<p>Рэй Брэдбери</p> <p>Большой пожар</p>

В то утро, когда разразился этот большой пожар, никто из домашних не смог потушить его. Вся в огне оказалась Марианна, мамина племянница, оставленная на житье у нас на время, пока ее родители были в Европе. Так что никому не удалось разбить маленькое окошко в красном ящике в углу, повернуть задвижку, чтобы вытащить шланг и вызвать пожарных в касках. Горя ярким пламенем, словно воспламенившийся целлофан, Марианна спустилась к завтраку, с громким рыданием или стоном плюхнулась за стол и едва ли проглотила хотя бы крошку.

В комнате стало слишком жарко, и отец с матерью вышли из-за стола.

– Доброе утро, Марианна.

– Что? – недоуменно посмотрела на всех присутствовавших Марианна и пробормотала: – О, доброе утро.

– Хорошо ли ты спала сегодня, Марианна?

Но им было известно, что она не спала совсем. Мама передала стакан воды Марианне, чтобы она выпила, но все боялись, что вода испарится в ее руке. Со своего председательского места за столом бабушка вглядывалась в воспаленные глаза Марианны.

– Ты больна, но это не инфекция, – сказала она. – Ни в какой микроскоп никто не обнаружит никаких микробов у тебя.

– Что? – отозвалась Марианна.

– Любовь – крестная мать глупости, – беспристрастно заявил отец.

– Она еще придет в себя, – сказала мама. – Девушки, когда они влюблены, только кажутся глупыми, потому что они ничего в это время не слышат.

– Нарушаются полукружные каналы в среднем ухе, – сказал отец. – От этого многие девушки падают в объятия парней. Уж я-то знаю. Меня однажды чуть не до смерти придавила одна такая падающая женщина, и позвольте мне сказать…

– Помолчи, – нахмурилась мама, глядя на Марианну.

– Да она не слышит, о чем мы тут говорим, она сейчас в столбняке.

– Сегодня утром он заедет за ней и заберет с собой, – прошептала мать отцу, будто Марианны и не было вовсе в комнате. – Они собираются покататься на его развалюхе.

Отец вытер салфеткой рот.

– А наша дочь была такой же, мама? – поинтересовался он. – Она вышла замуж и уехала так давно, что я все забыл уже. Но насколько помню, она не была такой дурой. Никогда не узнаешь, как это девчонка в какой-то миг становится вдруг рысью. На этом мужчина и попадается. Он говорит себе: «О, какая прелестная глупышка, она любит меня, женюсь-ка я на ней». И он женится на ней, но однажды утром просыпается и – куда девалась ее мечтательность, а умишко вернулось к ней, голенькое, и уже развесило свое нижнее белье по всему дому. Мужчина то и дело попадает в их тенета. Он начинает чувствовать себя будто на небольшом, пустынном острове, один в своей небольшой комнате, в центре Вселенной, где медовые соты неожиданно превратились в медвежью западню, где вместо бывшей бабочки поселилась оса. У него мгновенно появляется хобби – коллекционирование марок, встречи с друзьями или…

– Ты все говоришь и говоришь, – закричала на него мать. – Марианна, расскажи нам об этом молодом человеке. Как его зовут, например? Это был Исак Ван Пелт?

– Что? О… да, Исак.

Марианна всю ночь ворочалась с боку на бок в своей постели, то хватаясь за томик стихов и прочитывая безумные строки, то лежа пластом на спине, то переворачиваясь на живот и любуясь дремлющим в лунном свете ландшафтом. Всю ночь аромат жасмина наполнял комнату, и необычная для ранней весны жара (термометр показывал пятьдесят пять градусов по Фаренгейту) не давала ей уснуть. Если бы кто-нибудь заглянул к ней сквозь замочную скважину, то решил бы, что она похожа на умирающего мотылька.

В то утро перед зеркалом она кое-как пригладила волосы и спустилась к завтраку, не забыв, как ни странно, надеть на себя платье.

