Запретный город (Цзыцзиньчэн или Гугун) в сердце Пекина строили более миллиона рабочих из материалов, свезенных со всех концов Китая. Запретный город почти с тысячей строений, символизировавший могущество династии Мин, – не только обломок некогда величайшей цивилизации, но и напоминание о том, что ни одна цивилизация не вечна. Еще в 1776 году Адам Смит мог считать Китай “одной из самых богатых, то есть наиболее плодородных, лучше всего обрабатываемых, наиболее трудолюбивых и самых населенных стран в мире… Эта страна богаче любой части Европы”. И все же он оговорился, что Китай пребывает “в состоянии застоя”[64]. Смит был прав. Менее чем через столетие после постройки Запретного города (1406–1420) начался упадок Востока. Тогда нищие и склочные микроскопические страны Западной Европы начали свою почти неудержимую экспансию, длившуюся полтысячелетия, а великие империи Востока постепенно впали в кому.

Почему Китай уступил первенство Европе? Смит считал, что китайцы оказались не в состоянии поощрять внешнюю торговлю и поэтому не сумели воспользоваться сравнительными преимуществами своей страны и извлечь выгоду из международного разделения труда. Есть и другие объяснения.

В 40-х годах xviii века Шарль Луи де Секонда, барон де Монтескье, в бедах Китая винил деспотию, обусловленную невероятно большим населением, умножившимся из-за климата[65]:

Азия… совершенно не имеет умеренного пояса, и ее страны, расположенные в очень холодном климате, непосредственно соприкасаются с теми, которые находятся в климате очень жарком, каковы Турция, Персия, Китай, Корея, Япония и государство Могола. В Европе, напротив, умеренный пояс очень обширен… каждая страна по своему климату весьма сходна с соседней; в этом отношении там не встречается резких различий… Отсюда следует, что в Азии народы противостоят друг другу, как сильный слабому; народы воинственные, храбрые и деятельные непосредственно соприкасаются с народами изнеженными, ленивыми и робкими, поэтому один из них неизбежно становится завоевателем, а другой – завоеванным. В Европе, напротив, народы противостоят друг другу как сильный сильному; те, которые соприкасаются друг с другом, почти равно мужественны. Вот где великая причина слабости Азии и силы Европы, свободы Европы и рабства Азии, причина, насколько мне известно, никем еще не выясненная[66].

Позднейшие европейские авторы считали, что Запад превзошел Восток благодаря технике, например приведшей к Промышленной революции. (Именно так решил граф Макартни после своего явно провального посольства в Китай в 1793 году.) Другой аргумент, популярный в XX веке, гласит, что конфуцианская философия препятствовала нововведениям. Однако эти современные объяснения ошибочны. Первое из шести “приложений-убийц”, которыми располагал Запад и которых был лишен Восток, не имело отношения ни к коммерции, ни к климату, ни к технике, ни к философии. Оно, как понимал уже Смит, заключалось прежде всего в институтах.

Если бы вы посетили в 1420 году Темзу и Янцзы, вы поразились бы увиденному. Янцзы была встроена в сложную судоходную систему Пекин – Нанкин (протяженностью более 805 км) – Ханчжоу. Основой ее служил Великий канал длиной более 1600 км. Начатый в vii веке до н. э. канал со шлюзами (x век) и изящными мостами (один из них – Баодай, многоарочный “Мост драгоценного пояса”), при императоре Чжу-ди (Юнлэ) из династии Мин (1402–1424) восстановили и улучшили. Когда главный инженер проекта Бай Ин закончил плотины и отвел русло Хуанхэ, ежегодно по “реке для сплава хлеба” в обе стороны проходили до 12 тысяч барж с рисом[67]. Около 50 тысяч человек обслуживали инфраструктуру канала. На Западе, конечно, величайшими из великих каналов останутся венецианские. Но даже бесстрашного венецианца Марко Поло, посетившего Китай в 70-х годах xiii века, впечатлило судоходство на Янцзы:

Кто своими глазами не видел, не поверит, сколько больших судов поднимается по той реке. Кто сам не видел, не поверит, какое множество товаров сплавляют купцы вниз и вверх по реке. Она так широка, словно как море[68].

Великий канал не только был главной артерией внутренней торговли Китая. Он позволил правительству регулировать цены на рис посредством пяти государственных зернохранилищ: власти скупали зерно тогда, когда оно дешевело, и продавали, когда дорожало[69].

Столица империи – Нанкин (население в 1420 году составляло от полумиллиона до миллиона человек) – вероятно, была в то время крупнейшим городом мира. Здесь столетиями процветали хлопчатобумажное производство и шелководство. При императоре Чжу-ди (Юнлэ) он стал и научным центром. Девиз Юнлэ переводится как “вечная радость”, но, вероятно, тому времени лучше подошла бы характеристика “вечное движение”. Величайший из минских императоров ничего не делал кое-как. Например, создание компендиума китайской науки (более 11 тысяч томов) потребовало усилий более 2 тысяч ученых. Эту энциклопедию, почти 600 лет остававшуюся крупнейшей в мире, превзошла лишь “Википедия” в 2007 году. Но император не был доволен Нанкином. Вскоре после своего восшествия на престол он заложил на севере новую столицу: Пекин. К 1420 году, когда закончилось строительство Запретного города, Китай, безусловно, мог считаться самой развитой цивилизацией мира.

В начале xv века Темза по сравнению с Янцзы представляла собой тихую заводь. Правда, Лондон был оживленным портом, основным узлом английской торговли с континентом. (Ричард Уиттингтон, самый известный из лорд-мэров города, торговал тканями и заработал состояние благодаря растущему экспорту шерсти.) Верфи столицы Англии процветали благодаря непрекращающимся войнам с Францией. У Шедуэлла и Ратклиффа, где дно было илистым, корабли могли встать на ремонт. Правда, Тауэр, в отличие от Запретного города, внушал не почтительный трепет, а ужас.

Все это едва ли впечатлило бы китайского путешественника. Тауэр на фоне Запретного города с его многочисленными залами выглядел просто лачугой, Лондонский мост рядом с мостом Баодай казался недоразумением, а уровень развития навигации в Англии был таким, что корабли ходили лишь по Темзе и Ла-Маншу, держась в виду знакомых берегов. Ни англичанин, ни китаец тогда и вообразить не мог английские корабли на Янцзы.

Лондон, куда Генрих V вернулся в 1421 году после побед над французами (самая известная – при Азенкуре), едва ли можно было назвать хотя бы городком. Протяженность старых, многократно латанных стен составляла около 4,9 км, – малая часть длины стен Нанкина. Основателю династии Мин на возведение стен вокруг своей столицы понадобилось более 20 лет. Они имели башни-ворота настолько большие, что лишь в одной из них можно было разместить 3 тысячи воинов. Эти стены строились на века и почти целиком сохранились. От средневековых же стен Лондона сейчас почти ничего не осталось.

По стандартам xv века Китай был относительно приятным местом. Жесткий феодальный порядок, установившийся в начале эпохи Мин, смягчала активная внутренняя торговля[70]. В Сучжоу, в Старом городе, и сейчас заметны следы расцвета: тенистые каналы и изящные улочки. Жизнь современников-англичан в городах была совершенно иной. Черная смерть – бубонная чума, вызванная переносимой блохами бактерией Yersinia pestis, которая настигла Англию в 1349 году, – уменьшила население Лондона примерно до 40 тысяч человек (менее Ую населения Нанкина). Кроме чумы, частыми гостями были сыпной тиф, дизентерия и оспа. Но и без эпидемий Лондон являлся опасным местом – из-за антисанитарии. Канализации не было, и в городе стояла страшная вонь (в китайских городах экскременты систематически собирали для удобрения отдаленных рисовых полей). Когда Уиттингтон был лорд-мэром (четырежды: между 1397 годом и его смертью в 1423 году), улицы Лондона были вымощены отнюдь не золотом.

Школьников учат тому, что Генрих V – одна из героических фигур английской истории, и противопоставляют его слабовольному Ричарду II (правившему прежде Генриха IV – предшественника Генриха V). Печально признавать, но королевство было очень далеко от “царственного острова” из шекспировского “Ричарда II”. Скорее оно было “заразным островом”. Драматург описывает Англию так: “…второй Эдем, // Противу зол и ужасов войны // Самой природой сложенная крепость”[71]. Тем не менее, продолжительность жизни в 1540–1800 годах в Англии составляла в среднем 37 лет (в Лондоне – 20 лет). Почти каждый пятый английский ребенок погибал в первый же год (в Лондоне – почти каждый третий). Генрих V взошел на престол 26 лет от роду и умер от дизентерии в 35 лет. До сравнительно недавнего времени историю творили, как правило, молодые.

Насилие было обычным делом. Воевать с Францией англичане уже привыкли, а когда они не воевали с французами, то сражались с валлийцами, шотландцами и ирландцами, а иначе дрались – за корону – друг с другом. Отец короля Генриха V захватил трон силой, а сын, Генрих VI, таким же образом его утратил в начале Войны Алой и Белой розы: тогда 4 короля лишились своих корон, а 40 пэров – головы (в бою или на эшафоте). В 1330–1479 годах четверть представителей английской знати погибла насильственной смертью. Убивали, конечно, не только дворян. Данные начиная с xiv века свидетельствуют, что ежегодно в Оксфорде происходило более 100 убийств на 100 тысяч жителей. Лондон считался несколько безопаснее: здесь ежегодно регистрировали около 50 убийств на 100 тысяч. Самые высокие показатели в современном мире дают Южная Африка (69 на 100 тысяч), Колумбия (53 на 100 тысяч) и Ямайка (34 на 100 тысяч). Даже в Детройте в опасных 80-х годах XX века регистрировалось 45 убийств на 100 тысяч[72].

Жизнь англичан в те времена была, как позднее отметил Томас Гоббс, “одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна” (Гоббс назвал это “естественным состоянием”). Даже такое видное семейство из Норфолка, как Пастоны, не могло всерьез рассчитывать на безопасность. Маргарет, жену Джона Пастона, изгнали из своего жилья, когда она пыталась настаивать на законном праве семьи на поместье Грешем, занятое наследником предыдущего владельца. Джон Фастолф оставил Пастонам замок Кайстер, однако герцог Норфолкский осадил его вскоре после смерти Джона Пастона. Осада длилась 17 лет[73]. И при этом Англия числилась среди преуспевающих и в наименьшей степени пораженных насилием стран Европы! Во Франции жизнь была еще беспросветнее, тупее и короче – и ситуация к востоку все ухудшалась. Еще в начале xviii века француз ежедневно потреблял в среднем 1660 килокалорий (почти минимум требуемого для поддержания жизни; около половины среднего современного западного уровня), а средний рост мужчин в дореволюционной Франции составлял 165 см[74]. Во всех континентальных странах, о которых есть средневековые данные, убивали чаще, чем в Англии (а худшим местом неизменно оказывалась Италия, славная не только своими художниками, но и наемными убийцами).

Иногда говорят, что такая жизнь в Западной Европе являлась своего рода преимуществом. Поскольку бедняки умирали чаще богатых, они, возможно, так или иначе способствовали дальнейшему процветанию последних. Черная смерть, кроме прочего, привела к росту дохода на душу населения в Европе. Выжившие – поскольку рабочих рук не хватало – могли заработать больше. Верно и то, что дети английских богачей имели гораздо больше шансов дожить до зрелости, чем дети бедняков[75]. И все же маловероятно, чтобы эти особенности европейской демографии объясняли разницу в положении Востока и Запада. Сейчас есть страны, жизнь в которых почти столь же бедственна, как и в средневековой Англии, и где из-за голода, мора, войны и насилия средняя продолжительность жизни ничтожно мала, где долго живут лишь богатые. Опыт Афганистана, Гаити и Сомали показывает, что эти обстоятельства отнюдь не благоприятны. Далее мы увидим, что Европа совершила рывок к процветанию и могуществу вопреки смерти и гладу, а не благодаря им.

Ученым и читателям стоит помнить о смерти. “Триумф смерти”, шедевр Питера Брейгеля Старшего (1525–1569), разумеется, не отражал действительности, однако художнику не пришлось и изобретать от начала до конца тошнотворную картину смерти и разрушений. Землю наводнили воинственные скелеты. На переднем плане мертвый король, чьи сокровища уже бесполезны, а рядом собака грызет труп. Вдали двое повешенных, четверо колесованных и еще один, которого вот-вот обезглавят. Армии сражаются, дома горят, корабли идут на дно. Мужчин и женщин, молодых и старых, военных и гражданских, гонят в узкий тоннель. Никто не получит пощады. Даже трубадур, воспевающий свою возлюбленную, обречен.

Брейгель умер в 40 с небольшим лет, будучи младше, чем я сейчас. Век спустя итальянский художник Сальватор Роза написал, возможно, наиболее впечатляющую картину на тему memento mori – “Хрупкость человеческой жизни” (L’umana fragilitа). Чума, опустошившая в 1655 году Неаполь, родной город художника, забрала жизнь его маленького сына Розальво, а также брата, сестры, ее мужа и пятерых из их детей. Ангел смерти выступает из тьмы позади жены художника, чтобы взять их сына как раз тогда, когда ребенок делает первую попытку что-то написать. Латинская надпись на холсте гласит:

“Зачатие – грех, рождение – боль, жизнь – тяжкий труд, смерть неизбежна”. Можно ли дать более краткое описание жизни в Европе в то время?

Чем объяснить превосходство Востока? Прежде всего, сельское хозяйство здесь было гораздо производительнее европейского. В Восточной Азии продуктивность рисоводства была очень высокой, и поля площадью 1 акр [0,405 га] хватало, чтобы прокормить семью, тогда как в Англии для этого требовалось в среднем 20 акров. Это объясняет, почему население Восточной Азии было больше населения Западной Европы. Конечно, живший в эпоху Мин поэт Чжоу Шисю смотрел на сельчан сквозь розовые очки:

Здесь десять семей… много поколений жило бок о бок. Дым от их очагов смешивается везде, куда ни глянь; так и люди объединяются для ежедневной совместной работы. Сын одного человека – глава западной семьи, а дочь другого – жена западного соседа. Холодный осенний ветер овевает жертвенник духа земли. Поросят и рисовое вино приносят в жертву Предку. Старик колдун жжет в кумирне бумажные деньги, мальчики бьют в бронзовый барабан. В тишине туман укрывает посадки сахарного тростника, и капли дождя падают на поля таро, когда люди возвращаются после обрядов домой, расстилают циновки и беседуют, слегка пьяные[76].

Такие буколические сцены – лишь часть правды. Впоследствии поколения западных людей были склонны думать об имперском Китае как о статичном обществе с аллергией на нововведения. В работе “Конфуцианство и даосизм” (1915) Макс Вебер указывал, что конфуцианский рационализм есть средство “приспособления к миру”, в то время как Западу свойственно стремление к “овладению миром”. Эту точку зрения отстаивали философ Фэн Юлань в “Истории китайской философии” и кембриджский ученый Джозеф Нидэм в многотомном труде “Наука и цивилизация в Китае”. Такие объяснения, апеллирующие к культуре (привлекательные для тех, кто, подобно Фэну и Нидэму, сочувствовал маоистскому режиму после 1949 года), трудно согласуются с тем фактом, что до эпохи Мин китайская цивилизация упорно стремилась овладеть миром – с помощью техники.

Мы не знаем, кто именно изобрел водяные часы: египтяне, вавилоняне или китайцы. Однако известно, что в 1086 году Су Сун соединил водяные часы с анкерным механизмом и получил первые механические часы: 12-метровую “башню с движимыми водой [армиллярным] прибором и символизирующим [небо глобусом]” (шуй юнь и сян тай). В 1272 году Марко Поло видел в Даду [Пекине] колокольню с таким механизмом. Настолько точных механизмов в Англии не знали до постройки астрономических часов для соборов в Норидже, Сент-Олбансе и Солсбери.

Считается, что печатный станок появился в Германии в xv веке. На самом деле его изобрели в xi веке в Китае. И бумага появилась в Китае раньше, чем на Западе. (То же касается бумажных денег, обоев и туалетной бумаги[77].)

Часто говорят, что сеялку изобрел английский агроном Джетро Талл в 1701 году. В действительности ее построили в Китае за две тысячи лет до него. У “ротеремского плуга” с изогнутым железным отвалом – главного орудия сельскохозяйственной революции в Англии xviii века – имелись китайские предшественники[78]. “Книга о сельском хозяйстве” (Нун-шу; 1313) Ван Чжэня описывает технику, во многом не известную его западным современникам[79]. Китай пережил и собственную промышленную революцию. Первая доменная печь для выплавки чугуна появилась не в Колбрукдейле в 1709 году, а в Китае около 200 года до н. э. Старейший железный мост построили не англичане, а китайцы – в провинции Юннань[80]. Объем выплавки железа, достигнутый англичанами в 1788 году, не превышал китайский показатель 1078 года. И это китайцы совершили революцию в ткачестве благодаря прялке и шелкомотальному станку с ременной передачей (эти устройства попали в xiii веке в Италию)[81]. И, конечно, далеко от истины утверждение, будто китайцы пользовались порохом, лишь чтобы пускать шутихи. В книге Цзяо Юя и Лю Цзи “Руководство огненного дракона” (Холунцзин; конец xiv века) описаны наземные и морские мины, ракеты, а также полые ядра, начиненные взрывчаткой.

Китайцы раньше всех обзавелись химическими инсектицидами, рыболовными катушками, спичками, магнитным компасом, игральными картами, зубными щетками и тачками. Общеизвестно, что гольф изобретен в Шотландии. Однако в “Записях с восточной веранды” Вэй Тая (Дунсюань билу; xi век) описана игра чуйвань (чуй – “бить”, вань – “шарик”) со специальным мячом, лунками и 10 клюшками (среди них цуаньбан, пубан и шаобан, аналогичные нашим клюшкам типа “вуд” №№ 1, 2 и 3). Китайцы инкрустировали клюшки нефритом и золотом, из чего видно, что тогда, как и сейчас, гольф был игрой богачей. И это далеко не все. В начале xv века Китай оказался на грани технического прорыва, который мог сделать императора Чжу-ди (Юнлэ) хозяином не только Срединного государства, но и буквально “всего, что под небом”.

В Нанкине можно увидеть полноразмерную копию “плавучей сокровищницы” (баочуань) адмирала Чжэн Хэ, самого известного китайского мореплавателя. Длина корабля составляла около 120 м – почти впятеро больше “Санта-Марии”, на которой в 1492 году Христофор Колумб пересек Атлантику. Флот Чжэн Хэ состоял более чем из 300 огромных океанских джонок. Эти суда с множеством мачт и переборками для увеличения непотопляемости были гораздо крупнее строившихся в xv веке в Европе. Флот Чжэн Хэ брал на борт до 28 тысяч человек и был крупнее любого западного до Первой мировой войны.

Чжэн Хэ был удивительным человеком. В возрасте 11 лет его взял в плен Чжу Юаньчжан (Хунъу), основатель династии Мин. Как тогда было принято, пленника кастрировали – и сделали слугой Чжу-ди, четвертого сына императора, который позднее силой захватил трон и стал править под девизом Юнлэ. За верную службу император дал Чжэн Хэ задание – изучить Западный океан.

Во время шести плаваний эпического масштаба (1405–1424)[82] флот Чжэн Хэ посетил Таиланд, Суматру, Яву и некогда великий Каликут (ныне Кожикоде в индийском штате Керала), Темасек (ныне Сингапур), Малайский полуостров, Цейлон (Шри-Ланка), Каттак (индийский штат Орисса), Ормуз, Аден и Джидду на Красном море[83]. Формально экспедиции в Западный океан предпринимались ради поиска пропавшего вместе с императорской печатью Чжу Юньвэня (правил под девизом Цзяньвэнь), предшественника Чжу-ди. (Любопытно, пытался ли таким образом Чжу-ди искупить убийство, открывшее ему путь к трону, или скрыть факт его совершения?) Впрочем, поиски пропавшего императора не были истинным мотивом.

Перед седьмым, последним своим путешествием, Чжэн Хэ получил повеление отправиться “в Ормуз и другие страны, с кораблями различного размера числом 61… взять с собою цветные шелка… и закупить пеньку”. Его помощникам было приказано “закупить фарфор, железные котлы, дары, оружие, бумагу, масло, воск и прочее”[84]. Может показаться, что поход имел коммерческую подоплеку: у китайцев были товары, нужные купцам Индийского океана (фарфор, шелк и мускус), а у тех было что предложить китайцам (перец, жемчуг, драгоценные камни, слоновую кость, считавшийся целебным рог носорога)[85]. Но император (как позднее понял Адам Смит) мало думал о торговле. Эпиграфический текст того времени гласит: Чжэн Хэ должен был “вручить им [чужеземным народам] дары, дабы показать, сколь велика преобразующая мощь [царственной] добродетели, и обращаться с ними мягко”. Взамен Чжу-ди (Юнлэ) желал, чтобы иностранные правители платили ему дань, как это делали близкие соседи, и так признали его власть над собой. Да и кто отказался бы склониться перед владыкой, располагающим таким флотом?[86]

В ходе трех из своих плаваний Чжэн Хэ достиг восточного побережья Африки. Китайцы не задержались там надолго. Около 30 африканских правителей прислали своих посланников. Тех пригласили на борт, чтобы они признали “вселенское господство” минского императора. Правитель Малинди (ныне Кения) прислал дары, среди которых был живой жираф. Чжу-ди лично встретил животное в воротах своего нанкинского дворца: в жирафе признали чудо-зверя цилиня (единорога) – “символ совершенной добродетели, совершенного управления и совершенной гармонии в империи и вселенной”[87].

В 1424 году, однако, гармония ушла. Чжу-ди умер, и вместе с ним были похоронены внешнеполитические амбиции Китая. Плавания Чжэн Хэ прекратились (последняя экспедиция в Индийский океан состоялась в 1432–1433 годах). “Морской запрет” (хайцзинь) не приветствовал плавания. С 1500 года китайца, замеченного в постройке судна более чем с двумя мачтами, приговаривали к смерти, а в 1551 году преступлением стал выход в море на двухмачтовом судне[88]. Отчеты о путешествиях Чжэн Хэ уничтожили, а сам адмирал умер во время плавания и, по-видимому, был похоронен в море.

Каковы причины поворота политики? Нехватка денег? Придворные интриги? Расходы на войну в Аннаме (ныне Вьетнам) оказались неожиданно высокими?[89] Недоверие конфуцианцев к “странным предметам”, привезенным Чжэн Хэ, – к тому же жирафу? Вероятно, мы не узнаем этого, однако последствия добровольной изоляции Китая очевидны.

Подобно полету “Аполлона” на Луну, путешествия Чжэн Хэ стали великолепной демонстрацией богатства и технических достижений. Посещение китайцем-евнухом восточно-африканского побережья в 1416 году во многом сопоставимо с высадкой американцев на Луну в 1969 году. Но, свернув программу изучения заокеанских земель, преемники Чжу-ди лишили это предприятие экономических перспектив.

Этого нельзя сказать о походах мореплавателя из маленького королевства, лежащего на другом конце Евразии.

Недавно взошедший на престол португальский король Мануэл поручил Васко да Гаме великую миссию. Конечно, все четыре корабля португальской экспедиции поместились бы в одной “плавучей сокровищнице” Чжэн Хэ, а численность всех моряков да Гамы составляла лишь 170 человек. Но достижение поставленной цели – новые земли и пряности – могло склонить чашу весов на сторону Запада.

Европейцы были не в состоянии производить у себя корицу, гвоздику и мускатный орех, однако нуждались в них. Древний маршрут транспортировки пряностей пролегал по Индийскому океану и Красному морю либо по суше через Аравию и Анатолию. К середине xv века последний отрезок этого пути взяли под контроль турки и венецианцы. Португальцы сообразили: если найти другую дорогу в Азию – вдоль западного побережья Африки и вокруг мыса Доброй Надежды, – то сверхприбыльный бизнес может оказаться у них в руках. В 1488 году Бартоломеу Диаш, тоже португалец, обогнул мыс Доброй Надежды, однако вынужден был возвратиться. Это произошло за 9 лет до того, как да Гама прошел путь до конца.

Инструкции короля Мануэла сообщают нам нечто очень важное о методах, которыми западная цивилизация расширяла свое влияние за морем. Как мы увидим, у Запада было более одного преимущества. Главным из них была, конечно, жесткая конкуренция, ставшая двигателем Великих географических открытий. Европейцы, отправлявшиеся вокруг Африки, отнюдь не стремились за символической данью. Речь шла о том, чтобы обойти своих конкурентов в экономическом и политическом отношении. Успех да Гамы означал бы, что Лиссабон обставил Венецию. Европейские экспедиции xvi века – гонка за пряностями – были аналогом космической гонки XX века.

Восьмого июля 1497 года да Гама поднял паруса. Португальцев, четыре месяца спустя обогнувших мыс Доброй Надежды, не интересовал вопрос, каких экзотических животных они должны привезти своему повелителю. Они жаждали узнать, получилось ли у них найти то, что не вышло у других европейцев – новый маршрут транспортировки пряностей.

Васко да Гама достиг Малинди в апреле 1498 года – спустя 82 года после того, как Чжэн Хэ сошел здесь на берег. Китайцы мало что оставили в Африке после себя, кроме небольшого количества фарфора и ДНК. Считается, что около 20 китайских моряков, потерпевших кораблекрушение у острова Пате, спаслись. Они взяли в жены африканок и познакомили местных жителей с шелковым производством и особым стилем плетения корзин[90]. Португальцы, напротив, сразу увидели потенциал Малинди как торговой фактории. Да Гаму взволновала встреча с индийскими купцами, и почти наверняка с помощью одного из них он поймал муссон, принесший португальские корабли в Каликут.

Стремление к торговле было отнюдь не единственным различием между португальцами и китайцами. У пришельцев из Лиссабона была черта, которую Чжэн Хэ проявлял очень редко: беспощадность. Когда Заморин, правитель Каликута, не проявил должного интереса к дарам португальцев, да Гама взял в заложники дюжину местных жителей. Во время второй экспедиции в Индию (уже с 15 судами) он бомбардировал Каликут и увечил пленных матросов. Рассказывают, что да Гама, захватив судно, возвращавшееся из Мекки, приказал сжечь его вместе с паломниками.

Португальцы творили бесчинства, поскольку знали: открытие нового торгового маршрута может встретить сопротивление. Они верили в насилие. Аффонсу д’Албукерк, второй вице-король Индии, с гордостью сообщал своему повелителю в 1513 году: “Заслышав о нашем прибытии, [местные] корабли исчезают, и даже птицы перестают скользить над водой”. Впрочем, против иных врагов бессильны и пушки, и шпаги. Половина членов первой экспедиции да Гамы не перенесла плавание – не в последнюю очередь потому, что их адмирал пытался плыть домой вокруг Африки против муссонных ветров. На родину вернулись два из четырех португальских кораблей. Да Гама умер от малярии во время третьего плавания в Индию (1524). Его останки покоятся в великолепной усыпальнице в монастыре иеронимитов в Лиссабоне. Другие португальцы приплыли прямо в Китай. Некогда китайцы могли смотреть на европейских “варваров” с безразличием, даже с презрением. Теперь жаждущие пряностей “варвары” явились к самым границам Срединного государства. Впрочем, хотя товары португальцев мало заинтересовали китайцев, первые привезли серебро, на которое в империи Мин был большой спрос: в качестве платежных средств металлические деньги вытесняли бумажные, а также трудовые повинности.

В 1557 году португальцы добрались до Макао – полуострова в дельте реки Чжуцзян. Среди неотложных дел оказалась постройка ворот Порташ-ду-Серку с надписью: “Бойтесь нашего величия и уважайте наше достоинство”. К 1586 году фактория Макао приобрела такое значение, что ее признали “городом Святого имени Господня в Китае”. Макао стал первым из европейских сеттльментов в Китае. Луис (Луиш) де Камоэнс, воспевший в поэме “Лузиады” экспансию португальцев, сосланный в Индию за нападение на королевского слугу и некоторое время живший в Макао, удивлялся: как крошечная Португалия с населением менее 1 % населения Китая могла надеяться захватить торговлю громадных азиатских империй? Тем не менее соотечественники де Камоэнса организовали цепь факторий на побережье Африки, в Аравии и Индии, в Малаккском проливе, на “Островах пряностей” (Моллукских островах) и даже дальше Макао. Если остались еще неоткрытые земли, писал Камоэнс о португальцах, они откроют и их[91].

К заморской экспансии присоединились и другие европейцы. Вслед за Португалией в дело вступила Испания. Испанцы перехватили инициативу в Новом Свете (см. главу 3) и основали форпост на Филиппинских островах, откуда можно было переправлять в Китай мексиканское серебро[92]. В 1494 году Тордесильясский договор разделил мир между двумя иберийскими державами, и те смогли взглянуть на имперские достижения с наибольшей уверенностью в себе. Однако голландцы – непокорные и предприимчивые подданные испанской короны – также высоко оценили потенциал нового маршрута торговли пряностями. К середине xvii века они превзошли португальцев и в числе судов, огибающих мыс Доброй Надежды, и в отношении тоннажа. Старались не отстать и французы.

А что же англичане, чьи территориальные притязания не шли дальше Франции, а ноу-хау была продажа шерсти фламандцам? Могли ли они остаться в стороне, узнав, что испанцы и французы, их главные соперники, деятельно обогащались за морем? Нет, не могли. В 1496 году Джон Кабот, отправившийся из Бристоля, предпринял первую попытку пересечь Атлантический океан. В 1553 году корабли Хью Уиллоби и Ричарда Ченслера покинули Дептфорд, чтобы найти Северо-Восточный проход в Индию. Уиллоби погиб от холода в 1554 году, а Ченслер добрался до устья Северной Двины, а затем по суше в Москву, ко двору Ивана Грозного. Вернувшись в Лондон, Ченслер, не теряя времени, учредил Компанию Московского государства (“Общество купцов-искателей для открытия неизвестных и до этого обычно не посещаемых морским путем стран, областей, островов, владений и княжеств”) для торговли с русскими. Подобные проекты получали поддержку короны, поощрявшей не только тех, кто стремился за Атлантику, но и тех, кто искал дорогу к пряностям. Уже в середине xvii века английская торговля процветала от Белфаста до Бостона, от Бенгалии до Багамских островов.

Мир впал в безумие конкуренции. Но открытым остается вопрос: почему европейцы с большим, чем китайцы, энтузиазмом относились к торговле? Почему да Гама был столь жаден, что был готов пойти на убийство ради денег? Ответ можно найти на картах средневековой Европы: здесь буквально сотни стран, от королевств на западном побережье до россыпи городов-государств между Балтикой и Адриатикой. В Европе xiv века насчитывалось до 1000 государств, 200 лет спустя – около 500 более или менее независимых образований. Почему? Самый простой ответ – география. В Китае три крупных реки: Хуанхэ, Янцзы и Чжуцзян, и все три текут с запада на восток[93]. А в Европе множество рек, и текут они в разных направлениях. Не забудем и о горах, например Альпах и Пиренеях, а также лесах и болотах Германии и Польши. Монголам было проще добраться до Китая. Европа же была менее проходима для орд и поэтому испытывала меньшую потребность в единстве. Мы не можем сказать точно, почему после Тимура азиатские нашествия на Европу прекратились. Может быть, российский щит стал крепче? Или монгольские лошади окончательно предпочли степную траву?

Конечно, гибельные конфликты случались и в Европе: вспомним хотя бы о Тридцатилетней войне (середина xvii века) в Германии. Тому, кто жил у границ примерно дюжины крупнейших европейских государств, вообще очень не везло: в 1550–1650 годах эти страны находились в состоянии войны в среднем % времени. В 1500–1799 годах Испания воевала 81 % этого времени, Англия – 53 %, Франция – 52 %. Однако непрерывная война приносила и выгоды. Во-первых, она вела к совершенствованию военной техники. Фортификация должна была идти вперед, поскольку артиллерия становилась мощнее и маневреннее. Руины замка “барона-разбойника” неподалеку от Зехайма в Южной Германии служили предупреждением: в 1399 году Танненберг стал первым в Европе укреплением, уничтоженным при помощи пороха.

Морские суда европейцев оставались небольшими, и не без причины. По сравнению со средиземноморской галерой, облик которой мало изменился с римских времен, португальские каравеллы конца xv века удивляют своим балансом между скоростью и огневой мощью. Каравелла могла нанести больший урон, чем любая из гигантских джонок Чжэн Хэ, и ей проще было маневрировать. С 1501 года французы стали размещать орудия вдоль бортов. Это усовершенствование превратило европейские корабли в плавучие крепости[94]. Если бы Чжэн Хэ и Васко да Гаме случилось воевать, вероятно, португальцы пустили бы неуклюжие китайские громадины на дно так же быстро, как они расправились с меньшими по размеру, но более маневренными арабскими доу в Индийском океане. Впрочем, в 1521 году при Танмане (нынешний Гонконг) минский флот разбил португальский.

Выигрыш от почти постоянных конфликтов в Европе состоял и в том, что доходы соперничавших государств, из которых оплачивалась война, постепенно росли. Государи Англии и Франции в 1520–1630 годах были в состоянии собрать гораздо больше налогов (в граммах серебра на душу населения), чем китайские[95]. С xiii века итальянцы, а следом и другие европейцы экспериментировали с небывалыми доселе механизмами государственных заимствований и заложили фундамент современного рынка облигаций. Институт государственного долга в Китае эпохи Мин не был известен, он появился лишь во второй половине XIX века под влиянием европейцев. Другое фискальное новшество всемирного значения – идея голландцев предоставлять монопольные права на торговлю акционерным обществам в обмен на долю доходов, а также признание того, что торговые компании (по сути, субподрядчики) действуют в государственных интересах и против конкурирующих правительств. Ост-Индская компания, учрежденная в Голландии в 1602 году, и английские подражатели с аналогичной вывеской стали первыми настоящими капиталистическими корпорациями. У них были управляющие, уставный капитал, свободнообращающиеся акции и дивиденды. На Востоке не было ничего подобного. Хотя королевские доходы благодаря торговым компаниям выросли, королевские прерогативы сократились. В государстве эпохи раннего нового времени появились дополнительные влиятельные игроки: банкиры, держатели облигаций, управляющие торговых компаний.

Наконец, из-за усобиц ни один европейский монарх не мог стать могущественным настолько, чтобы препятствовать открытию и освоению заморских земель. И когда турки вторгались в Восточную Европу (в xvi и xvii веках это происходило неоднократно), в Европе не было владыки, который мог приказать португальцам сосредоточиться на угрозе с Востока[96]. Напротив, европейские монархи, соревнуясь друг с другом, поощряли торговлю, завоевания и колонизацию.

Религиозные войны бушевали в Европе более века после Реформации (см. главу 2). Но даже кровавые конфликты между протестантами и католиками, а также репрессии против евреев имели положительные стороны. В 1492 году евреев изгнали из Кастилии и Арагона. Сначала многие из них искали убежища в Османской империи, но после 1509 года еврейская община появилась и в Венеции. В 1566 году, в результате восстания голландцев против испанского владычества и образования протестантской Республики Соединенных провинций, Амстердам стал еще одним оплотом терпимости. После высылки в 1685 году из Франции гугенотов они нашли приют в Англии, Голландии и Швейцарии[97]. И, конечно, религиозное рвение стало одним из факторов для заморской экспансии. Португальский принц Энрике (Генрих Мореплаватель) поощрял моряков исследовать африканское побережье – отчасти в надежде, что они найдут мифическое государство пресвитера Иоанна, который мог бы помочь Европе справиться с турками. Васко да Гама в придачу к требованию об освобождении от таможенных пошлин нагло настаивал, чтобы правитель Каликута изгнал магометан и начал кампанию пиратства против мусульманских кораблей, идущих в сторону Мекки.

Короче говоря, характерная для Европы политическая раздробленность не позволяла построить что-либо даже отдаленно напоминающее Китайскую империю. Это также побуждало европейцев пытать счастья (в экономическом, геополитическом и религиозном отношениях) в далеких землях. Можно сказать, то была иллюстрация правила “разделяй и властвуй”, хотя, как ни парадоксально, именно благодаря тому, что европейцы были разделены, они правили миром. Для Европы малое было прекрасным, поскольку влекло за собой конкуренцию – не только между государствами, но и в их рамках.

Официально Генрих V был королем Англии, Уэльса и даже Франции, на которую он предъявлял права. При этом в сельской Англии власть в действительности находилась в руках крупной феодальной знати – потомков баронов, исторгнувших Великую хартию вольностей у короля Иоанна, а также джентри и бесчисленных церковных и светских корпораций. До Генриха VIII короли не могли приказывать церкви. Города нередко пользовались самоуправлением. И, что особенно важно, крупнейший коммерческий центр страны был почти независим. В Европе тогда имелись не только государства, но и сословия: дворянство, духовенство, бюргерство.

Можно проследить генеалогию и структуру Лондонской корпорации (City of London Corporation) до xii века. Иными словами, замечательно, что лорд-мэр, шерифы, олдермены, советники, члены гильдий (livery companies) и фримены (полноправные граждане) – все это существует более 800 лет. Лондонская корпорация, один из ранних образцов автономного коммерческого предприятия, – с одной стороны прототип современных корпораций, с другой – предшественница самой демократии.

Уже в 30-х годах xii века Генрих I даровал лондонцам право избирать шерифами и судьями тех, “кого они сами пожелают”, и отправлять правосудие и вести финансовые дела без вмешательства короны и других властей[98]. В 1191 году, когда Ричард I воевал в Святой земле, Лондон приобрел право выбирать себе мэра, и это право в 1215 году подтвердил король Иоанн[99]. Поэтому Сити никогда не трепетал перед короной. Мэр Томас Фицтомас, заручившись поддержкой лондонцев, в 1263–1265 годах поддержал восстание Симона де Монфора против Генриха III. В 1319 году Эдуард II вступил в конфронтацию с Сити: торговцы дорогими тканями (mercers) стремились избавиться от зарубежных конкурентов, и, когда король не пошел на уступки, “лондонская чернь” поддержала его низложение Роджером Мортимером. При Эдуарде III удача отвернулась от Сити. Итальянские и ганзейские купцы закрепились в Лондоне не в последнюю очередь потому, что они предоставляли английской короне ссуды на хороших условиях (это продолжилось и тогда, когда на престоле оказался несовершеннолетний Ричард II)[100]. Лондонцы не поспешили на помощь монарху во время восстания Уота Тайлера (1381) и тогда, когда Ричарду II бросили вызов лорды-апеллянты. В 1392 году король лишил Лондон его свобод и привилегий, однако 5 лет спустя щедрый “дар” (10 тысяч ф. ст.) лорд-мэра Ричарда Уиттингтона вернул городу автономию. Ссуды и подарки короне стали ключом к независимости. Чем богаче был Лондон, тем он становился влиятельнее. Уиттингтон предоставил Генриху IV по меньшей мере 24 тысячи ф. ст., его сыну Генриху V – около 7,5 тысячи[101]. Сити конкурировал не только с короной: соперничество шло и в границах Лондона. Его гильдии ведут свою историю со средневековья: ткачи образовали корпорацию в 1130 году, пекари – в 1155 году, рыботорговцы – в 1272 году, ювелиры, портные и суконщики (merchant taylors) и скорняки – в 1327 году, торговцы тканями (drapers) – в 1364 году, торговцы дорогими тканями – в 1384 году, бакалейщики – в 1428 году. Эти “мастерства” (misteries) обладали не только значительным влиянием на определенные сектора экономики, но и политической властью. Эдуард III признал это, когда объявил, что стал “братом” гильдии портных и изготовителей поддоспешной одежды (linen armourers), позднее названной гильдией портных и суконщиков. К 1607 году ее почетными членами значились: 7 королей и королева, 17 принцев и герцогов, 9 графинь, герцогинь и баронесс, более 200 графов, лордов и других дворян, а также архиепископ. Сейчас 12 “больших корпораций” (торговцы дорогими тканями, бакалейщики, торговцы тканями, рыботорговцы, ювелиры, скорняки, портные и суконщики, галантерейщики, торговцы солью, торговцы железными изделиями, виноторговцы) участвуют по большей части в церемониях, однако некогда у лондонских ремесленников и купцов была настоящая власть. В лучшие времена они могли и драться, и пировать друг с другом[102].

Между прочим, многоуровневая конкуренция – между государствами и в пределах государства (и даже города) – помогает объяснить быстрое распространение и совершенствование механических часов в Европе. Уже в 30-х годах xiv века Ричард Уоллингфордский установил на южном фасаде трансепта Сент-Олбанского аббатства удивительно сложные астрономические часы. Они демонстрировали движение Солнца и Луны, звезд и планет, приливы и отливы. Механические куранты были не только точнее китайских водяных часов. Они не должны были оставаться достоянием придворных астрономов. И если на соборе в некоем городе появлялся прекрасный циферблат, соседи чувствовали себя обязанными последовать этому примеру. Из Франции после 1685 года изгоняли часовщиков-протестантов, а Швейцария с удовольствием их принимала. И, как и в случае военной техники, конкуренция вела к прогрессу: часовщики допускали мелкие усовершенствования, которые, накапливаясь, положительно сказывались на точности и элегантности продукции. В конце xvi века, когда иезуит Маттео Риччи привез в Китай европейские часы, они настолько превосходили восточные приборы, что их встретили настороженно[103]. В 1602 году Риччи по приказу императора Ваньли нарисовал на рисовой бумаге прекрасную карту мира, причем поместил Китай в центре. Но, скорее всего, он понимал, что в техническом отношении Китай уже дрейфует к периферии.

Распространение башенных часов (позже и часов помельче) благодаря растущей точности их хода шло рука об руку с подъемом Европы и распространением западной цивилизации. С каждым собранным хронометром уходило еще одно мгновение эпохи восточного величия.

Восточная Азия по сравнению с “лоскутной” Европой являлась (по крайней мере в политическом отношении) однотонной. Главными врагами Срединного государства на севере были монголы, совершавшие опустошительные набеги, а на востоке японцы, промышлявшие пиратством. Со времен Цинь Шихуанди, “первого императора” (221–210 годы до н. э.), наиболее опасной для Китая представлялась угроза с севера. Соображения безопасности потребовали огромных вложений в оборону. Ничего подобного Великой стене Европа со времен императора Адриана[104] до Эриха Хоннекера не видела. Не менее грандиозной была ирригационная сеть Китая. Синолог Карл Виттфогель, одно время придерживавшийся марксистских взглядов, видел в ней важнейший продукт “гидротехнического” восточного деспотизма.

Запретный город в Пекине – еще один памятник монолитности китайской власти. Чтобы получить представление об ее мощи и своеобразном этосе, нужно через Врата высшей гармонии (Тайхэмэнь) пройти в Зал высшей гармонии (Тайхэдянь; здесь стоит Драконий трон), затем в Зал срединной гармонии (Чжунхэдянь; личные покои императора), а после в Зал сохранения гармонии (Баохэдянь; здесь проходили заключительные экзамены для поступающих на государственную службу). Ясно, что идея гармонии неразрывно связана с идеей неделимой императорской власти[105].

Как и у Великой стены, в xv веке у Запретного города не имелось аналога на Западе и тем более в Лондоне, где власть делили король, Палата лордов и Палата общин, Лондонская корпорация и гильдии. У них были дворцы и палаты – но, по восточным меркам, очень скромные. И в то время как средневековыми европейскими королевствами управляла группа потомственных землевладельцев и священнослужителей, отбираемых по прихоти монарха, Китаем на всех уровнях управляла конфуцианская бюрократия, пополняемая, вероятно, при помощи самой сложной в истории экзаменационной системы. Кандидат на чиновничью должность должен был пройти изнурительные трехступенчатые испытания. Для этого строили специальные экзаменационные центры. Один из них и сейчас можно увидеть в Нанкине: огромное, обнесенное стеной здание с тысячами комнатушек едва просторнее туалета в железнодорожном вагоне:

Эти крошечные кирпичные “купе” [писал европейский путешественник] были около 1,1 метра в длину, 1 метр в ширину и 1,7 метра в высоту. Имелись два каменных выступа, первый из которых служил столом, второй – сиденьем. Два дня, пока шел экзамен, за кандидатами зорко наблюдали… Единственным дозволенным перемещением был приход слуг, разносивших пищу и воду или уносящих испражнения. Когда кандидат уставал, он мог достать принесенные с собой постельные принадлежности и отдохнуть. Но яркий свет в соседней ячейке, вероятно, заставлял его вновь браться за кисть… Некоторые кандидаты лишались рассудка от напряжения[106].

Без сомнения, после трех дней и двух ночей в такой обувной коробке лишь самые способные и, конечно, целеустремленные, выдерживали экзамен. В ходе аттестации акцент делали на знании конфуцианской классики – Четверокнижия (Сы шу) и Пятиканония (У-Цзин), что требовало запоминания 431286 иероглифов, и на умении написать строго формализованное “восьминогое сочинение”[107] (с 1487 года)[108]. Конечно, экзамен такого рода предполагал очень жесткую конкуренцию, но отнюдь не порождал стремление к переменам. Письменный китайский язык служил воспроизводству консервативной элиты и гарантией невмешательства масс в ее дела. Здесь заметен сильный контраст с европейскими языками. Итальянский, французский, испанский, португальский и английский языки были пригодны для высокой литературы и при этом доступны широким кругам благодаря относительно простому, допускающему распространение образованию[109].

Мудрость гласит: “Обычный человек удивляется необычным вещам. Мудрец удивляется обыденным”. Однако на пути, которым шел Китай в эпоху Мин, встречалось слишком много обыденного и слишком мало нового.

Цивилизации – сложные явления. Столетиями они могут процветать, а после внезапно обратиться в прах.

Династия Мин воцарилась в Китае в 1368 году. Военачальник Чжу Юаньчжан, ставший императором, сделал девизом своего правления “Разлив воинственности” (Хунъу). Почти три следующих столетия, как мы видели, Китай почти во всех отношениях превосходил остальные цивилизации, а в середине xvii века эта сложная система пошла вразнос. Конечно, не следует переоценивать прежнюю стабильность. Чжу-ди (Юнлэ) наследовал своему отцу Чжу Юаньчжану только после гражданской войны и свержения законного правителя – своего племянника. Но кризис середины xvii века, бесспорно, оказался разрушительнее. Политическую борьбу усугубил налогово-бюджетный кризис, поскольку снижавшаяся покупательная способность серебра обесценивала сборы[110]. Непогода, голод и эпидемии сделали страну беззащитной перед восстаниями и иноземными вторжениями[111]. В 1644 году Пекин взяли повстанцы во главе с Ли Цзычэном. Чжу Юцзянь, последний минский император (девиз правления – Чунчжень), не вынеся позора, повесился. Драматический переход от конфуцианской гармонии к анархии занял немногим более десятилетия.

Великобритания и Китай: соотношение ВВП на душу населения, 1000–2008 гг.

Итоги правления династии оказались катастрофическими. В 1580–1650 годах население Китая сократилось на 35–40 %. Замкнутость обернулась западней, особенно для такого сложного общества, как китайское. Оно достигло равновесия – впечатляющего, но хрупкого. Сельское хозяйство могло прокормить на удивление много людей, но лишь при крайне статичном общественном устройстве, которое буквально перестало воспринимать что-либо новое. Это была своего рода ловушка. Когда что-то пошло не так, ловушка захлопнулась: для выхода из кризиса не нашлось ресурсов. Правда, во многих трудах империя Мин предстает процветающим государством с оживленной внутренней торговлей и рынком предметов роскоши[112]. Однако недавние исследования китайских ученых показывают, что в эпоху Мин доход на душу населения не рос, а основной капитал таял[113]. Напротив, в Англии, население которой в конце xvii века росло, заморская экспансия сыграла важнейшую роль в выводе страны из мальтузианской ловушки. Благодаря трансатлантической торговле появились новые продукты питания, например картофель и сахар (1 акр [0,405 га] посадок сахарной свеклы дает столько же калорий, сколько 12 акров пшеничного поля[114]), а также изобилие трески и сельди. Колонизация избавляла страну от избыточного населения. В результате с течением времени увеличивались производительность, доходы, потребление пищи и даже средний рост людей.

Сравним англичан с японцами, живущими на островах, расположенных на примерно таком же расстоянии от побережья Евразии. В то время как англичане упорно стремились к расширению своего влияния (“англобализация”), японцы после 1640 года, при сёгунах Токугава, взяли противоположный курс, на самоизоляцию (сакоку, буквально “страна на цепи”). Поскольку все контакты с внешним миром были запрещены, Япония не сумела воспользоваться выгодами, которые несли быстро развивавшаяся мировая торговля и миграция. Результаты самоизоляции поразительны. К концу xviii века более 28 % рациона английского крестьянина составляла продукция животноводства, в то время как рацион японских крестьян на 95 % состоял из злаков, главным образом риса. Это объясняет различие в росте англичан и японцев, проявившееся после 1600 года. Средний рост английских преступников в xviii веке составлял 170,2 см, а японских воинов – 158,8 см[115]. Так что когда Восток и Запад встретились, они не сумели посмотреть друг другу прямо в глаза.

Задолго до Промышленной революции небольшая Англия выигрывала в сравнении с великими цивилизациями Востока благодаря торговле и колонизации. Отказ Китая и Японии от внешней торговли и курс на интенсификацию разведения риса привели к тому, что с ростом населения доходы упали. То же произошло с питанием, средним ростом и производительностью. Когда случался неурожай или хрупкому сельскому хозяйству что-либо угрожало, результаты были катастрофическими. Англичане оказались удачливее и в выборе наркотиков. Привыкшие к алкоголю островитяне в xvii веке получили встряску от американского табака, арабского кофе и китайского чая. Кофейня служила отчасти фондовой биржей, отчасти кафе, отчасти чатом[116]. Китайцы же закончили летаргией опиумных притонов, причем их трубки наполняла Британская Ост-Индская компания[117].

Не все европейцы, подобно Адаму Смиту, замечали застой китайского государства. В 1697 году Лейбниц заявил, что желал бы над своей дверью иметь вывеску: “Справочное бюро китайских знаний”, а в книге “Последние новости из Китая” предложил, чтобы “к нам присылали китайских миссионеров, которые объясняли бы замысел и практику ‘естественной теологии’, как мы посылаем миссионеров к ним, чтобы наставить в богооткровенном учении”. “Не нужно превозносить китайцев, – писал французский философ Вольтер в 1764 году, – чтобы признать… их империя поистине лучшая из тех, которые когда-либо видел мир”. Два года спустя физиократ Франсуа Кенэ издал труд “Китайский деспотизм”, в котором восхвалял примат сельского хозяйства в экономической политике Китая.

Те же из англичан, которые сильнее интересовались торговлей и промышленностью и менее охотно прибегали к идеализации Китая как способу завуалированной критики собственного правительства, признавали, что китайское общество находится в состоянии застоя. В 1793 году посольство во главе с будущим графом Джорджем Макартни (Макартнеем) отправилось к императору Цяньлуну, чтобы попытаться убедить его открыть Китай для внешней торговли. Хотя Макартни принципиально отказался выполнять коутоу[118], он преподнес Цянь-луну достойные дары: планетарий немецкой работы и, “вероятно, самую большую и совершеннейшую линзу, когда-либо изготовленную”, а также телескопы, теодолиты, помпы, “электрические машины” и “огромное устройство, предназначенное для того, чтобы объяснять и демонстрировать принципы науки”. Дряхлого императора (Цяньлуну было за 80 лет) и его приближенных это не слишком впечатлило:

Теперь стало ясно, что вкус [к наукам], если он когда-либо у них имелся, совершенно утрачен… [Все] … утрачено и потеряно невежественными китайцами… которые, как говорят, тотчас после отъезда посланника свалили все в чуланы Юань-минъюаня [Старого Летнего дворца]. Не больший успех имели образцы изящества и ремесел, отборнейшие британские изделия. Единственным чувством, которое, по-видимому, пробудилось в душах придворных при созерцании этих предметов, была подозрительность… Такое поведение, вероятно, можно объяснить своего рода государственной политикой, препятствующей введению новшеств.

Китайский правитель передал королю Георгу III высокомерное письмо: “Мы имеем абсолютно все. Я не придаю цены странным или хитро сделанным предметам и не нуждаюсь в изделиях вашей страны”[119].

Провал Макартни символизирует начавшееся около 1500 года смещение центра силы с Востока к Западу. Срединное государство, некогда колыбель изобретений, превратилось в посредственную страну, враждебно настроенную к иноземным новинкам. Часы – гениальное китайское изобретение – вернулись на родину в усовершенствованном европейцами виде, снабженные гораздо более точным механизмом с пружинами и шестеренками. В Запретном городе есть зал, где выставлена обширная императорская коллекция часов. В отличие от Цяньлуна, пренебрегавшего техникой, его предшественники одержимо собирали часы, и почти все они были изготовлены в Европе либо жившими в Китае европейцами.

Запад показал свою силу в июне 1842 года, когда в ответ на уничтожение запасов опиума рьяным китайским чиновником английские корабли дошли по Янцзы до Великого канала. Китай был вынужден уплатить контрибуцию в 21 миллион серебряных долларов, открыть для британской торговли 5 портов и уступить остров Гонконг. Своего рода ирония (и вместе с тем закономерность) заключалась в том, что переговоры, приведшие к подписанию первого из неравноправных договоров Китая, шли в нанкинском храме, посвященном адмиралу Чжэн Хэ и благоволившей ему богине Тяньфэй, покровительнице мореплавателей.

Сейчас в Китае снова строят суда: огромные, способные плавать вокруг земного шара. Они уходят в плавание нагруженные китайскими товарами и возвращаются с сырьем, необходимым ненасытной экономике. В июне 2010 года я посетил самую большую верфь Шанхая и был поражен невероятным размером судов на стапелях. Это зрелище заставило померкнуть воспоминания моего детства о доках Глазго. Фабрики Вэньчжоу дают сотни тысяч костюмов и миллионы пластмассовых ручек. Воды Янцзы бороздят бесчисленные баржи, доверху нагруженные углем, цементом и рудой. Конкуренция, компании, рынки, торговля – от всего этого Китай когда-то отвернулся. Теперь все иначе. Чжэн Хэ, воплощение китайского экспансионизма, снова кумир Китая. Дэн Сяопин, величайший реформатор постмаоистской эпохи, однажды заявил:

Ни одна страна не может развиваться, закрывшись ото всех, не поддерживая международные связи, не привлекая передовой опыт развитых стран, а также достижения передовой науки и техники и иностранный капитал. Мы, как и наши предки, испытали этот горький опыт. В начале эпохи Мин, при Чэн-цзу, когда Чжэн Хэ бороздил Западный океан, наша страна была открыта. После смерти Чжу-ди династия пришла в упадок. В Китай пришли завоеватели. С середины эпохи Мин до Опиумных войн, за 300 лет изоляции, Китай обнищал, отстал в развитии и погряз в темноте и невежестве. О самоизоляции не может быть и речи.

Это вполне правдоподобная интерпретация истории (и замечательно близкая к Адаму Смиту). Если бы 30 лет назад вы сказали, что через полвека крупнейшей экономикой станет китайская, от вас просто отмахнулись бы. Если бы в 1420 году кто-либо заявил, что Западная Европа станет производить товаров больше, чем вся Азия, а через 500 лет средний англичанин будет в 9 раз богаче среднего китайца, его тоже сочли бы фантазером.

С VII века, когда ислам покинул аравийские пустыни, Запад и Восток постоянно конфликтовали. Последователи Мухаммеда вели джихад против последователей Иисуса Христа. Христиане ответили крестовыми походами в Святую землю (в 1095–1272 годах их было 9) и Реконкистой – отвоеванием Испании и Португалии. Три последних века Запад (если не считать отдельных неудач) последовательно выигрывал в этом “столкновении цивилизаций” – в том числе благодаря своему превосходству в научной сфере. Однако так было не всегда[121].

Отнюдь не только религиозное рвение позволило преемникам пророка Мухаммеда создать халифат, к середине viii века простиравшийся от Толедо до Кабула. Халифат Аббасидов находился на переднем крае науки. В багдадском Доме мудрости (Байт аль-хикма), основанном в ix веке халифом Харуном ар-Рашидом, были переведены на арабский язык тексты Аристотеля и других греческих авторов. В халифате появились, как считается, первые настоящие больницы: в бимаристане (от перс. “больной”), построенном в 707 году в Дамаске халифом аль-Валидом ибн Абд аль-Маликом, больных лечили, а не просто предоставляли им крышу над головой. В халифате открылся, по-видимому, и первый университет – Карауин в Фесе (основан в 859 году). Основываясь на греческих и особенно индийских разработках, мусульманские математики открыли алгебру (от араб. аль-джабр). Первым алгебраическим учебником стала “Книга о восстановлении и противопоставлении” (Китаб аль-джебр валь-мукабала), написанная на арабском языке персом Мухаммедом ибн Мусой аль-Хорезми около 820 года. И первый ученый-экспериментатор был мусульманином: семитомная “Книга оптики” Абу Али аль-Хасана ибн аль-Хасана ибн аль-Хайсама (965 – ок. 1039) из Басры опровергла, среди других заблуждений древних, и такое: мы якобы видим потому, что глаза испускают свет. Ибн аль-Хайсам первым понял, почему снаряд надежнее пробьет стену, если ударит в нее под прямым углом, и определил, что звезды не являются твердыми телами, и построил камеру-обскуру. Его исследования продолжил в конце xiii века персидский ученый Камал ад-Дин аль-Фариси, изучавший радугу[122]. Запад должен быть благодарен средневековому мусульманскому миру, во-первых, за сохранение античной мудрости, а во-вторых, за развитие картографии, медицины, философии, математики и оптики. Роджер Бэкон признавал: “Философия пришла к нам от мусульман”[123].

Почему исламский мир проиграл Западу соревнование в науке? И как научная революция помогла западной цивилизации получить превосходство и в военном отношении, и в отношении знаний? Чтобы ответить, нам следует отправиться более чем на три столетия в прошлое, когда мусульманская держава еще всерьез угрожала Западу.

В 1683, как и в 1529 году, османская армия встала у ворот Вены. Во главе войска находился Кара Мустафа, великий визирь султана Мехмеда IV.

Османы, основавшие государство на руинах Византийской империи, со времени завоевания Константинополя в 1453 году являлись лидерами мусульманского мира. Они не ушли на восток так далеко, как Аббасиды[124], однако преуспели в насаждении ислама не только в бывших византийских землях по обе стороны черноморских проливов, но и в Болгарии, Сербии и Венгрии. Белград пал в 1521 году, Буда – в 1541 году. В 1522 году турки захватили Родос. Хотя Вена и Мальта устояли, Сулейман Великолепный (1520–1566), распространивший османское владычество от Багдада до Басры, от Вана до Аденского залива, от Алжира до Триполи, мог по праву сказать: “Я – султан султанов, властитель над властелинами… наместник Бога на земле”[125]. Мечеть в Стамбуле, названная в его честь, – неопровержимое свидетельство его притязаний (менее известно, что там же Сулейман построил медицинскую школу)[126]. Законодатель и одаренный поэт, Сулейман обладал всей полнотой религиозной, политической и экономической власти (в том числе правом устанавливать цены). Для него правитель Священной Римской империи Карл V был просто “королем Вены”[127], а португальские купцы-авантюристы казались не лучше пиратов. В те времена ожидалось, что турки примут вызов португальцев и изгонят их из Индийского океана[128].

В конце xvi века контраст между державами Габсбургов и Османов был разительным. Ожье Гислен де Бусбек, дипломат, писал:

Меня бросает в дрожь при мысли о том, каким может оказаться исход борьбы… Один из нас должен победить, второй – погибнуть… Оба не могут чувствовать себя в безопасности. При этом у них [турок] – громадные богатства их империи, нетронутые ресурсы, опыт и умение обращаться с оружием, опытные солдаты, непрерывный ряд побед, готовность сносить трудности, единение, порядок, дисциплина, бережливость и бдительность. У нас же – пустая казна, пристрастие к роскоши, исчерпанные ресурсы, уныние, необученная и недисциплинированная солдатня, склоки, никакого уважения к дисциплине, переходящее все границы своеволие… пьянство и разврат, но хуже всего вот что: враг привык побеждать, а мы – проигрывать. Можем ли мы сомневаться в исходе?[129]

Семнадцатый век увидел дальнейшие успехи турок. В 1669 году они покорили Крит. Влияние султана простиралось даже до Западной Украины. На море власть турок также оставалась огромной[130]. Поэтому на Западе долго еще вспоминали 1683 год. Тщетно император Священной Римской империи Леопольд I[131] цеплялся за Вашварский мирный договор 1664 года[132] и старался убедить себя в том, что Людовик XIV представляет для него более серьезную угрозу. Летом 1682 года султан признал венгерского мятежника Имре Текели королем Венгрии в обмен на признание вассальной зависимости. Следующей зимой в Адрианополе сконцентрировались огромные силы, отправленные затем в Белград. В июне 1683 года турки вторглись во владения Габсбургов и к началу июля взяли Дьер. Леопольд в Вене трепетал от страха. Оборонительные сооружения совершенно не соответствовали угрозе, а силы городской стражи были подкошены вспышкой чумы. Казалось, что габсбургские войска под командованием Карла Лотарингского не способны остановить турок. При этом стамбульский посланник Леопольда внушал ему ложные надежды, уверяя, что турецкие силы “посредственны”[133].

13 июля 1683 года “посредственные” силы Кара Мустафы – 60 тысяч янычар и кавалеристов-сипахов, 80 тысяч солдат из балканских вспомогательных частей и татарская орда – подошли к Вене. Прозвище “Кара”, “черный”, говорило и о цвете лица великого визиря, и о его нраве: после взятия польского города в 1674 году он велел содрать с пленников кожу. Разбивший лагерь в 450 шагах от городских стен Кара Мустафа объявил венцам:

Если станете мусульманами, то уцелеете. Если, не став мусульманами, сдадите крепость без боя, мы выполним волю Аллаха: ни маленьким людям, ни вельможам, ни богатым, ни бедным не будет причинено ни малейшего зла, все будете жить в безопасности и мире… Если же будете сопротивляться, тогда по милости Всевышнего Вена будет… завоевана и взята, а тогда никому не будет пощады, никто не спасется[134].

Мусульманам, покорившим Византию, теперь противостояли христиане – наследники Рима. По всей Центральной Европе зазвонили колокола. Надписи на стенах собора Св. Стефана передают настроения венцев: “Мухаммед, пес, убирайся восвояси!” Больше, однако, Леопольду противопоставить было нечего. Хотя мысль о бегстве императору претила, его уговорили покинуть город.

Турки чувствовали себя хозяевами положения. Кара Мустафа у своего роскошного шатра даже разбил сад[135]. Горожане слышали странную, пугающую музыку: били большие барабаны-кёс. Турки шумели и для того, чтобы заглушить шум: они рыли крытые траншеи и подкопы. Взрыв огромной мины 25 июля пробил первый оборонительный рубеж. 28 августа турки захватили равелин напротив императорского дворца, 4 сентября взорвали Замковый бастион.

И тут Кара Мустафа дрогнул. Наступила осень. Коммуникации османской армии сильно растянулись, возникли трудности с подвозом продовольствия. Промедление турок дало Леопольду время собрать силы. Еще до османского вторжения он заключил союз с Польшей. Недавно избранный польский король Ян III Собеский – уже немолодой, но желающий прославиться – собрал 60-тысячную армию: поляков, баварцев, франконцев и саксонцев, а также габсбургские войска. Они медленно шли к Вене (не в последнюю очередь потому, что представления их предводителя о географии были весьма приблизительными). Наконец на рассвете 12 сентября 1683 года началась атака. Османские силы были разделены. Одни части отчаянно пытались ворваться в город, другие, в арьергарде, дрались с наступавшей польской пехотой. Роковым для турок обстоятельством явилось то, что Кара Мустафа мало что сделал для обороны. В 5 часов вечера Собеский повел конницу с холма Каленберг на турецкий лагерь. Как выразился турецкий очевидец, гусары казались “потоком черной смолы, устремившимся с горы и поглощавшим все на своем пути”. Собеский ворвался в шатер Кара Мустафы, но обнаружил, что тот сбежал. Битва закончилась.

Горожане приветствовали Собеского как спасителя. Ликующий польский король перефразировал Цезаря: “Мы пришли, мы увидели, Бог победил” (Venimus, vidimus, Deus vicit). Из трофейных османских пушек отлили колокол для собора Св. Стефана, украшенный 6 головами турок. Кара Мустафа дорого заплатил за свою неудачу: султан приказал казнить своего визиря. Согласно освященной веками традиции, его удавили шелковыми шнурами.

Освобождение Вены породило множество легенд: будто полумесяцы на турецких знаменах вдохновили пекарей на изобретение круассана[136], благодаря оставленному османами кофе в Вене появились первые кафе (и капуччино), а брошенные турками ударные инструменты (тарелки, треугольники и большие барабаны) живо заинтересовали австрийских военных музыкантов. Историческое значение этого эпизода гораздо серьезнее. Для Османской империи вторая неудача под Веной ознаменовала начало конца. Империя была ослаблена. После череды поражений (кульминация – победа принца Евгения Савойского при Зенте в 1697 году) османы утратили в Европе почти все земли, завоеванные Сулейманом Великолепным. Подписанный в Карловицах договор, закрепивший отказ султана от притязаний на Венгрию и Трансильванию, был унизительным[137].

Снятие осады Вены явилось переломным моментом не только в вековом противостоянии христианства и ислама. Правда, в военном отношении Восток и Запад в 1683 году казались почти равными, да и различий между ними тогда было немного. И с той, и с другой стороны воевали татары. Христиан из османских Молдавии и Валахии обязали драться на стороне турок. Множество картин и гравюр, изображающих ту кампанию, показывают, что различия двух армий состояли скорее в покрое мундиров, чем в вооружении или тактике. Примечательным было вот что. Конец xvii века ознаменовался быстрым развитием в Европе натурфилософии (так называли естественные науки) и политической теории. После 1683 года на Западе стали заметны глубокие перемены в осмыслении природы и власти. В 1687 году Исаак Ньютон издал “Математические начала натуральной философии”, а 3 года спустя его друг Джон Локк – “Второй трактат о правлении”.

Прекращение турецкой экспансии после 1683 года не было предопределено экономически. Стамбул был не беднее соседних городов Центральной Европы, а множество стран Европы не менее медленно, чем Османская империя, осваивало мировую торговлю, а позднее индустриализацию[138]. Объяснение упадка Китая (см. главу 1) здесь неприменимо. В Турции шла активная экономическая конкуренция, здесь имелись корпорации, подобные гильдиям[139]. Существовало заметное соперничество между государствами Османов, Сефевидов и Великих Моголов. Наконец, упадок Османской империи не следует рассматривать как следствие превосходства Запада в военном отношении[140]. Оно основалось на применении научных знаний на войне и рациональности в управлении государством. К xviii веку преимущество Запада над Востоком стало в той же степени интеллектуальным, сколько и военным.

Европейский путь к научной революции и Просвещению не был ни прямым, ни коротким. Он начинается с принципа отделения церкви от государства. Предписание “воздавайте кесарю кесарево, а Божие Богу” (Мф 22:21) очень отличается от коранических. Коран настаивает на неотделимости божественного закона, данного в откровении Мухаммеду, от власти, основанной на исламе. Тезис Христа, различившего мирское и духовное, в v веке развил Августин Блаженный в трактате “О граде Божьем” (противопоставляется “граду земному” – Римской империи), позволил европейским правителям последовательно сопротивляться политическим притязаниям папы римского. До того, как Григорий VII (1073–1085) победил в борьбе за инвеституру, светские власти угрожали превратить пап в марионеток.

До 1500 года Европа была юдолью печали, но не неведения. Ренессанс – во многом благодаря контактам с мусульманским миром – вернул в оборот античные знания. Происходило и кое-что прежде невиданное. xii век стал свидетелем рождения на Западе полифонии. Роберт Гроссетест и Роджер Бэкон указали на первоочередную важность научного эксперимента. Около 1413 года Филиппо Брунеллески открыл законы линейной перспективы в живописи. Первым настоящим романом стало анонимное сочинение “Жизнь Ласарильо с Тормеса” (1554). Но еще важнее Ренессанса были Реформация и раскол западного христианства после 1517 года. В значительной мере это произошло под влиянием книгопечатания – несомненно, важнейшего изобретения эпохи, предшествовавшей Промышленной революции. Китайцы могут претендовать на приоритет в изобретении печатного станка (см. главу 1), однако технология Иоганна Гутенберга – металлический шрифт – была гораздо удобнее китайской. “Удивительное согласие, пропорция и гармония пуансонов и литер” (слова самого Гутенберга) позволяли быстро публиковать памфлеты и книги. И, как и рассчитывал Гутенберг, книгопечатание было чересчур мощной технологией, чтобы кто-либо имел на нее монополию. Всего за несколько лет благодаря последователям Гутенберга (например, англичанину Уильяму Кекстону) печатные станки появились в Кельне (1464), Базеле (1466), Риме (1467), Венеции (1469), Нюрнберге, Утрехте и Париже (1470), Флоренции, Милане и Неаполе (1471), Аугсбурге (1472), Будапеште, Лионе и Валенсии (1473), Кракове и Брюгге (1474), Любеке и Бреслау (1475), Вестминстере и Ростоке (1476), Женеве, Палермо и Мессине (1478), Лондоне (1480), Антверпене и Лейпциге (1481), Оденсе (1482) и Стокгольме (1483)[141]. Уже к 1500 году в одной лишь Германии было более 200 типографий. В 1518 году на немецком языке было издано 150 печатных трудов, в 1519 году – 260, в 1520 – 570, в 1524 – уже 990.

