могу астры — осенние это цветы, — пробормотал Пётр, но больше уже не перебивал Марию, постигая сложности в науке распознавать оттенки цветочного букета.

   — Белые астры подарила бы вам я, — печально сказала Мария, — а вы и не ведаете, что это значит.

Пётр со смехом покачал головой.

   — А это значит, что я люблю вас больше, чем вы меня, — потупила глаза Мария, — это ведь и в самом деле так.

   — А вот если синий василёк? — шутливо спросил Пётр.

   — Не смею выразить свои чувства, — мгновенно откликнулась Мария.

   — Век живи, век учись, — пробормотал Пётр.

   — Ноготки подарите — жестокость вам будет, ревность, горе, а жёлтый лютик — неблагодарна ты и скрытна.

   — Скажи, пожалуй, а я и не знал, не было в нашей науке таких вот искушений.

   — На востоке женщина готовится к любви и браку с первого дня своей жизни, — грустно сказала Мария, — она знает, как содержать своё тело, когда надушиться розой, когда мятой. А я была на ассамблее, так чуть не задохнулась: рядом девицы вроде бы знатные, а пахнет от них, как в конюшне. И если случайно задерётся подол — там исподница такая засаленная, что любая коровница чище в коровник надевает...

Пётр слушал с любопытством и изумлением: когда, как успела она подметить все эти тонкости, если он сам ничего этого не замечал?

   — А ног, — расходилась Мария, — под длинными юбками не видно, вот и надевают растоптанные башмаки...

   — А ты? — внезапно спросил Пётр.

Тут Мария и вовсе забылась — вытянула ногу, подняла до колен широкую пышную юбку, и Пётр увидел её крохотную ножку в золотой туфельке и чудесном шёлковом чулке — никогда не видел он таких ног у своих нимф.

Он не выдержал, схватил её за эту изумительную ножку, поцеловал, а потом стал забираться всё выше и выше — и вот уже губы его достигли ложбинки между её нежными округлыми грудями.

На этот раз их соитие было долгим и нежным, и поцелуи Марии доставляли Петру несказанное наслаждение...

«Умна, нежна, прекрасна, — думал Пётр, лёжа в её широкой атласной постели, — такую бы мне вот жену да смолоду...»

Но вспомнил дебелую, раздавшуюся Екатерину, её пышную грудь, на которой он засыпал, как на пуховой подушке, и со вздохом сказал себе:

«Нет, не солдатская это жёнка, а царёва супруга, а мне от моей Катерины отказываться не след: сколько ходила со мной в походы, сколько делила и кровь, и пот, и труды, настоящая она жёнка солдатская, а я солдат».

И опять пожалел, что не встретилась ему смолоду такая вот красавица да с такой удивительной родословной.

«Порода чувствуется, — опять вздохнул он, — а Катерина самого подлого происхождения, да прошла со мной полжизни».

И сразу почувствовал себя виноватым перед Екатериной — теперь, когда она постарела, он утратил уже интерес к ней как к женщине, но дорожил её вниманием и заботой.

Да и привычка сказывалась: без неё не мыслил себе и дня...

   — Значит, так, — остановился он перед погруженными в перипетии шахматной партии Толстым и Кантемиром, — указ об исподницах женских я сам издам, а про игры и цветы спросите у Марии, да пусть не ленится, а к следующей же ассамблее подготовит всё...

Толстой так и разинул рот от изумления, а Кантемир как будто только сейчас понял, что дочь его стала царской наложницей.

Лицо его было сумрачно: он любил свою старшую и мечтал выдать её замуж, а теперь, коли царь на ней свой глаз остановил, и выдать нельзя, и мучайся, что дочка стала полюбовницей.

Пусть царя, самого главного в государстве человека, но всё равно отдалась без венца, без законного брака...

И Пётр ясно прочитал на лице Кантемира эти его тайные мысли и тихо сказал ему:

   — Не суди, князь, так уж случилось.

А Мария как будто и не подозревала о тайных мыслях отца — она была счастлива тем, что Пётр опять обратил на неё внимание, что он был нежен и осторожен с ней, что и она заняла пусть ещё не прочное, но хоть какое-то положение в его душе.

И она с громадным наслаждением отдалась устройству цветочной почты на ассамблеях.

Приказала выпилить несколько больших гладких досок — коротких и толстых, усадила всех братьев за разрисовку их и написание текста значений цветов, и скоро на столе у неё появились эти разукрашенные доски с текстом, написанным крупными рисованными буквами.

Все значения всех цветов, которые она только знала.

Но надо было позаботиться и о разносчиках цветочной почты, и она привлекла нескольких придворных с помощью Толстого.

Екатерина с ухмылкой относилась к хлопотам Марии — узнавала всё через своих многочисленных шпионов, но опять ничего не говорила, а ждала удобного момента.

Петру было не до игр на ассамблеях, он снова занят был шведами.

Как он радовался, что Карл XII погиб — в случайной перестрелке при осаде Фридрихсгаля в Норвегии!

Его главный враг пропал, умер, теперь уже никто не сможет противостоять натиску русских войск.

Но оказалось, что вступившая на престол Швеции Элеонора-Ульрика сделала всё, чтобы мирные переговоры с Россией всё затягивались и затягивались.

Лишь силой можно было принудить Швецию к миру, и летом девятнадцатого года Пётр отправил к шведским берегам адмирала Апраксина с сильным и хорошо вооружённым флотом.

Русские уже овладели к этому времени самыми совершенными приёмами как морского боя, так и высадки десантов.

У местечка Грин высадились русские солдаты, сожгли дотла два больших города, 135 шведских и норвежских деревень, разрушили несколько железоделательных заводов.

А уж само сделанное железо, провиант шведской армии и корма для лошадей сбросил Апраксин в море — шведы остались без провианта, без боеприпасов.

И всё-таки шведы упорно держались своей тактики — затягивали и затягивали мирные переговоры.

Тогда адмирал Апраксин со всей своей армадой высадился совсем недалеко от Стокгольма, в каких-нибудь семи милях от столицы, и железной рукой прошёлся по всем её окрестностям.

Но и это не дало результатов.

Шведы упорно не хотели идти на мир.

Элеонора-Ульрика отказалась от трона, убежала в Рим, чтобы принять христианство, и отдала своему мужу — Фридриху — шведский престол.

И вновь послал свои корабли Пётр к шведским берегам — теперь это уже была эскадра под водительством князя Голицына.

Голицын продолжил дело Апраксина, и в Петербург были торжественно приведены четыре огромных шведских фрегата с множеством пленных.

И это не убедило шведов в том, что с северной соседкой надо дружить.

Генерал Ласси в третий раз отправился в поход на шведские берега — три города были сожжены дотла, больше пятисот деревень разорено, и огромное количество военной добычи поступило в казну Российского государства.

Только после этого опустошительного набега согласились шведы на мирные переговоры.

Пока Пётр занимался военными делами, учреждённые им ассамблеи вошли в полную силу.

Первое же появление больших разукрашенных досок с текстом значений цветов, живые цветы, принесённые в громадных корзинах, и ливрейные придворные, одетые в изобретённую Марией форму, разъяснили молодёжи суть новой игры.

Сначала игра шла вяло, и Мария очень боялась, что ничего у неё не получится, что вся эта смехотворная затея провалится и не вызовет у царя ничего, кроме насмешливой улыбки, но когда она увидела, что и сама Екатерина втянулась в цветочную почту, заставляя перечитывать написанные на досках значения цветов, посылая кое-кому цветочные записки, она поверила в то, что игра привьётся, что на ассамблеях станет веселее.

Игра не только привилась, она продержалась почти целый век, и ещё в XIX веке звучали отголоски этой странной игры, — цветочная почта, придуманная Марией Кантемир, так и осталась в арсенале любовных игр русского общества.

По примеру ассамблей и знатные люди государства начали заводить у себя эту почту.

Молодёжь оживилась — надо было читать и знать правила игры, значения цветов, и теперь уже сами молодые девушки требовали грамоты и учения.

Мир наконец-то был заключён. Отдали шведы России Лифляндию, Эстляндию, Ингрию, часть Карелии вместе с городом Выборгом, а русские вернули шведам всю Финляндию.

Никогда ещё Мария не видела Петра таким.

На торжествах по случаю заключения мира выпито было много вина, жареные быки выставлялись для народа, и фонтаны с вином били в воздух, и вино собиралось в бассейны возле них, казалось, весь Петербург утопает в вине и отборной еде.

Пётр радовался, как ребёнок: война, которая продолжалась с семисотого года, почти двадцать один год, наконец закончилась, и закончилась такой триумфальной победой, что Петру казалось — вот оно, счастье, благоденствие и праздник.

Он был так упоен этой победой, что позволял себе куролесить: пел песни, плясал на столах прямо среди битой посуды и объедков еды, бросал на пол дорогущие венецианские бокалы, и радость, и гордость были на его лице непременной спутницей этих безумств.

Долго заседал Сенат, и каждый раз, возвращаясь с этих собраний, Дмитрий Константинович рассказывал Марии, о чём там говорилось, — она непременно хотела быть в курсе всех новостей, хотела знать, что делает её любимый Пётр, и страстно расспрашивала отца.

Сенат единодушно решил преподнести Петру по случаю великой победы титулы отца отечества и императора и высокое наименование — Великий.

Пётр с достоинством принял эти назначения Сената, обнимал и целовал каждого из сенаторов и говорил только об одном: он работал, чтобы это заслужить, он сделал всё, что мог...

Уже которую неделю висели над Петербургом иссиня-чёрные тучи.

Ветер с моря задувал всё сильнее и сильнее, и тёмные воды Невы пошли вспять. Ветер пронизывал до костей, даже днём, в самые светлые часы, на улице было так темно, словно наступили сумерки. И хотя прорезывались тёмные тучи взрывами фейерверков, устраиваемых Петром по случаю праздника, они тихо гасли, подхватываемые свирепым, мощным напором воздуха.

Мария с ужасом глядела на тёмную воду, уже поднявшуюся из берегов реки и слегка залившую все окрестные улицы, но напор усиливался всё больше и больше, и наконец по всем першпективам, по гранитным мостовым главных улиц побежали настоящие реки.

Они не текли тихо и спокойно, вода бурлила и смывала весь мусор, накопившийся за лето, и обломки деревьев, старые игрушки, выброшенные на свалки вещи крутились и мелькали в пенном вихре прибывающей чёрной воды.

Ещё ни разу за всё время пребывания в столице не видела Мария такого наводнения, не наблюдала, как вздуваются и растекаются по земле многочисленные каналы, как резко и сильно вода идёт не к морю, а обратно.

«И потекут реки вспять», — думалось ей словами из Библии. Но потекут — как это легко и мягко говорилось, а тут чёрные воды словно взрывались, бешено вертелись в водоворотах, завиваясь в воронки и промоины.

Уже неслись по Неве заскорузлые избёнки, строенные из гнилого дерева и лишь слегка прикрытые соломой, — дома бедноты, как всегда в таких случаях, были первыми жертвами стихии.

Бились в водах коровёнки, уходя с рогами в чёрную муть, обессиленно выныривая и уже совсем скрываясь в водоворотах.

Плыли собаки, увёртываясь от вырванных с корнем деревьев, качало и переворачивало плоты, едва сколоченные, чтобы хоть как-то укрыться от гибели.

Дом Кантемиров стоял неподалёку от реки, и Марии пришлось воочию пережить весь ужас этого наводнения.

Самое главное — вода не разливалась спокойно, а догоняла лошадиные упряжки и с рёвом опрокидывалась на них, смывала спешащих редких пешеходов, уносила с собой в Ладогу всё, что было неустойчиво, не закреплено в земле навечно.

Вода ворвалась и в дом Кантемиров. Завизжали мальчишки, шаля и стремясь побродить по воде с голыми ногами, засучив штанины, укрылась на верхних этажах Анастасия, прижимая к себе Смарагду-Екатерину, испуганно смотревшую на мать.

Один лишь Кантемир не потерял присутствия духа: он приказывал насыпать в мешки землю, прокладывать их вдоль стен дома, отчерпывать прибывающую воду, чем только возможно.

Рядом с отцом была и Мария — и она принимала деятельное участие в борьбе против страшной слепой стихии.

Ветер и дождь, чёрная несущаяся вода надолго остались в памяти Марии, но она, подавляя в себе противное липкое чувство страха и беспомощности перед этой водой, вместе с отцом прыгнула в лодку, чтобы наперекор стихии что-то сделать, хоть чем-то помочь людям.

Они плыли по тёмным улицам, борясь с течением и ветром, подбирая тех, кто не успел добрести до сухого места, привозя в свой дом нищих и калек, уже захлебывающихся в воде.

Весь дом скоро стал похож на походный лазарет: вповалку лежали на втором ярусе спасённые люди, выли внизу собаки, забираясь всё выше и выше от наступавшей воды.

Трое суток продолжалась эта беспрерывная война с наводнением. Мария не помнила, ела ли она за это время, прислоняла ли голову к подушке, и только тогда, когда стих ветер, небо расчистилось, а воды Невы повернули к морю, она опамятовалась.

Слуги и домочадцы ещё убирали нанесённые водой глину и мусор, собирали осевшее на иле тряпье, а она уже ворвалась на свою половину, упала на подушку не раздеваясь, и глаза её сами собой закрылись.

Сказалось напряжение последних нескольких дней — и промокшие ноги, и лютые сквозняки, и оглушительный вой воды и ветра.

Мария тяжело и опасно заболела...

А Пётр так и не прервал своих торжеств по поводу заключения мира со Швецией.

Слуги сбивались с ног, накрывая пиршественные столы в царском дворце, стояли по колено в воде на дворцовых кухнях, но пиры шли чередой, съезжались, невзирая на потоп и бурю, знатные люди, сверкали фейерверки и огненные вензеля в тёмно-синем, затянутом тучами небе, качались расписные лодки и ботики под бархатными балдахинами возле пристаней, чтобы в любое время быть готовыми к плаванию среди обломков домов.

Изредка Пётр выбегал из пиршественной залы, садился в первый попавшийся ботик и выезжал на море чёрной воды вокруг дворца.

Вытаскивал вместе с матросами попавших в водоворот, и возвращался к гостям, нимало не смущаясь промокшим камзолом и сырым кафтаном.

Снова вино, вкусная еда, и царь как будто вновь оживал, радость не давала ему ни жара болезни, ни хрипа простуды.

Он оглядывал столы, замечал поредевшие ряды приглашённых и хмурил брови — был недоволен, что радость его не разделяют с ним его подданные.

   — Кантемиры опять не значатся за столом, — угрюмо сказал он Толстому. — Неужели снова моргуют?

Не забыл слов Екатерины Пётр — моргуют, брезгуют, не хотят.

   — Да нет, — ответил Толстой: он всегда был в курсе всех последних городских новостей, — вместе с князем Мария плавала на лодке, спасала людей, простудилась, а теперь вот занемогла...

Пётр укоризненно взглянул на Толстого: дескать, не мог раньше шепнуть — и выскочил из-за стола.

Ботик стоял наготове, и Пётр поплыл по промокшим улицам прямо к дому Кантемиров.

Лучший его лекарь Блументрост был с ним в ботике.

Длинные ноги Петра шагнули из ботика к мосткам, проложенным по илистой глине, нанесённой половодьем, к залитому ещё водой крыльцу князя Кантемира.

Сам князь, небритый, с опухшими от слёз глазами, сидел на половине Марии, держал её горячую воспалённую руку и тихонько шептал:

   — Господи, спаси, сохрани, Кассандра, жена моя, охрани свою старшую, вымоли у Господа выздоровление...

Он вскочил, увидев пригнувшуюся голову Петра, едва не зацепившегося о низкую притолоку.

   — Что, как? — отрывисто спросил Пётр, а сам уже подсел к постели Марии.

Она лежала раскинувшись, её чёрные волосы разметались по снежно-белой подушке, пунцовые щёки пылали от внутреннего жара, а губы потрескались и кровоточили.

   — С минуты на минуту ждём конца, — горестно вымолвил Кантемир. — Уже много дней не приходит в сознание...

   — Лечи! Или вас просить надобно? — сурово приказал Пётр и подвинулся к краю постели, освобождая место для Блументроста.

Смотрел, как тот щупает пульс, как осматривает и прикладывает к груди ухо, заворачивает смятую нежнейшую рубашку, прощупывая мышцы на животе.

   — Нужны лекарства, ваше величество, но оснований для летального исхода словно бы нет, — прошептал Блументрост.

И тогда Пётр поднялся:

   — На ноги поставить, и чтобы была здоровёхонька. Оставайтесь, сколь надобно.

   — Слушаюсь, ваше величество, — поклонился Блументрост.

Пётр быстро вышел, снова прошёл по мосткам и сел в ботик. Он вернулся к пиршественному столу, будто и не отлучался никуда, и опять широкая улыбка была на его круглом лице.

Только глаза смотрели холодно и устало.

С этого дня здоровье Марии пошло на поправку: отвары, бульоны, лекарства — пичкали её лекари, заботились о том, чтобы выполнить предписания царя.

Но прошло ещё долгих три недели, прежде чем она, похудевшая, подурневшая, жёлтая и слабая, смогла наконец подойти к столику и выпить чашку кофе.

Кофе взбодрил её, и она долго сидела у окна, разглядывая всё, что осталось после осеннего потопа, — груды заиленной глины, мусор и обломки, — но чёрные воды Невы уже текли спокойно, и представлялось, что вовсе и не было этих пенных водоворотов, не было завихрений и омутов, словно взбесившийся сумасшедший взбаламутил всю реку.

Теперь Нева уже сияла под неярким осенним солнцем, отблёскивала искрами взметающихся капель от проходящих судов и казалась такой мирной, тихой, что не верилось в её расходившуюся стихию...

И сразу навалился на Марию ворох новостей. Из них самыми важными посчитала она те, что относились к её братьям. «Табель о рангах» напечатана была в «Ведомостях», газете, которую царь издавал уже давно и в которой все придворные и международные новости сообщались в коротких строчках.

Три параллельных ряда должностей — военный, штатский и придворный — делились теперь на четырнадцать разрядов и соответственно каждому присваивался чин по должности. А в особой статье «Табели» говорилось о том, что никому не дано выслуживать следующий чин как только по службе.

Ни во что не ставилась родовитость, знатность, если она не приносила пользы государю и отечеству.

Мария призадумалась. Братья её уже были зачислены на военную службу, хоть и молоды ещё были, — значит, их заслуги, их чины и звания будут зависеть лишь от них самих.

Знатность рода теперь ничего не значила сама по себе. Надо было получить заслуги на государевой службе, а уж потом выслуживать и чины.

Это был удар по чести и родословной князя Кантемира: отныне его дети приравнивались к тем потомкам русских и иностранцев, которые выслуживались на царёвой службе.

Первые восемь рангов «Табели» предполагали причисление к старшему и лучшему дворянству, «хотя б они и низкой породы были».

Конечно, эта «Табель» открывала доступ во дворянство всем без разбора, без учёта родовитости, знатности, корней. Она уравнивала в правах всех — каждый, даже не имея знатного происхождения, мог стать дворянином, ежели получал от отечества заслуги и чины.

Мария продолжала размышлять. Четверо её братьев теперь будут такими же, как все неродовитые безземельные люди, будут вровень с людьми самой подлой породы.

Горестно вздыхал и сам князь: он надеялся, что его знатность и родовитость откроют широкую дорогу его сыновьям, — не тут-то было, они должны были служить с самых нижних чинов и, только имея заслуги, надеяться на высокие чины и благополучие.

Конечно, «Табель» «Табелью», а род всё равно учтётся, но это уже будет по протекции, по просьбе, а не так, как было раньше в России: с малых лет зачисляли на службу недорослей, и к пятнадцати годам они уже были в больших чинах — чины шли без учёта службы...

Разумеется, и Матвей, и Константин были зачислены в Преображенский полк и могли надеяться со временем выслужить и большие чины, и заслуги, но они должны были служить, а не получать чины просто так, живя дома.

И это нововведение ударило не только по семье князя, но и по другим родовитым семьям.

Вой и плач поднялся и в столице, и в Москве, когда прочитали знатные и богатые эти «Ведомости».

Вторую большую новость Мария восприняла более спокойно.

Пётр издал «Манифест», по которому устанавливалось, что царствующий государь может завещать свой престол кому захочет.

Эту новость встретили с удивлением. От века так велось, что старший сын в царской семье считался наследником, ему пелись ектеньи в церквях, он поминался наряду с царствующим государем.

Конечно, после предательства царевича Алексея, после открытия обширного заговора в России, после смерти изменника Пётр мог и передумать отдавать своё наследие в руки сыновей Алексея, хотя старший внук Петра уже подрастал и у него были все права на трон, поскольку у самого царя не было больше наследников мужского пола: его сын Пётр от Екатерины скоро умер.

Шепотки поползли по Москве и северной столице: кому же завещает свой трон государь, кому откажет своё наследство? Неужели достанется корешкам от Марты Скавронской, шведки, безграмотной лифляндской прачки?

Крестились, но шептали и только шептали: не дай Бог, услышит кто из Тайной канцелярии, не дай Бог, попадётся что на глаза Толстому или его подручному Ушакову — не миновать пыток, смерти, отсечения головы: знали, на что способен Пётр в гневе, ведали о его жестокой натуре.

Мария не прислушивалась к шепоткам, лишь с удивлением и особенным вниманием приглядывалась к тому, что делалось Петром, и даже читала переведённую по его наущению книжку «Юности честное зерцало», где были расписаны все действия молодых людей.

Правда, было это по-немецки дотошно и несколько грубовато, но зато сильно действовало на подрастающую молодёжь, учило её правилам хорошего тона.

Во всём переворачивал Россию кумир Марии, всё переустраивал.

Она никак не могла понять: хорошо это или плохо? Но знала, он храбрый воин, достойный солдат, скромный в будничной жизни человек, а вот посмотреть вдаль ещё не осмеливалась, хоть и понимала, что такие люди рождаются раз в тысячелетие.

И потому терпела и его невнимание, и его слишком короткие приезды, и его грубые иногда ухватки — видела, каков он в деле, в работе, а дело, работу признавал он единственным мерилом ценности человека.

Весь двор уже переехал в Москву — там тоже проходили торжества по случаю заключения Ништадтского мира.

Кантемиры ещё оставались в Петербурге: царь запретил выезжать до тех пор, пока не поправится Мария.

Дни шли за днями, скоро и вьюги завыли над столицей, и снега навалило под самые застрехи, но пришли с моря ветры, и началась оттепель посреди зимы — гнилое и гиблое время...

В это самое время и собрались Кантемиры всей семьёй в Москву: царь призывал князя на совет, в Сенат.

Только краем уха прослышала Мария, что дело идёт к войне.

«Не успел закончить одну, уже тянет его на другую, — со страхом думала она. — Нет, не угомонится, не успокоится он, наверное, пока не завоюет весь мир...»

А князь сиял: возможно, теперь, когда заключён мир со шведами, повернёт русский государь свои взоры в сторону Османской империи.

Он даже подготовил книгу о причинах упадка Османской империи, чтобы Пётр мог здраво рассудить о ещё одном походе на южные границы, и показал царю наброски своей новой книги об исламской религии, её корнях, отличиях и сходстве с христианством.

Пётр с одобрением отнёсся к труду князя и велел напечатать его в своей придворной типографии.

А Кантемир втайне лелеял мечту об освобождении своей родины, о возвращении отчего престола.

И лишь Мария прекрасно понимала, что мечты отца так и останутся неосуществлёнными.

Она уже знала, что Пётр готовится к походу к южным границам, да только совсем в другую сторону — к Каспийскому морю. Но она не хотела огорчать отца и потому помалкивала о намерениях царя...

В глухую зимнюю распутицу, в слякоть и грязь выехали они из Петербурга.

То задувал сиверко, то наносило южный ветер, и не поймёшь, то ли поздняя осень, то ли ранняя весна.

Но чем дальше отъезжали возки от застав столицы, тем всё более мягкой и ровной на взгляд становилась окрестность, снежная пелена закрывала все раны и изгибы долин, а леса стояли по сторонам дороги густой и чёрной каймой.

Лишь суровые ели да зелёные сосны проглядывались среди леса, окружавшего путников со всех сторон, да изредка попадались неказистые деревушки, до самых слюдяных окошек занесённые сугробами и укрытые снежными шапками на шапках соломенных.

Мария любила дорогу: никто не мешал ей витать в облаках, никто не болтал рядом, и она снова и снова вспоминала коротенькие встречи с Петром, его грубоватые шутки и их незабываемую игру в шахматы под Станилештами.

Не могла выбросить она царя из головы, не могла и теперь даже не пыталась — крепко засел он у неё в сердце, и она думала о нём каждую минуту, вспоминала его сонное крепкое лицо, его широко открытые глаза, жадные, ищущие руки и губы и вспыхивала румянцем от смущения даже перед самой собой, но не стыдилась этого ни перед кем.

Отец пытался говорить с ней, уговаривал её забыть Петра, не думать, что она так ему необходима, тем более что у него семья, проверенная временем жена, подходящая такому царю.

Все его слова не достигали сознания Марии — она снова и снова упивалась мыслью, что смогла привлечь внимание величайшего из людей на земле, что видела его не так, как видят его все, — беспомощным и смешным, нежным и гневным, и, самое главное, она любила его всем сердцем, он был дорог ей всем, даже своими болезненными подёргиваниями шеи, даже страшными судорогами во всём теле, — она любила его всего, теперь уже Великого, как определил Сенат, где заседал отец.

Сани мягко покачивались на наезженной зимней дороге, однообразно и монотонно звенели колокольцы под дугой коренника, покрикивали вершники, садившиеся на первую лошадь в шестёрке, запряжённой цугом, а путники дремали в мягких пуховиках, заполнявших возки, и даже не взглядывали на снежные полотна, проносившиеся мимо, через крохотные слюдяные окошечки, и без того прикрытые плотными шторками от залетавшего ветра.

Только в возке, где ехали сыновья Кантемира, было шумно, учитель и ученики радовались свободе, не надо было учиться, и весёлые шутки и смех здесь не смолкали всю дорогу.

Князь и Анастасия вместе с маленькой Смарагдой-Екатериной качались в самом первом возке, а Мария с горничными и служанками устроилась в другом.

Она слегка подрёмывала от однообразного покачивания и всё представляла себе будущую встречу с Петром: вот он входит, большой, сильный, смелый, свободный, подхватывает её под мышки, бросает вверх, и она видит его большие навыкате тёмные глаза и смеётся, заливисто и радостно. И в полудрёме она улыбалась, её розовые губы сами собой растягивались в улыбку, и девушки-горничные шутливо подталкивали друг друга в бока, любуясь её прекрасным, таким счастливым лицом...

Ночёвки в съезжих избах, кое-как прибранных к приезду княжеского семейства, доставляли Марии немало неудобств: негде было помыть руки и как следует причесаться, на белых простынях, взятых с собой из дома, то и дело появлялись красные пятна от бесчисленных клопов, и Мария по полночи не спала, озираясь в испуге от этих насекомых.

Так уж устроены были съезжие избы, что нигде нельзя было спастись от тараканов и клопов, хоть и морили их всеми народными средствами.

И Мария вспоминала свои детские видения моли, тучей окружавшей её, она отмахивалась от неё руками, крутила головой, а моль лезла ей в глаза, и в нос, и в уши. И Мария в ужасе убегала в сад, на зелёный простор, где не было этой моли.

Но ей это только виделось, а клопы были настоящие, ползали по белым простыням и не давали спать.

Она отсыпалась в возке и даже не заметила, как пролетела неделя, понадобившаяся на весь долгий путь от Петербурга до Москвы.

Московский дом показался ей низким и тесным — в Петербурге уже строили дома с комнатами о высоких потолках, а иногда даже и двухсветными, и она уже привыкла к простору и воздуху.

Она вспоминала стамбульский дом, где было так много солнца, света, воздуха, пространства, и горько улыбалась: никогда уже не будет она в столице Турции, никогда не увидит дворец, который строил отец по собственным чертежам.

И вспоминала свою мать, вручившую ей первые ключи от шкафа, и своё занятие домом с самого раннего детства — словно бы знала Кассандра, что не проживёт долго и потому оставляла своих детей на старшую.

Её комната была тщательно прибрана, вымыта и очищена от пыли и паутины, но и она показалась ей низенькой, унылой и чуждой.

«Опять надо привыкать», — говорила она себе, но с первой же минуты принялась обходить дом, заворачивать в сараи и конюшни, коровники и свинарники и ругала нерадивых слуг за оплошности и огрехи.

Словом, вернулась хозяйка в родной дом и начала здесь свою жизнь с большого обхода, даже не дав себе труда отдохнуть...

И всюду, где бы она ни ходила, представляла, что вот войдёт Пётр, здесь, в этой комнате, в этой палате, обнимет её, оглядится, заметит непорядок и выругает за безделье. Хотя он никогда и не видел ничего кругом, кроме неё, — так ей думалось...

Но царь всё не приходил, и лишь краем уха прослышала Мария, что идут основательные сборы к большому Персидскому походу.

Вернувшись со слушаний в Сенате, Кантемир устало пожаловался Марии:

   — И речи нет о войне с Турцией. В поход собирается царь на Каспий, пощупать, чем дышит персидский шах, как его можно разорить на две-три провинции.

Мария замерла — опять не увидит она царя очень долго: ведь не возьмёт же он её с собой в поход, — сколько же времени не увидит она его милое лицо, не услышит его грубоватый басок, не почувствует тепло его руки.

Пётр приехал, как всегда, неожиданно и, как всегда, в сопровождении Толстого.

Много было выпито за столом, много сказано слов, а Пётр всё поглядывал на Марию, сравнивая её с женой Кантемира — Анастасией.

Разные совершенно, но обе красавицы, только в лице Анастасии нет той живости, той свежести, что есть у Марии.

Одна тёмная, с сияющими зелёными глазами, другая — белокурая спокойная дама с синими очами.

Но если в глазах у Марии так и носятся бесенята, то Анастасия слишком спокойна, слишком неповоротлива, а теперь, после родов, и вовсе раздалась, как это водится у русских женщин...

И опять усадил Пётр Толстого и Кантемира за шахматы и кальяны, а сам утащил Марию на её половину.

   — Тосковал я по тебе, — признался он между двумя поцелуями, — запала ты мне в сердце.

   — Но вот и опять я очень долго не увижу вас, государь, — прошептала Мария, — уйдёте в поход и забудете, что есть на свете дурочка, которая любит вас больше всей своей жизни... Без вас она не нужна мне, пусто будет в ней и неуютно, и не о ком думать...