Бабушка в течение всего завтрака тихо посмеивалась про себя. В конце концов она сказала:

– Дитя мое, ты должна поесть, слышишь?

Марианна побаловалась с тостом и отложила в сторону половину его. Именно в это время на улице раздался длинный гудок клаксона. Это был Исак! На его развалюхе!

– Ура! – закричала Марианна и быстро устремилась наверх.

Юного Исака Ван Пелта ввели в дом и представили всем присутствовавшим.

Когда Марианна наконец уехала, отец сел и вытер лоб.

– Не знаю… Но по мне, это уж чересчур.

– Так ты же первый предложил ей начать выезжать, – сказала мать.

– И очень сожалею, что предложил это, – ответил он. – Но она гостит у нас уже шесть месяцев и еще шесть месяцев пробудет у нас. Я думал, что если ей встретится приличный молодой человек…

– Они поженятся, – тихо прошелестел голос бабушки, – и Марианна тут же съедет от нас – так, что ли?

– Ну… – сказал отец.

– Ну, – сказала бабушка.

– Но ведь теперь стало хуже, чем было прежде, – сказал отец. – Она порхает вокруг, распевая без конца с закрытыми глазами, проигрывая эти адские любовные пластинки и разговаривая сама с собой. Кому по силам выдержать такое! К тому же она без конца смеется. Мало ли восемнадцатилетних девиц попадались в дурацкие сети?

– Он мне кажется вполне приличным молодым человеком, – сказала мать.

– Да, нам остается только постоянно молить Бога об этом, – сказал отец, выпивая небольшой бокал вина. – За ранние браки!

На следующее утро, первой заслышав гудок рожка автомобиля, Марианна, подобно метеору, выскочила из дома. У молодого человека не осталось времени даже на то, чтобы дойти до двери дома. Только бабушка из окна гостиной видела, как они вместе укатили вдаль.

– Она чуть не сбила меня с ног, – пожаловался отец, приглаживая усы. – А этот что? Болван неотесанный? Ладно.

В тот же день, вернувшись домой, Марианна прямо проследовала к своим граммофонным пластинкам. Шипение патефонной иглы наполнило дом. Она поставила «Древнюю черную магию» двадцать один раз и, плавая по комнате с закрытыми глазами, подпевала: «Ля-ля-ля».

– Я боюсь войти в свою собственную гостиную, – заявил отец. – Я ушел с работы ради того, чтобы наслаждаться сигарами и жизнью, а вовсе не для того, чтобы в моей гостиной, под моей люстрой, вокруг меня жужжала эта вертихвостка-родственница.

– Тише, – сказала мать.

– В моей жизни наступил кризис, – заявил отец. – В конце концов, она всего лишь гостья…

– Ты знаешь ведь, как чувствуют себя гостящие девицы. Уехав из дома, они считают, что оказались в Париже, во Франции. Она покинет нас в октябре. И это не так уж плохо.

– А ну, посмотрим, – медленно принялся считать отец. – Как раз к тому времени, примерно через сто тридцать дней, меня похоронят на кладбище Грин Лоун. – Он встал, бросил свою газету на пол. – Ей-богу, я сейчас же поговорю с ней.

Он подошел и встал в дверях в гостиную, вперив взгляд в вальсирующую Марианну. «Ля», – подпевала она звучащей мелодии.

Откашлявшись, он вошел в комнату.

– Марианна, – сказал он.

– «Эта древняя черная магия…» – напевала Марианна. – Да?

Он смотрел, как извиваются в воздухе ее руки. Танцуя, она вдруг бросила на него горящий взгляд.

– Мне надо поговорить с тобой.

Он подтянул галстук на шее.

– Да-ди-дум-дум-да-ди-дум-дум-дум, – напевала она.

– Ты слышишь меня? – вскричал он.

– Он такой симпатичный, – сказала она.

– Вероятно.