Ни один автор не получил такой выгоды от распространения печати, как немец Мартин Лютер – не в последнюю очередь потому, что он увидел пользу в том, чтобы писать не на латыни, а на своем родном языке. Начав скромно – с введения к изданию “Немецкой теологии” и “Семи покаянных псалмов”, – Лютер и его виттенбергский издатель Иоганн Грюненберг вскоре наводнили немецкий рынок религиозными трактатами, критикующими католическую церковь. Самая известная листовка Лютера, „95 тезисов против продажи Церковью индульгенций”, была просто прибита к дверям церкви в Виттенберге, но очень скоро она появилась и в печати[142]. Лютер настаивал[143], что “лишь вера оправдывает… Внутренний человек не может быть оправдан, освобожден или спасен какими-либо внешними делами” и что все христиане являются “священниками и царями во Христе… Мы не только свободнейшие из царей, но также и вечные священники, это еще превосходнее, чем быть царем, ибо как священники, мы достойны предстать пред Богом, чтобы молить о других и учить друг друга божественным истинам”[144]. Тезис о священстве всех верующих был сам по себе радикален. Но именно типографский станок придал ему силы, в отличие от вызова, который бросил Риму Ян Гус (его безжалостно сокрушили, как и средневековые ереси). Всего за несколько лет памфлеты Лютера распространились по всей Германии, несмотря на Вормсский эдикт (1521), приказывавший предавать их огню. Около 30 сочинений Лютера, опубликованных с марта 1517 года до лета 1520 года, вышли примерно 370 изданиями. Если средний тираж составлял 1 тысячу экземпляров, то к 1520 году в ходу было около 300 тысяч экземпляров. В 1521–1545 годах на одного лишь Лютера пришлась половина всех публикаций в защиту Реформации[145].

Новое средство коммуникации, делавшее акцент на важности индивидуального чтения Библии и “взаимного учения”, стало сообщением – о Реформации. При этом (что верно и в отношении многих других аспектов западного доминирования) не последнюю роль играла конкуренция. Лютер называл своих издателей “жадными наемниками”, которые больше заботились “о прибыли, чем о читателях”[146]. Но от книгопечатания выигрывали все: в xvi веке города, в которых имелись типографии, развивались быстрее тех, в которых типографий не было[147].

Важно, что благодаря книгопечатанию распространялось не только учение Лютера. Новый Завет был впервые издан на английском языке в 1526 году (в переводе Уильяма Тиндаля). Это позволило грамотным мирянам самостоятельно читать Писание. Консерваторам оставалось лишь проклинать печатный станок, эту “зловредную машину”, и вспоминать с ностальгией о “блаженных временах, когда все Учение содержалось в рукописях, и некое лицо… хранило ключи от библиотеки”[148]. Но те дни безвозвратно ушли. Канцлер Генриха VIII Томас Мор быстро понял, что даже у противников Реформации нет иного выбора, кроме как выступать в печати. Единственным способом ограничить распространение в Шотландии и Англии кальвинистской Женевской Библии (1560) для Якова VI Шотландского (он же Яков I Английский) стало введение в оборот альтернативной “авторизованной” версии Библии – третьей и самой успешной попытки официального английского перевода[149]. Благодаря книгопечатанию распространялись произведения древних философов (например, Аристотеля; его трактат “О душе” вышел в новом переводе в 1509 году), а также гуманистов предреформационной эпохи, например Николауса Маршалка. Уже к 1500 году из печати вышло более тысячи математических и научных работ, в том числе поэма Лукреция “О природе вещей” (открытая в 1417 году), компиляция Цельса “О врачебном деле”, латин ские переводы Архимеда[150]. В распространении полезных для торговли методов вычислений и учета, содержащихся, например, в арифметическом учебнике из Тревизо (1478) и “Сумме арифметики, геометрии, учения о пропорциях и отношениях” (1494) Луки Пачоли, особенно заметную роль сыграли итальянские печатники.

Но примечательнее всего было, наверное, вот что. Когда антитурецкие памфлеты были почти столь же популярны, как антипапистские трактаты в Германии[151], в типографии Иоганна Опорина в Базеле напечатали Коран на латинском. В 1542 году, когда городской совет Базеля запретил издание и постановил изъять тираж, в защиту Опорина выступил сам Лютер:

Нельзя причинить Мухаммеду или же туркам вреда большего… нежели открыто показать их Коран христианам, чтобы те сами увидели, что за богохульную, отвратительную и гнусную книгу, полную лжи, небылиц и кощунства, турки скрывали и приукрашивали… Во имя Христа, во имя блага христиан, чтобы нанести ущерб туркам, досадить дьяволу, распространяйте эту книгу свободно и не запрещайте ее… Надо открыть язвы и раны, чтобы исцелить их[152].

Коран напечатали тремя тиражами в 1543 году, следующее издание появилось 7 лет спустя. Едва ли можно найти лучший пример открытости европейского мышления после Реформации.

Конечно, не все, что публиковалось, увеличивало сумму знаний. Многое из того, что появилось в печати в xvi – xvii веках, принесло немалый вред, например “Молот ведьм” (Malleus maleficarum), вышедший в 1487–1669 годах 29 изданиями. Эта книга поощряла преследование ведьм, стоившее жизни 12–45 тысячам людей, в основном женщинам[153]. Зрителям пьесы “Трагическая история доктора Фауста” Кристофера Марло (1592) сюжет о немецком ученом, продавшем душу дьяволу в обмен на 24 года безграничной власти и удовольствий, казался вполне убедительным:

А всего 70 лет спустя Роберт Гук опубликовал “Микрографию” (1665), триумф эмпиризма:

Благодаря телескопам нет ничего столь далекого, что не может быть явлено нашему взору. Благодаря микроскопам нет ничего столь малого, что может укрыться от нас. Таким образом, новый… мир открылся для познания… Небеса распахнулись, и явилось множество новых звезд, и движений, и новых порождений, неведомых древним астрономам. Сама Земля, столь близкая, лежащая у нас под ногами, является нам в новом свете… Возможно, нам дана способность распознать все тайные дела природы. К чему медлить?.. Рассуждения и обмен мнениями быстро обратились бы в дела. Все высокие мечты… и метафизические сущности… быстро испарились бы, уступив место надежным данным, экспериментам и исследованиям. И, подобно тому, как сначала люди совершили грехопадение, вкусив запретного плода с древа познания, мы, их потомки, можем в некоторой мере очиститься… вкушая плоды познания природы, которые не были никогда запретными.

Применение Гуком термина “клетка” к элементу живой материи явилось одним из множества открытий, удивительным образом произошедших в одно и то же время и в одном и том же месте, и радикально изменило взгляд на природу.

Научная революция началась с почти одновременных успехов в исследовании движения планет и кровообращения. Но микроскоп указал науке новые пути. “Микрография” Гука стала манифестом эмпиризма, противоположного фаустовской магии. Новая наука была связана не только с наблюдением. Начиная с Галилея, ученые занялись систематическим экспериментированием и определением математических зависимостей. Возможности математики расширились, когда Исаак Ньютон и Готфрид Вильгельм Лейбниц открыли исчисление бесконечно малых и дифференциальное исчисление. Научная революция сказалась и на философии: Декарт и Спиноза отвергли традиционные воззрения и на чувственное познание, и на разум. Без преувеличения можно сказать, что каскад интеллектуальных новшеств породил современную анатомию, астрономию, биологию, химию, геологию, геометрию, математику, механику и физику. Взглянем на список 29 важнейших открытий 1530–1789 годов[155].

1530 Парацельс новаторски применил химию во врачебном деле.

1543 Николай Коперник (“Об обращении небесных тел”) обосновал гелиоцентрическое строение Солнечной системы. Андреас Везалий (“О строении человеческого тела”) опроверг учение Галена.

1546 Агрикола (“О природе ископаемых”) предложил классификацию полезных ископаемых и термин “фоссилии”.

1572 Тихо Браге впервые в Европе провел наблюдения за сверхновой.

1589 Галилео Галилей провел опыты с падающими телами (“О движении падающих тел”) и революционизировал методику экспериментального исследования природы.

1600 Уильям Гильберт (“О магните, магнитных телах и о большом магните – Земле”) описал магнитные свойства нашей планеты и электричество.

1604 Галилей установил, что пройденный падающим телом путь пропорционален квадрату времени его падения.

1608 Ханс Липперсгей и Захарий Янсен независимо друг от друга изобрели телескоп.

1609 Галилей провел первые наблюдения за звездным небом при помощи телескопа.

1610 Галилей открыл 4 спутника Юпитера и пришел к выводу, что Земля не в центре вселенной.

1614 Джон Непер (“Описание удивительной таблицы логарифмов”) изобрел логарифмы.

1628 Уильям Гарвей (“Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных”) точно описал кровообращение.

1637 Рене Декарт (“Геометрия”, приложение к трактату “Рассуждение о методе”) основал аналитическую геометрию.

1638 Галилей (“Беседы и математические доказательства, касающиеся двух новых отраслей науки”) заложил основы современной механики.

1640 Пьер Ферма создал теорию чисел.

1654 Ферма и Блез Паскаль открыли теорию вероятностей.

1661 Роберт Бойль (“Химик-скептик”) сформулировал понятие химического элемента, ввел понятие химического анализа.

1662 Бойль открыл закон (закон Бойля – Мариотта), гласящий: при постоянной температуре объем данного количества газа обратно пропорционален давлению, под которым он находится.

1669 Исаак Ньютон (“Об анализе уравнениями бесконечных рядов”) представил систематическую теорию исчисления, которую независимо от него разработал Готфрид Вильгельм Лейбниц.

1676 Антони ван Левенгук открыл микроорганизмы.

1687 Ньютон (“Математические начала натуральной философии”) сформулировал закон всемирного тяготения и три закона движения.

1735 Карл Линней (“Система природы”) систематизировал живые существа.

1738 Даниил Бернулли (“Гидродинамика”) заложил основы изучения динамики жидкостей и газов.

1746 Жан Этьен Геттар составил первые настоящие геологические карты.

1755 Джозеф Блэк открыл углекислый газ.

1775 Антуан Лавуазье точно описал процесс горения.

1785 Джеймс Геттон (Хаттон) в “Теории Земли” отстаивает актуалистскую (униформистскую) точку зрения на развитие нашей планеты.

1789 Лавуазье (“Трактат о химии”) сформулировал закон сохранения массы.

К середине xvii века научные знания стали распространяться столь же быстро, как столетием ранее протестантское учение. Благодаря печатному станку и все более надежной почте сложилась удивительная сеть – по современным меркам неширокая, однако более мощная, чем любая из имевшихся в распоряжении ученых. Конечно, имелось и интеллектуальное сопротивление, совершенно закономерное при смене парадигмы, причем отчасти это сопротивление шло изнутри научного сообщества[156]. Так, Ньютон занимался алхимией, а Гук едва не погубил себя шарлатанскими средствами от несварения желудка. Было не так-то легко совместить новую науку с христианской доктриной, от которой были готовы отказаться не многие[157]. Бесспорно, интеллектуальная революция оказала влияние сильнейшее, нежели религиозная, ей предшествовавшая и неумышленно ее вызвавшая. Сложились основные правила исследований, в том числе касающиеся публикации результатов и приоритета. “Ваше первое письмо [статья] обратило меня в ньютоновскую веру, а второе явилось конфирмацией. Благодарю Вас за причастие”, – писал молодой французский философ и острослов Франсуа-Мари Аруэ (Вольтер) Пьеру Луи Моро де Мопертюи после публикации последним трактата “О различных фигурах планет” (1732)[158]. Сказано с иронией, но кое-что говорит о характере новой науки.

Перед теми, кто порицает “европоцентризм” как предубеждение, встает проблема: научная революция всецело европоцентрична. Около 80 % ее героев родилось в шестиугольнике с вершинами в Глазго, Копенгагене, Кракове, Неаполе, Марселе и Плимуте (а почти все остальные родились не дальше 160 км)[159]. Напротив, научные успехи турок в тот же период были скромны. Лучшее объяснение этого расхождения – неограниченная власть религии в мусульманском мире. В конце xi века некоторые влиятельные имамы решили, что изучение греческой философии несовместимо с Кораном[160]. (Воистину богохульная мысль: будто бы человек в состоянии понять божественный замысел!) По словам Абу Хамида аль-Газали, автора “Самоопровержения философов” (Тахафут аль-фаласифа), “редко случается, чтобы некто погружался в эту [иностранную] науку, не отрекаясь от религии и не отпуская поводья благочестия”[161]. Изучение древней философии было свернуто. Книги жгли, а вольнодумцев преследовали. Медресе сосредоточились на богословии как раз тогда, когда европейские университеты расширяли круг своих интересов. Мусульманский мир сопротивлялся и книгопечатанию[162]. Письмо для турок было священно: перо вызывало религиозное почтение, искусство каллиграфа почиталось выше ремесла печатника. Изречение гласит: “Чернила ученого святее крови мученика”[163]. Смерть, согласно фирману султана Селима I (1515), ждала застигнутого за использованием печатного станка[164]. Неспособность турок примирить ислам с научным прогрессом имела для них пагубные последствия. Некогда дав европейским ученым идеи и вдохновение, ученые-мусульмане теперь были фактически отстранены от исследований. Единственной западной книгой, до конца xviii века переведенной на ближневосточный язык, была книга о сифилисе[165].

Ничто не иллюстрирует это расхождение лучше, чем судьба обсерватории, построенной в Стамбуле в 70-х годах xvi века для Такиюддина Мухаммада ибн Маруфа аш-Шами аль-Асади. Такиюддин, родившийся в Сирии в 1521 году и получивший образование в Дамаске и Каире, был одаренным ученым, автором многочисленных трактатов по астрономии, математике и оптике. Он спроектировал собственные, очень точные, астрономические часы и даже экспериментировал с энергией пара. В середине 70-х годов xvi века Такиюддин, будучи главным придворным астрономом, добился постройки обсерватории. Судя по всему, “Дом новых наблюдений” имел сложнейшее оборудование, сопоставимое с аппаратурой Ураниборга, обсерватории Тихо Браге. 11 сентября 1577 года над Стамбулом появилась комета, и это потребовало астрологического толкования. По некоторым свидетельствам, Такиюддин недальновидно интерпретировал его как предвестие победы турецкой армии. Шейх-уль-ислам Кадизаде убедил султана в том, что занятия Такиюддина, сующего нос в небесные тайны, в той же степени богохульны, как и астрономические таблицы (Зидж-и джедид-и Гургани) самаркандца Улугбека (вероятно, обезглавленного за подобные же безрассудства). В январе 1580 года – лишь 5 лет спустя после завершения строительства – султан приказал разрушить обсерваторию Такиюддина[166]. До 1868 года в Стамбуле не было обсерватории. Так духовенство лишило турок шансов на научный прогресс в тот самый момент, когда христианские церкви Европы начали ослаблять свой контроль над поиском знания. Достижения европейцев Стамбул отвергал как “тщету”[167]. Наследие некогда знаменитого Дома мудрости растворилось в благочестии. Даже в начале XIX века Хюсейин Рыфкы Тамани, главный преподаватель Инженерной школы, еще объяснял курсантам: “Вселенная выглядит как сфера, центр коей – Земля… Солнце и Луна вращаются вокруг земного шара и относительно знаков зодиака”[168].

Во второй половине xvii века, пока Османская империя пребывала в полусне, правители Европы поощряли развитие науки – как правило, игнорируя мнение церкви на этот счет. В июле 1662 года Карл II своей хартией утвердил Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе (спустя два года после его создания в Грешем-колледже) “для развития физико-математического экспериментального исследования”. Основателями Общества, по словам его первого историка, были свободно допущенные люди различных религий, стран и занятий… Иначе невозможно было бы добиться исполнения широких деклараций. Они открыто заявили, что основывают институцию не на английской, шотландской, ирландской, папистской или протестантской философии, но на философии человечества… и положили начало многим великим достижениям[169].

Четыре года спустя в Париже была основана Королевская академия наук – первоначально как картографический центр[170]. Так появилась модель для всей Европы. Среди основателей Королевского общества был Кристофер Рен – архитектор, математик, ученый и астроном. Карл II, поручивший Рену в 1675 году спроектировать Королевскую обсерваторию в Гринвиче, конечно, не ждал предсказаний исхода битв. Король хорошо понимал, что развитие настоящей науки отвечает национальным интересам.

Королевское общество заняло столь заметное место не столько благодаря королевскому патронажу: оно являлось частью научного сообщества нового типа, позволявшего распространять идеи и коллективно решать задачи благодаря открытой конкуренции. Классический пример – закон всемирного тяготения, который Ньютон, возможно, не вывел бы без Гука. Королевское общество (Ньютон возглавил его в 1703 году) стало центром научной сети. Конечно, наука тогда не была, да и не является теперь, всецело коллективным делом. Тогда, как и теперь, учеными двигали и честолюбие, и альтруизм, однако из-за необходимости публиковать результаты сумма знаний увеличивалась. Порой возникали ожесточенные споры о приоритете. Ньютон и Гук спорили, кто первым открыл закон всемирного тяготения (закон обратных квадратов) и постиг истинную природу света[171]. Ньютон вел столь же постыдный спор с Лейбницем, отвергавшим идею всемирного тяготения как некоторое “оккультное качество”[172]. Действительно, между метафизиками с континента и эмпириками с Британских островов имелось недопонимание. Казалось вероятнее, что именно сторонники эмпирического направления с его идеалом опытного знания добьются прогресса в технике, без которого не было бы Промышленной революции (см. главу 5)[173]. Путь от законов Ньютона до паровой машины Томаса Ньюкомена (откачивавшей воду из угольных шахт в Уайтхейвене в 1715 году) короткий и прямой, хотя Ньюкомен был скромным кузнецом из Дартмута[174]. Не случайно три из важнейших новинок – паровой двигатель Джеймса Уатта (1764), определявший долготу морской хронометр Джона Харрисона (1761), прядильная ватермашина Ричарда Аркрайта (1769) – были изобретены в одной и той же стране в одно и то же десятилетие.

Ньютон умер в марте 1727 года. Его тело в пышном убранстве на 4 дня выставили в Вестминстерском аббатстве, а на похоронах гроб сопровождали два герцога, три графа и лорд-канцлер. Это видел Вольтер. Пораженный философ после возвращения во Францию записал: “Я видел, как математика – лишь потому, что он был велик в своем призвании, – хоронили как короля, который был милостив к своим подданным”. Наука и государство на Западе стали партнерами. И ни один монарх не продемонстрировал преимущества этого партнерства лучше, чем друг Вольтера Фридрих Великий.

Спустя 70 лет после осады Вены два человека стали воплощением расширяющегося разрыва между западной и конкурирующей с ней мусульманской цивилизациями. Осман III лениво правил из Стамбула империей, клонящейся к упадку, а Фридрих Великий проводил реформы, которые сделали Пруссию олицетворением эффективности и рациональности. Османская империя казалась столь же сильной, как и в дни Сулеймана Великолепного, однако с середины xvii века испытывала острый структурный кризис. Налицо были бюджетно-налоговый (государственные расходы значительно превышали поступления) и валютный кризис – в виде пришедшей из Нового Света инфляции, сопровождавшейся порчей монеты и ростом цен[175]. При визирях из семьи Кепрюлю – Мехмед-паше, Фазыл Ахмед-паше и его названом брате Кара Мустафе-паше шла постоянная борьба за то, чтобы покрыть расходы огромного султанского двора, держать в узде янычар (пехоту, некогда дававшую обет безбрачия, а теперь ставшую своего рода потомственной самовластной кастой), а также наместников отдаленных областей империи. Росла коррупция. Усиливались центробежные тенденции. Власть землевладельцев-сипахов падала. Мятежники (например, джелали в Анатолии) бросили вызов центральному правительству. Также существовал религиозный конфликт между ортодоксальным духовенством (Кадизаде Мехмет и другие), которое объясняло все неурядицы отходом от слова Пророка[176], и суфийскими мистиками, например Бурханеддин Сиваси[177]. Прежде чиновников набирали из рабов (система девширме), нередко из христиан с Балканского полуострова. Теперь же, казалось, занятие должностей и продвижение по службе больше зависели от взяток и связей, нежели от способностей. Размер взяток вырос, поскольку люди стремились использовать должности для обогащения[178]. Падение административных стандартов можно проследить по государственным документам. Так, отчет о переписи 1458 года составлен безукоризненно, а к 1694 году аналогичные бумаги стали составлять предельно неряшливо, с сокращениями и исправлениями[179]. Турецкие чиновники хорошо понимали, что происходит, но единственным средством, которое они могли порекомендовать, было возвращение к старым добрым временам Сулеймана Великолепного[180].

Возможно, наиболее серьезной проблемой Турции являлось измельчание султанов. Часто происходили перевороты. Между 1566 годом, когда умер Сулейман Великолепный, и 1648 годом, когда взошел на трон Мехмед IV, правило 9 султанов, причем пятерых из них свергли и двоих убили. Многобрачие предполагало, что султаны не испытывали тех трудностей, что христианские монархи вроде Генриха VIII (тот, желая обрести наследника, женился 6 раз). В Стамбуле ситуация была иной. Лишь один из обычно многочисленных сыновей султана мог стать правителем, и до 1607 года остальных неизменно душили, чтобы застраховаться от их притязаний на трон. Это едва ли способствовало сыновней любви. Судьба Мустафы, старшего и самого способного сына Сулеймана, оказалась вполне типичной. Его убили в шатре собственного отца из-за интриг второй жены султана, мачехи Мустафы, устраивавшей судьбу собственных детей. Другой сын, Баязид, также был задушен. К моменту восшествия на престол Мехмеда III в 1597 году погибли 19 из его братьев. После 1607 года практика избиения была оставлена в пользу первородства. Младших сыновей заточали в гарем, где жили жены, наложницы и дети султана[181].

Характеристика обстановки в гареме как “нездоровой” явно недостаточна. Осман III взошел на престол в возрасте 57 лет, причем 51 год он провел в гареме. Ко времени воцарения Осман III, почти ничего не знавший о собственном государстве, приобрел такую ненависть к женщинам, что носил обувь, подбитую железом. Предполагалось, что, заслышав его шаги, женщины будут прятаться. Полвека избегания наложниц едва ли были хорошей подготовкой к управлению империей. В странах, лежащих к северу от Балкан, жизнь королей была совсем иной.

“Правитель – первый слуга государства, – писал Фридрих Великий в 1752 году в первом из двух политических завещаний, обращенных к потомкам. – Ему хорошо платят, так что он может содержать себя в добром порядке, но взамен от него требуется… труд на благо державы”[182]. Сходные мысли высказывал прадед Фридриха – “Великий курфюрст” Фридрих Вильгельм I, превративший разоренный войной Бранденбург в ядро государства с самым жестким в Центральной Европе управлением, с финансовой системой, основанной на эффективной эксплуатации обширных казенных земель, с опорой на лояльных землевладельцев, пригодных и для военной, и для чиновничьей службы, а также с вымуштрованной армией, набранной из крестьян. К 1701 году, когда сын Фридриха Вильгельма I Фридрих I стал королем Пруссии, государство казалось самым близким приближением к идеальной абсолютной монархии, которую Томас Гоббс рекомендовал как противоядие от анархии. То был молодой, поджарый Левиафан.

Контраст с Турцией хорошо заметен в резиденции Фридриха Великого в Потсдаме (ее спроектировал сам король). Это скорее вилла, чем дворец, и, хотя она называлась Сан-Суси, “без забот”, ее хозяин забот вовсе не избегал: “У меня нет интересов, которые не являются интересами и моего народа. Если они несовместимы, то предпочтение должно быть отдано благосостоянию и пользе страны”.

Простое убранство Сан-Суси служило примером для прусской бюрократии. Ее лозунгами стали строгая самодисциплина, железный порядок и абсолютная неподкупность. В Сан-Суси Фридрих держал малый штат слуг: 6 посыльных, 5 лакеев, 2 пажа. А вот камердинера у короля не было, поскольку его гардероб отличался простотой: как правило, он носил старый мундир в пятнах от нюхательного табака. Фридрих считал, что монаршее облачение непрактично, а корона – это просто “шляпа, не защищающая от дождя”[183]. По сравнению со своим венценосным коллегой из дворца Топкапы прусский король вел монашескую жизнь. Вместо гарема у Фридриха была одна жена – Елизавета Кристина Брауншвейгская, – которую он, впрочем, терпеть не мог. “Мадам располнела”, – так король поприветствовал супругу после одной из долгих разлук[184]. Контраст заметен и в документах. Каждое мгновение жизни прусского кабинета, тщательно запротоколированное, – полная противоположность турецким обычаям ведения дел xviii века.

Лорд Байрон однажды написал другу: “Модные пороки в Англии – разврат и пьянство, в Турции гомосексуализм и курение, мы предпочитаем девушку и бутылку, они трубку и катамитов”[185]. Фридрих Великий, отец просвещенного абсолютизма, возможно, был бы счастливее, если бы жил при османском дворе. Впечатлительный интеллектуал, вероятно с гомосексуальными наклонностями, прошел строгое, порой садистское, обучение под руководством своего отца Фридриха Вильгельма I – человека вспыльчивого и грубого.

Пока Фридрих Вильгельм I предавался буйному веселью в “табачной коллегии”, его сын искал утешения в истории, музыке и философии. Принц для придирчивого отца был “изнеженным мальчишкой, в котором нет ни намека на мужественность, который не умеет ни ездить верхом, ни стрелять, и который… нечистоплотен, никогда не стрижет волосы, но, как идиот, завивает их”[186]. Когда Фридриха схватили при попытке бегства из Пруссии, отец заключил его в замок Кюстрин и заставил смотреть на казнь Ганса Германа фон Катте, друга принца, который помог спланировать побег. Отрубленную голову и тело фон Катте оставили у окна камеры[187]. Фридрих провел в заточении два года.

Все же Фридрих не мог позволить себе отвергнуть страсть отца к военному делу. Получив полк (после того, как его освободили из Кюстрина), он стремился развить военные навыки. Они были необходимы: Фридрих желал компенсировать уязвимое географическое положение Пруссии. За время своего правления Фридрих увеличил численность армии с 80 тысяч до 195 тысяч человек, сделав ее третьей в Европе. К концу его царствования (1786) Пруссия стала самой милитаризованной страной в мире: один солдат приходился на 29 пруссаков[188]. И, в отличие от отца, Фридрих был готов послать солдат не только на плац, но и на войну. Через несколько месяцев после коронации в 1740 году он ошеломил мир, отняв у Австрии богатую Силезию. “Старый Фриц”, с трудом державшийся в седле и предпочитавший звук флейты грохоту сапог, проявил себя как художник и в управлении государством.

Как объяснить это преображение? Одну подсказку можно обнаружить в “Анти-Макиавелли” – ранней работе Фридриха по политической философии, одном из многих королевских опровержений знаменитого трактата “Государь” Никколо Макиавелли. Фридрих защищает право монарха вести превентивную войну[189]: “Если бы безмерная сила какого-либо государства угрожала всему миру, разумным стал бы поступок государя, который стремился бы удержать течение этой реки”. Иными словами, ради поддержания “мудрого равновесия сила одних монархий сдерживается силой других… Разумение требует того, чтобы малое зло предпочитать большому и, вместо неизвестного, избирать известное, поэтому было бы гораздо лучше, чтобы государь, коли это в его воле, вступал в жестокую войну для снискания лавровой ветви, нежели дожидался опаснейших времен, когда объявление войны может лишь на несколько минут отсрочить его рабство и падение”[190]. Позднее Фридрих называл соседнюю Польшу “артишоком, предназначенным для того, чтобы его съели лист за листом”. Так и про изошло: Польшу поделили между собой Австрия, Пруссия и Россия[191]. Таким образом, захват Фридрихом Силезии не был импровизацией. Пруссия, воплощавшая власть, основанную на безжалостном рационализме, явилась зеркальным отражением слабеющей Османской империи.

Фридрих Вильгельм I выжимал деньги из подданных и оставил своему наследнику 8 миллионов талеров. Сын воспользовался этим богатством не только для расширения территории королевства, но и для обустройства его столицы. Одним из первых величественных зданий, украсивших центр Берлина, стала Опера. Рядом возвели величественный собор Св. Ядвиги.

С точки зрения нелюбопытного туриста эти два здания мало чем отличаются от оперных театров и соборов в других европейских столицах. Но отличия есть. Для Северной Европы необычным было то, что Берлинская государственная опера не была связана с королевским двором и работала для удовольствия не монарха, а публики. Собор не обычен, поскольку это католическая церковь в лютеранском городе, построенная королем-агностиком, и не на окраине, а на самой большой площади города. Портик собора повторяет Пантеон – храм всех богов[192]. Этот собор – памятник религиозной терпимости Фридриха Великого.

Либерализм указов, изданных им после коронации, поражает и сегодня: они провозглашают не только религиозную терпимость, но и неограниченную свободу печати и открытость страны для иммиграции. В 1700 году фактически почти каждый пятый житель Берлина был французом-гугенотом и жил во французской “колонии”. Были также зальцбургские протестанты, вальденсы, менониты, шотландские пресвитериане, евреи, католики и открытые скептики. Фридрих провозгласил: “Здесь каждый может искать спасения таким образом, который представляется ему наилучшим” (даже мусульмане)[193]. Правда, и в Османской империи к иудеям и христианам относились “терпимо”, но их статус был ближе к статусу евреев в средневековой Европе (ограничение передвижения и занятий, повышенные налоги)[194].

Благодаря соединению свободы и терпимости к иностранцам в Пруссии начался культурный бум, отмеченный основанием читательских и дискуссионных обществ, книжных лавок, журналов, научных обществ. Хотя сам Фридрих утверждал, что предпочитает писать на французском, и презирал немецкий язык, стали множиться публикации на немецком языке. В правление Фридриха Иммануил Кант, исследовавший в “Критике чистого разума” (1781) природу и границы разума, стал, вероятно, самым великим философом xviii века. Кант, всю жизнь проведший в университете Альбертина в Кенигсберге, вел жизнь еще более строгую, чем его король. Философ выходил на ежедневную прогулку в одно и то же время, так что горожане сверяли по нему часы. Для Фридриха не имело ни малейшего значения, что великий мыслитель был внуком шотландца-седельника. Значение имел его ум, а не обстоятельства рождения. Не сильнее Фридриха беспокоило и то, что Моисей Мендельсон – интеллектуал, почти равный Канту – был евреем. Христианство, сардонически заметил король, “полное чудес, противоречий и нелепостей, порождено лихорадочным воображением жителей Востока… Христианство придумали фанатики, используют интриганы, а верят в него дураки”[195].

В этом сама суть Просвещения, ставшего продолжением научной революции. Имелись, правда, два отличия. Во-первых, круг философов был шире круга ученых. То, что случилось в Пруссии, происходило по всей Европе: книгоиздатели, владельцы журналов и газет удовлетворяли спрос, растущий благодаря повышению уровня грамотности. Во Франции доля мужчин, умеющих написать собственное имя (достаточное свидетельство грамотности), увеличилась с 29 % (в 80-х годах xvii века) до 47 % (в 80-х годах xviii века). Аналогичный показатель для женщин (увеличение с 14 % до 27 %) был заметно ниже. Однако уже к 1789 году в Париже грамотность среди мужчин достигала около 90 %, среди женщин – 80 %. Конкуренция протестантских и католических институтов, рост социальной защиты, высокая степень урбанизации и развитие транспорта – все это в совокупности увеличивало грамотность европейцев. Просвещение распространялось не только через чтение. Столпами общественной жизни xviii века являлись подписные концерты (такие, как концерт Моцарта в Вене в 1784 году), народные театры и художественные салоны, не говоря уже о разветвленной сети культурных обществ и братств (наподобие масонских). Немецкий поэт и драматург Фридрих Шиллер заявил в 1784 году:

Я пишу в качестве гражданина мира, не служащего никаким государям. Публика теперь для меня все – моя наука, мой повелитель, мой защитник. Я принадлежу теперь ей одной. Перед этим и не перед каким-либо иным судом я предстану. Лишь ее я боюсь и ее уважаю. Чувство величия возникает во мне при мысли, что… единственный трон, к которому я взываю, – душа человека[196].

Во-вторых, главной заботой мыслителей Просвещения было не естественнонаучное знание, а то, что шотландский философ Давид Юм назвал “наукой о человеке”. В какой степени Просвещение имело отношение к науке, вопрос спорный. Эмпиризм, особенно во Франции, был непопулярен. Ученые xvii века желали знать, какова природа. Философов xviii века сильнее интересовало, каким может (или должно) быть общество. Выше мы цитировали суждение Монтескье о влиянии географии на политическую культуру Китая и Кенэ – о примате сельского хозяйства в экономической политике Китая, а также Смита – о том, что причиной застоя в Китае явилась недостаточно развитая внешняя торговля. При этом ни один из этих троих в Китае не бывал. Джон Локк и Клод Адриан Гельвеций соглашались в том, что человеческий разум напоминает чистую доску и формируется благодаря образованию и опыту. Ни у первого, ни у второго не было экспериментальных данных на этот счет. Их догадки – плоды раздумий и в значительной степени – чтения.

Просвещение легко побеждало суеверия, связанные с религией или метафизикой. Фридрих Великий в приведенной выше цитате кратко выразил то, что тоньше излагали Вольтер, Юм, Гиббон и другие. Сильнейшим оружием Просвещения была ирония – вспомним захватывающий рассказ Гиббона о раннем христианстве (том I, глава 15 “Истории упадка и разрушения Римской империи”) или повесть “Кандид”, где Вольтер осмеял тезис Лейбница “Все к лучшему в этом лучшем из миров”.

Но, возможно, крупнейшим достижением той эпохи стал анализ взаимодействия институтов гражданского общества (в “Теории моральных чувств”) и рыночной экономики (в “Богатстве народов”), предпринятый Адамом Смитом. В отличие от многих трудов того времени, обе эти работы опираются на наблюдения за шотландскими буржуа, за которыми Смит наблюдал всю жизнь. Но если “невидимая рука рынка” действовала в условиях общепринятой практики и взаимного доверия, то радикально настроенные франкоязычные философы бросали вызов не только государственной церкви, но и самому государству. Жан Жак Руссо в “Общественном договоре” (1762) усомнился в законности любой политической системы, не основанной на “общей воле”. Маркиз де Кондорсе подверг сомнению законность несвободного труда в “Размышлениях о рабстве негров” (1781). И если сам прусский король высмеивал христианство, то что мешало парижским писакам бранить своих короля и королеву? Влияние Просвещения простиралось очень широко: от разреженного воздуха кантовских высот разума до исторгавшего пасквили чрева Парижа, которые печатал, например, “Газетье куирассе” Шарля Тевено де Моранда. Даже Вольтера потрясли свирепые нападки де Моранда на правительство – это одна “из тех злобных работ, что доводят до исступления всех, от монарха до последнего гражданина”[197].

Ирония не вполне предугаданных революционных потрясений, вызванных Просвещением, заключалась в том, что оно было делом аристократов. Среди его лидеров были барон де Монтескье, маркиз де Мирабо, маркиз де Кондорсе, барон де Гольбах. Все философы более низкого происхождения в той или иной мере зависели от королевского или аристократического патронажа: Вольтер – от маркизы дю Шатле, Смит – от герцога Баклю, Шиллер – от герцога Вюртембергского, Дидро – от Екатерины Великой.

Фридрих Великий не только предоставлял интеллектуалам свободу от религиозных и других ограничений. Вольтер получил гораздо больше, нежели комнату в Сан-Суси. В июне 1740 года Фридрих, находясь под впечатлением от доказательства Мопертюи гипотезы Ньютона о том, что Земля есть сфера, сплюснутая на полюсах, пригласил француза в Берлин, чтобы помочь организовать прусский эквивалент Королевского общества. Проект оказался под угрозой срыва (когда Мопертюи, сопровождавший короля во время Первой Силезской войны, позорно попал в австрийский плен), однако в итоге был реализован[198]. В январе 1744 года Фридрих учредил Королевскую академию наук, объединившую Прусское королевское научное общество и открывшееся годом ранее негосударственное Берлинское литературное общество, и убедил Мопертюи занять пост президента академии – “самое большое завоевание в моей жизни”, как признавался король Вольтеру[199].

Фридрих, без сомнения, был оригинальным и серьезным мыслителем. Его “Анти-Макиавелли” – примечательно революционный документ[200]:

Благоденствие народа… государь обязан предпочитать всем прочим выгодам… Если бы государи могли представить те беды, которые уготованы народам объявлением войны, то они были бы более ответственны в принятии решения о том, следует ли начинать ее или нет. Однако воображение их не простирается так далеко, чтобы увидеть будущие несчастья народа. Как можно государям не понимать, какие бедствия несет с собой война: народ угнетается налогами, страна лишается многих молодых людей, неприятельский меч и пули пожирают народ толпами, раненые, лишившиеся своих членов, единственного средства для добычи пропитания, гибнут в нищете, и, наконец, скольких полезных граждан теряет государство. Государи, считающие подданных своих рабами, без всякого милосердия используют их в войне и лишаются их без сожаления, напротив, государи, считающие граждан равными себе и являющиеся душой народного тела, берегут жизни своих подданных[201].

Другие политические труды Фридриха тоже не были работами дилетанта. Несомненной ценностью обладают и его музыкальные сочинения. Особенно известен его безмятежный концерт для флейты до мажор, который отнюдь не является пастишем из сочинений Иоганна Себастьяна Баха.

Между Просвещением, как его понимал Фридрих, и научной революцией имелось важное различие. Лондонское Королевское общество было центром открытой интеллектуальной сети. Прусская Академия, напротив, задумывалась как иерархическая структура, построенная по модели абсолютной монархии. В “Политическом завещании” (1752) Фридрих заметил: “Как Ньютон не смог бы создать свою систему тяготения, если бы сотрудничал с Лейбницем или Декартом, так и политическую систему невозможно создать и сохранить, если ее не породил один ум”[202]. С этим свободный дух Вольтера смириться не мог. Когда Мопертюи стал злоупотреблять служебным положением и возвеличивать собственный принцип наименьшего действия, Вольтер сочинил безжалостную “Диатрибу доктора Акакия, папского лекаря”. Дерзости Фридрих не снес. Он приказал уничтожить тираж брошюры и дал Вольтеру понять, что тот более не является желанным гостем в Берлине[203].

Другие ученые оказались меньшими строптивцами. Иммануил Кант (он стал астрономом прежде, чем философом) впервые привлек к себе внимание в 1754 году, когда написал для конкурса Прусской академии наук работу о замедлении вращения Земли под воздействием приливного трения вод Мирового океана. В программном эссе “Что такое Просвещение?” (1784)[204] Кант призвал всех “иметь мужество пользоваться собственным умом” – и при этом повиноваться королю, поскольку

В общем, просвещение Пруссии касалось свободы мысли, а не свободы действий. При этом свободная мысль была поставлена преимущественно на службу государству. Подобно тому, как иммигранты способствовали притоку налогов в казну (что позволяло содержать большую армию, способную завоевать большую территорию), знания могли пригодиться на войне. Ведь наука нового типа была способна на большее, нежели объяснение природы и “расколдовывание” небесных тел. Она могла предопределить возвышение и падение земных держав.

Современный Потсдам – пригород Берлина, запыленный летом, мрачный зимой, с горизонтом, закрытым уродливой гэдээровскими многоэтажками. При Фридрихе Великом большинство жителей Потсдама были солдатами и почти все постройки имели военное назначение. Здание нынешнего Музея кино было сначала оранжереей, а затем конюшнями. В центре города мы видим сиротский приют, плац и бывший манеж. На углу Линденштрассе и Шарлоттенштрассе стоит ощетинившаяся скульптурами Старая караульня.

Потсдам был и Пруссией в миниатюре, и карикатурой на страну. Георг Генрих фон Беренхорст, адъютант Фридриха, однажды заметил – лишь отчасти в шутку: “Прусская монархия – это не государство, которое располагает армией, а армия, у которой есть государство, куда она время от времени возвращается”[206]. Армия перестала быть просто инструментом династической власти. Она слилась с обществом. Ожидалось, что землевладельцы станут офицерами, а крестьяне заменят наемников. Пруссия стала армией, и армия стала Пруссией. К концу царствования Фридриха более 3 % населения состояло на военной службе: в 2 раза больше, чем во Франции и Австрии.

Муштру справедливо считали рецептом прусских военных успехов. В этом отношении Фридрих был истинным наследником военных гениев xvii века Морица Оранского и шведского короля Густава II Адольфа. Прусские пехотинцы в синих мундирах, похожие на заводных солдатиков, делали 90 шагов в минуту, замедляясь до 70 шагов при приближении к врагу[207]. В декабре 1757 года Пруссии угрожал союз трех великих держав: Франции, Австрии и России. При Лейтене прусская пехота, держа строй, внезапно атаковала южный фланг австрийцев, построенных в длинную линию, и опрокинула его. Затем, когда австрийцы попытались перестроить фронт, они столкнулись кое с чем гораздо более опасным, чем стремительно наступавшая пехота: с артиллерией. Точность артиллерийского огня была столь же важна для возвышения Пруссии, как и легендарное “кадавроподобное повиновение” ее пехоты[208].

Рост “производительности” ратного труда: ручное огнестрельное оружие (РОО) французской пехоты, 1600–1750 гг.

Фридрих долго не любил артиллерию, требовавшую непомерных расходов[209], однако позднее оценил ее по достоинству: “Исход войны… будет решать артиллерийская дуэль”[210]. При Лейтене у пруссаков было 63 полевых орудия, 8 гаубиц и 10 12-фунтовых “ворчунов”, Brummer (прозванных так из-за зловещего грохота). Конная артиллерия, которую организовал Фридрих, стала стандартом для армий Европы[211], а позднее – ключом к успеху Наполеона.

Бенджамин Робинс мог рассчитывать только на себя. Не имея возможности учиться в университете, он самостоятельно изучил математику и зарабатывал на кусок хлеба как частный преподаватель. В возрасте 21 года уже избранный членом Королевского общества Робинс поступил на службу в Ост-Индскую компанию в качестве артиллерийского офицера и военного инженера. В начале 40-х годов xviii века он применил ньютоновскую физику в баллистике. Робинс использовал дифференциальные уравнения, чтобы описать влияние сопротивления воздуха на траекторию снаряда (проблема, которую не смог решить Галилей). В “Новых основаниях артиллерии”, изданных в Англии в 1742 году, Робинс на основании собственных наблюдений, закона Бойля, а также предложения XXXIX из книги 1 ньютоновских “Начал” (толкующего о движении тела под влиянием центростремительной силы) вычислил дульную скорость снаряда. Затем, используя собственный баллистический маятник, он показал, что сила сопротивления воздуха может в 120 раз превосходить силу тяжести от веса снаряда, а это совершенно искажает параболическую траекторию, предложенную Галилеем. Робинс установил, что вращение вылетающей из мушкета пули отклоняет ее от намеченной линии. Трактат “О природе и преимуществах оружия с нарезным стволом”, который он представил Королевскому обществу в 1747 году (и в том же году получил медаль Копли), рекомендовал придавать пулям яйцеобразную форму и делать нарезы в стволах. Сам Робинс высоко оценивал научное и практическое значение своей работы: “Государства, которые обстоятельно изучат природу и преимущества нарезного оружия, упростят и усовершенствуют его конструкцию, вооружат им армии… достигнут превосходства”[212]. Чем точнее и эффективнее артиллерия, тем менее ценны сложные укрепления и даже вымуштрованная пехота.

Всего через 3 года Фридрих Великий приказать перевести “Новые основания артиллерии” на немецкий язык. Леонард Эйлер, сам превосходный математик, исправил некоторые расчеты Робинса, присовокупив свои таблицы, дающие значение дульной скорости для орудий различного калибра в зависимости от относительного веса снаряда и длины канала ствола[213]. В 1751 году появился французский перевод. В то время были, конечно, и другие великие новаторы, например Йозеф Венцель фон Лихтенштейн и Жан Батист Грибоваль, но именно Робинсу принадлежит честь быть зачинателем революции xviii века в баллистике. Наука, это “приложение-убийца”, дала Западу смертельное оружие. (Довольно удивительный поворот для Робинса, родившегося в семье квакеров.)

Турки пропустили Робинсову революцию в баллистике, как и открытие Ньютоном законов движения. Турецкие пушки xvi века, изготовленные на литейном заводе Топхане в Стамбуле, могли на равных состязаться с современной европейской артиллерией[214]. В xvii веке ситуация стала меняться. Уже в 1664 году габсбургский стратег Раймондо Монтекукколи, разбивший османскую армию при Сен-Готарде, отметил: “Громоздкие орудия [турок] причиняют при стрельбе сильный урон, однако их трудно перевозить и они требуют слишком много времени для перезарядки и прицеливания… Нашу артиллерию удобнее транспортировать, и она эффективнее”[215]. В следующие 200 лет разрыв увеличивался по мере того, как на Западе в заведениях вроде Вулиджской военной академии (открыта в 1741 году) совершенствовались теория и практика. В 1807 году, когда эскадра Джона Дакуорта вошла в Дарданеллы, турки еще пользовались старинными орудиями, швырявшими огромные каменные ядра в общем направлении судов противника.

Герои романа Монтескье “Персидские письма”[216] – двое мусульман, направляющихся через Турцию во Францию. Один из них, Узбек, замечает: “С удивлением убеждался я в слабости империи османлисов… Турки до такой степени забросили все искусства, что пренебрегли даже искусством военным. В то время как европейские народы совершенствуются с каждым днем, эти варвары коснеют в своем первобытном невежестве и надумываются применять новые изобретения европейцев только после того, как эти изобретения уже тысячу раз применялись против них”[217].

Поездки для изучения причин явно растущего военного превосходства Запада предпринимались и на самом деле. В 1721 году Йирмисекиз Челеби Мехмед-эфенди, назначенный послом в Париж, получил инструкции “разузнать о средствах цивилизации и образования во Франции и сообщить о тех, которые можно применить [в Османской империи]” и с восторгом описывал французские военные школы и плацы.

Турки к тому времени поняли, что должны учиться у Запада. В 1732 году Ибрагим Мутеферрика (чиновник, родившийся в Трансильвании в семье христиан) представил султану Махмуду I свои “Основы мудрости в устройстве народов”. В этом трактате Мутеферрика дал ответ на вопрос, который с тех пор часто посещал мусульман: почему “христиане, бывшие [некогда] презренным народом, сравнительно малочисленным по отношению к мусульманскому населению и ничтожным и слабым по природе и характеру, с некоторых пор распространились по свету, захватили множество стран и даже стали явно побеждать победоносную османскую армию Высокой Порты”[218]. Ответ Мутеферрика был обширным: он упомянул парламентскую систему Англии и Голландии, христианскую экспансию в Америке и на Дальнем Востоке. Он даже отметил, что, в то время как Османская империя подчиняется законам шариата, у европейцев есть “законы и правила, найденные разумом”. Но прежде всего туркам следовало догнать Европу в военном деле:

Послание было недвусмысленным: если Османская империя желает быть великой державой, она должна принять и научную революцию, и Просвещение. Не случайно именно Мутеферрика открыл в 1727 году первую в Османской империи типографию, а год спустя издал первую книгу, набранную арабским шрифтом – “Словарь Ван-кулу” (Ванкулу люгаты). В 1732 году Мутеферрика напечатал “Действия магнетизма” (Фуюзат-и мыкнатисие) – компиляцию из нескольких английских и латинских работ[220].

2 декабря 1757 года турецкий чиновник и дипломат Ахмед Ресми-эфенди отправился в Вену, чтобы объявить о вступлении на султанский престол Мустафы III. Его миссия сильно отличалась от порученной в 1683 году Кара Мустафе. Ресмиэфенди сопровождали более 100 военных и гражданских официальных лиц, и его задача состояла не в том, чтобы осадить столицу Габсбургов, а чтобы учиться там. После 153-дневного пребывания в Вене он представил детальный (и восторженный) отчет объемом более 245 рукописных страниц ин-фолио[221]. В 1763 году Ресми-эфенди отправили с дипломатической миссией в Берлин. Пруссия впечатлила его еще сильнее, чем Австрия. Хотя посла несколько смутил “пыльный, поношенный” королевский мундир, он одобрил страсть, с которой Фридрих посвящал себя государственным делам, отсутствие у монарха религиозных предрассудков, а также многочисленные свидетельства экономического прогресса Пруссии[222].

Прежде тон записок османских послов о Европе был насмешливым. Комплекс превосходства препятствовал турецким реформам. Восторженные отзывы Ресми-эфенди ознаменовали собой сильную – и болезненную – перемену, однако не все в Стамбуле были столь же восприимчивы к западному влиянию. Явная и неявная критика Ресми-эфенди турецкой административной системы и армии, вероятно, стали причиной того, что этот талантливый чиновник так и не стал великим визирем.

В Стамбул приглашали западных советников. Клод Александр де Бонневаль занимался реформированием корпуса хумбараджи (бомбардиров). Франсуа де Тотта, француза венгерского происхождения, пригласили руководить постройкой новых защитных сооружений столицы. Де Тотт с изумлением увидел, что многие укрепления на Босфоре не только устарели, но и просто были неправильно расположены, так что вражеское судно находилось бы вне досягаемости даже современных орудий (“Скорее руины после осады, чем приготовления к обороне”). Он основал артиллерийское училище (Сюр’ат топчулары оджайи) по образцу французского Corps de Diligents и военно-инженерную школу (Хендесхане), в которой шотландец Кэмпбелл Мустафа учил кадетов математике. Де Тотт построил новый литейный завод и способствовал развитию полевой артиллерии. Однако вновь и вновь реформы наталкивались на политическое противодействие, не в последнюю очередь янычар. В 1807 году они даже добились роспуска армии “нового образца” (Низам-и джедид), созданной под руководством французского генерала Обера-Дюбайе. Казалось, что турецкая армия служит прежде всего для обогащения и удобства ее командиров. Она не справлялась даже с восстаниями в империи[223]. Лишь в эпоху Танзимата (“упорядочение”) – при Махмуде II и Абдул-Меджиде I – правительство смогло противостоять оппозиции.

11 июня 1826 года на плацу около главных янычарских казарм 200 солдат появилось в униформе европейского образца. Два дня спустя около 20 тысяч янычар собрались с криками: “Мы не хотим военных упражнений неверных!” Они опрокинули котлы для плова[224] и угрожали пойти на дворец Топкапы. Махмуд II сумел овладеть положением и объявил: или янычар перебьют, или по руинам Стамбула будут бродить кошки. Султан заручился поддержкой артиллерийского корпуса и других ключевых армейских частей. Когда артиллеристы повернули пушки против янычар, погибли сотни человек. 17 июня янычарский корпус был распущен[225].

Европеизации подверглись не только мундиры. Главным музыкальным гувернером султанского двора был назначен Джузеппе Доницетти, старший брат Гаэтано Доницетти, автора оперы “Лючия ди Ламмермур”. Джузеппе Доницетти написал для своего работодателя два государственных гимна (явно в итальянском духе) и организовал военный оркестр европейского образца, с которым разучивал увертюры Россини. Ушли в прошлое большие барабаны, некогда пугавшие защитников Вены. Французский журнал “Менестрель” в декабре 1836 года сообщал:

В Стамбуле умерла в муках древняя турецкая музыка. Султан Махмуд любит итальянскую музыку и насаждает ее в войсках… Особенно он любит фортепьяно – до такой степени, что заказал в Вене множество инструментов для своих дам. Не знаю, как они намерены учиться играть, поскольку ни одна пока нисколько в том не преуспела[226].

Долмабахче, дворец Абдул-Меджида I, построенный в 1843–1856 годах, – самый долговечный символ эпохи реформ. В Долмабахче 285 комнат, 44 зала, 68 туалетных комнат и 6 бань-хамамов. 14 тонн золота пошло на украшение потолков (с которых свисает 36 люстр). Наверху великолепной Хрустальной лестницы – Церемониальный зал с цельнотканым ковром площадью около 130 м² и люстрой весом более 4 тонн. (Похоже одновременно на Центральный вокзал Нью-Йорка и декорации Парижской оперы.)

После этого туркам осталась только научная революция. Правительство признало в 1838 году: “Религиозное знание служит нашему спасению в будущей жизни, наука служит совершенствованию человека в этом мире”. Однако лишь в 1851 году было созвано Собрание по делам знаний (Энджюмен-и даниш), устроенное по образцу Французской академии (предполагалось, что его члены “весьма сведущи в учении и науке, поскольку прекрасно владеют одним из европейских языков”), а десятилетие спустя – Османское научное общество (Джемийет-и имийе-и османийе)[227]. Одновременно к западу от Стамбула было создано нечто вроде промышленной зоны, где разместили заводы по производству оружия и униформы. Казалось, что Турция наконец открылась Западу[228]. Ориенталист Джеймс Редхаус (его пригласили преподавать в военно-морской инженерной школе, Хендесхане-и бахри хумаюн, когда ему было 17 лет) многие десятилетия трудился над тем, чтобы перевести английские книги на турецкий язык и составить словари, грамматики и разговорники, которые сделали бы европейское знание доступным для турок, а заодно улучшили имидж их страны. В 1878 году Ахмед Мидхат-эфенди начал печатать газету “Толкователь истины” (Терджюман-и хакикат), в которой публиковал и собственные работы, в том числе “Путешествие по Европе” (Аврупада бир джевелян; 1889) с описанием впечатлений от Всемирной выставки в Париже (1900) и ее “галереи машин”[229].

Однако, несмотря на усилия великих визирей Решид-паши, Фуад-паши, Али-паши и Мидхат-паши, ни одно из этих нововведений не сопровождалось реформой османской системы государственного управления, которая могла бы обеспечить твердый фундамент для этого прекрасного фасада[230]. Новые армия, мундиры, гимны и дворцы были очень хороши. Но без эффективной системы налогообложения, которая оплачивала бы все это, все больше расходов приходилось на заимствования в Париже и Лондоне. И чем больше приходилось тратить на выплату процентов европейским держателям облигаций, тем меньше денег оставалось для укрепления рушащейся империи. Османская империя, лишившаяся Греции в 20-х годах XIX века и утратившая в 1878 году обширные территории на Балканах, находилась в плачевном состоянии. Курс турецкой валюты снижался из-за выпуска грубых (и легко подделываемых) банкнот кайме[231]. Доля государственных доходов, употребляемая на выплату процентов европейским кредиторам, росла[232]. Периферии угрожал славянский национализм вкупе с интригами великих держав. Попытка провозгласить конституцию, ограничивающую власть султана, закончилась изгнанием Мидхат-паши и возвращением Абдул-Хамида II к абсолютизму.

В одном из залов дворца Долмабахче есть удивительные часы (снабженные также термометром, барометром и календарем) – подарок египетского хедива султану. На них по-арабски написано: “Пусть каждая ваша минута будет равна часу и каждый час – столетию”. Эти часы можно счесть триумфом восточной техники, но только сделаны они не на Востоке: их сконструировал австриец Вильгельм Кирш. Импорт западной техники не мог заменить модернизацию. Туркам нужны были не только новые дворцы, но и новая конституция, алфавит, фактически новое государство. И они получили все это – в значительной степени благодаря усилиям одного человека. Его звали Кемалем Ататюрком. Он желал стать турецким Фридрихом Великим.

У меня есть серьезные основания полагать, что Маленький принц прилетел с планетки, которая называется “астероид В-612”. Этот астероид был замечен в телескоп лишь один раз, в 1909 году, турецким астрономом. Астроном доложил тогда о своем замечательном открытии на Международном астрономическом конгрессе. Но никто ему не поверил, а все потому, что он был одет по-турецки… К счастью для репутации астероида В-612, турецкий султан велел своим подданным под страхом смерти носить европейское платье. В 1920 году тот астроном снова доложил о своем открытии. На этот раз он был одет по последней моде – и все с ним согласились[233].

Антуан де Сент-Экзюпери высмеял модернизацию Турции. Безусловно, после Первой мировой войны турки переменили платье, как это сделали японцы после Реставрации Мэйдзи (см. главу 5). Но насколько глубокие перемены это отразило? В частности, была ли новая Турция способна к игре в одной “научной лиге” с Западом?

Мустафе Кемалю, в отличие от Фридриха Великого, на роду не было написано править. Кемаль – пьяница и бабник – был бенефициаром реорганизации турецкой армии в конце XIX века под руководством Кольмара фон дер Гольца (Гольц-паша) в 80-х – начале 90-х годов XIX века. Гольц олицетворял Пруссию Фридриха Великого. Он родился в Восточной Пруссии. Его отец был не слишком удачливым солдатом и помещиком. Кольмар фон дер Гольц дослужился до высокого чина благодаря своей храбрости и уму. Кемаль, учившийся воевать у немцев, успешно применил свои познания на практике в 1915 году на полуострове Галлиполи, где сыграл ключевую роль в отражении британского десанта. После войны, когда империя разваливалась, а в Анатолию вошла греческая армия, Кемаль организовал оборону. Он объявил себя отцом новой Турецкой Республики – Ататюрком. Хотя он перенес столицу из Стамбула на восток, в Анкару, в сердце Анатолии, у него не было ни малейших сомнений в том, что государство, которое он строил, должно ориентироваться на Запад. Он подчеркивал, что столетиями турки “шли с Востока на Запад”[234]. “Можно ли назвать хоть одну нацию, которая не обратилась к Западу в поисках цивилизации?” – спросил он однажды французского писателя Мориса Перно[235].

Ключевую роль в переориентации Турции сыграла радикальная реформа языка (предполагавшая, кроме прочего, замену арабского алфавита турецким), которую Ататюрк проводил сам. Мало того, что арабское письмо символизировало господство ислама: оно плохо соответствовало звукам турецкого языка, так что большей части населения было трудно читать и писать. Августовским вечером 1928 года Ататюрк выступил в парке Гюльхане, бывшем саду дворца Топкапы. Обращаясь к большой аудитории, он попросил добровольца прочитать вслух текст по-турецки. Когда вызвавшийся не смог этого сделать, Ататюрк сказал: “Этот молодой человек озадачен, потому что не знает настоящего турецкого алфавита” и передал листок своему коллеге. Тот зачитал:

Наш богатый, гармоничный язык сможет выразить себя новыми турецкими буквами. Мы должны освободиться от непонятных знаков, которые столетиями держали наши умы в железных тисках. Вы должны быстро выучить новое турецкие буквы… Считайте это долгом перед Родиной и нацией… Для нации позорно состоять на 10–20 % из грамотных и 80–90 % из неграмотных… Мы исправим эти ошибки… Наша нация докажет своим письмом и своим умом, что ее место в цивилизованном мире[236].

Вестернизация алфавита явилась лишь частью культурной революции, начатой Ататюрком во имя модернизации Турции. Манера одеваться тоже изменилась. Шляпа заменила феску и тюрбан, осуждалось ношение платков. Были приняты западный календарь и христианское летоисчисление. Но самым важным шагом Ататюрка стало провозглашение Турции светским государством. Халифат был упразднен в марте 1924 года. Месяц спустя распустили религиозные суды, а шариат сменился гражданским кодексом по образцу швейцарского. С точки зрения Ататюрка, ничто не сдерживало прогресс Османской империи сильнее, нежели вмешательство духовенства в науку. В 1932 году, после консультации с Альбертом Мальхе из Женевского университета, он заменил старую “обитель наук” (Дар-уль-фу-нун), где распоряжались имамы, Стамбульским университетом (позднее университет открыл двери для сотни ученых, бегущих от национал-социалистического режима, потому что они были евреями или придерживались левых взглядов). На главном здании Университета Анкары красуется цитата Ататюрка: “Для всего на свете – для цивилизации, для жизни, для успеха, – самые надежные проводники суть знание и наука”[237].

Разрушив Османскую империю и привив Турции секуляризм, Первая мировая война невольно нанесла удар по ценностям научной революции и Просвещения. Англичане обратились за помощью к внутренним врагам султана, в том числе к арабам и евреям. Арабам пообещали собственные монархии, а евреям – “национальный дом для еврейского народа” в Палестине. Эти обещания, как мы знаем, оказались несовместимы.

Иерусалим – священный город трех религий – можно счесть современным эквивалентом Вены 1683 года: форпостом на границе западной цивилизации. Израиль (светское государство, основанное в мае 1948 года евреями, но не только для евреев), бесспорно, является форпостом Запада на Востоке – и при этом осажденным форпостом. Израиль, считающий Иерусалим своей столицей[238], окружают мусульмане, угрожаю щие самому его существованию: движение ХАМАС в секторе Газа (который оно теперь контролирует) и на Западном берегу реки Иордан, “Хезболла” в соседнем Ливане, Иран на востоке (да, и не забудем о Саудовской Аравии). В Египте и Сирии исламисты выступают против светских правительств этих стран. Даже традиционно дружественная Турция явно идет к исламизму и антисионизму, не говоря уже о неоосманской внешней политике. В результате многие израильтяне чувствуют угрозу, подобную той, которую венцы чувствовали в 1683 году. Ключевой вопрос – долго ли еще наука будет служить “приложением-убийцей”, дающим Израилю – западному обществу – преимущество перед врагами?

Израиль участвует в научно-техническом прогрессе в удивительно большой для такой маленькой страны степени. В 1980–2000 годах израильтяне получили 7652 патентов (во всех арабских странах вместе взятых – 367). Лишь в 2008 году израильские изобретатели получили 9591 новый патент. Соответствующий показатель для Ирана – 50; 5657 – в целом для стран, населенных преимущественно мусульманами[239]. В Израиле на душу населения приходится больше ученых и инженеров, чем в любом другом государстве, и публикуется больше научных статей, чем где бы то ни было. Доля ВВП, расходуемая на НИОКР, – самая высокая в мире[240]. Зигмунд Варбург был не так уж неправ, когда во время Шестидневной войны сравнил Израиль с Пруссией xviii века. (Варбурга особенно впечатлил Институт им. Вейцмана в Реховоте, организованный в 1933 году Хаимом Вейцманом, выдающимся химиком и первым президентом Израиля[241].) Любая страна в кольце врагов нуждалась бы в науке. Сегодня ничто лучше не иллюстрирует связь науки с безопасностью, нежели диспетчерская полицейского наблюдения в центре Иерусалима. Буквально на каждой оживленной улице Старого города есть видеокамера, помогающая контролировать обстановку.

Сегодня, похоже, разрыв в науке сокращается. В Исламской Республике Иран ежегодно проходят два научных фестиваля, направленные на поощрение исследования в теоретических и в прикладных областях: Международный фестиваль фундаментальных наук им. аль-Хорезми и Фестиваль исследований в области медицинских наук им. ар-Рази. Недавно иранское правительство выделило 150 миллиардов риалов (около 17,5 миллиона долларов) на постройку новой обсерватории. При этом, несмотря на строгость шариата, до 70 % студентов естественнонаучных и инженерно-технических факультетов – женщины. От Тегерана до Эр-Рияда (и Западного Лондона, где я в прошлом году посетил мусульманскую женскую частную школу, финансируемую Саудовской Аравией) постепенно исчезает запрет на обучение женщин. Это отрадно. Гораздо в меньшей степени достойно похвалы то, как Иран пользуется наукой.

11 апреля 2006 года Махмуд Ахмадинежад объявил об успешном обогащении урана. С тех пор, несмотря на угрозу экономических санкций, Иран идет к своей мечте: стремится стать ядерной державой. Его ядерная программа якобы имеет мирный характер, но ни для кого не секрет, что президент Ахмадинежад стремится заполучить оружие. Правда, это не сделает Иран первой мусульманской страной с ядерной бомбой. Пакистан благодаря беспринципному ученому Абдул Кадыр Хану много лет является локомотивом распространения ядерных технологий. Сейчас остается неясным, сможет ли Израиль в одиночку дать военный ответ на угрозу Ирана.

Таким образом, более чем три века спустя после снятия осады Вены возникает вопрос: способен ли еще Запад к научному лидерству, которое, среди прочего, долго обусловливало его военное превосходство? И может ли незападная держава извлечь пользу из западной науки, если она отказывается от третьей составляющей успеха Запада: от признания частной собственности, верховенства права и подлинно представительного правления?

Новому Свету было суждено стать Западом. Это европейцы отправились через Атлантический океан, чтобы завладеть обширной землей, которой до издания в 1507 году Universalis cosmographia Мартина Вальдземюллера не было на картах: Америкой. Это европейские монархии, прежде всего Испания и Англия, соперничавшие за души, золото и земли, стремились покорить целые континенты. Многие историки полагают, что открытие Америки (включая регион Карибского моря) является главной причиной успеха Запада и что Западная Европа без Нового Света “осталась бы… отсталой областью Евразии… заимствующей технику, перенимающей культуру и получающей благосостояние с Востока”[243]. Возможно, без американских земель и африканских рабов не было бы ни “европейского чуда”, ни Промышленной революции[244]. Ввиду успехов, достигнутых Западной Европой и в экономике, и в науке еще до освоения Нового Света, эти утверждения кажутся преувеличенными. Действительное значение завоевания и колонизации Америки таково: это один из самых масштабных естественных экспериментов в истории. Возьмите две западных культуры, экспортируйте их и привейте широкому кругу народов: английскую на Севере, испанскую и португальскую на Юге. И тогда увидим, кто добьется большего успеха.

Глядя на мир сегодня, едва ли кто-то усомнится, что доминирующей силой в западной цивилизации являются США. Латинская Америка до сих пор далеко отставала от Британской Америки. Как и почему это случилось? Можно искать причины в том, что земли Севера оказались плодороднее или же таили больше золота и нефти, или потому что погодные условия были лучше, или потому что реки были удобнее, или хотя бы потому, что Европа географически ближе. Но все это – не ключевые причины. Нельзя сказать, что Испанская и Португальская империи страдали пороками великих восточных империй. В отличие от китайцев, испанцы рано стали участниками мирового торгового бума после 1500 года. В отличие от турок, они рано приняли научную революцию[245]. Ключевым различием между Британской и Латинской Америками было представление о государственном управлении. Ошибаются те, кто называет эту идею “демократией” и думает, будто для этого достаточно устроить выборы. Демократия – замковый камень в здании, имеющем своим фундаментом верховенство права, точнее неприкосновенность свободы личности и защиту частной собственности, обеспеченных представительным, конституционным правлением.

“Немного можно найти слов, которые используются столь же широко, как ‘цивилизация’, – провозгласил величайший из всех англо-американцев тогда, когда цивилизация (и он ясно это понимал) находилась в смертельной опасности. – И что оно означает?” Его ответ стал совершеннейшим определением политического различия между Западом и остальным миром:

Оно означает общество, основанное на мнении мирных граждан. Оно означает, что насилие, власть воинов и вождей-деспотов, обстановка военных лагерей и война, бунт и тирания уступают место парламентам, создающим законы, и независимым судам, которые эти законы сохраняют долгое время. Это – цивилизация, и на ее почве… всходят свобода, комфорт и культура. Когда цивилизация воцаряется в какой-либо стране, жизнь масс становится разнообразней и менее беспокойной. Оберегаются традиции прошлого. Наследие, завещанное нам мудрыми и отважными людьми прошлого, становится богатством, которым будут обладать и пользоваться все. Центральный принцип цивилизации – подчинение господствующего класса древним обычаям народа и его воле, как это выражено в конституции…[246]

Эти слова Уинстон Черчилль, сын английского аристократа и американки, унаследовавшей большое состояние, произнес в 1938 году. Где корни этого определения цивилизации как свободы и мира? И почему она не прижилась в Америке южнее Рио-Гранде?

Я начну с рассказа о двух кораблях. На борту первого, пришедшего в 1532 году на север Эквадора, находилось менее 200 испанцев. Они сопровождали человека, уже назначенного генерал-капитаном (губернатором) Перу. Целью экспедиции было завоевание для короля Испании империи инков и приобретение лично для себя золота и серебра. Второе судно, “Каролина”, достигло Нового Света 138 лет спустя, в 1670 году, пристав к острову у побережья нынешней Южной Каролины. Среди пассажиров были сервенты, и амбиции их не шли дальше поисков жизни лучшей по сравнению с их мучениями в Англии.

В этом рассказе о двух Америках два корабля предстают символами. На одном плыли конкистадоры, на другом – законтрактованные сервенты. Первые грезили о легкой наживе, о горах золота. Вторые помнили не только нищету на родине. Они знали, что будут вознаграждены превосходной североамериканской землей, а также участием в делах общества. Недвижимое имущество плюс политическое представительство: именно такой была североамериканская мечта.

Сначала казалось, что в лучшем положении находятся конкистадоры. Кроме того, испанцы прибыли в Америку первыми. В xvi веке Америку осваивали почти исключительно выходцы с Пиренейского полуострова. Пока англичане мечтали лишь о захвате Кале, испанские авантюристы громили индейские империи. Кровожадных ацтеков покорил Эрнан Кортес в 1519–1521 годах, а империя инков в Перу примерно через десятилетие пала к ногам Франсиско Писарро.

