Отчего это другие цветут, а мне никак не расцвести? — огорчался Луговой Василёк.

Он видел, что под деревьями уже белеют нежные цветы ветреницы, а поближе к лугу теснятся на низких стебельках хвостатые цветы хохлатки. Из-под куста выглядывают жёлтые цветочки гусиного лука. По берегам ручья так и сияют ярко-жёлтые лакированные цветки чистяка, а прямо из воды поднимаются букеты золотых цветков калужницы.

А сам Луговой Василёк едва набрался сил, чтобы развернуть первые листья. Как обидно! И он решил разузнать, что помогло весенним цветам расцвести так рано, и попросил знакомую Муху выведать у цветов их секрет.

Муха согласилась, но прилетела ни с чем.

— Цветы говорят, — секрет и есть секрет. Он зарыт в земле.

— В земле? — удивился Луговой Василёк. — Ну, тогда я знаю, кого попросить: Крота. Он в земле хозяин, — что ему стоит разузнать?

Крот выслушал Василька и полез под землю. А на другой день вылез из норы такой важный, такой торжественный, что сразу стало ясно: он всё разузнал.

— Ну? — спросил Луговой Василёк.

— Погоди, дай отдышаться, — сказал Крот, растянулся на холмике вырытой земли и больше не проронил ни слова.

Но цветы тоже умеют молчать, да еще как умеют! И Василёк не торопил Крота.

— Узнал,- сказал, наконец, Крот. — Все эти весенние цветы запасают себе пищу еще летом и осенью и держат свои запасы в подземных кладовых. У каждого из них кладовая на свой лад: у кого — клубень, у кого — луковица, у кого — толстое корневище. Оттуда они и берут пищу сейчас, весною. Вот оттого-то у них и так много сил, оттого-то они и могут цвести так рано.

— Какие хитрецы! — сказал Луговой Василёк. — А я вот таких запасов делать не умею. Ну, что же, расцвету, когда расцветётся.

И он расцвёл в середине лета. Но тогда на лугах не было ничего прекраснее его ярких пурпуровых цветков. И все ими любовались.

Это Бабочка-Голубянка первая заметила печальный некрасивый цветок — Белую Дрёму. Бабочка только что вытащила хоботок из шпорца синей фиалки и вспорхнула вверх Пролетела над головками красной кашки и воздушными шарами одуванчиков, потом поднялась ещё выше, пролетела нал верхним этажом кружевных цветов купыря и, наконец, села на жёлтые цветки высокого кустика свербиги.

Оттуда-то, с высоты, Бабочка-Голубянка и увидела Белую Дрёму.

Дрёма стояла опустив голову. Лепестки её поникших цветков будто завяли. Листья и стебель Белой Дрёмы были покрыты пушком, и оттого, что цветок был таким грустным, казалось, ему нездоровится и он кутается в пуховый платок.

— Бедняжка, — сказала Бабочка-Голубянка, — к тебе не прилетит в гости ни одна бабочка. Ведь кругом столько чудных цветов в таких нарядных одеждах!

Белая Дрёма слышала эти слова сквозь дрёму и даже не поняла, что это говорят про неё.

Но Бабочку-Голубянку услышала Зелёная Муха. Она ела пыльцу на цветках купыря и бегала по ним, как по круглому столику-невидимке, покрытому кружевной скатертью. Взглянув на Белую Дрёму, Муха сказала:

— Да, Бабочка права! И не только Бабочка, а и Муха на такой скучный цветок ни одной парой ног не ступит!

Белая Дрёма опять еле расслышала эти жестокие слова и ничего не ответила.

Но Муху услышала Пчела. Она только что вылезла из пасти фиолетового мышиного горошка, взглянула на Белую Дрёму и сказала:

— Несчастный цветок! Ручаюсь, что ни одна пчела не прилетит к нему в гости. Уж некрасив, так хоть был бы душистым, а то ведь и не пахнет.

Тут Белая Дрёма вдруг очнулась и сказала:

— Несчастный цветок? Да разве может быть какой-нибудь цветок несчастен в такую жаркую сухую ночь!

— «Ночь»! — воскликнула Бабочка-Голубянка. — Какая же это ночь, когда я, дневная бабочка, еще летаю?

— И когда я еще бегаю по цветкам, — сказала Муха.

— И когда я еще работаю, — сказала Пчела.

Цветы тоже очень возмутились, услышав странные слова Белой Дрёмы.

— «Ночь», — сказал Одуванчик. Какая же это ночь, когда мои пушистые шары еще не закрыты!

— И когда дольки моих листьев еще не захлопнулись, — сказала Красная Кашка.

— Всё равно ночь, — упрямо пробормотала Белая Дрёма. — Ведь я же всё время дремлю, — значит, ночь.

Тут все насекомые и цветы так на неё напустились, что их услышало само Солнце. Оно улыбнулось и сказало:

— Ночь? Да разве может прийти ночь, когда я еще на небе?

Солнце, конечно, оказалось совершенно правым: ночь наступила только тогда, когда Солнце уже закатилось. Насекомые её уже не увидели: Пчела спокойно заснула в своём улье. Бабочка-Голубянка — под листом лопуха, а Муха — на пеньке, под отставшей корой.

А какая дивная была ночь: тихая, тёплая, ясная! В небе мерцали звёзды. Но месяц поднялся на небе задумчивым и светил только краешком правой щеки, — видно, закрыл своё светлое лицо рукою. И потому было темно.