– Знаете, он кланяется и открывает передо мной двери, как настоящий дворецкий, и играет на трубе, как Гарри Джеймс, и сегодня утром он принес мне маргаритки.

– Не сомневаюсь.

– У него такие голубые глаза! – И она возвела очи к потолку.

Ничего достойного внимания он не смог узреть на потолке.

Продолжая танцевать, она не спускала глаз с потолка, он подошел, встал рядом с ней и тоже стал глядеть на потолок, но на нем не было ни пятен от дождя, ни трещины, и он вздохнул:

– Марианна.

– И мы ели омаров в кафе на реке.

– Омаров… Понятно, но все-таки нам не хотелось бы, чтобы ты ослабла, свалилась. Завтра, хотя бы на один день, ты останешься дома и поможешь своей тете Мэт вырезать салфетки…

– Да, сэр.

И, распустив крылышки, она закружилась по комнате.

– Ты слышала, что я тебе сказал? – спросил он.

– Да, – прошептала она. – Да. – Глаза у нее были закрыты. – О да, да, да. – Юбка взметнулась вокруг ее ног. – Дядя… – сказала она, склонив голову, покачиваясь.

– Так ты поможешь своей тете с салфетками? – вскричал он.

– С салфетками… – пробормотала она.

– Ну вот! – сказал он, усаживаясь на кухне с газетой в руках. – Вот я и поговорил с нею!

Но на следующее утро он, едва поднявшись с постели, услышал рык глушителя гоночного автомобиля и шаги сбегавшей по лестнице Марианны; на несколько секунд она задержалась в столовой, чтобы перехватить что-то вместо завтрака, затем остановилась перед зеркалом в ванной только для того, чтобы убедиться, что не бледна, и тут же внизу хлопнула входная дверь, послышался грохот удаляющейся машины и голоса громко распевающей парочки.

Отец схватился обеими руками за голову.

– Салфетки!.. – простонал он.

– Что? – спросила мать.

– Сальери, – сказал отец. – Сегодня утром мы посетим Сальери.

– Но Сальери открываются лишь после десяти.

– Я подожду, – решительно заявил отец, закрыв глаза.

В течение той ночи и еще семи безумных ночей качели у веранды, мерно поскрипывая, напевали: «назад-вперед, назад-вперед». Отец, притаившийся в гостиной, явно испытывал необыкновенное облегчение, когда потягивал свою десятицентовую сигару и черри, хотя свет от сигары освещал скорее трагическую маску, нежели лицо. Скрипнули качели. Он замер в ожидании следующего раза. До него доносились мягкие, как крылья бабочки, звуки, легкий смех и что-то очень нежное для маленьких девичьих ушек.

– Моя веранда, – шептал отец. – Мои качели, – жалобно обращался он к своей сигаре, глядя на нее. – Мой дом. – И он снова прислушивался в ожидании того, что опять раздастся скрип. – О боже! – заключал он.

Он направился к своему рабочему столу и появился на веранде с масленкой в руках.

– Нет-нет, не вставайте. Не беспокойтесь. Я смажу вот здесь и тут.

И он смазал машинным маслом соединения в качелях. Было темно, и он не мог разглядеть Марианну, он ощущал только ее аромат. От запаха ее духов он чуть не свалился в розовый куст. Не видел он и ее дружка.

– Спокойной ночи, – пожелал он.

Он вернулся в дом, сел и уже больше не слышал скрипа качелей. Теперь до его слуха доносилось лишь легкое, как порхание мотылька, биение сердца Марианны.

– Он, должно быть, очень славный, – предположила, стоя в проеме кухонной двери, мама, вытиравшая обеденную посуду.

– Надеюсь, – буркнул отец. – Только благодаря этому я позволяю им каждую ночь качаться у нас на качелях!

– Уже столько дней они вместе, – заметила мама. – Если бы у этого молодого человека не было серьезных намерений, юная девушка не встречалась бы с ним так часто.

– Может, он сегодня вечером сделает ей предложение! – радостно предположил отец.