Писарро трезво оценивал риск. Потребовалось две экспедиции, в 1524 и 1526 годах, чтобы только найти инков. Во время второй, когда соратники Писарро начали колебаться, он провел шпагой черту на песке: “Друзья! Эта линия отделяет нас от труда, голода, жажды, усталости, болезней и прочих превратностей… Этот путь ведет обратно в Панаму, к нищете, а этот – в Перу, к богатству. Выбирайте то, что приличествует добрым испанцам”[247].

В третьей экспедиции Писарро, отправившегося из Панамы в 1530 году, сопровождали 180 человек (большинство – его родственники и земляки из Трухильо). К тому времени, когда испанцы достигли Перу, под началом Писарро осталось лишь 60 кавалеристов и 90 пехотинцев. Дерзость Писарро поражает: население империи, которую он собирался покорить, насчитывало 5–10 миллионов человек.

На стороне конкистадоров был невидимый союзник: болезни, к которым у коренных жителей не было иммунитета (оспа, грипп, корь и сыпной тиф). А испанские лошади, пушки и арбалеты превосходили любое оружие инков и придавали бородатым пришельцам сходство с инопланетянами. При этом в рядах инков не было единства. После смерти правителя Уайна Капака его сыновья Атауальпа и Уаскар воевали за престол, а покоренные инками племена почувствовали, что у них появился шанс сбросить иго. Таким образом, битва при Кахамарке 14 ноября 1532 года едва ли была битвой. Это была бойня. По описанию брата Писарро Эрнандо, Атауальпа угодил в ловушку:

Когда Атауальпа оказался в центре открытого пространства, его остановили, и доминиканский монах, который был с губернатором [Писарро], выступил вперед, чтобы сказать ему, от имени губернатора, что тот ждет его в своей резиденции и что его послали, чтобы говорить с ним. Затем монах сказал Атауальпе, что он священник и что его послали сюда, чтобы объяснить положения веры, если они пожелают стать христианами. Он показал Атауальпе книгу, которую нес в своих руках [Библию], и сказал ему, что эта книга содержит божественное учение. Атауальпа попросил книгу и бросил ее на землю, говоря: “Я не покину это место, пока вы не вернете все, что взяли на моей земле. Мне хорошо известно, кто вы и для чего вы приехали”. Затем он поднялся на носилках и обратился к своим людям, и поднялся среди них ропот и призывы к тем, кто был вооружен. Монах пошел к губернатору, сообщил, что происходит, и сказал, что не следует терять времени. Губернатор послал меня; и я договорился с капитаном артиллерии, что, когда будет дан знак, он должен выстрелить из своих орудий, и что все войска должны все вместе двинуться вперед, заслышав приказ. Это было исполнено, и поскольку индейцы были не вооружены, они были побеждены без какой-либо опасности для христиан[248].

Гуаман Пома де Айяла, хроникер xvi века, указывал, что испанцы убивали охваченных паникой индейцев “как муравьев”[249]. Конечно, Перу не было завоевано в одном-единственном сражении. В 1535 году и 1536–1539 годах происходили восстания под руководством Манко Инки Юпанки. Индейцы быстро переняли европейские методы ведения войны. Они оказались стойкими партизанами. В то же время испанцы ссорились между собой достаточно часто, чтобы подвергать опасности свое господство (в распре в 1541 году погиб и сам Писарро). Лишь после казни Тупака Амару в сентябре 1572 года сопротивление инков было сломлено.

Среди конкистадоров находился молодой капитан из Сеговии Иеронимо де Альяга. С его точки зрения Перу было столь же непонятным, сколь и удивительным. Он поражался масштабу и изощренности архитектуры инков (не в последнюю очередь циклопической северной стене крепости Саксауаман в Куско с ее плотно подогнанными друг к другу 200-тонными камнями). Многое из того, что испанцы позже построили в Куско, они возвели на инкских стенах и фундаментах, признав их удивительное свойство противостоять землетрясениям[250]. Сегодня нам доступна и другая иллюстрация доиспанского периода: Мачу-Пикчу, легендарный затерянный город в Андах. Его испанцы не нашли, поэтому не разрушали его и не перестраивали. Высоко вознесшийся над рекой Урубамба город был возведен, вероятно, в середине xv века. Несмотря на то, что выбор места кажется неудачным (Мачу-Пикчу расположен на высоте 2450 м над уровнем моря), город было явно самообеспечивающимся поселением с проточной ключевой водой и террасами для зерновых культур и пастбищ для скота. Мачу-Пикчу был неизвестен на Западе до 1911 года (его открыл американский ученый и путешественник Хайрем Бингем[251]), он служит предупреждением о том, что всякая цивилизация, независимо от того, насколько могущественной она себе кажется, может погибнуть. Мы еще не знаем назначения Мачу-Пикчу и не знаем точно, когда и почему инки оставили его. Одно из объяснений таково: конкистадоры принесли с Эспаньолы (остров, который сейчас делят Доминиканская Республика и Республика Гаити) некую болезнь, и эпидемия превратила Мачу-Пикчу в город-призрак.

Предлогом для избиения в Кахамарке послужил отказ инков принять христианство. Однако Писарро интересовало золото, а не Бог. Тщетные попытки Атауальпы вернуть себе свободу, наполнив темницу золотом (и дважды – серебром), лишь распаляли конкистадоров. Выкуп – около 6087 кг 22-каратного золота и около 11800 кг чистого серебра – в один миг сделал каждого участника испанской экспедиции богачом. Но у инков было больше, гораздо больше[252]. Испанцы уже нашли золото на Эспаньоле и залежи серебра в Сакате-касе, в Центральной Мексике. Но в Потоси, в руднике Серро-Рико (“богатая гора”), серебра оказалось больше, чем где бы то ни было в мире. У де Альяги, главного казначея Писарро, была прекрасная возможность оценить размер свалившегося на испанцев богатства. До 1550 года из Перу вывезли золота примерно на 10 миллионов песо (половина – награбленное, остальное – добытое)[253]. Долгое время росла ежегодная добыча серебра: примерно с 50 тонн в начале xvi века до более чем 900 тонн в 1780 году[254]. В 1500–1800 годах из Нового Света в Европу и в Азию переправили драгоценных металлов общей стоимостью около 157 миллиардов долларов в текущих ценах. Де Альяга построил в Лиме, новой перуанской столице, великолепный особняк с внутренним двором, который стоит на месте храма инков. Дом с тех пор занимают его потомки. Современный владелец, Гонзало де Альяга, гордится своим предком-конкистадором.

Казалось, испанцы закладывали основание совершенно новой цивилизации, которая управлялась бы из роскошных городов немногочисленной элитой испанского происхождения. И эти города росли быстро. В 1692 году, когда в Бостоне жило 6 тысяч человек, население Мехико насчитывало 100 тысяч. Испанцы основали в Америке 25 университетов (университет в Санто-Доминго – в 1538 году, на 100 лет раньше Гарварда)[255]. Процветали картография и металлургия[256]. Испанцы научились использовать некоторые из главных продуктов мезоамериканской кухни: чили, арахис, картофель и индюшатину (все это позже переняли жители Северной Америки)[257]. Были возведены сотни пышно украшенных церквей и некоторые из самых внушительных в мире соборов, например великолепный собор в Куско (его постройкой руководил в том числе архитектор Франсиско Бесерра, а закончил работы в 1669 году фламандский иезуит Хуан Батиста Эхидиано). Францисканцы, как и иезуиты, тысячами ехали в Южную Америку, чтобы обратить в христианство уцелевших коренных жителей.

Хотя церковь была очень сильна, верховная власть все же принадлежала испанской короне. И, что существенно, короне принадлежала вся земля. В Северной Америке судьба собственности сложилась иначе.

В 1670 году после мучительного путешествия с первого судна, приставшего к берегам Каролины, сошла пара молодых англичан без гроша за душой. Миллисент Хау и ее спутник Абрахам Смит в сентябре 1669 года подписали стандартный контракт о поступлении в услужение:

От 65 до 80 % англичан, приехавших в xvii веке в район Чесапикского залива, также поступили в услужение[259]. И это отнюдь не было исключительным явлением: в колониальный период ¾ европейцев попали в Британскую Америку как законтрактованные сервенты[260].

Этих людей ждала в Америке совсем иная судьба, нежели Иеронимо де Альягу. Если в Мексике и Перу испанцы нашли буквально горы серебра, то побережье Каролины казалось кладбищем, усеянным выбеленными морем стволами деревьев, и ничуть не походило на Эльдорадо. Чтобы выжить, поселенцы были вынуждены выращивать зерно для пропитания и табак на продажу[261]. Много лет Британская Америка представляла собой лоскутное одеяло из ферм и поселков с несколькими некрупными городами. И хотя индейцев здесь было меньше, чем в Южной Америке, их было не так-то легко поработить. Даже в 1670 году казалось, что Америка Иеронимо де Альяги – это настоящая земля будущего, а Америке Миллисент Хау навсегда суждено остаться Руританией.

А что если бы все произошло наоборот? Что если бы де Альяга окончил свой путь в Испанской Каролине, а Смит – в Британском Перу? Историк Джон Х. Эллиот однажды полушутя предположил:

Иными словами, британские колонии в Южной Америке не обязательно стали бы такими же, какими они стали в Северной.

Что если Новой Англией оказалась бы Мексика, а Новой Испанией – Массачусетс? И если можно представить, будто Англию, а не Испанию, перуанское серебро склонило к абсолютизму, то можно ли вообразить Испанию, а не Англию, сеющую семена республиканских добродетелей в высоких широтах? Смогли бы кортесы (самое близкое к парламенту из того, что имелось в Испании в раннее новое время) добиться установления в Западной Европе первой конституционной монархии? И смогли бы в результате кризиса появиться испаноязычные Estados Unidos [Соединенные Штаты]? Такая смена ролей не столь уж неправдоподобна: в конце концов, Республика Соединенных провинций появилась в результате восстания голландцев против испанского владычества. Возможно, в силу простой случайности – наличия (или отсутствия) золота и серебра – Англии достался тернистый путь парламентаризма, а Испания отправилась легкой дорогой прямиком к абсолютизму. Располагая дополнительным источником доходов, который парламент не контролировал, Карл I, возможно, установил бы абсолютистский режим и избежал губительного конфликта, который привел к гражданской войне. В 1640 году его противники-пуритане в Палате общин уже были немолодыми людьми, и через несколько лет можно было увидеть, как их пыл угасает[263]. Нет гарантии и того, что Англия избежала бы абсолютизма после голландского вторжения и переворота, в результате которого королем стал Вильгельм Оранский[264]. Цепь событий, которые вели от тяжелого финансового положения Карла I к смещению Карла II, могла легко порваться во многих местах. Нет повествования тенденциознее, чем либеральная интерпретация английской истории: она предполагает, что “Славная революция” 1688 года стала предначертанным самим Богом компромиссом между монархом и парламентом. И после 1688 года положение вигов-аристократов, получивших выгоды от изгнания Стюартов, было уязвимым для заговоров якобитов, которые пользовались поддержкой на кельтской периферии. Главная проблема заключается в относительной важности для исторического процесса исходной обеспеченности ресурсами колоний в Новом Свете, а также институциональных образцов, принесенных из Европы. Если определяющими являются начальные условия, то не имеет большого значения, кто заполучил Перу: англичане или испанцы. Результат почти наверняка оказался бы тем же, потому что англичане стремились бы ограбить инков и столь же вероятно пали бы жертвой “ресурсного проклятия”[265]. По-видимому, испанские поселенцы проявили бы больше изобретательности, окажись они в Чесапикском заливе, лишенном золотых россыпей. Но если считать, что ключевая переменная – это институты, то возникают разнообразные варианты.

Везде английская колонизация привела к лучшим экономическим результатам, нежели испанская или португальская. Этот факт не является окончательным доводом, поскольку не существует двух одинаковых колоний, однако Аризона все же богаче Мексики, а Гонконг богаче Манилы. Таким образом, возможно, колонизация англичанами Мексики и Перу привела бы в отдаленном будущем к лучшим результатам, а это, в свою очередь, привело бы к образованию каких-нибудь Соединенных Штатов Центральной и Южной Америки. А испанская колонизация Северной Америки, возможно, оставила бы ее и относительно бедной, и разобщенной: здесь, вероятно, имелись бы национальные государства вроде Колумбии, но не было бы федерального округа Колумбия, и непрерывно враждовали бы друг с другом не Колумбия с Венесуэлой, а, например, Висконсин с Миннесотой.

В 1670 году, еще до индустриализации, Англия уже значительно отличалась от Испании. Уровень насилия, если измерять его числом регистрируемых убийств, с начала xiv века постоянно снижался. “Славная революция” (1688) положила конец гражданской войне, хотя на кельтской периферии, особенно в Северной Шотландии и Южной Ирландии, для наведения порядка пришлось приложить серьезные усилия. Примерно с 1640 года рождаемость в Англии неуклонно росла: примерно с 26 новорожденных на 1000 женщин детородного возраста до 40 новорожденных (в самом начале XIX века). Тем не менее мальтузианская ловушка не захлопнулась. Реальная заработная плата увеличивалась. Арендная плата снижалась. Заметно повысилась грамотность[266].

Все это благодаря эмиграции. Уже в 40-х годах xvii века число людей, желавших попытать счастья за океаном, превысило 100 тысяч, а до 90-х годов xviii века из Англии каждое десятилетие эмигрировало 30–70 тысяч человек[267]. Те, кто опасался, что эти предприимчивые люди будут потеряны для родины, упустили из вида выгоды трансатлантической миграции, например торговлю колоний с Европой. Экспорт труда оказался полезным Америке, где земля имелась в избытке, а рабочих рук не хватало. Кроме того, от эмиграции англичан за океан выиграли и их менее склонные к риску соотечественники: труд на Британских островах несколько подорожал.

Миллисент Хау, Абрахам Смит и другие англичане, уехавшие в Америку после 1670 года, мало что увезли с собой, и даже свой переезд они, по сути, оплатили будущим трудом. Однако они принесли некоторые идеи, серьезно повлиявшие на историю Америки. Во-первых, это концепция имущественных прав, складывавшаяся в практике судов общего права (и Канцлерского суда), начиная с xii века[268]. Во-вторых, это воинствующий протестантизм (не забудем и о квакерах, католиках и евреях, сыгравших заметную роль в заселении Восточного побережья)[269]. В-третьих, это правило, согласно которому законность налогов зависит от их одобрения парламентом. Это были основные лозунги гражданской войны в Англии.

Неприятие единообразного англиканского богослужения, к которому стремился архиепископ Уильям Лод, а также сопротивление налоговым нововведениям Карла I определили характер кризиса середины xvii века на Британских островах. Уже в 1628 году, в Петиции о праве, критики короля в парламенте потребовали, чтобы “никакие подати или сборы” не были “налагаемы или взимаемы в этом королевстве королем или его наследниками без доброй воли и согласия архиепископов, епископов, графов, баронов, рыцарей, горожан и других свободных людей из общин этого королевства; и властью парламента”, что “никто не должен быть принуждаем против своей воли давать взаймы деньги королю” и что ни на кого “не должны быть налагаемы повинности или налоги, именуемые доброхотным приношением или подобные им сборы… подданные унаследовали ту свободу, что они не могут быть принуждаемы платить какой-либо налог, подать, сбор или другую подобную повинность, не установленную общим согласием в парламенте”. Королю после неудачной попытки Лода (приведшей к войне) навязать Книгу общей молитвы пресвитерианской Шотландии пришлось смиренно обратиться к парламенту. Но вместо того, чтобы согласиться с предложенным ограничением своей прерогативы, в августе 1642 года он начал войну. Страна погрузилась в хаос. Карл проиграл, а 30 января 1649 года лишился головы. После казни короля была учреждена республика, которую сменила (как и предписывала античная политическая теория) тирания. После смерти лорда-протектора Оливера Кромвеля произошла реставрация монархии, но вскоре дали о себе знать давние проблемы. Карла II и его брата подозревали, и не без оснований, в симпатиях к католикам, а также в желании ограничить власть парламента. Карл II лишился престола в результате вторжения голландцев (1688), которых пригласил парламент. Билль о правах (1689) подвел итог спору о налогах: “Взимание сборов в пользу и в распоряжение короны, в силу якобы прерогативы, без согласия парламента или за более долгое время или иным порядком, чем установлено парламентом, незаконно”. Устранив угрозу произвольного налогообложения и поставив правительственные доходы, расходы и заимствования под контроль органа, в котором собственники получили непропорционально широкое представительство, “Славная революция” заложила прочный фундамент для развития британского “морского и налогового комплекса”[270]. Даже если бы власть династии Стюартов была восстановлена в 1714 или 1745 году, вряд ли они смогли бы изменить это положение вещей.

В xvii веке в Англии произошла глубокая перемена, касавшаяся самой природы политики. Спор шел между герцогом Девонширским и графом Шефтсбери, выпускниками Оксфорда (первый учился в колледже Св. Магдалины, второй в Крайст-Черч). Оба черпали вдохновение за границей – во Франции и Голландии соответственно. Томасу Гоббсу, автору “Левиафана” (1651), урок первой половины xvii века был ясен[271]: “Пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в… состоянии войны всех против всех”[272]. Гоббс утверждал, что люди исполняют свои обязанности лишь в силу “страха”, и поэтому власть должна быть вручена могущественному суверену, ответственному за защиту, образование, законы и правосудие. Гоббс полагал, что суверен должен быть огражден от посягательств подданных: его не связывает соглашение (конституция), его власть не может быть разделена, его невозможно приговорить к казни[273]. Однако Гоббс не оправдывает, вопреки распространенному мнению, абсолютизм. Напротив, “Левиафан”, рисующий человеческое несовершенство и содержащий прагматические аргументы в пользу сильного суверена, порывал связи Гоббса с изгнанными Стюартами. По мнению Гоббса, сувереном может быть или король, или парламент (“монарх или собрание”)[274]. Таким образом, его концепция далека от абсолютизма Роберта Филмера, автора трактата “Патриарх: защита естественной власти королей против неестественной свободы народа”.

“Первый трактат о правлении” Джон Локк посвятил опровержению Филмера, а “Второй трактат…” стал в большей степени вызовом Гоббсу. Локк, далекий от мысли, что суверен может стать избавлением от естественного состояния, доказывал, что истинное природное состояние гармонично. Это потенциальный сторонник абсолютизма, стремящийся “отнять свободу”, находится в состоянии войны с обществом[275]. Люди желают подчиняться не только из-за своего страха перед хаосом. Будучи “обществом разумных существ”, они объединяются “ради взаимного блага”. Локк утверждал, что в государстве, учрежденном на этом принципе, “гражданское общество” делегирует власть “законодательному органу”, решения которого основаны на неявном согласии всех граждан. В отличие от Гоббса, считавшего, что власть суверена должна быть едина и неделима, Локк выступил за отделение “исполнительной”

Кто бы ни обладал законодательной или верховной властью в любом государстве, он обязан править согласно установленным постоянным законам, провозглашенным народом и известным народу… править с помощью беспристрастных и справедливых судей, которые должны разрешать споры посредством этих законов… И все это должно осуществляться ни для какой иной цели, но только в интересах мира, безопасности и общественного блага народа[277].

Свободу Локк понимал как свободу “располагать и распоряжаться как ему угодно своей личностью, своими действиями, владениями и всей своей собственностью в рамках тех законов, которым он подчиняется, и, таким образом, не подвергаться деспотической воле другого, а свободно следовать своей воле”[278]. Суть вот в чем: “Великой и главной целью объединения людей в государства и передачи ими себя под власть правительства является сохранение их собственности”[279]. Законодательная власть не может “лишить какого-либо человека какой-либо части его собственности без его согласия”, что означает согласие большинства представителей относительно налогообложения. Это, как хорошо понимал Локк, имело поистине революционное значение. Вскоре после событий 1688 года он записал:

Законодательная власть представляет собой лишь доверенную власть, которая должна действовать ради определенных целей, и поэтому по-прежнему остается у народа верховная власть устранять или заменять законодательный орган, когда народ видит, что законодательная власть действует вопреки оказанному ей доверию[280].

Хотя до 1776 года в Америке появилось лишь одно, притом несовершенное, издание “Двух трактатов о правлении”, идеи Локка сильно повлияли на развитие североамериканского общества. Политика же Латинской Америки после обретения ею независимости привела к метаниям между анархическим естественным состоянием по Гоббсу и грубой карикатурой на его суверена.

Новый Свет дал западноевропейским монархиям обширные территории. Перед поселенцами – испанцами в Южной Америке, англичанами в Северной Америке – встал вопрос: как распределять землю?

Капитан первого судна, прибывшего в Каролину, привез в Новый Свет “Основные законы” (Fundamental Constitutions of Carolina) – институциональный шаблон с особым упором на вопрос о земле. “Основные законы” составил в марте 1669 года Локк в свою бытность секретарем графа Шефтсбери, одного из 8 “лордов-собственников” провинции Каролина. Документ примечателен и тем, что в нем сказано, и тем, чего в нем нет. Локк, следуя желанию своего патрона, стремившегося “избежать… многолюдной демократии”, набросал следующий проект. В Америке должно было появиться иерархическое общество с потомственным дворянством (графом-палатином, ландграфами, баронами, касиками и так далее) и строгие правила отчуждения и раздела их обширных земель. Локк также пытался запретить адвокатскую деятельность, “это низкое, постыдное дело – защиту в суде за деньги или вознаграждение”. По настоянию Шефтсбери Локк внес в проект положение (статья 96) о признании англиканской церкви официальной церковью Каролины[281]. Колонисты мудро проигнорировали большинство его предложений, однако восприняли одну из ключевых идей: о связи политического представительства и собственности. Статья 4 “Основных законов” определила, что 3/5 земель следует распределить “среди народа”. Статьи 71 и 72 определили статус парламента, созываемого раз в 2 года, а также условие, что

Итак, от распределения земли в Каролине зависело многое.

Некоторое время боялись, что флотилия с первыми колонистами, ехавшими в Каролину, пропала в море. На самом деле они благополучно прибыли в Америку. Это стало известно, когда было принята Барбадосская хартия (1652). Важнее всего там было вот что: “Каждому полноправному гражданину, который приедет… до 25 марта 1672 года сюда для жительства и обустройства, полагается навечно 100 акров земли для него и его наследников”. Как несвободные могли воспользоваться этим предложением? После того, как законтрактованные отрабатывали положенный срок (обычно 5–6 лет), они также должны были получить землю.

Миллисент Хау и Абрахаму Смиту в Англии приходилось очень тяжело. Переезд за Атлантику тоже был опасным предприятием: они, несомненно, знали, что многие умирали в первый год – два адаптации к условиям североамериканских колоний. Однако у них была причина рискнуть. В Англии имущественные права защищались, но собственность была сосредоточена в руках немногих (в 1436 году 6–10 тысяч дворянских семей владели около 45 % земли, церковь – 20 %, корона – 5 %). А в Америке буквально из низов можно было шагнуть вверх по лестнице собственности. В этом заключалась суть системы подушного права (также существовавшей в Виргинии, Мэриленде, Нью-Джерси и Пенсильвании). Она отлично подходила для колоний, где земли было много, а рабочих рук не хватало[282]. Локк заметил (“Некоторые соображения о последствиях снижения процента и повышения стоимости денег”), что “большинство стран в цивилизованных частях мира более или менее богаты либо бедны в зависимости от малочисленности или избытка своего населения, а не бесплодности или плодородности своих земель”. Конкурирующие колониальные державы (например, Испания и Голландия) не занимались колонизацией: “Все, что они делают в Ост-Индии – это война, торговля и возведение укрепленных городов и крепостей на побережье, чтобы обеспечить монопольную торговлю со странами и народами, которые они завоевывают. Они не расчищают землю, не обрабатывают ее… как это делают англичане”[283]. Активное использование земли было не только более высокой формой империализма в экономическом смысле. Оно оправдывало присвоение земель аборигенов – охотников и собирателей. Локк писал, что собственностью является “участок земли, имеющий такие размеры, чтобы один человек мог… возделать его и употребить его плоды… Человек как бы отгораживает его своим трудом”[284]. С этой точки зрения индейские охотничьи угодья являлись terra nullius – “ничьей землей”, и их можно было обрабатывать.

Все земельные сделки со времен прибытия первых колонистов (в том числе наделение землей бывших сервентов) регистрировала нотариальная контора Северного Чарлстона. Судя по документам, Миллисент Хау получила 100 акров земли, Абрахам Смит – 270, с тем, чтобы распорядиться этими участками так, как они считают нужным. Для Хау и Смита это было настоящим достижением, и не только экономическим. Локк в “Основных законах” пояснял, что в Каролине политической властью обладают землевладельцы. И если бы вы были мужчиной, как Абрахам Смит (но не женщиной, как Миллисент Хау), и имели бы 50 или более акров земли, то могли бы голосовать, а также исполнять обязанности присяжного. С 500 акрами можно было стать членом ассамблеи Каролины или судьей. А самое важное вот что: будь вы простым избирателем, или судьей, или депутатом, у вас был бы один, и только один, голос, вне зависимости от того, принадлежал вам участок минимального размера или угодья во много раз крупнее.

Начало “демократии собственников” было очень скромным. Первые депутаты Каролины собирались в простом чарлстонском доме (Черч-стрит, 13). Тем не менее институты, подобные этому, стали основой для революции в управлении. Английская корона заложила основание своей американской империи, просто уполномочив соответствующим образом торговые компании. Хотя губернаторов колоний назначал король, признавалось, что их население вправе формировать представительные органы. И колонисты скоро начали учреждать такие институты. Ассамблея Виргинии собралась в 1619 году. К 1640 году в английских колониях действовало уже 8 ассамблей (в том числе в колонии Массачусетскоого залива, в Мэриленде, Коннектикуте, Плимуте и Нью-Хейвене, а также на Барбадосе)[285]. А вот в Латинской Америке ничего подобного не было.

Итак, ключом к успеху явилась социальная мобильность. Даже простой человек вроде Абрахама Смита мог буквально ни с чем приехать в американскую глушь и уже через несколько лет стать и собственником, и избирателем. В 7 из 13 будущих американских штатов накануне Войны за независимость голосовать имели право землевладельцы либо те, кто платил налог на собственность. Эти правила кое-где оставались в силе до 50-х годов XIX века.

В испанских колониях земля была распределена диаметрально противоположным способом.

Грамотой, датированной 11 августа 1534 года, Франсиско Писарро передал конкистадорам Иеронимо де Альяге и Себастьяну де Торресу обширную область Рурингуайлас в красивой долине Кальехон-де-Уайлас в Андах. Земля здесь была плодородной, а в горах было много драгоценной руды. Перед де Альягой встал вопрос освоения этих ресурсов.

Строго говоря, де Альяга и де Торрес получили не землю, а возможность эксплуатировать (система энкомьенда) около 6 тысяч индейцев, которые жили на этой земле. Прежде индейцы работали на Великого инку (в рамках системы мита). Теперь они отрабатывали барщину в рудниках и имениях испанцев-энкомендеро, платили оброк. Эта система принудительного труда была лишь немного изменена в 1542 году (репартимьенто): в ответ на злоупотребления энкомендеро под королевский контроль было поставлено “распределение” местных жителей между испанцами. (Индейцы убили де Торреса из-за его жестокости.) Энкомьенда не означала постоянного владения. По испанским законам земля, которой пользовался энкомендеро и его наследники, оставалась в собственности короны и границы ее даже не думали обозначать. Лишь со временем поместья превратились в наследственные асьенды[286]. Конкистадоры стали праздными богачами, а большинству достались крошечные участки. Даже среди иммигрантов энкомендеро составляли меньшинство (около 5 % испанского населения Перу)[287]. Поскольку, несмотря на эпидемии, рабочая сила имелась в относительном изобилии (в 1700 году плотность населения в 3 главных испанских колониях была в несколько раз выше, чем в английских), испанцы не испытывали потребности в работниках из Европы. С начала xvi века Испания ограничивала эмиграцию в американские колонии[288]. В результате колонистам не был доступен ни один из путей восходящей мобильности, имевшихся в Британской Америке.

Кроме того, испанское владычество подразумевало власть католической церкви. Католицизм отнюдь не был злом (миссионер Педро де Кордова первым указал на вопиющие злоупотребления в системе энкомьенды), однако важно то, что он представлял собой еще одну монополию. Напротив, Северная Америка стала домом для многочисленных протестантских деноминаций. Инакомыслие и многообразие были среди организующих принципов английской колонизации. Несмотря на негативные моменты (сразу вспоминаются сейлемские суды над ведьмами), сложилось общество купцов и фермеров, не чуждых идее политической и религиозной свободы. В статье 97 “Основных законов Каролины” Локк высказался о веротерпимости:

Удивительная самоуверенность: после стольких лет религиозной вражды в Европе строить общество, где всего 7 человек могут основать новую церковь! Эти глубокие различия между гражданским обществом колоний в Северной и Южной Америке отчетливо проявились, когда для них пришло время обрести независимость.

В 1775 году и Северная, и Южная Америка, несмотря на фундаментальные социально-экономические различия, были зависимыми территориями и управлялись заморскими королями. Это, однако, не могло продолжаться долго.

2 июля 1776 года толпа перед Старой биржей в Чарлстоне слушала, как Южная Каролина объявляет о независимости от Великобритании. Такое случилось впервые. Около 40 лет спустя пришел конец испанскому правлению в Латинской Америке. Первая революция, в Северной Америке, закрепила “демократию собственников” и привела к созданию федеративной республики, которая через столетие стала богатейшим государством мира, за южноамериканскими революциями последовали два века раздробленности, нестабильности и экономической отсталости всей Америки южнее реки Рио-Гранде. Почему?

В конце xviii века и Испанская, и Британская империи переживали кризис. Ужесточение имперскими властями контроля над трансатлантической торговлей и дороговизна Семилетней войны (1756–1763) привели к восстаниям в Америке. Мятежи в 70-х годах xviii века в английских колониях имели соответствие в испанских: восстание под предводительством Тупака Амару II в Андах (1780–1783) и восстание комунерос в Новой Гранаде (современная Колумбия) в 1781 году. Но когда 13 английских североамериканских колоний потребовали независимости, это была реакция сознательно стремящегося к свободе общества купцов и фермеров. Не только старинный вопрос о налогах и представительстве вызвал, по сути, продолжение гражданской войны в Англии в 40-х годах xvii века[289].

Для североамериканских революционеров жизненно важную роль играл вопрос о земле. Желание английского правительства ограничить переселение на запад от Аппалачских гор не совпадало с экспансионистскими устремлениями колонистов[290]: этот идеал был особенно дорог сердцу таких земельных спекулянтов, как Джордж Вашингтон[291]. Во время Семилетней войны, когда Лондон пошел на соглашение с индейскими племенами, Вашингтон предполагал, что то была просто уловка. Он был поражен, когда права индейцев на их земли король подтвердил в декларации 1763 года. В 1767 году Вашингтон писал будущему партнеру Уильяму Кроуфорду:

Возможно, войны можно было вовсе избежать, если бы Лондон пошел на уступки в связи с вопросами о налогах и представительстве. Ход войны мог быть иным, если бы английские генералы Хау и Бургойн лучше делали свое дело. Возможно, более умелая дипломатия предотвратила бы роковую изоляцию Великобритании, которая достигла высшей точки во французской победе (что было, то было) при Йорктауне в 1781 году. И вполне можно допустить, что 13 колоний впоследствии не объединились бы, а разделились. Затруднения во время Войны за независимость и после нее были очень серьезными: инфляция, достигшая в 1779 году 400 %; сокращение вдвое (1774–1790) дохода на душу населения; долг, эквивалентный 62 % ВНП (1790); пошлины, которыми штаты облагали друг друга; капитан Даниэль Шейс и другие фермеры Массачусетса, восставшие после того, как их собственность конфисковали в уплату долгов и налоговых недоимок. Если бы революционеры не пошли дальше Статей конфедерации, то, возможно, Северная Америка повторила бы судьбу Южной. Понадобилась Конституция 1787 года – самый впечатляющий в истории пример создания политического института, – чтобы создать жизнеспособную федеральную структуру. Недавние колонисты приняли не только квартет властей по Локку (исполнительная власть, двухпалатный парламент и Верховный суд), но и единый рынок, торговую политику, валюту, армию и (это очень важно) единый закон о банкротстве – и не забудем о Четвертой поправке, защищающей “от необоснованных обысков и арестов”.

По сути, все это имело отношение к собственности. Вашингтон был одним из твердых прагматиков, получивших выгоду от Войны за независимость. В его завещании упомянуто в общей сложности 52194 акров земли в штатах Виргиния, Пенсильвания, Мэриленд, Нью-Йорк, Кентукки и долине Огайо, а также участки в виргинских городах Александрия, Винчестер, Бат (сейчас Беркли-Спрингс, Западная Виргиния) и в столице, которая получила его имя. Ничто не иллюстрирует лучше связь земли и свободы в ранней истории США. В Южной Америке индейцы работали на земле. В Северной они потеряли ее.

Симон Боливар должен был стать Вашингтоном Южной Америки. Но, хотя он тоже победил империю – Испанскую, ему не удалось создать Соединенные Штаты Южной Америки. Война за независимость не только сплотила бывшие английские колонии (впрочем, Канада и колонии Карибского бассейна остались верны империи, как и многие американцы-лоялисты, покинувшие молодую республику)[293]. Она направила США по пути к не превзойденному до сих пор никем процветанию и могуществу. В то же время независимость от Испании оставила Южной Америке в наследство конфликты, бедность и неравенство. Почему капитализм и демократия не смогли пустить корни в Латинской Америке? И почему, когда я спросил коллегу из Гарварда, относится ли Латинская Америка к Западу, он затруднился ответить? Короче говоря, почему Боливар не стал вторым Вашингтоном?

Боливар, сын богатого венесуэльского плантатора какао, родился в июле 1783 года. Он остался сиротой, когда ему не было 10 лет, и поступил на военную службу в 14 лет.

Боливар учился в Испании и Франции. В Париж он попал в 1804 году, когда всех иностранцев, включая креолов-латиноамериканцев, по причине нехватки продовольствия выслали из Мадрида. В 1807 году Боливар вернулся в Венесуэлу, вдохновленный подвигами Наполеона (см. главу 4) и почувствовавший отвращение к испанскому владычеству. Боливар уже мечтал о подобных переменах у себя на родине. Революция в Южной Америке стала вполне случайным ответом на внезапный вакуум власти, возникший в результате нападения Наполеона на Испанию в 1808 году. Два года спустя Боливара отправили в Лондон, чтобы он заручился поддержкой англичан в случае французского нападения на американские колонии Испании. Миссию он провалил, зато встретил Франсиско Миранду, давнего сторонника независимости Венесуэлы, и подружился с ним. Вернувшись в домой в 1811 году, они провозгласили республику.

Первая Венесуэльская республика погибла. Конституция 1811 года предоставила право голоса собственникам, однако это исключило из политической жизни большую долю населения, чем аналогичные нормы в Северной Америке. В результате неимущие, включая большое число освобожденных рабов (пардо), поддержали роялистов[294]. После того, как роялисты отбили Пуэрто-Кабельо, Боливар разочаровался в Миранде и выдал его испанцам. Перебравшись в Новую Гранаду, Боливар попытался сплотить креолов.

Провозгласив Вторую республику и став диктатором, Боливар повел “славную кампанию” (campaña admirable; 1813), в ходе которой от роялистов были освобождены Мерида, Богота, Каракас и Трухильо и которая принесла ему прозвище el Libertador – Освободителя. Его “Декрет о войне насмерть” (1813) отразил растущую жестокость конфликта: “Испанцы, которые не будут бороться против тирании, за правое дело, самым энергичным и действенным образом, будут считаться врагами и наказываться как предатели родины, то есть беспощадно расстреливаться”[295]. Пленных обычно убивали (однажды казнили сразу 800 человек). Черту Боливар подвел только тогда, когда один из его союзников по прозвищу el Diablo прислал голову пожилого испанца. Все же, несмотря на террор, цветное население продолжало переходить на сторону роялистов. Разрушительное землетрясение в Каракасе в марте 1812 года, погубившее около 10 тысяч человек, казалось, подтверждало церковное осуждение движения за независимость[296]. Боливар не сдался: “Если природа ополчится против нас, мы будем бороться и с нею – и вынудим ее покориться”[297]. Впрочем, самой большой проблемой Боливара стала не природа, а Хосе Томас Бовес. Разношерстную армию этого испанского ренегата составляли льянеро (индейцы, беглые рабы и дезертиры), которых добыча интересовала больше свободы[298]. Ряд поражений вынудил Боливара бежать снова, на сей раз на Ямайку. Краткое пребывание на Гаити лишь усилило его уверенность в том, что без освобождения венесуэльских рабов не обойтись. Лишь вовлекши в борьбу за независимость и белых (креолов), и чернокожих, Боливар мог надеяться на успех[299]. Теперь он обращался ко всем южноамериканцам, включая “цветных” (gente de color)[300].

Это помогло, по крайней мере временно. Соблазнившись обещанием политического представительства, в армию Боливара вступило множество пардо. Символом их надежд стал Мануэль Карлос Пиар, сын испанца и мулатки с Кюрасао, в чьих жилах текла голландская и африканская кровь. То, что каста (метис) Пиар дослужился до чина генерал-аншефа, казалось, подтверждало искренность желания Боливара освободить жителей Южной Америки независимо от цвета их кожи. Тем временем в Испании идея возвращения колоний находила все меньше сторонников. В 1820 году в Кадисе восстали 14 тысяч солдат, которых должны были отправить “повторно колонизи ровать Америку”[301]. Это стало ударом для испанского главнокомандующего Пабло Морильо, которому досталась неблагодарная задача удерживать империю от распада.

Удача улыбнулась Боливару. Но предстояло еще много битв. Боливар искал помощи за границей[302] и, как это ни удивительно, нашел ее в Великобритании.

Странно было встретить фамилии Браун, Макгрегор, Фергюсон (не говоря уже об О’Конноре, О’Лири и Робертсоне) на памятнике отцам-основателям Венесуэлы в центре Каракаса. Однако в 1810–1825 годах множество англичан и ирландцев действительно сражалось (и погибало) за свободу Латинской Америки.

Около 7 тысяч английских и ирландских добровольцев помогали освободить Южную Америку от испанского владычества. Среди них были и ветераны войн с Наполеоном, заскучавшие после Ватерлоо, однако % прежде не держали в руках оружия.

Некоторых из них, несомненно, вдохновлял идеал Боливара: свободная и единая Южная Америка. После 1815 года воздух был пропитан свободой, и многие идеалисты (самый известный – Байрон) бросились на помощь грекам, восставшим против турецкого владычества. Но большинство волонтеров (как и английских колонистов, ехавших в Северную Америку) в Венесуэлу привела надежда на землю, обещанную за военную службу (haberes militares). Среди них оказался молодой капитан Томас Ферриер из Манчестера, воевавший в Британском легионе Боливара.

Первое, что увидел Ферриер в новой боливарианской Америке, был город Ангостура (родина горькой настойки[303]) на неприветливых берегах Ориноко – база Боливара. Четыре года Ферриер и его соратники сражались от Атлантического до Тихого океана. В августе 1819 года, после битвы при Бояке, они помогли взять Тунью и Боготу (там Боливар провозгласил Республику Колумбию)[304]. Затем они повернули в Венесуэлу и 24 июня 1821 года достигли города Карабобо, к югу от Пуэрто-Кабельо. Это должно было стать решающим сражением венесуэльской кампании Боливара. Там около 6,5 тысячи республиканцев столкнулись с 5 тысячами испанских лоялистов. Если бы Боливар победил, то дорога на Каракас была бы открыта.

Боливар приказал Ферриеру и 600 его солдатам обойти с фланга испанцев, окопавшихся на господствующей высоте. Отряд, двигаясь по оврагам, сумел скрытно приблизиться, но как только испанцы его обнаружили, они открыли огонь по меньшей мере из 3 тысяч ружей и 2 орудий. Ферриер напрасно ждал подкрепления. Наконец был отдан приказ атаковать. Последовавшая штыковая атака стала одним из величайших подвигов, которые видела Южная Америка. Согласно одному свидетельству, то была “задача, которая потребовала не только выдающейся отваги, но и исполинской выносливости и бульдожьей хватки”. К тому времени, когда были захвачены испанские позиции, Ферриера смертельно ранили. Боливар назвал англичан Salvadores de mi Patria – “спасители моей родины”.

Боливар стал хозяином Великой Колумбии: Новой Гранады, Венесуэлы и Кито (современный Эквадор). Хосе де Сан-Мартин, освободитель Аргентины и Чили, уступил ему политическое лидерство. К апрелю 1825 года солдаты де Сан-Мартина изгнали из Перу последних испанцев. Верхнее Перу в честь Боливара назвали Боливией. Следующим шагом должно было стать образование конфедерации Великой Колумбии, Перу и Боливии.

Почему Боливару не удалось сделать Великую Колумбию ядром Соединенных Штатов Латинской Америки? Поверхностный ответ можно найти в его стремлении к централизации власти и в сопротивлении региональных каудильо, заполнивших вакуум власти после ухода испанцев[305]. Но при этом остаются без рассмотрения три вопроса[306].

Прежде всего, у жителей Южной Америки почти не было опыта демократического принятия решений, в отличие от североамериканцев с их колониальными ассамблеями. Власть была сконцентрирована в руках уроженцев Испании (peninsulares). Боливар отметил в 1815 году:

Мы… не индейцы и не европейцы, а особая раса, стоящая между законными владельцами этой страны и испанскими узурпаторами… Мы были… отстранены от… науки об управлении и руководстве государством. Мы не были ни вице-королями, ни губернаторами (кроме редчайших случаев), редко когда были архиепископами и епископами, вовсе никогда – дипломатами. Если мы были военными, то лишь подчинялись, а как дворяне не имели королевских привилегий. Короче говоря, мы не были ни судьями, ни финансистами, редко – торговцами[307].

Боливара тревожила фракционная борьба, которую он наблюдал в креольских ассамблеях Новой Гранады[308]. В “Картахенском манифесте” (1812) он с презрением писал о “системе, осужденной всем разумным миром за слабость и неэффективность”, о “неправильно понятой гуманности” и слепоте “благонамеренных мечтателей, возводивших в стремлении к политическому совершенству целые республики в облаках, твердо полагаясь на совершенство рода человеческого”. Боливар не признал и ценности эксперимента Первой республики с ее “федеральной формой государственного устройства, принятой согласно непомерно раздутым требованиям прав человека. Эта форма правления, предоставляя человеку возможность управлять самим собой, подрывает основы общественного договора и ввергает нации в анархию”[309]. Ко времени второго своего изгнания (на Ямайку) он пришел к убеждению, что “институты всецело представительные не подходят для нашего характера, обычаев и… знаний”[310]. За два года до битвы при Карабобо Боливар обратился к сформированному в Ангостуре конгрессу в подобном духе:

С его точки зрения, Конституция США предполагала “республику святых”[311].

Как бы там ни было, говоря о такой системе правления применительно к американскому народу [к Южной Америке], хочу подчеркнуть, что я весьма далек от мысли сочетать положение и природу обоих государств, столь отличающихся друг от друга, – англо-американского и американо-испанского.

Таким образом, Боливар мечтал не о демократии, а о диктатуре, и не о федерализме, а об унитаризме. Он писал в “Картахенском манифесте”: “Наши сограждане еще не способны самостоятельно и широко пользоваться своими правами, потому что у них нет политических добродетелей, свойственных подлинному республиканцу, добродетелей, которые невозможно приобрести под властью абсолютистских правительств, отрицающих права и обязанности гражданина”[312]. Проект Конституции (1826), подготовленный Боливаром (кроме прочего, предусматривавший учреждение трехпалатного законодательного органа), содержал положение об избрании пожизненного президента с правом назначения преемника. Боливар объявил: “Я до мозга костей убежден, что Америкой можно управлять только с помощью дееспособного деспотизма… [Мы не можем] позволить себе ставить законы выше вождей и принципы – выше людей”[313]. Его “Органический декрет о диктатуре” (1828) ясно дал понять, что в боливарианской Южной Америке не место ни демократии собственников, ни верховенству права.

Вторая проблема заключалась в неравном распределении собственности. Семья самого Боливара владела 5 большими поместьями, занимавшими более 120 тысяч акров. В Венесуэле после провозглашения независимости почти вся земля принадлежала креольской элите, насчитывающей всего 10 тысяч человек – 1,1 % населения. Контраст с США в этом отношении разителен. Там после Войны за независимость приобрести землю стало еще легче благодаря правительственным кредитам (согласно актам 1787–1804 годов), а также актам “О преимущественном праве покупки земель” (1841; узаконил скваттерство) и “О земельных наделах (гомстедах)” (1861; сделал землю в пограничных областях доступной для занятия небольшими участками). В Латинской Америке ничего подобного не произошло из-за противодействия групп, заинтересованных в сохранении крупных земельных владений в сельской местности и дешевого труда в перенаселенных прибрежных городах. Например, в Мексике в 1878–1908 годах более Mo территории страны было передано в виде больших участков компаниям по освоению земель. В 1910 году, накануне Мексиканской революции, лишь 2,4 % глав домохозяйств в сельских районах вообще имели землю. Нормы земельной собственности в Аргентине были выше (от 10 % в Ла-Пампе до 35 % в Чубуте), но не приближались к показателям Северной Америки. В сельских районах США в 1900 году землей владело почти 75 %[314].

Следует подчеркнуть, что высокие показатели были характерны не только для США. В Канаде норма земельной собственности была еще выше (87 %). Сходные показатели были достигнуты в Австралии, Новой Зеландии и даже в английских колониях в Африке. Это подтверждает, что идея широкого распространения собственности на землю (для белых) не была прерогативой североамериканцев. И по сей день это одно из самых заметных различий между Северной и Южной Америкой. В Перу в 1958 году всего 2 % землевладельцев владели 69 % пахотной земли, а 83 % владели всего 6 % земли, и их наделы составляли не более 12 акров. Таким образом, для англичан, вызвавшихся драться за Боливара в надежде на haberes militares, все закончилось разочарованием. Из 7 тысяч добровольцев, поехавших в Венесуэлу, в живых осталось полтысячи. Три тысячи погибло в бою или от болезней. Остальные отправились домой ни с чем[315].

Третья трудность, тесно связанная с предыдущей, состояла в том, что степень расовой разобщенности в Южной Америке была гораздо выше. Креолы, такие как Боливар, ненавидели peninsulares, что было гораздо хуже вражды между “патриотами” и “красными мундирами” в Массачусетсе. Но и чувства пардо и рабов к креолам были отнюдь не дружественными. Обращение Боливара к чернокожим не было обусловлено его верой в расовое равенство – то был просто вопрос политической целесообразности. Когда Боливар заподозрил Пиара в желании сплотить своих товарищей-каста против белых, того арестовали и судили за дезертирство, неповиновение и заговор. 15 октября 1817 года Пиара расстреляли у стены собора в Ангостуре, и эти выстрелы были слышны в кабинете Боливара[316]. Вообще Боливар не был заинтересован в предоставлении политических прав местному населению. Конституционное требование о том, чтобы избиратели владели грамотой, фактически исключило их из состава политической нации.

Чтобы понять, почему расовое разделение было более сложным в Южной Америке, важно оценить различия, проявившиеся ко времени революции Боливара. В 1650 году индейцы составляли около 80 % населения и Северной, и Южной Америки, включая Бразилию. Однако к 1825 году пропорции стали радикально различаться. В Испанской Америке аборигенные народы составляли 59 % населения. В Бразилии их доля достигала 21 %, а в Северной Америке оно было ниже 4 %. Уже началась массовая эмиграция из Европы в США и Канаду, а лишение индейских народов их земель относительно легко было достигнуто с помощью силы. В испанской Америке индейцев было не только больше. В отсутствие заметной иммиграции они стали необходимы для энкомьенды. Кроме того, как мы увидим, ввоз африканских рабов имел весьма различные демографические последствия в различных европейских поселениях[317].

Таким образом, в итоге южноамериканское единство, задуманное Боливаром, оказалось невозможным. После восстаний в Новой Гранаде, Венесуэле и Эквадоре предложение о создании конфедерации было отвергнуто, да и сама Великая Колумбия распалась, когда из нее вышли Венесуэла и Эквадор. Победителем стал прежний союзник Боливара, диктатор Хосе Антонио Паэс, сторонник венесуэльского национального государства[318]. В декабре 1830 года Боливар (за месяц до смерти – он умер от туберкулеза) сложил с себя полномочия президента и главнокомандующего и впал в отчаяние:

Я правил 20 лет и за это время уверился в нескольких вещах. [Южной] Америкой невозможно управлять. Те, кто служил революции, пахали море. Единственное, что можно сделать в Америке, – это бежать из нее. Эти страны, безусловно, попадут в руки безудержной толпы, чтобы потом перейти во власть мелких тиранов всех цветов и рас, пожираемых честолюбием и гибнущих от руки убийц. Европейцы, наверное, даже не посчитают достойным завоевать нас. Если бы мир мог вернуться в состояние первозданного хаоса, то он соответствовал бы тому, что теперь происходит в Америке[319].

Это очень точный прогноз событий следующего века и вообще половины латиноамериканской истории. Только что ставшие независимыми государства начали свое существование без традиции представительного правления, с глубоко неравным распределением земли и с межрасовой враждой, тесно связанной с экономическим неравенством. Результатом явилась чехарда революций и контрреволюций: неимущие боролись за то, чтобы получить на несколько акров больше, а креольские элиты цеплялись за свои гасиенды. Демократические эксперименты вновь и вновь терпели неудачу, поскольку при первом намеке на экспроприацию элиты облачались в мундир каудильо, чтобы при помощи насилия восстановить статус-кво. Это плохой рецепт для экономического роста.

Не случайно президент Венесуэлы команданте Чавес[320] желает казаться современным Боливаром – и так уважает Освободителя, что в 2010 году даже вскрыл могилу своего кумира, чтобы пообщаться с его духом (в свете софитов). Бывший солдат, поклонник политического театра, Чавес любит разглагольствовать о “боливарианской революции”. В Каракасе вы повсюду увидите на плакатах и муралях длинное, с бакенбардами, лицо Боливара, часто по соседству с широким лицом самого Чавеса. Его режим псевдодемократический: полиция и СМИ используются против политических противников, а доходы от продажи нефти идут на подкуп масс в виде субсидирования импорта и подачек. Имущественные права, столь важные для правовой и политической системы США, нарушаются. Чавес национализирует частные предприятия, от цементных заводов до телеканалов и банков. И, подобно мелкотравчатым диктаторам, которых много знает латиноамериканская история, Чавес насмехается над верховенством права, по своей прихоти изменяя конституцию. Впервые это произошло в 1999 году, вскоре после его победы на выборах, в последний раз – в 2009 году: тогда он обеспечил себе пожизненное президентство.

Ничто не иллюстрирует разницу между двумя американскими революциями лучше, чем следующий факт: у США одна конституция (изменяемая, но неизменная), а у Венесуэлы их пока было 26. Лишь у Доминиканской Республики было больше конституций – 32. Гаити и Эквадор занимают в этом рейтинге третью (24 конституции) и четвертую строки (20 конституций)[321]. В отличие от США, где конституция призвана укрепить “правительство законов, а не людей”, в Латинской Америке конституции служат инструментами низвержения верховенства права.

Но успех английской модели колонизации в Северной Америке не является безоговорочным. Следует признать, что в одном отношении она не сумела превзойти Латинскую Америку. Война за независимость США привела к ужесточению сегрегации. Американская Конституция, при всех ее достоинствах, закрепила это разделение, признав законность рабства – таков первородный грех новой республики. На ступенях Старой биржи в Чарлстоне, где была зачитана Декларация независимости, торговали рабами до 1808 года, благодаря части 9 статьи 1 Конституции США. И представительство Южной Каролины в Конгрессе было определено согласно правилу, что раб “эквивалентен” 3/5 свободного человека.

Как разрешить этот парадокс, лежащий в основе западной цивилизации? Самая успешная революция, когда-либо совершенная во имя свободы, была подготовлена в значительной мере рабовладельцами, в то время как аболиционистское движение набирало силу по обе стороны Атлантики.

Вот рассказ о двух кораблях, доставивших в Америку совсем других пассажиров. Отправной точкой обоих был островок Горэ в Сенегале. Первый корабль взял курс на Баию, в Северную Бразилию, а второй – на Чарлстон, в Южную Каролину. Оба везли рабов-африканцев – крошечную долю из 8 миллионов людей, не по доброй воле пересекших Атлантику в 1450–1820 годах. Почти % тех, кто приехал в Северную и Южную Америку в 1500–1760 годах, были невольниками. До 1580 года рабы составляли 1/5 иммигрантов, в 1700–1760 годах – до ¾[322].

На первый взгляд, рабство было одним из немногих институтов, которые имелись и в Северной, и в Южной Америке. Владельцы табачных плантаций на юге США и бразильских энженью [сахарных заводов] пришли к одинаковому решению. Как только стало ясно, что труд невольников обходится дешевле, а требовать от них можно большего, чем от законтрактованных европейцев (в Северной Америке) и индейцев (в Южной), они положились на импорт рабочей силы из Африки. Работорговцам за океаном (королю Дагомеи и всем остальным, стоявшим ниже на иерархической лестнице) было, в общем, безразлично, с кем иметь дело: с англичанами, португальцами или с арабами – своими давними партнерами. Транссахарская работорговля шла уже во ii веке. В 1500 году в Бенине португальцы нашли невольничьи рынки[323]. С точки зрения африканца, посаженного под замок в Горэ, кажется, не имело большого значения, куда его повезут: в Северную или Южную Америку. Вероятность его гибели на корабле (16 % рабов не выносило тягот пути) была примерно одинаковой.

Однако положение невольников в колониях Нового Света различалось. Рабство, с древности являвшееся неотъемлемой частью средиземноморской экономики, возродилось в эпоху Крестовых походов, а в Англии оно по существу исчезло. Крепостное состояние (villeinage) ушло из общего права в то время, когда португальцы прокладывали маршрут от западноафриканских невольничьих рынков до Средиземноморья и устраивали сахарные плантации на Мадейре (1455) и Сан-Томе в Гвинейском заливе (1500)[324]. Первые рабы-африканцы попали в Бразилию уже в 1538 году. На территории будущих США не было ни одного африканца до 1619 года. Тогда англичане захватили испанское судно, шедшее в Веракрус, и забрали в качестве трофея 350 рабов. Невольников привезли в Джеймстаун[325]. В Северной Америке не было сахарных плантаций вроде энженью Баии и Пернамбуку, где условия, несомненно, были самыми тяжелыми (из-за невероятно трудоемкой доиндустриальной технологии[326]). Золотые рудники Южной Бразилии (в Минас-Жерайсе и других местах) или кофейные плантации начала XIX века были не намного приятнее. В Бразилию попало гораздо больше африканцев, чем на юг США: страна, уже в 1600 году производившая почти 16 тысяч тонн сахара, быстро обошла страны Карибского бассейна и стала мировым лидером сахарного производства. (Санто-Доминго и Куба достигли сопоставимого уровня значительно позднее[327].) И долгие годы, несмотря на диверсификацию бразильской экономики (производство сахара, добыча полезных ископаемых, выращивание кофе, производство основных предметов потребления), работорговля, а не свободная миграция, оставалась главным источником рабочей силы. Рабский труд применялся почти во всех отраслях экономики[328]. Для Бразилии рабство имело такое значение, что к 1825 году африканцы и их потомки составляли 56 % населения (в испанских колониях – 22 %, в Северной Америке – 17 %). После ликвидации рабства в англоязычных странах оно сохранилось в Бразилии, и в 1808–1888 годах в страну ввезли более 1 миллиона рабов (вопреки англо-бразильскому договору 1826 года, который, как предполагалось, положит конец работорговле). К 50-м годам XIX века, когда ВМФ Великобритании начал серьезно мешать торговле невольниками, рабов в Бразилии стало вдвое больше, чем в 1793 году.

Участь рабов в предреволюционной Латинской Америке была не всегда плачевной. Власти и церковь могли вмешаться (и вмешивались), чтобы облегчить участь рабов, подобно тому, как они могли ограничить и другие имущественные права. Позиция католической церкви состояла в том, что рабство было необходимым злом: приходилось учитывать, что душа есть и у африканцев. Рабам было легче получить свободу на латиноамериканских плантациях, чем в Виргинии. В Баие рабы сами оплачивали половину всех освобождений[329]. К 1872 году 3/5 афроамериканцев и мулатов в Бразилии стали свободными[330]. На Кубе и в Мексике раб мог даже узнать свою цену и купить свободу в рассрочку[331]. Считалось также, что в Бразилии у рабов больше выходных (воскресенья, а также дни чествования 35 святых), чем в английских колониях в Вест-Индии[332]. Начиная с Бразилии, в Латинской Америке стало нормой предоставление рабам земельных участков.

Было бы ошибкой представлять ситуацию в розовом цвете. Когда темпы экспорта быстро росли, некоторые бразильские сахарные плантации функционировали 20 часов в сутки, 7 дней в неделю, и непосильный труд буквально сводил рабов в могилу. Некий бразильский плантатор однажды заявил, что, “покупая раба, он рассчитывал использовать его год (не многие жили дольше) и выжал из того столько, что не просто возместило первоначальные инвестиции, но и принесло хорошую прибыль”[333]. Плантаторы в Бразилии, как и на островах Карибского моря, жили в постоянном страхе перед восстаниями рабов и полагались на жестокость, чтобы поддерживать дисциплину. Обычным наказанием на некоторых бразильских плантациях было новенас – 9-дневное бичевание с “обработкой” ран солью и мочой[334]. В Минас-Жерайсе еще в xviii веке вполне обыкновенным было выставление на обочинах отрубленных голов беглых невольников. Средняя продолжительность жизни бразильского раба в 50-е годы XIX века составляла 23 года. Рабу нужно было выдержать на плантации 5 лет, чтобы его хозяин получил сумму, вдвое превышающую первоначальные инвестиции[335]. С другой стороны, в Бразилии рабы могли вступать в брак (согласно английскому и голландскому законодательству невольники этого права не имели). К тому же португальские и испанские законы, регулировавшие положение рабов, со временем смягчались.

Североамериканские рабовладельцы чувствовали себя вправе обходиться со своим имуществом так, как считали нужным, вне зависимости от того, было ли это имущество землей или людьми. Поскольку число рабов росло (к 1760 году невольники составляли почти треть населения Британской Америки), власти жестко разграничили статус белых сервентов, обычно заключавших контракт на 5–6 лет, и статус чернокожих невольников, поступавших в пожизненное услужение. Закон Мэриленда 1663 года определял: “Все негры или другие рабы… должны служить durante vitae [пожизненно]; и все дети, родившиеся от любого негра или другого раба, будут рабами, как были их отцы”[336]. Со временем североамериканские законы о рабстве лишь ужесточались. Закон Виргинии 1669 года не считал уголовно наказуемым деянием убийство хозяином своего раба. Закон Южной Каролины 1726 года определял, что рабы являются “имуществом” (позднее “личным имуществом”). Бичевание не только поощрялось, но и было предусмотрено законодательством[337]. Положение рабов стало настолько плачевным, что невольники из Каролины, решившиеся на побег, отправлялись в Испанскую Флориду (губернатор даже предоставил им автономию – при условии принятия католичества)[338]. Этот удивительный поворот (рабовладение, как мы видели, в самой Англии давно исчезло) показывает, как европейские институты легко видоизменялись, будучи пересаженными в американскую почву. Некий виргинский магистрат точно уловил противоречие, лежащее в основе “особенного института” рабства: “Рабы не только собственность, но также и разумные существа, и поэтому могут рассчитывать на гуманность суда, когда тот не попирает имущественные права”[339]. Работорговцы подставили себя под удар аболиционистов лишь тогда, когда переступили черту. В 1782 году капитан ливерпульского судна “Зонг” из-за нехватки питьевой воды утопил в море 133 живых скованных невольника. Примечательно, что прежде чем Олауда Эквиано привлек внимание аболициониста Грэнвиля Шарпа к сути произошедшего на “Зонге”, работорговцев преследовали по суду лишь за мошенничество со страховкой[340].

Особенно поразительное различие между Северной и Южной Америкой состояло в отношении к “смешению рас”. В Северной Америке межрасовые браки были табу. Латинская Америка сразу приняла как данность и смешанные браки, и рожденных в них детей: метисов, мулатов, самбо и так далее. Сам Писарро женился на инкской женщине, Инес Вайлас Юпанки, и та родила ему дочь Франсиску[341]. К 1811 году “полукровки” составляли более трети населения испанских колоний в Америке, то есть их было столько же, сколько аборигенов, и больше, чем креолов чисто испанского происхождения (менее Ys). В xviii веке в Бразилии мулаты составляли 6 % рабочих на плантациях (это были преимущественно африканцы) и около Уъ ремесленников и управляющих. Они составляли низший класс в Португальской империи.

В Соединенных Штатах, напротив, власти всерьез пытались воспрепятствовать межрасовым бракам – или, по крайней мере, отрицали их законность. Это было отчасти практическим следствием другого различия. Англичан, ехавших в Америку, нередко сопровождали женщины с Британских островов, а испанские и португальские мужчины-колонисты ехали за океан в основном одинокими. Среди 15 тысяч имен в Catdlogo de Pasajeros a Indias, списке испанцев, перебравшихся в Новый Свет в 1509–1559 годах, всего 10 % – женские. Результат нетрудно предсказать. Группа ученых во главе с Андре Руисом-Линаресом изучила митохондриальную ДНК (мтДНК) представителей 13 латиноамериканских популяций метисов в 7 странах, от Чили до Мексики. В Латинской Америке европейцы брали в жены индеанок и африканок[342]. Исследования в Медельине (Колумбия), где население считается “чисто” испанским, это подтверждают. В одном образце Y-хромосома (наследуемая только по отцовской линии) оказалась примерно на 94 % европейской, на 5 % африканской и всего на 1 % индейской, тогда как мтДНК (унаследованная от матери) оказалась на 90 % индейской, на 8 % африканской и на 2 % европейской[343].

Нельзя сказать, что в Северной Америке смешения рас не было. Томас Джефферсон – лишь самый известный американец, который прижил детей со своей рабыней. В Британской Америке к концу колониальной эпохи насчитывалось около 60 тысяч мулатов. Сегодня от пятой части до четверти ДНК большинства афроамериканцев имеет европейское происхождение. При этом модель, укоренившаяся в колониальный период, была в сущности бинарной: человек даже с “каплей” афроамериканской крови – с единственным чернокожим дедом или бабкой – считался в Виргинии чернокожим независимо от того, насколько светла его кожа или европеоидны черты лица. Межрасовый брак в Виргинии считался преступлением уже с 1630 года и в 1662 году был юридически запрещен. Колония Мэриленд приняла подобный закон годом ранее. Век спустя после основания США не менее чем в 38 штатах были запрещены межрасовые браки. Даже в 1915 году в 28 штатах сохранялся этот запрет, а 10 из этих штатов зашли настолько далеко, что сделали его конституционным положением. В декабре 1912 года была даже предпринята попытка исправить Конституцию США так, чтобы “навсегда” воспрепятствовать межрасовым бракам[344].

Поэтому пункт назначения – Северная или Южная Америка – для африканцев-невольников был все же важен. В Латинской Америке они оказывались в “плавильном котле”. У раба-мужчины появлялся шанс получить свободу, если он переживет первые несколько лет тяжелого труда, а рабыня вполне могла родить ребенка смешанной крови. Увезенные в США невольники попадали в общество, где различие между белыми и черными определялось и поддерживалось гораздо строже.

Расовый состав населения Нового Света, 1570–1935 гг.

Прим. Данные о населении смешанного происхождения недоступны.

Как мы видели, именно Джон Локк сделал частную собственность основанием политической жизни в Каролине. Но он имел в виду не только земельную собственность. Статья 110 его “Основных законов” гласила: “Каждый свободный гражданин Каролины приобретает неограниченные полномочия по распоряжению своими негритянскими рабами, какого бы… вероисповедания они ни были”. Для Локка рабовладение было частью колониального проекта. Невольники не могли быть ни землевладельцами, ни избирателями. В дальнейшем законодатель стремился следовать этому принципу. Параграф X Кодекса Южной Каролины о рабах (1740) наделял любого белого правом задерживать и пытать раба, обнаруженного вне дома или плантации и не сопровождавшего другого белого. Параграф XXXVI запрещал рабам покидать плантацию, особенно вечером в субботу, в воскресенье и по праздничным дням. Нарушители могли быть подвергнуты “умеренной порке”. Параграф XLV запрещал белым учить рабов читать и писать.

Последствия в некоторых районах США заметны и сегодня. Побережье галла простирается от острова Сэнди (Южная Каролина) до острова Амелия (Флорида). У людей, живущих здесь, собственный язык, кухня и музыка[345]. Некоторые антропологи полагают, что галла – это искаженное “Ангола”, откуда, возможно, происходят предки этих людей. Это вполне вероятно. С середины xvii века до 44 % рабов прибыло в Америку из африканского региона, называемого тогда Анголой (современная Ангола плюс область между Камеруном и северным берегом реки Конго)[346]. Треть рабов, прошедших через Чарлстон, привезли из Анголы[347]. Большинство из них происходили из племени мбунду на территории государства Ндонго (титул правителя, ngola, дал название современной стране). Они рассеялись от Бразилии до Багамских островов и Каролины.

Тот факт, что и сейчас в Южной Каролине жива память об Анголе (в том числе в виде следов языка кимбунду), очень примечателен. Люди, живущие здесь, происходят непосредственно от африканцев, их генофонд почти не разбавлен. Сохранение культуры галла свидетельствует об устойчивости расовой дискриминации в таких штатах, как Южная Каролина. У ангольцев в Южной Америке было гораздо больше шансов избежать ужасов рабства. Иногда бежали в буквальном смысле, как беглецы из Пернамбуку, основавшие глубоко в джунглях нынешнего бразильского штата Алагоас республику (киломбу) Палмарис. В лучшие времена население этого небольшого государства с избираемым вождем превышало 10 тысяч человек. Основанное в самом начале xvii века образование португальцы сумели разгромить лишь в 1694 году. Судьба галла Джека Притчарда, раба, планировавшего в 1822 году восстание против бакра (белых) в Чарлстоне, сложилась иначе. Притчарда повесили. Как ни странно, “страна свободных людей” стала почти для Уь своего населения “страной вечных невольников”. К северу от Рио-Гранде рабское состояние стало наследственным.

Эта аномалия – рабство в обществе, полагающем себя свободным, – могла быть устранена лишь после войны между южными штатами, защищающими рабство, и северными, борющимися с рабовладением. (Возможно, военная поддержка англичанами Конфедерации привела бы ее к победе над США, однако этот поворот событий всегда был почти невероятен.) Хотя Гражданская война покончила с рабством, многие американцы еще более века считали, что обязаны процветанием своей страны барьеру между белыми и черными. Уже в 20-х годах XIX века Эдвард Эверетт написал в “Североамериканском ревю”:

Мы не имеем ничего общего с Южной Америкой… Мы разного происхождения… Никакие договоры между нами, никакие посланники, которых мы могли бы отправить к ним, никакие деньги, которые мы могли бы им одолжить, не превратят их… Боливаров в Вашингтонов[348].

Белые расисты следующего поколения видели в сегрегации основную причину того, что США процветают, а “нечистокровные” народы Латинской Америки прозябают в нищете, а в некоторых случаях еще и “заражены” коммунизмом. Выдвинув лозунг “Сегрегация сейчас, сегрегация завтра, сегрегация навсегда”, алабамский губернатор Джордж Уоллес представил расовую обособленность ключом к истории успеха Америки. В 1963 году в инаугурационной речи Уоллес заявил:

Этой нации предначертано стать не единым целым… а союзом многих… Именно здесь кроется причина того, почему наши свободолюбивые предки основали штаты и разделили между ними права и полномочия, чтобы никакая центральная власть не завладела контролем над всем государством… То же предначертано относительно рас… У каждой расы в определенных рамках есть свобода преподавать… учить… развиваться… просить и получать надлежащую помощь от других изолированных расовых групп. Это и есть великая свобода с точки зрения отцов-основателей Америки… Но если мы сольемся в единое целое, как проповедуют коммунистические философы… наше благополучие… свобода развития…. уйдут навсегда. Мы превратимся в… общество полукровок с единым всемогущим правительством.

Уоллес не был уж вовсе неубедительным: на президентских выборах 1968 года за него проголосовало 10 миллионов американцев (13,5 %).

И все же думать, будто своим успехом США обязаны сегрегации, глупо. Неверно, как Уоллес, считать, будто США наслаждаются покоем и достатком (в отличие от Венесуэлы или Бразилии) благодаря запрету смешанных браков и целому ряду других межрасовых барьеров, разъединивших белых и чернокожих дома, в больницах, школах, колледжах, на работе, в парках, бассейнах, в ресторанах и даже на кладбищах. Северная Америка стала богаче Южной потому и исключительно потому, что английская модель, предполагавшая наличие широкого слоя частных собственников, а также демократию, работала лучше испанской модели, подразумевавшей авторитаризм и концентрацию богатства в руках немногих. Рабство и сегрегация вовсе не были необходимы для успеха Америки. Напротив, они явились помехами для развития, и последствия еще дают о себе знать в социальных проблемах, которые и сейчас терзают многие афроамериканские общины: подростковой беременности, отставании в образовании, злоупотреблении наркотиками и непропорционально высоких шансах оказаться за решеткой.