Из дупла старой ветлы вылетела серая лохматая Бабочка-Ночница и полетела над заснувшим лугом. Яркие цветы, которые украшали его днём, потонули в темноте.

Зато вдруг вынырнул из мглы красивый кустик с белоснежными благоухающими цветками. Бабочка-Ночница подлетела к нему и сказала:

— Здравствуй, Белая Дрёма!

— Здравствуй, Бабочка, я ждала, что ты прилетишь ко мне, — ответила Белая Дрёма. — Я расправила своё белое платье, чтобы ты меня увидела. Я надушилась, чтобы ты услышала мой аромат. А теперь угощайся: я наполнила свои цветки сладким соком.

Бабочка-Ночница, трепеща крылышками, замерла в воздухе и сунула хоботок в глубину цветка Белой Дрёмы.

— Вот и для меня настал праздник! — сказала Белая Дрёма. — Вот и у меня гости!

Теперь, ночью, она жила полной жизнью, как соседние цветы жили днём.

Кустик чёрной смородины рано почувствовал весну. Чуть только стало пригревать солнышко, почки на нём зазеленели, потом распустились, и кустик зацвёл.

Какой он был сильный, здоровый, радостный, сверху донизу убранный кистями зеленоватых цветков!

Но в тот самый день, когда на нём распустились последние цветки, рядом с ним из-под земли вытолкнулся какой-то чужой росток толстый белый крючок. На холодном весеннем воздухе он сначала покраснел, потом стал зеленеть и расправлять свои листочки. Кустик чёрной смородины не обращал на него внимания: росток как росток. — мало ли их весною?

А росток всё рос и рос, стал зелёной веточкой, лёг на землю и начал потихонечку подползать к кустику. Подполз и прижался верхушкой к одному из его стеблей.

— Ты что? — ласково спросил его Кустик.- И кто ты такой?

— Я Вьюнок. Вьюночек. Я очень слабенький: не мог расти вверх, не мог сам держаться в воздухе, вот я и прижался к тебе. Ведь ты такой сильный, такой крепкий!

— Да, я сильный, — ответил Кустик. — Вот увидишь, сколько на мне будет ягод, и каких крупных! Ветки склонятся под их тяжестью. Но я всё выдержу.

— Какое счастье быть сильным!-сказал Вьюнок. Позволь мне немножечко взобраться по твоему стеблю. Здесь, внизу, так темно. Я хочу подняться к свету. Не бойся, я тебя не обижу.

— Ну что ты! сказал Кустик.- Да разве я не понимаю, что ты не можешь причинит!» мне никакого вреда, такой-то слабенький! Ползи, малыш, ползи на здоровье. Ведь у меня же не один стебель. Видишь, как их много?

— Вижу, вижу, — сказал Вьюнок.

Он обвился вокруг стебля и пополз по нему, как змея, вверх. Полз он тихо-тихо, чуть заметно, но всё время приближался к свету. А Кустик отцвёл, — на нём появились маленькие зелёные ягодки. И он изо всех сил старался, чтобы ягодки быстрее подрастали, и наливались. Но жить ему становилось день ото дня труднее: из-за вьюнка ему не хватало ни воздуха, ни света, ни пищи.

Зато Вьюнок быстро окреп и разросся. У него выросли веточки, и они обвились вокруг ветвей Куста. Теперь Вьюнок стал расти ввысь и вширь и скоро заплёл половину Куста и прикрыл его листьями своими.

Кустику стало совсем уже душно и темно. И он решил поговорить с Вьюнком.

— Я не хочу тебя обидеть, — сказал он ему. — Я знаю, что и ты не хочешь меня обижать. Но хоть и нечаянно, а ты стал меня теснить, и я тебя очень прошу: не занимай, пожалуйста, остальных моих стеблей

— Вот еще! — грубо ответил Вьюнок. — Я буду расти, сколько хватит сил.

От этих слов Кустику стало страшно. И не напрасно он испугался. Вьюнок разрастался всё больше и больше, взбирался на стволы и ветки и вскоре обвил весь Кустик так, что не стало видно ни одного его листа.

Несчастный Кустик обессилел. Он уже давно перестал мечтать об ягодах: они еще зелёными осыпались на землю. А за ними стали сохнуть и опадать один за другим и листья.

Кустик задыхался и голодал. И он решился ещё раз поговорить с Вьюнком.

— Вьюнок, — сказал он, — я дал тебе подняться к свету, а ты меня душишь, убиваешь.

— Вот чудак! — ответил Вьюнок. — Вместо того, чтобы ныть, ты бы радовался, что я уже весь в бутонах и собираюсь расцвести. Тебя же ведь украсят мои чудесные цветки.

И они действительно украсили умиравший Кустик. Нежные, бледно-розовые душистые цветки-трубы покрыли Кустик снизу доверху. Теперь он стал виден издалека, и две девочки — беленькая и чёрненькая, — проходя по дороге, заметили его и заспорили:

— Это розочки,- сказала беленькая.

— Нет, это цветёт жимолость,-сказала чёрненькая.

И обе побежали к кустику, чтобы убедиться, кто прав. Тут чёрненькая стала восхищаться Вьюнком, а беленькая раздвинула его сплетённые стебли, увидела под ними засыхающие ветки Кустика чёрной смородины и пожалела его.

— Противный Вьюнок,- сказала она,- заплёл такой хорошенький кустик, совсем его задушил!

И она стала раскручивать крепкие, похожие на проволоку, стебли Вьюнка.