   — В поход ты со мной поедешь, — внезапно сказал Пётр.

Она так и вскинулась.

   — Отец твой всё равно будет заведовать типографией, печатать воззвания на арабском языке и семью с собой возьмёт. А как же без тебя?

   — Не может быть, — отчаянно залилась она слезами, — неужели я буду видеть вас постоянно, всё время похода?!

Вместо ответа он прижал её к своей широкой груди...

К Каспийскому морю Пётр зорким глазом присматривался уже давно, ещё со времён Прутского похода, закончившегося так неудачно.

— Ничего, что на Пруте нас побили, — не раз говорил он своим сподвижникам, — невеликая то жертва, опять всё восстановим, а надобно искать другие пути к югу, обойти Туретчину, с тыла ей удар нанести.

Особенно часто беседовал он об этом с князем Кантемиром, и тот, конечно же, в душе радовался, что не оставляет царь русский мысли о боях с Османской империей, хоть и предполагает подбираться теперь к ней слишком уж издалека.

Но сразу после Прутского похода послал Пётр нескольких морских офицеров и навигаторов, чтобы осмотреть все берега Каспийского моря, заметить все удобные гавани, сочинить правильную карту побережья.

С этой же целью послал он малым посланником в Персию верного своего солдата, после Полтавской битвы уже ставшего подполковником Артемия Волынского, и в секретной инструкции тщательно обрисовал все планы, которые предстояло выведать в Персии, секреты военные и местные...

Волынский пробыл в Персии почти три года, привёз такие подробные карты, такие характеристики персидской династии, что Пётр всерьёз задумался о походе к границам этой слабо защищённой и раздираемой внутренними смутами страны.

Однако экспедиция Берковича, посланная к берегам Каспийского моря за несколько лет перед началом Персидского похода, потерпела страшное поражение.

Коварные шахи и ханы посоветовали Берковичу разместить своих солдат в нескольких деревнях: дескать, кормить и содержать будет легче.

Беркович поверил на слово льстивым местным бекам, так и сделал.

И поплатился за своё легковерие: поодиночке вырезали лезгины и шемахинцы всех солдат, и экспедиция Берковича перестала существовать.

Поводом к этой экспедиции было нападение на Шемаху лезгин, ограбивших и побивших прежде всего русских купцов, торговавших с Персией. Царь велел экспедиции привести в подданство хивинского и бухарского ханов и построить на побережье Каспийского моря крепости, чтобы неповадно было им нападать на русских торговцев, ввозивших в Россию шёлк-сырец, в обилии производившийся в Персии, Иране, Индии.

Регулярные сношения с этой восточной страной у России начали складываться только с 1566 года, ранее никакое посольство не было послано туда.

Государство Сефевидов, завоевавшее большую территорию, было лишь сборищем отдельных племён и народностей.

В начале XVII века шах Исмаил I объявил, что государственной религией на всей территории страны отныне будет шиизм, и начал собирать под религиозные знамёна своих подданных.

Но рядом была сильнейшая Османская империя, к тому времени уже сильно укрепившаяся, и оттого все годы правления Исмаила, а потом ещё целое столетие внутренние распри, невзгоды и лишения из-за бесконечных нападений турок, а также узбекских и хивинских ханов не давали государству как следует встать на ноги.

Турция стояла на страже своих интересов — не дать России укрепиться на побережье Каспийского моря, закрыть пути вывоза шёлка-сырца из Персии, разорить древний город на Волге — Астрахань.

В 1586 году к русскому царю обратился шах Султан Мохаммед:

«Чтобы был русский царь с ним в дружбе и любви, как были их деды, и отцы, и прадеды, чтоб в соединенье стоял бы против всех недрузей заодин и на вопчего врага, на турского салтана, дал в помочь своих ратных людей с вогненным боем, а ему бы царским вспоможением свои города назад достать, а достав, города Дербент и Баку государю поступиться...»

Но тогда из этой затеи не вышло ничего: едва посол прибыл в Москву, как сын Мохаммеда убил своего отца, сел на персидский престол и на все письма из Москвы даже не ответил...

Теперь, почти через два века, вспомнил Пётр о тех переговорах, искал подходящий повод, чтобы твёрдой ногой ступить на берег Каспийского моря и больше уже не уходить оттуда, грозя Турции и отводя её руку от драгоценного шёлка-сырца.

Повод очень быстро нашёлся...

Лезгинский владетель Дауд-бек и калмыцкий правитель Сурхай восстали против персидского шаха и захватили Шемаху.

Но пострадали прежде всего, как и почти два века назад, русские купцы — это у них были товары, они торговали в Персии, они возили в Россию драгоценные корзины с шёлком-сырцом, коконами тутового шелкопряда, дающими ценный, такой редкий в Европе материал — шёлк, которого там не видели и не имели.

Лезгины и калмыки побили купцов, приказчиков, их охрану, разграбили товаров на 600 тысяч рублей.

В сущности, действия этих подчинённых шаху, но восставших против него мелких князьков прекратили торговлю между странами.

Артемий Волынский, бывший в то время губернатором Астрахани, послал Петру срочную депешу:

«Моё слабое мнение доношу по намерению Вашему — к починанию законнее сего уже нельзя и быть причины. Первое, что изволите вступить за своё, второе — не против персиян, но против неприятелей их и своих».

И Персидский поход Петра был решён.

Правда, подготовка к нему велась уже несколько лет. Пётр приказал строить в Астрахани большой и надёжный флот, а все суда, могущие плыть по Волге, собрал в таком месте, откуда можно было сплавляться по реке до самой Астрахани.

Пётр направил резиденту России в Турции рескрипт с объяснением причин «вмешательства в персидские дела», ссылался на то, что губернатор Астрахани Волынский послал нарочного к шаху Персиды, требуя возмещения убытков русских купцов, удовлетворения их законных требований.

Но надеяться на то, что шах удовлетворит требования русского губернатора, не предполагалось, «ибо и прежде в области его шаховой и различных местах нашим подданным в насильном отнятии и граблении товаров не токмо от каких самовольных людей, но и от самих управителей».

Волынский выставил Дауд-беку те же требования, но тот со смехом и презрением выгнал нарочного и тут же отправил в Турцию просьбу принять его в своё подданство.

Теперь уже царь должен был спешить.

Если Турция вступит в этот конфликт, а Дауд-бек войдёт в подданство Турции, то войны с нею не миновать, хоть и заключён после Прутского похода вечный мир.

И посол Неплюев должен был сделать всё, чтобы турецкий султан не принял Дауд-бека «ради вечного мира, по которому поставлено, чтоб с обеих сторон друг другу пользы искать и всякий вред и убыток предотвращать».

Неплюев преуспел в своём искательстве: Дауд-бек дожидался приёма у турецкого султана целый месяц и в результате не был вообще принят двором.

Однако скрытые переговоры с ним велись, визири вмешивались в дело, норовя погреть руки на этом конфликте, и потому царь решил сам ехать на берега Каспийского моря да взять с собой ещё тридцать тысяч войска и пушек достаточно...

Всю зиму и самое начало весны Пётр посвятил подготовке к Персидскому походу.

И почти каждый вечер являлся он в дом Кантемиров...

Екатерина рвала и метала, но ни словом не обмолвилась Петру о том, как переживает она из-за этой длительной связи, продолжающейся уже столько лет.

Нет, теперь Пётр даже не заходил в её спальню, словно не хотел видеть перезревшие прелести своей супруги, — считал, что она получила от него всё, что хотела.

С каким волнением и трепетом вступал он под своды кантемировского дома — знал, что ждёт его здесь самая чистая, нерушимая любовь, не требующая от него ничего, кроме него самого!

Мария встречала Петра так, будто в первый раз узнала его, бросалась ему на шею вне себя от радости, восторга, счастья.

И Пётр понимал, что эта бескорыстная любовь опять открывает перед ним далёкие горизонты, придаёт ему сил и уверенности в себе, поднимает его над серой паутиной будней, заполненных трудами...

Мария уже несколько недель знала, что беременна, но ничего не говорила Петру: если бы он знал, что она ждёт ребёнка, не взял бы её с собой в Персидский поход.

А Пётр не мог налюбоваться на княжну: она пополнела, а глаза сверкали так, что ему становилось больно глядеть в них.

Как ласков и страстен был он с ней!

И немножко стыдно ему было перед женой, что он ещё может так наслаждаться в объятиях этой покорной, но нежной и изобретательной в любви княжны.

Молчала Екатерина, лишь изредка бросала на Петра укоризненные взгляды, и по этим взглядам он понимал, что связь его с Марией для неё давно не секрет.

Старался сколько возможно возместить это: перед самым отъездом в Коломну, где назначен был сбор и смотр всех войск, он прочитал Екатерине завещание: буде погибнет он в походе, всё его имущество, всё его наследие достанется Екатерине. Отправил указ с завещанием в Сенат и Синод, приказав вскрыть этот пакет, только если с ним что-нибудь случится...

И Екатерина была довольна: она понимала, что соперница на шестнадцать лет моложе её, не расплылась ещё от бесчисленных родов, не имеет, как она, Екатерина, двойного подбородка и складок на талии, и всё думала, как извести эту молдавскую княжну, привязавшую к себе её мужа.

Грызла ногти, но ни с кем даже словом не перемолвилась — привыкла все свои мысли держать при себе, знала, как нетерпимо относится царь даже к мыслям — вон как расправился он с Алексеем, своим сыном, а ведь у него только в мыслях было поднять заговор против отца.

И знала: любая её мысль, лишь слегка обозначенная в словах, сразу же дойдёт до ушей Петра, — очень уж много соглядатаев, добровольных шпионов и шпионок было и в её окружении, и в окружении Петра...

А Мария была счастлива — это был пик её любви, пик её торжества и восторга.

Она и не замечала, как изменился Пётр после смерти своего сына от Екатерины — четырёхлетнего Петруши, объявленного наследником престола. Голова его теперь уже безостановочно тряслась, мускулы на лице подёргивались, вытягиваясь в страшную гримасу, а руки, сильные, мускулистые, державшие и топор и кузнечный молот с лёгкостью и удальством, слабели и опускались.

И всё-таки была в них ещё сила — так сжимал он Марию в своих объятиях, что у неё трещали кости и она только шептала:

— Ты раздавишь меня, государь...

Анастасия, мачеха Марии, раздобревшая после родов Смарагды-Екатерины, теперь уже сама всматривалась в лицо падчерицы — искала те признаки, которые уловила в ней самой Мария когда-то.

Но не находила пока ничего, лишь слегка пополнела девушка, стала ещё красивее, пышные волосы обрамляли её побелевшее лицо, и ни коричневых пятен, ни даже веснушек па носу не было.

«Столько времени они вместе, — думала Анастасия, — а Мария всё не беременеет, уж не бесплодна ли она?»

И тоже ничего не говорила мужу.

Дмитрий Константинович и так был угнетён тем, что его дочь стала наложницей русского царя, но заботы и хлопоты поглощали всё его время — он стал начальником походной канцелярии Петра в походе, надо было приискать и подходящих толмачей, и людей, могущих писать на арабском, на персидском, на турецком языках.

А сделать это было непросто — слишком уж слабы были связи России с этими восточными странами и не было надобности изучать эти языки.

Словолитня тоже отнимала у него время — подобрать арабский и турецкий, а также персидский алфавит составляло определённые трудности, и всё из-за того, что чересчур мало было людей, владеющих этими языками, а наборщики и вовсе не знали арабской вязи.

Много помогал князю Толстой — он обладал обширными знаниями, но и он плохо разбирался в восточных языках, хотя блестяще владел турецким...

Сначала Пётр решил не брать с собой в поход Екатерину, приказал было ей оставаться в Москве, но она сказала одно только слово:

   — Как велишь, государь...

Но опустила глаза, и едва лишь показались на них слёзы, как Пётр изменил своё решение:

   — Ладно, в Коломну и приедешь.

   — Во всех походах я приносила тебе радость, государь, — мягко сказала Екатерина, — авось и на этот раз пригожусь...

Он искоса глянул на неё — нет, должно быть, не знает, что он велел Кантемиру ехать с ним в поход всей семьёй: сам князь, его жена и Мария...

«Да и пусть знает, — беспечно сказал сам себе Пётр, — известно же ей, что она законная жена, что Мария всего лишь очередная метресса, а Катерина никогда не обращала внимания на мои проделки и ни словом не упрекала».

   — Буде пройдёт поход успешно, — заметил он ей однажды за завтраком, всё ещё проходившим дома, на столовой половине царского дворца, — короную тебя, будешь императрицей...

   — Твоя воля, государь, — встала и низко поклонилась Екатерина, — а я из твоей воли никогда не выходила и никогда не выйду...

   — Ладно, — смутился Пётр, — так и будет.

А сам думал: как жаль, что эта раздобревшая женщина стала такой грузной, что нет в ней больше жилки той живости и страсти, которая всю жизнь пленяла его, жаль, что не станет императрицей эта тоненькая, изящная, образованная и прелестная княжна — вот это действительно была бы йастоящая императрица, всем взяла — и родом, и лицом, и станом, и страстью...

И Мария собиралась в поход вместе с отцом и мачехой, думала — что может ей пригодиться там, в далёкой стране, в которую тащил её теперь её кумир, её идол, что надо брать, а что за ненужностью оставить дома.

Не слишком много нарядов собрала — решила, что постарается как можно меньше бывать на людях, а только ждать и ждать к себе Петра. Да и о беременности сообщит уже тогда, когда скрывать это будет невозможно.

Даже от Анастасии таилась — мачеха давно приглядывалась к ней, и Мария понимала почему, но всегда напускала на себя беспечный, легкомысленный вид, чтобы и тени подозрения не закралось в сердце теперь уже опытной мачехи...

В Коломну Мария приехала одной из первых.

Пётр оставил кареты со своими вельможами далеко позади, первым примчался к месту сбора войск и испортил торжественный церемониал встречи царя: приготовились коломенцы и пушечные залпы произвести, и благодарственный молебен отслужить в честь того, что великий царь всея Руси посетил их город, и парадные обеды были заказаны на двести, а то и на триста персон: хоть городишко Коломна и был невелик, отстоял всего-то в ста вёрстах от Москвы, а жили и здесь родовитые бояре, сроду не видевшие царя.

Но Пётр выскочил из простецкого возка, крытого рогожей, промчался по пыльным и затхлым улочкам, далеко опережая своих денщиков и особо приближённых, и сразу вышел на берег реки, где уже собралось несметное количество судов и судёнышек, сготовленных в спуск по Волге.

Ни тебе молебна, ни тебе парадных обедов, ни тебе медлительных представлений государю...

На берегах Москва-реки небывалое для городишка столпотворение — всё, что хотело сплавиться по Волге вниз, пришло сюда.

И первым делом побежал Пётр осматривать, что припасено для большого Персидского похода, всё ли сделано так, как он приказал.

Длинные ноги Петра вышагивали так быстро, что не успевали за ним ни преображенцы, окружившие даря невиданной охраной, ни его министры, которым он наказал быть поблизости.

Солдаты, матросы, придворные, отвечавшие за спуск кораблей, офицеры кучились на берегу стройными тесными рядами.

Пётр подбежал, наскоро поздоровался с намеченными для похода:

— Здорово, ребятушки!

И в ответ грянуло громогласное «ура» и «виват» царскому величеству.

Затрещали пушки, дымки от разрывов заполонили всё чистое весеннее небо, приближённые Петра позакрывали уши — очень уж силён был гром пушек.

Пётр улыбался, весело вертел головой. Тут, в окружении войск, у него как будто и голова стала трястись меньше, и улыбка красила его круглое лицо с серой щёточкой усов над плотоядной верхней губой.

Царь принялся осматривать своё войско. Солдаты, матросы — все были принаряжены: парадная форма, хоть и скромная по цветам, резко выделяла все строи, а осанистые фигуры, ровные, в линеечку, шеренги и вовсе веселили царя.

А вот струги — суда, прибывшие в Коломну, — его разочаровали: слишком много было плоскодонок, при сильном морском ветре да морской волне сразу перевернутся.

Жаль, не распорядился закрепить и строить больше килевых судов, но сразу вернулась мысль: в Астрахани, где распоряжается деятельный молодой губернатор Артемий Волынский, должны ждать царя суда морские, специально выстроенные к его прибытию...

Хочешь не хочешь, а пришлось выстоять длиннейшую литургию, затеянную коломенскими священниками, креститься и молить удачи в затеянном деле.

И только вечером, когда угомонилось всё, пробрался Пётр к Марии, дожидавшейся его в резиденции, отведённой для княжеской семьи.

И снова нежно и страстно обнимала своего любимого Мария и шептала ему слова, которые он никогда не слышал от всех своих многочисленных метресок и самой Екатерины, и он был счастлив, рассказывая ей, каков флот и как поведёт он его в море Каспийское, в котором до сего не бывал.

Доехала наконец до Коломны и сама царица — чересчур широк и многочислен стал штат её двора, слишком долго пришлось собираться, и Пётр даже попенял ей, что долго ехала.

Но и тут Екатерина не стала оправдываться:

   — Твоя правда, государь, огрузнела я теперь, обросла челядью. Скажи — всех разгоню...

   — Да будет тебе, — одёрнул её Пётр. — А плыть станешь на моём флагманском корабле, тебе отделяю половину всех кают, разместишь девок да фрейлин и сама небось не соскучишься, как поплывут за бортом земли наши российские. Здесь ещё не бывал я со времён Азовского похода, а уж это с лишком двадцать лет. Да и по берегам надобно поглядеть, как народ живёт, в каждом городе большом побывать, так что плаванье будет долгим, но уютным, спокойным...

Мария вместе с отцом и мачехой погрузились на быстроходное и лёгкое судно, снабжённое восемнадцатью парами гребцов и оснащённое парусами.

Здесь же помещались походная канцелярия и словолитня, и князь не знал покоя и отдыха, всё обустраивая и готовясь печатать воззвания к народам Кавказа на всех языках, которые только знал...

Путь предстоял долгий, хоть и плылось по Москве-реке, а потом и по Оке благоприятно — не было ветра, не колыхнулись леса по берегам реки, светло и пенисто разлетались от носа кораблей легкокрылые струи воды, течение быстро несло все суда.

И всё-таки Пётр успевал обогнать свою флотилию, загонял гребцов, требуя поспешать.

Однако останавливался во всех городах, встречавшихся на пути, стоял литургию, слушал приветственные пушечные залпы, осматривал древние развалины, любопытствуя и избирая себе поводырей из местных жителей, знавших великое множество изустных легенд и басен, оставшихся ещё от времён татаро-монгольского ига, сражений Дмитрия Донского, похода Ивана Грозного на Казанское ханство.

Но были у Петра более веские причины останавливаться в каждом городе и каждом богатом монастыре он призывал монахов и богатых горожан вносить и свою лепту в Персидский поход, чуть ли не выпрашивал деньги везде, где только было можно.

Слишком уж больших расходов требовала армия — надо было кормить, обувать и одевать всю тридцатитысячную массу людей, которых вёл за собой в поход русский царь...

Екатерина чаще всего оставалась на струге, который Пётр назначил ей под житьё — отговаривался тем, что надобно и за теми, кто остаётся на судах, приглядывать, а уж зорче её глаза нету, сам знает.

Екатерине было известно, что всякую минуту и всякую остановку использует Пётр, чтобы побыть с Марией — та сопровождала его во всех поездках и вылазках, скакала рядом с ним на коне, и беседы их были долгими и нежными.

Ревновала Екатерина впервые и не знала, что делать, как быть с этой бедой.

И почему раньше не тревожило её пребывание любовниц в постели мужа? Весь двор Екатерины перебывал в этой постели, и она нисколько не ревновала, наоборот, смеясь, выспрашивала, хорошо ли ему было, удовольствовала ли очередная пассия её господина.

А тут словно заноза в сердце — очень уж хороша была и умна княжеская дочь, а родовитостью превосходила и самого Петра.

Оттого и ходили по лицу Екатерины мрачные тучи, и никому нельзя было попадаться ей под руку тогда, когда Пётр отправлялся в очередной вояж на берег.

Остановок по пути было столько, что лишь через полтора месяца прибыла вся армада в Астрахань.

Теперь надо было уже всерьёз обеспокоиться дальнейшим походом и впервые выходить в море южное, Каспийское...

Правил Астраханью молодой родственник царя, Артемий Волынский.

Женился он на двоюродной сестре Петра, Александре Львовне Нарышкиной, и протекцию ему в этой женитьбе оказала Екатерина.

Правда, была Александра сиротой, мать и отец её умерли ещё в раннем детстве дочери, и воспитывалась она в доме своей тётки, Ульяны Андреевны, женщины капризной и крутой характером.

Как могла, угнетала Ульяна свою племянницу и даже сватовство Волынского сочла предлогом для Александры избавиться от опеки тётки.

Долго длилось это сватовство, и Волынский уже готов был отказаться от знатной женитьбы, да судьба судила иначе: письмо Екатерины оказало на Ульяну Андреевну такое воздействие, что она сама стала торопить со свадьбой.

Зажили Волынские хорошо: оба были сироты, оба ведали, что значит горький сиротский хлеб, хоть и воспитывались в знатных домах, и, когда Артемий получил от царя назначение губернатором в Астрахань, они с лёгким сердцем уехали в новую жизнь.

Теперь у них было уже трое детей, Александра не кичилась своим родством с царём — её мать была сестрой матери Петра, — но и не давала никому поблажки.

Очень скоро дом Волынских в Астрахани стал самым гостеприимным — умела Александра и гостя приветить, и женским сплетням не потакала, а больше всего помогала мужу во всех его делах.

Артемий же, ещё будучи в Персии, в малом посольстве, где прожил три года, доносил Петру о слабости династии Сефевидов:

«Трудно и тому верить, что шах персидский не над своими подданными государь, а у своих подданных подданный. И чаю, редко такого дурачка можно сыскать и между простых смертных, не токмо из коронованных, того ради сам он ни в какие дела вступать не изволит, но во всём положился на своего наместника Эхтема Девлета. И шах Али-хан всякого скота глупее, однако же у него, шаха, такой фидори (фаворит), что он у него из рота смотрит и что тот велит, то и делает...

Да и другие не знают, что такое есть дела и как их делать. А к тому же так ленивы, что о деле часа одного не хотят говорить, и не токмо посторонние, но и свои дела также идут безвестно, как попалось на ум, так и делают без всякого рассуждения. И так своё государство разорит, что, я чаю, и Александр Македонский в бытность свою в Персии не смог так разорить. И чаю, сия корона к последнему разорению приходит, ежели не обновится иным шахом. Иного моим слабым умом не рассудил, кроме того, что Бог ведёт к падению сию корону...»

Он как в воду смотрел, этот умница Волынский: через шесть лет династия Сефевидов закончилась полным крахом.

И из Астрахани донесения царю Волынский отправлял постоянно — докладывал, какие враждебные у него соседи — калмыки и горцы, лезгины: норовят напасть тишком да тайком, разорить край да и укатить восвояси на своих косматых маленьких лошадёнках.

Оттого и решил Пётр, что настала пора утихомирить соседей астраханцев, а заодно показать силу русского царя.

Случай в Шемахе помог ему исполнить давние заветные стремления.

Однако в Астрахани обыватели встретили царя несколько холодно. Торжественный приём оказал губернатор, и вся местная знать до земли кланялась царю, но жива ещё была в астраханском народе старая молва о жестокости Петра, бросившего на подавление восстания в Астрахани своего царедворца и полководца Бориса Петровича Шереметева...

Больше десятка лет прошло с тех пор, а старожилы всё ещё шёпотом передавали друг другу известия о невиданной свирепости Шереметева.

Астрахань была городом молодым и в самом начале века стала расти и процветать так бурно, что старый город с большим древним кремлём, называвшийся Белым городом, был теперь окружён со всех сторон городом Чёрным — избушками бурлаков, домишками и магазинами купцов, складами армянских, гилянских, бухарских и даже индийских торговцев, а ещё дальше располагались ветхие строения — солдатские и бывшие стрелецкие.

После знаменитого восстания стрельцов на Москве он стал рассылать их по всей России, особенно много скопилось в Астрахани.

Рыбная ловля давала немалый доход — осётры и стерляди вывозились в Среднюю Россию, а оттуда по Волге сплавлялся хлеб.

Бурлаков расплодилось неимоверное количество — бечевой шли они против течения Волги и на барках тех везли соль самосадочную, коей тут было полно, рыбу солёную и вяленую, а также и все восточные товары, доставляемые иноземными торговцами.

И всё было нормально, да пришёл к власти воевода Тимофей Ржевский, человек тупой, алчный и непомерный взяточник.

Скупал он зерно по ценам, которые стояли после урожаев в России, придерживал его, а потом продавал по таким непомерным, что жители не выдержали.

Ржевский выдавливал из Астрахани и всех других купцов — облагал такими поборами и налогами, что торговать становилось невыгодно.

Но хотелось и Ржевскому выглядеть в глазах молодого и деятельного царя послушным и рачительным слугой. Едва только прослышал он, что Пётр начал обрезать боярам бороды, как бросился сам выполнять ещё не данное ему поручение: прямо на улицах хватали длиннобородых, отстригали бороды, прихватывая и кожу, резали полы и рукава длиннополых шуб и кафтанов.

Но сильно насолил Ржевский именно стрельцам: им уменьшили жалованье, заставляли работать как крепостных, на офицеров, гоняли на лесоповал для заготовки дров, на заводы и били смертным боем за малейшую провинность.

И вспыхнуло восстание: забил в городе набат, стрельцы повязали офицеров, закололи Ржевского, разорили его усадьбу, пожгли других наиболее жестоких бояр и установили свою власть — круг, выбрав для этого самых уважаемых людей в Астрахани — старшину и бургомистра.

Очень встревожился молодой Пётр, услышав про восстание, — он вёл нескончаемую войну с шведами, завяз в Прибалтике, и не хотелось ему иметь в тылу таких врагов, как стрелецкая община.

Он послал для подавления восстания именно Бориса Петровича Шереметева: полководец хоть и непроворный, зато исполнительный, да и руки его в крови московских стрельцов не запачканы.

Шереметев поспешал с такой медлительностью, что Пётр приходил в бешенство, посылал к нему комиссаров, которые должны были усилить полководческую деятельность, но Шереметев стал проситься обратно.

Между тем стрельцы одумались, поняли, что их ожидает кара неминучая, и отправили к царю депутацию с нижайшей просьбой простить их выступление.

Пётр депутацию принял, выслушал, приказал зачитать грамоту: ежели выдадут стрельцы зачинщиков, остальных помиловать.

Но Шереметев велел схватить и повесить депутатов, штурмом взял город, сжёг его дотла, повесил и расстрелял почти половину жителей города, уповавших на милость царя и вышедших встретить полководца как милостивого освободителя.

Не мог Шереметев позволить себе обойтись с горожанами мирно — его не ждали бы лавры победы, и, хоть никто ему уже не сопротивлялся, он доносил Петру, что взял город штурмом при большом сопротивлении и не мог его не сжечь.

И теперь ещё недобрым словом поминали в городе Бориса Петровича, но царь уже забыл его кровавые дела в Астрахани — полководец был ещё нужен ему.

Пётр внимательно присматривался к делам Волынского: что из того, что он родственник, — не пощадит и родного человечка, коли дела не сделает.

Но видел, что за несколько месяцев после назначения сумел Артемий сделать столько, что и за год не управился бы иной: магазины полны провизии, провианта для войска, соли заготовлено впрок на много месяцев, а уж рыбы — вяленой, сушёной, солёной — без счета, на год хватит для тридцатитысячной армии царя.

Хвалил Артемия, краснела от его похвал и Александра Львовна — она сама принимала царя, сама готовила ему угощение, сама принимала и царицу, и каждому умела и ласковое слово сказать, и льстивую улыбку подарить.

Особым вниманием Петра пользовался флот, выстроенный Волынским, — галеры, бусы, баркасы, но были и корабли, оснащённые парусами, с выдвижными большими килями.

Часть их ещё достраивалась на верфи, заложенной Артемием, и Пётр восторженно сновал среди оголённых рёбер судов, щупал доски — крепкие, просмолённые, сухие, трогал каждый болт и винтик — всё ему нравилось, и в этом заботливом хозяине верфи признал царь своего сподвижника и выдавал ему такие лестные слова, что Артемий даже Александре стеснялся их повторять...

Все эти тщательные приготовления к походу, и хорошие запасы, и рачительное отношение к царёвой службе не помешали, впрочем, Петру зверски избить верного слугу и родственника, но это было уже потом, а пока царь только хвалил Артемия за всё сделанное им.

Настало время, когда началась самая сильная жара, и люди изнемогали от солнечных лучей, хоронясь от них кто как мог. По примеру Артемия Пётр надел чалму, хорошо сохранявшую прохладу на голове, предварительно сбрив волосы, которые теперь уже росли лишь по сторонам его головы.

И когда однажды появился он перед Марией в пёстрой турецкой чалме, она в изумлении и восторге смотрела на него, умеющего обрядиться в любую одежду и всё-таки оставаться властелином миллионов и её судьбы в том числе.

   — На море попрохладней будет, — ласково сказал царь, — собирайся, такой струг для тебя приготовлю...

   — Государь, вынуждена буду не подчиниться вашему приказу, — потупила Мария глаза.

Пётр насупил брови: уж очень он не любил, когда ему возражали.

   — Не хочешь — не надо, — сказал он резко и уже собрался было повернуться и уйти, как она задержала его, взяв за сильную, большую руку.

   — На пятом месяце я, — шепнула она и сразу поразилась происшедшей в Петре перемене.

   — Неужто Господь сподобит... — прошептал и он и бросился обнимать Марию.

Она засмущалась.

   — Почто не говорила, почто скрывала? — опять резко и требовательно заговорил царь. — Неужто взял бы я тебя с собой в поход, да ещё посадил на коня, да скачки, да жара, да пыль? Почто не бережёшь себя?

   — Была не уверена, государь, — почти шептала она, — теперь вот шевельнулся, теперь уверена, что буду рожать...

   — Дай Бог, чтоб мальчонка вышел, — сказал Пётр грустно. — Не благословил меня Господь сынами, видно, чем-то сильно я нагрешил. Один был, и тот умыслил отца родного извести и себя на престол возвести!

   — Не надо, не вспоминайте, государь, о том, что было, даст Бог, ещё будет у вас сын...

   — Народится мальчонка — признаю своим законным, — сурово сказал царь. — Я уж и то думал, что из тебя императрица вышла бы — куда Катерине...