Нынешний президент США – человек, рожденный белой матерью от чернокожего отца (во времена Боливара его назвали бы каста). Даже на выборах в Виргинии он обошел прославленного ветерана войны шотландско-ирландского происхождения. Это казалось фантастикой еще 30 лет назад, когда я впервые посетил американский Юг. Сейчас мало кто помнит, что до 1967 года в 16 американских штатах действовали законы, запрещающие межрасовые браки, и лишь Верховный суд, вынося решение по делу “Супруги Лавинг (Loving) против штата Виргиния” (1967), признал, что в Соединенных Штатах запрет межрасового брака неконституционен. При этом в конституции штата Теннесси соответствующая статья сохранялась до марта 1978 года, а штата Миссисипи – до декабря 1987 года. С тех пор межрасовые отношения в Америке сильно изменились.

В то же время люди на улицах многих североамериканских городов все сильнее напоминают южноамериканцев. Интенсивная миграция из Латинской Америки, особенно из Мексики, означает, что через 40 лет неиспаноговорящие белые американцы, вероятно, окажутся в меньшинстве[349]. К тому времени США могут фактически (если не юридически) стать двуязычными. Американская перепись выделяет 4 “расовых” категории: “чернокожие”, “белые”, “коренные американцы” и “азиаты либо выходцы с островов Тихого океана”. Если исходить из этой классификации, то один из 20 детей в США имеет смешанное происхождение. Число смешанных пар в 1990–2000 годах увеличилось вчетверо – примерно до 1,5 миллиона. Поэтому избрание в 2008 году Барака Обамы на президентский пост не кажется совсем невероятным.

Одна из наиболее быстро развивающихся стран мира – пестрая Бразилия. Ключом к ее успеху (бразильское общество сих пор одно из самых неравных) стали давно назревшие реформы, направленные на предоставление значительной доли населения возможности обзавестись собственностью и делать деньги. После более чем вековой опоры на протекционизм, импортозамещение и вмешательство государства в иных формах большая часть стран Латинской Америки (за исключением, к сожалению, Венесуэлы) с 80-х годов добилась экономического подъема благодаря приватизации, зарубежным инвестициям и ориентации на экспорт[350]. Дни, когда экономика региона колебалась между гиперинфляцией и дефолтом, кажется, уходят. В 1950 году ВВП Южной Америки составлял менее 1/5 американского. Сегодня он приближается к трети.

Сейчас, спустя 500 лет с начала завоевания и колонизации, разрыв между бывшей Британской и Латинской Америкой сокращается. В Западном полушарии складывается американская цивилизация – своего рода запоздалое осуществление панамериканской мечты Боливара.

Теперь, чтобы понять, как расовый вопрос приобрел такую остроту, нам следует обратиться к Африке как объекту европейской колониальной экспансии. В речи, с цитирования которой я начал эту главу, Черчилль (его собственная карьера началась в Судане и Южной Африке) задавал главный для строителей империи вопрос: “Почему принципы, сформировавшие свободную, правовую, толерантную цивилизацию Британских островов и Британской империи, не могут считаться пригодными для организации этого беспокойного мира?” Цивилизация, как он ее понимал, укоренилась в Северной Америке – в США и в ее областях, оставшихся под властью англичан. Она расцвела даже в засушливой Австралии. Но почему не в Африке?

В Америке 4 европейские державы пытались “экспортировать” свою культуру (5 – если считать голландские Суринам и Новый Амстердам, ныне Нью-Йорк, 6 – шведский Сан-Бартелеми, 7 – датские Виргинские острова, 8 – русские поселения на Аляске и в Калифорнии). В африканской гонке участвовало еще больше держав, и сильнейшим конкурентом Великобритании оказалась страна, которую прежде та успешно обошла в Америке: Франция.

С середины XIX до середины XX века Запад правил миром. То была эпоха не только империй, но и империализма – экспансионистской идеологии, оправдывавшей формальное и неформальное господство над незападными народами с эгоистическими и альтруистическими целями. Империя означала “жизненное пространство” для избыточного населения метрополии; защищенные от держав-конкурентов экспортные рынки; более прибыльные, чем в метрополии, инвестиции[352]. У империи мог быть и политический смысл: в индустриальном обществе она сублимировала социальную рознь в ура-патриотизм или умиротворяла, путем уступок, могущественные группы. Кроме того, империя означала распространение цивилизации – комплекса институтов явно западного происхождения: рыночной экономики, научной революции, связки “частная собственность – представительное правление”. Наконец, она подразумевала распространение христианства: для строительства империи миссионеры нужны были почти в той же степени, как купцы и военные (см. главу 6).

Крупнейшей колониальной империей, безусловно, была Британская. Огромная часть карты мира (от арктического острова Элсмир до душного Джорджтауна, столицы Британской Гвианы, и Земли Грейама в Антарктиде; от устья Нила до озера Виктория, от Замбези до мыса Доброй Надежды; от Персидского до Бенгальского залива, Бирмы и Борнео; от Сингапура до Сиднея) имела тот же ярко-розовый оттенок, какой приобретает под тропическим солнцем кожа шотландца. В канун Первой мировой войны Британская империя занимала примерно четверть земной суши и контролировала примерно такую же долю населения планеты. Она почти монопольно распоряжалась морскими путями и международной телеграфной сетью.

Конечно, Великобритания была не единственной империалистической державой. Несмотря на ужасные потери, понесенные во время революционных и наполеоновских войн, французы спустя уже 15 лет после Ватерлоо вернулись к экспансии. Французская империя, прибавившая к своим прежним “сахарным островам” Реюньону, Гваделупе и Мартинике, факториям, вроде Сен-Луи и Горэ, владения в Северной, Западной и Центральной Африке, а также в Индийском океане, Индокитае и Полинезии, к 1913 году занимала чуть менее 9 % суши. Бельгийцы, немцы и итальянцы также приобрели заморские колонии. Португальцы и испанцы сумели удержать значительную долю прежних своих владений. Тем временем русские расширяли сухопутную империю на Кавказе, в Сибири и Средней Азии. Приобретали земли и австрийцы. После 1866 года, когда Пруссия устранила австрийское влияние на Германию, Габсбурги обратили взгляд на Балканы. Даже бывшие колонии сами становились колонизаторами: США захватили Пуэрто-Рико и Филиппины, а также Гавайские и ряд меньших тихоокеанских островов.

В 1913 году западные империи властвовали над миром. Одиннадцать метрополий, занимающих 10 % земной суши, распоряжались более чем ее половиной. Около 57 % населения планеты жило в империях, на которые приходилось около % валового мирового продукта. Даже в то время политика этих государств вызывала жестокую критику. Слово “империализм” стало ругательством, популярным и у националистов, и у либералов, и у социалистов. Критиков очень веселили заявления, будто империи экспортируют цивилизацию. Махатма Ганди на вопрос, что он думает о западной цивилизации, остроумно ответил, что это была бы неплохая мысль. В книге “Хинд сварадж, или Индийское самоуправление” (1908) он зашел настолько далеко, что назвал западную цивилизацию “болезнью” и “проклятием”[353]. Марк Твен, главный антиимпериалист Америки, предпочитал инвективам иронию. В 1897 году он писал: “Тех, кто верит, что странный продукт, именуемый французской цивилизацией, может улучшить цивилизацию Новой Гвинеи и т. п., совершенно удовлетворит захват Мадагаскара и привнесение французской цивилизации туда”[354]. Владимир Ленин не без иронии назвал империализм “высшей стадией капитализма”, продуктом монополистических банков, ведущих “борьбу за источники сырья, за вывоз капитала, за ‘сферы влияния’ – то есть сферы выгодных сделок, концессий, монополистических прибылей и пр.”. Он счел империализм “паразитическим”, “загнивающим” и “умирающим капитализмом”[355]. Эти представления эпохи империи многие разделяют и сейчас. Более того, в западных школах и колледжах почти безраздельно господствует мнение, что империализм есть первопричина почти всех проблем, от ближневосточного конфликта до нищеты в Африке южнее Сахары (отличное алиби для алчных диктаторов вроде Роберта Мугабе).

Однако постепенно становится все труднее винить колониализм в нынешнем плачевном положении “нижнего миллиарда” населения планеты[356]. Для экономического развития Африки имелись (и остаются) серьезные экологические и географические препятствия. Независимые правители (за немногими исключениями) ведут себя не лучше колониальных властей (большинство – гораздо хуже). А нынешняя, совершенно отличная от колониальной, “цивилизаторская миссия”, которую несут правительственные и неправительственные гуманитарные организации, приносит явно меньшие плоды, чем планировалось, несмотря на передачу огромных сумм в виде помощи[357]. Несмотря на усилия экономистов из “Лиги плюща” и ирландских рок-звезд, Африка в семье континентов остается Золушкой и пробавляется либо подачками Запада, либо продажей сырья. Заметны, конечно, и слабые признаки перемен к лучшему, например влияние дешевой сотовой связи, которая, кроме прочего, впервые в истории дала африканцам возможность пользоваться эффективными и недорогими банковскими услугами. Также существует реальная возможность сделать чистую воду доступнее[358]. Тем не менее, препятствия для экономического развития по-прежнему огромны – не в последнюю очередь это предельно низкое качество государственного управления во множестве африканских государств. Его символизирует, на мой взгляд, гигантский монумент в Дакаре (этот чудовищный образец соцреализма изображает пару сенегальцев и был создан в КНДР). Приход в Африку Китая как главного инвестора ничуть не помогает решению этой проблемы. Китайцы рады обменять инвестиции в инфраструктуру на доступ к минеральному богатству Африки независимо от того, имеют ли они при этом дело с военными-диктаторами, развращенными клептократами, впавшими в маразм единовластными правителями (или всем этим разом). Когда западные государства и неправительственные организации начинают ставить условием помощи перемены в государственном управлении, им переходит дорогу возрождающаяся Китайская империя.

Африке все это не в новинку: и альтруизм иностранцев, и эксплуатация. В XIX веке европейцы ехали сюда по разным причинам: одни за деньгами, другие за славой. Одни вкладывали в Африку капитал, другие грабили ее. Одни стремились преобразить аборигенов, другие желали сами пустить здесь корни. Почти все пришельцы (и нынешние гуманитарные организации тоже), однако, соглашались в том, что достижения западной цивилизации могут – и должны – пригодиться на “темном континенте”[359]. Прежде чем заклеймить западные империи, следует осознать, что у их притязаний на “цивилизаторскую миссию” были немалые основания.

Возьмем, например, замечательное “приложение-убийцу”, которое удвоило срок человеческой жизни: современную медицину. Праведник и аскет Ганди питал презрение к “армии врачей”. В своем интервью (Лондон, 1931) он назвал “победу над болезнями” одним из чисто “материальных” критериев, по которым западная цивилизация оценивает прогресс[360]. Однако нетрудно предугадать выбор миллионов между духовной чистотой и сохранением жизни. Средняя продолжительность предстоящей жизни около 1800 года составляла всего 28,5 года. В 2001 году она достигла 66,6 года, причем этот рост отмечен не только в метрополиях. Историкам, намеренно смешивающим голод и гражданские войны с геноцидом и гулагами в стремлении приравнять колониальных администраторов к нацистам или сталинистам, стоило бы вспомнить об измеримом влиянии западной медицины на продолжительность жизни в колониальную и постколониальную эпоху.

Можно точно определить время, когда начался устойчивый рост продолжительности жизни. В Западной Европе это произошло в период с 70-х годов xviii века до 90-х годов XIX века (началось с Дании, закончилось Испанией). В Европе в канун Первой мировой войны благодаря здравоохранению и гигиене практически покончили с тифом и холерой, а дифтерию и столбняк обуздали с помощью прививок. Согласно ДАННЫМ о 23 современных азиатских странах, здесь “переход к здоровью” (за единственным исключением) свершился в 90-х годах XIX века – 50-х годах XX века, а в 43 странах Африки (имеются два исключения) – в 20–50-х годах XX века.

Средняя продолжительность предстоящей жизни в Англии, США, Индии и Китае, 1725–1990 гг.

Таким образом, продолжительность жизни населения почти всей Азии и Африки начала расти еще до прекращения европейского колониального владычества. Заметим, что после обретения африканскими странами независимости темп роста продолжительности жизни снизился, особенно из-за эпидемии СПИДа (но не только по этой причине). Заслуживают упоминания и очень скромные успехи латиноамериканских государств, получивших независимость еще в начале XIX века[361]. Поразительно, что продолжительность жизни начала увеличиваться еще до открытия антибиотиков (не в последнюю очередь стрептомицина как лекарства от туберкулеза), инсектицида ДДТ и различных вакцин (кроме полученных в имперскую эпоху простых сывороток против оспы и желтой лихорадки). Факты указывают на устойчивый прогресс: снизилась смертность от “болезней грязных рук”, малярии, даже туберкулеза.

Я говорю об опыте одной английской колонии, Ямайки. То же, вероятно, происходило и в других колониях – на Цейлоне, в Египте, Кении, Родезии, на Тринидаде и в Уганде, где примерно в то же время отмечена сходная тенденция[362]. Далее мы увидим, что это верно и для французских колоний. Западные ученые и администраторы прилагали серьезные усилия для изучения опасных африканских болезней. А вот после развала колониальной системы такие шаги уже не предпринимались. Джордж Бернард Шоу дал прекрасный ответ Ганди:

Плодами этих побед пользовались не только империалисты, но и жители колоний.

Конечно, и у медицины конца XIX – начала XX века была оборотная сторона. Шла не только борьба с болезнетворными микробами, но и псевдонаучная борьба с иллюзорной угрозой расового вырождения. А начавшаяся в 1914 году война западных империй, объявленная “великой войной за цивилизацию”, показала, что самым “темным” континентом была отнюдь не Африка.

О стремлении нести цивилизацию объявляло большинство империй, однако не многие колонизаторы рассуждали о “цивилизаторской миссии” охотнее французов. Чтобы понять, почему, необходимо оценить глубокое отличие Французской революции от Войны за независимость США. Первым это различие уловил Эдмунд Берк, депутат английского парламента от вигов и великий политический мыслитель. Он был родом из Пейла – протестантских поселений в Южной Ирландии. Берк, явно приняв аргументы американских колонистов против налогообложения без представительства, приветствовал Войну за независимость США и верно указал, что меры лорда Норта лишь усугубили первоначальный налоговый кризис в Массачусетсе. Реакция Берка на революционные события во Франции оказалась диаметрально противоположной. В “Размышлениях о революции во Франции”[364] он отметил: “Должен ли я всерьез поздравлять безумца, который бежал из-под защиты сумасшедшего дома и благотворного мрака своей палаты только потому, что он вновь получил возможность пользоваться светом и свободой? Должен ли я поздравлять убийцу или разбойника с большой дороги, разбившего оковы тюрьмы, с обретением им своих естественных прав?”[365] Берк удивительно рано угадал разрушительный характер революции: приведенные слова были опубликованы еще 1 ноября 1790 года.

Политическая цепная реакция, начавшаяся в 1789 году, стала результатом хронического налогово-бюджетного кризиса, обострившегося из-за вмешательства французов в Войну за независимость США. Со времен краха Миссисипской компании (1719–1720) французы сильно отстали от англичан. Во Франции не было центрального (эмиссионного) банка и ликвидного рынка облигаций, на котором обращались бы государственные долговые обязательства. Сбор большей части налогов был отдан частным лицам. Вместо облигаций французская корона продавала должности – и плодила паразитов. Ряд способных министров – Шарль де Калонн, Ломени де Бриенн и Жак Неккер – безуспешно пытался реформировать эту систему. Простым выходом из положения для Людовика XVI был бы отказ заплатить по долгам монархии, поразительно разнообразным по форме и почти вдвое превышавшим по объему выплаты английского правительства по облигациям[366]. Вместо этого король стремился к согласию. Ассамблеи нотаблей не сумели найти решение. Провинциальные собрания лишь создавали проблемы. Наконец в августе 1788 года Людовика XVI убедили созвать Генеральные штаты, которые не собирались с 1614 года.

Сначала Французская революция была похожа на Английскую: не нашлось только аналога пуританам. Созыв Генеральных штатов позволил недовольным аристократам во главе с графом де Мирабо и маркизом де Лафайетом выразить свое недовольство. Как и в Англии, нижняя палата делала то, что считала нужным. 17 июня 1789 года депутаты третьего сословия объявили себя Национальным собранием. Три дня спустя, собравшись в Зале для игры в мяч, они поклялись не расходиться, пока у Франции не будет конституции. До тех пор это была французская версия английского Долгого парламента. Но когда дело дошло до формулирования новых принципов политической жизни, французы заговорили почти как американцы. На первый взгляд, Декларация прав человека и гражданина 27 августа 1789 года не вызвала бы удивления в Филадельфии:

2. Естественные и неотъемлемые права человека… свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению…

10. Никого нельзя притеснять за его взгляды, включая его религиозные представления…

17. Так как собственность – неприкосновенное и священное право, никто не должен быть лишен ее[367].

Почему же Эдмунд Берк, начиная со своей пламенной речи 1 февраля 1790 года, яростно выступал против революции?[368]

Французский бунт против мягкой и законной монархии принял характер более издевательский, яростный и оскорбительный, чем если бы народ выступал против узурпатора или самого кровавого тирана. Народ сопротивлялся уступкам. Его удары были направлены против протянутой руки, которая предлагала милость, пощаду и избавление… Успех предопределил наказание. Ниспровергнутые законы, разогнанные суды, бессильная промышленность, издыхающая торговля, неоплаченные долги, народ, доведенный до нищеты, разграбленная церковь, армия и гражданское общество в состоянии анархии, анархия, ставшая государственным устройством, каждое человеческое и божье создание, принесенное в жертву идолу народного доверия, и как следствие – национальное банкротство. Наконец, в довершение всего появляются бумажные деньги, принятые новой, ненадежной, грозящей падением властью; их обращение призвано поддержать великую империю[369].

Если бы Берк написал это в 1793 году, это было бы банальностью. Но предвидеть развитие событий лишь год спустя после начала революции?

“Общественный договор” (1762) Руссо – одна из самых опасных книг, порожденных западной цивилизацией. Человек, по Руссо, является “благородным дикарем”. Единственная законная власть, которой он подчинится, – “общая воля” народа. Согласно Руссо, она должна стать высшим авторитетом. Судьи и законодатели должны склониться перед ней. Не может быть никаких частных ассоциаций. Не может быть христианства, которое, в конечном счете, подразумевает разделение властей (церковная отделена от светской). Сво бода – это, без сомнения, благо. Но добродетель для Руссо важнее. Общая воля должна стать добродетелью в действии[370]. Вот что ужаснуло Берка в Декларации прав человека и гражданина 1789 года:

6. Закон есть выражение общей воли…

10. Никто не должен быть притесняем за свои взгляды, даже религиозные, при условии, что их выражение не нарушает общественный порядок, установленный законом…

17. Так как собственность есть право неприкосновенное и священное, никто не может быть лишен ее иначе, как в случае установленной законом явной общественной необходимости (курсив мой. – Н. Ф.).

Эти оговорки вызывали у Берка подозрение. Руссоистский примат “общественного порядка” и “общественной необходимости” казался ему зловещим. По мнению Берка, “общая воля” – менее надежный способ выбора правителя, чем наследование, поскольку во втором случае правители с большей вероятностью будут уважать “благородную свободу”, которую Берк предпочитал абстрактной свободе. Третье сословие, согласно Берку, неизбежно будет развращено властью (и “денежными интересами”), в отличие от аристократии, которая обладает независимостью, обеспеченной ее богатством. Берк также понял значение конфискации церковных земель в ноябре 1789 года – одного из первых действительно революционных шагов – и опасность выпуска бумажных ассигнатов, обеспеченных лишь этими конфискованными землями. Он утверждал, что реальный “общественный договор” – это не руссоистский договор между “благородным дикарем” и “всеобщей волей”, но “товарищество” нынешнего и будущих поколений. Удивительно прозорливо Берк выступал против утопизма “профессоров-метафизиков”: “В парках их академий в конце каждой аллеи вы не увидите ничего, кроме виселицы” (самое великое пророчество эпохи[371]). Он предупреждал, что нападки на традиционные институты выльются в “отвратительную и мрачную олигархию” и, в конечном счете, в военную диктатуру[372]. И оказался прав.

Конституция, принятая в сентябре 1791 года, гарантировала неприкосновенность собственности, “неприкосновенность и священность” особы “короля французов”, свободу ассоциаций и вероисповедания. В течение двух лет все эти принципы были попраны, начиная с имущественных прав церкви. Свободу ассоциаций нарушил роспуск церковных орденов, гильдий и профессиональных объединений (хотя не политических фракций – те процветали). В августе 1792 года был нарушен привилегированный статус короля, схваченного после штурма Тюильри. Безусловно, Людовик XVI навлек на себя беду неудачной попыткой бежать из Парижа (королевская семья была замаскирована под свиту российской баронессы) к северо-восточной границе, в крепость Монмеди, оплот роялистов. После формирования нового, демократического Конвента в сентябре 1792 года цареубийство стало еще вероятнее. Но казнь Людовика XVI 21 января 1793 года имела совсем иные последствия, чем казнь Карла I. В Англии казнь короля явилась финалом гражданской войны, для Франции же она стала лишь увертюрой. Власть перешла через якобинское “Общество друзей конституции” к Коммуне, а после к Комитету общественного спасения и Комитету общественной безопасности Конвента. Не последний раз в западной истории революционеры вооружились новой религией, чтобы ожесточить себя. 10 ноября 1793 года был учрежден культ Разума – первая политическая религия нашего времени, с множеством образов, обрядов и мучеников.

Французская революция была насильственной с самого начала[373]. Штурм ненавистной Бастилии 14 июля 1789 года ознаменовался обезглавливанием коменданта тюрьмы маркиза де Лонэ и парижского городского головы Жака де Флесселя.

Неделю спустя погибли генеральный контролер финансов Жозеф Франсуа Фулон и его зять Бертье де Савиньи. В октябре следующего года, когда толпа напала на королевскую семью в Версале, погибло около 100 человек. 1791 год отмечен “днем кинжалов” и резней на Марсовом поле. В сентябре 1792 года около 1400 заключенных роялистов казнили после контрреволюционных выступлений в Бретани, Вандее и Дофине. И все же было необходимо нечто большее, чтобы произвести террор – первую в наше время демонстрацию той мрачной истины, что революции пожирают собственных детей.

Поколение историков, вдохновлявшихся идеями Карла Маркса (см. главу 5), искало ответ в классовой борьбе. Причины революции искали в неурожаях, растущей цене хлеба и обидах санкюлотов – слоя, при старом режиме наиболее близкого к пролетариату. Но марксистские интерпретации оказались несостоятельными из-за многочисленных свидетельств того, что буржуазия не вела классовой войны с аристократией. Скорее это нотабли – отчасти буржуа, отчасти аристократы – совершили революцию. Гораздо более тонкая интерпретация была предложена интеллектуалом-аристократом Алексисом де Токвилем, две главные работы которого, “Демократия в Америке” (1835) и “Старый режим и революция” (1856), дают прекрасный ответ на вопрос, почему Франция не стала Америкой. Де Токвиль полагает, что существует 5 фундаментальных отличий между этими обществами и, следовательно, между революциями. Во-первых, Франция была централизованным государством, тогда как Америка была по своей природе федерацией, с деятельными ассамблеями и гражданским обществом. Во-вторых, французы предпочитали ставить “общую волю” выше буквы закона. Этой тенденции сопротивлялся могущественный цех юристов Америки. В-третьих, французские революционеры нападали на религию и церковь, а американское сектантство обеспечило им защиту от светских властей. (Де Токвиль был скептиком, но он лучше многих понимал социальное значение религии.) В-четвертых, французы отдали слишком большую власть безответственным интеллектуалам, тогда как в Америке безраздельно властвовали люди практического склада. Наконец, и это наиболее важно для де Токвиля, французы ставили равенство выше свободы. В конечном счете они предпочли Руссо Локку.

В главе XIII “Демократии в Америке” де Токвиль точно подметил[374], что

Слабость французского гражданского общества была основной причиной того, что французские республики нарушали права личности и вырождались в тиранию. Но де Токвиль добавил и шестой пункт:

Это, конечно, самое серьезное различие между двумя революциями. Обе должны были вести войну, чтобы выжить. Но война, которую должны были вести французские революционеры, была и масштабнее, и дольше. Это определяло остальные различия.

С июля 1791 года, когда император Священной Римской империи Леопольд II обратился к европейским монархам с призывом прийти к Людовику XVI на помощь (первым откликнулся Фридрих Вильгельм II, наследник Фридриха Великого), революция была вынуждена обороняться. Объявление Францией войны Австрии (апрель 1792 года), Великобритании, Голландии и Испании (февраль 1793 года) разожгло пожар гораздо более сильный и долгий, нежели американская Война за независимость. По данным Министерства обороны США, 4435 патриотов погибло, 6188 было ранено до осады Йорктауна (включительно), а во время Англо-американской войны 1812–1815 годов – 2260 и 4505 соответственно[377]. Потери англичан оказались чуть ниже. Хотя многие раненые погибли, а значительная доля солдат и гражданских лиц скончалась от болезней и тягот войны, Войну за независимость США не стоит считать масштабным конфликтом. Некоторые из самых известных эпизодов – битва при Брендивайне (1777) или та же осада Йорктауна – по европейским меркам были мелкими стычками (в последнем случае боевые потери американцев составили 88 человек). Список погибших во французских революционных и наполеоновских войнах значительно длиннее: по одной оценке, в 1792–1815 годах погибло 3,5 миллиона человек. По самым скромным подсчетам, во имя революции погибло в 20 раз больше французов, чем американцев. Прибавим к ним жертвы репрессий: около 17 тысяч французов и француженок казнили по приговору суда (еще 12–40 тысяч – без суда), 80–300 тысяч погибло при подавлении восстания роялистов в Вандее[378]. Французская революция в большей степени подорвала экономику. В Америке за инфляцией последовала стабилизация, во Франции – гиперинфляция и полное обесценивание ассигнатов. Все французы-мужчины были мобилизованы. Цены и заработная плата регулировались государством. Рыночная экономика рухнула.

Именно на этом фоне следует рассматривать радикализацию французской революции – исполнение пророчества Берка. С апреля 1793 года, когда власть сосредоточилась в руках Комитета общественного спасения, Париж превратился в сумасшедший дом. Сначала арестовали (и 31 октября казнили) жирондистов (отделение Якобинского клуба, конкурентами которого слева были монтаньяры). Следом (6 апреля 1794 года) на эшафот проследовали сторонники Жоржа Жака Дантона. Наконец, пришел черед Максимильена Робеспьера, первосвященника руссоистского культа республиканской добродетели и главной фигуры в Комитете общественного спасения. Он тоже угодил под нож гильотины. В этом danse macabre [танце смерти], сопровождаемом пением “Марсельезы”, до сих пор поражающей своей кровожадностью[379], самым опасным обвинением было обвинение в измене. Военные неудачи способствовали паранойе. Как и предвидел Берк, знакомый с классикой политической теории, демократию такого рода сменила олигархия, а олигархию – диктатура. За 10 лет Конвент сменила Директория (октябрь 1795 года), Директорию – первый консул (ноябрь 1799 года), а первого консула – император (декабрь 1804 года). То, что началось с Руссо, закончилось как ремейк падения Римской республики.

2 декабря 1805 года при Аустерлице[380] 73,2 тысячи французов разбили 85,7 тысячи русских и австрийцев. Сравним с Йорктаунской кампанией 1781 года: тогда 17,6 тысячи солдат Вашингтона победили 8,3 тысячи “красных мундиров” Корнуоллиса. Общее число потерь в первом сражении превысило число всех участников второго более чем на 12 тысяч. При Аустерлице более трети русских солдат погибли, были ранены или пленены. При этом вооружение при Аустерлице не слишком отличалось от вооружения армии Фридриха Великого при Лейтене (1757). Основной урон, как и при Аустерлице, причинила полевая артиллерия. Однако во времена Наполеона изменился масштаб войны. К 1812 году французская армия насчитывала 700 тысяч солдат. В 1800–1812 годах было мобилизовано около 1,3 миллиона французов. Около 2 миллионов человек погибло во время наполеоновских войн (примерно половина из них – французы: почти уродившихся в 1790–1795 годах). Революция пожирала своих детей.

Чем американское гражданское общество отличалось от французского? Что позволило демократии уцелеть в Америке? Стало ли возвышение Наполеона вероятнее лишь потому, что французское государство было централизованным? Мы не можем сказать наверняка. Но уместно спросить, долго ли продержалась бы американская Конституция, если бы на долю США выпали те же военные и экономические испытания, которые уничтожили французскую Конституцию 1791 года?

Революция пожирала не только собственных детей. Многие из тех, кто боролся с ней, сами были детьми. Младшему капралу прусской армии фон Клаузевицу было всего 12 лет, когда он впервые сразился с французами. В 1806 году фон Клаузевиц уцелел под Йеной, где пруссаки потерпели сокрушительное поражение, в 1812 году отказался сражаться вместе с французами против русских, а в 1815 году дрался при Линьи. Именно он, воин-ученый, лучше, чем кто бы то ни было (лучше самого Наполеона!), понял, что Французская революция преобразила темное искусство войны. Изданный после смерти фон Клаузевица шедевр “О войне” (1832) остается самой важной работой на эту тему, написанной на Западе. Хотя эта книга во многом неподвластна времени, она служит незаменимым комментарием к наполеоновской эпохе, поскольку объясняет, почему изменился масштаб войны и ее характер.

По словам фон Клаузевица, “война – это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу волю… [Это] не только политический акт, но и подлинное орудие политики, продолжение политических отношений, проведение их другими средствами”[381]. Вероятно, это самые известные – а также неверно переводимые и недопонятые – его слова. Но не они самые важные в книге. Фон Клаузевиц увидел, что с началом Французской революции на поле боя вышла новая страсть. Он заметил (явно имея в виду французов), что и самые цивилизованные народы могут испытывать страстную ненависть друг к другу. После 1793 года “война сразу стала снова делом народа”, а не развлечением королей. Она стала “джаггернаутом”, влекомым “настроем народа”. Фон Клаузевиц признавал гений Бонапарта – возницы этого “джаггернаута”. Его “смелость и удача отбросили прочь старые, общепринятые методы”. При Наполеоне война “достигла состояния абсолютного совершенства”. Действительно, корсиканский выскочка стал не кем иным, как “самим богом войны… [чье] превосходство неуклонно приводило к краху врага”. И все же его исключительный талант полководца значил меньше, чем новый народный дух, который вел наполеоновскую армию. Война, по выражению фон Клаузевица, теперь представляет собой “странную троицу, составленную из насилия как первоначального своего элемента, ненависти и вражды, которые следует рассматривать как слепой природный инстинкт; из игры вероятностей и случая… и из подчиненности ее в качестве орудия политике, благодаря чему она подчиняется простому рассудку”. Правда, “желание уничтожить силы врага” является очень сильным устремлением, “первенцем” этой новой войны народов. Но фон Клаузевиц предупреждал, что “оборона все гда сильнее наступления”, поскольку “сила наступления постепенно истощается”. Но даже в обороне существует изначальная трудность: “Все на войне очень просто, но это представляет трудности… [Это] трение… представляющее низший общий уровень исполнения”. Поэтому эффективный командующий должен всегда помнить четыре вещи. Во-первых, “оценивать вероятности”[382]. Во-вторых, “действовать с предельной концентрацией”. В-третьих, “действовать с предельной скоростью”:

Таким образом, всякая военная деятельность имеет прямое или косвенное отношение к бою. Солдата призывают, одевают, вооружают, обучают… только для того, чтобы в свое время и в надлежащем месте вступить в бой.

Но прежде всего – “джаггернаут” должен оставаться под контролем. И поэтому то, что фон Клаузевиц называет “абсолютной” войной, “требует первенства политики” (другими словами – подчинения военных средств целям внешней политики). В этом и состоит подлинный посыл книги “О войне”[383]. Какие политические цели преследовал Наполеон? В некотором отношении они имели налет реакционности: например, сравните “Посвящение Наполеона I” Жака Луи Давида (1807), где Бонапарт изображен в императорской мантии в соборе Парижской богоматери, с романтическим героем картины “Наполеон на перевале Сен-Бернар” (1801) того же Давида – воплощенный “Мировой дух на белом коне” (слова Гегеля). Людвигу ван Бетховену, музыкальному духу той эпохи, метаморфоза показалась настолько отталкивающей, что он в Третьей симфонии вычеркнул посвящение Бонапарту и изменил ее название на “Героическую”. После своей коронации в декабре 1804 года Наполеон вынудил австрийского императора Франца II отказаться от титула императора Священной Римской империи и женился на его дочери. В 1801 году посредством конкордата с папой римским Наполеон покончил с якобинским культом Разума.

И все же империя, которую Наполеон строил в Европе, была по своей сути революционной. Он не только довел территорию Францию до ее “естественных границ” и окоротил Пруссию, но и создал Швейцарскую Конфедерацию, Рейнский союз (конфедерация 40 немецких монархий от Балтики до Альп), королевство Италию и Великое Герцогство Варшавское.

Правда, эти новые государства стали вассалами Франции. Наполеон посадил своего младшего брата Жерома, человека расточительного, на трон Вестфалии, а франтоватого шурина Иоахима Мюрата сделал неаполитанским королем. Побежденные выплатили победителям огромную дань. В 1795–1804 годах голландцы отдали французам 229 миллионов гульденов – сумма, превышавшая размер годового национального дохода. Наполеоновские кампании 1806–1807 годов не только были самофинансирующимися, но и покрыли по меньшей мере треть расходов Франции. В 1805–1812 годах половина всех собранных в Италии налогов перешла во французскую казну.

Перекроенную Наполеоном Европу составляли национальные государства взамен прежнего лоскутного одеяла наследственных монархий. Кроме того, французское правление сопровождалось коренным изменением правопорядка. Кодекс Наполеона еще долго оказывал положительное влияние на экономику завоеванных стран. Французы уничтожили привилегии дворянства, духовенства, гильдий и городской олигархии, утвердили принцип равенства всех перед законом[384]. Позже Наполеон сказал, что желал основать “европейскую систему, европейский кодекс, европейский кассационный суд”, единый европейский народ[385]. Но крах империи не был вызван недостатком у Наполеона политического предвидения. Война для него (и для фон Клаузевица) была не самоцелью, а продолжением политики.

Неудача постигла не цель Бонапарта: рано или поздно неприятельские армии должны были численно превзойти его собственные, даже если их командиры не могли с ним сравниться. Измотанная не столько русской зимой, сколько русской тактикой “выжженной земли” (не говоря уже о сыпном тифе), Великая армия уступила превосходящему ее в численности противнику (особенно в кавалерии) в 1813 году при Лейпциге[386]. Примерно так же пруссаки склонили чашу весов при Ватерлоо в 1815 году. Задолго до этого Франция проиграла войну на море. В 1798 году в дельте Нила, у Абукира, Горацио Нельсон снискал себе славу и нанес смертельный удар мечте Наполеона о завоевании Египта. Семь лет спустя в Трафальгарском сражении Нельсон, располагавший 27 линейными кораблями, разбил франко-испанскую флотилию. Он отказался от линейной тактики боя, предпочтя ей прорыв на высокой скорости вражеского строя с одновременной стрельбой из орудий обоих бортов.

Поражение Наполеона на море имело двоякое значение. Во-первых, Франция постепенно лишалась своих заморских владений. Уже в 1791 году в необычайно богатой “сахарной” колонии Сан-Доминго произошла революция. Ее возглавил освобожденный раб Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр (“Открывающий”) после того, как Конвент в Париже предоставил право голоса свободным чернокожим и мулатам – но не рабам. Отмена рабства Национальным конвентом в 1794 году погрузила остров в расовую войну. Она перекинулась на соседнюю испанскую колонию Санто-Доминго и бушевала до ареста и высылки Туссена-Лувертюра во Францию в 1802 году и восстановления Наполеоном рабства. В ходе Гаитянской революции погибло 160–350 тысяч человек. Год спустя французы решили продать США Луизиану (не путать с современным американским штатом) – 828,8 тысяч кв. миль – за 15 миллионов долларов, то есть менее чем по 3 цента за акр. Во-вторых (возможно, это важнее), Франция проиграла финансовую войну. Несмотря на продажу бывших церковных земель, денежную реформу и выжимание денег из голландских и итальянских налогоплательщиков, Наполеон не мог добиться снижения стоимости заимствований ниже 6 %. В период между Трафальгаром и Ватерлоо доход по французским государственным облигациям в среднем на 2 % превышал доход от британской консолидированной ренты. Это было слишком много.

Будучи меркантилистом, Бонапарт стремился ослабить Англию, препятствуя ее торговле с континентом. Но английские купцы благодаря господству королевского флота на море сумели быстро переключиться на заморские рынки. Иногда ошибочно предполагают, что ранняя индустриализация Англии дала ей преимущество перед Наполеоном. На самом деле победу Англии принесли не железо и пар, а торговля и финансы. Англия не просто продолжала торговать, но даже поддерживала активное сальдо текущего платежного баланса благодаря “невидимым” статьям дохода – морским перевозкам, страхованию, зарубежным инвестициям, плюс прибыль от империи (доходы от работорговли и налогообложения индийцев при посредстве Ост-Индской компании). В 1808–1815 годах ежегодный британский профицит внешней торговли услугами составлял 14 миллионов ф. ст., что с избытком покрывало дефицит товарной торговли в тот же период. Это позволило Великобритании переводить громадные суммы за рубеж (до 4,4 % национального годового дохода) для финансирования собственных армий и субсидирования союзников. В 1793–1815 годах Англия предоставила континентальным противникам Франции 65,8 миллиона ф. ст. Новый дух эпохи олицетворял родившийся во Франкфурте еврей Натан Ротшильд, Finanzbonaparte, сыгравший ключевую роль в накачивании “мускулов войны”[387].

Наполеон был повержен. Францию теперь обременяли огромные репарации и возвратившиеся Бурбоны в лице тучного Людовика XVIII. И все же ни мечта о революции, ни грезы о революционной империи не умерли вместе с Наполеоном (в 1821 году он угас, почти наверняка от рака желудка, в Южной Атлантике, на острове Святой Елены). Революция 1789 года дала Франции политический сценарий драмы, равной которой прежде не было. Почти весь следующий век искушение сыграть ее было непреодолимым, и она повторилась в 1830, 1848 и 1871 годах. Важно то, что всякий раз, когда на центральных улицах Парижа вырастали баррикады, ударная волна, пусть и затухающая, проносилась по Европе и европейским колониям. Революционные положения Декларации прав человека невозможно было просто скрыть под церковными облачениями и забыть: эта ситуация с удивительной силой описана в романе Стендаля “Красное и черное” (1830). Любой, в конце концов, мог принять как терминологию, так и иконографию революции. Наспех вооруженные граждане, бойцы с обнаженной грудью, распростертые на земле мученики: эти фигуры долго служили клише[388].

Революция 1848 года распространилась еще шире. Люди вышли на улицы Берлина, Дрездена, Ганновера, Карлсруэ, Касселя, Мюнхена, Штутгарта, Вены, Милана, Неаполя, Турина и Венеции. Их вели интеллектуалы, разочарованные прежде всего запретами, которые наложили на свободу выражения королевские режимы, восстановленные в 1815 году (типичный пример: композитор Рихард Вагнер и анархист Михаил Бакунин внесли свою лепту в “мировой пожар”, договорившись написать вместе богохульную оперу[389]). Англия в числе немногих западноевропейских стран избежала революции – не в последнюю очередь потому, что 35 тысяч солдат, 85 тысяч добровольных помощников полиции, 1,2 тысячи военных пенсионеров и 4 тысячи полицейских следили за тем, чтобы чартисты, сторонники всеобщего избирательного права, вели себя пристойно. В результате 1848 год в Лондоне ознаменовался не кровопролитием на улицах, а ораторством в парках. Но так называемая весна народов пришла не только в Европу. Как и множество других западных идей в XIX веке, революция во французском духе стремительно стала всемирным явлением. По всей Британской империи шли волнения: на Цейлоне, в Британской Гвиане, на Ямайке, в Новом Южном Уэльсе, на реке Оранжевой, в Пенджабе и на Земле Ван-Димена[390]. Еще замечательнее были события во Французской Западной Африке. Там, в отличие от английских колоний, революционное правительство метрополии поддерживало радикальные политические изменения.

Все это подчеркивает революционный характер французского империализма. Британская империя в социальном отношении была инстинктивно консервативной. С каждым годом английские колониальные администраторы склонялись к сотрудничеству с местными элитами, полагаясь на косвенное правление посредством племенных вождей и махараджей-марионеток. Французы же еще лелеяли надежду, что свобода, равенство и братство, а также Кодекс Наполеона и консервы (еще одно наполеоновское изобретение) – станут популярными статьями экспорта[391].

В основе Французской колониальной империи, как и империй всех европейских держав, лежало (по крайней мере, частично) рабовладение. В 1848 году новое, республиканское правительство Франции объявило, что рабовладение снова отменят по всей империи, включая Сенегал. (Англичане отменили рабовладение 15 годами ранее.) Но его отмена стала лишь первым этапом революции во французских африканских колониях: власти объявили также, что освобожденные рабы получат право голоса (в отличие от аборигенного населения британских колоний).

После введения избирательного права для мужчин всей Французской империи электорат, почти полностью состоящий из чернокожих и метисов (белые составляли всего 1 %), на выборах в ноябре 1848 года избрал первого “цветного” депутата в Национальное собрание[392]. Хотя Наполеон III в 1852 году отнял у Сенегала право посылать представителя в Париж (это право было восстановлено лишь в 1879 году), население четырех коммун – Сен-Луи, Горэ, Рюфиска и Дакара – продолжало избирать советы[393]. Первый в африканской истории многонациональный демократический законодательный орган собрался в Сен-Луи, тогдашней столице колонии.

Современники признавали значительность этого события. Некий англичанин, посетивший Сен-Луи, писал: “Посетитель совета нередко становится свидетелем того, как чернокожий президент призывает к порядку советника-европейца из-за вызывающего поведения последнего… Чернокожие члены совета беспощадно критикуют чиновников в Сенегале. Ни одна британская колония не потерпела бы нападок, которым подвергаются чиновники-европейцы в Сенегале”[394]. Для англичанина империя основывалась на иерархии (а общество – на классовой системе). Наверху пирамиды стояла королева и императрица Виктория. Любой из 400 миллионов ее подданных находился ниже ее на лестнице, тянущейся до ничтожнейшего калькуттского пунка-валлаха[395]. Французская империя была устроена иначе.

Революционерам 1848 года казалось самоочевидным, что местное население в колониях должно как можно быстрее превратиться во французов – “ассимилироваться”. Поощрялся межрасовый брак (métissage) между французскими чинов никами и африканками[396]. Олицетворением такого прогрессивного империализма стал Луи Федерб, опытный военный, назначенный в 1854 году генерал-губернатором Сенегала. В Сен-Луи Федерб занимался строительством мостов и дорог, школ и пристаней, водоснабжением и паромным сообщением. По всему Сенегалу построили “деревни свободы” для освобожденных рабов. В 1857 году Федерб учредил колониальную армию – части сенегальских стрелков (Tirailleurs Sénégalais), – чем способствовал превращению африканского солдата из наемного чернорабочего в полноценного бойца. Была открыта школа для сыновей местных вождей[397]. Сам Федерб взял в жены 15-летнюю сенегалку.

“Наши намерения чисты и благородны, – провозгласил Федерб в конце своего губернаторского срока. – Наше дело правое”. Конечно, его миссия заключалась не только в распространении цивилизации. В 1857 году Федерб объявил, что его цель – “управлять страной с минимальными возможными затратами и максимально использовать преимущества торговли”[398]. Он получил инструкции распространять французское влияние внутри страны и оказать содействие экономическому развитию Сенегала, перехватив у африканцев контроль над торговлей гуммиарабиком и арахисом. Федерб принял решение построить цепь французских фортов на реке Сенегал ниже водопада Фелу около Медине. Это неизбежно привело к конфронтации с маврами Трарзы в Вало, Кайором на юге и аль-Хаджем Омаром Талем, мусульманским правителем Среднего Нигера, который позднее создал государство тукулеров в Мали[399]. Однако африканцы не могли составить конкуренцию французам. В 1857 году они разгромили государство лебу, превратив его столицу Н’дакара в колониальный город Дакар. Его центр – живой памятник французскому колониализму: белый дворец генерал-губернатора на авеню Федерб, пекарни с багетами, кондитерские, предлагающие кофе с молоком, и так далее. Чтобы сделать процесс галлизации официальным, территорию разделили на округа и кантоны.

В 1865 году, когда Федерб ушел в отставку, француз, гуляющий по Сен-Луи, мог гордиться своей страной. Прежние невольничьи рынки стали гордыми форпостами культуры. Бывшие жертвы империализма превратились в граждан, обладающих избирательным правом и обязанных служить в армии. Журналист Габриэль Шарм выразился так: “Если в обширные области, где сейчас царят фанатизм и разбой, Франция должна принести… мир, торговлю и терпимость, кто скажет, что это недолжное применение силы? Приобщение миллионов людей к цивилизации и свободе наполнило бы сердца французов гордостью, присущим великим народам”[400].

Конечно, действительность была не столь радужной. Главная проблема заключалась в привлечении компетентных чиновников. Те, кто добровольно вызывался служить в Западной Африке, по словам одного из преемников Федерба, были “людьми, которые если не скомпрометировали себя на родине, то, по крайней мере, неспособны добыть средства к существованию”, то есть если не мелкие преступники, то пьяницы и банкроты[401]. По мнению одного из французских поселенцев (1894), колонии были “refugium peccatorum [убежищем для грешников]… выгребными ямами для испражнений нашего политического и социального организма”. Когда некто, будучи назначенным директором Колониальной школы, собирался в колонию, друзья спрашивали его, какое преступление он совершил, от какого трупа бежит?[402] Многие колониальные чиновники прославились своей жестокостью. Некий Эмиль Токе отпраздновал в 1903 году День взятия Бастилии, взорвав заключенного порохом[403]. Вероятно, большинство колониальных чиновников разделяло мнение по крайней мере одного преподавателя Колониальной школы, будто африканцы – люди умственно отсталые. Согласно Туземному кодексу (Code de l’indigénat) их можно было арестовать на срок до 15 суток за 46 деяний, большинство которых не считалось во Франции противоправными[404], причем механизм обжалования не предусматривался. Трудовая повинность (corvée) являлась неотъемлемой частью налоговой системы Западной Африки. Именно так строили железную дорогу Дакар – Нигер. Для рабочего на резиновой плантации подушный налог во Французском Конго был эквивалентен 100 рабочим дням в год. Когда деревни задерживали уплату налогов, французы брали заложников. Некоторые чиновники (как тот из Французского Судана, обвиненный в многократных убийствах, по крайней мере в одном изнасиловании, в причинении тяжких телесных повреждений, вынесении неправосудных решений и растрате), по-видимому, послужили Джозефу Конраду прообразом его Куртца[405]. Некто Брокар “из жалости” обезглавил заключенного, ослепшего из-за антисанитарии[406]. Апогеем безумия стала экспедиция Поля Вуле и Жюльена Шануана к озеру Чад (1898–1899), оставившая след в виде сожженных деревень, повешенных туземцев и даже зажаренных детей. В конце концов солдаты-африканцы взбунтовались и убили их обоих[407].

Тем не менее уровень французских колониальных администраторов явно рос, особенно после Первой мировой войны, когда Колониальная школа привлекала не только лучших студентов, но и выдающихся этнологов, таких как Морис Делафос и Анри Лабуре. Подвижник Жорж Арди, директор Школы, олицетворял “цивилизаторскую миссию”. В то же время французы начали поощрять местные таланты. Федерб ясно выразил свои взгляды в речи, произнесенной по поводу присвоения чина секунд-лейтенанта африканцу по имени Алиун Саль:

В 1886 году сын короля Порто-Ново (сейчас Бенин) присоединился к дюжине азиатских учащихся Колониальной школы.

В 1889–1914 годах ее “туземное отделение” ежегодно принимало около 20 учащихся-нефранцузов[409]. Именно благодаря идее “цивилизаторской миссии” Блез Диань, родившийся в 1872 году в скромном доме в Горэ, древнем центре работорговли, смог поступить в колониальную таможню и сделать карьеру. В Британской Африке такое восхождение было почти невообразимым. В 1914 году Диань стал первым чернокожим депутатом Национального собрания Франции (бесспорное достижение для внука сенегальского раба). По сравнению с другими европейскими империями той эпохи Французская, безусловно, была наиболее либеральной. В Дакаре распевали песню на языке волоф, сочиненную по поводу победы Дианя. Она охарактеризовала новую политическую ситуацию так: “Черная овца одолела белую”[410].

В 1922 году некто Нгуен Ай Куок в письме генерал-губернатору Индокитая сделал в высшей степени сомнительный комплимент французскому империализму:

Ваше превосходительство! Мы прекрасно знаем о Вашей привязанности к населению колоний вообще и Аннама в особенности. При Вашем правлении народ Аннама познал истинное процветание и счастье: счастье смотреть, как страна покрывается на всем протяжении алкогольными и опиумными лавками. Вкупе с расстрельными командами, тюрьмами, “демократией” и всем усовершенствованным аппаратом современной цивилизации они имеют целью сделать аннамцев самыми прогрессивными из азиатов и самыми счастливыми из смертных. Перечисление этих благодеяний избавляет нас от необходимости напоминать обо всех других, вроде насильственных займов и вербовки в солдаты, кровавых репрессий, свержения и изгнания королей, осквернения святынь, и так далее[411].

Этот человек, обязанный своим беглым французским посещению лицея в Хюэ, усвоил не только язык колонизаторов.

Позднее, возглавив под псевдонимом Хо Ши Мин движение за освобождение Вьетнама, он процитировал французскую Декларацию прав человека и гражданина в декларации независимости Вьетнама, а выпускник того же лицея Во Нгуен Зиап, победитель в сражении при Дьенбьенфу, изучал военную науку на примере кампаний Наполеона. То был неизбежный итог “цивилизаторской миссии”, распространявшей революционную традицию наряду с булками и багетами[412]. Не случайно президенты независимого Кот-д’Ивуара, Нигера, Дагомеи и Мали (как и сенегальский премьер-министр) были выпускниками Школы им. Мерло-Понти[413].

Как бы то ни было, “цивилизаторской миссии” французов грозила неудача из-за болезней, которые делали большие территории в Африке южнее Сахары почти непригодными для жизни европейцев[414]. Полтора века назад жизнь на Западе и так была короткой. В 1850 году средняя продолжительность предстоящей жизни в Великобритании составляла всего 40 лет – по сравнению с нынешними 75 годами. В Африке же показатели детской смертности и смертность недоношенных детей были ужасающе высоки. В середине XIX века в Сенегале средняя продолжительность предстоящей жизни, вероятно, едва превышала 20 лет[415]. Таким образом, Африке суждено было стать “песочницей” для тестирования четвертого “приложения-убийцы” западной цивилизации: способности медицины продлевать жизнь.

Западная Африка не зря имела репутацию кладбища для белых. Памятник на острове Горэ 21 французскому врачу, погибшему при вспышке желтой лихорадки в 1878 году, красноречиво напоминает о риске, которому подвергались европейцы в Африке. Тропические болезни нанесли тяжелый урон французскому чиновничеству: в 1887–1912 годах в колониях погибли 135 из 984 служащих (16 %). Колониальные чиновники уходили в отставку в среднем на 17 лет раньше своих коллег в метрополии. Даже в 1929 году почти треть из 16 тысяч европейцев, живших во Французской Западной Африке, проводили в больнице в среднем две недели в году[417]. В Британской Африке дела шли не намного лучше. Смертность среди английских солдат, расквартированных в Сьерра-Леоне, была самой высокой в империи: в 30 раз выше, чем на родине, в Англии. Если бы показатели смертности оставались столь же впечатляющими, европейский колониальный проект в Африке мог погибнуть в зародыше.

Как и все умелые колонизаторы, французы вели строгий учет. В Национальном архиве в Дакаре есть детальные отчеты о каждой вспышке каждой болезни во Французской Западной Африке: Сенегал – желтая лихорадка, Гвинея – малярия, Берег Слоновой Кости – проказа. Санитарные бюллетени, санитарные нормы, санитарные миссии: кажется, здравоохранение стало для французов навязчивой идеей. Но почему бы и нет? Надо было найти способ обуздать болезни. Руперт Уильям Бойс в 1910 году заметил, что вопрос о европейском присутствии в тропиках сводится к вопросу: “Комар или человек?” “Будущее империализма, – утверждал Джон Л. Тодд, – зависит от микроскопа”[418]. Но главные успехи были сделаны не в стерильных лабораториях западных университетов и фармацевтических компаний.

В сентябре 1903 года сатирический журнал “Панч” напечатал оду человека, страдающего бессонницей, к исследователям тропических болезней: “Ученые мужи, отважившиеся // Сразиться с микробом в его логове, // Выследившие в гуще джунглей // Африканский микроб сонной болезни! // Внемлите, о, внемлите моей мольбе: // Пришлите микроба мне!”[419] Не нужно было обладать особой фантазией, чтобы вообразить ученых мужей в джунглях. Исследователи тропических болезней открывали лаборатории в самых далеких африканских колониях. Одной из первых стала лаборатория в Сен-Луи, основанная в 1896 году. Там на животных испытывали вакцины: для этого врачи заразили 82 кошек дизентерией и 11 собак – столбняком. В других лабораториях изучали холеру, малярию, бешенство и оспу. Эти попытки были основаны на новаторских работах Луи Пастера, разработавшего микробную теорию в 50–60-х годах XIX века. Империя вдохновила целое поколение европейских врачей-новаторов. В Александрии в 1884 году немец Роберт Кох (ранее выделивший возбудителей сибирской язвы и туберкулеза) обнаружил бактерию Vibrio cholerae, сгубившую годом ранее Луи Тюилье, французского конкурента Коха. В 1894 году после вспышки бубонной чумы в Гонконге француз Александр Йерсен открыл ее возбудителя[420]. Рональд Росс из Индийской медицинской службы первым объяснил (1898) этиологию малярии и роль комаров в ее передаче (Росс и сам страдал от этой болезни). Трое голландцев, работавших на Яве – Христиан Эйкман, Адольф Вордерман и Герри Грийнс, – установили, что причина бери-бери – нехватка в очищенном рисе витамина В1. Итальянец Альдо Кастеллани, занимавшийся исследованиями в Уганде, обнаружил трипаносом – переносимых мухой цеце одноклеточных, вызывающих сонную болезнь. Группе Жана Легре в Институте им. Пастера в Дакаре удалось выделить вирус желтой лихорадки и разработать вакцину, которую можно было вводить без помощи стерилизованных игл и шприцев. Позднее эти же ученые создали накожную вакцину “Дакар” (Пельтье – Дюрье). Она обеспечила защиту и от оспы[421]. Эти и другие успехи, отмеченные в период с 80-х годов XIX века до 20-х годов XX века, оказались крайне важны для сохранения жизни европейцев и, следовательно, для колониального проекта. Африка и Азия стали для западных врачей гигантскими лабораториями[422]. И чем успешнее шли исследования, чем больше было найдено таких лекарств, как хинин, противомалярийные свойства которого открыли в Перу, тем дальше расширялись западные империи, а с ними и важнейшее благо – долгая жизнь.

Сначала колонизаторы ограничивались освоением африканского побережья. Располагая механизированным транспортом, они продвинулись вглубь континента. Железные дороги, например Дакар – Бамако, были жизненно важны для западного имперского проекта. “Цивилизация распространяется и укореняется благодаря путям сообщения, – заявил в 1880 году французский министр общественных работ Шарль де Фрейсине. – Африка, раскинувшаяся перед нами, требует нашего особенного внимания”[423]. После образования в 1895 году Французской Западной Африки (в результате под контроль французов попало еще более 10 миллионов африканцев) строительство железных дорог стало одним из главных пунктов программы колонизации. Эрнест Рум, первый генерал-губернатор Французской Западной Африки, заявил:

Мы желаем открыть для цивилизации огромные области, которые нам даровало предвидение наших государственных мужей, храбрость наших солдат и путешественников… Необходимое условие достижения этой цели – создание путей проникновения, усовершенствованного транспорта, восполняющего отсутствие естественных средств сообщения, державшее эту страну в нищете и варварстве… Настоящую деловую активность нельзя и помыслить без железных дорог. Поэтому наша обязанность… как цивилизованной страны заключается в том, чтобы предпринять шаги, которые подсказывает сама природа и которые являются единственно эффективными… Никто не сомневается, что материальный или моральный прогресс наших африканских колоний невозможен без железных дорог[424].

Железные дороги помогли европейцам завладеть внутренними районами Африки. Кроме своего владычества, они распространяли не только торговлю каучуком и арахисом, но и западную медицину: в отсутствие прогресса здравоохранения железные дороги лишь способствовали бы распространению эпидемий. Должны были появиться “врачи без границ” XIX века. Эти обстоятельства нередко упускали из вида те, кто, подобно Ганди, утверждал, что у европейских империй не было никаких положительных черт.

За смещением туземных правителей следовали попытки развенчать и местные суеверия. Деревня Джаждак сейчас известна тем, что в ней живет не менее трех целителей, один из которых – пожилая женщина по имени Хан Диоп. Люди приходят издалека, чтобы посоветоваться с ней: Хан Диоп умеет вылечить буквально все, от астмы до любовной зависимости, с помощью трав и прорицаний (она заверила меня в этом во время моего приезда в 2010 году). Медицина этого рода, существовавшая в Африке сотни, если не тысячи лет, – одна из причин того, что продолжительность жизни в Африке все еще значительно ниже, чем на Западе. Травы и заклинания не особенно помогают от большинства тропических болезней.

В 1897 году французские колониальные власти запретили деятельность знахарей. Семь лет спустя они пошли дальше и подготовили план создания Туземной медицинской службы (Assistance Médicale Indigène) – первой в Африке службы здравоохранения. Французы не только распространили собственную систему здравоохранения на всю Французскую Западную Африку. В феврале 1905 года Рум приказал организовать бесплатную медицинскую помощь для местного населения, какой не было и в самой Франции. Благодаря сети здравпунктов современная медицина должна была стать достоянием всех африканцев во французских колониях[425]. Выступая в Национальном собрании в 1884 году, премьер-министр Жюль Ферри заявил:

Господа, мы должны… сказать открыто, что высшие расы имеют больше прав, чем низшие… потому что у них есть обязанности… приобщать низшие расы к цивилизации… Господа, из истории… мы знаем, что эти обязанности нередко понимались неправильно, и, конечно, когда испанские солдаты и путешественники принесли рабство в Центральную Америку, они не выполнили обязанности, которые накладывала на них принадлежность к высшей расе… Но в наше время, я настаиваю, европейские нации оправдывают себя, выполняя с великодушием, с великолепием и искренностью эту высшую цивилизаторскую обязанность[426].

Французский стиль очень отличался от “косвенного правления”, одобряемого в английских колониях в Африке. По словам Робера Делавиньета, опытного колониального администратора и директора Колониальной школы[427], представитель властей Республики в Дакаре, член масонской ложи и радикальной социалистической партии, попав в Африку, станет деспотом и будет прибегать к жестким методам, чтобы вести туземцев по пути прогресса… Многие из наших администраторов желают обращаться с феодалами [африканскими вождями] так, как мы обращались с ними во время революции, то есть или сокрушить их, или использовать их в наших целях. У британских администраторов было больше симпатии к феодалам. То была аристократия, уважающая аристократию[428].

С точки зрения генерал-губернатора Французской Западной Африки (1908–1915) Амедэ Мерло-Понти, традиционные африканские институты были главным барьером между его подопечными и цивилизацией, которую он пытался привить. Племенные вожди, по мнению Мерло-Понти, были “паразитами”. “Мы не относимся к феодалам серьезно, – сообщал колониальный чиновник в 20-х годах XX века. – Считаем их, в общем, нелепыми. Нельзя ожидать, что после Французской революции мы вернемся в средневековье”[429]. Делавиньет разделял этот взгляд. В революционной империи, о которой он мечтал, героями были “черные крестьяне” (так назывался его отмеченный премией роман 1931 года). По словам Мориса Мутэ, первого социалиста на посту министра по делам колоний, цель французской политики заключалась в том, чтобы “оценить применимость на заморских территориях великих принципов Декларации прав человека и гражданина”[430].

Сейчас можно счесть подобные устремления плодами невыносимого галльского высокомерия. Но не подлежит сомнению, что в Африке, как и в других местах, западный империализм принес реальный, измеримый прогресс. В Сенегале после начала (1904) обязательного оспопрививания число случаев заболевания значительно уменьшилось, и в 1925–1958 годах выдалось лишь 4 года, когда оспой болело более 400 человек[431]. Малярию обуздали систематическим осушением болот – мест размножения комаров – и изоляцией больных, а также бесплатной раздачей хинина[432]. Кроме того, эпидемии желтой лихорадки в Сенегале стали происходить реже после распространения эффективной вакцины.

Выражение “драка за Африку” означает безжалостный раздел континента европейцами. Ее апофеозом стал Фашодский кризис (1898), когда конкуренты – французы и англичане – столкнулись в селении Фашода (современный Кодок) в суданской провинции Бахр-эль-Газаль. Французская экспедиция во главе с майором Жаном Батистом Маршаном стремилась связать Нигер с Нилом и создать цепь от Сенегала до Джибути (тогда Французское Сомали). Англичане во главе с сэром (позднее лордом) Гербертом Китченером рассматривали Судан как ключ к линии Каир – Капская колония. Встреча произошла 18 сентября 1898 года в точке, где эти две линии пересеклись. Хотя Маршана сопровождали всего 12 офицеров и 150 стрелков, а яблоком раздора оказалась топь с тростником и мертвой рыбой, встреча в Фашоде привела Англию и Францию на грань войны[433].

Заметим, что “драка за Африку” означала также борьбу за научные знания, которые были в равной мере результатом конкуренции и сотрудничества и несли бесспорную выгоду как европейцам, так и африканцам. Бактериолог, рискующий жизнью, чтобы найти средство от смертельного заболевания, был таким же храбрым героем империи, как солдат и первопроходец. Теперь у каждой европейской страны с серьезными имперскими амбициями имелся собственный институт тропических болезней. Институт им. Пастера в Париже, открытый в 1887 году, стал примером для Школ тропической медицины в Лондоне и Ливерпуле (1899) и Института морских и тропических болезней в Гамбурге (1901).

Но есть предел всему. К 1914 году в сельских здравпунктах Сенегала работало менее 100 врачей. К 1946 году во всей Французской Западной Африке действовало всего 152 здравпункта. Пункту в Стэнли-Пуле (позднее – Браззавиль) во Французском Конго, предназначенном для обслуживания 80 тысяч человек, ежегодно выделяли лишь 200 франков. В 1927 году там побывал писатель Андре Жид. Ему рассказали, что если “у медицинской службы просят лекарства, она не присылает (да и то после огромной задержки) ничего, кроме йода, сульфата натрия и борной кислоты”. Эта “удручающая нужда” позволила “болезням, которые можно легко обуздать… закрепиться и даже развить успех”[434]. Частично это зависело от экономических реалий. Самой Франции было еще очень далеко до полноценной системы здравоохранения. Просто не хватало ресурсов, чтобы прислать врачей и вакцины в далекие деревни Сенегала или Конго. Однако то был и вопрос приоритетов. Западные научно-исследовательские институты охотнее занимались изучением болезней, досаждавших в первую очередь европейцам (например, малярии и желтой лихорадки), а не холеры и сонной болезни, от которых погибало множество африканцев.

Изначально французская “цивилизаторская миссия” основывалась на революционной идее универсального гражданства. Но когда колониальная империя расширилась, эту идею оставили. Теоретически любой западноафриканский sujet [подданный] мог стать citoyen [гражданином], но на практике гражданство могли получить немногие (“дисквалифицировали”, например, тех, кто практиковал многобрачие). В 1936 году из 15 миллионов жителей Французской Западной Африки вне 4 прибрежных коммун гражданами были лишь 2136 человек[435]. Стала нормой сегрегация по месту жительства (например, отделение европейского Плато от африканской Медины в Дакаре), потому что африканцы “распространяли инфекционные болезни”. Образование также было доступно лишь крошечной “промежуточной” элите[436]. Прежде французы поощряли расовую ассимиляцию[437]. Теперь сегрегацию рекомендовала медицина. Это согласовалось с господствующим представлением: “ассоциация” реалистичнее ассимиляции по причине, как выразился теоретик колониализма Луи Виньон, “несовместимости принципов 1789 года с консерватизмом неевропейского населения”[438].

Бой с тропическими болезнями шел не только в лабораториях, но и в африканских городах и деревнях. Когда в Сенегале вспыхнула эпидемия бубонной чумы, французские власти действовали беспощадно. Дома зараженных сожгли, их владельцев согнали в карантин, а трупы в нарушение мусульманских традиций закопали, залив креозотом или засыпав известью. Африканцы чувствовали себя скорее жертвами, чем спасенными. В Дакаре прошли массовые манифестации, бунты и первая в истории Сенегала всеобщая забастовка[439].

Для того, чтобы остановить эпидемию, медицина требовала жестких мер. Однако наука того времени оправдывала и просто жестокое обращение с африканцами. Для евгеники они были низшей расой. И нигде эта псевдонаука, единокровная сестра-мутант бактериологии, не оказала влияния пагубнее, чем в Германской империи.

В начале XX века Германия находилась в авангарде западной цивилизации. Немецким профессорам доставалась львиная доля Нобелевских премий: 33 % лауреатов в 1901–1910 годах, 29 % – в следующее десятилетие. Немецкие университеты лидировали в исследованиях в области химии и биохимии. Честолюбивые аспиранты съезжались со всей Европы в Геттинген, Гейдельберг и Тюбинген и трепетали перед титанами немецкой науки. После Пастера главным авторитетом в бактериологии стал Роберт Кох. Другой немец, Эмиль фон Беринг, стал одним из создателей противостолбнячной и противодифтерийной вакцин (за которые получил Нобелевскую премию и Железный крест). Фриц Шаудин и Эрих Гофман открыли бледную спирохету – возбудителя сифилиса, а Пауль Эрлих совместно с другим немецким ученым синтезировал сальварсан, первый эффективный препарат от этой болезни.

Триумф знания имел и темную сторону. За фасадом науки скрывалась и псевдонаука. Ее приверженцы утверждали, что люди не являются единым полиморфным видом, а якобы делятся на неравнозначные сорта: от арийской “расы господ” до негроидов, не достойных называться Homo sapiens. Где было удобнее всего проверить эти выкладки, как не в недавно приобретенных колониях? Африка снова стала лабораторией – на сей раз для расовой биологии.

У каждой европейской державы были свои приемы борьбы за Африку. Французы, как мы видели, положились на железные дороги и здравоохранение. Англичане не только добывали золото, но и строили школы при миссиях. Бельгийцы превратили Конго в рабовладельческое государство. Португальцы почти ни во что не вмешивались. Немцы опоздали на этот пир. Для них колонизация Африки стала гигантским экспериментом, затеянным, кроме прочего, чтобы проверить на практике расовую теорию. Конечно, у колонизаторов и прежде имелось представление о собственном естественном превосходстве. Согласно теоретикам социал-дарвинизма, африканцы в биологическом отношении были низшей расой, досадным препятствием для освоения Черного континента белыми “арийцами”. Но никто не применял эту теорию на практике решительнее, чем немцы в Юго-Западной Африке, нынешней Намибии.

Немцы предъявили претензии на эти суровые берега в 1884 году. Год спустя Эрнста Геринга (отца Германа Геринга) назначили рейхскомиссаром (губернатором) Юго-Западной Африки. К 1898 году, когда губернатором стал Теодор Лейтвейн, намерения Германии стали ясны: экспроприировать земли у местных народов гереро и нама и расселить там немецких крестьян. Эту политику открыто защищал Пауль Рорбах в книге “Германская колониальная экономика” (1907)[440]. В то время германский проект казался в той же мере научно обоснованным, как и война европейцев против тропических болезней.

В 1851 году Фрэнсис Гальтон, двоюродный брат Чарльза Дарвина, посетил Юго-Западную Африку, пустынную и все-таки прекрасную, по поручению Королевского географического общества. После возвращения в Лондон Гальтон сообщил, что достаточно узнал “о диких расах, чтобы иметь материал для размышлений на всю оставшуюся жизнь”. Наблюдения Гальтона за гереро и нама позднее повлияли на ход его мыслей об эволюции человека. Антропометрические исследования Гальтона наследственности у людей заложили основы дисциплины, которую он назвал евгеникой – селекции ради улучшения человеческого генофонда[441]. Здесь увидели окончательное решение проблем здравоохранения: раса сверхлюдей, не поддающихся болезнетворным микроорганизмам. Важно отметить, что сто лет назад исследования, подобные гальтоновским, были передовыми. Расизм не считался реакционной идеологией, и люди, не имевшие научной подготовки, принимали его примерно с тем же с энтузиазмом, как сейчас принимают теорию искусственного глобального потепления. Лишь во второй половине XX века евгеника и связанная с ней “расовая гигиена” были наконец дискредитированы благодаря открытию того, что генетические отличия между расами ничтожно малы, а вариации в пределах рас очень значительны.