— Не надо, не порти! — воскликнула чёрненькая, но тут же передумала:

— Ну, хорошо, мы сделаем себе из Вьюнка веночки.

Вдвоём девочки быстро раскрутили и оборвали все стебли Вьюнка. А потом беленькая нашла черепок, выкопала им длинное корневище Вьюнка и забросила его в канаву.

— Веночки у нас будут, но твой кустик всё равно не оживёт, — сказала чёрненькая, когда девочки собрались уходить.

— Нет, может, и оживёт,- ответила беленькая. — Ветки у него гибкие, — значит, живые.

И она оказалась права. Осенью, когда пошли дожди, Кустик чёрной смородины очнулся и зазеленел.

«Уже весна,- подумал он. — Но отчего же Солнце поднимается так поздно и так быстро скрывается? Почему деревья и травы так печальны? И что такое со мной? Я никогда еще не встречал весну таким усталым и слабым».

Он чувствовал себя слабым, пока на его ветках не развернулись листья. Но когда они расправились, выросли и стали ловить солнечные лучи, Кустик чёрной смородины повеселел и окреп. И тогда-то он вспомнил всё, что с ним случилось, и понял, что враг его погиб и что весна еще впереди.

— Я буду жить! — воскликнул он.- Я буду жить, и никто не будет мне больше мешать!

Это было давно.

До начала великой борьбы в сосновом бору было очень весело. Сосны любили солнце. Они нарочно раздвигали пошире свои тонкие длинные иглы, чтобы дать дорогу солнечным лучам.

Пусть все, кто живёт в нашем бору, радуются светлому тёплому солнцу, — говорили сосны.

И солнечные лучи пробирались между сосновыми иглами до самой земли. Там подрастали дети сосен — крепкие пушистые соснята; ниже цвела и зрела земляника, а попозже, ближе к осени, вылезали из-под земли коротышки грибки-боровички.

Так было раньше. Но вдруг нежданно-негаданно произошли печальные перемены. И беда пришла не откуда-то издалека, а из соседнего леса. Это был густой тёмный еловый лес, где пахло сыростью и прелой хвоей. В нём росли лохматые старые ёлки и нарядные маленькие ёлочки. Но они-то не виноваты в том, что случилось: они были довольны своим житьём, любили родной тёмный лес и никому не завидовали.

Во всём виноваты те вздорные, завистливые ёлки, которые росли на опушке елового леса. Им оттуда хорошо был виден сосновый бор: он рос на высоком мест? и раскинулся широко.

— Посчастливилось же этим соснам захватить самые лучшие места, — шумели завистницы. — А почему бы не расти там нам, ёлкам?

И они задумали недоброе дело: послать на борьбу с соснами в их светлый бор своих ребят — крылатые еловые семена.

— Подрастёте, не пускайте в бор солнце, ребята, — внушали им матери-ёлки. — Закройте для солнца все входы, и вы победите: весь бор достанется вам.

И вот в сосновом бору выросли хмурые колючие ёлочки. Они загораживали своими мохнатыми ветками пути-дороги солнечным лучам, и на земле стало темнее и сырее.

Пушистые соснята похудели и начали прихварывать. Земляника в тени заскучала и стала потихоньку перебираться на поляну. Перестали появляться и толстенькие коротышки грибки-боровички.

Старые сосны не сразу заметили незваных гостей. А когда увидели, что творится внизу, — возмутились:

— Зачем вы, тенелюбы, явились в наш солнечный бор? Жили бы в своём родном лесу. Но если уж вы поселились здесь, — живите по нашим обычаям и не мешайте никому видеть солнце.

Хмурые колючие ёлочки ничего не ответили, но продолжали вести себя по-прежнему. И с каждым годом в сосновом бору становилось всё сумрачнее и сырее.

И уж не крепкие, не пушистые, а тоненькие, как былинки, стояли в тёмном сыром лесу соснята, вспоминали о ласковом солнышке, об алой земляничке, о крепы шах-боровичках.

— Совсем замрут ребята,- испугались сосны. — Нет, так это оставить нельзя: отстоим своих ребят, отстоим родной лес!

И они стали совещаться, как помочь беде, как победить врага. Вот тут-то и началась великая борьба между старожилами-соснами и захватчиками-ёлками.

Думали, гадали сосны, какую бы им могучую силу позвать на помощь, и решили обратиться к Ветру.

— Хорошо, сказал Ветер, что могу, то сделаю. — И тут же налетел на сосновый бор, да со всей своей силы! Соснам — горя мало: закачались, но устояли. У сосен корень в землю уходит глубоко и крепко держит дерево. А ёлки от ветра одна за другой бух! — на землю. У ёлок корни не вглубь идут, а в стороны, не удержать им было дерево. Лежат ёлки на земле, а корни стенами стоят, будто ёлки на подставках стояли.

Обрадовались сосны:

— Спасибо тебе. Ветер, за помощь!

Много ёлок-врагов уложил Ветер, но ещё больше осталось в живых. Ведь Ветер-то только на опушке хозяин, а в глубь леса ему не пробраться: деревья мешают.

Видят сосны, что Ветру всех ёлок не уничтожить, и стали совещаться, какую бы ещё могучую силу позвать на помощь. Думали, гадали и решили обратиться к Подземной Воде.

— Хорошо, — сказала Подземная Вода, — что могу, то сделаю.

И тут же ушла ещё глубже в землю. Соснам — горя мало. Сосны воду и из глубины берут и пьют вволю. У сосен корень уходит в землю глубоко. А ёлкам воды не достать. У ёлок корни не вглубь идут, а в стороны. И вот стали ёлки сохнуть одна за другой.