– Едва ли так скоро. Да и она еще слишком молода.

– Однако, – раздумывал он вслух, – все может случиться… Нет, это должно, черт его подери, случиться!

Бабушка хихикнула, тихо сидя в своем кресле в углу комнаты. По звучанию это похоже было на то, как если бы кто-то перевернул страницу в очень древней книге.

– Что тут смешного? – спросил отец.

– Подожди и увидишь, – ответила бабушка. – Завтра.

Отец уставился на нее, но она не произнесла больше ни слова.

– Так, так, – сказал за завтраком отец, внимательно, отечески разглядывая яйца. – Да, черт возьми, вчера вечером на веранде шепоту было еще больше. Как его зовут? Исак? Ну что ж, если я хоть немного смыслю в людях, по-моему, он вчера вечером сделал Марианне предложение – я даже уверен в этом!

– Это было бы прекрасно, – вздохнула мама. – Свадьба весной! Но так скоропалительно…

– Однако, – напыщенно заявил отец, – Марианна из тех девушек, которые выходят замуж молодыми и быстро. Не станем же мы мешать ей, а?

– На этот раз ты, пожалуй, прав, – согласилась мать. – Свадьба будет на славу. Будут весенние цветы, а Марианна в свадебном наряде, который я присмотрела у Хейдекеров на прошлой неделе, будет прекрасна.

И они в нетерпении стали глядеть на лестницу, ожидая появления Марианны.

– Простите, – проскрипела со своего места бабушка, разглядывая лежавший перед нею тост, – но я на вашем месте не торопилась бы таким образом избавиться от Марианны.

– Это почему же?

– Потому.

– Почему – потому?

– Я не люблю разрушать ваши планы, – прошелестела, посмеиваясь и покачивая своей крошечной головкой, бабушка. – Пока вы, драгоценные мои, беспокоились о том, как бы выдать Марианну замуж, я следила за ней. Вот уже семь дней я наблюдала, как ежедневно этот молодой человек подъезжал на своей машине и гудел в клаксон. Он скорее всего артист, или артист, умеющий мгновенно менять свою внешность, или что-то в этом роде.

– Что? – воскликнул отец.

– Вот именно, – сказала бабушка. – Потому что сначала он был юным блондином, а на следующий день – высоким брюнетом, во вторник это был парень с каштановыми усами, а в среду – рыжий красавчик, в пятницу он стал ниже ростом и вместо «Форда» остановился под окном в «Шевроле».

Мать и отец сидели какое-то время, будто кто-то ударил их молотком по левому уху. В конце концов отец, весь вспыхнув, закричал:

– Ты соображаешь, что говоришь? Ты говоришь, что сидела здесь, и все эти парни…

– Ты всегда прятался, – обрезала его бабушка. – Чтобы никому не помешать. Стоило тебе выйти в открытую, и ты увидел бы то же, что видела я. Я помалкивала. Она остынет. Это ее время, время жить. У каждой женщины наступает такая пора. Это тяжело, но пережить можно. Каждый новый мужчина ежедневно творит чудеса в девичьей душе.

– Ты, ты, ты, ты! – И отец едва не задохнулся, с выпученными глазами, хватаясь за горло, которому узок стал воротничок. Он в изнеможении откинулся на спинку стула.

Мать сидела оглушенная.

– Доброе утро всем!

Марианна сбежала по ступенькам вниз. Отец воззрился на нее.

– Это все ты, ты, ты! – продолжал он обвинять во всем бабушку.

«Сейчас я с криками выбегу на улицу, – думал отец, – и разобью стекло на сигнале пожарной тревоги, и нажму на кнопку, и вызову пожарные машины с брандспойтами. А может, разразится поздняя снежная буря, и я выставлю Марианну на улицу, на мороз…»

Он не предпринял ничего. Поскольку в комнате для такого времени года было слишком жарко, все вышли на прохладную веранду, а Марианна, уставившись на стакан с апельсиновым соком, осталась одна за столом.