Сто лет назад на Западе едва ли сомневались (белые, конечно), что белые превосходят чернокожих. Расовая теория оправдывала вопиющее неравенство того типа, который позднее институциализировали на американском Юге в виде сегрегации и в Южной Африке в виде апартеида. В Германской Юго-Западной Африке чернокожим запрещали ездить верхом, они должны были приветствовать белых, не могли ходить по тротуарам, пользоваться велосипедами или пойти в библиотеку. В зачаточных колониальных судах показания немца приравнивались к показаниям 7 африканцев. Поселенцев за такие преступления, как убийство и изнасилование, штрафовали, а африканцев без церемоний вешали. Некий миссионер отмечал, что “средний немец смотрит на местных жителей свысока, словно те находятся на том же уровне, что высшие приматы (любимое слово для обозначения аборигена – ‘бабуин’), и обращается с ними, как с животными”[442]. Англичане и французы в XIX веке сочли необходимым отменить рабовладение в своих колониях. Немцы – нет[443].

Но существовала одна проблема. Гереро и нама вовсе не были похожи на детей, какими их описывали расовые теоретики. Гереро были суровыми скотоводами, умудрявшимися выживать на скудных землях между пустынями Намиб и Калахари, а нама – налетчиками, не уступавшими бурам в верховой езде и меткости[444]. Близко познакомившись в Южной Африке с голландцами и англичанами, гереро понимали, каковы цели немцев. Экономическое положение гереро на рубеже веков было подорвано вспышкой чумы рогатого скота, и продажа земель немецким колонистам шла полным ходом. Напряженными были и отношения гереро с немецкими торговцами, не особенно разборчивыми в методах взыскания долгов[445]. Однако африканцы не снесли открытого грабежа, особенно после ряда вопиющих актов насилия, включая убийство (и покушение на изнасилование) немецким поселенцем невестки одного из вождей[446].

Подделка молодым окружным чиновником, лейтенантом Цюрном, подписей старейшин гереро на документах, устанавливающих новые границы резервации, стала последней каплей[447]. 12 января 1904 года гереро во главе с вождем Самуэлем Магареро восстали. Они перебили в окрестностях Окаханджа всех здоровых мужчин-колонистов, которых нашли, однако пощадили женщин и детей. Погибло более 100 немцев[448]. В ответ кайзер Вильгельм II послал генерала Лотара фон Трота с инструкциями “восстановить порядок… любыми необходимыми средствами”. Генерал выбрал самые грязные.

Немецкие теоретики колонизации, говорившие о нужде в “полном истреблении” “злых, невосприимчивых к культуре и хищных” аборигенов, пошли гораздо дальше своих французских или английских коллег. Фон Трота последовал совету. Он решил прибегнуть к “абсолютному террору” и “утопить бунтующие племена в реках крови”[449]. В своем леденящем душу ультиматуме фон Трота на ломаном гереро пояснил, что на практике означала немецкая расовая теория:

Я – великий генерал немцев. Я обращаюсь к вам, гереро, тем гереро, которые больше не под немцами [то есть больше не являются немецкими подданными]… Вы, гереро, должны теперь оставить эту землю – она принадлежит немцам. Если вы не сделаете этого, я уничтожу вас при помощи Groot Rohr [больших пушек]. Любой на немецкой земле будет убит из ружья. Я не буду брать в плен женщин или больных, а прогоню их вслед за их вождями или убью их из ружья. Вот мои слова народу гереро.

Великий генерал могущественного немецкого кайзера Трота[450]

Битва при Ватерберге 11 августа 1904 не была битвой: то была бойня. Гереро стояли большим лагерем. Заметив немецкие колонны, они ждали переговоров. Вместо этого фон Трота окружил их. Начался артиллерийский обстрел. Мужчин, женщин и детей косили пулеметы Максима. Как фон Трота, по-видимому, и планировал, оставшиеся в живых гереро бежали в пустыню Омахеке (по словам генерала – “навстречу своей гибели”). Колодцы на краю пустыни были взяты под усиленную охрану. Согласно донесению из Юго-Западной Африки, “безводная Омахеке должна довершить начатое германским оружием – истребление гереро”. Фон Трота выразился столь же откровенно: “Я полагаю, что этот народ… должен быть уничтожен”[451].

Немцы полагались не только на пустыню. Гереро, не участвовавших в восстании, выследило шутцтруппе, колониальное ополчение, девиз которого звучал так: “гнать их, вешать, расстреливать, пока все не сгинут”[452]. Африканцев, которых не убили на месте (главным образом женщин и детей), согнали в 5 концентрационных лагерей. Позднее к ним присоединились нама. Они совершили ошибку, примкнув к антинемецкому восстанию, и еще большую ошибку, поверив обещаниям, что им сохранят жизнь, и сложив оружие. Немецкие концлагеря отличались от устроенных англичанами в Южной Африке во время Англо-бурской войны. Шла партизанская война, и англичане стремились расстроить ряды буров. Ужасающе высокая смертность явилась непреднамеренным следствием антисанитарных условий. В Германской Юго-Западной Африке военные действия уже закончились, и концлагеря стали лагерями смерти. Больше прочих прославился остров Акул близ Людерица.

Лагерь был разбит в дальнем конце острова, где ветры дули сильнее. Практически лишенных жилья, одежды и пищи заключенных заставляли строить насыпь, стоя по пояс в ледяной воде. Тех, кто прерывал работу, надсмотрщики беспощадно избивали плетьми из кожи носорога. Миссионер Август Кульман посетил остров Акул в сентябре 1905 года. Он с ужасом наблюдал, как истощенной заключенной выстрелили в бедро и в руку (она умерла) лишь за то, что женщина пыталась найти воду. В сентябре 1906 года – марте 1907 года погибло 1032 из 1795 узников острова Акул. Уровень смертности составил около 80 %. До восстания насчитывалось около 80 тысяч гереро, после него – 15 тысяч. Нама было 20 тысяч. В 1911 году, согласно переписи, их осталось менее 10 тысяч. Лишь Ую нама пережили пребывание в лагере. К 1913 году на землях гереро и нама, конфискованных в соответствии с императорским указом (декабрь 1905 года), число немецких поселенцев почти утроилось и достигло 15 тысяч человек. Положение выживших гереро и нама было не лучше рабского. Их жестоко наказывали за малейшее неповиновение[453].

Страдания народов Юго-Западной Африки на этом не закончились. Будто не удовлетворившись почти полным истреблением гереро и нама, немцы мучили этих людей во имя “расовой гигиены”. По крайней мере один врач проводил смертельные эксперименты на заключенных в Юго-Западной Африке. В 1906 году в рамках “расово-биологических исследований” было проведено 778 вскрытий трупов. Черепа отослали в Германию для дальнейшего исследования. Невероятно, но женщин-заключенных заставляли очищать эти черепа осколками стекла[454].

Ойген Фишер был одним из многих немецких ученых, чрезвычайно интересовавшихся новомодной областью расовых исследований. Заинтригованный рассказами о рехоботских бастерах[455], метисах из Юго-Западной Африки, Фишер отправился туда на 2 месяца. Он обмерил их с головы до пят, изучал их лица. В 1913 году он опубликовал свои выкладки и разрекламировал эту работу как первую попытку приложить к изучению человека принципы передачи наследственных признаков Грегора Менделя. “Бастарды”, как выразился Фишер, в расовом отношении превосходили негров, но не белых, и могли бы оказаться полезны в качестве колониальных полицейских или мелких чиновников. Но дальнейшей метизации, по мнению Фишера, нужно избегать: “Мы знаем абсолютно точно, что все без исключения европейские народы… впитавшие кровь менее ценных рас (и только слепые фанатики могут отрицать, что чернокожие, готтентоты [нама] и многие другие менее ценны [чем белые]), заплатили за это духовным [и] культурным упадком”[456]. К этому времени в Германской Юго-Западной Африке уже действовал ряд законов против смешанных браков.

В Германии такие представления разделяли далеко не все. Социалисты и католики протестовали против того, что творила в Африке их якобы цивилизованная страна[457]. Даже теоретик колониальной экономики Пауль Рорбах осудил политику фон Трота, указывая, что Юго-Западная Африка просто не сможет обойтись без африканцев-работников[458]. Все же остается вопрос: не была ли Юго-Западная Африка полигоном для подготовки к будущему, гораздо более масштабному геноциду?[459] Не случилось ли (как предположил Конрад в “Сердце тьмы”) так, что скорее Африка превратила европейцев в дикарей, чем европейцы принесли цивилизацию в Африку? Где было настоящее сердце тьмы? В Африке? Или у европейцев, которые использовали ее как лабораторию для псевдонауки, которая наряду с коммунистической идеологией стала самой опасной статьей экспорта западной цивилизации?[460]

За жестокость к африканцам европейцев ждала ужасная расплата: расовая теория была слишком заразной, чтобы коснуться лишь колониальной периферии. В начале нового века она вернулась в Европу. Западной цивилизации предстояло столкнуться с самым опасным противником: с собой.

Война, начавшаяся в 1914 году, была не войной нескольких европейских стран: то была война мировых империй. Она шла в рамках западной цивилизации и стала первым признаком того, что Запад несет семена собственного разрушения. В той войне Запад применял “приложения-убийцы” шире, чем в любом предыдущем конфликте. Индустриальная экономика обеспечивала средствами механизированного разрушения. Медицина также сыграла свою роль в кровавом спектакле тотальной войны.

Ни на одном театре военных действий не было сложностей с коммуникациями серьезнее, чем в Африке. В отсутствие развитой железнодорожной сети и надежных вьючных животных здесь имелось лишь одно решение логистических проблем: люди. В Первой мировой войне участвовали более 2 миллионов африканцев – почти все в качестве носильщиков и санитаров. И хотя вспомогательные части, о которых часто забывают, находились вдали от полей Фландрии, они действовали в таком же аду, как и солдаты на передовой в Европе. Мало того, что они недоедали, были измождены, воевали далеко от дома – они в той же степени страдали от болезней, как и их белые господа. Около 1/5 африканцев, служивших носильщиками, погибли. Многие стали жертвами дизентерии, потрепавшей все колониальные армии, воевавшие в тропиках. В Восточной Африке 3156 англичан погибли, исполняя свой долг (менее трети – от действий противника). Если прибавить чернокожих солдат и носильщиков, сумма британских потерь превысит 100 тысяч человек[461].

Как мы видели, оправданием господства белых в Африке служило то, что они несли блага цивилизации. Однако война, охватившая африканские колонии Германии (Тоголенд, Камерун, Восточную и Юго-Западную Африку), сделала эти притязания смехотворными. “За собой мы оставляем разоренные поля, пустые склады и, в ближайшем будущем, голод, – писал Людвиг Деппе, немецкий военный врач, служивший в Восточной Африке. – Мы более не носители культуры. Наш путь отмечен смертью, разграбленными и обезлюдевшими деревнями, подобно тому, как это происходило при продвижении наших и вражеских армий во время Тридцатилетней войны”[462].

Ситуация на фронтах Первой мировой войны складывалась патовая. На Западном фронте французам и англичанам нужно было выбить немцев с хорошо укрепленных позиций, и преимущество здесь было у оборонявшихся. (По-видимому, это положение дел можно назвать самой масштабной осадой в истории.) В тупик зашли и военные действия на Итальянском фронте: в Трентино и долине реки Изонцо итальянцы не могли разбить австрийцев. Боевые действия на Востоке шли гораздо активнее, но и здесь преимущество было у Германии, несмотря на грубые ошибки ее союзника – Австро-Венгрии. Попытки найти выход из тупика, открывая новые фронты – Дарданеллы, Салоники, Месопотамия, – привели к плачевным результатам. При этом ни у одной из сторон не существовало чудо-оружия вроде атомной бомбы. Широко применялись отравляющие газы. Они причиняли сильный урон, но не могли переломить ход войны. Подводные лодки вредили британской торговле, но не были способны остановить ее. Весной 1917 года, когда шла война на истощение, будущее Франции казалось мрачным. Мятеж и революция в России в феврале дали Германии шанс победить на Восточном фронте. США, еще с 6 апреля находившиеся в состоянии войны с Германией, по крайней мере полгода не оказывали почти никакого влияния на обстановку на Западном фронте. И после ошеломляющих потерь в битве при Вердене (1916) французское правительство было глубоко обеспокоено нехваткой людей. Уменьшение среднего размера семьи началось во Франции раньше, чем в других местах (возможно, потому, что француженки лучше разбирались в сексе, а контрацепция для них была доступнее), и молодых французов было значительно меньше, чем немцев. Уже к концу марта 1917 года погибло или попало в плен около 1,3 миллиона французов. В целом французские военные потери были почти вдвое выше английских: погиб почти каждый восьмой француз 15–49 лет. “Налог кровью”, l’impôt du sang, был действительно тяжелым.

Нередко забывают о том, что в 1870–1940 годах Франция проиграла две из трех войн с Германией. В 1917 году, казалось, она снова на грани поражения. К кому Франция могла обратиться за помощью? К Африке. Хотя, как мы видели, большинству своих подданных-африканцев Франция отказала в гражданстве, они имели право защищать la patrie [Родину] с оружием в руках. И все же африканцы повсюду – в Сенегале, Среднем Конго, Французском Судане, Дагомее и Береге Слоновой Кости – не торопились ответить на “зов Родины”. Общее настроение выразилось в жалобе матери, обращенной к французскому чиновнику: “Вы уже отняли все, что у меня было, и теперь забираете единственного сына”. Большинство африканцев понимало, что призыв в армию означал верную гибель. Единственным человеком, который, казалось, мог спасти Францию, был Блез Диань – первый африканец, избранный в Национальное собрание. Однако желал ли он вернуться в Сенегал как вербовщик?

Диань увидел здесь шанс совершить сделку с премьер-министром Жоржем Клемансо. Он настоял на том, чтобы любому африканцу, который пошел на войну, предоставлялось французское гражданство. В Западной Африке следовало построить больше больниц и школ. Ветераны войны должны получить приличные пенсии и быть освобождены от налогов. Диань телеграфировал коллегам в Дакар, чтобы они препятствовали вербовке, если требования не будут исполнены[463].

Диань заявил в своей первой речи в Национальном собрании: “Если мы здесь для того, чтобы принимать законы, то мы – французские граждане, а если так, то мы требуем права служить [в армии], как все французские граждане”. То было находчивое обращение к традиции Французской революции с ее идеалом вооруженной нации: все граждане имеют право на свободу, равенство и братство, а также несут почетную обязанность защищать страну с оружием в руках. Клемансо сдался: “Под огнем неприятеля не гибнут ни белые, ни чернокожие – все они погибают как французы, под одним знаменем”[464].

Обещание французского гражданства оказалось удивительно сильным стимулом для призывников. Не менее 63 тысяч жителей Французской Западной Африки (в два раза больше, чем просили французы) ответили на клич Дианя. Всего в Европе сражались 164 тысячи солдат из Западной и Экваториальной Африки – существенная доля полумиллионной колониальной армии, набранной во Французской империи. Новобранец Ндемати Мбайе вспоминал: “Он [Диань] сказал нам, что Франция ведет войну с немцами. И он сказал: ‘Вы – друзья французов. А когда ваши друзья попадают в беду, вы должны помочь. Французы попросили [вас] приехать, чтобы помочь им в войне’”[465]. Большинство добровольцев испытывали энтузиазм и рассказывали, как они “рады”, что могут служить, как “счастливы”, что должны сражаться, какую “гордость” они чувствуют, пойдя в армию. Дембе Мбоупу, как и многим, не терпелось броситься в бой за Францию:

Я был очень рад, поскольку не знал, что такое настоящая война. Это было своего рода любопытство – узнать, что такое война, что значит быть солдатом… Таким образом, я радовался тому, что получу новый опыт. Я многого не знал[466].

Скоро Мбоуп узнал о войне достаточно. Его командир, генерал Шарль Манжен, думал, что знает что-то об африканцах. Он принимал участие в экспедиции Маршана. В 1910 году Манжен, молодой честолюбивый подполковник, вместе с группой ученых совершил поездку по Французской Западной Африке с целью вербовки. Манжен был знаком с последними достижениями расовой “науки”. В итоге его группа, вооруженная целым диапазоном псевдонаучных методов, после обследования новобранцев решила, что благодаря своей якобы недоразвитой нервной системе солдаты-африканцы в меньшей степени испытывают страх и лучше переносят боль, нежели европейцы, и поэтому должны исключительно стойко держаться под обстрелом. В 1917 году Манжен получил возможность проверить свою теорию на практике: под его командованием Мбоупа и его товарищей-стрелков бросили, вероятно, против лучших солдат, которых когда-либо видел Запад: против армии Германской империи.

В апреле 1917 года Демба Мбоуп и его товарищи из Колониального корпуса, приданного 6-й армии генерала Шарля Манжена и 10-й армии генерала Дени Дюшене, стояли перед хорошо укрепленными позициями германской 7-й армии генерала Ганса фон Боэна в районе Шмен-де-Дам (“дороги дам”, названной так потому, что в xviii веке ею пользовались две дочери Людовика XV). В марте 1814 года отступающие солдаты Наполеона сражались здесь с австрийцами и русскими. Шмен-де-Дам был ключом к немецкой обороне на Западном фронте. Французский главнокомандующий генерал Робер Нивель был уверен, что добьется долгожданного перелома на Западном фронте. Французы построили около 483 км железнодорожных путей и при помощи 872 составов готовились снабжать наступающих боеприпасами. Более 1 миллиона солдат было сосредоточено для атаки на фронте протяженностью чуть более 40 км. Предполагалось, что несколько дней артподготовки ослабят немцев. В 6 часов утра 16 апреля колониальные войска выдвинулись на холмы, покрытые грязью из-за дождя и мокрого снега. Манжен поставил сенегальцев в первую линию атаки. Но у него почти наверняка был скрытый мотив: сохранить жизни французов. По словам подполковника Дебьевра, командира 58-го полка колониальной пехоты, подразделения африканцев были “в конечном счете – и прежде всего – превосходными ударными частями, позволяющими сохранить жизни белых, которые… развивали и закрепляли их успех”[467].

Капитан Рейнгольд Айхакер наблюдал из немецкой траншеи:

Они приближаются: сплошной, катящийся черный вал, растущий и опадающий, колышущийся, непроницаемый, бесконечный.

“Близкая дистанция! Одиночный огонь! Целься!” – отчетливо звучали мои команды.

Первые чернокожие полегли на всем протяжении наших проволочных заграждений, кувыркаясь, как клоуны в цирке. Целые группы истаяли. Расчлененные тела, липкая земля, раздробленные камни – все смешалось в диком беспорядке. Черное облако остановилось, дрогнуло, сомкнуло ряды и покатилось дальше – неодолимое, сокрушительное! Стена свинца и железа внезапно обрушилась на атакующих и на проволоку перед самыми нашими траншеями. Оглушающие стук и дробь, треск и грохот… слились в оглушительный, изматывающий шум. Это наши пулеметы ударили по чернокожим с флангов.

Словно невидимая рука, они хватали людей и швыряли их оземь, кромсая и раздирая их на части. Чернокожие валились поодиночке, группами, рядами и грудами. Один следом за другим, один рядом с другим, один на другого[468].

За 11 дней до боя немцы получили от пленного французского унтер-офицера детальные планы атаки. От французских снарядов их защитили глубокие подземные укрытия, известные как Драконья пещера. И, когда пехота пошла в атаку, немцы уже ждали ее с новейшими ручными пулеметами. Лишь в первый день наступающие потеряли убитыми и ранеными 40 тысяч человек. К 10 мая каждый пятый французский солдат погиб или был ранен. Так Демба Мбоуп, которого ранило осколком, открыл для себя неприкрыто дикую действительность европейской тотальной войны. Африканцы были столь разочарованы, что некоторые из них приняли участие в массовом мятеже, который прокатился по французским частям и вынудил правительство заменить Нивеля. В августе 200 солдат 61-го батальона сенегальских стрелков, известного по имени командира как батальон Малафосса, отказались занять позиции у Шмен-де-Дам. Один из них кратко описал происходящее: “В батальоне Малафосса плохо. Нет отдыха, всегда воевать, всегда убивают черных”[469]. Нескольких мятежников судил трибунал. Четверых приговорили к смерти, однако никого не казнили.

Хотя Блез Диань протестовал против бездарного распоряжения жизнями своих соотечественников, он скоро вернулся в Сенегал за новобранцами, на сей раз с гарантией, что участие в войне будет означать не только гражданство, но и Croix de Guerre [Военный крест]. Восемнадцатого февраля 1918 года Клемансо, защищая перед сенаторами возобновление вербовки, ясно показал, как французы относились к сенегальцам: “Хотя я питаю бесконечное уважение к этим храбрым чернокожим, я предпочел бы, чтобы погибли 10 чернокожих, нежели один француз. Я думаю, что погибло и так слишком много французов и теперь необходимо жертвовать ими как можно реже”[470]. На войне погибло более 33 тысяч жителей Французской Западной Африки, то есть каждый пятый солдат-африканец. Этот показатель для французских солдат составил менее 17 %. Заметим, что потери среди британских солдат-индийцев были вдвое меньше, чем среди солдат из Великобритании[471].

Война – это ад. В 1915 году, когда Редьярд Киплинг, певец империи, посетил французский сектор Западного фронта (незадолго до того, как сам потерял сына при Лоозе), он столкнулся с действительностью “великой войны за цивилизацию”:

И все-таки война может быть двигателем прогресса. Как мы увидели, вражда европейских государств помогала, а не препятствовала впечатляющим успехам научной революции. То же верно и применительно к столкновению империй в 1914–1918 годах. Западный фронт походил на огромную лабораторию. Здесь хирурги, не говоря уже о психиатрах, делали большие успехи. Здесь, на Западном фронте, врачи впервые осуществили пересадку кожи и антисептическую ирригацию ран, предприняли первые попытки переливания крови. Английские солдаты были впервые привиты от тифа, а раненым вводили противостолбнячную сыворотку[473].

Увы, все это не спасало сенегальских стрелков. Когда они не гибли в траншеях, то умирали от пневмонии (французские врачи считали, что из-за расовой предрасположенности к этой болезни).

Европейцы, приходившие в Африку, хвалились, что несут свет, но даже французы с их благими намерениями не сумели дать Африке больше, нежели очень скромный вариант западной цивилизации. Во всех остальных случаях суровая природа континента и сопротивление аборигенов пробуждали худшее в самих европейцах – заметнее всего в немцах. Методика тотальной войны, опробованная на гереро и других африканцах, была применена в Европе наряду с новейшими орудиями промышленного уничтожения людей. Наконец, печальная ирония состояла в том, что африканцев звали в Европу, чтобы те пожертвовали собой в одном из самых бессмысленных наступлений.

Наследство войны в Африке оказало столь же глубокое влияние на Европу. Генерал Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек, участвовавший в геноциде гереро, воевал и против британских сил в Восточной Африке. После войны Леттов-Форбек вернулся в Германию, однако скоро он и его ветераны снова пошли в бой. Когда в Германии вспыхнула революция, они приехали в Гамбург, чтобы подавить восстание коммунистов. Гражданская война бушевала не только в крупных городах, но и вдоль восточной границы Германии, где фрайкор во главе с ветеранами вроде Франца Ксавера Риттера фон Эппа и Германа Эрхардта воевал с большевиками и славянскими националистами так, будто те были африканцами. Для Эрхардта и фон Эппа, участвовавших в операциях против гереро и нама, это было вполне естественно[474].

Хотя Германия и проиграла Первую мировую войну, расовый теоретик Ойген Фишер смог извлечь из ее опыта удивительно много пользы для своих штудий. Ветераны колониальных кампаний, служившие в немецких лагерях для военнопленных, являлись для Отто Карла Рехе и других экспертов по “расовой науке” благодатным материалом[475]. “Наследственность человека и расовая гигиена” (написана Фишером в соавторстве с Эрвином Бауэром и Фрицем Ленцем, издана в 1921 году) стала классикой быстро развивавшейся евгеники. Гитлер прочитал эту книгу в тюрьме, куда угодил после Мюнхенского путча (1923), и ссылался на нее в “Майн кампф”. Гитлера мало что пугало столь же сильно, как сенегальцы, расквартированные после войны в Рейнской области и оплодотворявшие немок. С его точки зрения, “черный позор” и “рейнландские бастарды” являлись свидетельствами заговора, направленного на “загрязнение арийской крови”. Учитывая, что Фишер теперь занимал пост директора основанного в 1927 году Института антропологии, наследственности человека и евгеники им. кайзера Вильгельма (Берлин), его влияние было столь же широким, сколь и пагубным. Позднее Фишер входил в состав спецкомиссии № 3 при гестапо, спланировавшей и осуществившей принудительную стерилизацию “рейнландских бастардов”. Одним из учеников Фишера был Йозеф Менгеле, ставивший бесчеловечные эксперименты на узниках Аушвица[476].

Многие бывшие солдаты колониальной службы, присоединившиеся к нацистам (их старые коричневые мундиры стали униформой штурмовиков), считали совершенно естественным, что теории, родившиеся в концлагерях Африки, следует использовать при “колонизации” Восточной Европы и применить к расовой политике (приведшей к Холокосту). Не случайно рейхсмаршалом, ответственным за германские ВВС, стал сын рейхскомиссара Германской Юго-Западной Африки. Не случайно Ганс Гримм, автор книги “Народ без пространства” (1926), провел 14 лет в Южной Африке. И не случайно Виктор Бетхер, которого Гитлер в 1939 году назначил главой округа Позен, был гражданским чиновником в Германском Камеруне. Бетхер был одним из многих функционеров, стремившихся “выполнить на востоке рейха конструктивную работу, которую они когда-то выполнили в Африке”. Нацисты всегда оценивали территории в Восточной Европе “с колониальной точки зрения” и стремились “экономически эксплуатировать их колониальными методами”[477].

Современников сильнее всего поражало то, что в Восточной Европе колонизируемые имели тот же цвет кожи, что и колонизаторы. “Ни одну нацию, относящуюся к белой расе, никогда прежде не ставили в такие условия”, – отмечал Ойген Эрдей, один из первых комментаторов нацистского имперского порядка. Тем не менее нацисты не видели здесь никаких затруднений благодаря извращенной изобретательности своих собственных расовых теорий. Для Генриха Гиммлера, главы СС, славянские народы относились к “монгольскому типу”. Их следовало заменить “арийцами”, чтобы основать на Востоке новую “белокурую провинцию”. Гитлер с легкостью приравнивал русских к “краснокожим”. Война против гереро и нама стала первым шагом на пути, приведшем к Аушвицу – апогею государственного насилия в отношении народов, считавшихся чуждыми в расовом отношении.

Одни империи хуже, чем другие. Эту простую мысль критики империализма почти всегда упускают. Чтобы почувствовать атмосферу Французской империи в межвоенный период, посмотрите документальный фильм “Черный круиз”, снятый в 20-х годах компанией “Ситроен”. В октябре 1924 года, когда Жорж Мари Хаардт и Луи Одуан-Дюбрей отправились на полугусеничных автомобилях в Центральную Африку, они не просто стремились помочь “Ситроену” продать побольше машин. Путешественники желали рассказать о благотворном влиянии Франции на африканцев. В прославляющем “завоевания цивилизации” фильме сцены того, как “белые волшебники” изумляют африканцев своей техникой, сочетаются с визитами из леса “странных гномов” (пигмеев). В финале триколор реет над всем континентом, от Алжира до Дакара и от Браззавиля до Мадагаскара. Нетрудно высмеять эту агитку[478]. Однако французская экспансия приносила свои плоды. В Сенегале, как мы показали, колониальному владычеству сопутствовало увеличение продолжительности жизни (примерно с 30 до 40 лет). В Алжире и Тунисе тоже наблюдались перемены к лучшему[479]. Улучшение медицинского обслуживания (особенно сказавшееся на снижении детской смертности и лечении бесплодия) привело к быстрому росту населения французских колоний в Африке после 1945 года[480]. В Индокитае французы построили более 32 тысяч км дорог, более 3200 км железных дорог, открыли угольные, оловянные и цинковые шахты, устроили плантации каучуконосов[481]. К 1922 году около 20 тысяч вьетнамцев получили французское гражданство – при населении 3 миллиона не так уж много, но и немало[482]. К 1946 году эту привилегию получил 1 миллион жителей Французской Западной Африки, 5 лет спустя – 3 миллиона[483]. Сонную болезнь, которая была бичом Камеруна при немцах, в значительной степени победили французы[484].

Бельгийцы, напротив, управляли своими владениями так, что Конго по праву может считаться худшей из африканских империй (а Третий рейх – худшей из европейских)[485]. Их недолгое влияние свелось к мерам по возвращению подопечных в первобытное состояние. Цель, поставленная Гиммлером в сентябре 1942 года, состояла в том, чтобы численность “германских народов” выросла с 83 до 120 миллионов человек, после чего они расселились бы на землях, захваченных у Чехословакии, Польши и СССР. После этого арийцы принялись бы плодиться и размножаться в уютных провинциях с названиями вроде Ингермландии. Автобаны и скоростные железные дороги нанизали бы “жемчуг” – укрепленные немецкие форпосты – на Дону, Волге, возможно, даже на Урале. По мнению Гиммлера, завоевание “Востока” будет “величайшим примером колонизации, который видел мир”[486].

Нацистская империя явила худший пример колонизации. Начавшаяся в 1938 году кампания по расширению территории Германии за границы 1871 года достигла максимального успеха в конце 1942 года. Третий рейх занимал тогда около трети территории Европы и распоряжался жизнями почти половины ее жителей – 244 миллионов человек. А уже к октябрю 1944 года, когда Красная армия вошла в Восточную Пруссию, государство Гитлера прекратило свое существование. Конечно, столь недолгое существование прежде всего объясняется военными причинами: Третий рейх, ввязавшись в войну не только с Британской империей, но и СССР и США, был обречен.

Успехи здравоохранения во Французской империи

Существует и вторая, имманентная причина краха нацистского имперского проекта. С точки зрения демографии, 80 миллионов немцев могли владычествовать над Европой. Теоретически Германии было легче управлять Украиной, чем Великобритании – Уттар-Прадешем: Киев ближе к Берлину, чем Канпур к Лондону. С другой стороны, в 1941 году немцев искренне приветствовали как освободителей во многих областях Украины, и не только там: на западе СССР жили этнические меньшинства, к которым Сталин относился с подозрением и подвергал репрессиям в 30-х годах. Многие надеялись, что власть немцев будет лучше власти русских. И все же немцы совершенно не сумели воспользоваться этими преимуществами.

“Высокомерные, заносчивые немцы из рейха”, щеголявшие шикарными мундирами, были чужды даже этническим немцам, которых они якобы освобождали от иноземного гнета. Хуже того, они даже гордились тем, что подвластные народы голодали. “Я выдавлю из этой страны все, до последней капли, – объявил Эрих Кох, назначенный рейхскомиссаром Украины. – Я приехал не для того, чтобы работать на благосостояние этого народа”. Геринг хвалился тем, что “ему наплевать” на тех, кто не является немцами: пусть “умирают от голода”[487]. Примером бесчеловечности нацистов может служить их обращение с советскими военнопленными, захваченными в ходе операции “Барбаросса”. К февралю 1942 года из 3,9 миллиона пленных в живых осталось лишь 1,1 миллиона. Этих людей, загнанных за колючую проволоку, предоставили разрушительному действию недоедания и болезней. При этом нацистам было мало морить жертвы голодом. Они чинили над ними насилие, варьировавшееся от импровизированных избиений (за отказ делать нацистское приветствие или, напротив, за то, что такое приветствие делали без приказа) до геноцида, осуществляемого индустриальными методами. Все это очень напоминало расправу с гереро – теперь в другом масштабе.

Некоторые немцы осознавали безумие происходящего. По словам гауляйтера Альфреда Фрауенфельда (февраль 1944 года),

То был, как выразился чиновник из Министерства оккупированных восточных территорий, “шедевр ошибочной политики… – за год загнать в леса и болота, сделать партизанами людей, настроенных абсолютно прогермански, торжественно приветствовавших нас как освободителей!”[489]

К высокомерию, грубости и жестокости немцев добавилась некомпетентность. Уже в 1938 году офицер вермахта указал на “полнейшую неспособность рейха управлять” только что аннексированной Судетской областью. Министерство оккупированных восточных территорий (Ost-Ministerium) Альфреда Розенберга очень скоро прозвали “министерством хаоса” (Cha-Ost-Ministerium). СС надеялось достичь некоторой централизации наподобие имперской, однако Гиммлер и его подручные загубили даже проект переселения 800 тысяч этнических немцев. Отто Олендорф (командир айнзатцгруппы, который несет ответственность за убийство десятков тысяч советских евреев) жаловался, что основным занятием Гиммлера было “установление беспорядка”[490]. Однако окончательная ответственность за неэффективность нацистской империи лежит не на Розенберге или Гиммлере, а на их хозяине. В конце концов, Гитлер был главным в Третьем рейхе (578 из 650 важнейших правовых актов военного времени были опубликованы от имени Гитлера). Вскоре после вторжения в СССР он утверждал, что “ввиду огромного размера покоренных восточных территорий имеющихся сил окажется достаточно для поддержания безопасности в этих областях, лишь если вместо судебной кары за сопротивление оккупационные силы развяжут такой террор, что воля населения к сопротивлению будет совершенно сломлена”. Это Гитлер для замирения оккупированных территорий советовал “расстреливать любого, кто выглядит сколько-нибудь подозрительно”. В глазах Вернера Беста (одного из редких в Третьем рейхе людей, имевших относительно разумные представления о имперском правлении) Гитлер выглядел современным Чингисханом, разрушителем, у варварской империи которого не было никаких шансов на долгое существование[491].

Таким образом, во многих отношениях нацистская империя была последним, отвратительным воплощением концепции, которая к 1945 году себя изжила. Мысль, будто путь к богатству лежит через эксплуатацию чужих народов и их земель, столетиями казалась убедительной. Задолго до изобретения термина Lebensraum [“жизненное пространство”], как мы видели, европейские империи стремились приобрести земли, которые следовало освоить, и население, которое следовало обложить налогами, – а еще раньше то же самое делали азиатские, американские и африканские империи. В XX веке стало очевидно, что индустриальная экономика может прекрасно обойтись и без колоний: они становились бесполезным бременем. Экономист Гельмут Шуберт в 1942 году писал, что будущая Германия – на самом деле “большая промышленная зона”, зависящая от “постоянного… притока иностранных рабочих”. Германизация Востока была невозможна. Гораздо вероятнее была ориентализация Германии, поскольку отток рабочей силы из сельского хозяйства в промышленность продолжался. Потребности военной экономики подтвердили этот взгляд: к концу 1944 года на фабрики и шахты рейха было мобилизовано около 5 миллионов иностранцев. Заметим, что мечта о расово чистой империи превратила саму Германию в полиэтническое, пусть и рабовладельческое, государство. Замена восточноевропейских рабов турецкими и югославскими “гастарбайтерами” после войны не повлияла на экономический принцип. Современной Германии ни к чему “жизненное пространство”. Ей нужны жизнелюбивые иммигранты.

Французская колониальная империя не была столь вопиюще варварской, как нацистская, иначе было бы невозможно во многом возродить ее после Второй мировой войны и даже попробовать осуществить давний ассимиляционный проект в виде Французского Союза. Отпущенное ей время – десятилетие между Браззавильской конференцией 1944 года и двойным ударом: поражением при Дьенбьенфу и началом войны в Алжире (1954) – превысило продолжительность жизни гитлеровской империи. Мировые войны явились возмездием за гордыню “цивилизаторской миссии”: европейские империи применяли друг к другу те же методы, которые они использовали (пусть и в другой степени) к африканцам. Медицина, казавшаяся универсальным спасителем в войне с болезнями, уступив расовым предрассудкам и влиянию евгеники, превратила некоторых врачей в убийц. К 1945 году понятие “западная цивилизация” действительно было внутренне противоречивым, на что и указывал Ганди. Быстрый распад европейских империй после войны оказался лишь справедливым возмездием, независимо от того, было ли большинство прежних колоний готово к самоуправлению[492].

Загадка состоит в том, каким образом в ту жестокую эпоху сумел зародиться новый тип цивилизации, основанной не на колонизации, а на потреблении. В 1945 году для Запада пришло время сложить оружие и снять мундир, надеть джинсы и отправиться за покупками.

В 1909 году вдохновленный посещением Японии Альбер Кан[494], французский банкир и филантроп еврейского происхождения, решил собрать альбом цветных фотографий, изображающих людей из всех уголков мира. Кан стремился к “фотоинвентаризации земной поверхности, населенной и освоенной человеком в начале XX века”. Полученные при помощи только что изобретенного автохромного процесса 72 тысячи фотографий и более 100 часов киносъемки из “Архивов планеты” Кана отражают великолепное разнообразие костюмов и мод более чем 50 стран: убогие крестьяне из Гэлтахта[495], растрепанные новобранцы из Болгарии, грозные аравийские вожди, абсолютно голые воины Дагомеи, индийские махараджи в цветочных гирляндах, манящие жрицы из Индокитая и внешне бесстрастные ковбои с Дикого Запада[496]. Люди до такой степени были тем, что они носили, что нам это кажется удивительным.

Сейчас, век спустя, проект Кана кажется почти бессмыслицей, поскольку большинство населения планеты одевается одинаково: джинсы, футболки, кроссовки. Осталось совсем немного мест, где люди противостоят гигантской швейной машине. Один из таких уголков – сельские районы Перу. В Андах женщины кечуа еще носят цветастые платья, накидки и фетровые шляпы, кокетливо сдвинутые набок и украшенные племенными знаками. Правда, это не традиционный костюм кечуа. Эти платья, накидки и шляпы на самом деле имеют андалусийское происхождение и появились в Перу благодаря испанскому вице-королю Франсиско де Толедо в 1572 году, после поражения Тупака Амару. Подлинно же традиционное андское женское одеяние состоит из блузы анаку, пояса чумпи, оплечья льиклья, застегнутого булавкой тупу. То, что носят женщины кечуа сейчас, – сочетание традиционного индейского костюма с одеждой, которую приказали носить испанцы. А шляпы-котелки привезли англичане, приехавшие строить железные дороги[497]. Таким образом, распространившаяся сейчас среди андских мужчин мода на американскую повседневную одежду – просто последняя глава в длинной истории портновской вестернизации.

Что можно сказать о нашей одежде, перед которой, кажется, другие неспособны устоять? Одеваются ли эти люди так, как мы, из-за желания быть как мы? Конечно, речь идет не только об одежде, но и обо всей массовой культуре, включающей музыку и кино, безалкогольные напитки и фаст-фуд. Эта массовая культура несет неявное послание. Это послание о свободе – о праве пить, есть или одеваться так, как вы желаете (даже если точно так же делают все остальные). И о демократии: производятся лишь те потребительские товары, которые действительно нравятся людям. И, конечно, о капитализме: корпорации должны получать прибыль. Но все же в основе вестернизации лежит одежда – по очень простой причине. Истоки грандиозных экономических преобразований – названных историками Промышленной революцией, этого качественного скачка в материальных стандартах жизни растущего числа людей, – берут свое начало в текстильной промышленности. Она стала частью чуда массового производства, вызванного лавиной технических усовершенствований во время научной революции (см. главу 2). Но Промышленная революция не началась бы в Англии и не распространилась бы на Западе без одновременного развития динамичного общества потребления с почти бесконечно эластичным спросом на дешевую одежду. Чудо индустриализации, которое почти все ее критики упустили из виду, состояло в том, что рабочий был одновременно и потребителем. “Раб заработной платы” тоже пошел по магазинам. Даже у самого жалкого пролетария было больше одной рубашки, и он стремился купить еще.

В наши дни общество потребления распространено повсеместно, и можно подумать, будто оно существовало всегда. На самом деле это одна из последних новинок, которые позволили Западу всех превзойти. Поразительная особенность общества потребления – его привлекательность. В отличие от современной медицины, которая (как мы видели в главе 4) нередко насильственно распространялась в колониях Запада, общество потребления – “приложение-убийца”, охотно воспринятое остальным миром. Даже общества, стремившиеся стать антикапиталистическими (самые очевидные случаи – производные от доктрины Карла Маркса), оказались неспособны избежать этого. Результатом стал один из величайших парадоксов современной истории: экономическая система, призванная дать людям бесконечно широкий выбор, сделала человечество почти однородным.

Промышленную революцию нередко – и ошибочно – представляют так: множество технических новинок одновременно преобразовало различные сферы экономической деятельности. Это неверно. Первая стадия индустриализации касалась лишь производства текстиля. Типичная фабрика той эпохи была хлопкопрядильной – вроде той фабрики в Пейсли, которая стоит сегодня как памятник индустриальному расцвету Шотландии[498].

Что произошло? Простой ответ заключается в том, что в некоторый момент в XIX веке объем британской продукции из расчета на душу населения, который начал увеличиваться уже в xvii веке, стал стремительно расти. Из-за чрезвычайной сложности ретроспективной оценки ВВП или национального дохода ученые затрудняются указать точно этот момент. Согласно одной авторитетной оценке, среднегодовой показатель роста национального дохода на душу населения увеличился менее чем с 0,2 % в 1760–1800 годах до 0,52 % (1800–1830) и 1,98 % (1830–1870)[499]. Согласно стандартам XXI века, эти показатели плачевно малы, однако они отражают поистине революционные преобразования. Прецедентов такого быстрого и устойчивого экономического роста прежде не было. К тому же рост не прекратился. Напротив, его ускорение привело к тому, что средний англичанин в 1960 году был почти шестикратно богаче своего прадеда, жившего в 1860 году[500]. Особенно поразительной была скорость оттока работников из сельского хозяйства в другие сферы (не только производства, но и услуг). Уже в 1850 году в сельском хозяйстве Великобритании было занято немногим более 1/5 трудоспособного населения (даже в Нидерландах этот показатель был близок к 45 %). К 1880 году меньше чем каждый седьмой англичанин возделывал землю, а к 1910 году – лишь каждый одиннадцатый[501]. Сводные показатели роста маскируют драматическую природу перемен. Хотя Промышленная революция растянулась на десятилетия, распространилась она нешироко. Например, в Глостершире она была едва заметна. В Ланкашире ее следы укрыл смог. Горной Шотландии индустриализация не коснулась (поэтому викторианцы и полюбили то, что поколению д-ра Джонсона казалось мрачной пустошью), зато торговля и промышленность превратила Глазго во второй город империи. Его трубы изрыгали зловоние, превосходящее даже смрад Эдинбурга.

Промышленная революция иногда представляется “лавиной гаджетов”[502]. Конечно, технические новинки во многом объясняют решающее увеличение производительности факторов производства: земли, труда и капитала. Объем второго и третьего в XIX веке вырос[503], однако ключевое значение имело качественное улучшение. С точки зрения экономики Промышленная революция была гонкой за производительностью. Прялка “Дженни” Джеймса Харгривса (1766), ватермашина Ричарда Аркрайта (1769), мюль-машина Сэмюэля Кромптона (1779), ткацкий станок Эдмунда Картрайта, приводимый в движение паром (1787), и автоматическая мюль-машина Ричарда Робертса (1830) производили за человеко-час больше нити или ткани, нежели человек вручную. “Дженни”, например, позволяла рабочему прясть одновременно на 8 веретенах. Благодаря технике цена английских хлопчатобумажных изделий с середины 90-х годов xviii века до 1830 года снизилась примерно на 90 %[504]. То же верно и по отношению к другим достижениям. Метод горячего дутья, запатентованный Джеймсом Б. Нилсоном в 1828 году, усовершенствовал доменную плавку на коксе, предложенную Абрахамом Дерби в 1709 году. Ежегодный объем выплавки чугуна на колбрукдейлской фаб рике Дерби вырос с 81 тонны (1709) до 4632 тонн (1850). Паровая машина Томаса Ньюкомена (1705) имела небольшое практическое применение. Отделенный от рабочего цилиндра конденсатор Джеймса Уатта (1769) улучшил двигатель Ньюкомена, а “машина высокого давления” Ричарда Тревитика (1800) оказалась еще совершеннее. Для работы двигателя Ньюкомена требовалось 45 фунтов [около 20,4 кг] угля в час на одну лошадиную силу. Двигатель второй половины XIX века потреблял менее 1 фунта угля[505]. К 1870 году в Англии паровые двигатели совокупно вырабатывали 4 миллиона лошадиных сил энергии. Столько же вырабатывали бы 40 миллионов человек, однако чтобы прокормить столько, потребовалось бы втрое больше пшеницы, чем выращивали тогда в Великобритании[506]. Ни одно из упомянутых изобретений не отличалось интеллектуальной глубиной, свойственной многим открытиям xvii века, хотя участие Болтона и Уатта в “Лунном обществе” Бирмингема (его членом, кроме прочих, был выдающийся химик Джозеф Пристли) указывает на тесную связь научного переворота с промышленным[507]. Впрочем, скорее то был эволюционный процесс накопления изменений, нередко осуществляемых людьми с минимальной научной подготовкой. Дух времени слез со своего скакуна и теперь в поте лица трудился на мануфактуре Болтона и Уатта в Сохо близ Бирмингема – типичной компании времен Промышленной революции. Новаторство олицетворял собой строгий Джеймс Уатт, а предприимчивость – кипучий Мэттью Болтон.

“Сэр, я продаю то, что желает иметь весь мир – энергию”, – заявил Болтон Джеймсу Босуэллу в 1776 году[508]. Но ради чего? Промышленная революция была бы бессмысленной, если бы заключалась лишь в увеличении производства ткани, железа и энергии. Не менее важным было быстрое развитие потребительского общества, требовавшего всего этого[509]. Если технические новинки Промышленной революции стимулировали предложение, то кажущееся ненасытным желание людей приодеться подстегивало спрос. И ничто так не возбуждало это желание, как начавшийся в xvii веке крупномасштабный ввоз Ост-Индской компанией тканей из Индии. (Импорт китайского фарфора сходным образом повлиял на спрос на посуду[510].) Домохозяйки хотели покупать эти вещи и меняли свое поведение и бюджет[511]. Предприниматели стремились скопировать импортные новинки и заместить их собственной продукцией[512].

Хлопчатобумажная промышленность стала венцом английского экономического чуда. Текстильная индустрия давала около Ую национального дохода, и быстрее всего производительность росла именно в хлопчатобумажной промышленности. Фабрики Манчестера и мастерские Олдема стали центром перемен. Поразительно, но большая часть британской хлопчатобумажной продукции предназначалась для внутреннего рынка. В середине 80-х годов xviii века вывоз хлопка составлял лишь около 6 % британского экспорта, а к середине 30-х годов XIX века этот показатель увеличился до 48 % (в основном хлопок экспортировали в континентальную Европу)[513]. Историки спорят, что в Англии появилось раньше: технические новинки или общество потребления? Относительно континента сомнений нет: европейцы приобрели вкус к дешевому текстилю фабричной выделки задолго до того, как научились его производить.

Почему индустриализация началась с Англии? Потребительское общество здесь было развито не больше, чем в других государствах Северо-Западной Европы. Уровень и распространение научных знаний не были выше. Правда, в xviii веке британская экономика сделала внушительные успехи в других отраслях, например в сельском хозяйстве, банковском деле и в торговле, но вовсе не очевидно, что они вызвали увеличение объема инвестиций в производство хлопчатобумажных тканей, железа и паровых машин. Высказывалось мнение, что корни ранней индустриализации Англии лежат в сфере политики или законодательства. Например, считается, что общее право поощряло формирование корпораций и обеспечивало кредиторам лучшую защиту, чем континентальные правовые системы вроде основанных на Кодексе Наполеона[514]. Как мы видели, институциональные преимущества помогли Великобритании обойти империи-конкуренты в xvii и особенно в xviii веке, однако это не объясняет, почему доктрина верховенства парламента или развитие общего права стимулировали Болтона и Уатта сильнее, нежели их коллег на континенте.

Возможно, заградительные ввозные пошлины в отношении индийских ситцев дали в xviii веке английским промышленникам некоторое преимущество, подобно тому, как протекционистская политика позднее защитила зарождающуюся промышленность США от конкуренции со стороны англичан[515]. Теория сравнительных преимуществ Давида Рикардо[516] не является единственной причиной резкого увеличения экспорта хлопчатобумажных тканей из Великобритании в первой половине XIX века. Кроме того, кажется неубедительным, что английские (или американские) политические и правовые институты благоприятствовали промышленному развитию в большей степени, нежели голландские, фран цузские или немецкие[517]. С точки зрения современников, состояние британской политической и правовой системы в важнейший период индустриального взлета было далеким от благоприятного. “Застарелая коррупция” – так публицист-радикал Уильям Коббет описал образ взаимодействия парламента, короны и Сити. Чарльз Диккенс в “Холодном доме” (1852–1853) изобразил Канцлерский суд помехой для разрешения споров о собственности, а в “Крошке Доррит” (1855–1857) избрал своей мишенью “министерство околичностей”, тормозящее экономический рост. Акционерные общества оставались вне закона до 1824 года, когда был отменен закон о “мыльных пузырях” (1720). Долговые тюрьмы вроде Маршальси, описанные в “Крошке Доррит”, действовали до принятия закона о банкротстве (1869). Следует помнить и о том, что большая доля викторианских законов, касающихся текстильной промышленности, была направлена на ограничение экономической свободы фабрикантов, особенно в отношении использования детского труда.

Великобритания отличалась от других стран Северо-Западной Европы в двух отношениях (это объясняет причины Промышленной революции). Во-первых, труд здесь был значительно дороже, чем на континенте (фактически – чем в любом месте, о котором у нас есть соответствующие данные). Во второй половине xviii века реальная заработная плата парижского рабочего (в серебре, применительно к розничным ценам) составляла чуть более 50 % лондонского показателя, а миланского рабочего – 26 %[518]. Заработная плата в Китае и Южной Индии была еще ниже, и не только из-за более высокой урожайности риса по сравнению с европейской пшеницей[519]. Во-вторых, уголь в Великобритании имелся в изобилии, был легкодоступен и поэтому стоил значительно дешевле, чем по другую сторону Ла-Манша. В 20-х – 60-х годах XIX века ежегодный объем добычи английских шахт вырос вчетверо, а цена тонны угля упала на четверть. Указанные факторы вместе объясняют более сильную заинтересованность английских предпринимателей во внедрении технических новинок, чем на континенте. В Англии больше, чем где-либо еще, имело смысл заменять дорогих работников машинами, питаемыми дешевым углем.

Промышленная революция из Англии, подобно Французской, распространялась по Европе, однако то была мирная революция[520]. Великие изобретатели почти не могли защитить свою интеллектуальную собственность. Поэтому новую технику удивительно быстро копировали на континенте, а также в Америке. В 1771 году в Кромфорде, графство Дербишир, Ричард Аркрайт построил первую настоящую хлопкопрядильную фабрику. Через 7 лет ее копия появилась во Франции. Всего три года понадобилось французам на то, чтобы скопировать паровую машину Уатта (1775). К 1784 году – в значительной мере благодаря успехам промышленного шпионажа – появились ее немецкие версии. Американцы, имевшие преимущество в виде собственного хлопка и угля, двигались немного медленнее: первую хлопкопрядильную фабрику построили в Бейс-Ривере, штат Массачусетс, в 1788 году, а первую паровую машину – в 1803 году[521]. Не слишком отставали бельгийцы, голландцы и швейцарцы. То же произошло и с железными дорогами. В 1825 году локомотивы начали возить грузы по маршруту Стоктон – Дарлингтон. Паровозу понадобилось 5 лет на то, чтобы пересечь Атлантику (12, чтобы добраться до Германии, и целых 22 года – до Швейцарии)[522]. Поскольку эффективность этой технологии росла, она стала экономически привлекательной и там, где труд обходился дешевле, а уголь, напротив, дороже. В 1820–1913 годах число веретен в мире увеличилось в 4 раза. Рост производительности (и спроса) был таков, что валовая продукция мировой хлопчатобумажной промышленности увеличилась втрое быстрее, чем общее число веретен[523]. В итоге в 1820–1870 годах некоторые страны Северо-Западной Европы и Северной Америки достигли английских темпов роста, а Бельгия и США развивались даже быстрее.

Во второй половине XIX века индустриализация шла в двух обширных регионах: на Северо-Востоке США (с центрами в таких городах, как Лоуэлл в штате Массачусетс) и от Глазго до Варшавы (даже до Москвы). В 1800 году 7 из 10 крупнейших городов мира еще были азиатскими. Пекин все еще был больше Лондона. К 1900 году (в значительной степени из-за Промышленной революции) лишь 1 из 10 крупнейших городов мира был азиатским. Остальные находились в Европе или в Америке.

Распространение в мире промышленного города английского типа одних вдохновляло, других тревожило. Чарльз Дарвин в “Происхождении видов” (1859) признавался, что благодаря жизни в эпоху Промышленной революции он был “хорошо подготовлен к тому, чтобы оценить [значение] повсеместно происходящей борьбы за существование”. Многие из дарвиновских суждений о естественном отборе[524] применимы к текстильному бизнесу середины XIX века:

Все органические существа подвергаются суровой конкуренции… Каждое органическое существо… вынуждено бороться за жизнь… Рождается более особей, чем может выжить… Поэтому… в каждом случае должна вестись борьба за существование либо между особями того же вида, либо между особями различных видов, либо с физическими условиями жизни… Так как естественный отбор действует исключительно путем кумуляции незначительных последовательных благоприятных вариаций, он и не может производить значительных или внезапных модификаций; он подвигается только короткими и медленными шагами[525].

Так что уместнее было бы говорить о Промышленной эволюции. Экономисты Торстейн Веблен и Йозеф Шумпетер отмечали, что капитализм XIX века был подлинно дарвинистской системой с кажущимися случайными изменениями, случайным видообразованием, избирательным выживанием – и, если использовать известный термин Шумпетера, “творческим разрушением”[526].

Изменчивость почти нерегулируемых рынков, порожденных Промышленной революцией, пугала многих современников. Пока не произошли заметные сдвиги в здравоохранении (см. главу 4), смертность в промышленных городах была гораздо выше, чем в сельской местности. А открытие далеко не регулярных экономических циклов, сопровождающихся кризисами перепроизводства и финансовой паникой, произвело на людей гораздо более сильное впечатление, чем постепенное ускорение среднего темпа экономического развития. Хотя в долгосрочной перспективе Промышленная революция, несомненно, улучшила жизнь, казалось, что она ведет к катастрофе. Одна из иллюстраций Уильяма Блейка для предисловия к “Мильтону” изображала фигуру, держащую пропитанную кровью хлопковую пряжу[527]. Для Рихарда Вагнера Лондон был “воплощенной мечтой Альберика – Нибельхеймом, мировым царством. Всюду деятельность, кипит работа… пар и туман”. Жуткие впечатления Вагнера от английских фабрик повлияли на картины подземного царства карликов-нибелунгов в “Золоте Рейна”, а также на сочинение одного из лейтмотивов всего цикла “Кольца” – стаккато множества молотков:

Шотландец Томас Карлейль, хорошо знакомый с немецкой литературой и философией, первым указал на неисправимый порок индустриальной экономики. Она сводила все общественные отношения, писал он в эссе “Прошлое и настоящее”, к денежным:

Это выражение – “денежные отношения” – так понравилось сыну крещеного еврея-адвоката из Рейнланда, что он и его соавтор, наследник владельца фабриканта из Вупперталя, позаимствовали его для своего скандального манифеста, изданного накануне революции 1848 года.

Карл Маркс и Фридрих Энгельс были одними из множества радикальных критиков индустриального общества, однако они смогли предложить первый внутренне непротиворечивый проект альтернативного общественного строя. Стоит рассмотреть чуть подробнее теорию Маркса и Энгельса, которая привела к полуторавековому расколу западной цивилизации. Марксизм – сочетание философии Гегеля, диалектически объяснявшего исторический процесс, и политэкономии Давида Рикардо, постулировавшего понижение нормы прибыли и “железный закон” заработной платы, перенял отвращение Карлейля к индустриальной экономике и заменил ностальгию утопией.

Карл Маркс был отвратительным человеком. Неопрятный попрошайка и свирепый спорщик, Маркс хвастался, что его супруга Женни – урожденная баронесса фон Вестфален. При этом, однако, экономка родила от него сына. Маркс лишь однажды пытался получить работу: он хотел устроиться клерком на железную дорогу, но ему отказали из-за ужасного почерка. Он начал играть на фондовом рынке, но безуспешно. Поэтому большую часть своей жизни Маркс зависел от подачек Энгельса, для которого социализм был хобби наряду с лисьей охотой и распутством. Основным занятием Энгельса было управление одной из отцовских хлопкопрядильных фабрик в Манчестере (выпускающей патентованную “алмазную нить”). Никто и никогда не кусал кормящую руку охотнее, чем Маркс.

Суть марксизма такова: индустриальная экономика по необходимости породила общество, в котором царит вопиющее неравенство. Такое общество разделено на буржуазию, или капиталистов, и пролетариат, у которого нет собственности и которому нечего терять “кроме своих цепей”. Капитализм неминуемо ведет к концентрации собственности в руках немногих и лишению ее всех остальных. Эти последние попадают к капиталистам в “наемное рабство”: их удел – “минимум заработной платы, то есть сумма жизненных средств, необходимых для сохранения жизни рабочего как рабочего”. В главе 32 первого тома своего неудобочитаемого “Капитала” (1867) Маркс пророчил:

Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе с тем и возмущения рабочего класса… Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют[529].

Не случайно у этого пассажа есть вагнерианский обертон – отчасти из “Гибели богов”, отчасти из “Парсифаля”. Впрочем, к моменту публикации “Капитала” великого композитора давно покинул дух 1848 года. Гимном марксистов стала песня Эжена Потье, положенная на музыку Пьером Дегейтером: “Интернационал”, призывавший “голодных и рабов” расстаться с религиозным дурманом, с лояльностью государству и “отвоевать свое добро” у “угля и стали королей”, “паразитов”, “псов и палачей”.

Прежде чем объяснить, в чем Маркс и ученики были неправы, покажем, в чем они оказались правы. Промышленная революция действительно усиливала неравенство. В 1780–1830 годах выработка на одного человека в Англии увеличилась более чем на 25 %, а заработная плата – лишь на 5 %. В 1801–1848 годах доля национального дохода, достающегося верхушке обществ а, выросла с 25 до 35 %. В 1820 году около 9 % населения Парижа были “собственниками и рантье” и владели 41 % активов. К 1911 году их доля увеличилась до 52 %. В Пруссии доля национального дохода, которую получали высшие 5 %, выросла с 21 % (1854) до 27 % (1896) и после до 43 % (1913)[530]. Кажется очевидным, что в XIX веке неравенство в индустриальных обществах усиливалось. Последствия предугадать нетрудно. Во время эпидемии холеры в Гамбурге в 1892 году смертность среди людей с ежегодным доходом менее 800 марок была в 13 раз выше, чем среди тех, кто получал более 50 тысяч марок[531]. Не нужно быть марксистом, чтобы ужаснуться неравенству индустриального общества. Родившийся в Уэльсе фабрикант Роберт Оуэн, в 1817 году предложивший термин “социализм”, создал альтернативную экономическую модель.

В ее основе лежали производительные ассоциации и утопические коммуны наподобие основанных Оуэном в Шотландии (Орбистон) и в США (“Новая гармония”, штат Индиана)[532]. Даже ирландский эстет и острослов Оскар Уайльд признавал[533]:

Это – бедняки, и в их среде отсутствует изящество манер, изысканность речи, признаки цивилизации, культуры, утонченности вкусов, радости жизни. Множество материальных благ черпается человечеством из совокупного труда этих людей. Но результат их вклада чисто материален, сам бедняк как личность ни малейшего интереса не представляет. Он – всего-навсего бесконечно малая частица той силы, которая, не задумываясь о его существовании, давит на него; да так и спокойней, ибо, будучи подавлен, бедняк становится гораздо покорнее… Агитаторы – кучка неугомонных, активных субъектов, внедряющихся во вполне безмятежную жизнь трудящегося класса и сеющих там семена недовольства. Вот почему агитаторы столь необходимы. Без них в нашем несовершенном обществе не было бы никакого движения к цивилизации… [Но] цивилизация требует рабства. Греки были совершенно правы. Без рабов, выполняющих грязную, отвратительную, неинтересную работу, невозможно развитие культуры и мысли. Порабощение человека – порочно, ненадежно и безнравственно. Будущее всего мира зиждется на порабощении техники[534].

И все же революция, которой боялся Уайльд и нетерпеливо ждал Маркс, не свершилась – или свершилась, но не там, где ее ждали. Потрясения 1830 и 1848 годов скорее стали результатом непродолжительного взлета цен на продовольствие и финансовых кризисов, чем социальной поляризации[535]. По мере того, как в Европе продуктивность сельского хозяйства и занятость в производстве росли, а амплитуда колебаний эко номического цикла уменьшалась, риск революции снижался. Вместо того чтобы соединиться в обнищавшую массу, пролетариат разделился на “рабочую аристократию”, обладавшую знаниями и умениями, и люмпен-пролетариат, у которого не было ничего кроме пороков. Первые предпочитали революции забастовки и коллективные переговоры и, таким образом, обеспечивали рост реальной заработной платы. Вторые предпочитали пить джин. У респектабельного рабочего класса имелись профсоюзы и мужские клубы[536]. У хулиганов были мюзик-холлы и уличные драки.

Как бы то ни было, установки “Манифеста Коммунистической партии” были непривлекательными для промышленных рабочих, которым он адресовался. Маркс и Энгельс призывали к ликвидации частной собственности и отмене права наследования, к централизации кредита и транспорта, к национализации фабрик и орудий производства, к учреждению “промышленных армий, в особенности для земледелия”, к устранению различия между городом и деревней, к уничтожению семьи, к “общности жен”, к отмене национальности. Либералы середины XIX века, в свою очередь, желали конституционного правления, свободы слова, печати и собраний, расширения политического представительства посредством избирательной реформы, а также свободной торговли и национального самоопределения (гомруль). После 1848 года они получили многое из перечисленного (во всяком случае, достаточно, чтобы отчаянные средства, предложенные Марксом и Энгельсом, стали казаться чрезмерными). В 1850 году лишь во Франции, Греции и Швейцарии существовало избирательное право, предоставлявшее право голоса более Уь населения. К 1900 году оно действовало уже в 10 европейских государствах, и Великобритания и Швеция тоже склонялись к его признанию. Расширение политического представительства привело к принятию законов, выгодных малообеспеченным группам. Свободная торговля означала для Великобритании дешевый хлеб, а это плюс растущая (благодаря профсоюзному давлению на предпринимателей) номинальная заработная плата принесло рабочим осязаемую пользу (так, в 1848–1913 годах поденная плата лондонского строителя в реальном исчислении удвоилась). Кроме того, широкое представительство вело к прогрессивному налогообложению. В 1842 году сэр премьер-министр Роберт Пиль добился введения подоходного налога, и в 1913 году норма обложения составляла 14 пенсов с 1 ф. ст. До 1842 года почти все доходы казны складывались из косвенных налогов, взимавшихся акцизными службами и таможнями, и из регрессивных налогов (чем выше ваш доход, тем меньше вы отдаете государству). В 1913 году треть государственных доходов давало прямое налогообложение относительно богатых. В 1842 году английское правительство почти ничего не тратило на народное образование и поддержку искусств и наук. В 1913 году эти статьи составляли 10 % его расходов. Кроме того, Великобритания, последовав примеру Германии, к тому времени начала платить пенсии по старости.

Итак, Маркс и Энгельс ошиблись в двух отношениях. Во-первых, “железный закон” заработной платы оказался бессмыслицей. Богатство действительно концентрировалось у капиталистов. Однако со временем разрыв в уровне доходов начал сужаться, поскольку реальная заработная плата повысилась, а налогообложение стало справедливее. Капиталисты осознали то, чего не понял Маркс: рабочие – тоже потребители, и поэтому не имело никакого смысла снижать их заработную плату до прожиточного минимума. Напротив, как показывал пример США, для большинства капиталистических предприятий не было потенциального рынка шире их собственных работников. Отнюдь не обрекавшая массы на “нищету” механизация текстильного производства расширяла возможности трудоустройства для рабочих Запада (пусть и в ущерб индийским прядильщикам и ткачам) и способствовала снижению цен на хлопчатобумажные и другие изделия. Это означало, что западные рабочие могли купить больше. Последствия нагляднее всего отразило резкое расхождение уровня заработной платы на Западе и в остальных регионах мира, а также уровня жизни. Даже на Западе разрыв между промышленным авангардом и отсталыми сельскохозяйственными странами резко увеличился. В начале xvii века реальная заработная плата лондонского и миланского неквалифицированного рабочих (в отношении к прожиточному минимуму) не слишком различалась. Однако в период с 50-х годов xviii века до 50-х годов XIX века Лондон вырвался далеко вперед. На пике “великой дивергенции” реальная заработная плата в Лондоне была в 6 раз выше, чем в Милане. С началом индустриализации Северной Италии во второй половине XIX века разрыв начал сокращаться, и в канун Первой мировой войны соотношение составляло примерно 3: 1. Немецкие и голландские рабочие также извлекли выгоду из индустриализации, хотя в 1913 году они еще отставали от английских коллег[537]. А вот китайские рабочие почти ничего не получили. В крупных городах вроде Пекина и Кантона, где заработная плата была самой высокой, строитель ежедневно получал плату, эквивалентную примерно 3 граммам серебра. Она совсем не выросла в xviii веке и лишь немного (до 5–6 граммов) увеличилась в XIX – начале XX века. Положение кантонских рабочих после 1900 года несколько улучшилось. Рабочие в провинции Сычуань остались нищими. Тем временем заработная плата лондонских рабочих в серебряном эквиваленте выросла примерно с 18 (1800–1870) до 70 граммов (1900–1913). Учитывая стоимость содержания семьи, в XIX веке уровень жизни среднего китайского рабочего значительнее всего снизился во время Тайпинского восстания (см. главу 6). Правда, питание в Китае обходилось дешевле, чем в СевероЗападной Европе. Но нужно помнить и о том, что диета лондонцев и берлинцев с течением времени стала разнообразнее. Она включала хлеб, молочные продукты, мясо, а также немало алкоголя. В то же время большинство жителей Восточной Азии питалось рисом и отчасти хлебными злаками. Итак, к 20-м годам XX века разрыв в уровне жизни в Лондоне и в Пекине составлял примерно 6: 1 по сравнению с 2: 1 в xviii веке[538].

Вторая ошибка Маркса и Энгельса состояла в недооценке ими способности государства XIX века к адаптации, особенно если оно превратилось в национальное государство.

В работе “К критике гегелевской философии права” Маркс назвал религию “опиумом народа”. Если так, то национализм был “кокаином” среднего класса. 17 марта 1846 года в венецианском театре “Ла Фениче” готовилась премьера оперы уже знаменитого итальянского композитора Джузеппе Верди. Вообще-то он был рожден французом и при рождении записан в метрическую книгу как Жозеф Фортунен Франсуа Верди. Деревня, где родился Верди, находилась вместе с остальными землями герцогства Пармы и Пьяченцы под контролем Франции. Венеция, также захваченная французами, в 1814 году была передана ими Австрии. Непопулярность Габсбургов объясняет энтузиазм, с которым итальянская аудитория приветствовала следующие строки:

Эти слова, обращенные к Аттиле посланником Эцио после разграбления гуннами Рима, апеллировали к национальному чувству. Национализм всегда превосходил социализм: у первого был стиль.

Конечно, у национализма были свои манифесты. Джузеппе Мадзини, возможно, был близок к тому, чтобы стать теоретиком национализма. В 1852 году он проницательно заметил, что революция “приняла две формы: вопрос, который все согласились назвать социальным, и вопрос национальностей”. Итальянские националисты Рисорджименто,

Для Мадзини все было просто: карта Европы должна быть перекроена. Он полагал, что в будущем Европу аккуратно поделят между собой 11 национальных государств. Однако это было легче сказать, чем сделать, и поэтому успехом пользовался национализм художников и гимнастов, а не национализм политиков. Национализм работал лучше всего в народной поэзии (грек Ригас Фереос писал, что “лучше час быть свободным человеком, чем 40 лет провести в рабстве и тюрьме”), в шумных песнях немецких буршей (“Твердо и верно стоит стража на Рейне”) или даже на игровом поле (первый в истории международный футбольный матч Шотландия – Англия, состоявшийся в 1872 году в день Св. Андрея, закончился со счетом 0: 0). Однако национализм становился настоящей головной болью, если политические, языковые и религиозные границы не совпадали, как, например, в треугольнике между Балтикой, Балканами и Черным морем. В 1830–1905 годах обрели независимость или единство 8 государств: Греция (1830), Бельгия (1830–1839), Румыния (1856), Италия (1859–1871), Германия (1864–1871), Болгария (1878), Сербия (1867–1878) и Норвегия (1905). Притязания на государственность американского Юга, а также армян, хорватов, чехов, ирландцев, поляков, словаков, словенцев и украинцев потерпели неудачу. Венгры и шотландцы смирились с ролью младших партнеров в двойных монархиях и помогали управлять империями. Что касается таких своеобразных в этнолингвистическом отношении народов, как рома, синти, кашубы, лужицкие сербы, валахи, секеи, карпатские русины и ладины, то об их способности к политической автономии никто всерьез не думал.