Обрадовались сосны:

— Спасибо тебе, Подземная Вода, за помощь!

Очень много ёлок-врагов погубила Подземная Вода, но ещё больше осталось в живых. На высоких местах, на песках, без Подземной Воды ёлкам гибель. А на низких местах ёлки и дождём живы.

Видят сосны, что Подземной Воде всех ёлок не уничтожить, и стали совещаться, какую бы ещё могучую силу позвать на помощь. Думали, гадали и решили обратиться к Огню.

— Хорошо, — сказал Огонь. — Всё могу, всё сделаю!

И он побежал от забытого костра по сухой хвое, по шишкам, по траве. Всё жёг, всё палил и разгорался сильнее и сильнее. В самую лесную глушь ворвался, землю сушил, накаливал, корни под землёй обугливал.

Соснам — горя мало. У сосен корень в землю уходит глубоко, туда жар не прошёл. А у ёлок корни не вглубь идут, а в стороны, их корни жаром насквозь прохватило. И посохли ёлки одна за другой во всём лесу. Всех ёлок-врагов до единой погубил Огонь.

Наконец-то сосны вздохнули спокойно:

— Спасибо тебе, Огонь, за помощь, за избавление!

— Я вам обещал помочь и сдержал своё слово, — ответил Огонь. — Я знал, что вас низовой пожар не погубит. Но берегитесь когда-нибудь меня рассердить! Тогда я взметнусь по деревьям вверх и буду перекидываться с дерева на дерево. И в этом, верховом пожаре, погибнет всё, и от деревьев останутся одни головешки. Головешки!

Тут Огонь замолк и погас.

И вот опять стало весело в сосновом бору: всё лето солнце. Его лучи добирались до самой земли. И там, на солнышке, подрастали дети сосен — крепкие пушистые соснята; ниже цвела и зрела земляника, а попозже, ближе к осени, вылезли из-под земли толстенькие коротышки грибки-боровички.

А по соседству с сосновым бором по-прежнему стоял еловый лес. Он был густой и тёмный, в нём пахло сыростью и прелой хвоей. Но лохматые старые ёлки и нарядные маленькие ёлочки, которые в нём росли, были довольны своим житьём, любили родной тёмный лес и никому не завидовали.

Не слышно было больше завистливого шёпота и на опушке. Может, там ёлки о чём-нибудь и Шептались, но уж очень тихо.

В древние времена три красавицы сестры делили между собою драгоценные украшения. Старшие сёстры — Весна и Лето — были бойкие и весёлые, а младшая — Осень — тихоня и чуть что — в слёзы.

Да, по правде сказать, частенько обижали её сёстры. Не могли они ей простить, что она из них самая богатая. Уж что ни делай, а весь урожай всё равно достанется Осени. Поэтому, когда стали делить драгоценные безделушки, старшие сёстры и не подумали разделить их поровну. Отложили себе и самые красивые цветы, и пёстрых бабочек, а Осени сказали:

— Будет с тебя золотых и багряных листьев.

Осень заплакала и стала просить:

— Не поскупитесь, сестрички, дайте мне хоть немножко бабочек. Вон их сколько у вас: и беленьких, и жёлтых, и голубых, и рыженьких. Киньте мне хоть горсточку.

— Не хнычь, сестра, — сказала Лето, — тебе достанется немного моих бабочек. Они будут терпеть твоё ненастье и искать себе местечко, где бы перезимовать.

— Нет, я хочу своих бабочек,- сказала Осень. — Я хочу, чтобы они при мне вылезали на свет из куколок, радовались моему ласковому солнышку и весело проводили мои короткие деньки. Я хочу, чтобы они любили друг друга и несли яички так, как ваши любимицы-бабочки.

— Ишь, чего захотела, — сказала Весна, — чтобы нежные красотки-бабочки полюбили твою сырость и холод твоих ночей! Не бывать этому! Не дам тебе ни одной бабочки!

А Лето выбрала парочку самых некрасивых бабочек и молча кинула их Осени. Бабочка-папа вспорхнул Осени на грудь, а бабочка-мама беспомощно вцепилась лапками в подол. Крылышки у неё были недомерки, и она не могла летать.

У Осени от обиды задрожали губы, но она ничего не сказала. Пересадила бабочку-маму на плечо, забрала в подол свои разноцветные листья и пошла от сестёр прочь своей осенней тропкой.

В фруктовом саду Осень подошла к яблоне, посадила на неё бабочку-маму, и она поползла по стволу вверх. А бабочка-папа вспорхнул и полетел над мокрыми от дождя осенними цветами. Осень смотрела на них, и было ей и радостно и горько. Вдруг она услышала шум и звонкий смех над головой. Это улетали её весёлые сёстры в живом разноцветном облачке бабочек.

— Счастливо оставаться! — крикнула Весна. — Играй своими золотыми листьями, любуйся на голые ветки деревьев.

— Смотри, сестрица, не заморозь своих бабочек-уродцев! — крикнула Лето.

— Сами же вы, сами. . . — попробовала ответить Осень, но не выдержала и расплакалась. Пошёл мелкий холодный дождик, и серые бабочки спрятались под толстый сучок.

Долго плакала Осень и плача надумала отомстить жестоким сёстрам:

Пусть не одна я буду любоваться голыми ветками. Пусть и нарядные сёстры увидят деревья без листьев.