Она прижалась к нему, а он бережно обнял её.

   — Так и знай, разберусь с семейкой своей, сделаю тебя императрицей, коли родишь мне сына...

   — Не надо загадывать, государь, — всё так же тихо прошептала Мария, — кто знает, что там родится, но знайте, что всю свою жизнь любила и любить буду только вас. Больше никто мне не нужен...

   — Верю тебе, — серьёзно сказал Пётр.

И сразу призвал Артемия.

   — Пока мы в плаванье будем, прикажи Александре обустроить Марию, чтоб ходила за ней, как за порошинкой в глазу. Ей рожать придётся здесь, в дороге, но хоть то хорошо, что город, да и город большой. А докторов я пришлю, здесь останутся.

   — Но как же вы, государь, обойдётесь без своих докторов? — с изумлением спросила Мария. — Ведь они вас давно пользуют...

   — Ничего мне не сделается, — нахмурился Пётр, — а тебе надобно беречь здоровье. Да и Блументрост у меня будет...

Так и случилось, что Мария осталась в Астрахани, когда вся флотилия отправилась в море.

Осталась с нею и Анастасия. Лишь ей одной поведала Мария, что царь обещал узаконить ребёнка, если родится мальчик, что сделает его своим законным сыном и наследником престола.

Больше никому она ничего не сказала и Анастасию просила строго следить за тем, чтобы ни единого слова не просочилось за стены губернаторского дома.

Анастасия и не сказала никому.

Правда, она видела, как немало удивлена была Александра Львовна, когда Артемий принёс ей повеление царя поселить у себя на всё время похода княжескую семью: немало домов было в Астрахани, и не пристало как будто ей, двоюродной сестре государя, принимать у себя хоть и княжескую семью, а всё из чужих, не русских...

Но Александра Львовна была немало научена житьём в доме тётки, Ульяны Андреевны, понимала подкладку всех действий и подъехала к Анастасии, словно бы самая любимая родственница и лучшая подруга.

   — Здесь хоромы не тесные, — скороговоркой частила она, — тут просторно будет, дом, правда, старинный, но я всё обустроила, и лестницы не крутые, и ковры вычищены, и ручки все медные у дверей блестят.

Анастасия была немало смущена любезностью хозяйки, старалась отдарить её таким же вниманием и любовью.

Много часов провели они вместе, вышивая или просто болтая, пока наконец Анастасия не выговорила тех слов, которых так дожидалась Александра Львовна.

   — Тяжела как будто твоя падчерица, — ненароком бросила Александра Львовна. — Вот ведь не дай Бог падчерицу, да ещё и тяжёлую...

И Анастасия не выдержала.

   — Государь-батюшка отметил её, — скромно, потупившись, сказала она, — и уж обещал, что признает законным её ребёнка...

Александра округлила глаза. Вот, значит, куда зашло. Она издавна была близка к Екатерине: что и говорить, если сама царица вызволила её из тяжёлого житья у тётки, Ульяны Андреевны, если царица выхлопотала ей такую завидную партию — она любила Артемия самой пылкой любовью. А в первое время боялась даже сказать Ульяне Андреевне про свою склонность, всё приговаривала:

   — Я из вашей воли не выйду, матушка-тётушка, как вы скажете, так и будет.

И Ульяна Андреевна, наслушавшись сплетниц и сплетников, сразу решила застопорить свадьбу с Волынским, тем более что пришлось бы отдать всё приданое, а тётка потихоньку пользовалась доходами с имений Александры.

Она решительно отказала Волынскому. Но Екатерина написала гневное письмо Ульяне Андреевне, что и государь желает этой свадьбы, и не след противиться счастью двух молодых сердец.

Хоть и затаила Ульяна Андреевна в душе обиду на племянницу, да только та не дала ей ни малейшего повода обижаться — всё выговаривала:

   — Я из вашей воли никогда не выйду, как вы скажете, так и будет!

Хоть и кляла в душе свою сварливую, жадную и глупую тётку...

И свадьба состоялась, и теперь она полновластная хозяйка в губернаторском доме, и её Артемий на хорошем счету у государя, и везде, где только можно, государь хвалит расторопного молодца.

И как же такую вот весть не передать своей благодетельнице, не рассказать Екатерине, что обещал своей метреске царь.

Хоть и боялась Александра своего двоюродного брата пуще пламени, а всё лепилась к Екатерине — та женщина и понимала больше в женских делах, да и благодетельницу не след забывать.

Как бы то ни было, но душным летним вечером собралась Александра Львовна к Екатерине — обставила всё так, будто приглашали её на чай в одном купеческом богатом доме, где остановились царь с царицей.

   — Не звали никого, лишь свои будут, — бросила она ненароком Анастасии, — скучно у них, да и разносолов не бог весть, а только они люди богатые, столько деньжищ братцу двоюродному отвесили — всё на поход да на поход. И государь обещал быть там, хочется и ему лаской отплатить за помощь в таком деле...

Так и ушла, оставив после себя тень приветливой улыбки.

А Анастасия обессиленно села в мягкое кресло: и зачем понадобилось ей говорить сестре царя про Марию, ещё узнает, что не смогла девчонка удержать его слова, разболтала, иди потом разбирайся, кто да что сказал.

Она терзалась так целых полночи и вышла на крыльцо, едва коляска с губернаторшей остановилась на подъездной аллее.

   — Не спится, — сердобольно выговорила Александра Львовна, — теперь такие душные ночи, и я всю ночь спать не могу...

Александра Львовна была недовольна визитом: мало того, что Екатерина не придала значения её словам, так ещё и посмеялась: чего это губернаторша распускает подобные слухи, всё это ерунда и чепуха и не надо обращать внимание на такие сплетни.

   — Мало ли от кого завела себе пузо, — смеялась Екатерина, — а теперь мода сваливать на царя-батюшку. А таких метресок у него много перебывало, и много языков всякое болтало. Так что ты, голубушка, не думай ни о чём и больше таких слов никому не говори, не то, сама знаешь, чего бывает с болтунами про царскую семью...

Оборвала, не поверила Екатерина, и Александра Львовна чувствовала себя обиженной — хотела быть полезной своей благодетельнице, а та и в ум не взяла...

Взяла в ум Екатерина, просто виду Александре не показала. На другой же день вызвала Петра Андреевича Толстого.

Пригрозила бумагами скандальными, обещала графский титул присвоить, но чтоб сына у Марии не было.

— Что хочешь делай, а ежели не сделаешь, бумаги в ход пущу, а ты, Пётр Андреевич, сам знаешь, каков наш император в гневе, коли заподозрит взятки и хищения казны государственной. Он по всей России собирает, а тут — обирают.

Бледным и встревоженным вышел от Екатерины Толстой. Что может он сделать? И как посмотрит на это государь? Но своя рубашка ближе к телу.

Он знает Марию с детства, чище, лучше не видел человека, знает о её святой любви к Петру и потому сразу поверил, что император обещал признать её сына своим законным наследником...

Но как сделать, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, как спастись от неминуемой расправы царя, как выполнить задание Екатерины?

Он нашёл ход: Поликала оставался с Марией, он и должен был разрешить всю ситуацию.

И всесильный начальник Тайной канцелярии нашёл изощрённое средство запугать доктора, заставить его сделать так, как велит Екатерина.

А Пётр увлечённо и деятельно готовился к выходу в открытое море. Раз уж Мария не поедет вместе с ним, пусть на его корабле живёт Екатерина и пусть уж эти последние месяцы не разлучается царская чета...

Наконец настал час отплытия флотилии — погружены на бусы и галеры все солдаты, кавалерия идёт сухим путём, всё готово к походу на Перейду.

Лёгкий ветерок наполнил паруса, забелели на глади воды их лёгкие крылья, и Пётр с гордостью осматривался вокруг — как он любил, чтобы расстилалось перед ним широкое море, синее, словно небо, и прорезали его синь белые паруса. Персидский поход начался...

Перед самым отплытием Пётр нашёл время забежать в покои Марии. Она ещё не расплылась от беременности, но уже круглился живот, груди налились мощными соками материнства, и вся она, пополневшая, посвежевшая, казалась Петру воплощением любви и умиротворённости.

   — Носи ребёнка крепко, — сказал он ей на прощанье, целуя в полные губы, — пусть родится здоровый мальчонка, — как и обещал, признаю его законным сыном. А там увидим: будет сын, может, будешь и императрицей...

Мария не ждала таких слов, даже испугалась за их смысл и содержание, сразу представила дородную фигуру расплывшейся от пьянства и переедания Екатерины, поняла, что эта женщина, хоть и на шестнадцать лет старше, не упустит своего и борьба будет тяжёлой и страшной. Да и не хотелось ей втравливать своего любимого во всякие сложности, она просто закрывала глаза на будущее, не могла говорить о нём, не могла думать...

   — Что Бог даст, — тихо сказала она Петру, прощаясь.

   — Поликалу от себя не отпускай, он искусный лекарь, если что, тотчас к нему, — наказывал Пётр. — Да зачем же ты каталась на лошади, коли уж знала, что тяжела?

Мария улыбнулась светло и чисто: как он заботится о ней, как всё продумывает, как бережёт её — и от наветов злобных, и от взглядов двусмысленных.

После такой опеки ничего ей было не страшно. Боялась только одного: как отразится на её потомстве страшное проклятие визиря — не могла не думать о нём, не могла не сжиматься в комок, хоть и понимала, что не должна даже вспоминать.

Да и ребёнок Анастасии — девочка Смарагда-Екатерина, как будто опровергал все эти страшные измышления. Но ведь и их, Кантемиров, в семье много, и это все дети Дмитрия Кантемира, а что будет с потомством этих детей, что будет с ними?

Первые роды Марии, старшей в семье, и покажут, действует ли проклятие Балтаджи-паши, или было просто сотрясение воздуха и ничего больше.

Ребёнок уже толкался под её сердцем, и она сладко замирала, ощущая эти лёгонькие толчки, биение существа, живущего в ней.

Это ребёнок от её любимого, ребёнок великого русского царя, и она прислушивалась к нему, стараясь вообразить себе его положение, его позу и его стремление повернуться, напомнить о себе лёгкими и такими странными толчками...

Губернаторский дом, где поселил Марию Пётр, был просторен и тенист — с разных сторон окружали его вековые деревья, в саду росли сливы и абрикосы, купались в воде реки плавучие лапы ракит, а аллеи в тенистом парке давали много прохлады и тени, охраняя от мглистой пыли и жарких, пронизывающих лучей солнца.

Анастасия всегда была рядом, и хоть не были они так откровенны между собой, как было в первые месяцы беременности жены отца, Мария всё-таки ощущала её заботу, внимание и тревожные взгляды, стоило будущей матери чуть-чуть захромать или скривиться от подступающей тошноты.

Нет, беременность Марии проходила легко, у неё не было ни пятен на лице, ни изнуряющей тошноты, и иной раз она даже думала сесть в седло и проехаться по берегам многочисленных рукавов Волги, чтобы вдохнуть влажный воздух реки и полюбоваться на её зелёные берега.

Но о лошади нечего было и думать: Мария представляла, какие охи и ахи поднимутся из-за этого её желания, как строго подожмёт губы грек Поликала, каждый день спозаранку тщательно осматривающий и обмеряющий Марию.

И всё-таки Мария много гуляла, сидела на скамейке по-над высоким берегом Волги и чувствовала себя хорошо в этом тенистом раю...

А с фронта доносились не очень радостные вести: изнурительная жара палила всё вокруг, бескормица и сожжённая на корню трава губили лошадей, и кавалерия, продолжающая поход посуху, терпела многочисленные лишения. Да и на море из-за жары было невыносимо, только свежий ветерок иногда задувал с востока, и тогда наплывали белые облачка, в которые с надеждой всматривался Пётр — вот-вот пойдёт дождь, вот-вот кончится эта страшная сушь, когда ни о чём не мечтается, кроме глотка ледяной воды...

Даже Екатерина, вроде бы уже привычная к лишениям всех петровских походов, и та чуть не захворала.

Без сил лежала она в просторной каюте флагманского корабля, на котором находилась царская чета, закрывала наглухо все шторы, чтобы в круглые окна не попадал ни один луч слепящего солнца, и заставляла своих фрейлин обмахивать её большими густыми веерами из страусовых перьев или бесконечно пила сладкую водицу, но непременно морщилась: пока несли из кухонного отсека воду к ней в каюту, она успевала нагреться, была тёплой и противной.

Екатерина уж и голову обрила на манер мужа и теперь перекатывала голый череп с прижатыми к нему маленькими ушами по жёсткой подушке, не имея сил подняться и выйти на палубу, где всё время торчал Пётр, осматривая берега в подзорную трубу.

И всегда рядом с ним толпились его вельможи: отдувался и лоснился излишне толстый Толстой, маячил позади губернатор Астрахани Артемий Волынский, теснились, несмотря на жару, и другие вельможи, в душе проклиная этот кипящий зноем Персидский поход.

Пётр не только находил в себе силы каждодневно спрашивать о прибытии провианта и сурово требовать отчёта, не только расписывал каждую операцию, которую предстояло провести, соединившись с кавалерией, но ещё и отправлял на бусах курьеров с донесениями Сенату:

«Мы от Астрахани шли морем до Терека, а от Терека до Астрахани, отколь послали универсалы, а там, выбравшись на землю, долго дожидались кавалерии, которая несказанный труд в своём марше имела от безводицы и худых переправ...»

Пять тысяч матросов, 22 тысячи пехотных солдат, не считая кавалерии, — всем им требовался провиант, корм для лошадей, но главное — пресная вода, а с ней было туго: лишь немногие родники капали с гор, а малые речки и ручьи давно пересохли и поросли осокой и камышом.

Сражений почти не было.

Горцы, едва только слышали о царском подходе, убегали, прятались в узких каменистых и непроходимых ущельях. Но зорко следили за отстающими или отдельно шагавшими солдатами. Нападали исподтишка, если знали, что один солдат беззащитен, налетали, отрезали голову своими кривыми обоюдоострыми ножами и скрывались в непроходимых зарослях ущелий.

А иногда они просто уволакивали за собой солдата, избивали его, а то и заставляли переходить в свою басурманскую веру.

Пётр ярился из-за таких нападений, ему хотелось большого сражения, где можно было бы показать силу царского войска, но поход всё продолжался, а сражений не было.

Может быть, сыграли роль и бесчисленные царские манифесты, которые печатал в своей походной типографии Дмитрий Кантемир.

В них, как и в маленьких афишках и листовках, на арабском языке разъяснялось, что царь не собирается уничтожать горские народы, как жили они, так и будут жить, только под эгидой русского царя, лишь хочет царь наказать тех людей, что побили и пограбили русских купцов в Шемахе, наказать достойно, чтобы неповадно было поднимать руку на торговца, которому оказывают покровительство все государства, а уж своих купцов русский царь особенно бережёт: они привозят товары, и прибыток тут не только России, но и всему Кавказу.

Эти маленькие листовки, а также большие манифесты с текстами на нескольких языках постоянно оставляли русские войска во всех захваченных деревнях, горских аулах.

Однако не очень-то помогали эти листовки и манифесты: мало грамотных было здесь, а если кто и был грамотен, знал турецкую или арабскую азбуку, прятался в горах, опасаясь русских.

Пётр уже начинал беспокоиться: слишком лёгким был поход, слишком удачно всё складывалось.

Вот тут-то и показали горцы, как умеют они драться.

Артемий Волынский не уставал напоминать всем бригадирам и командирам рот, сколь коварны и опасны лезгины, рассказывал, как погибла экспедиция Берковича-Черкасского, положившись на слово и льстивые улыбки хивинского хана.

Тот предложил разместить людей этой военной экспедиции, давно задуманной Петром, в разных деревнях: дескать, одна деревня не сможет прокормить такую массу солдат.

Поверили хану, а по ночам и вырезали всех солдат поодиночке бухарцы и хивинцы.

Так что за внешним спокойствием и мирным видом тут всегда могут скрываться злые намерения и убийственные замыслы.

Предупреждал Волынский и Петра о коварстве жителей деревни Эндерби, или, как называли её русские, Андреевой деревни.

Не следует тешить себя, что не видать на улицах вооружённых людей, что не сверкнёт в лучах солнца остро отточенный кинжал, не стоит слишком легко относиться к этой деревне. Уж он-то изучил характер своих немирных соседей и знает, чего от них ждать.

Никто не слушал его советов.

Пётр отмахнулся: мол, занимайся своим делом, правь провиант, тем более доставлять его приходится из Астрахани, а это и дорого, и ненадёжно — море то и дело штормит, и коротенькие бусы и баркасы разбиваются в щепы. А уж в военном деле не советуй, тут люди все опытные, знают, что к чему.

Волынский обиженно замолчал, но всё равно бригадиру Витерякову, собравшемуся штурмом взять Эндерби, рассказал о коварном характере горцев и просил его придумать обходной план, штурмовать не в лоб.

Витеряков только с ухмылкой посмотрел на Волынского — был ещё молод, не знал, что в Полтавской битве Артемий Волынский заслужил бриллиантовую саблю за храбрость, был правой рукой у Петра в той знаменитой битве.

Обиженный и раздосадованный, ждал Волынский результатов штурма.

Так и случилось, как он предсказал: горцы рассыпались цепями, с дикими криками нападали на конников, валили их с лошадей и перерезали горло.

Взял Витеряков деревню Эндерби, и взял с ходу, штурмом, в лоб, но положил при этом восемь десятков лучших драгун, да ещё и одного полковника.

И не посмотрел Пётр, что предупреждал его Волынский, решил, что именно тот виноват, что полегли восемь десятков драгун.

Он так разъярился, что бегал по всему своему кораблю, брызгая слюной и тряся головой, словно в припадке, а дрожащие руки всё искали, на ком бы сорвать зло.

Попалась под руки его знаменитая дубинка — большая отполированная трость с тяжёлым бронзовым набалдашником.

И рядом был Волынский, спокойно и храбро отвечавший на вопросы царя.

Храбро отвечал, что предупреждал Витерякова о коварном нраве горцев, советовал ему не штурмовать в лоб, а найти путь обходной.

И это спокойствие, эта твёрдая уверенность в своей правоте взбесили Петра — он взмахнул своей дубинкой и наотмашь ударил Волынского по голове, потом размахнулся и принялся бить его по лицу.

Кровь запузырилась на губах губернатора, он упал, а царь подскочил и пинал его ботфортами, пинал уже бессознательное тело.

Очень спокойно и сосредоточенно смотрел на эту экзекуцию Пётр Андреевич Толстой — знал, в гневе не помнит себя государь, не попадайся ему под горячую руку никто, никого не пощадит, хоть после и сожалеть будет.

А другие вельможи в ужасе смотрели на избиение губернатора, женатого на двоюродной сестре царя, — не пощадил даже родственника Пётр, бил и бил в исступлении.

И только Екатерина, бегавшая за Петром по всей палубе, схватила мужа за руку, уже опять готовую опуститься на обмякшее тело Волынского.

Попало и ей — дубинка скользнула и больно опустилась на её плечо.

Но она всё-таки перехватила руку Петра, и он ошалело заглянул в её спокойные карие влажные глаза.

— Убьёшь ведь, — тихо сказала Екатерина, — а Артемий человек полезный, весь поход подготовил как нельзя лучше. Рассуди сам...

И Пётр остыл.

Выронил свою палку, зажал голову руками и сел на бухту — круг сложенного витком каната.

Екатерина подошла к нему, обняла, прижала к себе, увела в каюту, уложила в койку и сидела рядом часа три, всё время меняя руки на лбу Петра.

Волынского унесли, потом переправили на губернаторский шкут[30] и едва привели в себя.

Он долго болел, оказались сломаны три ребра да голова пробита, а уж кровищи вытекло так много, что во всё время похода не видно было на судах столько, — долго оттирали матросы кровяные пятна на палубе царского брига, втихомолку удивляясь, как и вовсе не зашиб насмерть своего губернатора царь...

Пётр проснулся после порки свежим и бодрым — наверное, имели какую-то магическую силу руки Екатерины, если она лишь одна могла успокоить его, положив руки ему на голову.

Он это знал и потому всё больше ценил свою старушку, как называл он тридцативосьмилетнюю Екатерину.

И тупо ныло в груди: неужто придётся расстаться с ней, заточить в монастырь?

А иного выхода не было: если только принесёт Мария мальчонку да выходит его, он будет вынужден признать его своим законным сыном, а там...

Он не додумывал эти мысли, они проносились смутно, словно тающее под солнцем облако, но знал, что когда-нибудь ему придётся всё решить.

И снова приходила ему на ум Мария — тоненькая, любящая, чистая, удивительная, умеющая делать всё, что полагается настоящей императрице, образованная и деликатная, — словом, никакого сравнения с Екатериной.

Вот только руки её, Екатерины, смиряющие его приступы, её покорные ласковые взгляды, которыми умела она одна во всём свете усмирять его взбурлившую кровь...

Но он давно уже не заходил к ней, не ложился с ней — сравнение её с Марией всегда держало его в отдалении от супруги...

Екатерина послала сказать губернатору, что государь «обмыслился» и готов снова принять Артемия в свою милость, и едва Волынский встал на ноги, как отправился на флагманский корабль Петра.

Рюмка токайского завершила дело прощения и милости...

Кантемир не был при разборке с Волынским, но придворные сплетники передали ему со всеми подробностями эту ужасную сцену.

И Дмитрий Константинович вновь задумался о том, что весь он, и жена его, и старшая дочь находятся всецело во власти неистового, самолюбивого, не знающего удержу своим чувствам государя.

От дочери же до сих пор не было никаких известий...

А Мария между тем наслаждалась безмятежным существованием в губернаторском доме. Больше всего любила она читать, устроившись где-нибудь на скамейке в тени дерева, или прогуливаться по тенистым аллеям губернаторского сада. Доктор не оставлял её без внимания ни на минуту — постоянно расспрашивал о самочувствии, о шевелениях ребёнка, прикладывал ухо к животу, чтобы различить сердцебиение младенца.

Шёл седьмой месяц беременности Марии, когда она немного простудилась на сквозняках при всех открытых дверях и окнах дома.

И Поликала понял, что наступил благоприятный момент для выполнения сурового задания Толстого...

Каждый день Поликала осматривал Марию, давал ей пить отвары из трав и приправ, остужая горькое питьё.

Она морщилась, кривилась, но боялась лихорадки, слегка встряхнувшей всё её тело, и потому послушно пила настои.

Травы, вызывающие преждевременные роды, употреблял Поликала, но давал их небольшими дозами, чтобы успеть всё сделать до семи месяцев, пока преждевременные роды не вызовут ни у кого подозрения...

Этот «добрый» лекарь поселился в губернаторском доме вместе со всеми домочадцами Кантемира, чтобы в случае чего быть наготове.

В одну из ночей он совершенно не смыкал глаз: по его расчётам, всё должно было произойти именно сегодня — и седьмой месяц беременности закончится, и питьё обнаружит свою действенность.

И верно: ближе к полуночи Мария вдруг проснулась от жаркой боли внизу живота.

Едва застонала, боясь разбудить домочадцев.

Но Поликала тут же возник на пороге её спальни, освещённой лишь лампадой под образами да одинокой свечой в жестяном шандале, стоящей на прикроватном столике.

   — Что? — только и спросил он, подойдя к постели Марии.

   — Горю вся, — сухими губами прошелестела Мария, — и боль сильная в низу живота. Неужели пришло время?

Поликала покачал головой.

   — Всего-то семь месяцев, — нетвёрдо произнёс он, — вроде бы ещё и не должно рожать.

И тут Мария не выдержала, закричала в полный голос, на весь дом.

Но никто не откликнулся на этот громкий крик — первый сон был силён в губернаторском доме.

Лишь Анастасия, мачеха Марии, слегка заворочалась на своей мягкой постели: то ли привиделось что во сне, то ли глухой стон донёсся...

Мария извивалась, боль внизу живота разрывала ей внутренности, она заливалась испариной и чувствовала, что вот-вот отдаст Богу душу.

Поликала стоял над ней, готовый ко всему.

Он знал Марию с детства, принимал её у Кассандры, жены Кантемира, любовался этой девочкой, словно сухонькой вышедшей из лона молдавской господарши, тогда ещё просто жены заложника, дипломата и посла в Стамбуле.

Видел, как она росла, хорошела, как становилась не по годам разумным и резвым ребёнком.

Все её недуги лечил он, все её слабости знал наперечёт.

Его и в Россию взял с собой Кантемир, зная, что не найдёт лекаря лучше, чем этот высланный с острова Кипр грек, приютившийся в доме семейства Кантемиров, обласканный и облагодетельствованный.

Его же и рекомендовал Петру Кантемир как доктора толкового, умелого, и со временем Поликала стал вхож и в царское семейство, лечил девочек Екатерины от озноба и горячки, сыпи и красноты.

А вот теперь Кантемир и сам царь доверили ему наблюдение за беременностью Марии как самого драгоценного для них обоих существа.

И Поликала знал, что царь обещал признать за сыном Марии, если будет мальчик, право наследования и даже, может быть, женится на самой Марии.

Сколько лет уже длится их связь, а Екатерина только молча сжимает зубы, улавливая отголоски этой связи.

И прекрасно понимал Поликала, отчего Пётр Андреевич Толстой посулил ему немалые деньги, чтобы избавить Марию от плода этой опасной для царицы связи.

Всё понимал Поликала, но рассуждал так:

«Выкидыш или преждевременные роды на седьмом месяце нисколько не повредят здоровью Марии, она сможет родить ещё много мальчиков, а вот ему, Поликале, вряд ли достанется ещё когда-нибудь такая сумма...»

И теперь он в нетерпении и ужасе ждал, когда кто-то придёт на крик Марии, откроет дверь её комнаты и увидит эту картину — её, Марию, корчащуюся в родовых муках, и его, доктора, стоящего над ней и ласково уговаривающего её потерпеть...

Но, благодарение Богу, никто не приходил.

Видно, слишком крепко спала повитуха, призванная в дом заранее, не могли пробудиться служанки, а мачеха и губернаторша, которым был поручен строжайший присмотр за Марией, не спешили просыпаться.

Боль разрывала Марию, кровь кусками сыпалась из её лона, и голова её запрокинулась — она потеряла сознание, но и в бессознательном состоянии продолжала кричать и стонать.

Поликала следил за ней, он первым заметил головку ребёнка, появившуюся между ног Марии. Ребёнок был весь в крови, глаза его ещё не открывались, и горло было сжато, но своим опытным глазом Поликала увидел, что ребёнок жив, что он родился, что хоть и семимесячный, но обретёт вскоре и волосы на лысом сейчас черепе, и ноготки на судорожно сжатых пальчиках рук и ног и скоро крик его уже известит весь дом, что мальчик жив, что он родился...

И Поликала с бьющимся сердцем, дрожащими руками схватил этот кровавый клубок человека и сжал пальцы на его коротенькой, ещё безвольной шейке. И только тут снова взглянул на Марию — она лежала, откинув голову в забытьи, и лишь холодный пот стекал по её вискам...

И тут дверь скрипнула, и в комнату влетела Анастасия в ночном чепце и белоснежной широченной рубашке, бледная, с трясущимися губами.

Она вымолвила лишь одно слово:

   — Что?

Поликала обратил к ней взволнованное и красное от напряжения лицо:

   — Родила семимесячного, мальчика, но мёртвого...

Анастасия едва не упала, закричала, и спальня Марии сразу наполнилась людьми: прибежала снизу повитуха, принялась хлопотать возле тела Марии, сыпать ей под нос нюхательную соль, прикрывать сброшенным одеялом кровавые простыни.

Мария пришла в себя, тусклым и ничего не понимающим взглядом обвела многочисленных служанок, бестолково суетящихся возле её ложа, взглянула на Поликалу, всё ещё стоящего с растопыренными окровавленными руками.

   — Бедная госпожа, — вздохнул Поликала, — как вы страдаете, как мучаетесь. Но ваш сын мёртв, он родился уже мёртвым.

Он тут же приказал принести горячие тазы с водой, свежие полотенца и сухие простыни, переложить Марию на чистую постель, а сам окунул руки в таз и тщательно вымыл их...

Не скоро ещё закончилась суета возле постели Марии, но, когда она обессиленно закрыла глаза, чтобы погрузиться в успокоительный благодатный сон, Поликала тихонько сказал ей:

   — Госпожа, у вас ещё будет не один мальчик...

Но Мария уже не слышала его, лихорадка била её и терзала, и прошло несколько недель, прежде чем она смогла встать с постели. Она даже взглядом не проводила крохотный гробик с телом её сына, положенный в ограде Астраханского собора...

Едва минуло несколько дней и Мария немного оправилась, как Поликала бросился в ноги Анастасии:

   — Госпожа княгиня, дозвольте отлучиться на несколько дней!

Анастасия изумлённо взглянула на домашнего доктора.

   — Мария ещё больна, да и я на сносях! — возмущённо воскликнула она. — Как же вы оставите нас в такое время!

   — Позвольте объяснить, сиятельная госпожа! Не сносить мне головы, коли князь Кантемир и русский царь узнают об этой новости через кого-то другого. Наплетут, наскажут, потом и не поймёшь, где истинные причины, а где враки! Поеду к князю, всё сам ему доложу, в точности расскажу, как было Дело, чтобы и тени подозрения не закралось, что я в чём-то не угодил его сиятельству и его величеству. Головы мне это стоит, сами знаете, как скор на расправу и лют русский царь. Умоляю, дозвольте объяснить мне самому все причины и следствия, чтобы никто не посмел сказать, что лекарь Поликала не обладает запасом знаний и умений, что он никудышный доктор, раз не сумел сохранить богоданное царское дитя...

   — Да ты откуда знаешь, что это дитя было царским? — недоумённо задала вопрос Анастасия.

   — Всё знать и закрыть губы на замок — первая заповедь врача, — ответил Поликала.

Анастасия задумалась.

   — И как же собираешься ты добраться до князя Кантемира? — снова спросила она.

   — Снаряжаются же барки с провиантом, — примощусь, выпрошу, чтобы провезли к русскому лагерю... Позвольте, княгиня, оставить вас всего на несколько дней, на коленях прошу вас, от этого зависит вся моя дальнейшая жизнь.

Он действительно бросился на колени перед огрузневшей, находящейся на последнем месяце беременности Анастасией.

Она растерянно молчала.

Поликала старательно перечислил всех, кто мог понадобиться ей, если, не дай Бог, произойдут преждевременные роды, но, по его расчётам, до них было ещё далеко, а к тому времени он уже вернётся...