Выигрыш в игре в национально-государственное строительство зависел в конечном счете от реальной политики. Графа Кавура вполне устраивало превращение Италии в колониальный придаток Пьемонта (Сардинского королевства), а Отто фон Бисмарка – доминирование королевства Пруссия в Германском союзе. Бисмарк отмечал в своих “Воспоминаниях”[541]:

Никогда… я не сомневался в том, что ключ к германской политике находится в руках государей и династий, а не у публицистики – в парламенте и прессе – и не у баррикады… Гордиев узел наших германских взаимоотношений… можно разрубить только силой оружия; дело заключается в том, чтобы склонить прусского короля, сознательно или бессознательно, а тем самым прусское войско, к служению национальному делу, независимо от того, что рассматривалось при этом в качестве основной задачи: руководящая роль Пруссии, с борусской точки зрения, или же вопрос об объединении Германии с точки зрения национальной. Обе цели покрывали друг друга… Династии всегда оказывались сильнее прессы и парламентов… Немецкий патриотизм для своего деятельного и энергичного проявления нуждается, как правило, в посредствующем звене в виде чувства приверженности к династии… всякий скорее готов засвидетельствовать свой патриотизм в качестве пруссака, ганноверца, вюртембержца, баварца, гессенца, нежели в качестве немца[542].

Блестящим ходом Бисмарка стала трансформация Германского союза (39 государств), в котором доминировала Австрия, в Германскую империю (25 государств) во главе с Пруссией. Победу Пруссии над Австрией и ее союзниками из Германского союза в 1866 году следует рассматривать не как войну за объединение, а как победу американского Севера над Югом, поскольку множество людей, говоривших на немецком языке, не стали подданными новой Германии. Правда, победа Бисмарка оставалась неполной, пока он не сумел переиграть дома своих оппонентов-либералов. Сначала он добился введения всеобщего избирательного права, лишившего их мест в имперском Рейхстаге, а в 1878 году внес в их ряды раскол во время обсуждения вопроса о свободной торговле. Ценой стало предоставление южным немцам двух сильных блокирующих позиций: ведущей роли католической Партии центра в Рейхстаге и права общего вето южногерманских государств в верхней палате – Бундесрате.

“Если мы хотим, чтобы все осталось по-старому, нужно все поменять” (Se vogliamo che tutto rimanga come è, bisogna che tutto cambi)[543], – эту строку из исторического романа Джузеппе Томази ди Лампедузы “Гепард” (1958) часто цитируют, желая сказать, что объединение Италии имело неявно консервативный характер. Но национальные государства строились ради чего-то большего, нежели сохранение привилегий обеспокоенных землевладельческих элит Европы. Такие образования, как Италия или Германия, вобравшие в себя множество крошечных государств, предложили их гражданам некоторые компенсации: экономику совсем другого масштаба, сетевые экстерналии, снижение транзакционных издержек, а также более эффективное предоставление ключевых общественных благ наподобие правопорядка, инфраструктуры и здравоохранения. Новые государства наконец смогли сделать безопасными крупные города Европы – рассадники холеры и революции. Снос трущоб, слишком широкие для баррикад бульвары, большие церкви, тенистые парки, стадионы и, прежде всего, увеличение штата полицейских – все это преобразило европейские столицы (не в последнюю очередь Париж, совершенно перестроенный бароном Жоржем Османом для Наполеона III). Все новые государства подновляли фасады, и даже побежденная Австрия не теряла времени: она превратилась в “императорско-королевскую” Австро-Венгрию, лицом которой стала венская Рингштрассе[544]. Но и за этими фасадами не было пусто. Чтобы было удобнее вколачивать национальные языки в молодые головы, строили школы. Чтобы обучать их выпускников защищать отечество, возводили казармы. Чтобы удобнее перебрасывать войска к границе, прокладывали железные дороги (в том числе там, где их доходность выглядела сомнительной). Крестьяне превратились во французов, немцев, итальянцев, сербов – в зависимости от того, где им довелось родиться.

Парадокс заключается в том, что подъем национализма совпал с гомогенизацией моды. Конечно, военные мундиры по-прежнему различались, так что и в пылу сражения можно было отличить пуалю от боша или ростбифа[545]. Тем не менее, увеличение в XIX веке точности и мощности артиллерии, а также изобретение бездымного пороха потребовали перехода от ярких мундиров xviii – XIX веков к незаметной униформе. Англичане оделись в хаки после войны с зулусами (1879). Несколько позднее их примеру последовали американцы и японцы. Русские в 1908 году также выбрали хаки, но серого оттенка. Итальянцы предпочли серо-зеленый, немцы и австрийцы – полевой серый и щучье-серый. На упрощении настаивала и экономика, поскольку численность армий сильно выросла. Война перестала напоминать парад.

Мужчины, не состоящие на военной службе, тоже оставили щегольство. Костюм денди Бо Браммела, жившего в эпоху Регентства, сам по себе являлся упрощением моды xviii века. Позднее в мужском костюме возобладала буржуазная умеренность. Пингвинообразный ньюмаркет, застегивающийся на одну пуговицу (теперь его можно увидеть лишь на претенциозных свадьбах), вытеснил фрак Браммела и двубортный сюртук “принц Альберт”. Жилеты перестали шить из яркого китайского шелка: его заменила черная или серая шерстяная ткань. Бриджи превратились в длинные брюки, а чулки исчезли из виду и к тому же сменились унылыми носками. Рубашки сплошь стали белыми. От воротничков в итоге остались два целлулоидных уголка, подобные цыплячьим крылышкам, стянутые галстуком – обязательно черным. Шляпы – тоже черные – съежились до размеров котелка. Казалось, что мужчины оделись на поминки.

Конечно, женский викторианский костюм был куда сложнее. У пролетариата и оборванцев тоже была своя униформа. Тем не менее унификация одежды в викторианскую эпоху – время подъема национализма – в Европе и далеко за пределами Востока США остается загадкой. “Интернационал” существовал, но лишь на уровне буржуазного дресс-кода. Ответ, как и можно ожидать от индустриальной эпохи, дает техника.

В 1850 году Айзек Меррит Зингер приехал в Бостон, чтобы осмотреть машины, которые собирали в мастерской Орсона Фелпса. Зингер понял, что иглу лучше сделать прямой, а не искривленной, что двигаться она должна вверх-вниз, а не по кругу, и что привод уместнее ножной, а не ручной. Как и Маркс, Зингер был не особенно симпатичным человеком. У него было 24 ребенка от 5 женщин, причем одна начала против Зингера процесс, обвиняя в двоеженстве, и вынудила его бежать из США. Как и Маркс (а также непропорционально много предпринимателей в XIX – XX веках, особенно производителей одежды и косметики), Зингер был евреем. И, подобно Марксу, он изменил мир – в отличие от Маркса, к лучшему.

“И. М. Зингер и К°” (позднее “Производственная компания Зингера”) завершила процесс механизации портновского дела, начатый Джеймсом Харгривсом менее чем за век до этого: теперь шить можно было при помощи машины (революционное значение этого усовершенствования поколение, вряд ли державшее иголку в руках, явно недооценивает). Несомненно, Зингер любил женщин: кто сделал для них больше, чем он? Томительные часы, которые прежде приходилось тратить на то, чтобы подшить юбку, обернулись минутами, а затем и секундами. История швейной машины Зингера отлично иллюстрирует эволюционный характер Промышленной революции. Одно усовершенствование следовало за другим: модель Turtleback (1856) сменил Grasshopper (1858), затем на рынок вышла New Family (1865), а после – электрическая 99 К (1880). К 1900 году в производстве было 40 моделей, а к 1929 году – уже 3 тысячи.

Мало какие из новинок в XIX веке распространялись быстрее швейной машины. Фирма “Зингер” с заводами в Бразилии, Канаде, Германии, России и Шотландии и штаб-квартирой на Бродвее (№ 458, позднее № 149) стала обладательницей одной из первых мировых торговых марок. В лучшие времена территория фабрики “Зингер” в Килбоуи (Клайдбэнк) составляла 93 тысячи м², на предприятии работало 12 тысяч человек. В 1904 году мировые продажи превысили 1,3 миллиона машин в год, к 1914 году этот показатель увеличился более чем вдвое. Марка “Зингер” – красная буква S и шьющая девушка (Red S Girl) – была вездесущей. Ее видели, по мнению копирайтеров фирмы, даже на вершине Эвереста. Даже Ганди, презиравший современную медицину, признавал, что швейная машина – “одна из немногих изобретенных полезных вещей”[546].

Фирма “Зингер” олицетворяла американское превосходство. Мало того, что США, как и прежде, влекли прирожденных авантюристов. В 1870–1913 годах США догнали Великобританию. В 1820 году ее население было вдвое больше американского, но к 1913 году все стало наоборот. В 1870–1913 годах американская экономика росла на 80 % быстрее британской[547]. Уже в 1900 году на США приходилась большая доля выпускаемой в мире продукции обрабатывающей промышленности: 24 % по сравнению с британскими 18 %[548]. К 1913 году по расчету на душу населения США оказались индустриальной державой № 1 в мире[549]. Еще важнее то, что производительность американской промышленности догоняла производительность британской (хотя это и произошло не ранее 20-х годов)[550]. И, как в случае Англии, хлопок и текстиль были двигателями “позолоченного века” Америки. Хлопок-сырец с Юга перед Первой мировой войной составлял 25 % объема американского экспорта[551], однако одежду в Америке производили в основном для внутреннего рынка. Английский чистый экспорт товаров из хлопка в 1910 году оценивался в 453 миллиона долларов, американский – 8,5 миллиона. Но удивительнее всего, вероятно, что вторым в мире экспортером товаров из хлопка к тому времени стала незападная страна, первой научившаяся конкурировать с Западом: Япония[552].

К 1910 году мировая экономическая интеграция достигла невиданных размеров. Почти все средства коммуникации – железные дороги, пароходные линии, телеграф – были изобретены на Западе и контролировались Западом. Мир съежился. Общая длина железных дорог США в то время равнялась 13 экваторам. Можно было доехать от Версаля до Владивостока на поезде. А усовершенствование пароходов (гребной винт, железный корпус, паровая компаунд-машина, поверхностный конденсатор) сделало океанское путешествие быстрее и дешевле сухопутного. Брутто-вместимость судна “Мавритания” (1907) в 46 раз превышала показатель “Сириуса” (1838), а мощность двигателей – в 219 раз. “Мавритания” пересекла Атлантику более чем в 3 раза быстрее “Сириуса”, за 9,5 дня вместо 16, причем с большим грузом[553]. В 1870–1910 годах стоимость океанского фрахта снизилась более чем на треть. Транспортировка 1 тонны товаров из хлопка по железной дороге из Манчестера в Ливерпуль (около 48 км) стоила 8 шиллингов, а морем в Бомбей, за 11668 км, – 30 шиллингов. Затраты на перевозку текстиля морем составляли менее 1 % стоимости товара. Постройка Суэцкого (1869) и Панамского (1914) каналов еще сильнее “сжала” планету: путь из Лондона в Бомбей сократился более чем на У$, а стоимость транспортировки товаров с Востока на Запад США снизилась на треть[554]. К концу 60-х годов XIX века благодаря гуттаперчевой изоляции стала возможной прокладка подводных телеграфных кабелей, и телеграммы полетели из Лондона в Бомбей и Галифакс[555]. В 1857 году вести о Сипайском восстании в Индии достигли Лондона за 46 дней (скорость передачи – около 6 км / ч), а новости о землетрясении Ноби в Японии (1891) – всего за день (около 396 км / ч, то есть в 66 раз быстрее)[556].

Открылись границы для трудовой миграции. В 1840–1940 годах в Северную и Южную Америку переехали около 58 миллионов европейцев; в Сибирь, Среднюю Азию и Маньчжурию – 51 миллион русских; в Юго-Восточную Азию, Австралазию и на побережье Индийского океана – 52 миллионов индийцев и китайцев[557]. Около 2,5 миллиона жителей Южной и Восточной Азии эмигрировали в Северную и Южную Америку. В 1910 году каждый седьмой американец родился не в Америке – недосягаемый до сих пор уровень[558]. Капитал свободно перемещался по планете. Великобритания была мировым банкиром и экспортировала капитал в невероятном объеме. (Возможно, современникам стоило хвалить английское “перенасыщение свободным капиталом” вместо того, чтобы ворчать на империализм.) В периоды инвестиционного бума (1872, 1887 и 1913 годы) активное сальдо текущего баланса Великобритании достигало 7 % ВВП[559]. Английские фирмы были готовы экспортировать не только хлопок, но и машины, чтобы его обрабатывать, а также деньги, чтобы все это купить.

Возможно, самым наглядным аспектом той, первой глобализации, было изготовление готового платья. Явно западная манера одеваться с удивительной скоростью распространилась по всему миру, сделав традиционные костюмы достоянием истории. Безусловно, это не входило в намерения компании “Зингер”. К Всемирной выставке 1893 года в Чикаго, названной “Колумбийской” в честь 400-летия открытия европейцами Нового Света, “Зингер” выпустил серию “Костюмы мира” из 36 открыток. На них изображены одетые в национальные костюмы люди всех цветов кожи, явно радующиеся приобретению швейной машины. И боснийцы, и бирманцы равно выигрывали от изобретательности Айзека М. Зингера (фактически вообще все, от Алжира до Зулуленда). Неудивительно, что машина “Зингер” стала популярным подарком монархам (ее преподнесли, например, королю Сиама, императору Бразилии Педру II и японскому императору Хирохито). А потом произошло неожиданное. Счастливые обладатели машин “Зингер” не стали чинить свою традиционную одежду. Они принялись копировать западный костюм: мужской (сюртук, белая рубашка с жестким воротничком, фетровая шляпа, кожаные ботинки) и женский (корсет, нижняя юбка, платье до щиколотки).

В 1921 году два кронпринца – Хирохито, будущий японский император Сёва, и Эдуард, принц Уэльский, будущий Эдуард VIII – сфотографировались вместе. Троны, которые им предстояло унаследовать, отстояли друг от друга, вероятно, наиболее далеко. И все же перед фотоаппаратом они выглядели более или менее одинаково – усилиями фирмы “Генри Пул и К°” с Севил-Роу. Японский кронпринц приехал в Лондон за покупками к свадьбе. Накануне представитель Генри Пула приехал в Гибралтар, чтобы снять с Хирохито мерки и отправить их телеграфом в Лондон. В архиве ателье 1921 года значится огромный заказ на имя Хирохито: военные мундиры, расшитые жилеты, смокинги, визитки. Читаем, например, в книге заказов: “Высшего качества костюм из кашемира, костюм из синей ткани, полосатый фланелевый костюм”[560]. Хирохито был далеко не единственным высокопоставленным заказчиком английских костюмов. В ателье “Генри Пул и К°” хранятся тысячи выкроек костюмов, сшитых для разных людей, от последнего эфиопского императора Хайле Селассие I до последнего русского царя Николая II. Самым преданным клиентом Пула был Джитендра Нараян, махараджа Куч-Бихара: количество сшитых для него костюмов превысило тысячу. В любом случае цель была одна и та же: одеться как английский джентльмен (и будь прокляты “костюмы мира”). О многом говорит тот факт, что японское слово себиро, обозначающее мужской костюм, – не что иное, как искаженное “Севил-Роу”. И сейчас лучшие костюмы, которые шьют в Токио, выглядят как английские (здесь-то и кроется популярность марки “Эйкокуйя”, в переводе “английский магазин”). Англофилы в районе Гиндза, токийском аналоге Вест-Энда, ищут “Итибанкан”, открытый портным, который изучал ремесло на Севил-Роу.

Модная революция в Японии свершилась в 70-х годах XIX века. Следовавшая лозунгам бунмей кайка (“цивилизация и просвещение”) и фукоку кёхей (“богатая страна, сильная армия”) имперская элита эпохи Мэйдзи сменила самурайское одеяние и кимоно на европейские костюмы и платья. Эта перемена была вдохновлена двухлетней поездкой по США и Европе (1871–1873) посольства во главе с министром Ивакура Томоми. Последний вынужден был признать, что после веков добровольной изоляции “наша цивилизация во многих отношениях уступает их цивилизации”[561]. Уже в 1853–1854 годах, когда “черные корабли” американского коммодора Мэттью К. Перри открыли Японию для внешней торговли, японцы изо всех сил пытались понять, как Запад стал богаче и сильнее. Путешествия на Запад (практика настолько обычная, что она вдохновила японцев на создание настольной игры сугороку) вызвали еще больше вопросов. Может быть, секрет успеха кроется в политической системе? В образовании? Культуре? В модах? Растерявшиеся японцы решили рискнуть. Они скопировали все, начиная с конституции (1889) в духе прусской и заканчивая британским золотым стандартом (1897). Все институты Японии были переделаны на западный манер. Солдат муштровали как немецких, моряков – как английских. Как в Америке, открылись государственные начальные и средние школы. Японцы стали есть говядину, прежде бывшую табу, а радикалы предлагали даже отказаться от родного языка в пользу английского.

Однако самое заметное изменение произошло в облике японцев. Все началось в 1870 году с судебного запрета на чернение зубов и выбривание бровей. Министры начали стричься по западной моде. Императорский указ 1871 года предписал высшим чиновникам облачиться в ёфуку – сюртук и белую рубашку с жестким воротничком. К 1887 эта форма одежды стала обычной для государственных служащих[562]. Год спустя по совету приближенных император (прежде, по традиции, сидевший за ширмой) впервые появился на публике, одетый, по словам австрийского посла, в “странный европейский мундир, наполовину морской, наполовину дипломатический”: фрак, расшитый золотом[563]. Переодеться пришлось и военным. Новое обмундирование японских моряков было похоже на английское. Сухопутные силы первоначально вдохновлялись примером французов, а позднее – пруссаков[564]. Знатные японки начали носить западные платья в 1884 году, когда они начали принимать иностранных гостей в павильоне Рокумэйкан[565], хотя дома они продолжали носить кимоно. Даже детская одежда не избежала западного влияния: мальчиков, обучавшихся в элитарных частных школах, одели в форму в прусском стиле. Форма для девочек появилась в 20-х годах – и не слишком с тех пор изменилась. Никто не перенимал новый западный вид более рьяно, чем Окубо Тосимити, один из “главных архитекторов” революции Мэйдзи. Вот с юношеской фотографии на нас смотрит гордый самурай со скрещенными ногами, в просторной одежде и с мечом. А вот Окубо Тосимити на стуле в элегантном черном фраке, с цилиндром на коленях. Когда делегация, которую возглавлял Окубо Тосимити, прибыла в 1872 году в Великобританию, газета “Ньюкасл дейли кроникл” сообщила, что японские “джентльмены были одеты в обычные утренние костюмы для визитов, и, если не считать цвет их лиц и восточные черты, их едва ли можно было отличить от английских спутников”. Семнадцать лет спустя, в день принятия новой конституции, японский император появился в мундире европейского фельдмаршала, императрица – в сине-розовом вечернем наряде, а министры – в черных кителях с золотыми эполетами[566].

Некоторых японцев отталкивало обезьянье подражание западной моде (западные карикатуристы иногда даже изображали вестернизированных японцев в виде обезьян)[567]. Самоуничижение вызывало отвращение и у традиционалистов. 14 мая 1878 года на Окубо, направлявшегося на заседание Государственного совета во дворец Акасака в Токио, напали семеро самураев. Смертельный удар в горло был такой силы, что меч убийцы застрял в земле[568]. Омура Масудзиро, реформировавший армию в эпоху Мэйдзи, также пал жертвой традиционалистов (они представляли реальную угрозу для прозападных министров до 30-х годов XX века). Но дороги назад не было. Хотя японцы оставались приверженцами бусидо, большинство принимало доводы Окубо о том, что вестернизация необходима, если Япония желает достичь равноправия с европейскими и американской империями при заключении торговых и вообще международных договоров[569]. По словам хорошо осведомленного западного наблюдателя, мотивы японцев были совершенно ясны:

Они стремятся к тому, чтобы с ними обращались как с людьми, с джентльменами, как с равными людям Запада. Они знали, что к ним, к их стране никогда не будут относиться серьезно, если они будут продолжать носить свой прежний костюм. Очень скоро мы заметили перемены в одежде не только солдат и самураев, но и чиновников и даже самого микадо… Эта революция в одежде сильно способствовала всемирному признанию Японии полноправным членом содружества наций[570].

Японцы поняли, насколько мощным двигателем перемен была западная одежда. Это больше, нежели смена имиджа: Япония стала первым незападным обществом, подвергшимся преобразующему влиянию Промышленной революции.

Распространение нового дресс-кода совпало с быстрым развитием японской текстильной промышленности. В 1907–1924 годах число хлопкопрядильных фабрик в Японии удвоилось (с 118 до 232), число веретен увеличилось более чем втрое, а ткацких станков – всемеро[571]. К 1900 году в текстильном производстве было занято 63 % фабричных рабочих Японии[572]. Десятилетие спустя страна стала единственным в Азии нетто-экспортером текстильной нити, пряжи и тканей. Объем ее экспорта даже превысил немецкий, французский и итальянский. Безусловно, производительность труда японских текстильщиков была наивысшей в Азии: в 1907–1924 годах в хлопчатобумажной промышленности она выросла на 80 % – несмотря на то, что (вспомним картину Адати Гинко 1887 года) здесь в основном трудились женщины, средний возраст которых составлял 17 лет[573]. Для таких фирм, как “Канегафути”, годы, предшествовавшие Великой депрессии, стали временем бума, а прибыль на капитал тогда достигала 44 %[574]. Японцы, не только носившие западную одежду, но и производившие ее, разрушили монополию Запада в обрабатывающей промышленности.

Как и на Западе, один индустриальный прорыв вел к другому. Первая в Японии железная дорога, спроектированная англичанами, в начале 70-х годов XIX века соединила Токио и Йокогаму. Вслед за Токио (район Гиндза) японские города стали обзаводиться телеграфными линиями, уличным освещением, железными мостами и кирпичными стенами вместо бумажных. Четыре конгломерата-дзайбацу – Мицуи, Мицубиси, Сумитомо и Ясуда – стали основными игроками в экономике страны. Японцы под руководством англичан очень скоро перешли от покупки паровозов к их постройке[575]. В 1929 году олдемская компания “Братья Платт”, почти сто лет лидировавшая на рынке текстильного оборудования, уже платила отчисления японским держателям патента на автоматизированный ткацкий станок Тойода[576].

Ни одна другая азиатская страна не перенимала западный образ жизни охотнее, чем Япония. Националисты в Индии после 1947 года, напротив, придерживались местной манеры одеваться: от набедренной повязки Махатмы Ганди до пиджаков а-ля Неру и сари Индиры Ганди. Этот символический отказ от западной моды объясним: английские протекционизм и высокая производительность разорили индийскую кустарную ткацкую промышленность. При этом индийцы, в отличие от японцев, не спешили пользоваться достижениями Промышленной революции. Англичане не прятали новую технику, а напротив, распространяли ее. В Индии текстильные фабрики, паровозы и железные дороги появились раньше, чем в Японии. К началу XX века текстильное оборудование и уголь в Азии стоили не дороже, чем в континентальной Европе. Заработная плата составляла 16 % английского показателя. Закон не ограничивал, как в Англии, рабочее время на азиатских фабриках. Хлопок-сырец был под рукой. И все же промышленного взлета не произошло ни в Индии, ни в Китае (там труд стоил еще дешевле)[577]. Причина вот в чем: хотя труд в Индии и Китае и был дешевле, это преимущество нивелировалось плачевно низкой производительностью труда. Производитель ность американского рабочего в среднем в 6–10 раз превышала производительность индийского, пользовавшегося тем же оборудованием[578]. Английские и американские эксперты объясняли это обстоятельство разными причинами: от расовой неполноценности индийцев до прогулов и неизбывной лени. Один американец, посетивший ткацкую фабрику в Бомбее, сокрушался: “Все указывало на недостаточный надзор за рабочими. Полнейшее отсутствие дисциплины. Веретена и шпули перекатывались под ногами, отходы и ящики… лежали кучами, а носильщики и даже некоторые рабочие стояли группками, жуя бханг и чунам. Надзиратели, главным образом из маратхов, неторопливо прогуливались там же”[579]. Можно объяснить это и отвратительными условиями труда: плохой вентиляцией и чрезмерно длинным рабочим днем вкупе с жарким климатом и болезнями, неизвестными в Ланкашире и Лоуэлле[580]. Гораздо труднее объяснить, как Япония добилась настолько быстрого роста производительности труда, что к 30-м годам XX века 15 % бомбейских ткацких фабрик закрылись.

Английская одежда была, конечно, чем-то большим, нежели признаком модернизации. Ни в чем так отчетливо не проявлялись градации британской классовой системы, как в костюме. То был мир, в котором вы естественным образом судили о статусе человека по покрою его одежды. К несчастью для Хирохито и вообще японцев, в том мире привыкли судить о достоинствах человека и по цвету кожи.

Когда Хирохито возвратился в Японию с западным гардеробом, будущий Эдуард VIII пошел на костюмированный бал со своим приятелем майором Эдуардом Дадли Меткалфом (“Фрути”). Оба были наряжены “японскими кули”. С их точки зрения, такие костюмы были столь же абсурдными, как и западная одежда японцев. В письме к любовнице Эдуард называл Хирохито “обезьяной в орденах” и сообщал, что японцы “плодятся как кролики”. Япония Хирохито восхищалась прогрессивностью Запада и обижалась на его высокомерие. Казалось, чтобы сравняться с Западом, Японии следует обзавестись самым модным аксессуаром: империей. Это не отняло много времени. В 1895 году европеизированный флот Японии разгромил устаревший Бэйянский флот китайцев при Вэйхайвэе. На японских гравюрах того времени победители изображены почти европейцами (даже лица), а побежденные с их косицами и несоразмерно широкими рукавами выглядят так, как и полагается неудачникам[581]. Но то было лишь начало. Японцы, разочарованные тем, что после войны их вынудили согласиться на контрибуцию вместо территориальных приобретений, начали понимать, что европейские империи отказываются признать их равными. Министр иностранных дел Иноуэ Каору писал:

Первое настоящее столкновение с Западом произошло в 1904–1905 годах во время Русско-японской войны за Маньчжурию. Решительная победа Японии в море и на суше стала сигналом миру: в небесах не написано буквально ничего о западном господстве. С правильными институтами и с техникой, не говоря уже о правильной одежде, азиатская империя способна одолеть европейскую. Уже в 1910 году можно было предположить, что Япония в XX веке по экономическим показателям догонит даже Великобританию (что и произошло: в 1980 году ВВП Японии на душу населения превысил английский уровень). Прискорбно, что путь Японии с 1910 по 1980 год не был прямым.

Первая мировая война стала войной метрополий, упражнявшихся на своих заморских владениях. Она привела к краху 4 монархий. Вудро Вильсон (первый из 4 американских президентов-демократов, втянувших страну в большую войну за океаном) стремился превратить этот международный конфликт в борьбу народов за самоопределение. Эту точку зрения, похоже, не поддерживали ни англичане, ни французы, чей тающий военный потенциал спасли американские деньги и солдаты. Чехи, эстонцы, грузины, венгры, литовцы, латыши, поляки, словаки и украинцы были не единственными, кто вкусил тогда свободы. Ее почувствовали арабы и бенгальцы, не говоря уже об ирландцах-католиках. К концу 1939 года ни одно из национальных государств, образовавшихся после Первой мировой войны (кроме Ирландии и, может быть, Венгрии), не сохранило независимость в полной мере. Карта Европы, основанная на принципах Мадзини, исчезла.

Альтернативный подход Владимира Ленина предусматривал учреждение Союза Советских Социалистических Республик, который теоретически мог занять всю Евразию. Этот план стал возможен из-за исключительной экономической ситуации. Поскольку все правительства отчасти финансировали войну, выпуская краткосрочные долговые обязательства и обменивая их на наличные в своих центральных банках (короче говоря, печатая деньги), росла инфляция. А из-за того, что многие мужчины ушли на фронт, в тылу стала ощущаться нехватка рабочих рук. Это побуждало пролетариев требовать повышения заработной платы. К 1917 году во Франции, Германии и России бастовали уже сотни тысяч человек. Сначала эпидемия “испанки”, а после большевизм охватили мир. Как и в 1848 году, порядок городской жизни был нарушен, однако в этот раз инфекция распространилась и на Буэнос-Айрес, и на Бенгалию, и на Сиэтл, и на Шанхай. Тем не менее пролетарская революция потерпела неудачу везде, кроме Российской империи – ее большевики воссоздали после жестокой гражданской войны. Ни один другой социалистический лидер не насаждал “демократический централизм” – противоположность демократии – безжалостнее Ленина, отбросившего парламентаризм и развязавшего террор против своих оппонентов. Кое-какие меры (национализация банков, конфискация земли) большевики позаимствовали из “Манифеста” Маркса и Энгельса. Другие рецепты взяты скорее у Робеспьера[583]. “Диктатура пролетариата”, фактически диктатура большевиков, явилась вкладом самого Ленина. Это было еще хуже, чем воскрешение нигилиста Базарова из “Отцов и детей” Ивана Тургенева (1856). Об этом Федор Достоевский, друг Тургенева, предупредил Россию в эпилоге романа “Преступление и наказание” (1866). Раскольников видит кошмар о “страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу”:

Люди… становились… бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали… Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе… Армии… вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга.

На Востоке почти ничто не могло сдержать большевистскую эпидемию. На Западе она не смогла пересечь ни Вислу, ни Кавказ благодаря трем одаренным политическим деятелям, осуществившим тот синтез национализма и социализма, в котором проявился дух того времени: Йозефу Пилсудскому из Польши, Кемалю Ататюрку из Турции и Бенито Муссолини из Италии. Поражение Красной армии под Варшавой (август 1920 года), изгнание анатолийских греков (сентябрь 1922 года) и фашистский марш на Рим (октябрь 1922 года) ознаменовали начало новой эпохи – и появление новой моды.

За исключением Муссолини (носившего костюм-тройку, рубашку со стоячим воротничком и гамаши), большинство участников шоу “марш на Рим” были одеты в самодельную униформу: черные рубашки, обмотки, высокие ботинки. Идея заключалась в перенесении мужественности и воинственности в жизнь после Великой войны и в малой войне с левыми на улицах и площадях. Единообразие стало модным – единообразие одежды, без неприятной армейской дисциплины. Как показывают многочисленные фотографии в прессе, знаменитый фашистский марш был скорее прогулкой. Итальянский националист Джузеппе Гарибальди первым сделал красный цвет рубашек символом политического движения. К 20-м годам XX века верх определенного цвета стал обязательным для правых: итальянские фашисты выбрали черный цвет, немецкие штурмовики – коричневый.

Не случись Великой депрессии, эти движения, возможно, сгинули бы в безвестности. Однако пришедшая после инфляции начала 20-х годов дефляция начала 30-х годов нанесла смертельный удар вильсоновской мечте о Европе, основанной на национальной государственности и демократии. Кризис капиталистической экономики США привел к ослаблению фондового рынка Америки на 89 %, снижению объема производства на треть, падению потребительских цен на четверть и росту уровня безработицы более чем на четверть. Кризис ударил не по всем европейским странам, однако в стороне не осталась ни одна[584]. Поскольку правительства стремились защитить национальную промышленность путем повышения ввозных пошлин (американский закон Смута – Хоули о тарифах 1930 года поднял до 46 % адвалорную ставку пошлины на импортные хлопковые изделия), глобализация остановилась. В 1929–1932 годах объем мировой торговли сократился на треть. Большинство стран прибегло (в разных вариантах) к отказу от платежа по долгам, девальвации валюты, введению протекционистских тарифов, импортных квот и запретов на ввоз, монополии на импорт и экспортных премий. Казалось, занимается заря национал-социалистического государства.

Это была иллюзия. Да, возникло ощущение, что американская экономика схлопывается, однако основной причиной этого стала пагубная кредитно-денежная политика Совета управляющих Федеральной резервной системы, наполовину разрушившая банковскую систему[585]. Инновация, главная движущая сила промышленного подъема, не останавливалась и в 30-х годах. Распространялись новые автомобили, радио и другие потребительские товары длительного пользования. Новые компании предлагали новую продукцию: “Дюпон” – нейлоновые ткани, “Ревлон” – косметику, “Проктер энд Гэмбл” – стиральный порошок “Дрефт”, Ар-си-эй – радио и телевидение, Ай-би-эм – счетные машины. Кроме того, они вырабатывали и распространяли новый стиль управления производством. Но нигде изумительный творческий потенциал капитализма не был заметен так, как в Голливуде, оплоте кинематографической промышленности. В 1931 году, когда американская экономика находилась во власти паники, главные голливудские студии выпустили в прокат “Огни большого города” Чарли Чаплина, “Первую полосу” Говарда Хьюза и “Обезьяньи проделки” братьев Маркс. Эксперимент предыдущего десятилетия с введением “сухого закона” провалился (и попутно породил контролируемую мафией теневую экономику). Но и это пошло на пользу кинематографу: в 1931 году зрители валом валили на великие гангстерские боевики “Враг общества” и “Маленький Цезарь” с Джеймсом Ф. Кэгни и Эдвардом Г. Робинсоном. Как только белые американцы обнаружили, что авторы почти всех лучших мелодий – чернокожие, стал процветать и музыкальный бизнес. Музыку исполняли вживую и распространяли в записи и по радио. Джаз достиг своей вершины в звучании биг-бэнда Эллингтона. Он выдавал один хит за другим тогда, когда автомобильные конвейеры простаивали: Mood Indigo (1930), Creole Rhapsody (1931), It Don’t Mean a Thing (If It Ain’t Got That Swing) (1932), Sophisticated Lady (1933), Solitude (1934). Эллингтон, внук раба, новаторски применил тростевые и медные духовые инструменты и не упускал ничего, начиная со спиричуэлс и заканчивая звуками нью-йоркского метро. Длительный контракт оркестра Эллингтона с клубом “Коттон” сильно повлиял на “гарлемский ренессанс”. Разумеется, Дюк – “герцог” – Эллингтон, как и требовало его аристократическое прозвище, безукоризненно одевался: у “Андерсона и Шеппарда” на Севил-Роу.

Короче говоря, капитализм не был смертельно болен – и уж тем более не умер: он лишь стал жертвой дурного управления и последовавшей неопределенности. Джон Мейнард Кейнс, умнейший экономист того времени, сравнивал фондовую биржу с казино, а решения инвесторов – с газетным конкурсом красоты. Франклин Д. Рузвельт, избранный президентом как раз тогда, когда заканчивалась Депрессия, обрушился на “бессовестных менял”. Настоящими грешниками были правительственные финансисты, сначала раздувшие фондовый “пузырь” своей вялой кредитно-денежной политикой, а после того, как он лопнул, не пожелавшие (или не сумевшие) ослабить напряжение. В результате в 1929–1933 годах разорилось почти 15 тысяч американских банков (%). Объем денежной массы резко уменьшился. Цены упали на треть, а реальные процентные ставки, напротив, выросли выше 10 % – и раздавили все имевшие долги учреждения либо домохозяйства. Кейнс подвел печальный итог[586]:

Современное предприятие, которое весьма широко прибегает к кредиту, должно с необходимостью быть приведено в состояние застоя. В интересах каждого, причастного к деловой жизни, будет приостановить на это время свое дело и в интересах каждого, кому предстоят закупки, отложить их на возможно более долгий срок. Умнее всего поступает тот, кто обращает свое состояние в наличные деньги, уходит от риска и треволнений деловой жизни и в укромном сельском одиночестве выжидает предстоящего неизменного увеличения ценности своей кассовой наличности. Уже ожидание вероятного наступления дефляции – плохо; ожидание же ее безусловного наступления – разрушительно[587].

Как выбраться из дефляционной ловушки? Когда торговля в упадке, а импорт капитала остановился, правительству стоит, по Кейнсу, тратиться на общественные работы, финансируемые с помощью кредитования. Это также помогло отказаться от золотого стандарта и фиксированных курсов валют к доллару, чтобы их ослабление способствовало увеличению объема экспорта (хотя торговля росла лишь в рамках региональных блоков) и способствовать снижению процентных ставок. Заметим, что демократические правительства, принявшие лишь указанные меры, добились в лучшем случае слабого оживления. Только когда авторитарные государства приняли планы экстенсивного промышленного развития и перевооружения, безработица начала снижаться быстрее. Казалось, что “социализм в отдельно взятой стране” (в России) и “национал-социализм” (в Германии) предлагают лучшие решения, нежели все возможное в двух крупнейших англоязычных странах. СССР в 1929–1932 годах достиг уникального роста промышленного производства. (Правда, не многие задавались вопросом, во сколько человеческих жизней при Сталине обошлась выплавка одной тонны стали. Ответ: 19.) Гитлер вышел из себя, узнав факты, представленные министром экономики Ялмаром Шахтом, и вместо того чтобы снизить темп перевооружения и учесть отрицательные показатели внешнеторгового сальдо (то есть нехватки у Рейхсбанка золота, чтобы заплатить за импорт, превышающий экспорт), он, подражая сталинским пятилеткам, сверстал четырехлетний план. Теперь советский и нацистский режимы открыто состязались. Они поддержали противоборствующие стороны в Гражданской войне в Испании и соперничали на Всемирной выставке в Париже в 1937 году. Внимательное рассмотрение мускулистых гигантов, украшавших башни-павильоны двух тоталитарных стран, показывает лишь два значимых различия: сверхлюди коммунизма являли собой пару и были одеты в комбинезон и сарафан, а арийские сверхлюди были двумя голыми мужчинами. Лишь одно может быть страннее ханжества соцреализма: бесполость нагого арийца. Обнаженное тело, с античности интересовавшее западное искусство, как бы напоминало: то, что мы не носим, нередко столь же важно, как и то, что мы носим. Художники Ренессанса и позднейшего времени любовно рисовали наготу. Например, Эдуард Мане оставил нам такие шедевры эротического искусства, как “Завтрак на траве” и “Олимпию” (обе 1863) – дань соответственно “Буре” Джорджоне (ок. 1506) и “Венере” Тициана (1538). Нацистское ню – мужчины с невероятно развитыми мускулами, женщины с плоской грудью и неразвитыми бедрами – интереса совершенно не вызывает.

Сталин и Гитлер обещали экономический рост и повышение занятости. Сочетая национализм с социализмом, они достигли и того, и другого. В 1938 году американский объем производства был более чем на 6 % ниже предкризисного 1929 года. В то же время немецкий показатель был выше на 23 %, а советский – еще выше (конечно, если верить официальному показателю “чистого материального продукта”). Уже в апреле 1937 года безработица в Германии снизилась ниже отметки в 1 миллион человек (в 1933 году – 6 миллионов). К апрелю 1939 года безработными числилось менее 100 тысяч немцев. США остались далеко позади (даже если скорректировать официальные показатели безработицы и учесть тех, кто был занят в рамках федеральных программ чрезвычайной помощи). По современным критериям, в 1938 году уровень безработицы составлял 12,5 %. Дело в том, что рост объема производства в тоталитарном государстве почти не сказывался на уровне жизни. Такая экономическая модель не была воистину кейнсианской: она не предусматривала увеличение государственных расходов для “разгона” совокупного спроса благодаря эффекту мультипликатора потребительских расходов. В плановой экономике, основанной на принудительных сбережениях, рабочих “рекрутировали” в тяжелую и военную промышленность, в инфраструктуру. Потребление снижалось. Люди работали и получали зарплату, но поскольку в магазинах оставалось все меньше товаров, у населения почти не было выбора, кроме размещения денег на сберегательных счетах. Так деньги снова поступали в распоряжение государства. Нацистские пропагандисты рисовали детей и их родителей, сытых, модно одетых, мчащихся по автобанам в новеньких “фольксвагенах-жуках”. Статистика дает совсем иную картину. С 1934 года с ростом темпа перевооружения объем производства текстильной промышленности и импорта снижался. Мало у кого из немцев имелся автомобиль[588]. С каждым годом все сложнее найти импортные товары вроде кофе. И если в 1938 году немец желал быть элегантным, ему приходилось носить униформу. В отличие от русских, немцы уделяли много внимания дизайну. Эсэсовцы в своих черных мундирах, придуманных Карлом Дибичем и Вальтером Хеком и сшитых Хуго Боссом[589], выглядели мрачнее всех. Это стало верхом нацистской моды.

Сутью национал-социализма и смыслом существования СС было не потребление, а разрушение. Экономическая модель Гитлера, как явствует из “протокола Хоссбаха”, предполагала приобретение “жизненного пространства” – аннексию соседних территорий – как способ добыть сырье, которое Германия уже не могла импортировать. Таким образом, форсированный переход к полной занятости посредством перевооружения Германии сделал войну более чем вероятной. И война конца 30-х годов, учитывая уровень развития техники в то время, была удивительно разрушительной. Уже в 1937 году стало ясно, какой ущерб может причинить воздушная бомбардировка (вспомним Гернику, где немецкие и итальянские пикирующие бомбардировщики атаковали позиции республиканцев, и Шанхай, подвергшийся налетам японцев). Авиация стала орудием террора, сеющим панику среди военных и гражданских, а танки и самоходная артиллерия устранили проблему иммобильности, определившей характер действий на Западном фронте Первой мировой войны. Блицкриг обошелся гораздо дороже не тем, кто непосредственно участвовал в военных действиях, а мирному населению. Гражданские лица в итоге составили большинство жертв Второй мировой войны. На первый взгляд во Второй мировой войне противостояли друг другу четыре ветви западной цивилизации: национал-социализм, коммунизм, европейский империализм (который приняли и японцы) и американский капитализм. Первоначально первая и вторая силы объединились против третьей, в то время как четвертая хранила нейтралитет. После 1941 года, когда нацисты напали на Советы, а японцы – на американцев, державы Оси (Германия, Италия и Япония, их наспех сколоченные империи плюс несколько сателлитов) противостояли Большой тройке (СССР, Британской империи и США) плюс все остальные (“Объединенные Нации”, как союзникам понравилось себя называть). В действительности, однако, произошла примечательная конвергенция, поскольку индустрия разрушения достигла своего зенита. Во всех крупнейших воюющих странах сложился жестко централизованный госаппарат для выработки единых планов и распределения при помощи нерыночных механизмов материальных и трудовых ресурсов. Все эти государства подчинили свободу личности цели полной победы и безоговорочной капитуляции врага. Все поставили беспрецедентно много здоровых мужчин под ружье. Все рассматривали скопления мирного населения как цели ударов. Все подвергали дискриминации отдельные группы граждан, хотя ни англичане, ни американцы, ни итальянцы и отдаленно не приблизились к зверствам немцев и русских по отношению к этническим меньшинствам, к которым те питали недоверие. Даже преступления японцев против мирного китайского населения и пленных солдат союзников меркнут рядом со сталинской “ликвидацией кулаков как класса” и гитлеровским “окончательным решением еврейского вопроса” (и то, и другое – эвфемизмы для геноцида)[590].

Казалось, мундир надели все. К 1944 году в 6 крупнейших из воюющих стран под ружьем было более 43 миллионов человек, в основном мужчин. Число мобилизованных во всех воюющих странах превысило 100 миллионов: максимум от пятой части до четверти населения, однако это гораздо больше, чем в любое другое время в современной истории[591]. На военной службе состояло более 34 миллионов советских граждан, 17 миллионов немцев, 13 миллионов американцев, почти 9 миллионов подданных Британской империи и 7,5 миллиона японцев. Молодые люди из этих стран, не носившие казенную (government-issue, GI) одежду, составляли меньшинство. В результате мировая текстильная промышленность перешла в основном на выпуск военной униформы. Люди в мундирах занимались очень разными вещами. Большинство немцев, японцев и русских было вовлечено в организованное насилие. Большинство американцев и англичан оставалось в тылу, предоставив неудачливому меньшинству драться вместо себя. Война с Германией была выиграна благодаря сочетанию британской разведки, советских трудовых ресурсов и американского капитала: англичане взламывали немецкие коды, русские солдаты истребляли немецких, американцы сравнивали с землей немецкие города. Победа над Японией главным образом стала достижением США, чей “Манхэттенский проект” (назван в честь Манхэттенского округа, где он был открыт в 1942 году) произвел три атомных бомбы, поставивших точку в войне и навсегда изменивших мир.

Атомная бомба стала подлинно западным достижением. Толчком к ее постройке стало письмо Эйнштейна к Рузвельту (ученый предупредил президента о том, что немцы могут получить такое оружие первыми), а также открытие британцами расщепления ядер урана-235 (значение этого события американцы оценили не сразу). Над бомбой работали ученые многих национальностей: американцы, австралийцы, англичане, канадцы, датчане, немцы, венгры, итальянцы, швейцарцы. Многие, например Отто Р. Фриш и Эдвард Теллер, были евреями и бежали из Европы (их вклад отражает не только непропорционально большую роль, которую евреи играли во всех сферах интеллектуальной жизни после Французской революции[592], но и цену антисемитизма Гитлера, сказавшегося на немецких военных успехах). Двое оказались советскими шпионами. На первый взгляд странно называть атомную бомбу одним из крупнейших достижений западной цивилизации. С одной стороны, она резко увеличила масштаб потенциальных разрушений и потерь, с другой – в целом уменьшила их (начиная с устранения необходимости вторжения в Японию). Безусловно, атомное оружие не отменило обычные виды вооружения. Едва закончились 40-е годы, как в Корее началась война с применением авиации и танков. Но атомное оружие (особенно водородная бомба, испытанная США в 1952 году, а Советами – год спустя) сдерживало разрастание той войны и последующих конфликтов и уберегало США и СССР от прямого столкновения. Все войны этих двух сверхдержав, как известно, были локальными и велись против стран-проводников их интересов, а иногда и посредством этих стран. Хотя риск ядерной войны никогда не был нулевым, мы, оглядываясь назад, можем сказать, что эпоха тотальной войны с капитуляцией Японии закончилась.

Если бы холодная война перешла в “горячую” фазу, весьма вероятно, что победа осталась бы за СССР. Советский Союз обладал политической системой, гораздо лучше приспособленной к военным потерям (в СССР коэффициент смертности во Второй мировой войне в виде доли в довоенном населении оказался в 50 раз выше, чем в США), а его экономика идеально подходила для массового производства сложного вооружения. К 1974 году у Советов было гораздо больше стратегических бомбардировщиков и баллистических ракет, чем у США. В сфере науки отставание СССР было незначительным. Кроме того, Советы были вооружены более привлекательной для постколониальных стран идеологией, чем американцы. Фактически СССР выиграл битву за “Третий мир”, где обездоленное крестьянство стонало под пятой коррумпированных элит, распоряжавшихся землей и контролировавших армию[593]. Там, где действительно шла классовая борьба, коммунисты победили[594].

Как оказалось, холодная война скорее имела отношение к маслу, нежели к пушкам, и скорее к играм с мячом, нежели к бомбам. И в бесконечном ожидании Армагеддона страны должны устраивать свою жизнь, так что многочисленные армии 50-х – 60-х годов были гораздо меньше армий 40-х годов. В 1945 году 8,6 % населения США составляли военные (пиковое значение). В 1948 году их доля в обществе не превышала 1 % – и уже не поднималась выше 2,2 % (даже в разгар американской интервенции в Корее и Вьетнаме). Советское общество оставалось в большей степени милитаризованным, однако и здесь доля военных, которые в 1945 году составляли 7,4 % населения, снизилась и с 1957 года не превыша ла 2 %[595]. США предложили более привлекательную мирную жизнь, чем Советы. Это произошло не только из-за изначального преимущества в обеспеченности ресурсами, но и потому, что централизованное экономическое планирование, незаменимое в ядерной гонке, совершенно не подходило для удовлетворения нужд потребителей. Плановик отлично знает, как разработать и поставить “абсолютное оружие” своему единственному клиенту – государству. Однако он не может и надеяться удовлетворить желания миллионов потребителей, вкусы которых постоянно меняются. Это понял главный оппонент Кейнса – австрийский экономист Фридрих фон Хайек, который в книге “Дорога к рабству” (1945) уговаривал Западную Европу сопротивляться химере планирования в мирное время. Американская рыночная модель, идущая навстречу потребительскому спросу (и создающая его), подвергшаяся во время войны в высшей степени активному фискально-денежному стимулированию и защищенная географией от разрухи, доказала свою непобедимость. Вот пример. До войны большую долю одежды портные шили по индивидуальным меркам. Потребность производить десятки миллионов комплектов униформы вызвала стандартизацию размеров. В самом деле, человеческие пропорции не так уж разнятся. Данные о росте и полноте распределены, то есть пропорции тела большинства из нас сгруппированы вокруг средних значений. В 1939–1940 годах около 15 тысяч американок приняли участие в общенациональном исследовании, которые проводило Бюро экономики домашнего хозяйства при Министерстве сельского хозяйства. То были первые в истории крупномасштабные научные исследования пропорций женского тела. С каждой испытуемой сняли 59 мерок. Результаты были изданы в 1941 году в № 454 “Сборника материалов Министерства сельского хозяйства США” под названием “Измерения женской фигуры для моделирования и конструирования швейных изделий”. Стандартизация размеров одежды позволила серийно выпускать и гражданское готовое платье, и военную униформу. Несколько десятилетий спустя на заказ шили лишь одежду для элиты: мужскую на Севил-Роу, женскую в Париже и Милане.

После войны общество потребления в США стало массовым явлением, и классовые различия в одежде перестали резко ощущаться. Это было частью общего подъема. Если в 1928 году американская элита (1 % населения) распоряжалась почти 20 % национального дохода, то в 1952–1982 годах – менее чем 9 % (меньше соответствующего показателя для 1 % французской элиты)[596]. Более доступное, чем прежде, образование для демобилизованных солдат и массовое строительство в городских предместьях обеспечили значительное улучшение качества жизни. Родители бэби-бумеров стали первым поколением, которое получило значительный доступ к потребительскому кредиту. Они покупали в кредит дома, автомобили и бытовую технику: холодильники, телевизоры и стиральные машины[597]. В 1930 году, когда наступила Великая депрессия, более чем у половины американских домохозяйств имелись электричество, автомобиль и холодильник. К 1960 году примерно у 80 % американцев было не только это, но и телефон. И скорость, с которой распространялись новые потребительские товары длительного пользования, росла. Стиральную машину изобрели в 1926 году, а к 1965 году она имелась у половины домохозяйств. В 1945 году был сконструирован кондиционер воздуха; в 1974 году он присутствовал более чем в половине домов. В 1949 году появилась сушилка для одежды; в 1972 году ею располагали более 50 % домохозяйств. (Посудомоечная машина, изобретенная в том же 1949 году, распространялась медленнее: лишь в 1997 году она появилась у каждого второго домохозяйства.) Цветное телевидение, изобретенное в 1959 году, побило все рекорды: оно появилось в половине домов уже к 1973 году К 1989 году, когда закончилась холодная война, у % (или более) американцев были все эти вещи – кроме посудомоечной машины. Они также приобретали микроволновые печи (изобретены в 1972 году) и кассетные видеомагнитофоны (1977).

У 15 % уже был персональный компьютер (1978). У 2 % были мобильные телефоны. К концу XX века они были в половине всех домов – как и подключение к интернету[598].

Для обществ, которым эта траектория казалась вероятной, советский коммунизм быстро утратил свою прелесть. После войны Западная Европа с американской помощью быстро вернулась к темпам экономического роста перед Депрессией (хотя страны – участницы программы, названной в честь Джорджа К. Маршалла, получившие помощь в наибольшем объеме, восстанавливались не быстрее прочих). Годы фашистского господства ослабили профсоюзы в большей части стран Европы, и предпринимателям стало договориться с рабочими легче, чем до войны. Забастовки длились короче (хотя и были многолюднее). Лишь в Великобритании, Франции и Италии забастовки участились. Западные европейцы сделали несколько прививок против коммунистической угрозы – коллективные договоры, экономическое планирование, кейнсианское управление спросом, государство всеобщего благоденствия – и с подписанием Римских договоров (1957) добились расширения международной экономической интеграции. К тому времени угроза Москвы в значительной мере ослабла. Вымогательство со стороны Советов, неизменный акцент на тяжелой промышленности, коллективизация сельского хозяйства и появление “нового класса” партийцев (выражение Милована Джиласа) – все это спровоцировало восстания в Берлине (1953) и Будапеште (1956). Настоящие чудеса творились в Азии. Не только Япония, но и Гонконг, Индонезия, Малайзия, Сингапур, Южная Корея, Тайвань и Таиланд после войны достигли стабильного, а в большинстве случаев и быстрого экономического роста. Азиатская доля валового мирового продукта увеличилась в 1950–1990 годах с 14 % до 34 % и, что существенно, росла и в 70-х – 80-х годах, когда в других регионах наблюдалось замедление роста или, как в Африке и Латинской Америке, даже спад. Особенно впечатляют достижения Южной Кореи. Эта страна, которая в 1950 году в рейтинге дохода на душу населения стояла ниже Ганы, к 1996 году смогла присоединиться к Организации экономического сотрудничества и развития, то есть к клубу богатых стран. В 1973–1990 годах ее экономика развивалась быстрее всех.

Азиатское экономическое чудо – вот ключ к пониманию холодной войны. Если бы нормой стал Вьетнам, а не Корея (если бы американцы потерпели военное поражение), итоги, возможно, были бы менее отрадными. В чем здесь дело? Во-первых, США и их союзники (особенно Великобритания в Малайе) могли гарантировать безопасность после военной интервенции. Во-вторых, последующие реформы создали надежный институциональный фундамент для роста. (Прекрасный пример – земельная реформа 1946–1950 годов в Японии. Она устранила пережитки феодализма и обусловила более равномерное распределение земли – то, что не сделали реформаторы эпохи Мэйдзи.) В-третьих, открытый мировой экономический строй, защищаемый США, приносил немалую пользу азиатским странам. Кроме того, они прибегали к государственному контролю в различных формах, чтобы обеспечить направление свободного капитала в экспортные отрасли – в первую очередь в текстильную промышленность. Общество потребления не только дало Восточной Азии образец для подражания, но и обеспечило спрос на производимые там дешевые ткани.

При этом почти ни один из “азиатских тигров”, последовавших примеру Японии и начавших свой путь к индустриализации с экспорта товаров из хлопка, не сделал это с помощью демократических институтов. Южной Кореей в период промышленной революции правили генералы – Пак Чон Хи (1963–1979) и Чон Ду Хван (1980–1988). Сингапурский президент Ли Куан Ю и индонезийский президент Сухарто были, по сути, сторонниками абсолютизма (первый – просвещенного), а на Тайване и в Японии существовали партийные монополии. Гонконг до 1997 года оставался британской колонией. Отметим, однако, что экономический успех в каждом случае следовал за демократизацией (с некоторой задержкой). Короче говоря, Восточная Азия вышла из советского поля притяжения потому, что стала партнером американского общества потребления. Совсем иное дело – Иран, Гватемала, Конго, Бразилия, Доминиканская Республика, Чили (там американская интервенция оказалась короче). Еще хуже дела пошли у Кубы, Вьетнама, Анголы и Эфиопии: там интервенция или помощь Советов оказались действеннее американских.

Массовая потребительская культура с ее стандартизацией вкупе с крайним индивидуализмом, – одна из самых хитрых уловок западной цивилизации. Можно понять, почему СССР не преуспел в изобретении и распространении цветного телевидения или микроволновок. Однако не все фетиши потребительского общества технически сложны. Простейшим из них были рабочие штаны, изобретенные на Западном побережье США. Возможно, самая большая загадка холодной войны заключается в том, почему у Советов, в “раю для пролетариев”, не вышли приличные джинсы.

Когда-то давно на Диком Западе появились джинсы. Начав свою карьеру как сугубо рабочие брюки золотоискателей и ковбоев, к 70-м годам XX века они превратились в самую популярную на планете одежду, а заодно и в яркий символ порочности советской экономической системы. И почему Советы не скопировали “Ливайс-501” так же, как атомную бомбу?

Джинсы, какими мы знаем их, были сшиты в 1873 году. Тогда Леви Штраус, родившийся в Баварии торговец манафактурой, и портной Джейкоб Дэвис из города Рено получили патент на использование медных заклепок для укрепления карманов на рабочих “комбинезонах до талии”. Джинсы (вероятно, от названия “Генуя”) шили из “нимской саржи” (serge de Nîmes), которую изготавливали в Манчестере, штат Нью-Хэмпшир, из выращенного американцами хлопка и окрашивали соком выращенного американцами индиго. Первая фабрика “Ливайс” открылась в Сан-Франциско. Там в 1886 году на брюки стали пришивать кожаный лоскут с картинкой – лошади, растягивающие пару “Ливайс”, – а в 1936 году – и красный ярлычок. Джинсы дешевы в изготовлении, их легко стирать, трудно порвать и удобно носить. Впрочем, такими же были рабочие комбинезоны дангери, которые носили в Великобритании (самый известный случай – Черчилль во время войны) и которые получили свое название в честь индийской ткани из Донгри. Почему же калифорнийские джинсы, которые шили в том числе для заключенных, стали модными? За это следует благодарить две из самых успешных отраслей промышленности XX века: кино и маркетинг.

Все началось тогда, когда одетый в джинсы молодой Джон Уэйн в “Дилижансе” (1939) сменил парней в кожаных с бахромой костюмах из ранних ковбойских фильмов. За Уэйном последовали: Марлон Брандо (кожа и джинсы) в “Дикаре” (1953), Джеймс Дин (красная куртка, белая футболка, синие джинсы) в “Бунтовщике без причины” (1955), Элвис Пресли (черные джинсы) в Jailhouse Rock (1957). Рекламщики, поддерживая популярность нового грубоватого имиджа, изобрели “человека ‘Мальборо’” (его придумал Лео Бернетт в 1954 году), закованного в деним рыцаря с сигаретой. Рано приняла джинсы и Мэрлин Монро. В одной из первых своих модельных съемок она появилась в еще не очень-то привлекательной униформе заключенного. С самого начала успеху джинсов способствовала их ассоциация с юношеским сумасбродством. Уже в 30-х годах XIX века лидер мормонов Бригхэм Янг осуждал брюки на пуговицах как “предназначенные для блуда”. В 1944 году публикация в журнале “Лайф” фото двух воспитанниц Уэллсли в джинсах вызвала скандал[599]. К тому времени, когда фирма “Ли”, конкурент “Ливайс”, начала использовать “молнию”, джинсы приобрели стойкую репутацию сексуальной одежды. (Любопытный поворот, если учесть, что заняться сексом с человеком в тугих джинсах не так-то просто.) Джинсы очень изменчивы. Они начали свой путь на задворках общества, среди наемных работников ранчо и преступников. Во время войны джинсы были обязательны для рабочих на оборонных заводах, после их стали носить байкеры. Джинсы освоились на Западном побережье, в университетах “Лиги плюща”, получили аккредитацию у писателей-битников, исполнителей фолка и поп-групп 60-х годов. Закончилось все тем, что в джинсах появлялись все президенты США после Никсона. Успех “Ливайс” поразителен: в 1948 компания продала 4 миллиона пар джинсов, а к 1959 году – уже 10 миллионов. В 1964–1975 годах продажи “Ливайс” выросли в 10 раз, преодолев рубеж в 1 миллиард долларов, и к 1979 достигли 2 миллиардов. (Стоит напомнить, что кроме “Ливайс” есть еще “Ли” и “Рэнглер”.)

В 60-х – 70-х годах, когда “Ливайс” занялась экспортом, стало ясно, что “одежда Америки” столь же привлекательна и для неамериканцев. В глазах молодежи всего мира джинсы символизировали поколенческий бунт против скучной одежды послевоенной эпохи. Джинна джинсов выпустили из бутылки (бутылка эта была, скорее всего, стеклянной емкостью из-под “Кока-колы”). Казалось лишь вопросом времени, чтобы компания “Ливай Стросс и К°” смогла “одеть весь мир”. “Мир стал ‘страной синих джинсов’”, – объявил в 1972 году журнал “Лайф”[600]. На мировом рынке “Ливайс” следовал рецепту менеджеров “Кока-колы”. Коричневая шипучка, изобретенная в 1886 году, когда Джон Пембертон сатурировал настой листев коки и орехов колы, по популярности обошла даже продукцию “Зингер”. Уже в 1929 году “Кока-кола” провозгласила себя “международным напитком”. Тогда она продавалась в 78 странах, в том числе в Бирме (ее логотип красовался у входа в Шведагон, что порождало диссонанс)[601]. Во время Второй мировой войны “Кока-кола” умудрялась управлять 64 заводами по розливу на 6 театрах военных действий, а в 1973 году, в разгар Вьетнамской войны, компания открыла завод в Лаосе.

Однако и для “Ливайс”, и для “Кока-колы” европейский “железный занавес” оставался непроницаем. Владелец “Кока-колы” Роберт У. Вудрафф принципиально отказался участвовать в Американской национальной выставке в Москве в июле 1959 года: во время открытия выставки вице-президент Ричард Никсон угостил Никиту Хрущева “пепси”[602].

Во времена холодной войны было ясно, где “Запад” и где “Восток”. Восток начинался на Эльбе, где проходила граница ФРГ и ГДР, а заканчивался на границе между КНДР и Республикой Корея. Однако настоящему Востоку – от Ближнего до Дальнего – казалось, будто мир был просто разделен между двумя Западами, капиталистическим и коммунистическим. Их лидеры выглядели похоже. СССР во многом стремился подражать США, производя то же оружие и те же товары народного потребления. Хрущев во время “кухонных дебатов” с Никсоном недвусмысленно дал понять, что Советы желали догнать Америку. Да и одежда этих двоих лидеров не слишком различалась. Никсон, одетый в черное и белое (будто в насмешку над цветным телевидением, которое он, как предполагалось, рекламировал), был похож на строгого калифорнийского адвоката, кем он, в сущности, и был. А Хрущев в своем светлом костюме походил на конгрессмена-южанина, перебравшего мартини за ланчем.

Подобно молодежи во всем мире, подростки в СССР и его сателлитах в Восточной Европе жить не могли без джинсов. Действительно странно, что главный послевоенный конкурент США не сумел скопировать эти в высшей степени простые вещи. Казалось бы, повальное увлечение денимом на Западе должно было облегчить Советам существование: ведь СССР, как считалось, был пролетарским раем, а сшить джинсы гораздо проще, чем, скажем, брюки “Стейпрест” с “вечной стрелкой” (еще одно изобретение “Ливай Стросс”, предложенное потребителям в 1964 году). И все же коммунисты так и не разглядели потенциал джинсов как культовой одежды трудолюбивых советских рабочих. Увы, вместо этого джинсы и поп-музыка, с которой они скоро стали неразрывно связаны, превратились в главные символы западного превосходства. И, в отличие от ядерных ракет, джинсы были пущены в ход против Советов: показы “Ливайс” состоялись в Москве в 1959 и 1967 годах.

Если вы в 60-х годах были бы студентом и жили за “железным занавесом”, например в Восточном Берлине, вы не пожелали бы носить пионерскую форму (в духе бойскаутской). Вы захотели бы одеваться так, как пижоны с Запада. Штефан Волле в то время был восточногерманским студентом: “Сначала [купить джинсы в ГДР] было невозможно. Джинсы считались воплощением англосаксонского культурного империализма. Ношение их слишком строго порицалось, вы не могли их купить. [Но] многие просили своих родственников с Запада присылать им джинсы… Те присылали, и вид джинсов выводил из себя преподавателей, начальников и полицейских на улице. Это породило черный рынок западных товаров, который, судя по всему, представлял для государства опасность”[603]. Стремление людей заполучить этот предмет одежды было настолько сильно, что советские правоохранительные органы придумали термин “джинсовая преступность”, – “правонарушения, вызванные желанием любыми средствами приобрести предметы из хлопчатобумажной ткани”. В 1986 году Режи Дебре, французский левый философ и бывший соратник Че Гевары, отмечал: “Рок-музыка, видео, джинсы, фаст-фуд, новостные сети и спутниковое ТВ сильнее, чем вся Красная армия”[604]. Это стало ясно к середине 80-х годов. Но в 1968 году это суждение было совсем не бесспорным.

От Парижа до Праги, от Берлина до Беркли, даже в Пекине 68-й стал годом революции в разных ее проявлениях[605]. Движущей силой во всех этих случаях выступала молодежь. Редко когда в современную эпоху люди в возрасте 15–24 лет составляли столь заметную долю населения, как в 1968–1978 годах. Снизившись в середине 50-х годов до 11 %, в середине 70-х годов доля молодежи в американском обществе достигла пика – 17 %. В Латинской Америке и Азии она превысила 20 %. При этом рост доступности высшего образования, особенно в США, означал, что больше, чем когда-либо, юношей и девушек училось в университете. К 1968 году студенты составляли более 3 % населения США (в 1928 году их было менее 1 %). Те же тенденции, пусть и в более скромных масштабах, отмечались и в Европе. У бэби-бумеров – молодых, образованных, преуспевающих – были все основания благодарить поколение своих отцов, сражавшихся за свободу и давших им широкие возможности. Вместо этого бэби-бумеры восстали.

22 марта 1968 года студенты захватили зал Ученого совета университета Париж X – Нантер (этот уродливый бетонный кампус прославился как “безумный Нантер”), а к маю десятки тысяч студентов, включая учащихся элитарной Сорбонны, уже дрались с полицейскими на улицах Парижа[606]. Страну охватила всеобщая забастовка: профсоюзы воспользовались возможностью потребовать у ослабленного правительства повышения заработной платы. События, подобные парижским, повторились в Беркли, в Свободном университете в Берлине и даже в Гарварде (здесь “Студенты за демократическое общество” заняли резиденцию президента университета, а члены “Рабоче-студенческого альянса” захватили административный корпус, временно переименованный в честь Че Гевары, и изгнали преподавателей).

На первый взгляд, восстание в кампусах было направлено против войны США за независимость Южного Вьетнама, которая к 1968 году унесла жизни более 30 тысяч американцев и во многом потеряла общественную поддержку. Кроме того, “поколение 68-го года” поддерживало негритянское движение за гражданские права: типичный либеральный вызов пережиткам расового неравенства на американском Юге. И все же риторика 1968 года по большей части была марксистской и описывала почти каждый конфликт от Израиля до Индокитая как антиимпериалистическую борьбу. По мнению самых радикальных студенческих лидеров (Даниэля Кон-Бендита, “красного Дэнни”, Руди Дучке и других), следовало стремиться к “восстанию в центрах капитализма”. “Человечеству не видать счастья, – объясняли ‘бешеные’, – пока последнего капиталиста не удавят кишками последнего бюрократа”. Подобно анархистам, ситуационисты хотели отменить сам труд и убеждали своих сторонников-студентов: не работайте (ne travaillez jamais)![607] Выдвигалось еще одно деловое требование, красноречивее слов говорившее об истинных целях революции: неограниченный доступ мужчин в женские общежития (отсюда предписание – “раскрывай ум так же часто, как ширинку”). Безымянный автор граффити сформулировал так: “Чем сильнее я хочу заняться любовью, тем сильнее я хочу революции. Чем сильнее я хочу революции, тем сильнее я хочу заняться любовью”[608]. Студенток призывали экспериментировать с обнаженностью. Революция 1968 года во всем, от мешковатых “пижам” хунвейбинов до “клешей” хиппи, проявлялась в одежде, а сексуальная (от мини-юбки до бикини) – в ее отсутствии. “Женщины должны отказаться от роли главных потребителей в капиталистическом государстве”, – объявила родившаяся в Австралии феминистка Жермен Грир, которая любила вечеринки сильнее партии[609].

Ирония заключается, во-первых, в том, что “поколение 68-го года”, обличавшее преступления американского империализма во Вьетнаме и колотившее в знак протеста витрины парижского офиса “Американ экспресс”, было хронически зависимым от американской массовой культуры. Синие джинсы – теперь клеш и с низкой талией – остались униформой молодых бунтарей. Компании грамзаписи взяли на себя музыкальное сопровождение: Street Fightin’ Man “Роллинг стоунз” (выпущена фирмой “Декка” в декабре 1968 года) и Revolution “Битлз” (выпущена “Эппл”, собственным лейблом группы, четырьмя месяцами ранее). Заметим, что обе песни выражают сомнение в пользе революции. Брюки из денима и виниловые пластинки: вот одни из самых успешных продуктов капитализма конца XX века. Как и в 20-х годах, “сухой закон” – на сей раз в отношении наркотиков – создал новые возможности для организованной преступности. Французские ситуационисты могли осуждать общество потребления с его тупым материализмом и вездесущей рекламой (Ги Дебор насмешливо назвал его “обществом спектакля”), но парижские борцы с капитализмом недооценивали блага, которыми сами были обязаны системе. За исключением удара-другого дубинкой от обывателей в полицейской форме, презиравших привилегированных “волосатиков” из среднего класса, студенты в целом получили возможность выразить свое недовольство. Большинство университетов уступило их требованиям.

Ирония проявилась и в том, что молодежь, предпочитавшая “заниматься любовью, а не воевать”, в итоге пришла к масштабному насилию: беспорядкам на почве межрасовых отношений в Америке, убийствам и терактам в Западной Европе и на Ближнем Востоке. Новая эпоха началась 23 июля 1968 года. В тот день боевики ООП угнали авиалайнер “Эль-Аль”, следовавший из Рима в Тель-Авив. Вскоре платок-куфия Ясира Арафата (“арафатка”) стал таким же модным, как и берет Че Гевары.