Она взяла волшебную палочку и стала чертить ею в воздухе круги над притихшими бабочками, чертить и шептать колдовские слова. Что она шептала, никто не расслышал. Но с тех пор каждый год в сентябре, в октябре из земли, покидая шкурки куколок, вылезают серые бабочки. Серые бабочки радуются ласковому осеннему солнышку и весело проводят короткие деньки. А потом несут яички в трещины коры деревьев.

И когда приходит Весна, из яичек выползают их дети — крошечные гусеницы. Они прячутся в почках и съедают нежные листики, которые собирались выглянуть на белый свет.

И потому нарядной весной бывают деревья почти без листьев. Проходит весна, дети серых бабочек путешествуют с листа на лист и съедают их один за другим. И потому цветущим летом бывают совсем раздетые деревья, и ветер качает их голые ветки, как качает их глубокой осенью. Так отомстила тихоня Осень своим жадным насмешницам-сёстрам.

Небо стало пасмурным, ветер — холодным, и в еловом лесу все деревья, кусты и травы заговорили в один голос:

— Скоро зима. Будь готов!

— Скоро зима, — зашептала и Белая Звёздочка.

Белой Звёздочкой её прозвали товарищи в лесу, а люди называли — Лесной Звездчаткой. Все видели, что её цветочки походят на звёздочки: они так и светились в сумраке елового леса. Белая Звёздочка выросла из семечка весною и хоть и повторяла за всеми: «Скоро зима», — но еще не знала, что это такое.

А кругом все это знали и понимали, что зима — не весна. Весну встречают кто когда успеет. А к зиме, к морозам, должен быть готов каждый, иначе ему весною уже не расти.

— Что же мне делать? — беспокоилась Белая Звёздочка. — Наверно, надо искать местечко, куда бы спрятаться и заснуть, когда будет холодно.

И решила: «Дай-ка спрошу кого-нибудь, — как он будет зимовать?» И она спросила двух подружек — Елку и Липу:

— Куда вы спрячетесь зимою?

— Нам некуда прятаться, — ответили деревья-подружки, — да и незачем: мы одеты толстой корой, не замёрзнем. А свои почки мы закутали чешуйками, — почкам тоже будет тепло. Переживут зиму и пойдут расти весною.

— Уж вы тоже и придумали: всю зиму простоять на воле! — сказала Белая Звёздочка. — Ведь говорят, — зимою и ветер дует, и снег идёт, и голодные зайцы бегают. Да разве тут уснёшь?

И решила: «Дай-ка спрошу ещё кого-нибудь, — как он будет зимовать?»

Рядом, под ёлкой, стоял Кустик Черники. Листики у Черники уже начали осыпаться, на зелёных веточках стали видны почки.

— Ты куда-нибудь спрячешься от морозов? — спросила Чернику Белая Звёздочка.

— Спрячусь, — ответила Черника. — Вот выпадет снег — он и укроет меня с головою и спасёт от морозов мои почки. Переживут зиму и пойдут расти весною.

— Уж ты тоже и придумала: всю зиму простоять в снегу! — сказала Белая Звёздочка. — Ведь снег-то, говорят, холодный-холодный! Да разве тут уснёшь?

И решила: «Дай-ка спрошу ещё кого-нибудь, — как он будет зимовать?»

Возле Кустика Черники росла Кисличка.

Она, казалось, и не думала о зиме. Её тройные листики стояли кружком и были совсем свежи.

— Ты тоже спрячешься зимою под снег? — спросила Кисличку Белая Звёздочка.

— Да, но я спрячусь получше Черники, — ответила Кисличка. — Мои почки — у самой земли. Земля будет согревать их с боков, а снег — сверху. Переживут зиму и пойдут расти весною.

— Уж ты тоже и придумала: всю зиму простоять со снегом на голове! — сказала Белая Звёздочка. — Да разве тут уснёшь?

И решила: «Дай-ка спрошу ешё кого-нибудь, — как он будет зимовать?» Слева под Липой стоял Ландыш. Он опустил свои пожелтевшие листья и как будто дремал.

— Ты будешь прятаться от морозов? — спросила Белая Звёздочка Ландыша.

— Да, я буду зимовать под землёю, — ответил Ландыш. — Там лежит моё корневище и на нём — почки. Переживут зиму и пойдут расти весною.

— Как ты хорошо придумал! — воскликнула Белая Звёздочка. — Под землёю и тепло, и покойно. Я бы тоже хотела зимовать, как ты. Но у меня нет корневища, одни тонкие корешки. И почки мои все вверху, все на веточках.

— Плохо твоё дело, — сказал Ландыш. — Не уйти тебе под землю.

— А может, еще и уйду! — ответила Белая Звёздочка. И так ей захотелось спрятаться от зимней стужи в пухлой, мягкой земле, что с тех пор она только об этом и думала. И не даром думала, — придумала!

Выпустила из стебля веточку, да не вверх, а вниз. Веточка доросла до земли, вросла немножко в землю и пошла расти под землёю. Выросла, растянулась и улеглась поудобнее. Вот уж хорошо-то: уютно, тепло! Сверху земля, на земле — одеяло из липовых листьев, а на листьях — снег.

Так и зимует сейчас Белая Звёздочка. Хоть и первый год живёт на свете, а устроилась — лучше не надо!

Высоко над землёю Большое Перистое Облако справляло день рождения снежинок. Холодно было на этом празднике, но всё-таки весело, очень весело. Как искрились, как сверкали крошечные ледяные кристаллики! Как звонко чокались они друг с другом за здоровье каждой новорождённой снежинки!