Долго умолял княгиню Поликала, зная, что ждёт его в случае, если кто-то другой доложит о родах Марии.

И она согласилась отпустить Поликалу — с тем, однако, условием, что через пять дней он уже вернётся...

   — Благодарствую, сиятельная княгиня, — низко склонился, поднявшись с колен, Поликала, — не премину быть, а пока есть у вас и домашний доктор губернатора, и повитуха, и служанки обученные...

Он исчез в тот же день, и Анастасия недоумевала, почему в ум ему пришла мысль, что кто-то может навредить ему, рассказав всё о родах Марии умышленно зловредно. Она же сама была при этом, сама всё видела — ребёнок родился мёртвым.

Поликала добрался до Тарков быстро — сюда ходили быстроходные шлюпы, но русское войско уже переместилось к Дербенту.

И Поликале пришлось быть свидетелем того, как торжественно, при громе пушек и оглушительном «ура» вручал наместник Дербента русскому царю ключи от этого города.

Лёгкий поход: если бы не коварство горцев да плохое снабжение продовольствием и пресной водой, то Пётр продвинулся бы дальше, чтобы завладеть и городом Баку.

Но немыслимая жара, сушь и зной выветрили из Петра всю его воинственность, и он решил оставить в Дербенте, Тарках и вновь отстроенной крепости Святого Креста гарнизоны и вернуться в Астрахань, а оттуда на бечевах и под вёслами идти на Москву.

Военная консилия определила, что царь прав, согласилась с его мнением, и вопрос о возвращении был решён...

Князь Кантемир только высоко поднял брови, когда увидел Поликалу.

Тот встал перед ним на колени, уткнулся носом в землю и горестно заплакал:

— Не уберёг я вашего внука, сиятельный господин, не хватило моей лекарской силы. Ваша дочь, Мария, родила преждевременно, родила мёртвого мальчика. Жара, климат, скакание на лошадях, тревоги похода — всё это отразилось на ребёнке. Но сама Мария, слава Господу, жива, здорова и, даст Бог, будет ждать ещё не одного ребёнка...

Кантемир так и поник в своём золочёном кресле на борту походной морской канцелярии. Но Мария жива, здорова — это было главным для него, и он знаком велел Поликале встать.

   — Верю, что ты сделал всё возможное, чтобы спасти и мать, и ребёнка, — едва проговорил он. — Не бойся, я защищу тебя перед его величеством.

Поликале только и нужно было это обещание. В тот же день он посетил Петра Андреевича Толстого.

Он ничего ему не сказал, ни о каких своих заслугах, лишь вымолвил:

   — Мёртвый мальчик покоится на кладбище у собора Астраханского.

Толстой качнул лысой головой и повторил слова Кантемира:

   — Верю, что ты сделал всё возможное. Вознаграждение получишь по приезде в столицу...

На флагманский корабль Кантемир приехал к началу очередной военной консилии, которую Пётр собирал перед отправкой на родину. Царь сразу понял по виду Кантемира, что вести из Астрахани пришли самые плохие, и только коротко бросил:

   — Живы-здоровы твои близкие?

Екатерины не было, и потому Кантемир мог сказать Петру всю правду:

   — Мария разродилась мёртвым мальчиком, семимесячным, Поликала сам приехал сообщить мне об этом. Рассказал, как подействовали на неё климат, жара, несносная дорога, непривычная обстановка — словом, всё, вместе взятое...

   — Да ещё и катание на лошадях в четыре месяца, — сурово добавил Пётр.

И Кантемир вновь горестно поник головой.

   — Жива-здорова? — снова спросил Пётр.

   — Да, и врач обещал, что ещё будет плодна.

   — Ну, тогда всё не так плохо, — обрадовался Пётр и, словно спохватившись, осведомился и о здоровье княгини.

   — На последнем месяце, — сказал Кантемир, — боюсь, и тут будет нехорошо. Тоже всё этот поход...

   — Зря я потащил их за собой, — недовольно ответил царь и сразу же отвлёкся делами...

Толстой не преминул сообщить новость Екатерине, и та радостно закивала Толстому:

   — Графский титул уже на подходе...

Поликала в тот же день сел на шкут, отправлявший в Астрахань раненых и больных солдат, и через два дня явился перед светлые очи Анастасии.

Он ничего ей не рассказывал, а она и не расспрашивала: зачем ей было знать, как отреагировал её муж на мертворождённого ребёнка Марии.

Сама она, кстати, была немного опечалена, но и радовалась, что Мария больше не беременна, что ещё будет возможность хорошо выдать её замуж, потому как неизвестно, вернётся ли Пётр к своей возлюбленной или оставит её...

Поликала же так деятельно и суетливо хлопотал возле Марии, что подозрительность Анастасии скоро прошла.

Мария начала вставать, выходить в сад, щёки её зарумянились, а целебные настойки и отвары прибавили ей сил и жизнелюбия.

И тут в голову Поликала полезли страшные мысли: если у Марии родился мёртвый ребёнок — а он объяснил Кантемиру тяготами похода её разрешение от бремени, — что будет, если ребёнок Анастасии родится живым и здоровым?

Тень подозрения непременно падёт на него...

И заботливость его об огрузневшей Анастасии стала излишне надоедливой: он советовал ей есть больше варёной свёклы и лёгкие блюда, дающие кроветворение, — чёрную икру и стерляжью печёнку, готовил какие-то отвары и снадобья.

Анастасия принимала все эти заботы без всякой задней мысли, подчинялась всем предписаниям домашнего лекаря, чуть ли не каждый день созывавшего консилиум из здешних докторов и домашнего лекаря Волынских.

Она родила мёртвого ребёнка, и теперь Поликала был уверен, что никто не сможет заподозрить его в том, что он убил ребёнка Марии...

Пётр накануне своей отправки в Астрахань решил послать гарнизон и в Баку, но погода словно посмеялась над царём.

Налетел ветер, начался сильный морской шторм, многие суда были разбиты в щепы, паруса изодраны, все продовольственные барки были пробиты волнами и дали сильную течь.

Весь провиант, рассчитанный на гарнизон Баку, погиб. Лошадей пало много, пополнить кавалерию стало нечем...

И завоевание Баку Пётр отложил до будущей весны, тем более что на дворе стоял сентябрь и листопад возвестил о начале осенних, а затем и зимних холодов.

Сухого места на кораблях не было, всё едва оправлялось после сильнейшего шторма, и Пётр решил ехать к Астрахани сухим путём.

Его громадный обоз с каретами, где размещался весь двор, сам царь и царица, вельможи и советники, окружён был большим количеством охраны — драбанты скакали по сторонам карет, роты конников сопровождали царя до самого города.

В отдельной карете, удобно расположившись со всей своей походной канцелярией и типографией, ехал князь Кантемир. Но он большей частью лежал на жёстких диванах кареты, едва поднимая голову, чтобы спросить воды.

Князь опасно заболел, и его не чаяли доставить в Астрахань живым.

Но и оставлять его в Дербенте тоже было нельзя: кто знает, как могли повернуться события, тем более что князь был сенатором, действительным статским советником, но не военным человеком...

Кантемир, промучившись дорогой от неустройства пути, от безводицы и всё ещё стоящей жары, сильно переутомившись, живым доехал до губернаторского дома, где жила его семья, и только тут расхворался действительно тяжело...

Накануне отъезда из Астрахани Пётр заглянул в дом, где размещался Кантемир.

С радостью и любовью встретила его Мария, повисла на шее, и Пётр вдруг почувствовал угрызения совести: его жена была с ним в походе, делила с ним все тяготы походной жизни, была настоящей солдатской жёнкой, а Мария переждала все трудности похода в уютном губернаторском доме и даже не смогла уберечь его дитя.

Чувство раскаяния было в нём так сильно, что он едва справился о здоровье всех остальных членов семьи Кантемиров.

А у Марии был настоящий лазарет: едва оправлялась от неудачных родов Анастасия, тяжко болел сам князь, и Мария разрывалась в заботах о своих больных.

   — Что думаешь дальше делать? — тихонько спросил Пётр Марию, когда она вдоволь нацеловала его глаза и лоб, его несколько оттопыренные уши, торчавшие под щетиной отрастающих волос, его бережно хранимые усики над верхней губой.

   — Повезу всех своих болящих в Дмитровку — это по дороге, имение там большое, благоустроенное и климат мягче, скорее там поправятся, — печально сказала она.

Она сразу почувствовала, что прежний пыл Петра исчез, что она больше не возбуждает его, и ей было грустно и одиноко...

Царский поезд поехал дальше — грузиться на суда, которые тянули бечевой лошади и на которых изо всех сил гребли против течения восемнадцать пар гребцов, сменявшихся каждые три часа.

Все заботы о гарнизонах, стоящих в Тарках и Дербенте, оставил Пётр на астраханского губернатора Волынского, а сам помчался в Москву праздновать победу, которая досталась так легко...

Сначала суда шли бечевой и греблей, потом пришлось выгружаться и пересаживаться на колеса, а уж дальше путь пошёл санный.

И чем ближе к Москве, тем холоднее было, свирепствовали первые метели, облетевшие деревья чернели оголёнными сучьями на снегу, а Пётр радовался, что наконец-то кончилась изнурительная жара, что белые мухи носятся в воздухе, и ему приятна была эта гонка по российскому бездорожью, а затем скольжение по установившемуся санному пути.

Едва приехав в Москву, царь приказал поставить большую триумфальную арку, где изображён был Дербент. Надпись под ним гласила велеречиво и сложно, как всё, что касалось хоть какой-то победы Петра:

«Сию крепость соорудил сильный или храбрый, но владеет ею сильнейший или храбрейший».

Под сильным и храбрым подразумевал Пётр основателя Дербента Александра Македонского, а под сильнейшим и храбрейшим — ни много ни мало — себя.

Волынский не подвёл царя: уже в следующем году Россия завладела Сальянами, Рештом и Баку.

И подписан был договор с Персией. Она уступала России всё западное и южное побережье Каспийского моря. А Россия обязалась «чинить Персии вспоможение» в её борьбе с неприятелями. Имелась в виду, конечно, Турция, зарившаяся на побережья Каспийского моря. Но Турции пришлось отвернуться от лакомого куска, — русский царь опередил Османскую империю.

Как грустно было Марии, когда Пётр выходил из губернаторского дома в Астрахани! Она с трудом удерживала слёзы.

Царь только подошёл к постели князя, попрощался с ним и грубовато-шутливо произнёс:

   — Когда нужен, тут же занемог, давай поправляйся живей, немало ещё дел впереди.

А для мечущейся в лихорадке Анастасии он даже не нашёл доброго слова, лишь сказал Марии:

   — Береги их...

Не любил царь больных и стонущих, не было в его сердце жалости и сочувствия.

И Мария впервые серьёзно задумалась: кто же он, её великий кумир, — беспощадный тиран и самодур или тот нежный и чувствительный возлюбленный, которого помнила она в первые годы их связи? И что будет с ней, за которой теперь всегда будет тащиться шлейф сплетен — царская любовница, не давшая ему даже дитяти?

Она плакала и грустно собиралась в дорогу — отныне она была единственной надеждой и опорой отцу, ещё не старому, но уже безнадёжно больному, мачехе, едва-едва отходящей от неудачных родов, да и всей их семье: братьям — Константину и Матвею, Сергею, или Шербану по-молдавски, и малолетнему Антиоху, всё ещё остававшимся в Москве.

Кантемир посчитал неудобным тащить за собой в такую даль всю семью, да и дети должны были учиться. Они уже числились солдатами Преображенского полка, и как только выйдут из учения дома, так примутся за полковую науку.

Она одна их опора и надежда, лишь она будет заботиться о них всю свою жизнь.

И всё-таки иногда Мария вела себя как неразумная девчонка: плашмя бросалась на постель и принималась лить слёзы — разлука на четыре месяца охладила сердце её идола, и это было так горько и больно, что руки её опускались и она часто была не в состоянии распорядиться всем укладом трудной дороги.

Но Мария понимала, что должна повременить хотя бы некоторое время — пусть чуть оправится мачеха, пусть хоть немного придёт в себя отец.

И она тянула, сколько было возможно.

Но всё напоминало ей о Петре: и этот тихий сад, где она провела столько счастливых часов в мечтах о сыне царя, и эти тенистые аллеи, деревья в которых уже начали облетать и устилать листьями посыпанные кирпичом дорожки.

Знала Мария: мечты её разлетелись, и не будет больше того счастья и той радости, что доставлял ей один лишь взгляд Петра, его улыбка и такие смешные усики.

Сердце её было разбито. Но она собирала осколки и не позволяла себе расслабляться, чувствуя свою ответственность за жизнь отца и мачехи, за жизнь всей её многочисленной семьи, и тогда сжимала в кулак своё сердце и говорила себе: «Надо жить...»

Княжна бесстрашно и бестрепетно перенесла всё тяжёлое путешествие из Астрахани в Дмитровку — проверяла, все ли её распоряжения по ночлегам выполнены слугами, есть ли сено и овёс у лошадей, хороши ли постели для больных отца и мачехи, хватит ли хоть чаю для болящих, а уж о провизии она позаботилась заранее...

И едва добрались они до старинного княжеского дома в Дмитровке, как она не раздеваясь прошлась по всем комнатам, выругала прислугу за то, что печи недостаточно хорошо протоплены, в комнатах дымно и угарно, и обленившаяся дворня поняла, что приехала настоящая хозяйка, и принялась суетиться и чистить всё, что только можно...

Мария устроила отца и мачеху, приказала принести им всё, что необходимо с дороги, и лишь тогда подумала о себе. Бросившись на постель лицом в подушку, зарыдала так, что дворня недоумённо прислушивалась: что это с барышней, почему раздаются из её комнаты такие звуки...

И опять напомнила себе Мария, что не след ей распускаться, что она дочь князя, хозяйка и опора, поднялась с красными от слёз глазами, наскоро вытерла их и пошла вниз, чтобы распорядиться обо всём на завтрашний день...

Теперь уже её управитель и не думал обращаться к самому князю. Законом для него стало слово княжны.

И Мария вела себя соответственно: была в меру строга, в меру хозяйственна, в меру требовательна и никогда не вступала с прислугой в глупую и праздную болтовню, как делала это её выздоровевшая мачеха.

А князь тихо угасал. Это было видно по его жёлтому, испещрённому коричневыми пятнами лицу, по его слабой руке, едва поднимавшейся, чтобы написать хоть несколько слов в своей рукописи, по его бессильной и беспомощной улыбке, с которой обращался он к Марии.

— Ты одна в нашей семье, кто держит порядок и за всем следит, — не раз говорил ей отец.

Он стал так слаб, что к весне его уже выносили в сад в кресле, помещали под тенистым развесистым абрикосом и внимательно присматривались к нему: захочет ли ещё он чубук с табаком или, может, крепчайшего кофе — только это и могло бы дать хоть какой-то намёк на выздоровление.

Князь покорно и исправно пил травяные отвары, которые готовил Поликала, крепкие куриные бульоны, за которыми следила сама Мария, выпивал и глоток чаю. Но чубук и кофе были отставлены — словно бы выпил князь свою жизненную норму кофе, словно бы выкурил все полагающееся ему количество трубок.

Весной он тихо угас, сидя в своём кресле под тенистым абрикосом, уже усеянным пока ещё некрупными зелёными плодами.

И опять Мария понимала, что ей одной предстоит решить, где хоронить отца, потому что Анастасии было мало дела до того, где будет погребён муж.

А Мария всегда помнила, что отец просил похоронить его рядом с первой женой — Кассандрой — в Николо-Греческом монастыре в Москве. И опять заботилась она о том, чтобы украсить погребальные дроги, чтобы обить гроб красным и белым атласом, одеть отца так, как любил он при жизни.

И сопровождала печальный поезд в Москву опять она одна: Анастасия поехала отдельно, ссылаясь на то, что не может видеть покойников.

Государь император Пётр Первый, Великий, редко гляделся в зеркало — очень уж неприятно было ему видеть мелко и беспрестанно подрагивающую голову, пробегающие по мускулам лица судороги, искажавшие облик. И также редко испытывал он чувство раскаяния, словно бы не заглядывал к себе в душу, не искал в ней утешения.

Однако теперь, после Персидского похода, странное чувство волновало его, когда он присматривался к своей солдатской жёнке, Екатерине, всюду сопровождавшей его, — своей преданной жене.

Как будто похоронил он в глубине души надежды на чистую и светлую любовь Марии, веру обрести в новом браке все свои молодые мечты и устремления. Всё, не дала она ему законного сына, значит, не захотел Бог, значит, не судьба, и достались ему всего лишь будничное законное супружество с Екатериной да чаяния выгодно и политично пристроить дочерей.

Значит, Марию надо забыть, не думать о ней, коль скоро под рукой у него верная, любящая его всю жизнь, всегда весёлая, всё с ним разделявшая жена, Екатерина.

И, словно бы извиняясь перед ней за последний свой роман, за последнюю свою связь с прелестной молдавской княжной, будто бы в покаяние Пётр решил короновать Екатерину, да так, чтобы затряслись небеса от невиданной торжественности этого обряда.

Дотоле никто ещё из русских царей не возлагал корону на голову жены, даже отец его, Алексей Михайлович, слывший тишайшим и богобоязненным.

Что ж, пусть и здесь будет он первым, пусть и в этом вопросе станет пионером и пусть покоится корона на голове шведской прачки...

Трезвонили колокола по всей Москве, звон их оглушал с самого утра, палили пушки, и можно было оглохнуть от этого гула — москвичи в ужасе зажимали уши.

Короновалась Екатерина Первая...

Успенский собор в Кремле не вмещал всех, кто был приглашён на эту первую в истории коронацию женщины.

Толпился народ по сторонам невысокого крыльца, давился, вытягивая шеи, чтобы хоть уголком глаза рассмотреть новую императрицу, первую императрицу России — Екатерину. Яблоку негде было упасть, а нищих, калек и бездомных собралось такое множество, что все проходы и все ворота были забиты ими — надежда на кусок жареного быка, на фонтан красного и белого вина привела их сюда, на торжество портомойки...

Превзошла себя и Екатерина на этот раз: её платье, затканное золотыми и серебряными цветами, разводами и птицами, вытягивалось сзади в шестнадцатиметровый шлейф, который несли десять пажей в белых серебристых камзольчиках и завитых буклях на головах.

Пётр встретил жену, стоя у собора. Она проплыла павой к месту коронации, и Пётр с удовольствием вгляделся в постаревшее, но такое привычное и милое лицо жены — высокая её причёска, окутанная нитями с большими бриллиантами, пять нитей крупного жемчуга на морщинящейся шее, браслеты и кольца — всё сверкало и сияло на ней.

И не разглядеть было ни низкого лба, ни приветливых тёмных глаз, ни улыбающихся беспрестанно пухлых пунцовых губ, ни круглых надутых щёк, ни сморщившейся короткой шеи, ни потускневшей кожи оголённых рук. Блеск, сияние бриллиантов и жемчугов, драгоценных камней, нашитых на парадную робу, затмевали всё, и казалось, красавица плывёт к амвону среди раззолоченных камзолов и кафтанов родовитой знати государства.

Пётр сам руководил всем действом коронации — сам подсказывал митрополиту слова, подпевал ангельским голосам певчих на хорах, сам приказал принести тяжёлую восьмигранную корону.

Тяжелее, драгоценнее была она той, в которой короновался сам Пётр, и он в душе радовался, что хоть немного возвысил свою солдатскую жёнку до себя.

Ничего не пожалел на этот раз скупенький Пётр: велел так раззолотить корону, таких невиданных камней вставить в её оправу, что подобной короны не видал, наверно, ни один живший до того государь Руси...

Сверкало всё внутри храма — тысячи огоньков отражались в золоте и серебре уборов, темнели лишь лики старинных икон, сумрачно глядящих на этот блеск и сияние своими печальными равнодушными глазами, словно видели сквозь это сияние и блеск нищету и тщету мирского света, суетность и бесполезность людских устремлений.

Сама Екатерина едва не сгибалась под тяжестью парадного платья, а уж когда Пётр взял с поднесённой ему бархатной подушки тяжеленную корону, подержал её над головой Екатерины и бережно опустил на высокую причёску, она чуть не упала — так придавила её к земле эта корона.

Но она выстояла, хоть и побледнела, стоя выслушала манифест о титуле императрицы, едва не согнулась под тяжестью горностаевой мантии, которую самолично накинул ей на обнажённые плечи Пётр, но сохранила величавый и приветливый вид, хоть и струились по вискам ручейки пота, размывавшие завитые букли по обеим сторонам лица.

Это был день и час её торжества, но думала она о суетных, привычных вещах.

Манифестом даровалось ей право издавать указы, содержать свой двор, вмешиваться в государственные дела.

И первое, что она должна была сделать, — указом титуловать Петра Андреевича Толстого: ему обещала она графский титул, коли не даст восторжествовать юной, смелой и образованной молдавской княжне, посмевшей поднять взор свой на царя, увлечь его, да так, что думал бросить свою постаревшую жену, упечь её в монастырь, жениться на молоденькой и, глядишь, родить ещё наследника престола.

Нет, не дала она свершиться этому — и Пётр Андреевич хорошо сослужил ей эту службу...

А Пётр, воздевая на голову Екатерины корону, накидывая ей на плечи горностаевую мантию, бессознательно озирался кругом.

Уж не её ли это тёмные с золотистым блеском волосы, не её ли это соболиные брови, дугой выгнувшиеся над сверкающими зелёными глазами, не её ли это смугловато-розовая кожа и бутоны уст...

Нет, всё это оказывалась не она — у других были и такие же тёмные косы, и такие же соболиные брови, но не было горящих зелёных глаз, не было прихотливо изогнутых пунцовых губ — всё это была не она, только приметы её были разбросаны по разным лицам...

Марии на коронации не было, и Пётр ощутил глухое разочарование — он надеялся, что княжна будет на торжестве, что и она присоединится к блистающей толпе придворных, что и её место тут — заранее посланы были ей приглашения, заранее оповещена была она о предстоящем празднике.

Не пришла, и Пётр молчаливо совершал все свои действия, не ощущая ни радости, ни торжества...

Выполнил он свой долг, наградил свыше меры свою верную жену, но почему нет в его душе хоть тихого удовлетворения или радости?

Оставил он Марию, оставил в смутной надежде хоть так принести жертву Господу, не давшему ему сына от любимой, за что-то карающему его.

И он понимал: значит, есть за что карать его, есть за ним вины несметные, коли так наказывает его Господь.

Иногда он жарко молился, но вставал с колен всё равно с чувством, что всё сделал правильно — не дал восторжествовать заговору против всего, что он совершил для России.

И всё-таки смутное чувство вины навсегда, после неудачных родов Марии, наложило на него свой отпечаток.

Он стал суров, молчалив, сумрачен, и уже ничто не трогало его сердце.

Любовь свою он запер в самом узком, самом крохотном уголке сердца, думая хоть этим исправить какие-то свои вины...

И всё-таки не выдержал. Праздничные пиры и торжества продолжались на Москве целый месяц, невиданные шествия с участием греческих и римских богов-статуй разливались по древней столице, проезжали по улицам и узким переулкам невиданные корабли, поставленные на колеса, а радости в сердце у Петра всё не было.

Уж и Толстого, ставшего его правой рукой, поздравил он с графом — первый же указ Екатерины был именно таков, — уж и сановников своих отметил и сам зажигал фейерверки и огненные вензеля в небе, суетился, коптился, кричал, а радости не было всё равно...

Поехал в московский дом Марии.

Хотел пробрать её за отсутствие на торжествах, потому что выглядывал и выглядывал её в толпе разряженных придворных, а всё не мог увидеть воочию.

«Не была, не пришла, поморговала коронацией портомойки», — думалось ему, и хотелось показать свою власть над ней, даже ударить по свежему, такому прелестному лицу, выбранить от души, чтобы спало с сердца это мрачное наваждение, эта глубокая печаль, словно бы наступил на своё сердце и раздавил его...

Московский дом Марии поразил его пустынностью и сумрачностью.

Не бегали и не суетились слуги, никто не встретил его у ворот, кроме старого седого и всклокоченного сторожа, — впрочем, он ведь и не предупреждал о своём приходе.

Пётр быстро поднялся на крыльцо, затенённое навесом из тонких тесовых лесин, взбежал по знакомой широкой лестнице на женскую половину дома. Никто не попался ему на пути — словно попрятались все слуги, словно повымерло всё вокруг...

Знакомая низенькая дверца была только прикрыта, а не заперта на ключ, как бывало, когда он извещал о своём приходе.

Он рывком распахнул её, пригнулся привычно, стараясь не стукнуться о притолоку, распрямился.

Мария лежала в постели, едва укрытая атласным одеялом, свеча горела возле изголовья, а рядом, на полу, валялись раскрытые и, видно, много раз читанные книги.

Белело её лицо на белейшем полотне подушки, руки были сложены на груди, и румянец лихорадки пылал на её щеках...

   — Что, что? — подскочил к ней Пётр. — Здорова ли?

Она открыла помутневшие зелёные глаза.

   — Сколько раз ты приходил ко мне, — неясно забормотала она, — опять сон, опять бред, оставь меня, ты разбил моё сердце...

И она повернула голову на подушке, не в силах сквозь лихорадку почувствовать, что это не сон, а явь, что её возлюбленный собственной персоной явился перед ней.

Он схватил её вялые, безжизненные руки и принялся целовать их с такой нежностью и страстью, которые уже и сам не подозревал в себе...

   — Да что ж такое, — опомнился он, — человек больной лежит, и возле никого? Кто тут есть в доме? — громко закричал он.

И сразу словно тени выскользнули из тёмного угла — и старая нянька с клубком шерсти и спицами в руках, и старый слуга с чашкой отвара, и низенький седой камерарий, управитель дома и хозяйства.

Бросились в ноги, заголосили, умоляя о пощаде...

   — Где ж лекари, врачи, доктора? — грозно вопросил царь.

   — Здесь я, государь, — тихонько вылез из угла Поликала.

И тоже бросился на колени: узнал царя и схватился за сердце — убьёт, пригвоздит к полу. Но не проведал же он ничего про ребёнка, а эту тайну Поликала хранил в душе и даже под пытками не сознался бы...

   — Так что, что с ней? — нетерпеливо кричал Пётр.

   — А едва похоронили батюшку-государя Кантемира, так и слегла, не выдержала душа испытаний...

Так и не приходила в себя Мария во всё время посещения царя — не узнавала его, бредила, катала голову туда-сюда по подушке.

И он покинул дом, наказав и слугам, и лекарю следить за больной, распорядился вызвать и своих личных докторов.

А ещё наказал камерарию: буде выздоровеет, отправиться ей со всей своей семьёй в северную столицу, а уж там он позаботится о семье молдавского господаря...

Двор вернулся в Петербург, и Пётр занялся своими обычными делами: ездил в Адмиралтейство, где закладывались новые мощные корабли, разговаривал с голштинским послом об устройстве свадьбы старшей дочери Анны с голштинским принцем, наметил даже день помолвки, день обручения — 24 ноября сего года.

И лишь изредка удавалось ему уединиться в своей токарне, попилить на токарном станке новые фигуры — то шандалы для свечей, то паникадило из слоновой кости, кою доставляли ему из Индии, то новые фигуры для шахмат.

Однажды, войдя в токарню, увидел Пётр на полу большой пакет, запечатанный не так, как паковались придворные пакеты. Обошёл кругом пакета, знал, что может он содержать в себе немалую угрозу: может быть там и невидимый яд, а то и обкуренное ядовитыми парами письмо — были уже и такие покушения на его жизнь.

Срочно вызвал Петра Андреевича Толстого — Тайная канцелярия всегда стояла на страже жизни и здоровья государя и государства.

   — Погляди-ка, Пётр Андреевич, кто-то и сюда, ко мне в токарню, проник, — хмуро сказал он толстому и неповоротливому, но проворному в мыслях Толстому. — Не ведаю кто, а только кто-либо из придворных или из обслуги. Бери, вскрывай, читай.

Пётр Андреевич с опаской и тяжело нагнулся над пакетом.

Конверт толстый, из серой бумаги, но не припечатан сургучом, не перевязан шнуром, как делают обычно со всеми дворцовыми пакетами.

Толстой взял нож для разрезания бумаги со стола Петра, резко вскрыл пакет. Там оказались два свёрнутых толстых листа бумаги, тоже серой и неровной.

   — Читай, — коротко приказал царь.

И Пётр Андреевич начал читать, но с первых же строк стал спотыкаться и изумлённо поднимать седые брови.

   — Чти чётко, — мрачно приказал Пётр.

Едва-едва доковылял Толстой до конца этого странного доноса.

А что это донос, выяснилось с первых же строк.

Гладко и свободно составлен был, чувствовалась опытная в бумажных делах рука и светлый ум, способный составить такое нелёгкое послание...

И сообщалось в доносе ни больше ни меньше, как о том, что жена Петра, императрица Екатерина Первая, находится в давней связи со своим камергером, Вильямом Монсом, спит с ним давно, ещё с шестнадцатого года, но особую опасность доносчик чуял в том, что зреет заговор против Петра, что договорились они, Монс и Екатерина, извести императора, а самим сесть на престол и править страной вместо самого великого императора.

В первый момент Пётр даже рассмеялся: что за нелепость! Чтобы Екатерина устроила заговор — да она никогда в государственные дела не вмешивалась, ума её не хватало на это, могла только размениваться на бабские сплетни да пересуды.

И оборвал смех: что, если и правда обманывает его Катеринушка с этим пригожим Монсом?

Вспомнилось, что вся семейка Монсов была не слишком-то строга в морали.

Иоганн Монс был поставщиком двора: Пётр заключил с ним крайне выгодный для него контракт на поставку товаров для армии.

И хоть было сукно для мундиров гнилое, а провиант подмочен и бракован, но Пётр закрывал глаза на проделки Монса-старшего, и всё потому, что дочка его, быстроглазая белокурая Анна, стала любимицей царя и он даже подумывал на ней жениться.

Вертлявая, свободная в суждениях и манерах, она не задумалась стать его любовницей, но каждое их свидание заканчивалось каким-нибудь прошением — то требовалось устроить сестру — Матрёну Балк — на высокооплачиваемый пост статс-дамы при дворе, то брату Вильяму надо было определить высокую и доходную должность.

Пётр слепо доверял Анне, мечтал о каждой проведённой с ней ночи, пока не узнал, что помимо него, Петра, у неё ещё несколько любовников и главный кандидат на брак вовсе не он, царь и государь России, а австрийский посол в Петербурге Кенингсек.