Пересечение линии “железного занавеса” в 1968 году походило на путешествие в Зазеркалье. Гость из Западной Европы обнаруживал на Востоке много знакомого. И там, и там градостроители сделали одну и ту же ошибку: изгнали людей из центра и изолировали их в отталкивающих бетонных коробках в строго функциональном стиле “Баухауз”, очаровавшем послевоенных архитекторов. При этом значение некоторых знакомых вещей на Востоке было диаметрально противоположным. В Праге длинные волосы и джинсы нравились молодежи вопреки мнению партии, одобрявшей короткие стрижки, полиэстровые костюмы и красные галстуки, причем нравились именно потому, что это отдавало капиталистическим Западом. Чехи даже называли джинсы texasky – “техасскими брюками”[610]. Поскольку плановая экономика такую одежду производила неохотно, единственным способом заполучить их была контрабанда. Поп-певец Петр Янда (его группа “Олимпик” стремилась стать чешскими “Битлз”) приобрел свою первую пару “Ливайс-501” именно так. Джинсы оказались ему коротковаты, однако приятели изнывали от зависти[611]. И в Париже, и в Праге университеты стали очагами столкновения поколений. Поэта-битника Аллена Гинзберга, посетившего Карлов университет весной 1965 года, выслали в начале мая за его “непристойные и опасные в нравственном отношении” стихи. В ноябре 1967 года студенты Карлова университета во время очередного отключения света пошли в центр Праги со свечами в руках. Студент Иван Тушка вспоминал: “Тогда часто отключали электроэнергию, и свечи были символом во время той первой манифестации: у нас есть свечи, но мы хотим электричества. Конечно, у лозунга ‘Мы хотим света’ был и более широкий смысл: ‘свет’ против ‘тьмы’… Тьмы ЦК Коммунистической партии Чехословакии”[612].

В апреле 1968 года Александр Дубчек начал осуществлять свою “Программу действий” в сфере экономической и политической либерализации. (Заметим, что изменение экономического курса предполагало смещение акцента с тяжелой промышленности на легкую.) Москва увидела в Пражской весне страшный вред. В 4 часа утра 21 августа 1968 года советские войска окружили здание ЦК КПЧ. Когда им стала угрожать толпа, бронетехника открыла огонь. Погиб человек. Около 9 часов утра советские десантники захватили здание. Дубчека вывезли в СССР (ему посчастливилось вернуться оттуда живым). Центром сопротивления стала Вацлавская площадь, где чехи ежедневно собирались вокруг конной статуи князя x века Вацлава, причисленного к лику святых. Парижские студенты швыряли бутылки с “коктейлем Молотова” в полицейских. В Праге 19 января 1969 года студент Ян Палах облил себя бензином и поджег. Он умер три дня спустя. На Западе студенты баловались марксистской риторикой, на самом деле желая “свободной любви”. По другую сторону “железного занавеса” ставки были куда выше: здесь на кону стояла сама свобода.

Реставрированный коммунистический режим потребовал, чтобы все чешские рок-музыканты сдали письменный экзамен по марксизму-ленинизму. Авангардистская группа The Plastic People of the Universe, собравшаяся месяц спустя после советского вторжения, ответила такими песнями, как “Сто пунктов” (“Они боятся свободы. // Они боятся демократии. // Они боятся Декларации прав человека [ООН]. // Они боятся социализма. // Так какого черта мы боимся их?”)[613]. В январе 1970 года группу лишили лицензии на профессиональную музыкальную деятельность. Два года спустя им запретили играть в Праге, вынудив выступать в глубинке. После подпольного Второго музыкального фестиваля в местечке Бояновице в феврале 1976 года участников группы, включая вокалиста-канадца Пола Уилсона, арестовали. Двоих, Вратислава Брабенеца и Ивана Йироуса, обвинили в “предельной вульгарности… антисоциалистических настроениях… нигилизме… и упадочничестве” и приговорили к 18 и 8 месяцам тюрьмы соответственно. Этот судебный процесс привел к созданию “Хартии-77”, диссидентской группы во главе с Вацлавом Гавелом – драматургом и будущим президентом Чехословакии. Никогда рок-музыка не имела более отчетливого политического характера, чем в 70-х годах в Праге[614].

Почему чешские власти лишали студентов джинсов и рок-н-ролла? Общество потребления представляло для социализма смертельную угрозу. Оно основывалось на рыночных отношениях и отвечало на запросы потребителей, которые, к примеру, решали предпочесть джинсы фланелевым брюкам, а Мика Джаггера – Берту Бакараку. Потреби тельское общество выделяло все больше ресурсов для удовлетворения этих желаний. Этого советская власть просто не могла себе позволить. Партия знала, что нужно людям – коричневые полиэстровые костюмы, – и размещала заказы на государственных фабриках. Альтернатива неизбежно оказывалась антисоветской. Любопытно, что восточногерманские власти возложили ответственность за рабочее восстание 1953 года на западных провокаторов “в ковбойских брюках и техасских рубашках”[615]. Хрущев, возможно, очень хотел иметь цветное телевидение, однако он наверняка не хотел “Битлз”[616]. В любом случае, чтобы в гонке вооружений Советы могли угнаться за богатой Америкой, танки должны были получить приоритет над “танкетками”, а стратегические бомбардировщики – над “стратокастерами”. Один советский критик делился своим желанием: чтобы вся энергия, выделяющаяся на танцплощадках, шла бы на постройку ГЭС[617]. Это не останавливало фарцовщиков, менявших контрабандный деним на меховые шапки и икру (вот и все, что западные туристы желали покупать). За пару джинсов на советском черном рынке просили 150–250 рублей. Средняя зарплата составляла менее 200 рублей, а пара обычных произведенных государством брюк стоила 10–20 рублей.

После разгрома Пражской весны коммунистическая система в Восточной Европе казалась несокрушимой, а граница между двумя Берлинами – незыблемой. Однако коммунисты, легко расправлявшиеся с политической оппозицией, обществу потребления Запада сопротивлялись в целом слабее. Противостоять влиянию западной моды оказалось невозможно, особенно если учесть, что немцы в ГДР смогли смотреть западногерманское телевидение (прежде они долго слушали западное радио). Анне-Катрин Гендель и другие модельеры начали шить одежду в западном духе и продавать ее с рук. У Гендель получались даже джинсы: “Мы пытались шить их из брезента, из простыней, из всякой неджинсовой ткани. Пытались красить их, но было очень трудно достать краску… И все-таки… люди рвали их из рук”[618].

Успеху западной легкой промышленности сопутствовала удручающая неэффективность ее советского аналога. После 1973 года не только ее рост был исчезающе низок (менее 1 %): снижалась и совокупная производительность факторов. Некоторые государственные предприятия умудрялись сделать продукцию менее ценной, чем сырье. Как и предупреждал фон Хайек, в отсутствие обоснованного ценообразования ресурсы распределялись неправильно. Коррумпированные чиновники ограничивали выпуск продукции, чтобы максимизировать собственную наживу. Рабочие делали вид, что работают, а начальство – что платит рабочим. Не возобновлялся не только промышленный, но и человеческий капитал. Атомные электростанции разрушались. Распространялся алкоголизм. СССР, несмотря на заявления Хрущева, отнюдь не был способен соперничать с США в сфере экономики. Советский уровень потребления на душу населения составлял около 24 % американского показателя, так что СССР мог составить конкуренцию разве что Турции[619]. В то же время переход сверхдержав к политике разрядки и разоружению сделало гораздо менее ценным, чем прежде, умение Советов строить ракеты в большом количестве. Высокие цены на нефть в 70-х годах дали СССР отсрочку. В 80-х годах, когда цены упали, советский блок остался ни с чем, а его долги в твердой валюте оказались, по сути, заимствованиями у той системы, которую Хрущев обещал “закопать”. Михаил Горбачев, избранный в марте 1985 года Генеральным секретарем ЦК КПСС, чувствовал, что у него нет иного выхода, кроме экономических и политических реформ (касающихся и советской империи в Восточной Европе). После выбора Москвой курса на перестройку и гласность сторонники жесткой линии в Восточном Берлине оказались на мели. Им пришлось прибегать к цензуре информации, поступавшей не только с Запада, но и из СССР.

Так, как и в 1848 и 1918 годах, революция 1989 года распространялась подобно эпидемии. В феврале 1989 года польское правительство согласилось на переговоры с профсоюзом “Солидарность”, и вскоре страна уже готовилась к свободным выборам. В мае венгерские коммунисты решились открыть границу с Австрией. “Железный занавес” начал быстро ржаветь. Около 15 тысяч граждан Восточной Германии отправились в Венгрию (через Чехословакию) на “каникулы”. На самом деле это было путешествие в одну сторону: на Запад. В июне “Солидарность” победила на выборах и приступила к формированию демократического правительства. В сентябре венгерские коммунисты последовали примеру польских и согласились на свободные выборы. В следующем месяце, когда правительство ГДР собиралось отметить 40-летие образования республики, сотни, а затем тысячи, а затем сотни тысяч людей вышли на улицы Лейпцига, распевая: “Мы – народ” (Wir sind das Vo l k), чуть позднее – “Мы – единый народ” (Wir sind ein Vo l k). Солдаты тогда остались в казармах – в отличие от Будапешта-56, Праги-68, Гданьска-81 и Пекина-89. Когда крах ГДР стал уже неизбежным, Хонеккера у руля Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) сменили более молодые “реформаторы”. Но для реформ было поздно. Другие, более ловкие аппаратчики, особенно румынские, даже готовились извлечь для себя пользу из рыночной экономики.

Вечером 9 ноября 1989 года член Политбюро СЕПГ Гюнтер Шабовски, выступая по телевидению, объявил, что все ограничения на переход границы снимаются, причем решение вступает в силу “немедленно”. Новость вызвала столпотворение у КПП Восточного Берлина. Растерявшиеся пограничники не сопротивлялись. К полуночи все КПП открылись, и началась одна из самых грандиозных вечеринок столетия, а вскоре – не менее массовый поход по магазинам. С падением Берлинской стены холодная война, по сути, закончилась, хотя Прибалтика, Украина и Белоруссия, 3 кавказские и 5 среднеазиатских республик стали независимыми лишь после провалившегося путча в Москве в августе 1991 года и роспуска СССР.

Мало кто предвидел подобный поворот[620]. Одни расценили его как “конец истории”, окончательную победу либеральной модели[621]. Другие – как “триумф Запада”, политический успех Рональда Рейгана, папы Иоанна Павла II и Маргарет Тэтчер[622]. Третьи считали, что все дело в национализме. Но аналитиком, ближе других приблизившимся к истине, стал итальянский модельер, который начал производить линию облегающих “перестроечных джинсов”. Именно общество потребления привело СССР и его сателлитов к краху. Не случайно и то, что манифестанты в 2006 году в знак протеста против непоправимо авторитарного режима Белоруссии надевали джинсы. Впрочем, Минск еще ждет своя “джинсовая революция”[623].

Китай после коммунистической революции 1949 года стал самым серым обществом на планете. Исчезли последние остатки шелка эпохи Цин. Исчезла западная одежда, которую любили националисты межвоенного периода. Стремясь к строгому равенству, китайцы носили нечто, напоминавшее пижаму – серую пижаму. Сейчас в Китае на улицах мы видим всевозможную западную одежду. Реклама в крупных городах расхваливает достоинства западных марок – от “Армани” до “Эрменеджильдо Зенья”. Как и любая промышленная революция, китайская на чалась с текстильного производства. До недавнего времени одежда, произведенная в прибрежных особых экономических зонах, шла главным образом на экспорт. Теперь, когда западная экономика испытывает кризис и спрос за границей падает, высшие чиновники в Пекине ломают голову над тем, как заставить китайского рабочего меньше откладывать и больше тратить (то есть покупать больше одежды). Кажется, триумф западного общества потребления близок. Но так ли это?

Стамбул – многонациональный город, где западная одежда очень давно стала привычной. На главной торговой улице Истикляль вы увидите почти то же, что и повсюду в Средиземноморье. А вот в районе Фатих около мечети султана Ахмета картина совершенно иная. По мнению набожных мусульман, требования к женской одежде на Западе вопиюще недостаточны, поскольку она открывает гораздо больше предписанного[624]. Поэтому в мусульманской Турции в обиход возвращаются головные платки, покрывала никаб или химар, свободное черное платье, целиком закрывающее тело (абайя).

Это отражает существенный сдвиг. В главе 2 мы отметили, что Кемаль Ататюрк, основатель Турецкой Республики, решил вестернизировать одежду своих сограждан и запретил им носить в государственных учреждениях традиционную мусульманскую одежду. Правительство антиклерикально настроенных военных, пришедшее к власти в 1982 году, возобновило политику Ататюрка и запретило студенткам носить платки. Впрочем, этот запрет не соблюдался строго до конца 1997 года, когда Конституционный суд постановил: ношение платка в учебных заведениях (и в университетах, и в школах) нарушает статьи 2 Конституции, провозглашающую Турцию светским государством. (Неконституционным также объявили ношение студентами-мужчинами длинных бород.) Когда администрации школ и университетов стали обращаться в полицию, чтобы провести в жизнь это постановление, в стране разразился кризис. В октябре 1998 года около 140 тысяч человек выступили против запрета. Жители более 25 турецких провинций взялись за руки и образовали живую цепь. В Стамбуле тысячи девушек решили пропускать занятия, но не снимать платки. Некоторые ежедневно пикетировали свои школы. В Университете им. Исмета Иненю в Восточной Анатолии прошла массовая демонстрация против запрета. Не обошлось без насилия. Двести манифестантов были арестованы. Несколько молодых женщин из города Карс совершили самоубийство из-за нежелания снимать платки[625], а судью [Мустафу Юджеля Озбилгина], утвердившего запрет, застрелили в суде в мае 2006 года. В 2008 году турецкое правительство, сформированное исламистской Партией справедливости и развития и возглавляемое с 2003 года Реджепом Тайипом Эрдоганом, изменило конституцию так, чтобы ношение платка в университетах было разрешено. Этот шаг оспорил Конституционный суд. Европейский суд по правам человека поддержал запрет на ношение платков.

Этот случай показывает, что одежда может иметь глубокий смысл. Что такое платок или покрывало: просто знак личной веры, к которой должно терпимо относиться любое вестернизированнное общество, признающее свободу выражения?

Или это устаревшие исламские символы неравенства полов, неприемлемые для светского общества? Исламисты, например журналистка Нихаль Бенгису Караджа, напоминают о свободе личности и правах человека:

Мы хотим, чтобы к нам относились так, как и к женщинам, не носящим платок. Мы такие же, мы ничем от них не отличаемся и хотим, чтобы с нами обращались так же. У нас есть все те же права, что и у них… Мы лишь хотим равноправия между женщинами, которые не носят платок, и теми, которые его носят[626].

Исламисты утверждают, что ношение одежды, закрывающей тело, – лишь безобидное право, которое некоторые женщины свободно желают осуществлять. Это, говорят они, лишь один из многочисленных видов женской одежды, которые есть в стамбульских магазинах на любой вкус и цвет (даже со стразами). В действительности, однако, отмена запрета на ношение платка является пунктом широкой повестки, нацеленной на введение в Турции норм шариата и ограничение прав женщин. Исламисты желают постепенно достичь того же, что в Иране было достигнуто сразу после революции 1979 года – реакции отторжения на “озападнивание” (гарбзадеги) шахом Ирана, которую аятолла Хомейни превратил в решительную сексуальную контрреволюцию[627]. Уже сейчас на улицах Стамбула можно увидеть женщин в парандже – одежде настолько стесняющей, что в 2010 году Национальное собрание Франции проголосовало за ее запрет. Не случайно смену фасонов сопровождает смена внешнеполитического курса. Турция, некогда ориентированная на США страна НАТО, кандидат на вступление в ЕС, – явно разворачивается на восток и соперничает с Ираном за лидерство в мусульманском мире, как в дни былого османского могущества.

Итак, одежда – это важно. Два великих экономических прорыва Запада, Промышленная революция и общество потребления, в значительной мере относились к одежде: сначала к ее более эффективному изготовлению, затем к более свободной манере одеваться. Распространение западного костюма неотделимо от распространения западного образа жизни, а негативное отношение к нему в мусульманском мире – признак исламского возрождения. Иранские революционеры называли сограждан-“западников” fokoli, от французского faux-col (жесткий воротничок), и сейчас мужчины в Тегеране тщательно избегают галстуков[628]. Платки теперь столь же обычны для Лондона, как для Шанхая – футболки “Манчестер юнайтед”. Должна ли Великобритания последовать за французами и запретить паранджу? Или у общества потребления есть эффективное противоядие, вроде джинсов от маоистской “пижамы”? Возможно, это неверные вопросы. Ведь тогда все достижения западной цивилизации – капитализм, наука, верховенство права и демократия – сводятся к шопингу. “Потребительская терапия”, возможно, не решит все наши проблемы. А главную угрозу для Запада представляют не исламисты-радикалы или любые другие внешние враги, а наше недопонимание собственного культурного наследия и неверие в него.

Около 500 лет западная цивилизация господствовала на планете. Западные институты (корпорации, рынок, национальное государство и другие) стали мировыми стандартами конкурентной экономики и политики, которые копировал остальной мир. Западные ученые совершали революции в науке. Остальные приняли их – или безнадежно отстали. Западные правовые системы и основанные на них политические модели (например, демократия) заменили или вытеснили незападные варианты. Западная медицина столкнула на обочину общественной жизни знахарей. И, прежде всего, западные промышленное производство и массовое потребление далеко обошли остальные модели организации экономической жизни. Еще в конце 90-х годов XX века Запад был сильнейшей цивилизацией. На 5 ведущих западных держав – США, Германию, Великобританию, Францию, Канаду – приходилось 44 % совокупного мирового производства. Научный мир находился во власти западных университетов, сотрудникам которых доставалась львиная доля Нобелевских и других премий. По миру прокатилась волна демократических революций (особенно впечатляющие – в 1989 году). Западные потребительские бренды (“Ливайс”, “Кока-кола” и другие) почти везде процветают. Желтые арки “Макдоналдс” можно увидеть во всех крупнейших городах мира. Мало того, что пал СССР: экономический рост Японии (которая, согласно некоторым прогнозам, должна была догнать США) остановился. В прошлом десятилетии он достиг почти нулевого уровня, началась дефляция. Специалисты по международным отношениям изо всех сил пытались найти слова для описания положения США, ведущей державы западного мира: “империя”? “Гегемония”? Или hyperpuissance [сверхгосударство]?

Пока я писал эту книгу, лопнули два финансовых “пузыря”, разразились две неожиданно трудные войны, случился грандиозный кризис, а Китай обошел Японию и занял второе место в мире по экономическим показателям. Возник вопрос: неужели западное господство подошло к концу? Переживаем ли мы “закат” Запада?

Если так, то это произошло бы не впервые. Эдвард Гиббон так описал разграбление Рима готами в августе 410 года[629]:

В те часы дикой разнузданности, когда все страсти воспламеняются и всякие стеснения устраняются… безжалостно убивали римлян и… городские улицы были усеяны мертвыми телами, остававшимися без погребения во время всеобщего смятения… всякий раз, как варвары были раздражены сопротивлением, они убивали без разбора и слабых, и невинных, и беззащитных… Римские женщины и девушки подвергались пыткам, более страшным для их целомудрия, чем сама смерть… Грубые солдаты удовлетворили свои чувственные влечения, не справляясь с желаниями или с обязанностями попавших в их руки женщин… При разграблении Рима отдавалось основательное предпочтение золоту и драгоценным камням… но когда самые торопливые из грабителей завладели этими удобопереносимыми сокровищами, тогда очередь дошла до роскошной и дорогой утвари римских двор цов… Приобретение богатств только разжигало алчность варваров, прибегавших то к угрозам, то к ударам, то к пыткам, чтобы вынудить от своих пленников указания тех мест, где они скрыли свои сокровища… было бы нелегко определить число людей знатных и богатых, которые были внезапно низведены до жалкого положения рабов и изгнанников… Бедствия, постигшие Рим… заставили жителей искать для себя самых привлекательных, самых безопасных и самых отдаленных убежищ[630].

Шеститомная “История упадка и крушения Римской империи” (1776–1788) изображает последний пока в истории крах Запада. Сейчас множество людей на Западе опасаются, что мы сами, возможно, можем испытать нечто подобное. Если поразмыслить над причинами гибели Рима, эти опасения вовсе не покажутся пустыми: экономический кризис, эпидемии; наплыв иммигрантов; возвышение на востоке конкурирующей империи – Персии; террор со стороны готов Алариха и гуннов Аттилы. Не случилось ли так, что после столетий доминирования мы вновь столкнулись с подобным стечением обстоятельств? С экономической точки зрения Запад находится в худшем положении со времен Великой депрессии, в то время как многие незападные страны показывают беспрецедентный рост. Мы живем в страхе перед пандемиями и искусственным изменением климата планеты. Нас пугают свидетельства того, что некоторые иммигрантские общины в наших странах стали рассадниками исламизма и узлами террористических сетей. Теракт с применением ядерного оружия в Лондоне или Нью-Йорке оказался бы куда разрушительнее нападения готов на Рим. Тем временем на востоке появилась конкурирующая империя – Китай, который в следующие 20 лет может стать мировым экономическим лидером.

Самый неожиданный аргумент Гиббона заключался в следующем: христианство – один из главных губителей “западной цивилизации версии 1,0”. Монотеизм с его акцентом на воздаянии в загробной жизни, совершенно не сочетался с пестрым язычеством империи периода расцвета. Однако заметим, что возникшая в xvi веке в Западной Европе разновидность христианства – протестантизм – дала “западной цивилизации версии 2,0” шестое из главных ее преимуществ: этику, поощрявшую упорный труд и бережливость. Пришло время уяснить себе, какую роль Бог сыграл в возвышении Запада, и объяснить, почему в конце XX века Запад от Него почти отвернулся.

Если бы вы жили в Европе в конце XIX века и были бы богатым промышленником, шанс, что вы оказались бы протестантом, непропорционально велик. Со времен Реформации, которая привела многие североевропейские государства к разрыву с римско-католической церковью, полюс экономического могущества сместился от католических Австрии, Франции, Италии, Португалии, Испании к протестантским Англии, Голландии, Пруссии, Саксонии и Шотландии. Стало казаться, будто вероисповедание и обрядность некоторым образом коррелируют с материальным достатком. Вопрос заключается в следующем: что особого в протестантизме? Что в учении Лютера и его преемников поощряло людей не только упорно трудиться, но и накапливать капитал? Наиболее популярный ответ на эти вопросы нашел склонный к депрессии немецкий профессор Макс Вебер – отец современной социологии и автор термина “протестантская этика”.

Вебер рано развился. Росший в Эрфурте, одной из цитаделей немецкой Реформации, Макс в 13 лет преподнес родителям на Рождество очерк “О направлении германской истории, с особым указанием на фигуры императора и папы римского”. В 14 лет он писал письма со ссылками на классических авторов, от Цицерона до Вергилия, и имел обширные познания в философии, в том числе Канта и Спинозы. Его ранняя академическая карьера представляла собой череду триумфов.

В возрасте 22 лет Вебер стал дипломированным адвокатом. За три следующих года он подготовил докторскую диссертацию на тему: “К истории торговых обществ в средние века”, а защита (в 27 лет) габилитационной работы “Римская аграрная история и ее значение для государственного и частного права” позволила ему читать лекции в Берлинском университете. В возрасте 30 лет Вебер стал профессором национальной экономии во Фрейбурге и наделал шуму своей вступительной лекцией, в которой призвал германский империализм действовать решительнее.

Карьерный взлет прервался в 1897 году, когда Вебер перенес нервный срыв, усугубленный смертью отца после тяжелой ссоры между ними. В 1899 году он решил оставить преподавание. В те три года, пока Вебер пытался восстановить здоровье, его сильно заинтересовала религия и ее связь с экономикой. Дед Макса Вебера со стороны матери был набожным кальвинистом, со стороны отца – преуспевающим торговцем льном. Протестантами являлись и оба его родителя. Мать была ревностной кальвинисткой и стремилась к аскезе, а отец, напротив, был бонвиваном и жил полной жизнью благодаря наследству. Связь между религией и экономикой кровно интересовала Вебера. У кого из его родителей было правильное отношение к “земным наслаждениям”?

До Реформации набожность отделяли от мирской суеты. Ссуживание под процент считалось грехом. Шансов у богача попасть в Царство Небесное было куда меньше, чем у бедняка. Награда за благочестие в земной жизни ждала человека в загробной. После 20-х годов xvi века, по крайней мере в странах, охваченных Реформацией, все изменилось. Вебер задался вопросом, что в Реформации было такого, что сделало север Европы восприимчивее к капитализму, чем юг. В поисках ответа ученый пересек океан.

В 1904 году Вебер приехал в Сент-Луис, штат Миссури, на Конгресс искусств и наук, который проводился в рамках Всемирной выставки[631]. Территория выставки занимала более 200 акров, и все же, казалась, она не могла вместить все, что мог предложить американский капитализм. Вебера ослепили яркие огни Дворца электричества. Там же можно было встретить собственной персоной Томаса А. Эдисона, Короля переменного тока и воплощенный дух американского предпринимательства. Сент-Луис переполняли чудеса современной техники, от телефонов до кинематографа. Что могло объяснить динамизм этого общества, на фоне которого даже индустриальная Германия казалась степенной и медлительной? Мучимый почти маниакальным беспокойством, ученый в поисках ответа отправился в путешествие по США. Вебер, напоминавший карикатурного профессора, произвел неизгладимое впечатление на Лолу и Мэгги Фалленштайн, своих американских кузин. Особенно их поразил наряд родственника: коричневый клетчатый костюм с брюками-гольф и коричневыми чулками. Но это ничто по сравнению с тем впечатлением, которое произвела Америка на Вебера. По пути из Сент-Луиса в Оклахому он заглянул в миссурийские городки вроде Бурбона и Кубы:

Места такого рода представляют собой действительно нечто невероятное: палаточные лагеря рабочих, особенно ремонтных рабочих для многочисленных железных дорог в стадии реконструкции; “улицы” в естественном состоянии, которые обычно поливают нефтью дважды за каждое лето, чтобы устранить пыль, и которые пахнут соответствующим образом; деревянные церкви по крайней мере 4–5 деноминаций… Добавьте к этому обычное сплетение телеграфных и телефонных проводов и электрических линий поездов в стадии строительства, поскольку “город” простирается на неограниченное расстояние[632].

Городок Сент-Джеймс примерно в 160 км к западу от Сент-Луиса – одно из поселений, тысячами возникавших вдоль железных дорог по мере того, как они тянулись на запад. Сто лет назад Вебера поразило изобилие здесь всевозможных церквей и часовен. Ученый, незадолго до того наблюдавший индустриальную фантасмагорию Всемирной выставки, разглядел своего рода священный союз между материальным успехом Америки и ее насыщенной религиозной жизнью.

Когда Вебер возвратился в Гейдельберг, он написал вторую часть работы “Протестантская этика и дух капитализма”[633]. В этой книге один из самых важных аргументов в дискуссии о западной цивилизации: ее экономический динамизм есть случайное следствие Реформации. В то время как другие религии связывали святость с отказом от всего мирского (монахи в монастырях, отшельники в пещерах), протестантские секты увидели в промышленности и бережливости своего рода набожность. Другими словами, капиталистический “запрос” был, по сути, религиозным: “Для обретения внутренней уверенности [причастности к числу избранных] рассматривается неутомимая деятельность… [Таким образом,] христианская аскеза… вышла на житейское торжище”[634]. “Неустанный труд” был самым верным знаком того, что вы принадлежите к избранным, к группе людей, предопределенных Богом к спасению. Протестантская религия “освобождала приобретательство от психологического гнета традиционалистской этики, разрывала оковы, ограничивавшие стремление к наживе, превращая его не только в законное, но и в угодное Богу… занятие”. Более того, протестантская этика предоставляла капиталистам “трезвых, добросовестных, чрезвычайно трудолюбивых рабочих, рассматривавших свою деятельность как угодную Богу цель жизни”[635]. На протяжении истории люди по большей части работали для того, чтобы жить. Протестанты жили, чтобы работать. Эта этика, по Веберу, породила “буржуазный промышленный капитализм с его рациональной организацией свободного труда”[636].

Тезис Вебера не бесспорен. Он полагал, что “рациональное жизненное поведение на основе идеи профессионального призвания” является одним из “конституционных компонентов современного капиталистического духа”[637]. Но в другом месте он признает иррациональный характер “христианского аскетизма”: идеальному типу “капиталистического предпринимателя… такого типа богатство ‘ничего не дает’, разве что иррациональное ощущение хорошо ‘исполненного долга’”, он живет для работы, а не наоборот – позиция, “столь иррациональная с точки зрения чисто эвдемонистических интересов отдельной личности”[638]. Еще большей загадкой для Вебера стала экономическая деятельность евреев[639]: “Еврейство находилось в сфере политически или спекулятивно ориентированного ‘авантюристического’ капитализма: его этос был… этосом капиталистических париев: пуританизм же был носителем этоса рационального буржуазного предпринимательства и рациональной организации труда”[640]. Вебер оказался на удивление слеп и к успехам католических предпринимателей Франции, Бельгии и других стран. Вообще, обращение с фактами – одно из главных недостатков его книги. Слова Мартина Лютера и Вестминстерского вероучения находятся в непростом соседстве с цитатами из Бенджамина Франклина и явно неудовлетворительными данными об образовательных успехах и доходах протестантов и католиков немецкого Бадена. Ученые (особенно экономический историк, фабианец Р. Г. Тоуни) позднее поставили под сомнение главный вывод Вебера о связи вероучения с моделью экономического поведения[641]. Так, движение к духу капитализма отмечено еще до Реформации в ломбардских и фландрских городах, а многие ведущие деятели Реформации выражали отчетливо антикапиталистические взгляды. Изучение жизни 276 немецких городов в 1300–1900 годах не выявило “влияния протестантизма на экономическое развитие”, если судить по урбанизации[642]. К подобным выводам пришли некоторые ученые, сопоставившие данные о разных странах[643].

Однако есть причины думать, что Вебер, даже ошибочно указав причины явления, установил нечто важное. Как он и указывал, после Реформации протестантские страны Европы развивались быстрее католических, и в 1700 году доход на душу населения этих стран сравнялся, а к 1940 году показатель протестантских стран превысил показатель католических на 40 %[644]. Экономическое положение бывших колоний протестантских стран с 50-х годов было лучше положения колоний католических стран, хотя религия и не является достаточным объяснением этого[645]. Из-за того, что Лютер находил очень важным индивидуальное изучение Библии, протестантизм поощрял грамотность, не говоря уже о печати, а эти две вещи, бесспорно, поощряли экономическое развитие (накопление “человеческого капитала”), а также науку[646]. Эти положения верны не только для таких стран, как Шотландия, где расходы на образование, количество школьников и уровень грамотности были исключительно высоки, но и для всего протестантского мира. Миссионеры-протестанты способствовали изучению грамоты, что способствовало развитию колоний. Однако этого нельзя сказать о миссионерах-католиках, действовавших со времен Контрреформации до Второго Ватиканского собора (1962–1965)[647]. Именно благодаря протестантским миссионерам в английских колониях школу посещало детей в среднем в 4–5 раз больше, чем в колониях других стран. В 1941 году более 55 % жителей нынешнего штата Керала были грамотны. Этот показатель выше, чем в любом другом районе Индии, он в 4 раза выше среднеиндийского и сопоставим с уровнем беднейших европейских стран вроде Португалии. Это произошло потому, что протестантские миссионеры, призванные старинной христианской общиной, в Керала действовали активнее, чем где-либо еще в Индии. А в тех британских владениях, где протестантских миссионеров не было (например, в мусульманских областях или протекторатах, таких как Бутан, Непал и Сикким), уровень образованности не был заметно выше[648]. Уровень прежней активности миссионеров-протестантов, оказалось, отлично служит входной переменной для оценки состояния экономики и политической стабильности в постколониальных странах. Недавние опросы показывают, что для протестантов характерен необычно высокий уровень взаимного доверия – важного условия развития эффективной кредитной сети[649]. Представляется, что верования (но не обрядность) и экономический рост, в общем, взаимосвязаны – особенно в регионах, где представления о рае и аде стимулируют одобряемое поведение в нашем, а не в потустороннем мире. Это поощряет не только усердный труд и взаимное доверие, но и бережливость, честность и открытость, то есть экономически выгодные черты[650].

Религия важна. Мы увидели, какую роль сыграла конфуцианская “этика недеяния” в отказе императорского Китая от конкурентной организационной структуры, которая способствовала переменам в Западной Европе – даже если Китай и был далек от статичного общества, описанного Вебером в работе “Конфуцианство и даосизм” (1916) – продолжении “Протестантской этики”. Мы увидели, как власть имамов и мулл устранила любую возможность научной революции в исламском мире. Мы также увидели, как католическая церковь тормозила экономическое развитие Южной Америки. Но, возможно, крупнейший вклад религии в истории западной цивилизации принадлежит протестантизму, заставившему Запад не только работать, но также копить и читать. Промышленную революцию вызвали технический прогресс и рост потребления, но не только. Революция требовала требовала роста интенсивности труда и увеличения рабочего времени, накопления капитала путем сбережений и инвестиций, но прежде всего – накопления человеческого капитала. Грамотность, поощряемая протестантизмом, была неимоверно важна для этого.

Если поразмыслить, стоит скорее говорить о протестантской этике слова. Но возникает вопрос: утратил ли Запад и свою веру, и сопутствовавшую ей этику?

Наши современники-европейцы – самые большие на планете бездельники. В среднем они работают меньше американцев и гораздо меньше азиатов. Из-за долгого обучения и раннего выхода на пенсию работает меньшая доля европейцев. Например, трудится всего 54 % бельгийцев и греков старше 15 лет (сравните с 65 % американцев и 74 % китайцев)[651]. В 1980–2010 годах в Европе безработными в среднем было больше трудоспособных граждан, чем в любом другом регионе развитого мира. Европейцы охотнее участвуют в забастовках[652]. И, наконец, из-за сравнительно короткого рабочего дня и сравнительно долгого отпуска европейцы работают меньше[653]. В 2000–2009 годах средний американец трудился чуть менее 1711 часов в год (из-за финансового кризиса рабочий день у многих сократился). Средний немец работал на 16 % меньше – 1437 часов. Это – результат длительной дивергенции. В 1979 году разница между европейским и американским показателями была незначительной. Тогда средний испанский рабочий трудился больше среднего американского. С тех пор продолжительность рабочего времени в Европе сократилась на Vs. Продолжительность рабочего времени в Азии тоже уменьшилась, однако средний японский рабочий все еще работает столько же, сколько средний американец, а в Южной Корее – в среднем на 39 % больше. В Гонконге и Сингапуре трудятся на треть больше, чем американцы[654].

Трудовая этика: сколько работают на Западе и Востоке, 1950–2009 гг.

Поразительно, но разница в режиме работы по разные стороны Атлантики почти совпадает с разницей в уровне религиозности. Европейцы не только работают меньше: они меньше молятся (и верят). Было время, когда Европа могла по праву называться христианским миром. Когда-то европейцы возвели для своих богослужений прекраснейшие на нашем континенте здания. Они отчаянно спорили о пресуществлении. Паломники, миссионеры и конкистадоры несли во все концы земли истинную веру. А теперь именно европейцы стали язычниками. Согласно исследованию, проведенному исследовательской сетью “Всемирное исследование ценностей” (2005–2008), 4 % норвежцев и шведов, 8 % французов и немцев посещают богослужения хотя бы раз в неделю (сравните с 36 % американцев, 44 % индийцев, 48 % бразильцев и 78 % африканцев, живущих южнее Сахары). Показатели Италии (32 %), Испании (16 %) и других стран, преимущественно с католическим населением, значительно выше. Единственные страны, где религиозные предписания соблюдают реже, чем в протестантской Европе, – Россия и Япония. Бог “очень важен” лишь для Ую немцев и голландцев, для французов – лишь немного важнее. В то же время 58 % американцев отводят Богу “очень заметное” место в своей жизни. Этот показатель еще выше в Латинской Америке и в Африке южнее Сахары, а выше всего – в мусульманских странах Ближнего Востока. Лишь в Китае Бог играет заметную роль в жизни меньшего, чем в Европе, числа людей (менее 5 %). При этом менее трети американцев считает политиков-атеистов непригодными для занятия государственных постов (так же считает 4 % норвежцев и шведов, 9 % финнов, 11 % немцев и испанцев, 12 % итальянцев). Половина опрошенных индийцев и бразильцев не потерпела бы политика-атеиста[655]. Лишь для японцев религиозность в политике значит меньше, чем для западноевропейцев.

Религиозные верования и обряды, 1980 г. – середина 2000-х гг.

Случай Великобритании особенно интересен, если вспомнить рвение, с которым англичане в XIX веке стремились распространять свою веру. Сейчас, по данным “Всемирного исследования ценностей”, 17 % англичан посещают богослужения по крайней мере однажды в неделю (чаще, чем население континентальной Европы и вполовину реже американцев). Менее чем для четверти англичан (наполовину меньше, чем американцев) Бог “очень важен”. Правда, британский показатель слегка вырос с 1981 года, когда 14 % опрошенных заявили, что они посещают церковь один раз в неделю, а менее 1/5 респондентов указало, что Бог “важен” для них. И все же организаторы этого опроса не проводили различий между религиями и, значит, почти наверняка недооценили упадок христианства в Великобритании. Опрос 2004 года показал, что мусульмане в среднем в неделю чаще посещают мечеть, чем англикане – церковь. Недавний рост популярности богослужений почти целиком объясняется увеличением небелой паствы, особенно евангелистских и пятидесятнических церквей. Предпринятое ассоциацией “Христианские исследования” 8 мая 2005 года обследование 18 720 церквей выявило, что службу посещает 6,3 % англичан – на 15 % меньше, чем в 1998 году. Пример Великобритании, кажется, иллюстрирует крах в Западной Европе и обрядности, и вероучения.

Дехристианизация Великобритании – явление сравнительно новое. В “Краткой истории Англии” (1917) Г. К. Честертон считал самим собой разумеющимся, что христианство есть синоним цивилизации:

Если кто-либо пожелает узнать, что мы подразумеваем, когда говорим, что христианский мир был и остался единственной культурой, единственной цивилизацией, есть грубый, но простой способ это объяснить. Для этого нужно спросить, в каком значении слово “христианский” распространено шире всего… Долгое время оно имело единственное значение в обыденной речи, у простого народа, и означало оно культуру или цивилизацию. Бен Ганн с Острова Сокровищ не сказал Джиму Хокинсу, что “испытывает недостаток контакта с некоей цивилизацией”, а пожаловался, что “сердце стосковалось по христианской еде”[656].

Правда, английские протестанты никогда особенно ревностно и не следовали обрядам (по сравнению, например, с ирландскими католиками), но до конца 50-х годов XX века хотя бы принадлежность к какой-либо церкви, если не регулярное ее посещение, было сравнительно обязательным и постоянным. Уже в 1960 году верующие составляли менее У$ населения Великобритании, к 2000 году – 1/10 населения[657]. До 1960 года большинство браков в Англии и Уэльсе совершались в церкви. В конце 90-х годов доля церковных браков составляла около 40 %. Почти всю первую половину XX века англикане, отмечающие Пасху, составляли около 5–6 % населения Англии, после 1960 года – 2 %. Данные о Шотландской церкви указывают на сходную тенденцию: устойчивый показатель до 1960 года, затем падение примерно наполовину. Особенно поразительно уменьшение случаев конфирмации. В Англии в 1910 году было совершено 227135 обрядов, в 2007 году – 27900, но и это на 16 % меньше, чем всего пятью годами ранее. В 1960–1979 годах число конфирмаций, совершенных над англичанами в возрасте 12–20 лет, сократилось более чем наполовину и продолжает падать. Менее У$ крещеных прошли конфирмацию[658]. В Шотландской церкви отмечено еще более резкое снижение[659]. Сейчас в Лондоне или Эдинбурге никто не произнес бы слово “христианский” в том смысле, что и Бен Ганн.

По-видимому, эти тенденции будут углубляться. Практикующие христиане стареют: так, в 1999 году возраст 38 % методистов и прихожан Объединенной реформированной церкви составлял не менее 65 лет, по сравнению с 16 % всего населения[660]. Гораздо меньше молодых англичан верят в Бога или в существование рая[661]. По некоторым оценкам, Великобритания теперь одна из самых безбожных стран мира: 56 % ее граждан никогда не посещают церковь (это самый высокий в Западной Европе показатель)[662]. Опрос “Душа Британии”, проведенный в 2000 году для телесериала Майкла Берка, выявил поразительно высокую степень религиозной атрофии. Лишь 9 % респондентов сочли христианство наилучшим путем к Богу, 32 % назвали все религии одинаково действенными. Хотя всего 8 % опрошенных назвали себя атеистами, 12 % призналось, что не знают, во что им верить. Более % опрошенных заявило, что не желает духовного руководства (85 % – не старше 24 лет). При этом 45 % опрошенных сочли, что снижение религиозности испортило страну.

Некоторые из лучших английских писателей XX века предсказывали кризис веры. Оксфордский преподаватель К. С. Льюис (известный сейчас своими сказками) написал “Письма Баламута” (1942) в надежде, что насмешкой сможет удержать дьявола. Ивлин Во, писавший военную трилогию “Меч чести” (1952–1961), понимал, что сочиняет эпитафию древнему английскому католицизму. Оба ощущали, что Вторая мировая война несет серьезную угрозу христианству. И все же их предупреждения о секуляризации сбылись лишь в 60-х годах. Почему, в таком случае, англичане утратили веру своих предков? Как и у многих трудных вопросов, у этого на первый взгляд есть простой ответ. Но прежде чем мы взвалим вину, подобно поэту Филипу Ларкину, на 60-е годы (то есть на “Битлз”, противозачаточные таблетки и мини-юбки), стоит напомнить себе, что США, радуясь жизни, не перестали быть христианской страной. Многие европейцы скажут, что религиозная вера – это анахронизм. Они смотрят на религиозное рвение жителей Библейского пояса как на недоразумение и не понимают, что их собственный недостаток веры и есть настоящая аномалия.

Итак, кто же сгубил христианство в Европе, если это сделал не Джон Леннон?[663] Случилось ли так, как предсказывал Вебер: дух капитализма убил породившую его протестантскую этику, поскольку “материализм” подорвал изначальный аскетизм (гипотеза о секуляризации)[664]? Это весьма близко к мнению, которого придерживался романист и (в старости) праведник Лев Толстой. Он усматривал фундаментальное противоречие между учением Христа и принятием “привычных нам условий нашей жизни, которые мы называем наукой, искусством, цивилизацией, культурой”[665]. Если так, то какой аспект экономического развития сильнее всего повредил религии: изменение роли женщин и упадок нуклеарной семьи (они, кажется, объясняют уменьшение среднего размера семьи и демографический спад)? Или научные знания, “расколдовывание мира” по Веберу (например, дарвинизм, развенчавший библейскую историю о божественном сотворении)? Может быть, увеличение продолжительности жизни, сделавшее потусторонний мир гораздо менее тревожной и близкой перспективой? Или государство всеобщего благоденствия, светский пастырь, заботливо присматривающий за нами от колыбели до могилы? Или хронический эгоцентризм современной культуры? А может, в смерти протестантской трудовой этики в Европе повинен Зигмунд Фрейд?

В “Будущем одной иллюзии” (1928)[666] Фрейд, родившийся в Моравии отец-основатель психоанализа, намеревался опровергнуть Вебера. Для Фрейда – иудея, сделавшегося убежденным атеистом, – религия не могла выступать движущей силой западной цивилизации. Она была “иллюзией”, “коллективным неврозом”, изобретенным цивилизацией для того, чтобы люди отказались от первичных позывов, в частности полового влечения и инстинкта разрушения. Без религии наступил бы настоящий хаос:

Если вообразить, что… запреты эти сняты и что отныне всякий вправе избирать своим сексуальным объектом любую женщину, какая ему понравится, вправе убить любого, кто соперничает с ним за женщину или вообще встает на его пути, может взять у другого что угодно из его имущества, не спрашивая разрешения, какой вереницей удовлетворений стала бы тогда жизнь[667]!

Религия не только обуздала половую распущенность и насилие. Она примиряет людей “с грозным роком, выступающим прежде всего в образе смерти” и “вознаграждает за страдания и лишения, выпадающие на долю человека в культурном сообществе”[668]. Когда монотеистические религии изобрели Бога, “отношение к нему снова смогло обрести интимность и напряженность детского отношения к отцу. Коль скоро для божественного отца люди сделали так много, им хотелось получить взамен и вознаграждение, по крайней мере стать его единственным любимым ребенком, избранным народом”[669].

Фрейд не питал особенно сильной надежды на то, что человечество сможет полностью избавиться от религии, особенно в Европе:

Если вам угодно изгнать из нашей европейской культуры религию, то этого можно достичь только с помощью другой системы учений, которая с самого начала переймет все психологические черты религии, тот же священный характер, ту же косность, нетерпимость, тот же запрет на мысль в целях самозащиты[670].

Это, конечно, казалось вероятным в 30-х годах, когда Сталин и Гитлер насаждали свои собственные чудовищные культы. И все же в обоих случаях тоталитарные политические религии были не в состоянии обуздать первичные позывы, указанные Фрейдом. К 1945 году Европа была вымотана невиданной со времен Тимура оргией жестокости, включавшей и чудовищные массовые изнасилования. Первая реакция на это во многих странах, особенно тех, которые наиболее пострадали от массовых убийств (например СССР), заключалась в возврате к настоящей религии.

Поколение 60-х годов, слишком молодое, чтобы помнить тотальную войну и геноцид, нашло для подавляемых желаний внехристианский выход. Теории самого Фрейда, с их отрицанием подавления и явной симпатией к половому влечению, конечно, тоже повлияли на решение европейцев оставить церкви ради секс-шопов. В работе “Недовольство культурой” (написанной в 1929–1930 годах, но изданной только в 1961 году в США) Фрейд утверждал, что существует фундаментальная “антитеза” между цивилизацией, какой она была в его время, и большинством основных желаний человека[671]:

Существование этой агрессивности, которую мы способны обнаружить у самих себя и с полным правом предполагаем ее наличие у других, – вот что препятствует нашим отношениям с ближним и заставляет культуру идти на издержки. Вследствие этой изначальной враждебности людей культурному сообществу постоянно угрожает распад. Интересы трудового сообщества не смогли бы его сохранить, поскольку инстинктивные страсти могущественнее разумных интересов. Культура должна напрягать все свои силы, чтобы положить предел агрессивным влечениям человека, сдержать их с помощью соответствующих психических реакций. Для этого… ограничения сексуальной жизни и… заповедь любви к ближнему, как к самому себе (оправданная лишь тем, что в максимальной мере противоречит изначальной природе человека)… Процесс этот [цивилизации] состоит на службе у Эроса, желающего собрать сначала отдельных индивидов, затем семьи, племена, народы, нации в одно большое целое, в человечество. Почему так должно происходить, мы не знаем; таково дело Эроса. Человеческие массы должны быть либидонозно связаны… Этой программе культуры противостоит природный инстинкт агрессивности, враждебности одного ко всем и всех к каждому. Агрессивное влечение – потомок и главный представитель инстинкта смерти, обнаруженного нами рядом с Эросом и разделяющего с ним власть над миром. Теперь смысл культурного развития проясняется. Оно должно нам продемонстрировать на примере человечества борьбу между Эросом и Смертью, инстинктом жизни и инстинктом деструктивности. Эта борьба – сущность и содержание жизни вообще[672].

Теперь читатель, конечно, поймет, что имел в виду венский сатирик Карл Краус, заявивший, что психоанализ является “болезнью, от которой он якобы лечит”[673]. Однако это послание хиппи восприняли как новую заповедь: “Пусть все идет к черту”. Хотя песня Let it all hang out (“Пусть все идет к черту”) группы The Hombres (1967) не стала одним из гимнов 60-х годов, ее первые строки обобщили имевшиеся предложения: “Проповедь, друзья, услышите вы // О Джоне Ячменное Зерно, о никотине и прелестях Евы”. С точки зрения современных критиков Запада (например, радикальных исламистов), 60-е годы распахнули дверь в постфрейдистскую антицивилизацию с ее гедонизмом, эгоизмом, отказом от теологии в пользу порнографии и от Господа-миродателя в пользу гротескно жестоких фильмов и видеоигр, лучше всего характеризующихся термином “войнография”.

Проблема всех концепций смерти протестантизма в Европе заключается в следующем: независимо от того, что они могут сказать о дехристианизации Европы, они никак не объясняют сохранение христианства в Америке. Американцы пережили более или менее те же социальные и культурные перемены, что и европейцы. Они стали богаче и просвещеннее. Американцы в большей степени, нежели европейцы, подверглись влиянию психоанализа и порнографии. Однако американский протестантизм не испытал упадка. Напротив, Бог в некотором смысле значит для американцев так же много, как и 40 лет назад[674]. Свидетельство тому – десятки миллионов прихожан, стекающиеся в церкви каждое воскресенье.

Как ни парадоксально, пришествие троицы 60-х годов – секса, наркотиков и рок-н-ролла – совпало в США с бумом евангелического протестантизма. Преподобный Билли Грэм мог потягаться с “Битлз” в том, кто соберет больше молодежи на стадионе. Это было своего рода подражанием. Выступая в 1969 году на рок-фестивале в Майами, Грэм призвал аудиторию “врубиться в Господа нашего… закинуться Его благодатью”[675]. В 1972 году “Студенческое движение за Христа” созвало евангелическую конференцию в Далласе – “Экспло-72”. Она завершилась концертом, призванным стать христианским Вудстоком[676]. Когда “гипсолитейщица” Синтия Албриттон, юная католичка из Чикаго, делала слепки эрегированных членов Джимми Хендрикса, Роберта Планта и Кита Ричардса, она лишь иллюстрировала фрейдистский триумф Эроса над Танатосом. В конце концов, Бог есть любовь, как гласят наклейки на бамперах. В одно и то же время в Америке шло и духовное возрождение, и распространение порнографии.

Как объяснить тот факт, что западная цивилизация, кажется, разделилась на две: безбожную Европу и богобоязненную Америку? И как объяснить неизменно устойчивое положение христианства в Америке? Лучший ответ, думаю, можно найти в Спрингфилде, штат Миссури – в городе, который прозвали “жемчужиной плато Озарк” и местом закладки шоссе Чикаго – Калифорния, построенного в межвоенный период и увековеченного в песне Бобби Трупа (Get your kicks on) Route 66 (1946). Если Макса Вебера век назад поразило разнообразие здесь протестантских сект, то можно только гадать, что он ис пытал бы сейчас. В Спрингфилде почти на каждую тысячу жителей приходится одна церковь. Здесь действуют 122 баптистских церкви, 36 методистских часовен, 25 Церквей Христа и 15 Церквей Бога – всего около 400. Теперь на трассе № 66 вы найдете не кайф, но крест.

И все эти церкви активно конкурируют за души. Уже Вебер обратил внимание, что некоторые американские баптисты, методисты и другие христиане конкурировали в рамках религиозных общин, чтобы продемонстрировать друг другу, кто благочестивее. В нынешнем Спрингфилде идет конкуренция между церквями, столь же жесткая, как между автомобильными дилерами или ресторанами быстрого питания. Церкви должны иметь здесь коммерческую жилку, чтобы привлечь и удержать прихожан, и в этом отношении явным лидером является Ассамблея Джеймса Ривера. Европеец может решить, что это торговый центр или бизнес-парк, – и ошибется. Это церковь – самая большая в Спрингфилде и одна из самых больших в США. Пастор Джон Линделл, одаренный и харизматичный проповедник, совмещает древнее библейское учение со сценографией, скорее подходящей для рок-концерта. Временами он напоминает наследника замеченной в 1971 году журналом “Тайм” “революции Иисуса” – вдохновленного музыкой христианского молодежного движения в духе рок-оперы “Иисус Христос – суперзвезда” (1970). И все же у Линделла, обращающегося к Богу (“Ты так велик!”), такой взгляд, что он похож не столько на Иэна Гиллана (косматый певец из “Дип Перпл”, который исполнил партию Иисуса в “Суперзвезде”), сколько на Стива Джобса, представляющего некое новое устройство от “Эппл” – скажем, iGod. Для Линделла протестантская этика жива и процветает – здесь, в Спрингфилде. Он не сомневается, что вера побуждает его прихожан работать усерднее. Сам он настоящий труженик: 3 бурные службы в одно воскресенье – это совсем нелегко. И Святой Дух, кажется, соединяется с духом капитализма по мере того, как по рядам носят ящики для пожертвований. (К счастью, это не похоже на бесстыдную манеру Мака Хэммонда из Христианского центра живого слова в Миннеаполисе, обещающего “принципы Библии, которые помогут вам духовно вырасти, а также преуспеть на работе, в личных отношениях и в финансовой сфере”[677].)

Посещение Ассамблеи Джеймса Ривера делает очевидным основное различие между европейским и американским протестантизмом. Реформация в Европе имела национальный характер и привела к появлению государственных церквей вроде англиканской или Шотландской. А в США религия и государство всегда были разделены, что допускало открытую конкуренцию многочисленных протестантских сект. Это, вероятно, лучшее объяснение странной смерти религии в Европе. В религии, как и в бизнесе, монополия неэффективна – даже если в некоторых случаях существование государственной религии увеличивает степень религиозной активности (там, где правительство щедро субсидирует церковь и слабо контролирует назначение священнослужителей)[678]. Чаще конкуренция на свободном религиозном рынке поощряет новшества, направленные на то, чтобы принадлежность к общине и участие в богослужениях лучше отвечали запросам людей. Вот это и сохранило религию в Америке[679]. (Идея не так уж нова. Адам Смит в “Богатстве народов” сравнивал страны с государственной церковью и страны, допускающие конкуренцию в этой сфере[680].)

И все же в нынешних американских евангелических церквях есть нечто, что, вероятно, насторожило бы Вебера (но не Смита): кажется, что многие из успешных сект процветают именно потому, что они выработали своего рода потребительское христианство, которое начинает походить на культ “Уол-Март”[681]. Христианство этого сорта не только увлекает и развлекает (мало чем отличаясь от поездки в мультиплекс с прохладительными напитками или кофе “Старбакс”), но и удивительно малого требует от своих адептов. Сами они, напротив, к Богу обращаются часто[682], так что молитвы, звучащие в Ассамблее Джеймса Ривера, нередко включают длинный ряд просьб о решении личных проблем. Бога-Отца, и Сына, и Святого Духа заменили Бог-Аналитик, Бог-Умирающий богатый дядюшка и Бог-Личный тренер. Учитывая то, что более % белых американцев в некоторый момент своей жизни меняют религию, вера стала, как это ни парадоксально, шаткой[683]. Единственная проблема превращения религии в досуг такова. По-видимому, американцы очень далеко ушли от протестантской этики по Веберу, в которой ожидание воздаяния привело к накоплению капитала. По его словам[684],

Мы только что пережили эксперимент: капитализм без бережливости. В США норма сбережений домохозяйств в разгар жилищного кризиса упала ниже нуля. Семьи не только тратили весь чистый доход, но и обесценивали свою недвижимость. Сокращение сбережений привело к финансовому кризису. В 2006 году, когда цены на недвижимость пошли вниз, началась цепная реакция. Те, кто взял в кредит больше, чем стоила недвижимость, перестали платить по закладным. Те, кто поместил капитал в ценные бумаги, обеспеченные закладными, понесли большие убытки. Банки, занимавшие крупные суммы, чтобы вложить капитал в такие ценные бумаги, столкнулись сначала с неликвидностью, а затем с неплатежеспособностью. Чтобы остановить волну разорения банков, правительство предприняло действия по их спасению, и тогда кризис негосударственной задолженности стал кризисом государственного долга. Сейчас бремя негосударственного и государственного долга США более чем в 3,5 раза превышает объем ВВП[686].

Это отнюдь не уникальное явление. Вариации на эту тему разыгрывались в других англоязычных странах: Ирландии, Великобритании, в меньшей степени в Австралии и Канаде. То была фрактальная геометрия эпохи левереджа, когда определенная проблема возвращается в том же виде, но в другом размере. В большинстве европейских стран сложились крупные “пузыри” недвижимости (цены на недвижимость относительно доходов повышались там быстрее, чем в США) и гораздо более жестокий кризис государственного долга (Португалия, Ирландия и Греция, состоя в валютном союзе с Германией, совершили ошибку, допустив очень крупный дефицит). Однако финансовый кризис 2007–2009 годов, хотя он и превратился в мировой, зародился не где-нибудь, а на Западе – из-за чрезмерного потребления и излишнего левереджа. В других регионах, особенно в Азии, картина была совершенно иной.

Общепризнано, что нормы сбережений на Востоке гораздо выше, чем на Западе. Негосударственная задолженность намного ниже. Покупку недвижимости нередко оплачивают немедленно или под небольшой залог. Другие формы потребительского кредитования играют на Востоке гораздо меньшую роль. Кроме того, азиаты работают больше своих западных коллег: средняя продолжительность рабочего времени в год там составляет от 2120 (на Тайване) до 2243 часов (в Южной Корее). Менее признано, что рост объема сбережений и промышленности в Азии сопровождает один из удивительнейших побочных эффектов вестернизации: подъем христианства, прежде всего в Китае.

О возвышении духа капитализма в Китае знают все. А как насчет протестантской этики? Согласно отдельным опросам “Китайского партнера” и Восточно-Китайского педагогического университета (Шанхай), в Китае сейчас около 40 миллионов протестантов (в 1949 году было около полумиллиона). Некоторые оценки еще щедрее: 75 или даже 110 миллионов[687]. Если прибавить 20 миллионов католиков, то, вероятно, христианами являются около 130 миллионов китайцев, а это значит, что в Китае вполне может оказаться больше практикующих христиан, чем в Европе[688]. Количество церквей в Китае увеличивается быстрее, чем где-либо еще. Здесь печатают больше Библий, чем в любой другой стране. Компания “Нанчжин эмити” – крупнейший издатель Библии в мире. С 1986 года ее печатные мощности произвели более 70 миллионов Библий, в том числе 50 миллионов экземпляров на китайском языке[689]. Согласно некоторым прогнозам, через 30 лет христиане составят 20–30 % населения Китая[690]. Это еще удивительнее, если вспомнить, какие препятствия здесь всегда встречали христианские миссионеры.

То, что протестантизму ранее не удавалось пустить корни в Китае, – загадка. Несториане посещали Китай уже в эпоху Тан, в vii веке. Первую католическую церковь построил в 1299 году францисканец Джованни Монтекорвино, назначенный в 1307 году первым архиепископом Ханбалыка (теперь Пекин). К концу xiv века, однако, из-за враждебности императоров Мин почти все форпосты христианства исчезли. Вторая волна миссионерства пришлась на начало xvii века, когда китайские власти позволили иезуиту Маттео Риччи обосноваться в Пекине. К началу xviii века в Китае, по некоторым подсчетам, было уже 300 тысяч христиан. В 1724 году император Юнчжэн изгнал миссионеров[691].

Третью волну, уже в XIX веке, составили протестанты. Такие организации, как Английские миссионерские общества, отправляли буквально сотни проповедников, несших благую весть самой густонаселенной стране на Земле. Первым стал 25-летний Роберт Моррисон из Лондонского миссионерского общества. Он приехал в Кантон (Гуанчжоу) в 1807 году. Еще до путешествия Моррисон начал изучать северокитайский диалект и переводить Библию. Уже в Кантоне он взялся за составление латинско-китайского словаря. К 1814 году Моррисон (тогда он работал в Ост-Индской компании) перевел на китайский язык “Деяния святых апостолов” (1810), Евангелие от Луки (1811), Новый Завет (1812) и “Бытие” (1814), а также “Краткое изложение учения о божественном искуплении” (1811) и “Комментированный катехизис учения Христова” (1812). Этого было достаточно, чтобы Ост-Индская компания обратилась к китайским властям за разрешением ввезти печатный станок и пригласить печатника[692]. Позднее, когда Моррисона уволили из опасения вызвать неудовольствие властей, тот переехал в Малакку и открыл англо-китайский колледж для “поощрения европейской и китайской литературы и науки, но преимущественно для распространения христианства по Восточному [Малайскому] архипелагу”. Там он совместно с Уильямом Милном завершил перевод Библии (издан в 1823 году) и составил английскую грамматику для китайцев и полный англо-китайский словарь. Прежде чем Моррисон последовал за женой и сыном в могилу в Кантоне в 1834 году, он еще прибавил к перечисленному “Словарь кантонского диалекта” (1828). То воистину была протестантская этика слова, ставшего плотью.

Деятельность первых английских миссионеров вызвала неожиданные последствия. Имперское правительство под страхом смертной казни запретило обращение в христианство на том основании, что это поощряет в народе настроения, “близкие к бунтарским”:

Указанная религия не почитает ни духов, ни предков и, следовательно, противоречит здравому смыслу. А если простонародье следует этим заблуждениям и учится им, то чем оно отличается от толпы мятежников?[693]

Это суждение стало пророческим. Реакция одного из императорских подданных на обращение в христианство оказалась предельно странной. Хун Сюцюань надеялся стать чиновником и четырежды участвовал в изнурительных экзаменах, определявших пригодность кандидата к государственной службе. После четвертой неудачной попытки он тяжело заболел. В 1833 году Хун Сюцюань встретил Уильяма Милна, соавтора китайского перевода Библии. Впавший в депрессию Хун (несомненно, к тревоге Милна) объявил себя младшим братом Христа. Бог, мол, послал его, Хуна, чтобы избавить Китай от конфуцианства – настроенной на замкнутость философии, которая считала конкуренцию, торговлю и трудолюбие пагубными заморскими заимствованиями. Хун организовал квазихристианское Общество поклонения Верховному владыке, которое получило поддержку десятков миллионов китайцев, главным образом малоимущих, и объявил себя главой Небесного государства Великого благоденствия (Тайпин тяньго; отсюда название восстания – Тайпинское). От Гуанси мятежники отправились к Нанкину, который самозваный Небесный князь сделал своей столицей. К 1853 году последователи Хуна (их можно было отличить по красным курткам и длинным волосам) управляли всей долиной Янцзы.

Некоторое время казалось, что тайпины опрокинут Цинскую империю. Но мятежники не смогли взять ни Пекин, ни Шанхай. Обстоятельства складывались не в их пользу. В 1864 году правительственная армия осадила Нанкин. Когда город пал, Хун отравился. Цинские солдаты выстрелили его прахом из пушки. И все же последняя армия тайпинов была разбита только в 1871 году. Количество человеческих потерь было ошеломляющим: оно вдвое превысило потери всех стран, участвовавших в Первой мировой войне. В 1850–1864 годах в Центральном и Южном Китае погибло около 20 миллионов человек, поскольку восстание привело к голоду и эпидемиям. К концу XIX века многие китайцы считали, что миссионеры – это еще один иностранный подрывной элемент вроде западных купцов с их опиумом. Когда английские миссионеры вернулись в Китай после Тайпинского восстания, они столкнулись с неприкрытой враждебностью[694]. Но это их не остановило.

Джеймсу Хадсону Тейлору было 22 года, когда он впервые приехал в Китай от Общества по обращению китайцев в христианство. Тейлор, будучи не в состоянии, как он выразился, “видеть [в Брайтоне] тысячу или больше христиан, вместе радующихся своему благополучию в то время, когда миллионы людей гибнут из-за отсутствия знания” за границей, основал в 1865 году Китайскую внутреннюю миссию (КВМ). Ее миссионеры должны были одеваться как китайцы и носить косицу. Подобно Ливингстону в Африке, Тейлор, избравший своей штаб-квартирой Ханчжоу, врачевал и души, и тела[695]. Другим бесстрашным “ловцом человеков” из КВМ был Джордж Стотт, одноногий абердинец, приехавший в Китай в возрасте 31 года. Одним из первых его шагов стало открытие книжной лавки с часовней, где он произносил речи перед толпой, привлеченной скорее любопытством, нежели жаждой искупления. Его жена открыла школу-пансион для девочек[696]. Они и некоторые другие миссионеры для привлечения аудитории пользовались новым евангелистским гаджетом: книгой без слов, придуманной Чарльзом Спердженом. В ней использовались основные цвета традиционной китайской космологии. В популярной версии, разработанной американцем Дуайтом Лайменом Муди в 1875 году, черная страница обозначала грех, красная – кровь Иисуса, белая – благочестие, а золотая или желтая – рай[697].

Совершенно иной подход избрал миссионер Тимоти Ричард, которого спонсировало Баптистское миссионерское общество (БМО). Ричард считал, что Китай “нуждается не только в благой вести любви и всепрощения, но и в благой вести материального прогресса и научных знаний”[698]. В 1891 году Ричард стал секретарем ориентирующегося на элиту, а не на массы Общества по распространению среди китайцев христианского и общедоступного знания. Он пользовался значительным влиянием в Обществе усиления государства (Цянсюэхуэй) Кан Ювэя и даже стал советником императора. Именно Ричард в 1902 году добился открытия (в провинции Шаньси) первого в Китае университета западного типа.

К 1877 году в Китае действовало уже 18 христианских миссий и 3 библейских общества. Тейлор, человек яркий, особенно успешно рекрутировал новых миссионеров, причем необычайно много среди них было незамужних женщин – не только англичанок, но и американок и австралиек[699]. В лучших традициях протестантизма миссии неистово соперничали друг с другом. Особенно ожесточенно КВМ и БМО конкурировали за Шаньси. Однако в 1900 году накопившаяся ненависть китайцев ко всему иностранному прорвалась в ходе Ихэтуаньского восстания (“восстания боксеров”). Тогда последователи причудливого культа “Кулак во имя справедливости и согласия” (Ихэцюань) решили изгнать из страны “заморских дьяволов”, на сей раз с явного одобрения вдовствующей императрицы Цыси. До начала интервенции коалиционных сил и подавления восстания погибли 58 миссионеров КВМ, с ними 21 ребенок.

Миссионеры посеяли много семян, однако во все ухудшающихся условиях (в 1911 году Цинская империя пала) едва взошедшие ростки погибли. Основатель Китайской Республики Сунь Ятсен, христианин из Гуандуна, умер в 1924 году, оставив страну на грани гражданской войны. Затем лидер националистов Чан Кайши и его жена (оба христиане[700]) потерпели поражение в долгой гражданской войне и бежали от коммунистов на Тайвань. Вскоре после революции 1949 года Чжоу Эньлай и У Яоцзун составили манифест “Направление усилий китайских христиан в строительстве Нового Китая”, чтобы подорвать положение миссионеров и во имя идеологии, и во имя патриотизма[701]. В 1950–1952 годах КВМ решила эвакуировать персонал из Народной Республики[702]. После отъезда миссионеров большая часть церквей закрылась или была превращена в фабрики. Следующие 30 лет церкви стояли закрытыми. Некоторые христианские лидеры, отказавшиеся, как Ван Миндао, Аллен Юань и Мозес Се, присоединиться к кон тролируемому партией “Патриотическому движению за тройственную независимость”, попали в тюрьму на 20 и более лет[703]. В годы Большого скачка (1958–1962), отмеченные искусственно спровоцированным голодом, унесшим, по некоторым подсчетам, около 45 миллионов жизней[704], прошла новая волна закрытия церквей. “Борьба с предрассудками” во время Культурной революции (1966–1976) привела к разрушению множества древних буддистских храмов. Сам Mao, “мессия трудящихся”, стал объектом культа личности еще более безумного, чем Гитлер и Сталин[705]. Его жена и министр культуры Цзян Цин объявила, что христианство в Китае сдано в музей[706].

Неудивительно, что Максу Веберу и многим западным наблюдателям после него казалось, что вероятность распространения в Китае протестантизма, а, следовательно, и индустриализации страны пренебрежимо мала – почти столь же мала, как и дехристианизация Европы. Казалось, Китай мог выбирать лишь между конфуцианским застоем и хаосом, и это делает огромные сдвиги нашего времени еще удивительнее.

Вэньчжоу в провинции Чжэцзян, к югу от Шанхая, – важный промышленный центр. Быстро растущий город (нынешнее население – 8 миллионов человек) пользуется репутацией наиболее подходящего для предпринимательства места в Китае, где господствует свободный рынок, а роль государства сведена к минимуму. В здешнем пейзаже – текстильные фабрики, горы угля – викторианец немедленно узнал бы азиатский Манчестер. Трудовая этика воодушевляет всех, от богатейшего предпринимателя до последнего рабочего. В Вэньчжоу не только работает больше американцев: они и откладывают больше. В 2001–2007 годах, когда американцы транжирили деньги, норма сбережений в Китае превысила 40 % валового национального дохода. В среднем китайские домохозяйства сберегают более Уь заработанных денег. Корпорации накапливают еще больше – в виде нераспределенной прибыли.

Любопытнее всего, однако, следующее: население Вэньчжоу заимствовало у Запада нечто гораздо большее, чем трудовую этику. Речь о протестантизме. Семена, посеянные здесь английскими миссионерами полтора века назад, дали запоздалые, весьма причудливые всходы. Перед Культурной революцией в городе насчитывалось 480 церквей. Сейчас их 1339 (и это только официально разрешенные). Церковь, которую Джордж Стотт построил век назад, каждое воскресенье наполняется до отказа. Другую церковь, построенную КВМ в 1877 году, закрытую во время Культурной революции и вновь открытую в 1982 году, посещают 1200 человек. Есть и новые церкви, нередко с яркими неоновыми крестами на крышах. Неудивительно, что Вэньчжоу называют китайским Иерусалимом. Уже в 2002 году около 14 % жителей Вэньчжоу были христианами. Сейчас их доля, конечно, еще выше. И это тот самый город, который Мао в 1958 году объявил “свободным от религии”! В 1997 году местные чиновники начали кампанию по “снятию крестов”, но теперь они, кажется, сдались. В деревнях вокруг Вэньчжоу общины открыто конкурируют друг с другом, стремясь построить церковь с самым высоким шпилем.