А внизу, на земле, в это время было и холодно, и грустно. Неподвижно стояли задремавшие деревья. Оцепенели травы на замёрзшей земле. И только под толстым покровом из опавших листьев еще потихоньку подрастали бледные сгорбленные травинки. Это были счастливицы. И если бы о них знали молоденькие кустики пшеницы, как бы они им позавидовали!

Ведь им-то самим приходилось жить на открытом поле, где гулял Северный Ветер, а по утрам вырастал белый колючий иней. Кустики очень мёрзли, особенно по ночам. И, когда появлялось Солнце, они его просили:

— Поднимись повыше, Солнышко, улыбнись нам по-летнему! Согрей землю своими золотыми лучами!

Кто знает, слышало ли их Солнце, только оно оставалось вдалеке и светило бледным, еле тёплым светом. С каждым днём становилось всё прохладнее. И однажды ночью кустики пшеницы так замёрзли, что к полудню едва-едва оправились

Очнувшись, они поняли, что ещё один такой мороз — и они погибнут.

— Только Солнце, одно Солнце может нас спасти, но и оно не хочет: не показывается, — шептали они.

— Бросьте вы Солнце, -сказал Северный Ветер, который так и не расставался с пшеничным полем. — Не Солнце, а я вам помогу.

— Ты? — не поверили кустики. — Да ты такой холодный.

— Бывает, — и холодное согревает, — ответил Ветер.

Тут он взлетел ввысь и полетел навстречу Большому Облаку, тому, которое справляло день рождения снежинок.

Ветер был знаком с этим Облаком. Еще совсем недавно оно всё было из крошечных капелек воды, и только вверху его плавали кристаллики льда. Они были малы, так малы, что просто не верилось, как в них могло поместиться столько хитрости!

А уж и хитры же они были! Как только какой-нибудь из них заметит поблизости капельку воды, сверкнёт своими гладкими бочками, подмигнёт и начнёт её приманивать:

— Подойди-ка ко мне, малютка, дай на тебя полюбоваться.

Но стоило только капельке приблизиться к кристаллику и она вдруг превращалась в пар. А кристаллику только это и было нужно. Он съедал водяной пар и от этого подрастал. Всё меньше становилось капелек, а ледяные кристаллики всё росли и росли. И вскоре они превратились в снежинки — в чудесные ледяные звёздочки.

Облако только что отпраздновало день рождения снежинок, а новорождённые весело играли и танцевали, когда подлетел Ветер. Ветер подтолкнул Облако и понёс его вдаль.

— Будет вам баловаться,- сказал Ветер снежинкам, пора и за дело!

— Вот еще! — хором ответили снежинки.- Мы всю жизнь будем только веселиться!

И всё было бы хорошо, если бы они оставались совсем маленькими и лёгонькими, но они всё время росли. Пока Ветер катил по небу Облако, они так выросли и стали такими тяжёлыми, что уже с трудом держались в воздухе.

— Ветер, — попросили снежинки,- подними нас поскорее вверх, а то мы упадём на землю.

Но Ветер ответил:

— Ну и падайте, не бойтесь. Вы там как раз и нужны.

Облако остановилось прямо над зелёным пшеничным полем, и тогда из него посыпались снежинки. Они замелькали в воздухе, как мошки, и кустики пшеницы испугались, но хотят ли эти мошки съесть их листики.

В ту ночь луна, выйдя из-за леса, осветила не зелёное поле, а ровную белую поляну. Снежинки тихо лежали друг на друге. Но при лунном свете они оживились, заискрились, засверкали и послали привет всем, кто живёт высоко над землёю: звёздам, облакам, снежинкам.

А внизу, под снегом, радостно шептались повеселевшие кустики пшеницы:

— Правду сказал Ветер: «Бывает, и холодное согревает». Снег-то сам холодный, а мороза не пропускает. Теперь — живём!

В феврале было пасмурно; цветы на окне загрустили и притихли. Даже Кливия и Туя ни разу не поспорили. А спорили они всегда об одном: где лучше, — в комнате или на воле?

Кливия всю жизнь простояла на окне. Но летом, когда окно было открыто, она не только видела, а и чувствовала, что делалось на воле, в саду. В окно врывался ветер и трепал её узкие раскинувшиеся веером листья, косой дождь наливал им за ворот воды, а град старался пробить в них дырочки-двери. Ну что же хорошего было на воле?

Но Туя думала иначе. Туя всё лето провела в саду. Какое светило там солнце: яркое, горячее, весёлое! От каждой его улыбки слетали на землю разноцветные лучи. А как свеж был на воле воздух, как чисты дождевые капли и до чего же легко дышалось после дождя! Ни ветер, ни дождь, ни град не пугали Тую. Она была крепким деревцом с гибкими веточками, а листики у неё были малы, походили на чешуйки и плотно прилегали к ветвям. Осенью Туя вернулась на окно окрепшей и загорелой. И тут-то и начались споры: где лучше, — на окне или там, за стёклами?

В комнате тепло, ешь и пей сколько хочешь, и никто тебя не обидит,- твердила Кливия.

— Жарко, душно и скучно, — спорила Туя, — а на воле и дышать легко и весело: всё кругом живёт.

Но чем ближе к зиме, тем труднее становилось спорить с Кливией. А когда в саду уже не осталось ничего, кроме голых деревьев да снежных сугробов, Туя перестала отвечать насмешнице Кливии.