И выплыло это случайно: посол едва не утонул, а его размокшую сумку с письмами случайно доставили царю вместе с другими вещами, спасёнными от наводнения.

Разбирая письма посла, и обнаружил Пётр записочки Анны, писавшей Кенингсеку о своей любви и насмехавшейся над молодым Петром, слепым и глухим.

Уже потом узнал он, что Анна много нажилась на своих привилегиях, выпрашивая у Петра то одну, то другую должность для своих друзей и поклонников и получая от них крупные «дачи».

Он разорвал с ней все отношения, но пощадил: Анна спокойно вышла замуж за Кенингсека и уехала с ним в Саксонию.

Но семья её осталась в Петербурге, и, несмотря на измену Анны, Пётр хранил ей долгое время верность и любил её. И благоволил к её родственникам. Матрёна давно уже состояла в штате Екатерины, была главной статс-дамой при дворе, а Вильям Монс получил чин камергера и тоже состоял в штате Екатерины...

Вскоре Матрёна вышла замуж за генерала Балка, и её влияние на Екатерину было прочным и внушительным.

И вот, как говорится, всё тайное когда-нибудь да становится явным.

Пётр рассматривал письмо, не беря его в руки, видел чёткие буквы, но губы и руки его дрожали — он был не в силах поверить, что его верный друг, сподвижница и помощница, мать его двух дочерей могла так обманывать его.

И это в то время, когда сам он терзался раскаянием от измены ей с Марией, когда и короновал Екатерину, чтобы загладить свою вину перед ней...

— Что ж, тебе, Пётр Андреевич, и карты в руки, — спокойно сказал Пётр, — ты у нас Тайная канцелярия, проверь, чтобы всё было по совести, допроси сперва доносчика, свидетелей, а уж потом и подумаем, что да как...

И Толстой взялся за работу...

А вечером, на очередном куртаге[31], где собрался весь двор Петра и весь двор Екатерины, Пётр внимательно присмотрелся к Монсу.

Раньше он и не замечал его, недосуг было, а тут всё внимание царя было сосредоточено на этом ловком малом.

И как же отличался Монс от его приближённых! Петра окружали люди в тёмных одеждах, царедворцы без знаков отличия, лишь у иных блестели ленты и звёзды, да и сам Пётр подавал в этом пример своим простым мундиром, кое-где и заштопанным рукой самой Екатерины.

И люди его были под стать ему — тяжело и неловко ворочался их язык, блистали они только делами, нужными ему, Петру, а не речами да комплиментами.

Вильям Монс был красив пленительной томной красотой молодости, был завит, и локоны его белокурых кудрей спускались до самых плеч. Вся его фигура дышала изнеженностью и чувственностью — всегда одетый с иголочки, подтянутый и стройный.

Раззолоченный камзол не скрывал его статное сложение, в танцах не было ему равных, а уж своими объяснениями в любви он давно покорил весь Петербург.

Каждая дама, знатная и богатая, ловила его взгляд, а если удостаивалась любовной записочки, то на следующий день все слова этой записочки много раз восхищали и вызывали зависть во всех петербургских салонах и гостиных.

Монс не умел писать по-русски, но латинскими буквами передавал русские слова, и скоро все его изящные выражения вроде «Сердце моё, словно воск под свечой, так и горит от любовного томления» стали достоянием всех великосветских дам.

Никто не умел выражаться так страстно и с таким изяществом, как Монс.

И Пётр видел, как тянутся к этому лощёному щёголю взгляды всех сидящих дам, как следят они восторженными глазами за его ладной и раззолоченной фигурой, когда он скользит между столами, склоняясь то к одной, то к другой даме.

Увидел Пётр, как томно склонился он и к Екатерине и как она вся вспыхнула, словно заранее предвкушая таинства любовной постели, которым будет предшествовать поэтическое вступление, такие изящные комплименты, какие никогда не говорил ей Пётр, да и никто из придворных не смог бы сказать.

А Монс хорошо знал европейскую литературу, в моде был теперь свежий, изысканный, сентиментальный слог, который не проник ещё в среду великосветского русского общества...

«Да, она могла склониться перед его лощёностью и щегольством», — горько констатировал Пётр.

Но как же он ничего не замечал, как же только теперь раскрылись у него глаза! И ведь это продолжается не один и не два года, и все эти восемь лет он был слеп и глух...

Ничего не сказал Пётр в этот вечер, ничем не выдал своего гнева, разочарования и ярости — как удалось ему сдержаться, он и сам не знал.

И всё ждал, что явится к нему Толстой и рассеет его сомнения, скажет, что всё это лишь навет, что никакой любовной интриги тут нет, что всё это только поклёп на его верную жену, на императрицу...

А в той же токарне ждало его другое письмо, вернее, прошение на высочайшее имя.

Писала вдова Дмитрия Кантемира, умоляла царя передать в её ведение четвёртую часть всех владений и имущества молдавского господаря.

Пётр начертал на этом прошении: «Не быть по сему!»

И ему вспомнилась молодая красивая Мария, безжизненные, вялые руки которой целовал он в свой последний приезд в Москву.

Вдова торопилась прибрать к рукам богатства Кантемира, подаренные ему царём, забрать многочисленные земли с тысячами крепостных.

«А четверо сыновей господаря, а дочь его Мария? И почему четвёртую часть?» — недоумевал Пётр. Ведь их всего семеро наследников, если уж претендовать, так хотя бы на седьмую часть!

Нет, захотелось вдове обобрать сирот, за которыми теперь только и догляда что глаз Марии.

Кипел гневом царь на Анастасию Трубецкую, жаждущую богатств господаря. А ведь взяла всё своё приданое, которое дали за ней Трубецкие, забрала даже клавикорды, подаренные ей князем, оставила Марии лишь клавесин, подаренный Петром.

И горько размышлял Пётр о жадности и зависти людской, видел своим зорким оком, как разоряют казну государственную его ставленники и сподвижники, тянут руки к государственному карману без всякого стыда и совести. И больше всех его давний друг, соратник, милый Алексашка Меншиков.

Уж казалось бы, не считает он денег, не считает людей, подневольных ему, а всё хочет урвать даровую копейку, словно горят у него руки. Сколько бумаг собрал на него Толстой!.. Но дело всё не доходило до суда, оттягивала и оттягивала этот момент Екатерина, то и дело восхвалявшая своего бывшего любовника.

Явился Толстой.

Показал кучу бумаг — в Амстердамском банке у Екатерины оказалась такая сумма, что хватило бы на два бюджета страны, и всё под секретом, и всё передавалось через Монса.

Тут только узнал Пётр, что Монс через сестру свою Матрёну Балк брал такие огромные «дачи», что стал богатейшим человеком во всей России. И всё за то, что Екатерине удавалось замолвить перед Петром словечко, а уж расплачивались не с ней, а с Матрёной Балк и самим Монсом.

И потому слыл Монс доброжелательным человеком, готовым помочь каждому в любом деле. Правда, не каждому, а лишь тем, кто был в состоянии платить, да так, что карман трещал.

За содействием к нему, камергеру Екатерины, стали обращаться уже и лица такого высокого звания, что Пётр растерялся: просил о помощи Алексашка Меншиков, даже царица Прасковья, жена брата Ивана, теперь уже много лет вдова. И подношения, конечно, были царские.

Пётр рассвирепел. То, что творилось за его спиной, его именем, его честью, он наконец узнал, и искры сыпались из его выкатившихся глаз.

И всё-таки это было не главным — деньги, взятки, вклады в Амстердамский банк, — видно, не надеялась Екатерина на своего муженька, если готовила себе запасные дороги, готовила резерв на лихое время. И это тогда, когда он горел раскаянием, когда сказал себе, что отныне будет примерным мужем и отцом, когда отбросил мысль о женитьбе на Марии...

Главным было другое: в то время, когда между ним и Марией ещё не было любви, была просто симпатия и дружба, Екатерина уже изменяла ему с этим лощёным франтом...

Он потребовал арестовать Монса и добиться от него показаний пыткой, дыбой, огнём.

Так велика была его ярость, и так велико было ещё желание, чтобы не сказал Монс, что спал с его женой, да ещё и с шестнадцатого года, когда и речи не было о ребёнке Марии...

Монса арестовали вечером, отвезли в казематы Петропавловской крепости, а утром чуть свет Пётр явился в пыточную Толстого — решил самолично выслушать показания Монса, спрятавшись за занавеской: всё ещё не верил, что осмелился этот камергер, много чего получивший от императорского двора, позариться на самое дорогое; что было у царя, — на его жену.

Монса привели в пыточную. Андрей Иванович Ушаков грел на углях щипцы, а Толстой спокойно сидел в креслах как раз напротив страшной дыбы, о которой ходили такие дикие толки.

Монс упал на колени.

   — Я всё скажу, всё, что знаю, только не надо меня пытать, смертельно боюсь боли, смилуйтесь, всё скажу, что вы хотите знать, — частил он.

Его усадили на стул под самой дыбой и принялись обстоятельно допрашивать, от кого брал взятки, кому доставил должность, куда переправлял деньги, и лишь в конце допроса перешли к самому главному — насколько во всех его ухищрениях была замешана императрица, проводил ли он с ней ночи, когда, сколько раз и с какого года.

Всё подтвердил Монс: спал с императрицей по её желанию, с шестнадцатого года состоит в связи с ней, носила его любовные записочки его сестра Матрёна Балк, она же и устраивала их свидания...

Мрачный и нахохлившийся сидел Пётр за занавеской — все его надежды на верность жены рушились.

Удар по самолюбию был таков, что он не мог даже говорить, просто встал и ушёл в середине допроса, услышав лишь самые откровенные излияния...

Только во дворце дал он себе волю — бил по лицу всех слуг, встречавшихся на его пути, выхватывал свой длинный охотничий кинжал.

Всё бежало от его ярости и бешеного, необузданного гнева.

Екатерина не показывалась: поняла, что пришёл час расплаты...

И только живая и смелая Елизавета бросилась перед отцом на колени:

   — Батюшка, государь, помилуйте матушку!

В ответ он выхватил свой кинжал и едва не вонзил его в дочь. Лишь вёрткость спасла Елизавету.

Вместо неё он вонзил кинжал в столешницу, и она раскололась под этим мощным ударом.

Нельзя было узнать Петра: судороги то и дело сводили его лицо, голова мелко и часто тряслась, обычно свежие и румяные щёки почернели, — только теперь понял Пётр, что такое душевная мука.

Едва вечером пришли Толстой с Ушаковым, как он приказал им войти в кабинет, и они не узнали царя — таким диким и отрешённым был его взгляд, таким мрачным и угрюмым было его всегда весёлое лицо...

Торопясь и спотыкаясь, доложили обо всём, что ещё говорил Монс, кого назвал, кого оговорил.

   — Казнить самой лютой смертью, — мрачно и спокойно проскрежетал Пётр, — и его, и её.

Ушаков и Толстой переглянулись и не сговариваясь бросились перед государем на колени.

   — Милостивый наш государь, — запричитал старик Толстой, — не дай свершиться скандалу, не дай пищи злобным языкам за границей, помилуй императрицу хоть ради того, чтобы дочки твои замуж вышли. Кто ж их возьмёт, коли казнена будет императрица? Смилуйся, государь, обдумайся, обмысли положение...

Умел Толстой в любой ситуации привести тонкие доводы, мог доказать свою правоту.

Он долго стоял на коленях, сыпал и сыпал словами, и постепенно царь остыл, лишь взгляд его был по-прежнему диким и мрачным.

Оба ползали у ног Петра, оба частили словами, и Пётр понимал, как они правы, как не нужен этот скандал в царском семействе никому, что надо скрыть, утаить от всех эту грязную правду.

И он смирился.

Спаслась Екатерина только благодаря Толстому, его умелости и ловкости...

Долгие недели выкарабкивалась Мария из своей странной лихорадки. Но, вопреки всем опасениям, она выздоровела, — знать, не дано было ей умереть в столь раннем возрасте, знать, ещё не испила она всей чаши терпения и испытаний, что выпали на её долю.

Но пришла в себя, слабая, подурневшая, истощённая жаркими приступами и ледяными ознобами, и прежде всего попросила зеркало.

На неё глянуло незнакомое лицо с тёмными пятнами на щеках, с синими тенями под зелёными помутневшими глазами, с тонкими морщинками вокруг глаз и горькой складкой у рта.

«Неужели это я?» — в страхе подумала она.

И потом уже долгие месяцы не брала зеркала в руки, не гляделась и в блестящую поверхность вычищенных кастрюль в кухне, развешанных по стенам, не могла решиться снова взглянуть на себя.

«Стара, страшна, брошена», — мрачно твердила она про себя и отныне решала довольствоваться только ролью старшей сестры, следящей за домом и воспитанием братьев.

Мачеха давно уехала в дом Трубецких и, насколько слышала Мария, принимала ухаживания бедного, как церковная мышь, гессенского принца, служившего в русской армии.

Он аккуратно являлся к Трубецким, напрашивался на обеды и ужины, поглощал несметное количество пищи, никогда не давал себе труда что-то объяснить или принести хотя бы полевой цветок.

Он ходил так к Трубецким пятнадцать лет — его спокойно принимали, отдавали должное его аппетиту и не решались отказать от дома: слишком уж был знатен этот принц, тощий и высокий, церемонный и молчаливый...

Сестру свою, Смарагду-Екатерину, Мария тоже давно не видела: мать не отпускала её в дом мужа, и звали девочку все Катенькой, а о молдавском её имени не было ни звука.

Мария сокрушалась всего более из-за того, что сердце её точил червь убеждённости — не будет потомства Кантемиров на земле, ведь не стало же её сына, который мог бы поселить в ней уверенность, что проклятие визиря не действует, что это были лишь пустые слова.

Но она надеялась, что четверо её братьев станут мужьями, отцами и распадётся магическое кольцо заклятия.

Только тогда, когда она немного окрепла и обрела способность вновь разговаривать властным, не терпящим возражений голосом, решились ей сказать, что во время болезни её навещал царь, приказал перебираться в северную столицу, потому что он сам позаботится об устройстве её братьев.

Сердце её тревожно забилось: неужели не забыл, неужели даже теперь, после нескольких лет полного забвения, выплывет она из его памяти и он будет добр и милостив к её братьям из-за отца, из-за неё самой? Ей не хватало смелости снова мечтать, она не гляделась в зеркало, махнула на себя рукой, носила лишь тёмные траурные платья, даже не спрашивала ни у кого, какие фасоны модны нынче при дворе, какие шляпки и чепчики. Ей было безразлично всё это — она уже прошла тот период, когда хотелось блистать, но блистать в глазах только одного человека, другие её не интересовали — они были всего лишь тенями в её жизни, появлялись и исчезали, безмолвные, не оставляющие никакого следа в её памяти.

И уговаривала себя: надо слушаться государя, надо покоряться его приказам, но боялась даже мечтать, чтобы вновь не впасть в эту чарующую лихорадку под названием любовь. Она много читала, узнала всю новейшую европейскую литературу и братьев своих приобщала к этому. Но внимательно и искренне внимал ей только младший, Антиох, — старшие подросли, уже были приняты на службу, хотя ещё и не служили, а заканчивали домашнее образование: царь ввиду потери кормильца и отца разрешил им не принимать участия в военной службе до окончания их образования...

Что ж, переселяться так переселяться — назначил государь ей проживание в Петербурге, сколь ни дорога, ни холодна там жизнь, а придётся покориться. Так не хотелось ей ехать в Петербург, что она всё лето откладывала отъезд и лишь в начале осени собралась...

Дом в Петербурге уже был приготовлен заботливыми слугами к приезду семьи, и Мария с удовольствием осматривала тёплые и светлые комнаты, хорошенькую ученическую, привольную кухню, где жарко горели начищенные днища медных сковород и кастрюль, как и в Москве развешанных по стенам возле большого очага.

И мельком неожиданно увидела чьё-то лицо в дне кастрюли — яркое, смелое, вызывающее, оно словно бы напоминало собой кого-то. Слегка искажённое изображение пропало, едва она отошла от кастрюли, и Мария вдруг поняла, что это она сама, что она похорошела и что теперь уже стоит посмотреться в зеркало.

Долго вглядывалась княжна в своё отражение на гладком поле зеркала — неужели это с снова она, свежая, сияющая, смугловато-розовая, с весёлыми зелёными глазами, с пунцовыми, прихотливо изогнутыми губами? Где же тёмные пятна на щеках, где синие круги под глазами, где побледневшие губы и морщинки около рта?

Ничего этого не было — на неё смотрела спокойная красавица с роскошными локонами, выбивающимися из-под всегдашнего чепчика, с тёмными полукружиями бровей, вздымающихся над яркими зелёными глазами.

Мария не узнавала себя и то смеялась, то строила рожи своему отражению — не могла поверить, что опять стала той же красавицей, что и была три года назад.

И она распахнула окна в своём петербургском доме — хоть и пришла осень, и в самом разгаре листопад, и жёлтые листья падают в её открытое и продуваемое холодным ветром окно, но ей казалось, что снова наступила весна, что не зимняя скучная пора грядёт за этим жёлтым листопадом, а цветущее лето с яркими головками синих васильков и качающимися тонкими стебельками лютиков...

В душе её впервые за долгое время поселились покой, мир, она теперь жила в ладу с самой собой, старалась не вспоминать о вещах, для неё ушедших в даль времён, — о своей любви, о своём погибшем сыне и умершем отце, — она вновь стала весела и нарядна...

Однажды утром, широко распахнув окно, хоть и дул в него сильный северный ветер, княжна услышала равнодушные громкие слова глашатая, читавшего какой-то царский указ.

Едва разбирая слова, она высунулась из окна подальше и начала напряжённо вслушиваться в слова манифеста:

«1724 года, в пятнадцатый день, по указу Его Величества и Самодержца Императора Всероссийского объявляется во всенародное ведение: завтра, то есть 16-го числа сего ноября, в 10-м часу пред полуднем, будет на Троицкой площади экзекуция бывшему камергеру Виллиму Монсу, да сестре его Балкше, да подьячему Столетову Егору, камер-лакею Ивану Балакиреву — за их плутовство такое: что Монс, и его сестра, и Егор Столетов, будучи при дворе его величества, вступали в дела, противные указам Его Величества, не по своему чину укрывали винных плутов от обличения вин их и брали за то великие взятки — и Балакирев в том Монсу и прочим служил. А подлинное описание вин их будет объявлено при экзекуции...»

«Боже мой, — подумалось Марии, — я ведь знаю этого Монса, щёголь и фат, ещё спорила с ним в оценке литературных опусов европейских, и вот будет экзекуция». В чём провинился этот изящный дамский сердцеед? Она и сама получила от него нежную цидулку, написанную латинскими буквами, но русскими словами, и долго хохотала над ней, так и не ответив изящному поклоннику...

И тут же решила: надо пойти поглядеть на этого тощего франта, увидеть, как судьба распоряжается людьми...

Утром, едва только рассвело, она в сопровождении двух слуг отправилась на Троицкую площадь и безмерно удивилась: вся площадь была заполнена народом, её коляска не могла проехать, ей пришлось спуститься и прокладывать себе дорогу в толпе с помощью слуг.

Однако она пробралась возможно ближе к эшафоту, уже сооружённому на Троицкой площади. Высокий помост открывал собравшимся страшное зрелище палача-ката в красной, словно факел, рубахе, с острым топором за поясом, расхаживавшего по эшафоту. Тут же примостились трое его помощников, вытягивая из чана с солёной водой длинные заскорузлые кнуты, пропуская их ремни сквозь пальцы и стряхивая капли солёной воды прямо на помост.

Они горделиво выставляли себя напоказ — это был час их торжества, их работы, ими любовался и их страшился весь народ, собравшийся в такой ранний час на площади.

У края эшафота вытянулся длинный толстый шест с заострённым концом — на этот шест взденут голову казнённого, и она много месяцев будет пугать горожан.

Мария стояла долго и уже приготовилась к тому, чтобы покинуть эту площадь, и даже ругала себя: зачем пошла, стой вот теперь среди черни, среди грубых и любопытствующих людей, которым не в диковину эти мрачные зрелища.

Но раздались крики, всадники на конях замаячили в толпе, разгоняя её кнутами, и развалюха телега стала пробираться к месту казни. На скамейке посреди телеги сидел человек в нагольном тулупе, с обнажённой головой, он не смотрел на толпу, на эшафот и словно бы уже умер — настолько равнодушными были его взгляд и лицо.

Мария узнала Монса, но это было не напомаженное и надушенное лицо щёголя и франта, теперь это был измождённый и бледный лик мученика, прошедшего через все мыслимые унижения.

Она ахнула — нет, это вовсе не тот Монс, который написал ей любовную цидулку по-латыни, но русскими словами, не тот, кто сочинял стихи, не тот, кто безумно нравился всем дамам.

И Мария снова попыталась было уйти, но толпа так сдавила её и её слуг, что они не смогли выбраться и вынуждены были просмотреть всю церемонию экзекуции.

Следом за Монсом ехала такая же телега, в которой сидела простоволосая, в рваной шубейке всесильная Матрёна Балк, а за ней пешком шли ещё двое. Их Мария не знала...

Медленно, едва переставляя ноги, поднялся бывший камергер на высокий помост, следом взобрался протестантский пастор, отпустил ему грехи, перекрестил его и предоставил палачу делать своё дело.

Палач играючи подошёл к Монсу, когда тот передавал пастору последний подарок — драгоценные часы с бриллиантовым портретом Екатерины. Палач недовольно покосился на часы: не ему достались, а этому чёрному пастору, не нашей всё-таки веры...

Он сбросил нагольный тулуп с плеч Монса, и тот предстал перед толпой в длинной белой полотняной рубахе без воротника.

Телега с Матрёной Балк и двумя привязанными сзади осуждёнными остановилась перед самым помостом, и только тут узнала Мария, что вменялось в вину Монсу и его сообщникам. Монс руководил Вотчинной канцелярией, получал несметные богатства для неё и часть их утаивал, они растворялись в его бездонном кармане. Перечислялись взятки и казнокрадство, назывались такие суммы, что толпа заволновалась: она уже теперь жаждала сама расправиться с этими лихоимцами — на Руси никогда не любили богатых, а уж богатых за счёт их, бедных, вдвойне...

Царский указ вместе с судебным приговором был зачитан громко, и толпа внимала каждому слову.

И сразу после зачтения указа Монса подвели к плахе, заставили встать перед нею на колени и положить голову на высокий обрубок пня.

Палач взмахнул топором, и голова скатилась к краю помоста. Палач не дал ей упасть в толпу, он схватил отрубленную голову за волосы и показал всему народу, на все четыре стороны, потом взобрался по крохотным ступенькам и насадил её на шест.

Пенная струя крови текла по ошкуренному стволу шеста, затем на край помоста начали падать капли через равные промежутки времени, и все эти звуки слышала Мария и слышала вся толпа — всё замерло на огромной Троицкой площади, сплошь забитой телами...

Экзекуцию Матрёны Мария не видела — она всё слушала падение этих звонких капель крови на край помоста и невольно ждала следующую казнь.

А Матрёну, тоже в длинной белой рубахе, подвели к узкой, покрытой кожей скамье, положили на неё, задрали подол до самых плеч, стянули ремнями тело под мышками, привязали руки и ноги и только тогда стали отсчитывать удары кнута. С каждым ударом кровь брызгала во все стороны, и Мария отворачивалась, чтобы не видеть этого варварского зрелища...

Матрёна уже давно была без сознания, когда кончились эти сто лютых ударов. Её завернули в её же рубаху, отвязали от скамьи и бросили в телегу, прикрыв сверху тулупом Монса.

Матрёну отправили в Тобольск, в ссылку, а пособников её — Егора Столетова и Ивана Балакирева — отослали на каторжные работы в Сибирь. Едва живая доплелась Мария домой, ругала себя за то, что пошла на площадь, но тут же успокаивала себя тем, что должна знать, чем живёт, что переживает её кумир. Не верилось, что он так жесток, но оправдание этому видела она в том, что таков век, что жестокость ещё не ушла из душ людей. И знала, что безжалостен Пётр, знала, что положил горы трупов, по колено стоит в крови, и всё-таки любила его, восхищалась его делами, хотя и содрогалась от них...

Постепенно проникла она и в тайну разоблачения Монса — догадалась, что не сам камергер устраивал такое, что тут должна быть замешана императрица, что Пётр разочарован и в жене, и рвалась помочь ему, но пока что он не приходил к ней и не звал её во дворец.

Какую мучительную драму переживает он теперь, догадывалась она смутно и жалела лишь о том, что не может прийти ему на помощь...

Ещё перед Персидским походом Пётр написал завещание, два пакета разослал он в Святейший Синод и в Сенат и один оставил в своём заветном бюро в конторке — комнате, где он обычно не только работал, но и часто ночевал.

Дело Монса перевернуло всю его душу, — Пётр убедился, что все люди лживы и думают лишь о своей выгоде. Подтвердило его теперешние воззрения и дело тобольского губернатора Гагарина, так воровавшего из казны, так обиравшего окрестных помещиков и крестьян, что даже они, всегда покорные, молчаливые, терпеливые, возмутились и отрядили ходоков к императору, рассказали, как лютует тобольский губернатор.

И снова вызвал Пётр Толстого, поручил ему дознание и дотошное расследование. Всё оказалось правдой, и Пётр приказал привезти Гагарина, устроить ему пыточные истязания, а потом повесить на площади, чтобы народ знал, за что казнён этот спесивый родовитый боярин.

Два месяца болтался на верёвке посреди площади Гагарин, и ужасом, ледяным страхом обливалось сердце каждого из власть имущих: никто не был чист, у всех рыльце оказывалось в пушку, и наказания ждали.

Уж на что малость как будто затребовал много сделавший для царя Шафиров, но и он не избежал наказания. Просто-напросто приписал брату своему не полагающееся тому жалованье, да уличили его свои же товарищи, и хоть и скор был на язык Шафиров, да не отговорился: царь приказал сослать его в Сибирь, лишив всего имущества...

Суров стал государь в последнее время, а после дела Монса и вовсе лютовал так, что все придворные прятались, едва тяжёлые его шаги слышались на бесконечных лестницах и в узких переходах дворца.

Дрожал даже всесильный Меншиков — обнаружились и у него такие хищения, что все другие меркли перед ними: приписал себе к городу Почепу, подаренному ему Петром, многие земли, завладел незаконно, отнимая у других дворян, не глядя ни на бедность, ни на знатность...

И вот теперь — измена Екатерины. Мало что спала с этим субтильным красавчиком, так ещё и счёт себе завела в Амстердамском банке, и Пётр понимал, чего ради собирала она деньги: не надеялась на мужа, надеялась на европейских банкиров. Приказал арестовать все её счета и подложные, на имена придворных статс-дам, и вышла очень даже кругленькая сумма — почти годовой бюджет огромной державы...

Казнил бы и её, да оказался связанным по рукам и ногам. 24 ноября должно было состояться обручение Анны, старшей дочери, с голштинским герцогом Карлом-Фридрихом, а союз этот очень важен был для России, и договаривались со многими европейскими престолами о замужестве Елизаветы.

Понимала Екатерина, что лишь эти соображения оставили её в живых, тряслась от страха и с ненавистью думала о стольких пережитых ею годах в обществе мужа. Понимала, что пройдёт время — и упечёт её в монастырь Пётр, загонит в монашескую келью, как загнал Евдокию, первую жену. И металась в поисках решения. Но лицо было, как всегда, весёлым и непроницаемым: научилась она скрывать свои мысли, свои чувства — знала, сколько шпионов вокруг и каждое слово может быть донесено и доложено Петру.

Не ведал Пётр, чем донять супругу, чем уязвить, чем пробить её беспримерное спокойствие. Возил на Троицкую площадь, где красовалась на высоком шесте сморщенная, почерневшая голова Монса, подвергшаяся нападению ворон: выклеваны были глаза и губы, и страшное зрелище представляла собой эта отрубленная голова.

   — Смотри, смотри, — говорил Пётр, — видишь, что бывает с теми, кто...

Он не докончил фразу — спазмы ярости уже перехватили его горло.

Но Екатерина, выглянув в окошко кареты, спокойно повернулась к царю и нарочито равнодушным тоном сказала:

   — Надо же, какие бывают придворные испорченные...

И ничего, ни малейшего волнения не уловил Пётр на её всё ещё свежем лице.

Он приказал снять голову с шеста, положить в спирт и поставить на прикроватный столик Екатерины.

И даже тут не проявила страха Екатерина — нельзя было показывать Петру ни малейшего признака взволнованности или слабости, она от всего отпиралась, сваливала всё на испорченного Монса, и Пётр так и остался в сомнениях, изменяла ли ему жена с этим кудрявым мальчишкой. По Монсу — да, по Толстому — да, спала с ним, а она отказывалась, хоть и твердила одно: «Прости, государь...»

Горестно думал про себя Пётр: подлое происхождение выдаёт себя на каждом шагу, низменность натуры всегда проявится. Вот и Алексашка Меншиков: озолотил ведь его, сделал князем Священной Римской империи, — как говорится, из грязи да в князи, — а алчность его с годами лишь возрастает — уже не разбирает где своё, а где казённое.

Убрал его из Военной коллегии, но пока оставил за ним все полки — Ингерманландский, Преображенский и другие, — пока ещё всесилен друг его детских лет, сподвижник, прошедший с ним огонь, и воду, и медные трубы. Но и ему не миновать кары...

И ох как понимал это Меншиков — тосковала душа его, готовилась к смертному часу. Царь больше не звал его во дворец, не судил с ним о планах и начинаниях и уже не поручал ему ни одного значительного дела.

Улучив момент, заехал к Екатерине — всегдашней своей заступнице, благодетельнице и сообщнице: старая любовь, видно, не ржавеет, а Екатерина хорошо помнила страстные ночи в постели у Меншикова.

Она пришла в свою приёмную залу глубоко взволнованная, хоть и старалась не показать виду. Только что Пётр разбил перед ней огромное венецианское зеркало, много лет назад привезённое из самой Венеции, украшенное резными бронзовыми амурчиками и тяжёлыми виноградными золотыми гроздьями, стоявшее на драгоценном столике из красного дерева, тоже изукрашенного самыми разными рисунками и позолотой.

Смотрел Пётр на жену, изучающе, словно пытаясь проникнуть в тайные её мысли. Она мельком увидела себя в зеркале и снова приняла вид спокойный и равнодушный.