Кто любит волю, — живёт недолго. Вот и погибли все твои летние друзья, — говорила Кливия.- А я с каждым днём становлюсь сильнее и скоро расцвету.

Единственной радостью Туи был свежий морозный воздух, который врывался в комнату, когда открывали форточку. И Туя думала: «Нет, не смерть, а жизнь — этот воздух! Не верю, что все растения в саду погибли; не могли они погибнуть на воле!»

В феврале за окном ветер кружил снег и бросал его на стёкла. А на окне расцвела красавица Кливия. Над широким веером её темно-зелёных листьев появились букетики больших красных колокольчиков.

В то утро, когда раскрылись первые колокольчики, в комнату вдруг заглянуло Солнце. Как будто кто-то ему шепнул о новорождённых цветках.

— Здравствуй, Солнце! — сказали в один голос Кливия и Туя.

И Солнце улыбнулось им обеим.

— Как рада Солнце видеть живые цветы! — сказала Кливия Туе. — Ведь на воле сейчас — ни одной живой былинки!

— Солнце, — взмолилась Туя, — скажи мне, Солнце, неужели это правда?

— Успокойся, — ответило Солнце. — Это только так кажется. Все эти деревья и кусты, которые ты видишь, живы.

— Ты слышишь, Кливия?! — воскликнула Туя. — Они живы!

— Но всё, что под снегом, мертво, — упрямо сказала Кливия.

— Нет, — сказало Солнце. — Мои лучи пробираются сквозь снег и рассказывают мне обо всём. Под снегом живут и маленькие кустики, и травы, и мох. И все они чувствуют себя хорошо и ожидают весну. Лучи говорят, что есть травы с веточками и они зимуют, положив веточки на землю. Есть травы, которые разложили свои листики на земле звёздочкой. А много трав сейчас совсем без листьев. Одни из них зимуют совсем неглубоко, так что из земли выглядывают их почки, другие глубоко под землёю. Я вижу каждую весну, как они оттуда вылезают.

— Спасибо тебе, Солнышко, за эти вести, — сказала Туя,- я так и думала, что на воле можно прожить круглый год.

— Ну, пусть деревья, цветы и травы живы, — сказала Кливия, — но они не цветут. А цветы сейчас только на окнах. Ведь правда, Солнышко?

— Какая же ты себялюбивая! — сказало Солнце.- Тебе так хочется, чтобы я ответило: «Да, Кливия, сейчас только ты одна и цветёшь!» А я скажу: «Нет, Кливия! Сразу за этим домом летом был огород, и там выросли сами по себе полевые анютины глазки, пастушья сумка, ярутка, крестовник, пурпуровая яснотка, ромашка и мокрица. Они цвели до самого снега. И сейчас у всех у них есть бутоны. А пёстренькие анютины глазки были широко раскрыты, когда пошёл снег. И так они и остались раскрытыми на всю зиму».

— Что ж, Кливия, — выходит, что цвести зимою можно не только на окнах, а и под снегом! — сказала Туя.

— Но таких красивых цветков, как у меня, я уверена, ни у одной травки на огороде нет! — ответила Кливия.

И вот в этом она была права.

Обычно никто не принимает всерьёз болтовню и дерзости молодых птичек. Но, как ни печально, а одна трёхмесячная птичка чуть не поссорила между собою солидных и добрых соседей: Дубраву и Сосновый Бор.

Много лет они жили бок о бок и не мешали друг другу. Дубрава раскинулась у реки, а Сосновый Бор — повыше на берегу. С весны и до поздней осени немножко скучный серо-зелёный Бор разговаривал с весёлой нарядной Дубравой. В её одежде были и продолговатые зубчатые листья дуба, и похожие на сердечко листья липы, и широкие остроугольные листья клёна. Летом Дубрава была зелёной, осенью — пёстрой и просто великолепной: жёлто-пурпурово-красно-оранжевой.

К зиме она скидывала свою одежду и прикрывала ею землю, а сама оставалась ни с чем и молча дремала до весны. Дремал зимою и Сосновый Бор и тоже молчал. Какие уж тут разговоры, когда деревья чуть живы, чуть дышат!

Но как это ни удивительно, а спор между Дубравой и Сосновым Бором разгорелся как раз зимою, в феврале.

Правда, в то время была оттепель, и деревья немного отошли после морозов и метелей. Дубрава тихо радовалась теплу. Но Сосновому Бору не повезло: вместо снежных хлопьев на него вдруг с неба посыпались красные и серо-зелёные птички — клесты. Клесты украсили сосны, как яблоки украшают яблони, но тут же начали разбойничать: потрошить сосновые шишки, вытаскивать из них и есть семена.

Сосновый Бор возмущённо зашумел. В Дубраву клесты не полетели и долго её не замечали. Но вдруг один задорный молоденький Клёст крикнул с вершины сосны:

— Цок, цок! Товарищи, посмотрите вниз. Видите, там мёртвый лес, безобразный мёртвый лес, где- нет ни одной иголки, ни одной шишки!

— Цок, цок! Мёртвый лес, мёртвый лес! — закричали остальные молодые клесты. Никто из них еще не видел деревьев с листьями: эти клесты вышли из яичек после листопада.

— Мёртвый лес! — возмутилась Дубрава. — Это я-то мёртвый лес!

И она ожидала, что Сосновый Бор сейчас же за неё заступится и всё объяснит невежественным птичкам.

Но он и не подумал это сделать. Из-за своих погибших шишек он был зол на весь белый свет и потому сказал:

— А что ж, птицы правы, ты сейчас почти совсем мертва. А посмотри на меня, я так же зелен и бодр, как весною.

— Неправда! — воскликнула Дубрава. — Я живее, гораздо живее тебя. Ну скажи, есть ли у тебя сейчас хоть один росток?

— Росток? — удивился Сосновый Бор. — Ростков у меня, конечно, нету, ведь земля же промёрзла! Но зато на всех моих соснах — длинные зелёные иголки и на веточках моих кустов можжевельника топорщатся коротенькие иголочки. А где твои листья?

— На земле, — ответила Дубрава.- Они накрыли землю, и потому моя земля не промёрзла; она влажная и мягкая, как весной. И сквозь неё пробиваются росточки подснежников.

— Это тебе снится, — сказал Сосновый Бор. — Какие сейчас подснежники! Вспомни, как холодно было три дня тому назад. Кора разрывалась от мороза. Снятся тебе подснежники, снятся!

— Нет, это не сон, это правда,- уверяла Дубрава.- Мои подснежники торопятся расти, чтобы расцвести как можно раньше.

— Сон, — твердил Сосновый Бор.

И они ещё долго спорили, но Дубраве не удалось убедить Бор. Он сказал:

— Я только тогда поверю, когда услышу это от очевидцев.

— Но где же их возьмёшь?

Дубрава с сомнением взглянула вниз на снег и вдруг воскликнула: — А вот они! Вот очевидцы! Я о них и забыла. Они всегда вылезают на снег в оттепель, — талая вода выгоняет их из дома.

На снегу лежали длинные кольчатые чёрные бархатные личинки жуков мягкотелое. Они очень обрадовались, что их называют очевидцами.

— Ростки? — сказали личинки.- Да от них под снегом покоя нет. Только устроишь себе под листом домик, — вдруг пол начнёт подниматься и оттуда вылезет петлёю белый росток. Переселишься от него, горбатого, в другое место, спишь спокойно, а вдруг тебя как кольнёт в брюшко! А это кол из свёрнутых листьев из-под пола лезет. Растёт и растёт этот кол, в потолок упрётся, потолок пробьёт.

— Ты слышишь, Бор! — крикнула Дубрава. — Слышишь, что говорят о моих подснежниках очевидцы?

— Ничего не слышу, — ответил Бор. — Попробуй что-нибудь услышать, когда на голове сидит стая крикливых птиц!

Дубрава поняла, что Сосновый Бор просто притворяется, очень на него рассердилась и замолчала. Стемнело. Взошла луна. Виновник спора — молоденький задорный Клёст — уже давно спал вместе со своими товарищами, спрятавшись между сосновыми ветками. И никто бы не узнал, что в бору так много нежданных гостей, если бы на снегу не чернели истерзанные шишки. Эти шишки не давали уснуть Сосновому Бору. А может быть, его мучило и что-нибудь другое. Но только он вздохнул и вдруг сказал:

— Спокойной ночи, Дубрава! Пусть спят спокойно твои деревья и кусты, подснежные росточки и личинки!

Утихла метель, потеплело, и поутру, как ни и чём не бывало, засияло зимнее солнышко. Ему обрадовалась вся природа. Холодные снежинки и те заискрились, заулыбались.

А деревья очнулись от дремоты и вспомнили о весне.

— Ветерок, — сказала Липа, — ты сегодня дуешь совсем по-весеннему. Скажи, — скоро ли придёт Весна?

— Скоро, — ответил Ветер. — Я только что от неё. Но Весна еще не решила, кому из вас улыбнётся раньше всех. Я обещал ей помочь. Скажи мне, Липка, что ты приготовила для встречи с весною?

— Только почки, — ответила Липа. — А в них под чешуя-ми — листики.

— Это очень мало, — сказал Ветер. — Не жди, что тебе первой улыбнётся Весна. И он полетел дальше.

Ветерок! — окликнула его Черёмуха. — Ты сегодня дуешь совсем по-весеннему. Скажи, — скоро ли придёт Весна?

— Скоро, — ответил Ветер. — Я только что от неё. Но Весна еще не решила, кому из вас улыбнётся раньше всех. Я обещал ей помочь. Скажи мне, Черёмушка, что ты приготовила для встречи с Весною?

— Только почки, — ответила Черёмуха. — Но в одних почках под чешуя ми — листики и больше ничего, а в других, закутавшись в листики, притаились кисти бутончиков.

— Но это не очень много, — сказал Ветер. — И я сомневаюсь, чтобы Весна улыбнулась тебе раньше всех.

И он полетел дальше.

— Ветерок! — позвала его Ольха. Ты сегодня дуешь совсем по-весеннему.

Скажи, — скоро ли придёт Весна?

— Скоро, — ответил Ветер. — Я только что от неё. Но Весна еще не решила, кому из вас улыбнётся раньше всех. Я обещал ей помочь. Скажи мне, Ольшанка, что ты приготовила для встречи с Весною?

— Всё, чтобы сейчас же расцвести, — ответила Ольха. — Вот висят серёжки. В них спрятана пыльца. Раздвинутся чешуйки, и серёжки начнут пылить. А из этих мягких шишечек высунутся ниточки-рыльца, чтобы ловить пыльцу с другой Ольхи. И листики у меня готовы, но они подождут, — покажутся из своих почек попозже.

— Ну и молодец же ты, Ольха! — сказал Ветер. — Ты всех опередила, и я обещаю: тебе первой улыбнётся Весна. А я прилечу тебя поздравить и заодно покачаю твои серёжки. Пусть попылят на славу!