Он не мог вынести этого спокойного и равнодушного вида, подскочил к зеркалу, тяжёлой табуреткой бахнул по чистому серебряному стеклу. Посыпались осколки, и в каждом отражалась Екатерина:

   — Вот что будет с самым драгоценным в этом дворце! — крикнул он яростно.

Ему хотелось броситься на жену с кулаками, избить, истоптать ботфортами, но какая-то внутренняя тяжесть останавливала его...

Она глянула на осколки, торчащие с боков прекрасной рамы, — словно клинки острых ножей, впивались они в её сердце.

Пересилила себя, сказала бодрым и невозмутимым тоном:

   — Разве от этого станет твой дворец красивее?

И эти спокойные слова враз утихомирили Петра. Размашистыми и твёрдыми шагами он поспешно ушёл в свою конторку — кабинет, где стоял его токарный станок, кружилось чудище глобуса, краснела широкая вогнутость бюро и громоздились предметы, которые всё ещё ждали его искусной руки...

Екатерина увидела в приёмной зале Меншикова и слегка кивнула ему головой: мол, пройдём дальше, в будуар, где нет лишних ушей.

   — Худо, матушка, худо, — едва не заплакал Александр Данилович.

   — Да уж хуже не бывает, — согласилась Екатерина.

Оба посмотрели друг на друга. И оба молча кивнули головами — поняли, что думают об одном и том же — рецептике Монса, что передал он ей в пору их высшего сближения.

Никто из них не произнёс ни слова. Но Меншиков и без того знал, что спать не ложился Пётр без успокоительного отвара, каждый вечер приготовляемого самой Екатериной.

   — Пьёт? — нерешительно спросил Меншиков.

Она опять безмолвно кивнула головой. И снова замолчали, и снова думали об одном и том же.

Разошлись, каждый молчал о том, о чём думалось обоим...

Пётр потребовал пакеты со своим завещанием из Синода и Сената и вынул из конторки третий экземпляр завещания.

Он читал и перечитывал строки этого письма, которое составлял в надежде, что его любимая жена всегда будет так же покорна и верна ему. Конечно, он не был святым — перепробовал всех фрейлин из окружения Екатерины. А с Анной Гамильтон пришлось даже расправиться. Она делила ложе не только с Петром, но и с его денщиком Орловым. Забеременев неизвестно от кого из них двух, она твердо решила, что ребёнка у неё не будет, пусть даже это побочный сын Петра. И убила новорождённое дитя, и сумела похоронить его в саду. Но всегда тайное становится явным, если оно известно двоим, а не одному, умеющему глубоко спрятать тайну. Орлов знал об этом и проболтался...

Пётр пришёл в ярость: пусть это был внебрачный ребёнок, но убивать ни в чём не повинное дитя было, по его глубокому убеждению, самым отвратительным варварством.

И опять в дело вступил Пётр Андреевич Толстой — ему не надо было много времени, чтобы убедить Анну, фрейлину Екатерины, сознаться в великом грехе, даже пытки оказались не нужны. Анна призналась, и Пётр потребовал от судей самого жестокого наказания. Анну приговорили к отрубанию головы.

Осуждённая до самой последней минуты не верила, что Пётр, которого она так нежно ласкала, не простит её. На эшафот она оделась как на праздник — знала, что сам царь будет присутствовать при совершении казни, и была уверена, что в последнюю минуту он помилует её.

Но белое нарядное платье и узенькие белые туфельки не помогли: Пётр не помиловал Анну, и ей пришлось опуститься на колени и положить голову на плаху.

Кат взмахнул острым топором, и прелестная головка фрейлины скатилась к его ногам. Крови было немного, чудесные белокурые волосы Анны даже не испачкались в кровавой пене.

Пётр подошёл к отрубленной голове, поднял её за белокурые волосы, крепко поцеловал прямо в губы и бросил в корзину...

Он мог позволить себе всё, что угодно, даже короновать прачку ливонскую, иметь бесчисленное количество любовниц, к которым не привязывался нисколько душой, а всего лишь утолял свою плоть. Но его душа возмутилась, когда узнал он про измену Екатерины, — дух «Домостроя», который вышибал он много лет из своих бояр, оказался в нём крепче, чем наносная европейская культура, откуда брал он только то, что было ему нужно для работы, для практики, — математику, картографию, геодезию, корабельное строительство. И немало усмехался, когда говорили ему о какой-либо книге, не посвящённой этим предметам. Он отбрасывал в сторону всё, что не касалось дела...

Теперь он сидел перед горящим камином с тремя пакетами в руках, снова и снова перечитывал строчки своего давнего завещания, отрывал клочки прочитанного и бросал их в огонь. Как будто жёг своё прошлое, сгорала на огне его жаркая любовь к Екатерине, его всё ещё не остывшая привязанность к ней.

Пётр долго сидел в раздумье, мучительно обозревая будущее: что ждёт его страну, его флот, если он уйдёт из жизни? А завещание — это последняя ступенька перед смертью, но он не хотел умирать: ещё столько надо было сделать, столько построить кораблей, заводов для выплавки железа, столько отлить самых громадных пушек — сколько всего ещё ждало его...

Он чувствовал, что силы его не на исходе, он по-прежнему мог выковать трёхпудовую калёную полосу железа, по-прежнему мог держать галс на корабле, знал чётко названия всех парусов, он всё ещё жил своей трудовой жизнью.

Но Екатерина...

Последние дни он не входил к ней, не обедал вместе с ней, даже не разговаривал, и тяжёлые мысли не оставляли его.

Да, надо развязаться со всеми заботами, выдать девчонок замуж, а потом уж расправиться с Екатериной — неповадно было бы никому так ущемлять его сердце...

И умилительная мысль пришла ему в голову: сидит теперь в своём пустынном дворце его последняя любовь, его Мария Кантемир, и, верно, глаза всё проглядела, высматривая его в окошко. Но он не видел её нигде, она не показывалась при дворе, хоть и посылались ей приглашения и на балы, и на фейерверки, и на пиршества, — сидела сиднем в четырёх стенах, огорчённая, смущённая и подавленная его невниманием и забывчивостью. Как же мог он оставить её, пусть даже и родился мёртвый мальчик, как мог он позабыть её страстные, жаркие ласки, её нежное и гладкое тело, пенную волну пышных волос, её удивительные сверкающие зелёные глаза?! Она никогда не изменила бы ему, потому что любовь её была чистой, святой, она боготворила его, своего государя и своего любимого, а он просто забыл о ней: в последние месяцы навалилось столько огорчений, что ему вообще ни до кого не было дела...

Он натянул кафтан посвежее, приказал приготовить рогожный возок и незамеченным вышел из дворца. Денщики всё же увязались за царской повозкой, чтобы, не дай Господь, кто-нибудь не обидел царя...

Непритязательный дворец Кантемиров стоял несколько в стороне от величественных дворцов знати, зато позади него располагался тенистый зелёный сад с ухоженными аллеями лип и берёз, разноцветными цветниками и куртинами роз. Взор отдыхал на посыпанных битым кирпичом дорожках, на зелёных полях простой травы, ежедневно подстригаемой, на высоких и мощных стволах дуплистых лип. Но редко кто заглядывал на эту цветниковую и огородную часть усадьбы Кантемиров, только братья Марии носились по траве, изображая скачущих коней, да садовники ворчали, огромными ножницами ровняя кусты букса и боярышника.

Перед фасадом дворца большой двор венчала травянистая дорога, по которой можно было подъехать прямо к крыльцу и сойти лишь у самых ступеней.

Пётр тяжело спрыгнул у крыльца, где уже толпились, ожидая его, управители и слуги покойного князя, служившие теперь и его старшей дочери.

Выскочила на крылечко и она сама — с пышной причёской, заколотой костяными гребнями на макушке и с боков, в глухом траурном платье с высоким тесным воротом, окаймлённым белоснежными оборками, отчего голова её словно бы покоилась на блюде с высокой ножкой. Ни единого украшения, только и видно лицо, бледно-оливковое, с высокими дугами чёрных бровей и пунцовыми губами, яркость которых не притушило и время. И нежные длинные пальчики, на которых не было ни одного колечка...

Мария стояла высоко наверху, на площадке, к которой двумя маршами поднимались мраморные ступеньки, и Пётр видел, что она готова сбежать по лестнице, опуститься на колени перед ним, но он мрачно сдвинул брови, едва пошевелил пальцами и слегка качнул головой — и княжна поняла, что не надо этого делать, он сам поднимется к ней, на высоту её высокого крыльца.

Он и поднялся, широко шагая через две ступеньки, и тут же, на площадке, обнял её, прижал к себе податливое хрупкое тело, расцеловал в обе щеки, в глаза и губы и даже нос не забыл.

— Истосковался я по тебе, Марьюшка, — шепнул Пётр ей на ухо, и она едва не упала от этих слов — так и слышались они ей в её дневных и ночных видениях, эти резкие, чёткие, судорожно произнесённые слова.

   — А я-то... — И она чуть не заплакала.

   — Ну-ну, не разводи мокрядь, — пошутил он, взял её двумя пальцами за округлый твёрдый подбородок и вгляделся в её лицо.

Нет, не изменило её красоту время, прошедшее с Персидского похода, лишь суше стали губы, да слегка оттенили зелёные глаза голубоватые тени под веками.

И тут же увидел Пётр Толстого — тот стоял в дверях, низко кланяясь и держа руку у сердца, зашитого в золотые галуны.

   — Ты-то как тут, Пётр Андреич? — удивился царь. — Аль часто заходишь?

   — Часто не часто, а бываю, — сладко пропел Толстой, — крестница ведь моя Марья Дмитриевна, а крестникам положено не только помогать, но и любить их, советовать им. А уж теперь, когда нет князя, кто ж подскажет девице, взявшей на себя такую ношу?

   — Какую такую ношу? — нахмурился Пётр.

   — А вести дом, в котором четверо сорванцов, один другого озорнее? И быть им вместо родной матери, хоть и сама она сирота...

И с новым интересом взглянул Пётр на Марию — да, она и одета соответственно своему положению: тёмное платье, никаких красок на лице, никаких украшений на шее и в ушах...

   — Ну что ж, принимай, хозяйка, гостя, коли мил, — пробасил царь и первым шагнул в высокие сени, из которых вели открытые арки в другие помещения дворца.

Едва мигнула Мария слугам, и вот уже готов стол, накрытый белоснежной скатертью, и уставлена его поверхность серебряными судками с высокими выпуклыми крышками, и расставлены хрустальные бокалы и тонконогие голландские рюмочки.

   — А что ж не вижу тебя среди придворных на праздниках да фейерверках? — спросил Пётр между двумя громадными глотками вина и порциями заедок.

Толстой взглянул на Марию.

Она лишь пожала плечами, словно бы это не касалось её.

   — Не доходят до неё приглашения твои, государь, — мягко ввернул Толстой, — знать, кому-то не по душе её бытование в царских чертогах.

   — А ты, начальник Тайной канцелярии, как будто и не знаешь? — сурово усмехнулся Пётр.

   — Знаю, государь-батюшка, да каждый раз всё по-разному: то на столе в почтовой забыли, то кто-то бросил не туда, куда надо, то слуги оказались нерасторопные.

   — Не нужно только никого наказывать, — тихо произнесла Мария. — Бывает случайность, оплошность, да я и не рвусь ко двору — там надо во всём блеске быть, а я всё ещё в трауре по батюшке. Кому я такая унылая да печальная там нужна?

   — А для блеску я тебе привёз подарочек.

Пётр торопливо полез в карман кафтана и вынул завёрнутый в тряпицу сувенир.

На свободном пространстве стола он раскинул тряпицу, и взглядам представилось странно сделанное ожерелье из больших плоских янтарных камней, окружённых серебряной вязью со сверкающими по сторонам крохотными алмазами. Тут же лежали тяжёлые подвески из того же янтаря, тоже окружённые искусной серебряной вязью с бриллиантами.

   — Сам точил, — похвастал Пётр и указал на срединный камень — широкий и плоский, с вырезанным одной линией портретом царя.

   — Не знаю, как и благодарить, — залепетала Мария.

   — А не знаешь, так и не благодари, просто носи и помни обо мне, — развеселился Пётр, — помни, что был, мол, такой царь-государь мозолистые руки, сам сапоги тачал, сам кафтаны шил и между прочим и царством своим управлял не хуже других...

Мария вскочила с места, подошла к Петру и готова уже была упасть ему в ноги, но он удержал её, не дал ей опуститься на колени и печально рассматривал её милое лицо.

   — Весь опутан, по рукам-ногам связан, — бормотал он едва слышно, — не то бы...

И кинул суровый взгляд на Толстого:

   — А ты, старый греховодник, не слышал, чего я тут баю...

   — Пётр Андреич составляет мне иногда партию в шахматы, — робко сказала Мария, не зная, как отнестись к царёвым словам.

Толстой дёрнул двойным подбородком.

   — Посовестился бы, государь, так о крестном думать, — как будто вспыхнул он.

Хорошо знал царя Толстой, чуял, когда можно и нагрубить ему, чтоб за правду сошло, когда и шутку прибавить, а когда и мёдом да елеем полить...

   — Да уж в твои восемьдесят только и бегать за молоденькими девицами, — усмехнулся Пётр.

Он словно бы помолодел. За пустыми разговорами забылись тягостные заботы и обиды, лицо разгладилось, и шустро топорщились неизменные усы над полной верхней губой.

   — Пойдём-ка, княжна, примерим обновки, — тяжело встал со стула государь. — А ты, Пётр Андреевич, посиди ещё у стола, закуски и заедки зело хороши, отведай да меня дождись, вместе поедем домой...

Пётр Андреевич и глазом не моргнул, когда царь утащил Марию за руку на её половину, в женские хоромы...

Он и сам не ожидал от себя такого неистовства чувств. Нередко думалось ему: всё, кончился в нём мужик, мужчина, пятьдесят три года, — равнодушно разглядывал придворных красавиц, льстиво ему улыбавшихся, проходил мимо фрейлин и служанок, готовых по первому зову броситься в его постель. Думалось, остыл, с годами урезонился — слишком уж много было в его жизни этих постелей...

Оказалось, нет, но нужна была она, только она, одна-единственная женщина, способная вновь, как в юности, всколыхнуть всё его тело, зарядить всё его мужское естество огромной энергией, — она, одна-единственная, и другой больше было не нужно...

   — Ах, какой бы ты была императрицей, — сказал он ей, разморённый и умиротворённый, когда насытил свою страсть и она улеглась, словно сытая кошка, свернувшись в клубок.

   — Я и не мечтаю об этом, — тихонько ответила Мария, — на чужом несчастье своё счастье не построишь...

   — Все люди думают лишь о себе, все люди хотят лишь себе добра, а ты о каком-то чужом несчастье говоришь, — едва не вспылил он. — Чем дольше я живу, тем больше презираю род людской, — злоба, ненависть, зависть, ложь сокрушают сердца людские и ох как мало праведников, как мало тех, кто несёт добро и свет. И приходится стоять с кнутом и палкой, чтобы вдолбить истины, которые уже столько тысячелетий пытается насадить в людские души сам Господь Бог...

   — Слишком много горя пришлось познать тебе, государь, за последнее время, вот ты и ожесточился ко всем людям, — мягко сказала она, — а ведь в человеке всего понемногу намешано, и в самых разных обстоятельствах он самый разный — может быть нежен в одном случае, а в другом как лютый зверь, может быть рыцарем без страха и упрёка, а потом подлецом и вором... Всё зависит от того, в какие обстоятельства попадёт, какая судьба ему выпадет...

   — Судьбу свою делать надобно своими руками, — жёстко отозвался Пётр.

   — Не скажи, государь. Бог выбирает нам судьбу, но с мыслью тайной, узнать её, понимать её — вот счастье. Раз такова судьба, никуда от неё не денешься — надо страдать или радоваться, веселиться, значит, есть за что...

Он ласково посмотрел на неё.

   — Разберусь с делами, — негромко сказал он, — улажу все свои домашние неурядицы и сделаю тебя императрицей. Всем ты взяла: и красотой, и разумом, и образованием. Почему судьба действительно так обошла тебя?

Она легонько приподнялась на локте и взъерошила остатки волос Петра.

   — Я не могу жаловаться на свою судьбу. — В её голосе прозвучала и лёгкая печаль, и радость, и нестерпимая мука. — Она подарила мне величайшее счастье — любить самого лучшего из людей, самого достойного и самого красивого...

Она прильнула губами к его губам, и этот поцелуй был благодатным для Петра. Давно он так не отдыхал душой, как теперь, в постели с Марией...

Пётр Андреевич Толстой с удивлением и некоторым недоверием увидел, что государь как будто напитался свежей силой — так мягко было выражение его лица, даже морщинки возле глаз расправились, а голова стала реже трястись, руки спокойно лежали вдоль тела, а не перебирали мелко и часто бахрому кафтана.

Удивился и изумился Пётр Андреевич и взял на заметку — произошло, значит, ещё что-то кроме утоления мимолётной страсти, что дало новую надежду царю, раздвинуло перед ним новые горизонты.

Но Толстой был всегда себе на уме и потому не высказывал никому своих мыслей — он давно уже привык по малейшим движениям человека угадывать его поступки, был мудрым и сведущим...

Во дворце кинулась к Петру дочка младшая, Елизавета, ластилась, прилипла и всё шептала:

   — Батюшка, простите матушку, простите, государь, превеликий царь...

   — Ладно, — бросил он дочери, не в силах противиться её ласковому напору.

Да и на душе у него было так светло и радостно, что он готов был простить всё, что угодно, хоть и кривилось его лицо при этой просьбе.

И конторка его заполнилась шорохом широчайших юбок Екатерины.

Она бросилась на колени, целовала и обливала слезами руку царя и всё просила:

   — Прости, государь, если что не так сослужила, если службу твою выполнила плохо. Прости, государь, прости, родной, негодница я, ежели прогневила тебя. Верни мне милость твою, государь, укрепи мою душу лаской своей...

Она всё что-то бормотала и бормотала, ползая у ног мужа. Елизавета глядела умильно и просяще, и он сдался:

   — Бог простит, и я тебе прощаю. Ступай!

Но и после этого формального прощения не бывал он больше в спальне Екатерины, не обедал вместе с ней и дочерьми и даже не бросал слова и взгляда в её сторону на всё ещё продолжавшихся празднествах по случаю обручения старшей дочери, Анны, с голштинским герцогом Карлом-Фридрихом.

Помолвку отпраздновали пышно, как и подобает при обручении царской дочери. Накрытый на четыреста персон царский стол ломился от пития и разнообразнейших заедок, из огромного пирога, поданного к столу, выскочили карлица и карлик и станцевали среди хрустальных бокалов и серебряных блюд танец, не задев ни один из них.

Мария тоже была на этом торжестве, но она не пошла в тот круг людей, что находились возле Петра, а скромно и тихонько пристроилась в уголке и молча наблюдала за царём, женой его, дочерьми и прочими придворными. О чём думала она, когда видела все эти раззолоченные фигуры? Скорее всего, они напоминали ей тени былого. Она принимала все забавы и увеселения двора словно бы за комедию, которая играется для публики весьма грубой. Карлик и карлица особенно возмутили её: только нечуткие люди могли ценить это нехитрое трюкачество, шутки и смех их также отдавали грубостью и невысоким вкусом, но публика смеялась, орала и хлопала в ладоши при каждом непристойном жесте танцоров...

Пётр внимательно смотрел на гостей, сурово хмурил брови, но не сделал ни одного замечания, чтобы не испортить праздника. Видел, что не своей волей выходит его старшая за Карла-Фридриха, тощенького и крысоподобного принца, замечал, как не в меру прилипчив этот герцог к русским пенным напиткам, как вливает в себя такое количество медов и квасов, что впору десятку молодцов. И все голштинцы вели себя хуже некуда — держались властно, величественно и спесиво, и Пётр с грустью понимал, что Анне несладко придётся среди этого заносчивого народца. «Что ж, — думал он, — такова участь царских дочерей — приносить себя в жертву политике...»

Он оглядывал заполненные великолепными кушаньями столы и лишь в самом конце увидел Марию рядом с князьями Черкасскими — они издавна дружили домами, Кантемиры и Черкасские.

Увидел, и опять потеплело у него на душе: не лезет в первые ряды, не старается быть на виду, никому не рассказывает, что в милости у государя, — прелестная женщина, умница-разумница. И опять показалось ему, что стоит только развязаться со всеми узлами, что обрушились на него теперь, как начнётся новая жизнь, новая надежда сменит старую, опостылевшую...

Но Екатерина не дремала. Она уже знала, что государь побывал в доме Марии, и всё понимала своим цепким практическим умом: выдаст царь замуж дочерей, и уж тогда не миновать ей кары — ушлёт в монастырь, наденет на неё монашеское платье, как на первую свою жену, Евдокию. С него станется, позабудет всё, что сделала она для него, позабудет её долгую двадцатилетнюю службу — она считала службой служение ему, почитала его как государя, возвысившего её, но могущего опять низринуть в самую грязь.

И она выжидала только удобного случая, но каждый вечер приносила в его конторку чашу успокоительного питья. Он ничего не подозревал, он привык полагаться на её верность и службу...

Случилось в том же ноябре небольшое наводнение. Пётр объезжал на своём ботике окрестные затопленные дома, оглядывал суда, едва держащиеся в гавани, приказывал укреплять швартовы, сам проверял силу ветра и глубину идущих с моря волн. Вновь Нева потекла вспять, как это часто случалось, но на этот раз ветер был не слишком сильный, а волны невелики, и Пётр знал, что всё обойдётся.

Но на его глазах сел на мель корабль с солдатами и матросами, и царь не выдержал, бросился в ледяную воду, чтобы помочь сойти с корабля тем, кто там оставался. Двадцати матросам помог он перебраться на сухое место, приказал дать водки и обсушиться и сам прогрелся тем же лекарством. Но лекарство не помогло: приехав во дворец, царь почувствовал, что его лихорадит, залёг в свою жёсткую постель в конторке и приказал вызвать придворного медика Блументроста.

Доктор приготовил лечебные отвары — декокты, обложил тёплым и сухим всё большое тело царя и сказал, что к утру всё пройдёт. Так оно обычно и бывало, когда Пётр простуживался.

Принесла и Екатерина его обычное успокоительное питьё, и Пётр выпил до дна чашу с горьковатым отваром. Она следила за ним внимательно и спокойно. Рецептик её камергера Монса должен был сработать. Яда тут не было, и всего лишь одна травка растворяла и заставляла двигаться камни, которых у Петра накопилось в организме множество, — знал Монс, как уберечься от подозрений, но извести царя самым надёжным методом...

Снова и снова приходила Екатерина к ложу царя, наблюдала за тем, как день ото дня всё сильнее и сильнее становятся его боли, и понимала про себя, что рецептик господина Монса сделал своё дело...

Теперь её задачей и задачей Меншикова стало заставить царя написать завещание. Но Пётр как будто не сознавал опасности, в которую попал, и не желал сдаваться какой-то каменной болезни, которая причиняла ему мучительную боль в самом слабом для мужчины месте — в мочеточниках. Он пил и пил марциальную воду, которую бочонками возили во дворец из Олонца, пил декокты Блументроста, пил успокоительное питьё Екатерины, но ему всё не становилось легче.

Но до середины января нового, 1725 года он всё ещё стоял на ногах, принимал с докладами своих сановников, расспрашивал, как идут закладка и строительство новых огромных океанских кораблей, сколько железа выплавляют железоделательные заводы купцов Демидовых, какое снаряжение взяла с собой дальневосточная экспедиция Витуса Беринга, отряжённая им, чтобы разведать дальние оконечности Сибири, самые северные окраины Чукотки, узнать, нельзя ли попадать в Америку этим путём. Он всё ещё был весь во власти своих неоконченных дел, во всё вмешивался, но голос его стал сипнуть, и он уже не мог кричать на своих нерасторопных сподвижников.

А сильнейший приступ 16 января свалил Петра с ног. Он слёг в постель, морщился и стонал от боли, когда начинались приступы. Камни шли, и вместо мочи испускал Пётр кровь. Боли были так сильны, что он не мог сдерживаться и начинал кричать. Но его сипловатый голос уже был слышен далеко не во всём дворце...

И всё-таки он всё ещё не понимал, что это конец. Он всё ещё не знал, кому оставить своё наследство, думал и думал, и голова его мучительно тряслась от этих раздумий. Мужского потомства Бог ему не дал — знать, за грехи его, за то, что убил собственного сына.

Внука, девятилетнего Петра, сына Алексея, он совсем не знал, да и не хотел знать: от злого корня не будет хорошего семени. Оставались на наследстве лишь одни женщины. Екатерину, хоть он и короновал её, он отмёл сразу — за измену её, за предательство. Старшая дочь, Анна, казалась наиболее подходящей для престола — умна, воспитанна, образованна, да только захватят власть голштинцы и присоединят, как кто-то ему обронил, всю Россию к крохотной Голштинии. Елизавета ещё очень молода, к тому же не устроена в жизни...

Вновь и вновь перебирал он всех, с кем шёл по жизни, думал, кому может оставить трон: Меншикову — сразу разворует всю страну. Толстой слишком стар, да и граф всего, и то благоприобретенный.

Так, в сомнениях и размышлениях пополам с жесточайшей болью, шли для него дни. Он уже не кричал, а только тихо стонал, испуская кровь...

Все эти дни были у его ложа и сама Екатерина — у него не было сил прогнать её из конторки, — и Ментиков.

Допытав лекаря Блументроста, они стали готовиться к неизбежному концу. Меншиков приказал именем Екатерины, коронованной императрицы, выдать всем полкам жалованье, которое задолжал им царь за восемь месяцев, всем солдатам была выдана водка и куски мяса — опять же именем императрицы, а уж командира Преображенского полка Бутурлина известил князь, когда подойти к царскому дворцу, — он даст знать...

Но Пётр всё никак не мог написать завещание: он был не в силах примириться с мыслью о смерти, а завещание — это смерть.

И только мольбы и просьбы Меншикова, Толстого заставили его исповедоваться и причаститься — так, на всякий случай, уговаривали они царя.

Он выполнил их просьбу, но всё ещё никак не мог решить, кому оставить Россию, свою страну, за которую он так болел и которую вывел на первое место в Европе...

Мария узнала о мучительной болезни Петра тогда, когда уже весь Петербург, вся столица судачила об этом. Князья Черкасские, с которыми дружил ещё её отец, рассказали ей, что царь настолько плох, что уже не может даже кричать от страшных болей, а лишь тихонько стонет.

Она немедленно собралась и поехала в Троицкую церковь — всегдашнюю обитель, где выплакивала свои молитвы и мечты, где обращалась к Богу так, как будто это был её отец.

Самые большие свечи поставила она в высокий серебряный подсвечник. Но все три свечи, едва она зажгла фитили, вдруг упали, и Мария с ужасом поняла, что пришёл час кончины Петра. Снова и снова зажигала она свечи, снова и снова укрепляла их в подсвечнике, но они гасли, падали, не желая, видно, поддаваться пламени и руке.

Тогда она встала на колени и зашептала так горячо, как ещё никогда не молилась:

— Господи, Всеблагой, даруй мне милость, позволь узнать, что он останется жив, что я ещё увижу его...

Мария не придумывала слов, они лились из неё нескончаемым потоком, так же как нескончаемым потоком лились слёзы.

Она молилась и молилась при потухших свечах — упавших восковых столбиках. Вновь и вновь поднимала она свечи, зажигала их, не прерывая своей молитвы, но руки ли её дрожали, сквозняк ли тому был причиной, только свечи не зажигались, гасли и почему-то падали через край серебряного высокого подсвечника.

Тогда она подошла к старому, морщинистому, с седой длинной бородой священнику и заказала молитву во здравие государя. И священник принял её дар, и прочитал молитву, и кадил, и пели певчие в церкви, напоминая собой ангельский хор, но на душе у неё не становилось легче — она знала, что он умрёт...

Пётр действительно умирал. Но завещания всё не было и не было — не было воли монаршей...

Он уже не стонал, болезнь изнурила его, выпила до дна, и лицо его было бледно и сухо, а глаза почти не открывались. И все, кто были с ним в его последние дни и часы, увидели вдруг, что жизнь утекает из этого огромного тела, утекает медленно, неспешно, оставляя за собой лишь слабую плоть, ещё дышащую, но уже плохо сознающую себя в этом мире.

Но мысль Петра всё ещё билась в тисках — он сам наложил на себя проклятие своим указом о наследнике, которого должен был назвать, а он не знал, кого оставить наследником, кому доверить страну...

Он уже почти не говорил и знаками велел позвать Анну — все так и решили, что Анна, именно она, старшая дочь царя, невеста голштинца Карла-Фридриха, взойдёт на престол. И уже важничали в приёмных залах дворца голштинцы, заранее радуясь, какой жирный кусок можно отхватить у России, как зажать её в тисках налогов, войны за славный немецкий город, как можно будет повести в атаку полки русских солдат и на их штыках покорить всю Европу...

Анна прошла в конторку.

Она встала прямо перед Петром, уверенная, что его последняя воля будет именно такова: она станет его наследницей, она станет российской императрицей.

Но глаза Петра померкли, он ещё начертал на бумаге всего два слова: «Отдайте всё...» Перо выпало из его рук, глаза смежились, жизнь оставила этого великана...

Схватили бумагу, разочарованно глядели на неё, каракули разбросались по листу: «Отдайте всё...» — а кому, кому, так и не сказал Пётр, унёс с собой в могилу имя...

Но не дремал Меншиков, светлейший князь Ижорский, выскочил в залу, объявил, что великий государь преставился, и всем собравшимся возгласил, что, кроме матушки Екатерины, коронованной самим Петром, нет другого правителя. Пытались ему было возражать его враги, знатные бояре, гнушавшиеся пирожником и выскочкой, да застыли при виде штыков, засверкавших в дверях, — то пришёл полк Бутурлина и тут же оцепил дворец...

Пришлось покориться знатным боярам — тут же принести присягу Екатерине Первой, императрице и государыне.

А уж водка и мясо, опять-таки со щедротами выданные новой императрицей солдатам, укрепили их веру в законность торжества Екатерины...

Развернулась теперь Екатерина, — Пётр в последние месяцы запретил коллегиям принимать от императрицы какие-либо приказания и рекомендации, её личное богатство в Амстердамском банке было им конфисковано, и Екатерине приходилось занимать деньги у своих придворных дам. Теперь она была свободна, богата, всесильна.

Правда, она не умела ни читать, ни писать, но постоянные упражнения в течение трёх месяцев подряд научили её подписывать своё имя на государственных бумагах. Большего она не могла бы сделать ни за что в мире. Да ей и не надо было интересоваться государством, на трон которого она вступила, — всем руководили Меншиков и созданный им Верховный тайный совет. От имени императрицы все дела и вершил этот главный орган.

А сама Екатерина погрузилась в самый низкий и грубый разврат. Она и прежде пила много — Пётр пристрастил её к вину, но она ещё сдерживалась при нём. Теперь все завязки ослабли, она не боялась никого и ничего, её служба при Петре кончилась, и пьянство стало её неизменной привычкой и потребностью. Даже по утрам, разговаривая с Меншиковым, приходившим докладывать о делах, она морщилась при одном упоминании о чём-нибудь серьёзном и кокетливо спрашивала его: «Чего бы нам выпить?»

Этим и кончались все её государственные дела. Но после нескольких стаканов водки она находила в себе силы выходить в приёмную залу, где толпилось множество солдат, матросов и работных людей. Всем им она раздавала щедрую милостыню и водку с куском мяса и никогда не отказывалась быть крестной матерью простолюдина.

Ночи она проводила в уединении с одним из своих любовников, которые день ото дня становились всё моложе. До самых похорон Петра она редко показывалась в траурной зале, а если, пошатываясь, нечаянно входила туда, то придворные шептали, что от скорби императрица даже шатается, не в силах сдержать слёзы.

Мария хотела стоять на коленях у гроба всё время, когда Пётр лежал на катафалке посреди обитой чёрным траурной залы, но ей не разрешили этого именем императрицы. И потому она вместе с нескончаемым потоком простолюдинов, допущенных ко гробу, проходила мимо него по нескольку раз в день, пока не закончилась эта траурная церемония.

Она хорошо разглядела черты умершего Петра — на лице его было спокойствие и умиротворение...

Жизнь потеряла все свои краски и привычные очертания. В окна заглядывали голые сучья таращащихся в небо грязно-серых ободранных деревьев, ярко-красные бархатные канапе и мягкие оттоманки в турецком стиле приобрели какую-то странную уныло-бордовую окраску, точно покрылись вековечным слоем пыли, статуэтки римских философов и учёных как будто принахмурились и осуждающе поджимали мраморные губы, а ярко-жёлтые ковры словно бы давным-давно не чувствовали на себе строгих и неумолимых рук уборщиков и свалялись в невообразимые клочья спутанной шерсти. И сколько бы ни кричала Мария на своих нерадивых слуг, сколько бы ни распекала их за беспорядок и грязь, краски мира всё больше и больше тускнели, постепенно превращаясь в один только серо-бурый цвет.

И лишь в Петропавловском соборе, где стоял мраморный саркофаг с останками Великого Петра, эти краски как будто просыпались, и тогда видна была позолота на строгих и тёмных ликах святых и светлые огоньки свечей, и даже розы, срезанные в оранжерее и положенные на тускло-серебряную выпуклую крышку саркофага, рдели в полумраке собора, словно свежие капли крови...

Она приходила сюда через день. Теперь ей это было можно — отныне никто не мог Запретить ей чтить память венценосца. Это на похоронах ей было запрещено присутствовать: ухмыляясь во весь свой небольшой чувственный рот, Екатерина, теперь уже императрица всероссийская, грубо отказала ей в просьбе проститься с её великим возлюбленным. Всем бывшим полюбовницам царя не отказала — те даже плакали у гроба великого самодержца, прощаясь с ним, а ей, ныне уже совсем неопасной сопернице, не разрешила. Знала, что, коли б не поторопилась она с питьём для царя, быть бы её судьбе в полной катастрофе: упёк бы, конечно, властелин её в монастырь и взял бы на трон эту изнеженную и умнейшую княжну, родовитую и точно такую, какая нужна ему была вместе с ним на престоле.

И во дворец Марии не было хода — запрещено было пускать её везде, где только могла находиться осиротевшая императорская семья.

Впрочем, к этому запрещению Мария отнеслась довольно равнодушно — и раньше не прельщали её куртаги да ассамблеи, единственное, что её привлекало в придворных празднествах, — это возможность увидеть Петра, уловить его приветливый взгляд, обменяться с ним парой-тройкой незначительных, пустых фраз, наполненных особым для неё смыслом. А уж теперь, когда его не было, когда толпились вокруг трона интриганы и любители поживиться, она и вовсе не стремилась к придворной жизни. Жила словно бы в заточении, скорбела по любимому и всё больше и больше отдавалась тоске, так что даже не замечала домашних подробностей, равнодушно отвечала на утренние приветствия братьев и зачастую не расчёсывала свои утратившие золотой блеск волосы и не снимала утренней блузы.

Всё глубже и глубже погружалась княжна в скорбь и великую грусть, и скоро равнодушие и тоска уложили её в постель. Она не вставала по целым дням, вспоминала и воображала Петра живым и могучим.

Больше всего любила Мария представлять себе, как проходит она по кудрявым тропинкам Черной Грязи, любуется вместе с Петром синими зеркалами прелестных прудов этой подаренной им усадьбы, взбегает вместе с ним на высокий берег или спускается в распадки и овраги.

И здесь, в этих её видениях, он был рядом, Мария слышала его дыхание, видела его руки, прижималась к его плечу — только и могла она головой достать до его плеча...

Это было странно: никогда Пётр не бывал в этой её усадьбе, никогда не ступала его нога по зелёным разнотравным лужайкам, никогда он не посещал загородную резиденцию Кантемиров. Но два любимых лица в сознании Марии соединились в одно — она любила усадьбу такой же любовью, какой любила и свой старый дом в Константинополе, и дворец в Яссах. И всё время чудилось ей, что ходит она по старым, истоптанным тропинкам усадьбы вместе с Петром, заходит в те регулярные сады и оранжереи, что развёл ещё её отец, Дмитрий Кантемир, угощает Петра нежнейшим виноградом либо сочной грушей или срывает прямо с куста большие ягоды малины, а то и кисть спелой смородины. По странной прихоти судьбы, по повелению великого царя досталось Кантемирам это родовое имение самых знатных и самых родовитых бояр, всегда стоявших вокруг царского трона.

Основатель династии Романовых, молодой государь и великий князь Михаил Фёдорович, после всех волнений Смутного времени взявший кормило правления в свои руки и отдавший его отцу своему, умнейшему и деятельнейшему патриарху Филарету, задумал в 1626 году жениться и приглядел для себя красавицу Евдокию Лукьяновну из не слишком знатного и богатого рода Стрешневых. Но Стрешневы, пользуясь родством с царём, скоро сделались столь богаты, что сильнее их, пожалуй, никого и не стало в окружении государя.

Пустошь «Черногрязская» до 1633 года числилась в казне — хозяина у неё не было. Вместе с другими землями села Коломенского — вотчины московских великих князей — за 73 рубля купил эту пустошь, действительно пустовавшую во всё время владычества татаро-монголов, отец царицы, Лукьян Степанович Стрешнев. Оказался он хозяином рачительным и удачливым, и уже при его сыне, Семёне Лукьяновиче, в Черной Грязи появились затейливые терема боярского двора и даже фруктовые сады. Но название «Чёрная Грязь» так и сохранилось в этой вотчине: по берегам речки Язвенки, протекавшей здесь, залегали толстые и тягучие слои лечебной чёрной грязи, целительными свойствами которой пользовались не только крестьяне окрестных деревень Шипилово, Орехово, Зябликово, Братеево и Борисово, но даже и животные, которыми изобиловали окрестные леса.

К речке приходили лечить пораненные ноги и лапы и медведи, и красавцы лоси, и кабаны-секачи. Со временем плотный слой этой целебной грязи уменьшился, а возведение на берегах речки затейливых боярских теремов и вовсе низвело лечебные свойства болотной грязи до самого малого.

Зато теперь уже Чёрная Грязь стала именоваться сельцом, потому как рядом с боярскими теремами строились и конюшни, и сараи, и риги, и другие хозяйственные постройки, а для догляда за ними требовались умелые крестьянские руки, так что скоро разрослись и крестьянские поселения, разбросанные вокруг боярских теремов.

Семён Стрешнев, слывший, как и отец, рачительным господином, а также образованным человеком, состоял в самом ближнем окружении царя Алексея Михайловича Романова, отца Петра Первого, был книгочеем, любил беседовать о церковной премудрости и находился в большой чести у Алексея Михайловича не только как его дядя, но и как мудрый советник и удачливый полководец, взявший многие литовские города.

Вот уж при Семёне Лукьяновиче разрослась Чёрная Грязь — боярин устроил здесь богатую усадьбу с расписными теремами, а позади резных, затейливо изукрашенных теремов соорудил мыльню, погреба, сушила, рубленые поварни. Сады при нём разрослись и родили несметное количество фруктов и ягод, огороды давали всё, что нужно для пропитания, а пруд, устроенный на реке Городенке, не только кишел всякой рыбной живностью, но и крутил водяную мельницу, каскадом низвергаясь в другую протекающую вблизи речку.

Словом, к концу XVII века усадьба была богата, доходна и, самое главное, красива своей расположенностью на берегах зеркального пруда, перелогами и перелесками, оврагами и высоким речным берегом.

Но Семён Лукьянович умер, вдова его, Мария Алексеевна, владела ещё некоторое время и сельцом, и боярским двором, и деревнями, и пашнями, и сенными покосами, и государевыми рощами — новой и красной, и выгонами для скота. Но Мария Алексеевна умерла, прямых наследников у неё не было, и усадьбу приписали к дворцовому ведомству.

Десять лет ветшала и старела усадьба, разваливались диковинные расписные терема, фруктовые сады зарастали сорной травой, лишь пастбища ширились и ширились по берегам речек, окружавших усадьбу, — нерадивых людей хватало и в дворцовом ведомстве...

Но через десять лет снова нашёлся на имение рачительный и надёжный хозяин — дворцовое ведомство передало Чёрную Грязь в вотчину по родству Ивану Фёдоровичу Стрешневу. А уже через год Иван Стрешнев подарил усадьбу своему внуку Алексею Голицыну, сыну знаменитого в те времена Василия Васильевича Голицына.

Регентшей при малолетних государях Иоанне и Петре была их сестра царевна Софья, но фактически всей страной управлял Василий Голицын. Много сделал для России Голицын, возглавляя Посольский приказ, мягко и ненавязчиво внедряя европейские порядки в стране, которые начал проводить в жизнь ещё царь Алексей Михайлович. Сочетание традиционных православных духовных устремлений и европейских новшеств позволяло России идти по пути реформ без резких скачков, как это стало при Петре.

Василий и Алексей Голицыны много сделали и для Черной Грязи. Рядом с лесом была выстроена ими деревянная церковь во имя Богородицы Живоносный источник, и скоро старое название — Чёрная Грязь — было забыто. Теперь село именовалось уже Богородским...

А уж по части украшения и расширения усадьбы Алексей Голицын не имел себе равных. Заново были отстроены дом и вся усадьба, на вотчинном дворе снесли старые расписные терема и построили нарядные боярские хоромы с гульбищами и рундуками[32] по примеру царского села Коломенское. Заново были отделаны воловий, конюшенный и солодовенный дворы, устроены новые мельницы и плотины, расширился фруктовый сад. Плотины позволили высоко поднять уровень воды в пруду — имение стало образцовым и по своей красоте, и доходности...

Но царевна Софья была заключена в монастырь, власть перешла в руки Петра Великого. Голицыны попали в немилость, были сосланы на север, и десяток лет имение находилось опять в дворцовой казне. И снова стали разрушаться боярские хоромы, затянуло ряской большой красивый пруд села, заросли сорняками фруктовые сады и огороды, развалились конюшни и скотные дворы.

В таком виде и подарил Пётр эту прелестную огромную усадьбу Дмитрию Кантемиру, и с той поры чувствовала Мария всю красоту и живописность села Богородского и всего имения Чёрная Грязь...

Не только сам князь, но и Мария обустраивали и обновляли своё имение. Прежде всего деревянная церковь была подкреплена новым каменным нижним ярусом, и теперь купол её весело сверкал в лучах солнца. Обветшавшие хоромы Голицыных тоже были подновлены, заведены регулярные фруктовые сады, расширены огороды. Пока был жив отец, Мария многое сделала для благоустройства села и самой усадьбы. Она любила её за то, что похожа была эта усадьба на её родную Молдавию — такие же округлые мягкие холмы, красивейшая водная гладь огромного пруда, посередине которого, словно брошенный гигантской рукой шар, возвышался заросший деревьями и травой круглый остров. Здесь Мария с братьями любили разводить костры тихими июньскими ночами, приплывая к острову на лодках, и мечтать, глядя в тёмное, усеянное бесчисленными звёздами небо.

И вот теперь Мария снова в ночных видениях гуляла по своему имению вместе с Петром, так никогда и не побывавшим в Черной Грязи...

Видения не оставляли её и днём, и скоро она уже была не в состоянии отличить реальную действительность от них, всё больше и больше погружаясь в сумеречное состояние.

Братья не очень-то вникали в настроение старшей сестры, зато её верные слуги нашли хороших лекарей, способных вывести Марию из её нынешнего состояния.

Но потребовалось много месяцев лечения, разные способы его, пока Мария наконец не увидела, что сон, который без конца устремлялся в её глаза, лишь сон, а не явь, не действительность...

Поликала давно не было в этой семье. Едва только умер старый князь, Поликала отпросился у Марии в заграничное путешествие, из которого уже не вернулся.

Медленно и неохотно возвращалась к действительности от своих сладких видений Мария. Старшие братья почти не заходили к ней, увлечённые службой в Преображенском полку, ночными гулянками, не сдерживаемые теперь ничем: старшая сестра всё лежала в трансе, князя не было, а верные, ещё молдавские, слуги могли лишь с сожалением молча смотреть на художества старших княжичей. Только младший, Антиох, почти беспрерывно сидел у постели Марии, держал её за руку и неотрывно глядел в её глаза, затуманенные болезнью.

Вот его-то лицо и увидела однажды Мария, словно пробудившись от сладостного, такого длительного сна.

— Антиох, — испуганно спросила она, — что ж ты не на уроке?

И Антиох заплакал, припал к руке Марии, безудержные рыдания сотрясли всё его голенастое худое тело.

   — Что ты, что ты, — провела рукой по его кудрявым густым волосам Мария, — почему ты так плачешь, что случилось?

Как мог сказать ей младший брат, что с минуты на минуту ждал он смерти любимой сестры, заменившей ему мать, что сердце его неутешно и надорвано? Он ещё не мог выразить свои чувства, не мог найти нужные слова и продолжал плакать, обливая слезами её исхудалые руки.

   — Мальчик мой, — прижала его голову к своей груди Мария, — кто обидел тебя, скажи, я пойму...

   — Ты только не умирай, — поднял голову Антиох, — ты только не умирай... — повторил он.

Он ещё не мог сказать, что боится остаться один со своими разнузданными и грубыми братьями, что ему нужна поддержка и опора, что для него в старшей сестре соединились и мать, и сестра.

   — Что ты, — улыбнулась Мария пересохшими губами, — как это я умру? А на кого я тебя оставлю?

Вот так трудно выкарабкалась Мария из своей многомесячной депрессии, вот так поняла, что она нужна Антиоху, что без неё он пропадёт. Хоть и был он уже ротмистром в полку, но военная служба казалась ему тяжкой и отвратительной — грубость и хамство, царившие в полку, задевали его, он примечал все людские пороки, и оттого жизнь ему казалась тяжелее, чем была на самом деле.

Помедлив, Мария приподнялась в своей постели, выпила крепчайший бульон, принесённый одним из слуг, и принялась расспрашивать Антиоха о его учёбе, занятиях языком и стихами. Плача и радуясь её вопросам, Антиох отвечал, что давно уже не учится, что его учитель Иван Ильинский не даёт ему больше уроков русского языка, что теперь он почти все дни проводит в полку, о занятиях в котором не хочется даже и рассказывать.

Мало-помалу, приводя в порядок свои мысли и слова, Мария узнала, что братья проводят дни и ночи в попойках, являются домой под утро сильно навеселе и что у них уже были большие неприятности с начальниками.

   — Я не ябедничаю, — сразу же начал оправдываться Антиох, — но мне не по душе такие их занятия. Я, как и ты, люблю книжки, в них так всё красиво и не скучно...

И эти сообщения Антиоха сразу взбодрили Марию: она зарылась в свои печали, оставила на произвол судьбы братьев, она виновата в том, что у них такие занятия, — она, одна она отвечает за них перед покойными отцом и матерью, перед Богом. Она ушла в себя, она слишком любила Петра и упустила братьев, отвергла свой долг, возложенный на неё отцом...

Мария обняла Антиоха, и они долго плакали вместе, и эти слёзы дали ей наконец облегчение, которого она искала много месяцев в своих сумеречных грёзах.

С той поры княжна пошла на поправку...

Едва кончались занятия в полку у Антиоха, он бежал к сестре. Читал ей свежие романы, получаемые из Парижа, — за время болезни Марии их скопилось множество, — они вместе обсуждали их, смеялись над чересчур уж неуёмным вымыслом, но воспринимали всерьёз и описываемую любовь, и отношения людей. Иногда посреди чтения Антиох задумчиво поднимал глаза и неопределённо говорил:

   — Почему так ничтожны и неумны бывают люди?

   — Но ведь не все, — улыбаясь, отвечала сестра.

   — Нет, конечно, но дураков больше, и они правят миром...

И тогда Мария начинала возражать брату. Она уже видела, что склад его ума вовсе не таков, как у неё: она романтична до мозга костей, а он острее замечал людские промахи, ошибки, недостатки.

Тогда же и начал он сочинять стихи — семнадцатилетний юноша изливал в них тоску по хорошему, по стоящим людям, не прощал светскому обществу ни единого порока.

Он читал Марии свои первые литературные опыты, и не было учителя тактичнее и жёстче, чем она. Мария разбирала их, высмеивала плохие рифмы, но тут же останавливалась на его очевидных удачах. Дружба их за все дни, пока ещё она не вставала с постели, окрепла.

Но пришло время, и Мария поднялась и опять, как прежде, стала гонять слуг и служанок, выговаривать за все огрехи и недочёты, бранить и наставлять братьев. Им это помогало мало — они или молча уходили в свои комнаты, или грубо отговаривались тем, что теперь они уже взрослые, могут сами за себя отвечать и нечего сестре лезть в их дела...

Постепенно входила Мария и в курс городских новостей. А у всех на устах было только одно имя — светлейшего князя, герцога Ижорского, генералиссимуса Меншикова. Постепенно узнавала Мария, что императрица тяжело больна, что Меншиков старается оттеснить от неё всех своих старых друзей и сподвижников Великого Петра.

Новостью, которая подкосила её, был арест Петра Андреевича Толстого.

Она знала его с детства, с того константинопольского своего детства, которое было таким безоблачным и счастливым, принимала его подарки, у него научилась искусству шахматной игры, от него узнала множество тайн, дворцовых интриг, с ним же ехала в Персидский поход — словом, это был человек, которого любят и уважают ещё с детства, человек, не навестить которого было никак нельзя, хоть бы это и грозило опасностью.

Пока ещё Толстой содержался в своём доме, ему позволено было даже принимать родственников. Правда, родственники почему-то не спешили выказать опальному графу почтение и любовь: никто к нему не приезжал.

Мария не медлила ни минуты. Это был её первый выезд после болезни, она не узнавала города, по которому несли её бодрые кони, весна только начиналась, и проталины на мостовой скрывали развороченные ухабы, кочки и снежные, застывшие намертво комки, тяжело ударявшие в передок кареты.

У дома Толстого стояли двое караульных солдат.

Они остановили карету с Марией и долго расспрашивали кучера, в каком родстве находится княжна Кантемир с Толстым. Она не выдержала, высунулась из открытой дверцы и громко крикнула часовым:

— Я его крестница, он крестил меня ещё в Стамбуле в семисотом году!

И караульные отступили...

Мария поднималась по широкой мраморной лестнице к тяжёлым дубовым, окованным железными полосами дверям и всё думала: почему, за что арестовали графа, в чём он повинен?

Сподвижник и верный пёс Петра, соратник во всех его делах, чем не угоден он стал его вдове, Екатерине, почему она так сурово обошлась с верным слугой своего мужа?

Конечно же, ничего не знала Мария о всех дворцовых интригах, никто не мог объяснить ей тайные хитросплетения, но она догадывалась, что главным врагом Толстого стал всесильный князь Меншиков. Но почему Толстой — ведь они были друзьями, стояли у трона великого государя? Неужели теперь, когда его нет, когда прошло всего каких-нибудь двадцать шесть месяцев со дня его смерти, бывшие друзья успели стать врагами?

Они находились рядом, когда надо было утвердить на троне Екатерину. Прекрасно понимали оба, что, не дай Бог, перейдёт престол к царевичу Петру Алексеевичу, и все те, кто подписал приговор его отцу, царевичу Алексею, понесут заслуженное наказание — смертная казнь грозила всем двадцати семи подписавшим этот приговор. Не допустить Петра до трона — такова была их задача. Они это сделали — с помощью гвардии, подкупа, подачек солдатам...

Но теперь, когда Екатерина умирала, снова и снова вставал всё тот же вопрос: кому править страной? И вот тут и разошлись пути бывших соратников.

Меншиков забрал слишком большую власть при Екатерине, фактически он правил Россией все эти двадцать шесть месяцев. Оттеснил, как мог, прежних друзей, пользуясь неограниченным влиянием на свою бывшую любовницу. Но и он задумывался: начала болеть Екатерина, а ну как умрёт — что тогда будет с ним? А он уже привык к безраздельной власти, к тому, что всё перед ним трепещет.

И сперва даже в думах не было у него провозгласить царём отрока, мальчика Петра Алексеевича. Да подвернулся австрийский посол и подал мысль простую и до крайности выгодную — женить Петра на дочери Меншикова, и чтобы так и записала Екатерина в своём завещании: наследство отдать Петру, с условием, однако, что женится на дочери Меншикова. И уже состоялось обручение...

Схватились за голову все стоящие близко у трона: теперь уж Меншиков неограниченный правитель, что хочет, то и делает, а когда будет тестем царя — тогда что? И пошла молва. Больше всех суетился зять Меншикова — Антон Мануйлович Девиер, женатый на сестре князя: то к одному сунется с разговором, то к другому. И все эти разговоры поддерживал голштинский герцог, женатый на дочери Петра и Екатерины — Анне. Он мечтал только об одном: занять место президента Военной коллегии, которое теперь занимал Меншиков. А виды у него были дальние — начать войну с Данией за кусок немецкой земли, Шлезвиг, на который издавна зарились голштинские герцоги...

Со всеми заговорщиками беседовал герцог, но привлечь его к суду было невозможно. А вот сошек поменьше можно и в казематы отправить, что и проделал Меншиков блестяще. Арестовали Девиера, арестовали Бутурлина, арестовали Толстого. И приговор вынесли за час до смерти Екатерины — сумел подсунуть умирающей императрице такой указ Меншиков вместе с указом о наследстве. И ведь не детям своим оставила наследство Екатерина, а пасынку, которого терпеть не могла, но вот сдалась на уговоры Меншикова и подписала этот указ слабеющей рукой. Заговорщики же лишь говорили, говорили и говорили, никто не предпринял никаких конкретных мер — все только и думали, как остепенить императрицу, доказать ей вредность её мысли и указа, все только и мечтали, как к ней попасть да высказаться. Но Меншиков строго стерёг государево ложе — никого и близко не подпускал к умиравшей. Тем дело и ограничилось — разговорами. А из этих разговоров сумел сделать Меншиков государственный заговор, измену императрице. Даже разговоры о наследнике и империи карались тогда смертью — думать не моги, открывать рот не смей...

И вот теперь сидел под домашним арестом граф Толстой и ждал, когда отправят его в самый северный — Соловецкий — монастырь вместе с сыном Иваном, уж никак не причастным ни к каким разговорам: Меншиков позаботился, чтобы не осталось и единомышленников у графа, вырезывал все корни.

Приговор суда, составленный наспех в день смерти Екатерины, гласил: наказать смертью. Но умирающая заменила смерть на монастырское житьё — припомнила важную услугу, оказанную ей Толстым, а всё-таки не помиловала...

Довольно долго ждала Мария, пока камердинер ходил докладывать о ней бывшему действительному тайному советнику и кавалеру графу Толстому. В гостиной всё ещё было светло от множества свечей, зажжённых во всех канделябрах. Много раз бывала Мария в этой комнате, гостиной в доме графа Толстого, и не заметила никаких перемен — всё те же бархатные занавеси на широких окнах, всё те же гобелены и роскошные картины в золочёных рамах на стенах, всё тот же овальный стол, накрытый бархатной же скатертью, всё те же пушистые ковры под ногами и кресла, обивка на которых даже не повытерлась. Но она слышала шум и движение в других комнатах — там уже выносили мебель и посуду, всё имущество графа было взято в казну, все имения были конфискованы и отдавались в дворцовое ведомство, и поспешность была такова, что не дождались даже отъезда графа в ссылку, чтобы без него начать конфискацию...

Граф вышел, и Мария поразилась. Ничего не делалось этому восьмидесятидвухлетнему старцу. Всё так же важно нёс он свой большой живот, всё так же лёгок и скор был его шаг. Только голова была гола, как шар, блестела в отблесках свечей. И парика всегдашнего не было на этой голове — то ли считал граф, что сей предмет уже не нужен при его положении, то ли не находил нужным скрывать свой обнажённый череп. Но из-под рукавов простого суконного кафтана всё равно выглядывали белоснежные кружева манжет, а голую морщинистую шею прикрывал высокий воротник с белоснежными же кружевами. Камзол под кафтаном тоже теперь был простой, суконный, и никаких знаков отличия не было на нём. Но на тонких старческих ногах сияли лаком туфли на толстых высоких каблуках, а лодыжки обтягивали толстые белые чулки. Пряжки на туфлях тоже были простенькие, а короткие штаны не в цвет кафтана и камзола заканчивались лентами с бантами — подвязками.

Мария поднялась и пошла навстречу своему крестному.

   — Могу ли я чем-нибудь помочь? — сразу же спросила она у Толстого.

   — Деточка, да чем же ты можешь помочь мне? — усмехнулся граф. — Я теперь буду старец-монах, содержать меня станут в монастырской тюрьме, кормить впроголодь, но не в том моя беда. Сына за что?

Он сел на высокий бархатный стул и прислушался к движению за стенами гостиной. По-прежнему выносили мебель, слышались грубые голоса грузчиков.

   — Вот и кончилась моя жизнь, — внезапно тихо сказал Толстой, — а уж как извивался, как стремился...

   — Пётр Андреич, вы позволите, писать вам буду, может, когда и посылочку отправлю, — заикнулась было Мария.

Он странно глянул на неё, внезапно встал и грохнулся перед ней на колени.

   — Прости ты меня, старого дурака, — опустил он голову в самые ноги княжны.

   — Что вы, что вы, Пётр Андреич! — испугалась Мария, попыталась было поднять его, но не по силам ей это было.

   — Не встану, пока не простишь, — лежал головой на ковре Толстой.

   — Да за что же вы просите прощения? — изумлённо спросила Мария. — Да и Бог простит, но ведь свидимся ещё?

   — Теперь уж нет, — тяжело поднялся с колен Толстой. — Теперь уж всё, только на том свете...

Он так же тяжело присел к столу и рукой показал ей на стул напротив.

   — Вроде бы и не время, а вот надо мне перед тобой очиститься.

Мария с удивлением наблюдала за ним.

   — Мне не за что прощать вас, — тихо произнесла она, — вы всегда были так добры ко мне.

Толстой пожевал впалыми старческими губами и молча смотрел прямо в лицо Марии всё ещё ясными голубыми глазами.

   — Грех на мне великий, — тихонько промолвил он, — дважды поднял я руку на царскую породу...

Мария слушала в изумлении.

   — Царевича Алексея заманил домой, отправил на верную смерть, но то был приказ государя, и ослушаться я не мог...

Он опять пожевал губами.

   — Грех то великий, за то и кару получил. Всё на свете возвращается, и всё на свете требует отмщения...

Мария поёрзала на стуле, не зная, что сказать, что сделать, как смотреть в глаза этому старцу.

   — А второй мой великий грех, — ещё тише проговорил Толстой, — твой сын...

Мария вся напряглась.

Но Толстой надолго замолчал, словно и не было здесь Марии, словно бы ушёл он в воспоминания, словно и не слышал движения за стеной, а Марии не видел...

   — В чём же ваша-то вина? — пожала плечами Мария. — Сын мой родился мёртвым... Кто ж в этом виноват? Значит, не дал ему Господь жизни...

Толстой будто очнулся.

   — А люди не дали, а но Господь, — внезапно окрепшим голосом сказал он. — Задавил Поликала твоего сыночка, а родился он живым...

Мария окаменела, но слова были слишком жестоки, чтобы можно было в них поверить.

   — Не берите грех на душу, — тихо промолвила она. — Поликала с нами жил ещё со Стамбула, был предан нашей семье, он не мог этого сделать, он был верным слугой и прекрасным доктором...

   — Купил я его, — вздохнул Толстой, — купил. Каждого человека можно купить, а уж такого, как Поликала, и подавно...

Мария только начала осознавать смысл его слов.

   — Но зачем, ему-то какая выгода? — вдруг выдохнула она.

Толстой потерянно посмотрел на неё.

   — И всё ещё ты такая — доверчивая да лёгкая, — вздохнул он, — а люди лживы, отвратительны и делают лишь то, что им нужно и выгодно. И Поликале неважно было, будет живым твой ребёнок или нет, ему важно было получить деньги да и уехать в Европу...

   — Я подозревала, что императрица может мне навредить, а оказывается, это вы. Но почему, чем помешал вам-то мой сын?

   — Всем помешал... Императрица призвала меня и прямо сказала: хочешь жить или гнить в Сибири? Чтоб не было у Марии сына...

Со всё возрастающим ужасом смотрела Мария на Толстого, который так спокойно рассказывал о злодеянии.

   — Теперь уж свидетелей нет, никто доказать ничего не может, даже императрица кончилась. Но пощадила меня, значит, было за что, отправила не на эшафот или в Сибирь, а в монастырь, хоть и знала, что там долго я не протяну...

   — И вы ещё говорите о своей жизни, вы, дряхлый старик, убийца моего сына? Да разве такое прощается, разве не останется у меня к вам ненависти, разве ж я не прокляну вас? — громко заговорила Мария, не боясь быть услышанной за стеной.

   — Мы только были орудием в руках судьбы, — смиренно протянул Толстой, — а судьба вашего рода была предначертана Балтаджи-пашой в его предсмертном проклятии...

   — Как вы смеете так говорить, при чём тут Балтаджи-паша, при чём тут его проклятие, если вы...

Она остановилась, задохнувшись, она не могла больше продолжать, весь чудовищный смысл его слов лишь теперь доходил до неё.

   — Вот видишь, — опять так же смиренно прошептал Толстой, — и ты готова проклясть меня, и слова твои имеют свою цену и свой вес. Прокляни, и я буду знать, что меня есть за что проклинать, и я умру спокойным. Я хорошо пожил, я старый человек...

   — Я не буду вас проклинать, но хочу, чтобы вы мучились каждый раз, когда вспоминали о том, что убили ни в чём не повинное дитя.

   — Твоё дитя было повинно в смуте, которая последовала бы за его признанием. Твой сын стал бы помехой императрице, она пошла бы в монастырь, а твой род возвысился бы, и к трону пришли бы бояре старые.

   — Великий Пётр не допустил бы смуты, — твердо сказала Мария.

   — Кто знает, что могло бы из всего этого выйти!.. Судьба в моём лице не допустила этого...

   — Не сваливайте на судьбу, — горько рассмеялась Мария, — только теперь узнала я, на что способны люди. Вы много лет были нашим другом, другом моего отца, вы были моим крестным. Я не хочу, чтобы вы теперь были моим крестным, вот ваш крестик, который вы подарили мне в мои три года...

Она сорвала с шеи нательный золотой крестик и бросила его в лицо Толстому.

   — Ропщи и страдай, — сказал Толстой, — а я исповедался, открыл мою вину, и на душе у меня стало легче. Ругай меня, бей, отныне мне уже всё равно, рано или поздно ты простишь мне мою вину.

Слёзы градом хлынули из глаз Марии.

   — Я не могу теперь проклинать вас, вы и так уж обижены судьбой, — сквозь поток слёз проговорила она. — Зачем вы поведали мне, что Поликала задавил моего сына, зачем вы открыли мне эту тайну? И никого нет, чтобы защитить меня, и вы едете в монастырь, далеко на север... И что делать мне теперь с моей страшной тайной, о которой я даже не могу никому рассказать?

   — Береги семью, — едва слышным голосом проговорил Толстой, — предсказание Балтаджи-паши исполнится...

   — У меня четверо братьев, — гордо выпрямилась Мария, — они женятся, у них будут дети. Да я и сама ещё смогу выйти замуж, я всё ещё не стара и хороша собой, у меня тоже родятся дети...

   — И всё-таки род Кантемиров пресечётся на этой земле, и останутся только воспоминания об его деяниях. От судьбы не уйдёшь...

   — Прощайте, — вскочила Мария, — пусть и ваша судьба исполнится...

   — Прости, деточка, — снова упал на колени Толстой.

   — Бог простит, — миролюбиво ответила Мария.

   — Он простит все наши грехи, а ты отпусти мне мой великий грех — поднял руку на царского помазанника...

   — Ладно, прощаю, — сдержалась Мария, имея в виду, что теперь уже всё равно ничего не исправишь, а с минуты на минуту этого старого человека отправят в ссылку.

Вот уже и рабочие вошли в гостиную, вот уже и конвоиры подали графу тулупчик, в котором ему следовало выехать, вот уже и четыре камердинера окружили его — они ехали с ним.

Рогожный возок ожидал во дворе.

Мария вышла на крыльцо. Завыли в голос бабы, заголосили крепостные. Мария с усмешкой подумала: «Рабы, а воют, как будто господин их самый лучший на свете...»

Она села в карету и поехала домой...

Мария больше не видела графа, но часто думала о том, что прощение ему дала в горячем порыве и ненависти. Сердце её содрогалось от обиды на него, Поликалу, императрицу, на судьбу. И лишь много позднее она успокоилась и поняла, что немыслимо проливать столько слёз по раз отболевшему — это там, в Астрахани, горько рыдала она над своим мёртвым ребёнком. И не потому, что он был дорог ей сам по себе, а потому, что она думала, это привяжет к ней её любимого, она может стать императрицей, а может быть, её сын просто будет наследником Великого Петра. Не случилось, не удалось, не судьба.

А может, и правда, что проклятие визиря стало для её рода камнем преткновения и род Кантемиров исчезнет с лица земли? Но ведь выжила же Смарагда-Екатерина. И Мария тут же обрывала себя: ведь и их было пятеро, а дочка мачехи была лишь шестой в числе детей её отца...

Эти думы так мучили её, что все городские новости она воспринимала словно бы сквозь вату — и слышно, а неясно, о чём...

Но за судьбой Толстого, своего крестного, от которого она отказалась, Мария внимательно следила.

Вместе с сыном Иваном препроводили его в самый северный монастырь — Соловецкий. При чём тут был Иван, вовсе становилось непонятно, потому как против него не было никаких улик и он даже не упоминался в указе и решении суда. Его просто забрали по приказу самого светлейшего князя Меншикова.

Князь позаботился о том, чтобы имя герцога Голштинского, мужа царевны Анны, даже не было упомянуто — положение герцога избавило его от роли подследственного. Однако именно это обстоятельство вынудило герцога поспешно покинуть Россию, — уж Меншиков позаботился о том, чтобы и такого соперника на власть у него не осталось. Анна уехала вместе с ним, но через два месяца после того, как родила будущего императора России, Петра, умерла...

Учреждённый суд отправил архангелогородскому губернатору Измайлову указ о немедленной доставке высланных в Архангельск Толстого с сыном на судах в Соловецкий монастырь «и велеть им в том монастыре отвесть келью, и содержать его, Толстого с сыном, под крепким караулом, писем писать не давать, и никого к ним не допущать, и тайно говорить не велеть, токмо до церкви пущать за караулом же, и довольствовать брацкою пищею».

6 мая 1727 года Екатерина скончалась, а манифест от имени Петра II вышел только 27 мая. В нём раскрывалось дело Девиера и Толстого и рассказывалось, что нынешние осуждённые «тайным образом совещались против того указу и высокого соизволения Её Императорского Величества во определении нас к наследству». Они же противились и волеизъявлению покойной императрицы «о сватовстве нашем на принцессе Меншиковой, которую мы во имя Божие Ея же Величества и по нашему свободному намерению к тому благоугодно избрали...»

Ничего не изменилось для Марии, когда на престол взошёл юный мальчик Пётр Второй. Правда, теперь могла она не бояться, что обнесут её братьев чинами да начальство будет глядеть недовольно, как при Екатерине. Но и сейчас, как и во времена Екатерины, не звали её ко двору, не приглашали на балы и куртаги, а она и рада была: скука светских развлечений давным-давно стала определяющей чертой царских праздников. Разве что поглядеть, как красуется князь Меншиков, забравший под своё крыло юного царя, как опекает его, даже переселил в свой дворец, дабы смотрение за ним иметь...

Но это ему не помогло. Четырнадцатилетний подросток, настроенный Долгорукими и Голицыными во время всего лишь двухнедельной болезни князя, свалил всесильного владыку и отправил его в ссылку, так же, как Меншиков когда-то отправил в ссылку Толстого...

Только слухами да оказиями узнавала Мария о Толстом. Он сам никогда не жаловался, лишь сын его Иван бунтовал против плохой пищи да мокроты в келье. А у старика Толстого сгнил весь тулупчик от сырости, сгнило одеяло, но никому не писал он, стойко нёс свой крест.

Через два года невыносимой жизни в тюремных кельях Соловецкого монастыря умер сын Толстого Иван. И это подкосило старика. Через несколько дней после смерти Ивана умер и Пётр Андреевич...

Едва узнала Мария о его смерти, как пошла в церковь и поставила заупокойную свечу за душу Толстого. Обида её ещё была жива, но осадок от неё уже растворялся в житейских хлопотах. А по истечении нескольких месяцев она заказала и панихиду по своему крестному отцу, которого так сгоряча выкинула из своей жизни. Но вспышку эту она скоро стала считать лишь стремлением выпустить пар, действительно простила Толстому все его злодейства и поминала его два раза в год — на рождение и на смерть.

Всё хотела она отъехать в Москву, закрыться в глуши Черной Грязи, жить в красоте природы и деревенского воздуха, но каждый раз что-то мешало осуществлению её намерений. То братья вытворяли несообразное, и ей приходилось хлопотать, чтобы их не привлекли к суду, то последние события при дворе не позволяли ей уехать...

А скоро настали новые времена — к власти пришла Анна Иоанновна.

Почти безвыездно прожила Мария полных два года в своём московском, ещё отцовском доме, подаренном Петром Первым семье Кантемиров. Дом обветшал, скривился, стены то выпирали вбок, словно флюс на больной щеке, то, наоборот, вылезали пузырями в комнаты. И надо было подправлять, подновлять, заменять сгнившие брёвна, латать свежими, белыми досками потемневший навес над крыльцом, обрезать разросшиеся кусты и уничтожать сорную, росшую в половину человеческого роста трав^ на подъездных аллеях. Мария приказывала, распоряжалась, завела несметное количество кошек и собак, сама кормила их с руки, но душа её была совсем в другом месте, и она равнодушным взглядом окидывала убогость своего жилья, словно бы махнула рукой на уют и домовитость, всегда ей присущие...

Но теперь вновь ехала она в холодный и неприветливый стольный град на Неве и снова и снова окидывала внутренним взором эти несколько лет, проведённые почти что в ссылке, настолько необщительна и замкнута была её московская жизнь.

И корила сама себя: и зачем столько сил и рвения приложила она, чтобы женить Константина, и притом так женить, чтобы невеста была знатна и богата, в чести при дворе, а родня родовита и многочисленна. Хлопоты её увенчались скорым и решительным успехом: Константин женился на дочери князя Голицына, Анастасии Дмитриевне, хоть та и была скорее «похожа на чёрта, чем на ангела», как потом писала брату Антиоху сама Мария, да ещё оказалась на семь лет старше красавца Константина, а уж характером выдалась неуживчивым, капризным и никогда не стеснялась в выборе выражений как по отношению к самому Константину, совершенно попавшему под каблук этой дамы, так и по отношению ко всей его родне, а тем более к Марии, всё ещё красавице, статной и деликатной умнице.

Добро бы только это.

Мария сама подготовила этот союз, сама накликала на себя и всю оставшуюся семью многие беды. Тесть Константина, князь Голицын, в правление Петра Второго бывший едва ли не вторым лицом в государстве, затеял тяжбу. Пользуясь своим влиянием при дворе, он отобрал все права на владение Черной Грязью у других членов семьи Кантемиров и передал их одному лишь Константину. Доводов в пользу такого решения было немало: то, что князья Голицыны когда-то владели этой своей родовой вотчиной, и то, что из мужской ветви теперь только Константин имел права на Чёрную Грязь. Во всяком случае, и Мария, и три её остальных брата остались без этой усадьбы, дававшей им немалые деньги, и настолько оказались в бедственном положении, что Марии приходилось занимать деньги, влезать в долги, чтобы поддержать братьев и саму себя прокормить...

И мачеха вступила в тяжбу с Константином, требуя выделения ей части наследства из всего доставшегося одному лишь Константину.

Мария мрачно усмехалась: не делай добра — не получишь и зла. Сколько она хлопотала, чтобы эта свадьба состоялась, сколько потратила сил и времени, разъезжая по петербургским салонам и разговаривая то с одним, то с другим родственником Голицыных! Устроила — и получила бедность, нищету взамен благодарности.

Что ж, значит, Бог хотел, чтобы и она теперь, в молодые ещё годы, узнала всю стеснённость житейских обстоятельств...

Но сейчас ехала она не куда-нибудь, а до дома Константина в Петербурге, до дома отца, который тоже захватил её средний брат и имел на руках все документы о принадлежности этого дворца ему и его жене...

Однако, если бы не обстоятельства, коренным образом изменившие положение Голицыных, вряд ли поехала бы Мария в дом брата, крепко обидевшись на него за недостойное обирание всей семьи, её самой.

Голицыны участвовали в написании кондиций для Анны Иоанновны, собирались ограничить власть самодержицы, создали Верховный тайный совет, где и решались бы все вопросы жизни страны. Но не согласились с этим молодые гвардейцы, и Антиох участвовал в уничтожении этих кондиций. Голицыны были преданы опале. Сам князь был посажен в Шлиссельбургскую крепость якобы за то, что незаконно воспользовался своим влиянием и присвоил Чёрную Грязь, а на самом деле это было замаскированной местью всем Голицыным за их стремление ограничить власть царицы и самим стать во главе управления страной.

Чёрная Грязь так и осталась за Константином, но зато императрица выделила взамен неё вотчины всем братьям и Марии, так что теперь Константин лишь номинально был владельцем отцовского наследия. Униженный и обездоленный, он искал поддержки у младшего брата, Антиоха, и сестры. Антиох быстро вошёл в силу и имел влияние при дворе. Анна Иоанновна направила его резидентом — послом в Англию, а Марию пригласила к себе в придворные, даровав ей титул фрейлины и статс-дамы...

И вот теперь ехала Мария в Петербург, в дом отцовский, где хозяевами были Константин и его жена, ехала с замиранием сердца. Как-то сложатся взаимоотношения с неуживчивой супругой брата, как-то встретятся они после такой распри, какими словами заткут старую паутину тяжбы и недовольства?..

Обошлось. Невестка ласково и заискивающе встретила Марию: ныне княжна опять была в чести и славе, запросто обедала у старшей сестры императрицы, Катерины, мекленбургской герцогини, пользовалась её выездом — каретой с царским гербом, могучими конями шестериком, камердинерами и вершниками. Было от чего прийти в умиление невестке, падкой на знаки внимания императорской особы, и отношения складывались на редкость доброжелательные. Однако твердо знала Мария, что малейшее изменение обстоятельств снова поставило бы между ними стену и обидные, злые слова посыпались бы из невестки, как горох из продранного решета...

Она обрадовалась было, когда у Константина родился сын, вздохнула облегчённо: не действует, значит, проклятие визиря, сошло на нет. Но радость её длилась недолго — мальчик рос слабоумным, несмышлёным, а в семь лет вообразил себя господарем молдавским и кончил свои дни за решёткой в сумасшедшем доме...

Но особую боль и хлопоты доставляли Марии два её средних брата — старший из них, Матвей, увлекал в свои безрассудные затеи и Сергея. Они бражничали, ввязывались в самые неприглядные потасовки, и бог знает, чем бы закончились все эти нелепые поступки, если бы не самая постыдная и глупая, некрасивая история, из-за которой Мария не знала покоя несколько месяцев.

Матвей водил компанию с распутной и низкородной простолюдинкой, которую Мария называла не иначе как Харайкой. В друзьях у него состоял и капитан Дубасов, который оспаривал у Матвея права на Харайку. Захватив с собой младшего брата, Сергея, или, как по-молдавски называли его в семье, Шербана, пришёл он на квартиру к Харайке, началась попойка, а вслед за нею и ссора. Харайка натравила братьев и Дубасова друг на друга, поочерёдно раздавая им знаки своего внимания, и мужчины устроили потасовку, призвав на помощь и своих слуг, сопровождавших их в эту шумную компанию.

Слуги были рады случаю подраться — они до полусмерти избили Дубасова, какого-то поручика, жившего на квартире у Харайки, и даже его жену. Размахивали кулаками и оба брата, находившиеся в сильном подпитии.

Наказание не могло задержаться — братьям грозила тюрьма, исключение из гвардейского полка, Сибирь, а то и смертная казнь за утрату чести и достоинства гвардейского офицера...

Ужасные морозы не пускали Марию со двора, но она трижды ездила к княгине Марии Ивановне Куракиной, родственнице императрицы по мужу, Ивану Степановичу Салтыкову, со слёзным прошением простить братьям их грех. Не удовольствовавшись этим, поехала она и к Семёну Андреевичу Салтыкову, тоже дальнему родственнику императрицы, получившему при восхождении на престол Анны Иоанновны титул генерал-аншефа, звание гофмейстера, орден Андрея Первозванного, а главное — чин московского генерал-губернатора и возведённому в графское достоинство.

Избитому поручику и его жене Мария вручила довольно большую сумму в двести рублей золотом, уговорила братьев помириться с Дубасовым, а своих слуг приказала отодрать плетьми за то, что ввязались в эту потасовку.

Хлопоты эти увенчались успехом — никакого дела возбуждено не было, братья отделались лишь несколькими минутами смущения перед сестрой да размолвкой с невестой, которую сватала Матвею Мария, — с княжной Куракиной. Предполагавшаяся свадьба не состоялась, несмотря на все хлопоты Марии...

Ещё в завещании своём отец, князь Кантемир, выделил Матвея из числа лиц, которым передавал своё состояние: Матвей был расточителен и беспутен с самого раннего возраста, доставлял всей семье много самых горьких минут. И потому Мария была счастлива, что ей удалось пристроить Матвея в семью графа Лобанова-Ростовского. Аграфена, невеста Матвея, производила на Марию самое благоприятное впечатление: и красива, и умна, и не старше восемнадцати лет. Когда свадьба наконец состоялась, Мария словно бы вознеслась на небо — она так и видела Матвея окружённым многочисленными детьми, потомством князей Кантемиров.

Однако Матвей умер бездетным...

Сергей же отправился добывать себе воинскую славу — он отпросился в ряды действующей армии и был сначала в Европе, потом на Дунае. И снова волновалась Мария о его судьбе — жив ли, здоров ли, высылала ему деньги, потому как за границей житьё было слишком дорогое, закладывала свои крестики, чтобы добыть ему денег, ждала оброка с вотчин, где постоянные недороды разоряли крестьян, а значит, и их хозяев, выкручивалась, как могла, чтобы помочь брату.

Сергей так и не женился — он привёз себе турчанку-наложницу и прожил с нею почти всю жизнь, так и не согласившись на уговоры сестры войти в семью знатных дворянских родов России...

Безуспешными оказались хлопоты Марии женить младшего брата, с которым она была особенно дружна, на княжне Черкасской. Мария постоянно ездила в дом к Черкасским, передавала брату в Лондон каждое сколько-нибудь доброжелательное слово невесты или её матери в повседневных письмах, но далёкое расстояние, длительная разлука постепенно отвратили Антиоха от этой женитьбы. И хоть высылал он из Лондона, а потом из Парижа дорогие подарки своей невесте, писал ей чувствительные письма, но княжна Черкасская предпочла другого — близкого и ежедневно её посещавшего...

Много слёз пролила Мария из-за этой несостоявшейся свадьбы, которая одна ещё поддерживала в ней надежду на продление рода Кантемиров. Нет, ни один брат из рода Кантемиров не дал потомства, и она чувствовала над собой эту постоянно висевшую тучу проклятия Балтаджи-паши.

На себя она давно махнула рукой: даже если бы она вышла замуж, всё равно имя её было бы утрачено и фамилия Кантемиров не могла быть восполнена ею.

Но княжна всё ещё была хороша собой и в свои сорок лет пользовалась поклонением людей, желавших сделать ей предложение.

Придворная жизнь и её влияние, а также красота и благоразумие Марии привлекали к ней мужчин. Но гордость не позволяла ей остановиться на том из них, кто был бы ниже её по родовитости и знатности. Настойчиво добивался её руки один богатейший, но незнатный человек, и она даже спрашивала совета у Антиоха, выходить ли за него. И опять тот же грузинский царевич, который получил отказ ещё во времена Петра Великого, посватался к ней.

«Что Вы мне посоветуете, — писала она Антиоху, — выйти мне замуж за богатого и не столь знатного человека или за бедного, но слишком знатного? Я жду Вашего ответа, так как без Вашего позволения ни на что не решусь».

Антиох посоветовал ей прислушаться к велению её сердца, и Мария отказала обоим женихам — не было в её душе места для любви. Один только раз в жизни любила она — страстно, бурно, самозабвенно. Теперь в её сердце был один лишь пепел. А без взаимного чувства не хотелось ей соединять свою жизнь с кем бы то ни было...

Искорка уважения, если не любви, проснулась в ней, когда она увидела Фёдора Васильевича Наумова. Немного напоминал он её кумира, Великого Петра, — пусть не тот рост, пусть не те огромные навыкате глаза, но те же уверенные движения, то же достоинство и чувство рыцарского благородства вдруг возродили в ней надежду, что с этим человеком она, может быть, будет покойна и если не счастлива, то по крайней мере обретёт могучее крыло и защиту от жизненных невзгод...

И опять спрашивала она совета у Антиоха, хоть и был он младшим из братьев:

«Сегодня я получила Ваше приятное письмо и обрадовалась, узнав о Вашем здоровье. Дай Бог, чтобы и впредь Провидение даровало Вам его и желанное счастье.

Так как теперь час почты, то за неимением времени мне нельзя написать Вам обстоятельный ответ, вдобавок я порядочно угорела от печки.

Одно немаловажное обстоятельство беспокоит меня пятый день. Многие дают мне советы, но Ваш будет наилучший. Бог также поможет нам.

Не знаю, слыхали ли Вы о некоем Наумове Фёдоре Васильевиче — он желает на мне жениться. Я видела его, говорила с ним и объявила, что без Вашего совета ни на что не могу решиться. Затем на вопрос о приданом и обычной здесь «рядной» я почти с гневом отмети ла, что у меня только и есть, что он видит на мне, и если он доволен этим, то хорошо. В противном же случае мне незачем писать Вам по-пустому.

Наумов, однако, из любви, которую, по-видимому, ко мне питает, и из уважения к нашему роду предоставил на моё усмотрение, составлять или нет роспись приданого. Но, во всяком случае, я поставила ему на вид, что, какое бы состояние я ни имела, движимое либо же недвижимое, оно всегда будет оставаться моей собственностью, которую со временем переведу на Ваше имя, чему братья препятствовать не будут.

Но довольно об этом, займёмся его характеристикой.

Севаст и Камараш, которые присутствовали при нашем объяснении, говорят, что он человек добрый, во-первых, во-вторых, из знатного рода, в-третьих, генерал-лейтенант, владелец многих вотчин, богат. Хотя я сейчас бедна, не желала бы из-за его богатств и будущности менять свою фамилию. Если Богу будет угодно, то мой долг — покориться: «нужда закон изменяет».

Наумов не так стар — ему пятьдесят лет...»

Конечно же, Антиох пожелал сестре счастья в этом браке, тем более что сквозь сухую тональность её строк прочёл он, что чем-то нравится ей Наумов, что она могла бы стать счастливой в этом браке.

Но до свадьбы дело не дошло — началось гонение на верховников, замышлявших ограничить правление императрицы, и Наумова выслали далеко за Каму, потому что и он принимал участие в этих шляхетских замыслах. Мария не захотела последовать за своим женихом и осталась одна. То ли это событие, то ли соображения более практического свойства — придворная жизнь требовала больших расходов и трат — заставили Марию тактично просить императрицу отпустить её с поста статс-дамы и фрейлины и позволить ей удалиться в Москву. А смерть её весёлой покровительницы и благодетельницы Катерины, герцогини Мекленбургской, и вовсе сделала её жизнь при дворе невыносимо пустой и скучной.

Она получила это позволение, удалилась в Москву, в отцовский дом, а летом жила в стареньком господском доме в сельце Марьино, где обновила небольшую церковь и стремилась устроить при ней монастырь.

Беды и несчастья, казалось, преследовали её. Большой пожар 1737 года уничтожил отцовский дом, но Мария и об этом ужасном событии, оставившем её без крова, написала Антиоху иронично-смешливое письмо, где не было места унылым вздохам и жалобам.

В «Ноевом ковчеге», как называла она свой московский дом, было множество собак и кошек, и прежде всего о них писала она Антиоху:

«Я потеряла милую собачку Перлу и двух кошек и, поверьте, больше жалела о них, чем о доме.

Я находилась в своём доме до тех пор, пока не вспыхнул пожар у соседей Долгоруких и какого-то русского хирурга на противоположной стороне. Наша Покровка была вся объята пламенем, которое в конце концов охватило и мои строения. Занялось с чердака, выходившего в сад напротив Долгоруких, оба мои дома вспыхнули в одну минуту. Дворня, вне себя, кидалась туда и сюда, я же ничуть не потерялась и уговаривала людей не плакать, потому что дом же не их и, как деревянный, рано или поздно должен был сгореть, а весь убыток падает на меня одну.

Впрочем, они порядочно поплатились и остались только с тем бельём, какое на них было. Я очень благодарна своему архитектору, который построил мне особенного рода каменную кладовую, где хранились все ценности, Ваши и мои книги. При выходе из дома я и не подумала, что в этой кладовой дверь и окна не обмазаны глиной и что рядом с ней есть неоконченные постройки, от которых она может загореться.

Иконы Спасителя и Богоматери сохранили кладовую невредимой, несмотря на то что рядом был подвал, вмещавший более 600 вёдер вина и сгоревший дотла. Всё же, что было в сараях — кареты, коляски мои и братьев, Ваша коляска и сани — одним словом, всё находившееся в каменных постройках, было спасено. Из мелочей домашнего обихода не осталось ничего, и весь убыток равен 2000 рублям. Благодарю Всевышнего за спасённое. Не думайте, что я сильно горюю. Жаль только брата Серёжу, лишившегося хорошего, недавно построенного дома. А меня печалит только уничтожение моего садика. Теперь надо ждать лет пять, чтобы дождаться такой густолиственной аллеи, которая была в нём. Но я уже приступила к новым постройкам — успела сделать две каменные кладовые, кухню, сарай, погреб и конюшню на шесть лошадей, поменьше прежней. А за постройку дома заплатила 120 рублей — так дороги нынче рабочие и материалы. Но «нужда закон изменяет» — жить без дома невозможно, и надеюсь, что с Божьей помощью всё обустрою...»

И тут же добавляла о книгах, которые присылал ей Антиох из-за границы в большом количестве — он знал, что сестра любит читать не только французские бульварные романы, но и серьёзную литературу. Едва Антиох поселился в Лондоне, как тут же прислал Марии тринадцать итальянских книг и несколько картин. Мария читала всё в подлиннике. И чаще всего в письмах брата и сестры оживлённо ведётся обсуждение той или иной книги.

«История потери и вторичного завоевания Испании», «История Восточной Индии», сочинения Иосифа Флавия, сочинения Аппиана Александрийского, рассказавшего о внешних и внутренних войнах древних римлян, «История походов Александра Македонского» — не перечислить всех книг, присланных Антиохом любимой сестре. Но она просила его выслать ей и что-нибудь по астрономии и геометрии, доступное её пониманию, а уж биографии знаменитых художников читала и перечитывала она не единожды.

«Я веду тихую, уединённую жизнь, — рассказывала она своему брату-другу. — Читаю книжки, которыми Вы меня снабжаете, и нахожу в них развлечение от домашних забот. Говорят, что лучше оставаться без компании, чем находиться в дурной. С этим я вполне согласна, от людей не услышишь много умного. У нас разговоры — одни сплетни: как только где-нибудь покажешься, пойдут расспрашивать, затевают целый экзамен. Я не люблю подобного бесплодного любопытства».

Высылала и Мария брату книги, которые находила возможным дать ему для знакомства с ними, давала советы по его стихотворным работам, разбирала его сатиры. Хлопотали оба они и об издании и переводе на другие языки произведений своего отца...

Тоска и одиночество всё больше заставляли Марию думать о том, чтобы удалиться в монастырь, молиться Богу, посвятить остаток жизни добрым делам и монашескому уединению.

Антиох не позволил сестре исполнить это последнее устремление:

«О том Вас прилежно прошу, чтобы мне никогда не упоминать о монастыре и пострижении Вашем — я чернецов весьма гнушаюсь и никогда не стерплю, чтоб Вы вступили в такой гнусный чин, или, буде то противно моей воле учините, я ввек Вас тогда более не увижу. Я желаю, чтобы по приезде моём в отечество Вы прожили всю жизнь со мною и в моём доме были хозяйкою, чтоб сбирали и потчевали гостей — одним словом, чтобы были мне увеселением и спомощницею...»

А через несколько месяцев после такого письма получила Мария известие, что брат её умер в Париже...

Состояние Марии было так невелико, что она обратилась за помощью к правительству — одной ей не под силу было перевезти останки брата в Россию. Правительство промолчало в ответ на обращение Марии, — ещё не осознали в России, что сатирами Кантемира было положено начало русской литературе...

Не откликнулись и братья.

Мария продала последние остававшиеся у неё драгоценности, влезла в долги, но гроб с останками Литиоха перевезла в Москву и похоронила здесь, в Николо-Греческом монастыре, рядом с могилами отца и матери.

Теперь ничто не держало её в жизни...

За месяц до своей кончины она составила завещание, где первым пунктом просила своего душеприказчика, князя, генерал-прокурора Трубецкого ходатайствовать о постройке монастыря на месте её дома в Марьине, назначив в штат 12 монахинь, 6 испытуемых, одного священника, дьякона и двух причетников. На постройку определила она 1000 рублей, а на содержание — 3000 деньгами, две вотчины, дом в Москве, посуду, лучшие сервизы которой были присланы Антиохом из-за границы. Если же не разрешат такую постройку, пусть деньги пойдут на раздачу бедным и на жертвования в пользу постройки церквей, а всё остальное — братьям.

Похоронить себя Мария завещала в Марьине, в церкви, которую она украшала и ежегодно обновляла…

Словно провидела Мария свою скоропостижную смерть: через месяц после написания завещания она возвращалась из Марьина в Москву, коляска перевернулась на дороге, и Мария погибла мгновенно.

Братья не исполнили её завещания. Отговорились тем, что по нездоровью не могут ехать в Марьино, а деньги, предназначенные на монастырь и штат его, поделили между собой...

Её похоронили в Николо-Греческом монастыре в Москве, рядом с могилами матери, отца и брата — Антиоха Кантемира.

Никого из потомков князя Кантемира не осталось. Лишь Сергей дожил до глубоких седин, один владея Черной Грязью. Но он пристрастился к карточной игре, проиграл почти всё своё состояние, и только заступничество Екатерины Второй, запретившей азартную игру «Фараон», позволило ему выпутаться из долгов.

В 1775 году Екатерина была в Москве, побывала на прудах имения Кантемиров и купила у Сергея эту усадьбу за 25 тысяч рублей. Она основала здесь свою загородную резиденцию, поручив архитектору Баженову строить её и назвав Царицыном.

Дивные готические дворцы возвёл здесь архитектор, но резиденция так и не была достроена, и теперь всё ещё пленяют взоры москвичей полуразрушенные дворцы этой пышной загородной усадьбы, превратившейся в живописные и великолепные руины...