В наши дни христианство в Китае далеко не “опиум масс”[707]. Среди самых набожных прихожан Вэньчжоу, так называемых “христианских боссов”, такие предприниматели, как Чжан Ханьпин, глава “Айхао” (этот иероглиф может означать “любовь”, “праведность” или “хобби”) – одного из трех крупнейших в мире изготовителей пишущих принадлежностей. Ревностный христианин Чжан – живое воплощение связи между духом капитализма и протестантской этикой, точно по Веберу. В 1979 году крестьянин Чжан Ханьпин занялся изготовлением пластмассовых изделий и 8 лет спустя открыл свою первую фабрику ручек. Сейчас у него около 5 тысяч работников, которые ежегодно изготавливают до полумиллиарда ручек. По мнению Чжана, христианство процветает в Китае потому, что оно дает опору людям, изо всех сил пытающимся приспособиться к поразительно быстрой трансформации общества, идущего от коммунизма к капитализму. В современном Китае дефицит доверия, объяснил мне Чжан. Чиновники нередко коррумпированы. Деловые партнеры обманывают. Рабочие крадут у своих нанимателей. Молодые женщины выходят замуж и затем исчезают с заработанными тяжелым трудом деньгами. В продуктах детского питания появляются яды, а школы строят из бракованных стройматериалов. А вот своим товарищам-христианам Чжан может доверять, потому что знает: они трудолюбивы и честны[708]. Как и в протестантских Европе и Америке в первые годы Промышленной революции, религиозные общины в Китае выполняют двойную функцию. Они служат и кредитными сетями, и системой поиска кредитоспособных, заслуживающих доверия партнеров-единоверцев.

В прошлом китайские власти с глубоким подозрением относились к христианству, и не только потому, что оно напоминало о хаосе, вызванном Тайпинским восстанием. Семинаристы сыграли важную роль в событиях на площади Тяньаньмэнь: двое из самых популярных студенческих лидеров лета 1989 года позднее стали христианскими священнослужителями. После подавления студенческих манифестаций прошла еще одна волна репрессий в отношении неофициальных церквей[709]. Как ни странно, маоистский утопизм породил устремления, удовлетворить которые сейчас, когда партийное управление носит характер скорее технократический, чем мессианский, может лишь христианство[710]. Сейчас, как и во времена тайпинов, некоторые китайцы организуют удивительные культы. Приверженцы “Церкви всемогущего Христа ‘Восточный свет’” (активно действует в провинциях Хэнань и Хэйлунцзян) считают, что Иисус уже возвратился на Землю в лице некоей женщины, и ведут кровопролитную борьбу с оппонентами из “Трех ступеней служения”[711]. Среди других радикальных квазихристианских движений – Хухань пай (или “крикуны” – из-за своих шумных богослужений с обязательным плачем), “Церковь всех пределов” (Цюаньфаньвэйцзяо) Сюя Юнцзэ. Власти рассматривают такие организации как сецзяо, потенциально вредные “еретические секты” (к ним отнесено, например, официально запрещенное движение “Фалуньгун”)[712]. Нетрудно понять, почему партия предпочитает реанимировать конфуцианство с его акцентом на уважении к старшим и стремлении к “гармоничному обществу”[713]. И неудивительно, что преследование христиан усилилось во время Олимпиады 2008 года, когда столица подверглась нашествию иностранцев[714].

Заметим, однако, что и при Mao допускался протестантизм, но лишь в рамках “Патриотического движения за тройственную независимость” (самоуправление, самообеспечение и самораспространение, иными словами – за отказ от иностранного влияния любого рода)[715]. Нанкинский собор Св. Павла – типичная официальная церковь “тройственной независимости”. Конгрегация преподобного Кань Жэньпина с 1994 года, когда он вступал в должность, увеличилась с нескольких сотен до 5 тысяч. Кань настолько популярен, что новообращенные вынуждены слушать проповедь по кабельному телевидению в четырех расположенных рядом часовнях. С 1982 года власти пытаются проявлять терпимость и к “домашним церквям” – конгрегациям, члены которых более или менее тайно встречаются и нередко исповедуют американский протестантизм[716]. И в самом Пекине верующие стекаются в неофициальную Церковь Сиона преподобного Цзинь Минжи. Почти все из 350 его прихожан – предприниматели или интеллигенты, почти все моложе 40 лет. Христианство в Китае стало модой. Бывший футбольный вратарь-олимпиец Гао Хун, актриса Лу Липин и поп-певец Чжэн Цзюнь – христиане[717]. Тан И, другие китайские ученые открыто высказывают мнение, что “христианская вера может завоевать Китай и христианизировать китайскую культуру”. Впрочем, Тан считает более вероятным, что “китайская культура может впитать христианство, как случилось с буддизмом… и стать… китайской религией”, либо “христианство сохранит основные свои западные черты и останется субкультурной религией меньшинства”[718].

По крайней мере некоторые из коммунистических лидеров Китая после долгих раздумий, по-видимому, признали христианство одним из главных источников западного могущества[719]. Некий ученый из Академии общественных наук Китая признался:

Нас попросили выявить причины, стоящие за… доминированием Запада в мире… Сначала мы думали, что это оттого, что ваше оружие было мощнее нашего. После мы думали, что политическая система у вас была лучше. Затем мы сосредоточились на вашей экономической системе. Но в прошедшие 20 лет мы поняли, что корень вашей культуры – это религия, а точнее – христианство. Именно благодаря ему Запад стал могущественным. Христианский моральный фундамент социальной и культурной жизни – вот что сделало возможным появление капитализма, а затем успешный переход к демократической политике. В этом мы ничуть не сомневаемся[720].

Другой ученый, Чжо Синьпин, считает, что “христианское понимание трансцендентного” сыграло “решающую роль в принятии плюрализма в обществе и в политике современного Запада”:

Юань Чжимин, режиссер-христианин, соглашается с ним: “Самая важная вещь, ядро западной цивилизации… это христианство”[722]. По мнению профессора Чжао Сяо, христианина, эта религия дает Китаю новое “общее моральное основание”, могущее способствовать сокращению коррупции, сужению пропасти между богатыми и бедными, распространению филантропии, даже предотвращению загрязнения окружающей среды”[723]. По словам другого ученого, “экономическая целесообразность требует серьезных моральных идеалов, более значительных, чем гедонистический консюмеризм и реальная политика”[724]. Рассказывают даже, что незадолго до своей отставки Цзян Цзэминь заявил высокопоставленным партийным деятелям, что если бы он мог издать указ, о котором он знал бы, что его будут повсеместно выполнять, то этим указом провозгласил бы христианство “государственной религией Китая”[725]. В 2007 году Ху Цзиньтао провел в Политбюро беспрецедентное “исследовательское заседание” по вопросам религии и заявил 25 влиятельнейшим людям страны, что “знание и сила верующих людей должны быть направлены на построение процветающего общества”. На XIV съезде КПК был представлен доклад, определяющий три условия устойчивого экономического роста: имущественные права как основание, закон как гарантия, этика как поддержка.

Если все это звучит знакомо, то так и должно быть. Как мы видели, все это устои западной цивилизации. Кажется, однако, что в последние годы Запад потерял веру в эти принципы. Мало того, что церкви Европы пусты. Мы, по-видимому, сомневаемся и в ценности большей части багажа, приобретенного Европой после Реформации. Капиталистическую конкуренцию обесчестили последний финансовый кризис и необузданная жадность банкиров. Естественными науками в школе и университете занимаются очень немногие из наших детей. Право частной собственности неоднократно нарушают правительства, обуреваемые желанием обложить налогами наши доходы и состояния, а после растратить большую часть собранных денег. Слово “империя” теперь стало бранным, несмотря на блага, принесенные остальному миру европейскими империалистами. Все, с чем мы рискуем остаться, – праздное потребительское общество и культурный релятивизм, согласно которому любая теория или мнение, независимо от их нелепости, столь же хороши, как и то, чему мы привыкли верить.

Честертону, вопреки распространенному мнению, не принадлежит афоризм: “Проблема атеизма не в том, что когда люди прекращают верить в Бога, они не верят ни во что. Напротив, они верят всему”. Однако отец Браун произносит в “Чуде ‘Полумесяца’”[726]:

Вы все клялись, что вы твердокаменные материалисты, а, в сущности говоря, вы все балансируете на грани веры, вы готовы поверить почти во что угодно. В наше время тысячи людей балансируют так, но находиться постоянно на этой острой грани очень неудобно. Вы не обретете покоя, пока во что-нибудь не уверуете[727].

Чтобы уяснить различие между верой и неверием, обратимся к беседе между Муктаром Саидом Ибрагимом (один из исламистов, планировавших в 2005 году взорвать бомбы в Лондоне) и его соседкой из Стенмора, северного пригорода английской столицы. Родившийся в Эритрее Ибрагим переехал в Великобританию в возрасте 14 лет и незадолго до той беседы получил английский паспорт (несмотря на тюремный срок за соучастие в вооруженном ограблении). Сара Скотт рассказывала: “Он спросил, принадлежу ли я к католической церкви, поскольку я из ирландской семьи. Я сказала, что ни во что не верю, а он ответил, что я должна верить. Он сказал, что получит всех этих девственниц, когда попадет в Рай, если он будет молиться Аллаху. Он сказал, что если вы молитесь Аллаху, если вы верны Аллаху, то получите 80 девственниц. Что-то вроде этого”. Нет ничего легче, чем высмеять бытующее среди джихадистов представление о такой награде за убийство неверных. Но не страннее ли не верить, как Сара Скотт, вообще ни во что? Ее беседа с Ибрагимом любопытна именно потому, что она демонстрирует пропасть, существующую теперь в Западной Европе между фанатичным меньшинством и большинством, которое составляют атеисты: “Он сказал, что люди боятся религии, а они не должны этого делать”[728].

Честертон опасался упадка христианства в Великобритании, поскольку в этом случае суеверия “поглотят весь ваш старый рационализм и скептицизм”. Запад наводнили постмодернистские культы, от ароматерапии до дзэна и искусства ухода за мотоциклом, и ни один из них не предлагает ничего столь же экономически стимулирующего или связующего, как протестантская этика. Хуже того: духовный вакуум делает западноевропейские общества уязвимыми для зловещих планов меньшинства, у которого есть и вера, и стремление расширить власть и влияние веры в странах, приютивших этих людей. То, что борьбу радикального ислама и западной цивилизации иногда изображают как “джихад против ‘мак-мира’”, говорит о многом[729]. Базовым ценностям западной цивилизации прямо противостоит бренд ислама (среди его поклонников террористы, подобные Муктару Саиду Ибрагиму), восходящий к идеям ваххабита XIX века Джемаля ад-Дина аль-Афгани и лидеров движения “Братья-мусульмане” Хасана аль-Банна и Сайида Кутба[730]. Отделение церкви от государства, научный метод, верховенство права, относительно новые принципы вроде равенства полов и допустимости гомосексуальных отношений и саму идею свободного общества – все это исламисты открыто отвергают.

Оценки количества западноевропейских мусульман значительно разнятся. Согласно одной, их число выросло в 1990–2010 годах примерно с 10 до 17 миллионов[731]. Мусульмане составляют 9,8 % населения Франции и 0,2 % – Португалии[732]. На первый взгляд эти цифры противоречат предупреждениям некоторых ученых о “Еврабии” – исламизации континента к концу XXI века. Однако если мусульманское население Великобритании будет ежегодно увеличиваться, как и в 2004–2008 годах, на 6,7 %, то доля мусульман в населении Великобритании увеличится с менее чем 4 % (2008) до 8 % (2020), 15 % (2030), 28 % (2040) и превысит 50 % в 2050 году[733].

Массовая иммиграция не обязательно “растворяет” цивилизацию – если эта цивилизация поощряет принятие приезжими ее ценностей (и иммигранты их принимают). Однако в случаях, если иммигрантские общины не могут успешно ассимилироваться и становятся аудиторией радикальных идеологов, последствия могут стать глубоко дестабилизирующими[734]. Здесь важны не цифры, а степень проникновения в мусульманские общины джихадистов из “Братьев-мусульман”, пакистанского “Джамаат-и-Ислами”, из спонсируемой Саудовской Аравией Всемирной исламской лиги и Всемирного союза мусульманской молодежи. В Великобритании (если привести, вероятно, самый тревожный пример) активно действуют: “Ассоциация мусульман Британии” (отделение “Братьев-мусульман”), две дочерних организации “Джамаат-и-Ислами”, “Исламское общество Британии” и ее молодежное крыло – “Мусульманская молодежь Британии”, а также Хизб ут-Тахрир (“Партия освобождения”). Представители последней открыто делятся своими планами сделать Великобританию “к 2020 году исламским государством”[735]. Столь же известно своими активными поставками рекрутов “Аль-Каиде” и столь же опасно движение “Харакат-уль-Муджахидин”. Заметим, что подобное проникновение наблюдается не только в Великобритании[736].

Случай Шехзада Танвира показывает, насколько неявен процесс радикализации. Танвир был одним из террористов-смертников, совершивших теракт в Лондоне 7 июля 2005 года. Он взорвал бомбу в метро между станциями “Олдгейт” и “Ливерпуль-стрит”, убив себя и шестерых пассажиров. Танвир, родившийся в Йоркшире в 1983 году, не был беден. Его отец, пакистанский иммигрант, создал успешный бизнес (он про давал рыбу с жареным картофелем) и водил “мерседес”. Танвир не был необразованным человеком (конечно, если считать образованием диплом по физкультуре, полученный в Городском университете Лидса). Этот случай наводит на мысль, что никакие экономические, образовательные и увеселительные перспективы не могут воспрепятствовать превращению сына иммигранта-мусульманина в фанатика и террориста, если он попадет под влияние злоумышленников. В этом отношении важную роль играют исламские “центры” в университетах и других местах: некоторые из них фактически служат агентствами по подбору джихадистов. Такие центры нередко являются воротами в тренировочные лагеря, например в Пакистане, куда новичков из билад аль-куфр, “земель неверных”, отправляют для инструктажа. В 1999–2009 годах 119 человек суд признал виновными в связанных с исламизмом террористических преступлениях в Великобритании. Более двух третей – британские подданные. Чуть менее трети посещали учебные заведения высшего образования, еще столько же – лагеря подготовки террористов[737]. В равной степени благодаря удаче и эффективным контртеррористическим мерам были сорваны другие нападения английских джихадистов. Вспомним, например, как в августе 2006 года молодые британские мусульмане собирались взрывать самолеты над Атлантикой или как на Рождество 2009 года выпускник Университетского колледжа Лондона нигерийского происхождения попытался привести в действие бомбу, скрытую в нижнем белье, когда его самолет Амстердам – Детройт подлетал к аэропорту.

Гиббон в “Истории упадка и крушения Римской империи” охватил более 1400 лет: с 180 до 1590 года. Причины упадка были многочисленны: от психопатии у некоторых императоров до роста влияния гвардейцев-преторианцев и становления монотеизма. После смерти Марка Аврелия (180 год) частым явлением стала гражданская война: претенденты на трон конкурировали за власть. К iv веку варварские народы пришли в движение, и когда на запад двинулись и гунны, ситуация еще ухудшилась. Тем временем росло соперничество между сасанидской Персией и Восточной Римской империей. Первое падение западной цивилизации, по Гиббону, было очень медленным процессом.

Но что если политическая борьба, переселение варваров и соперничество претендентов на императорский престол были обычными чертами поздней античности, а не предвестниками гибели? Тогда падение Рима было внезапным и резким. Последний этап истории Западной Римской империи начался в 406 году, когда германцы хлынули через Рейн в Галлию, а затем и в Италию. Готы захватили Рим в 410 году. Затем, в союзничестве с ослабленным императором, готы боролись с вандалами за контроль над Испанией. В 429–439 годах вандалы под предводительством Гейзериха одерживали одну победу за другой в Северной Африке и в 439 году даже захватили Карфаген. Рим потерял свою средиземноморскую житницу и одновременно источник огромных налоговых поступлений. Римские войска едва были в состоянии справиться с гуннами Аттилы, двинувшимися с Балкан. К 452 году Западная Римская империя потеряла Британию, почти всю Испанию, самые богатые области Северной Африки, Юго-Западную и Юго-Восточную Галлию. Вне Италии у римлян осталось немного земель. Василиск, брат жены императора Льва I, в 468 году попытался вернуть римлянам Карфаген, но тщетно. Византия уцелела, Западная Римская империя погибла. В 476 году Рим стал вотчиной Одоакра, короля скиров[738].

Самым поразительным в этом современном прочтении истории представляется скорость распада Римской империи. Всего за полвека население города Рима уменьшилось на три четверти. Материальные памятники конца v века (более низкие, чем прежде, постройки, примитивнее глиняная посуда, меньше монет и скота) указывают на то, что в Западной Европе благотворное влияние Рима быстро падало. События, которые один историк назвал “концом цивилизации”, произошли во время жизни одного-единственного поколения[739].

Может современная западная цивилизация пасть столь же внезапно? Этот страх начал более века назад преследовать британских интеллектуалов от Честертона до Шоу[740]. Однако сегодня этот страх может иметь больше оснований. Большинство ученых согласны с тем, что человечество рискует столкнуться с катастрофическими изменениями климата (особенно по мере того, как Китай и другие ведущие азиатские, а также южноамериканские страны догоняют Запад в экономическом отношении). Несомненно, мы наблюдаем беспрецедентное увеличение объема выбросов CO₂ в атмосферу. По некоторым данным, это привело к повышению средней температуры. Не вполне ясно, как это повлияет на климатические условия, однако не кажется фантастическим предположение о дальнейшем таянии полярных шапок, которое приведет к изменению путей океанических течений и затоплению прибрежных районов – либо к дальнейшему опустыниванию районов, пригодных для устойчивого земледелия. Некоторые экологи опасаются, кроме климатических изменений, того, что по мере продвижения густонаселенных стран Азии по западному пути прочь от бедности, нехватка в глобальном масштабе энергии, пищи и пресной воды станет непереносимой. Людям, скептически относящимся к климатическим изменениям, следует посетить Китай: там идет самая масштабная и быстрая промышленная революция в истории, которая наносит окружающей среде ощутимый и даже очевидный вред.

Большинство тех, кто обсуждает эти проблемы, не имеет достаточных научных знаний (я тоже), чтобы оценить факты. В концепции экологической катастрофы нас привлекают не столько данные, сколько узнаваемость пророчества о конце света. С древнейших времен человечество носилось с идеей эффектного финала – от “гибели богов” германо-скандинавских мифов до Армагеддона из Откровения Иоанна Богослова, ключевого текста христианской эсхатологии. В последнем варианте мессия, или Агнец Божий, возвратится на Землю и победит Антихриста в битве, после чего “дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана”, низвергнут в бездну на тысячу лет. Кульминация случится, когда сатану вновь ненадолго извлекут из бездны. Он призовет на брань народы Гога и Магога. Тогда “произошли молнии, громы и голоса, и… великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле”. Свидетели Иеговы и адвентисты седьмого дня, да и не только они, интерпретируют это пророчество буквально. Удивительно много евангельских христиан в США верят, что вот-вот наступит конец света. Многие испытывают лишь одно сомнение на этот счет: кого в итоге заберут на небеса, а кого нет. Некоторые утверждают, что “ярость Божия” уже началась. Якобы 14 декабря 2008 года, когда финансовый кризис подошел к низшей точке, протрубил первый ангел. Когда зазвучат вторая, третья и четвертая трубы, падут США, пятая – начнется Третья мировая и миллиарды погибнут. Тогда, в последний день, Иисус Христос вернется, чтобы искупить праведников. Приехав к пустынному холму Мегиддо в Израиле (как считается, это место будущей битвы при Армагеддоне), я встретил там американцев (и ничуть тому не удивился). Эти люди, подобно несгибаемым марксистам, тоскующим по краху капитализма и видящим в каждом финансовом кризисе начало конца, чувствуют приятную дрожь при мысли, что своими глазами могут увидеть конец света.

Идея, что мы обречены, что упадок и крушение неизбежны и все становится только хуже, глубоко связана с нашим осознанием своей смертности. Мы чувствуем, что то же ждет и цивилизации. “Всякая плоть – как трава”, и все величественные памятники становятся руинами. Но мы пытаемся понять, как упадок и крушение проходит в сфере сложных общественно-политических структур. Чем кончаются цивилизации – взрывом или всхлипом? Единственный способ ответить на этот вопрос – вернуться к изначальным принципам исторического объяснения.

Acemoglu, Daron, Johnson, Simon, and James A. Robinson Reversal of Fortune: Geography and Institutions in the Making of the Modern World Income Distribution // Quarterly Journal of Economics, 117 (2002), pp. 1231–1294.

Bagby, Philip Culture and History: Prolegomena to the Comparative Study of Civilizations. Berkeley/Los Angeles, 1959.

Bayly, C. A. The Birth of the Modern World, 1780–1914. Blackwell, 2004.

Bockstette, Valerie, Chanda, Areendam, and Louis Putterman States and Markets: The Advantage of an Early Start // Journal of Economic Growth (2002), pp. 347–369.

Bozeman, Adda B. Politics and Culture in International History: From the Ancient Near East to the Opening of the Modern Age. New York, 1994 [1960].

Braudel, Fernand A History of Civilizations. New York, 1993.

Brownworth, Lars Lost to the West: The Forgotten Byzantine Empire that Rescued Western Civilization. New York, 2009.

Cahill, Thomas How the Irish Saved Civilization. New York, 1995.

Chandler, T. Four Thousand Years of Urban Growth: A Historical Census. Lewiston/Queenstown, 1987.

Chaudhary, Latika, Musacchio, Aldo, Nafziger, Steven, and Se Yan Big BRICs, Weak Foundations: The Beginning of Public Elementary Education in Brazil, Russia, India, and China, 1880–1930. Draft working paper (2010).

Clark, Gregory A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World. Princeton, 2007.

Clark, Kenneth Civilisation: A Personal View. London, 2005 [1969].

Coulborn, Rushton The Origin of Civilized Societies. Princeton, 1959.

Darwin, John After Tamerlane: The Rise and Fall of Global Empires. London, 2007.

Dawson, Christopher The Making of Europe: An Introduction to the History of European Unity. London, 1932.

Diamond, Jared Guns, Germs and Steel: A Short History of Everybody for the Last 13,000 Years. London, 1998.

Diamond, Jared How to Get Rich: A Talk // Edge, 56, June 7, 1999.

Eisenstadt, S. N. Comparative Civilizations and Multiple Modernities. Leiden, 2003.

Elias, Norbert The Civilizing Process, 2 vols. Oxford, 1969, 1982 [1939].

Elvin, Mark The Pattern of the Chinese Past. London, 1973.

Ferna´ndez-Armesto, Felipe Civilizations: Culture, Ambition and the Transformation of Nature. New York / London / Toronto/ Sydney/Singapore, 2001.

Ferna´ndez-Armesto, Felipe Millennium: A History of our Last Thousand Years. London, 1997.

Findlay, Ronald, and Kevin H. O’Rourke Power and Plenty: Trade, War, and the World Economy in the Second Millennium. Princeton, 2007.

Fogel, Robert W. The Escape from Hunger and Premature Death, 1700–2100: Europe, America, and the Third World. Cambridge, 2003.

Goody, Jack Capitalism and Modernity. Cambridge/Malden, MA, 2004.

Goody, Jack The Eurasian Miracle. Cambridge/Malden, MA, 2009.

Guyver, Robert England and the Battle for the Centre Ground: The History Working Group and the First History War (1988–1991) as an Archetype for Subsequent Wars / In: Taylor, Tony, and Robert Guyver (eds.) History Wars in the Classroom: Global Perspectives (forthcoming).

Hibbs, Douglas A., Jr., and Ola Olsson Geography, Biogeography, and Why Some Countries are Rich and Others are Poor // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States, 101, 10 (2004), 3715–3720.

Huntington, Samuel The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York/London/Toronto/Sydney, 1996.

Johnson, Samuel The History of Rasselas, Prince of Abissinia. Boston, 1811 [1759].

Jones, Eric The European Miracle: Environments, Economies and Geopolitics in the History of Europe and Asia. Cambridge, 2003.

Kagan, Robert Of Paradise and Power: America and Europe in the New World Order. New York, 2003.

Kennedy, Paul The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. New York, 1989.

Landes, David S. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some are So Rich and Some So Poor. New York, 1998.

Laue, Theodore H. von The World Revolution of Westernization // History Teacher, 20, 2 (1987), pp. 263–279.

MacGregor, Neil A History of the World in 100 Objects. London, 2010.

McNeill, William H. The Pursuit of Power: Technology, Armed Force and Society since AD 1000. Chicago, 1982.

McNeill, William H. The Rise of the West: A History of the Human Community. Chicago, 1991 [1963].

Maddison, Angus The World Economy: A Millennial Perspective. Paris, 2001.

Melko, Matthew The Nature of Civilizations. Boston, 1969.

Matthews, Derek The Strange Death of History Teaching (Fully Explained in Seven Easy-to-Follow Lessons). Unpublished pamphlet (January 2009).

Morris, Ian Why the West Rules – For Now: The Patterns of History, and What They Reveal About the Future. New York, 2010.

Mumford, Lewis The City in History. New York, 1961.

Murray, Charles A. Human Accomplishment: The Pursuit of Excellence in the Arts and Sciences, 800 B.C. to 1950. New York, 2003.

North, Douglass C. Understanding the Process of Economic Change. Princeton, 2005.

North, Douglass C., Wallis, John Joseph, and Barry R. Weingast Violence and Social Orders: A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History. Cambridge, 2009.

Osborne, Roger Civilization: A New History of the Western World. New York, 2008.

Pomeranz, Kenneth The Great Divergence: China, Europe and the Making of the Modern World Economy. Princeton, 2000.

Putterman, L., and David N. Weil Post-1500 Population Flows and the Long Run Determinants of Economic Growth and Inequality. Working paper (September 2008).

Quigley, Carroll The Evolution of Civilizations (New York, 1961.

Rajan, Raghuram G., and Luigi Zingales The Persistence of Underdevelopment: Institutions, Human Capital, or Constituencies? // NBER working paper no. 12093 (February 2006).

Roberts, John The Triumph of the West. London, 1985.

Schuker, Stephen A. A Sea Change in the Atlantic Economy? How the West Pulled Ahead of the Rest and Why It May Cease to Do So / In: Hay, William Anthony, and Harvey Sicherman (eds.) Is There Still a West? The Future of the Atlantic Alliance. Columbia, MO, 2007, pp. 89–124.

Scruton, Roger The West and the Rest: Globalization and the Terrorist Threat. London/ New York, 2002.

Wallerstein, Immanuel The Modern World-System. New York, 1974, 1980, 1989.

Wong, R. Bin China Transformed: Historical Change and the Limits of European Experience. Ithaca/London, 2000.

Woods, Thomas E. Jr. How the Catholic Church Built Western Civilization. Washington, DC, 2001.

Barme´, G. R. The Forbidden City. London, 2008.

Barrow, Sir John Some Account of the Public Life, and a Selection from the Unpublished Writings, of the Earl of Macartney, 2 vols. London, 1807.

Birch, W. The Historical Charters and Constitutional Documents of the City of London. Charleston, SC, 2009.

Bishop, K. China’s Imperial Way. Hong Kong, 1997.

Brook, Timothy The Confusions of Pleasure: Commerce and Culture in Ming China. Berkeley, 1999.

Burrage, M. C., and D. Corry At Sixes and Sevens: Occupational Status in the City of London from the Fourteenth to the Seventeenth Century // American Sociological Review, 46, 1 (1981), pp. 375–393.

Castor, Helen Blood and Roses: The Paston Family and the War of the Roses. London, 2004.

Catto, Jeremy Written English: The Making of the Language, 1370–1400 // Past & Present, 179 (2003), pp. 24–59.

Chirot, Daniel The Rise of the West // American Sociological Review, 50, 2 (1985), pp. 181–195.

Clark, Gregory A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World. Princeton, 2007.

Cipolla, Carlo M. Guns and Sails in the Early Phase of European Expansion, 1400–1700. London, 1965.

Cotterell, A. The Imperial Capitals of China: An Inside View of the Celestial Empire. London, 2008.

Dardess, J. W. A Ming Landscape: Settlement, Land Use, Labor and Estheticism in T’ai-Ho County, Kiangsi // Harvard Journal of Asiatic Studies, 49, 2 (1989), pp. 295–364.

Dreyer, E. L. Zheng-He: China and the Oceans in the Early Ming Dynasty, 1405–1433. London, 2006.

Duyvendak, J. J. L. The True Dates of the Chinese Maritime Expeditions in the Early Fifteenth Century // T’oung Pao, 34, 5, Second Series (1939), pp. 378–379.

Ebrey, Patricia Buckley The Cambridge Illustrated History of China. Cambridge, 1996.

Ferna´ndez-Armesto, Felipe Millennium: A History of our Last Thousand Years. London, 1997.

Ferna´ndez-Armesto, Felipe Pathfinders: A Global History of Exploration. Oxford, 2007.

Finlay, Robert Portuguese and Chinese Maritime Imperialism: Camoes’s Lusiads and Luo Maodeng’s Voyage of the San Bao Eunuch // Comparative Studies in Society and History, 34, 2 (1992), pp. 232–241.

Flynn, Dennis O., and Arturo Giraldez Arbitrage, China, and World Trade in the Early Modern Period // Journal of the Economic and Social History of the Orient, 38, 4 (1995), 429–448.

Flynn, Dennis O., and Arturo Giraldez Born with a “Silver Spoon”: The Origin of World Trade in 1571 // Journal of World History, 6, 2 (1995), 201–221.

Fogel, Robert W. The Escape from Hunger and Premature Death, 1700–2100: Europe, America, and the Third World. Cambridge, 2003.

Goody, Jack Capitalism and Modernity. Cambridge/Malden, MA, 2004.

Guan Hanhui, and Li Daokui The GDP and Economic Structure of the Ming Dynasty // China Economic Quarterly (forthcoming).

Higman, B. W. The Sugar Revolution // Economic History Review, 53, 2 (2000), pp. 213–236.

Hobson, John The Eastern Origins of Western Civilisation. Cambridge, 2004.

Hoffman, Philip T. Prices, the Military Revolution, and Western Europe’s Comparative Advantage in Violence // Economic History Review (forthcoming).

Huang, Ray 1587: A Year of No Significance: The Ming Dynasty in Decline. New Haven, 1977.

Inwood, S. A History of London. London, 1998.

Jones, Eric The European Miracle: Environments, Economies and Geopolitics in the History of Europe and Asia. Cambridge, 2003.

Keay, John China: A History. London, 2009.

Landes, David S. Revolution in Time: Clocks and the Making of the

Modern World, 2nd edn. New York, 2000.

Landes, David S. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some are So Rich and Some So Poor. New York, 1998.

Levathes, Louise When China Ruled the Seas: The Treasure Fleet of the Dragon Throne, 1405–1433. Oxford, 1994.

Menzies, Gavin 1421: The Year China Discovered the World (London, 2002.

Mintz, Sidney W. Sweetness and Power: The Place of Sugar in Modern History. London, 1985.

Mokyr, Joel Lever of Riches. Oxford, 1990.

Montesquieu, Charles de Secondat, baron de The Spirit of the Laws. London, 1914 [1748].

Needham, Joseph (ed.) Science and Civilization in China, 7 vols. Cambridge, 1954–2008.

Newman, R. Opium Smoking in Late Imperial China: A Reconsideration // Modern Asian Studies, 29 (1995), pp. 765–794.

Pelzer, John and Linda The Coffee Houses of Augustan London // History Today, 32 (1982), pp. 40–44.

Pinker, Steven The Better Angels of our Nature: The Decline of Violence and its Psychological Roots (forthcoming).

Ray, Haraprasad An Analysis of the Chinese Maritime Voyages into the Indian Ocean during Early Ming Dynasty, and their Raison d’Etre // China Report, 23, 1 (1987), pp. 65–87.

Smith, Adam An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. London, 1904, [1776].

Tsai, Shih-shan Henry Perpetual Happiness: The Ming Emperor Yongle. Seattle/London, 2002.

Wong, R. Bin China Transformed: Historical Change and the Limits of European Experience. Ithaca/London, 2000.

Agoston, G. Early Modern Ottoman and European Gunpowder Technology / In: Îhsanoglu, E., Chatzis, K., and E. Nicolaidis Multicultural Science in the Ottoman Empire.

Turnhout, 2003, pp. 13–27. Aksan, V. H. An Ottoman Statesman in War and Peace: Ahmed

Resmо Efendi, 1700–1783. New York, 1995. Aldington, Richard (ed.) Letters of Voltaire and Frederick the

Great. New York, 1927. Allen, J. S. The 1715 and Other Newcomen Engines at Whitehaven,

Cumberland. London, 1972. Allen, J. S. The Steam Engine of Thomas Newcomen. New York,

1977. Araci, Emre Giuseppe Donizetti at the Ottoman Court: A Levantine

Life // Musical Times, 143, 1880 (Autumn 2002), pp. 49–56. Bailey, Jonathan Field Artillery and Firepower. Oxford, 1989. Bakar, O. Tawhid and Science: Essays on the History and Philosophy

of Islamic Science. Kuala Lumpur, 1991. Barkey, K. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. Cambridge, 2008. Basalla, George The Spread of Western Science // Science, 156,

3775 (5 May 1967), pp. 611–622. Blanning, T. C. W. The Culture of Power and the Power of Culture.

Oxford, 2002. Bohnstedt, John W. The Infidel Scourge of God: The Turkish

Menace as Seen by German Pamphleteers of the Reformation Era //

Transactions of the American Philosophical Society, New Series

58, 9 (1968), pp. 1–58. Chakrabongse, C. [Prince of Siam] The Education of the

Enlightened Despots. London, 1948. Cizacka, M. Price History and the Bursa Silk Industry: A Study in

Ottoman Industrial Decline, 1550–1650 // Journal of Economic

History, 40, 3 (1960), 533–550. Clark, Carol Lea Aristotle and Averroes: The Influences of Aristotle’s Arabic Commentator upon Western European and Arabic

Rhetoric // Review of Communication, 7, 4 (October 2007), pp.

369–387. Clark, Christopher Iron Kingdom: The Rise and Downfall of

Prussia 1600–1947. London, 2006. Clark, Harry The Publication of the Koran in Latin: A Reforma-

tion Dilemma // The Sixteenth Century Journal, 15, 1 (Spring 1984), pp. 3–12.

Clarke, E. C. The Ottoman Industrial Revolution // International Journal of Middle East Studies, 5, 1 (1974), pp. 65–76.

Coles, Paul The Ottoman Impact on Europe. London, 1968.

Crofts, Richard A. Printing, Reform and Catholic Reformation in Germany (1521–1545) // Sixteenth Century Journal, 16, 3 (Autumn 1985), pp. 369–381.

Darnton, Robert The Literary Underground of the Old Regime. Cambridge, MA /London, 1982.

Davison, Roderic H. Essays in Ottoman and Turkish History, 1774–1923: The Impact of the West. Austin, TX, 2001.

Deen, S. M. Science under Islam: Rise, Decline and Revival. Keele, 2007.

Dittmar, Jeremiah Ideas, Technology, and Economic Change: The Impact of the Printing Press. American University working paper (September 2009).

Duffy, C. Frederick the Great: A Military Life. London, 1988.

Eisenstein, Elizabeth L. The Printing Revolution in Early Modern Europe, 2nd edn. Cambridge, 2005.

Farley, James L. Turkey. London, 1866.

Faroqhi, Suraiya Subjects of the Sultan: Culture and Daily Life in the Ottoman Empire. London, 2005.

Ferguson, Niall High Financier: The Lives and Time of Siegmund Warburg. London, 2010.

Ferna´ndez-Armesto, Felipe Pathfinders: A Global History of Exploration. Oxford, 2007.

Findley, C. V. An Ottoman Occidentalist in Europe: Ahmed Midhat Meets Madame Gülnar, 1889 // American Historical Review, 103, 1 (1998), pp. 15–49.

Forster, C. T., and F. H. B. Daniel (eds.) The Life and Letters of Ogier Ghiselin de Busbecq. London, 1881.

Fraser, David Frederick the Great. London, 2000.

Frederick the Great Anti-Machiavel. Ed. by Werner Bahner and Helga Bergmann Les Oeuvres complètes de Voltaire, vol. XIX. Oxford, 1996.

Freely, J. Aladdin’s Lamp: How Greek Science Came to Europe

through the Islamic World. New York, 2009.

Freely, J. The Emergence of Modern Science, East and West. Istanbul, 2004.

Gerber, H. Jews and Money-Lending in the Ottoman Empire // Jewish Quarterly Review, 72, 2 (1981), pp. 100–118.

Gerber, H. The Monetary System of the Ottoman Empire // Journal of Economic and Social History of the Orient, 25, 3 (1982), pp. 308–324.

Goffman, D. The Ottoman Empire and Early Modern Europe. Cambridge, 2002.

Goldstone, Jack A. Revolution and Rebellion in the Early Modern World. Berkeley/Los Angeles/Oxford, 1991.

Goodwin, Jason Lords of the Horizons: A History of the Ottoman Empire. London, 1999.

Grant, J. Rethinking the Ottoman “Decline”: Military Technology Diffusion in the Ottoman Empire, Fifteenth to Eighteenth Centuries // Journal of World History, 10, 1 (1999), pp. 179–201.

Gribbin, J. The Fellowship: The Story of a Revolution. London, 2005.

Haffner, Sebastian The Rise and Fall of Prussia. London, 1998.

Hall, A. R. Intellectual Tendencies: Science / In: The New Cambridge Modern History, vol. II: The Reformation, 1520–1559. Cambridge, 1962, pp. 422–452.

Hall, A. R. Philosophers at War. Cambridge, 1980.

Hamdani, A. The Ottoman Response to the Discovery of America and the New Route to India // Journal of the American Oriental Society, 101, 3 (1981), pp. 323–330.

Henry, John The Scientific Revolution and the Origins of Modern Science. Basingstoke, 1997.

Hess, A. C. The Evolution of the Ottoman Seaborne Empire in the Age of the Oceanic Discoveries, 1453–1525 // American Historical Review, 75, 7 (1970), pp. 1892–1919.

Holborn, Louise W. Printing and the Growth of a Protestant Movement in Germany from 1517 to 1524 // Church History, 11, 2 (June 1942), pp. 122–137.

Huff, Toby E. The Rise of Early Modern Science. Cambridge, 1995.

hsanoglu, E. Science, Technology and Learning in the Ottoman

Empire. Aldershot, 2004.

nalcik, H., and D. Quataert (eds.) An Economic and Social History of the Ottoman Empire, vol. II, 1600–1914. Cambridge, 1994.

Kant, Immanuel Answer to the Question: “What is Enlightenment?”. Kônigsberg, 1784.

Kinard, J. Weapons and Warfare: Artillery. Santa Barbara, 2007.

Kinross, Patrick Atatiirk: The Rebirth of a Nation. London, 2001.

Kuhn, Thomas The Structure of Scientific Revolutions, 2nd edn. Chicago, 1970.

Levack, Brian The Witch-Hunt in Early Modern Europe, 2nd edn. London, 1995.

Levy, A. Military Reform and the Problem of Centralization in the Ottoman Empire in the Eighteenth Century // Journal of Middle Eastern Studies, 18, 3 (July, 1982), pp. 227–249.

Lewis, Bernard The Emergence of Modern Turkey. New York/Oxford, 2001.

Lewis, Bernard The Middle East: Two Thousand Years of History from the Rise of Christianity to the Present Day. London, 2001.

Lewis, Bernard What Went Wrong? The Clash between Islam and Modernity in the Middle East. London, 2002.

Lyons, Jonathan The House of Wisdom: How the Arabs Transformed Western Civilization. London, 2010.

McCarthy, J. The Ottoman Turks: An Introductory History to 1923. London, 1997.

Mango, Andrew Atatiirk. London, 1999.

Mansel, Philip Constantinople: City of the World’s Desire, 1453–1924. London, 2006.

Montesquieu Persian Letters. Oxford, 2008 [1721].

Morgan, Michael Hamilton Lost History: The Enduring Legacy of Muslim Scientists, Thinkers and Artists. New York, 2008.

Murray, Charles A. Human Accomplishment: The Pursuit of Excellence in the Arts and Sciences, 800 B.C. to 1950. New York, 2003.

Ôzmucur, S.. and S. Pamuk Real Wages and Standards of Living in the Ottoman Empire, 1489–1914 // Journal of Economic History, 62, 2 (2002), pp. 292–321.

Palmer, R. R. Frederick the Great, Guibert, Billow: From Dynastic to

National War / In: Paret, Peter (ed.) Makers of Modern Strategy: From Machiavelli to the Nuclear Age. Oxford, 1986), pp. 91–123.

Pamuk, S. From Bimetallism to the “Limping Gold Standard”: The Ottoman Monetary System in the Nineteenth Century / In: Cottrell, Philip L. (ed.) East Meets West: Banking, Commerce and Investment in the Ottoman Empire. Aldershot, 2008, pp. 11–24.

Pamuk, S. Institutional Change and the Longevity of the Ottoman Empire, 1500–1800 // Journal of Interdisciplinary History, 35, 2 (2004), pp. 225–247.

Pamuk, S. The Ottoman Empire and European Capitalism, 1820–1913: Trade, Investment and Production. Cambridge, 1987.

Pamuk, S. Prices in the Ottoman Empire, 1469–1914 // International Journal of Middle East Studies, 36 (2004), pp. 451–468.

Panaite, V. The Ottoman Law of War and Peace: The Ottoman Empire and Tribute Payers. Boulder, CO /New York, 2000.

Quataert, D. Manufacturing and Technology Transfer in the Ottoman Empire, 1800–1914. Istanbul, 1992.

Quataert, D. Ottoman Manufacturing in the Age of the Industrial Revolution. Cambridge, 1993.

Rafeq, Abdul-Karim Making a Living or Making a Fortune / In: Hanna, Nelly (ed.) Money, Land and Trade: An Economic History of the Muslim Mediterranean. London and New York, 2002, pp. 101–123.

Reid, James J. Crisis of the Ottoman Empire: Prelude to Collapse, 1839–1878. Stuttgart, 2000.

Senor, Dan, and Saul Singer Start-Up Nation: The Story of Israel’s Economic Miracle. New York, 2009.

Shank, J. B. The Newton Wars and the Beginning of the French Enlightenment. Chicago/London, 2008.

Shaw, Stanford J. History of the Ottoman Empire and Modern Turkey. Cambridge, 1976.

Smith, W. G. C. Science and Technology in Early Modern Islam, c. 1450 – c. 1850. London School of Economics working paper (n. d.).

Sprat, T. The History of the Royal Society of London, for the Improving of Natural Knowledge, 2nd edn. London, 1702.

Steele, B. D. Muskets and Pendulums: Benjamin Robins, Leonhard Euler, and the Ballistics Revolution // Technology and Culture Journal, 35, 2 (1994), pp. 348–382.

Steinberg, S. H. Five Hundred Years of Printing. London, 1959.

Stewart, L. The Rise of Public Science: Rhetoric, Technology and Natural Philosophy in Newtonian Britain, 1660–1750. Cambridge, 1992.

Stoye, John The Siege of Vienna. Edinburgh, 2006.

Sturdy, D. J. Fractured Europe 1600–1721. Oxford, 2002.

Terrall, M. The Man Who Flattened the Earth: Maupertuis and the Sciences in the Enlightenment. Chicago, 2002.

Thomas, Keith Religion and the Decline of Magic. London, 1971.

Vlahakis, George N., et al. Imperialism and Science: Social Impact and Interaction. Santa Barbara, 2006.

Walsham, Alexandra Unclasping the Book? Post-Reformation English Catholicism and the Vernacular Bible //Journal of British Studies, 42, 2 (2003), pp. 141–166.

Weiker, Walter F. The Ottoman Bureaucracy: Modernization and Reform // Administrative Science Quarterly, 13, 3 (1968), pp. 451–470.

Acemoglu, Daron, Johnson, Simon, and James A. Robinson Reversal of Fortune: Geography and Institutions in the Making of the Modern World Income Distribution // Quarterly Journal of Economics, 117, 4 (2002), pp. 1231–1294.

Acemoglu, Daron, Johnson, Simon, and James A. Robinson The Rise of Europe: Atlantic Trade, Institutional Change and Economic Growth // American Economic Review, 95, 3 (2005), pp. 546–79.

Adamson, J. A. A. England without Cromwell: What if Charles I Had Avoided the Civil War? / In: Ferguson, Niall (ed.) Virtual History: Alternatives and Counterfactuals. London, 1993), pp. 91–125.

Arneil, Barbara John Locke and America: The Defence of English Colonialism. Oxford, 1996.

Barrera-Osorio, A. Experiencing Nature: The Spanish American Empire and the Early Scientific Revolution. Austin, TX, 2006.

Bedoya, Gabriel, et al. Admixture Dynamics in Hispanics: A Shift in the Nuclear Genetic Ancestry of a South American Population Isolate // PNAS, 103, 19 (9 May 2006), pp. 7234–7239.

Bingham, H. Lost City of the Incas. London, 2003.

Bol´i var, Simo´n Selected Writings of Bolívar, ed. Harold A. Bierck Jr, transl. Lewis Bertrand, compiled by Vicente Lecuna, 2 vols. New York, 1951.

Brown, Matthew Adventuring through Spanish Colonies: Simon Bolivar, Foreign Mercenaries and the Birth of New Nations. Liverpool, 2006.

Burkholder, M. A. Colonial Latin America, 2nd edn. Oxford, 1994.

Carvajal-Carmona, Luis G., et al. Strong Amerind/White Sex Bias and a Possible Sephardic Contribution among the Founders of a Population in Northwest Colombia // American Journal of Human Genetics, 67 (2000), pp. 1287–1295.

Churchill, Winston S. Civilization / In: Churchill, Randolph S. (ed.) Blood, Sweat and Tears. Whitefish, MT, 2007 [1940], pp. 45–49.

Clark, Gregory A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World. Princeton, 2007.

Clark, J. C. D. British America: What If There Had Been No American Revolution? / In: Ferguson, Niall (ed.) Virtual History: Alternatives and Counterfactuals. London, 1993, pp. 125–175.

Clark, J. C. D. The Language of Liberty, 1660–1832: Political Discourse and Social Dynamics in the Anglo-American World. Cambridge, 1993.

Cordeiro, Jose Luis Constitutions around the World: A View from Latin America. Institute of Developing Economies Discussion Paper, 164 (2008).

Creel, Margaret Washington A Peculiar People: Slave Religion and Community-Culture among the Gullahs. New York, 1988.

Curtin, Philip The Rise and Fall of the Plantation Complex: Essays in Atlantic History. Cambridge, 1998.

Davis, David Brion Slavery / In: Woodward, C. Van (ed.) The Comparative Approach to American History: Slavery. New Jersey, 1969, pp. 121–135.

Egnal, M. New World Economies: The Growth of the Thirteen Colonies and Early Canada. New York/Oxford, 1998.

Elkins, Stanley Slavery: A Problem in American Institutional and Intellectual Life. Chicago, 1968.

Elliott, J. H. Empires of the Atlantic World. New Haven, 2006.

Eltis, David The Volume and Structure of the Transatlantic Slave Trade: A Reassessment // William and Mary Quarterly, 58, 1 (January 2001), pp. 17–46.

Emmer, P. C. (ed.) Colonialism and Migration: Indentured Labour before and after Slavery. Dordrecht, 1986.

Engerman, Stanley L., and Kenneth L. Sokoloff Once upon a Time in the Americas: Land and Immigration Policies in the New World. Working paper (2008).

Fage, J. D. Slavery and the Slave Trade in the Context of West African History // Journal of African History, 10, 3 (1969), pp. 393–404.

Ferguson, Niall The War of the World: History’s Age of Hatred. London, 2006.

Ferna´ndez-Armesto, Felipe The Americas: A History of Two Continents. London, 2003.

Findlay, Ronald, and Kevin H. O’Rourke Power and Plenty: Trade, War, and the World Economy in the Second Millennium. Princeton, 2007.

Gabai, Rafael Varo´n Francisco Pizarro and his Brothers: The Illusion of Power in Sixteenth-Century Peru. Norman, 1997.

Graham, R. Patronage and Politics in Nineteenth-Century Brazil. Stanford, 1990.

Haber, Stephen Development Strategy or Endogenous Process? The Industrialization of Latin America. Stanford University working paper (2005).

Hamnett, Brian R. The Counter Revolution of Morillo and the Insurgent Clerics of New Granada, 1815–1820 // Americas, 32, 4 (April 1976), pp. 597–617.

Hemming, J. The Conquest of the Incas. London, 1993.

Hobbes, Thomas Leviathan or the Matter, Forme, and Power of a Common Wealth, Ecclesiasticall and Civil. London, 1651.

Jasanoff, Maya Liberty’s Exiles: American Loyalists in the Revolutionary World (forthcoming).

King, James F. A Royalist View of Colored Castes in the Venezuelan War of Independence // Hispanic American Historical Review, 33, 4 (1953), pp. 526–537.

Klein, Herbert F., and Francisco Vidal Luna Slavery in Brazil. Cambridge, 2010.

Langley, Lester D. The Americas in the Age of Revolution, 1750–1850. New Haven/London, 1998.

Lanning, John Tate Academic Culture in the Spanish Colonies. Port Washington, NY /London, 1969.

Locke, John Two Treatises of Government: In the former, The false Principles and Foundation of Sir Robert Filmer, And his Followers, are Detected and Overthrown. The latter is an Essay concerning The True Original, Extent, and End of Civil Government. London, 1690.

Lynch, J. Bolívar and the Caudillos // Hispanic American Historical Review, 63, 1 (1983), pp. 3-35.

Lynch, J. Simon Bolívar: A Life. London, 2006.

Markham, Clements R. (ed.) Reports on the Discovery of Peru. London, 1872.

North, Douglass C, Wallis, John Joseph, and Barry R. Weingast Violence and Social Orders: A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History. Cambridge, 2009.

North, Douglass C, and Barry R. Weingast Constitutions and Commitment: The Evolution of Institutions Governing Public Choice in Seventeenth-Century England // Journal of Economic History, 44, 4 (1989), pp. 803–832.

O’Brien, Patrick K. Inseparable Connections: Trade, Economy, Fiscal State, and the Expansion of Empire, 1688–1815 / In: Marshall, P. J. (ed.) The Oxford History of the British Empire, vol. II: The Eighteenth Century. Oxford/New York, 1998, pp. 53–77.

Ortega, F. A. Earthquakes during the Colonial Period // ReVista: Harvard Review of Latin America (2007). См.: http://www.drclas.harvard.edu/revista/articles/view/907.

Pomeranz, Kenneth The Great Divergence: China, Europe and the Making of the Modern World Economy. Princeton, 2000.

Poppino Brazil: The Land and the People. Oxford, 1968.

Prado, C. The Colonial Background of Modern Brazil. Berkeley/ Los Angeles/ London, 1969.

Reid, James J. Crisis of the Ottoman Empire: Prelude to Collapse, 1839–1878. Stuttgart, 2000.

Rostworowski, Mar´i a Doña Francisca Pizarro. Lima, 1989.

Sato, A. Legal Aspects of Landownership in Colonial Spanish America. Tokyo, 1976.

Schaefer, Christina Genealogical Encyclopaedia of the Colonial Americas. Baltimore, 1998.

Schwartz, Stuart B. The Colonial Past: Conceptualizing Post-Dependentista Brazil / In: Adelman, Jeremy (ed.) Colonial Legacies: The Problem of Persistence in Latin American History. New York/London, 1999, pp. 175–192.

Schwartz, Stuart B. Slaves, Peasants, and Rebels: Reconsidering Brazilian Slavery. Champaign, IL, 1995.

Thomas, Hugh The History of the Atlantic Slave Trade 1440–1870. London, 1997.

Thornton John, and Linda Heywood Central Africans, Atlantic Creoles, and the Foundation of the Americas, 1585. Cambridge, 2007.

Tomlins, C. Indentured Servitude in Perspective: European Migration into North America and the Composition of the Early American Labour Force, 1600–1775 / In: Matson, Cathy (ed.) The Economy of Early America: Historical Perspectives and New Directions. Philadelphia, 2007), pp. 146–182.

Ullrick, Laura F. Morillo’s Attempt to Pacify Venezuela // Hispanic American Historical Review, 3, 4 (1920), pp. 535–565.

Walvin, J. Black Ivory: Slavery in the British Empire. Oxford/Malden, MA, 2001.

Wang S., Ray, N., Rojas, W., Parra, M. V., Bedoya, G., et al. Geographic Patterns of Genome Admixture in Latin American Mestizos // PLoS Genet, 4, 3 (2008), pp. 1–9.

Washington, George, and William Crawford The Washington – Crawford Letters. Being the Correspondence between George Washington and William Crawford, from 1767 to 1781, Concerning Western Lands. With an Appendix, Containing Later Letters of Washington on the Same Subject; and Letters from Valentine Crawford to Washington, written in 1774 and 1775, Chronologically Arranged and Carefully Annotated. Cincinnati, 1877.

Williams, Eric Capitalism and Slavery. London, 1964.

Williamson, E. The Penguin History of Latin America. London, 1992.

Wood, Michael Conquistadors. London, 2001.

Woodward, Margaret L. The Spanish Army and the Loss of America, 1810–1824 // Hispanic American Historical Review, 48, 4 (1968), pp. 586–607.

Acemoglu, Daron, Cantoni, Davide, Johnson, Simon, and James A. Robinson The Consequences of Radical Reform: The French Revolution // National Bureau of Economic Research working paper 14831 (April 2009).

Acemoglu, Daron, Johnson, Simon, and James Robinson Disease and Development in Historical Perspective // Journal of the European Economic Association, 1, 2–3 (2003), pp. 397–405.

Anon. Die Rheinische Mission und Der Herero-Aufstand: Erelebnisse und Beobachtungen rheinischer Missionare. Barmen, 1904.

Asiwaju, A. I. West African Transformations: Comparative Impact of French and British Colonialism. Niger, 1991.

Bayer, Hauptmann M. Mit dem Hauptquartier in Südwestafrika. Berlin, 1909.

Beck, Ann Medicine and Society in Tanganyika, 1890–1930: A Historical Inquiry // Transactions of the American Philosophical Society, 67, 3 (1977), pp. 1–59.

Beckett, I., and K. Simpson (eds.) A Nation in Arms: A Social Study of the British Army in the First World War. Manchester, 1985.

Berenson, E. Heroes of Empire: Five Charismatic Men and the Conquest of Africa. Berkeley/Los Angeles/London, 2011.

Betts, Raymond F. Assimilation and Association in French Colonial Theory, 1890–1914. New York/London, 1961.

Betts, Raymond F. The Establishment of the Medina in Dakar // Africa: Journal of the International African Institute, 41, 2 (April 1971), pp. 143–152.

Blanton, Robert, Mason, T. David, and Brian Athow Colonial Style and Post– Colonial Ethnic Conflict in Africa // Journal of Peace Research, 38, 4 (2001), pp. 473–491.

Brunschwig, H. French Colonialism 1871–1914: Myths and Realities. London, 1966.

Brunschwig, H. French Exploration and Conquest in Tropical Africa from 1865 to 1898 / In: Gann, L. H., and P. Duignan (eds.) Colonialism in Africa, 1870–1960, vol. I. Cambridge, 1969, pp. 132–164.

Buell, R. L. The Native Problem in Africa. London, 1965.

Burke, Edmund Reflections on the Revolutions in France: A Critical Edition. Cambridge, 2001.

Carter, Susan B., Gartner, Scott Sigmund, Haines, Michael R., Olmstead, Alan L., Sutch, Richard, and Gavin Wright (eds.) Historical Statistics of the United States: Millennial Edition Online. Cambridge, 2006.

Centre d’Informations Documentaires The Work of France in the Cameroons. Paris, 1939.

Clausewitz, Carl von On War. Princeton, 1976.

Cohen, William Rulers of Empire: The French Colonial Service in Africa. Stanford, 1971.

Collier, Paul The Bottom Billion: Why the Poorest Countries are Failing and What Can Be Done about It. Oxford, 2007.

Conklin, Alice L. A Mission to Civilise: The Republican Idea of Empire in France and West Africa, 1895–1930. Stanford, 1998.

Crowder, Michael Senegal: A Study of French Assimilation Policy. Oxford, 1962.

Cruise O’Brien, Rita White Society in Black Africa: The French of Senegal. London, 1972.

Daly, M. W. Omdurman and Fashoda, 1898: Edited and Annotated Letters of F. R. Wingate // Bulletin of the British Society for Middle Eastern Studies, 10, 1 (1983), pp. 21–37.

Deutsch, Jan-Georg Emancipation without Abolition in German East Africa c. 1884–1914. Oxford, 2006.

Drechsler, Horst Südwestafrika unter deutscher Kolonial-herrschaft: Der Kampf der Herero und Nama gegen den deutschen Imperialismus (1884–1915). Berlin, 1966.

Easterly, William The White Man’s Burden: Why the West’s Efforts to Aid the Rest Have Done So Much Ill and So Little Good. London, 2007.

Echenberg, Myron Black Death, White Medicine: Bubonic Plague and the Politics of Public Health in Senegal, 1914–1945. Portsmouth, NH / Oxford, 2002.

Echenberg, Myron Colonial Conscripts: The Tirailleurs Senegalais in French West Africa, 1857–1960. London, 1990.

Echenberg, Myron Medical Science in Colonial Senegal: The Pasteur Institute of Dakar and the Quest for a Yellow Fever Vaccine, 1924–1945. McGill University paper (n. d.).

Eichacker, Captain Rheinhold The Blacks Attack! // New York Times Current History, 9 (April – June 1917), pp. 110–112.

Eiermann, Martin The Good, the Bad, and the Ugly: Colonial Violence, Domestic Discourses, and the Production of Truths in Imperial Germany, 1904 to 1908. Harvard University senior thesis, 2010.

Evans, Andrew D. Anthropology at War: Racial Studies of Prisoners of War during World War I / In: Penny, H., and M. Bunzl (eds.) Worldly Provincialism: German Anthropology in the Age of Empire. Ann Arbor, MI 2003, pp. 198–230.

Ferguson, Niall The Ascent of Money: A Financial History of the World. London, 2008.

Fieldhouse, D. K. Black Africa 1945–1980: Economic Decolonization and Arrested Development. London, 1986.

Fischer, Eugen Die Rehebother Bastards und das Bastardierung-sproblem beim Menschen: Anthropologische und ethnographische Studien am Rehebother Bastardvolk in Deutsch-Südwest-Afrika. Jena, 1913.

Fonge, Fuabeh P. Modernization without Development in Africa: Patterns of Change and Continuity in Post-Industrial Cameroonian Public Service. Trenton, NJ /Asmara, Eritrea, 1997.

Gandhi, Mahatma The Collected Works of Mahatma Gandhi (electronic book). New Delhi, 1999.

Gandhi, Mahatma Hind Swaraj, ed. Jitendra T. Desai. Ahmedabad, 1938.

Gardiner, David E. The French Impact on Education in Africa, 1817–1960 / In: Johnson, G. Wesley (ed.) Double Impact: France and Africa in the Age of Imperialism. Westport, CT /London, 1985, pp. 333–344.

Gewald, Jan-Bart The Great General of the Kaiser // Botswana Notes and Records, 26 (1994), pp. 67–76.

Gewald, Jan-Bart Herero Heroes: A Socio-Political History of the Herero of Namibia, 1890–1923. Oxford/Cape Town/Athens, 1999.

Gide, Andre´ Travels in the Congo. Berkeley/Los Angeles, 1929.

Gifford, P., and Louis Wm Roger France and Britain in Africa: Imperial Rivalry and Colonial Rule. New Haven/London, 1971.

Hochschild, A. King Leopold’s Ghost: A Story of Greed, Terror and Heroism in Colonial Africa. New York, 1999.

Iliffe, J. Africans: The History of a Continent. Cambridge, 2007 [1995].

Joireman, Sandra F. Inherited Legal Systems and Effective Rule of Law: Africa and the Colonial Legacy // Journal of Modern African Studies, 39, 4 (2001), pp. 571–596.

Kipling, Rudyard France at War: On the Frontier of Civilization / In: The Collected Works of Rudyard Kipling, vol. II. BiblioBazaar, 2008.

Klein, Martin A. Islam and Imperialism in Senegal: Sine-Saloum, 1847–1914. Stanford, 1968.

Kuhlmann, A. Auf Adlers Flügeln. Barmen, 1911.

Labrousse, Ernest 1789-1830-1848: How Revolutions are Born / In: Crouzet, François, Chaloner, William Henry, and Fritz Stern (eds.) Essays in European Economic History, 1789–1914. London, 1969), pp. 1-14.

Lenin, Vladimir Ilyich Imperialism, the Highest Stage of Capitalism. Moscow, 1963 [1917].

Leutwein, Theodor Elf Jahre Gouverneur in Deutsch-Südwestafrika. Berlin, 1906.

Levine, Alison Murray Film and Colonial Memory: La Croisière noire, 1924–2004 / In: Hargreaves, Alec G. (ed.) Memory, Empire and Post-Colonialism: Legacies of French Colonialism. Lanham, MD /Oxford, 2005, pp. 81–97.

Lieven, Dominic Russia against Napoleon: The True Story of the Campaigns of War and Peace. New York, 2010.

Lunn, Joe Memoirs of the Maelstrom: A Senegalese Oral History of the First World War. London, 1999.

McCullum, Jack E. Military Medicine: From Ancient Times to the 21st Century. Santa Barbara, 2008.

MacLeod, Roy, and M. Lewis (eds.) Disease, Medicine and Empire: Perspectives on Western Medicine and the Experience of European Expansion. London /New York, 1988.

McLynn, Frank Napoleon: A Biography. London, 2002.

Madley, Benjamin From Africa to Auschwitz: How German South West Africa Incubated Ideas and Methods Adopted and Developed by the Nazis in Eastern Europe // European History Quarterly, 35, 3 (2005), pp. 429–464.

Madley, Benjamin Patterns of Frontier Genocide 1803–1910: The Aboriginal Tasmanians, the Yuki of California, and the Herero of Namibia // Journal of Genocide Research, 6, 2 (2004), pp. 167–192.

Marcovich, A. French Colonial Medicine and Colonial Rule: Perspectives on Western Medicine and the Experience of European Expansion. London/ New York, 1988.

Marr, D. G. Vietnamese Anticolonialism, 1885–1925. Berkeley/Los Angeles, 1971.

Mazower, Mark Dark Continent Europe’s Twentieth Century. London, 2008.

Mazower, Mark Hitler’s Empire: Nazi Rule in Occupied Europe. London, 2008.

Moyo, Dambisa Dead Aid: Why Aid is Not Working and How There is Another Way for Africa. London, 2010.

Ngalamulume, K. Keeping the City Totally Clean: Yellow Fever and the Politics of Prevention in Colonial Saint-Louis-de-Sénégal // Journal of African History, 45 (2004), pp. 183–202.

Olusoga, David, and Casper W. Erichsen The Kaiser’s Holocaust: German Forgotten Genocide and the Colonial Roots of Nazis. London, 2010.

Riley, James C. The Timing and Pace of Health Transitions around the World // Population and Development Review, 31, 4 (Dec. 2005), pp. 741–764.

Robiquet, Paul (ed.) Discours et opinions de Jules Ferry. Paris, 1897.

Rohrbach, Paul Aus Südwest-Afrikas schweren Tagen: Blдtter von Arbeit und Abschied. Berlin, 1909.

Rohrbach, Paul Deutsche Kolonialwirtschaft, vol. I: Südwest-Afrika. Berlin, 1907.

Rousseau, Jean-Jacques The Social Contract. London, 1968.

Rust, Conrad Krieg und Frieden im Hereroland: Aufzeichnungen aus dem Kriegsjahre 1904. Berlin, 1905.

Sabatier, Peggy R. Elite Education in French West Africa: The Era of Limits, 1903–1945 // International Journal of African Historical Studies, 11, 2 (1978), pp. 247–266.

Saxe, Jo W. The Changing Economic Structure of French West Africa // Annals of the American Academy of Political and Social Science, 298 (1955), pp. 52–61.

Schama, Simon Citizens: A Chronicle of the French Revolution. London, 1990.

Schneider, W. H. Smallpox in Africa during Colonial Rule //Medical History Journal, 53, 2 (April 2009), pp. 193–227.

Seiner, Franz Bergtouren und Steppenfahrten im Hereroland. Berlin, 1904.

Shaw, George Bernard Preface on Doctors / In: The Doctor’s Dilemma, Getting Married, and the Shewing-Up of Blanco Posnet. Rockville, MD, 2003 [1911].

Singer, B., and J. Langdon Cultured Force: Makers and Defenders of the French Colonial Empire. Madison, WI, 2004.

Smith, Leonard V., Audoin-Rouzeau, St´ephane, and Annette Becker France and the Great War, 1914–1918. Cambridge, 2003.

Smith, R. Vietnam and the West. London, 1968.

Steer, G. L. Judgment on German Africa. London, 1939.

Strachan, Hew The First World War, vol. I: To Arms. Oxford, 2001.

Strachan, Hew The First World War in Africa. Oxford, 2004.

Tai, Hue-Tam Ho The Politics of Compromise: The Constitutionalist Party and the Electoral Reforms of 1922 in French Cochinchina // Modern Asian Studies Journal, 18, 3 (1984), pp. 371–391.

Taithe, B. The Killer Trail: A Colonial Scandal in the Heart of Africa. Oxford, 2009.

Taylor, Miles The 1848 Revolutions and the British Empire // Past & Present, 166 (Feb. 2000), pp. 146–180.

Tocqueville, Alexis de Democracy in America. London, 2002.

Twain, Mark Following the Equator: A Journey around the World, vol. II. New York, 1897.

Van Beusekom, Monica M. Negotiating Development: African Farmers and Colonial Experts at the Office du Niger, 1920–1960. London, 2002.

Weindling, Paul Health, Race and German Politics between National Unification and Nazism, 1870–1945. Cambridge, 1989.

Winter, J. M. The Great War and the British People. London, 1985.

Wolpert, Stanley Gandhi’s Passion: The Life and Legacy of Mahatma Gandhi. Oxford, 2002.

Wright, P. Conflict on the Nile: The Fashoda Incident of 1898. London, 1972.

Yansane´, A. Y. The Impact of France on Education in West Africa / In: Johnson, G. Wesley (ed.) Double Impact: France and Africa in the Age of Imperialism. Westport, CT /London, 1985, pp. 345–362.

Zimmerer, Ju¨rgen The First Genocide of the Twentieth Century: The German War of Destruction in South-West Africa (1904–1908) and the Global History of Genocide / In: Bergen, Doris L. (ed.) Lessons and Legacies: From Generation to Generation. Evanston, IL, 2008, pp. 34–51.

Allen, Frederick Secret Formula: How Brilliant Marketing and Relentless Salesmanship Made Coca-Cola the Best-Known Product in the World. New York, 1995.

Allen, Robert C. The British Industrial Revolution in Global Perspective. Cambridge, 2009.

Allen, Robert C. The Great Divergence in European Wages and Prices from the Middle Ages to the First World War // Explorations in Economic History, 38 (2001), pp. 411–447.

Allen, Robert C., Bassino, Jean-Pascal, Ma, Debin, Moll-Murata, Christine, and Jan Luiten van Zanden Wages, Prices, and Living Standards in China, Japan, and Europe, 1738–1925. Working paper (2005).

Bairoch, Paul International Industrialization Levels from 1750 to 1980 // Journal of Economic History, 11 (1982), pp. 269–333.

Beasley, W. G. Japan Encounters the Barbarian: Japanese Travellers in America and Europe. New Haven, 1995.

Berg, Maxine From Imitation to Invention: Creating Commodities in Eighteenth-Century Britain // Economic History Review, New Series, 55, 1 (2002), pp. 1–30.

Berg, Maxine In Pursuit of Luxury: Global History and British Consumer Goods in the Eighteenth Century // Past & Present, 182 (2004), pp. 85–142.

Berger, Helge, and Mark Spoerer Economic Crises and the European Revolutions of 1848 // Journal of Economic History, 61, 2 (2001), pp. 293–326.

Bergson, Abram How Big was the Soviet GDP? // Comparative Economic Studies (1997), pp. 1–14.

Bismarck, Count Otto von Reflections and Reminiscences. London, 1899.

Broadberry, Stephen N. How did the United States and Germany Overtake Britain? A Sectoral Analysis of Comparative Productivity Levels, 1870–1990 // Journal of Economic History, 58, 2 (1998), pp. 375–407.

Buruma, Ian Inventing Japan: From Empire to Economic Miracle, 1853–1964. London, 2003.

Carlyle, Thomas Past and Present. London, 1843.

Clark, Gregory A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World. Princeton, 2007.

Clark, Gregory, and Robert C. Feenstra Technology in the Great Divergence / In: Bordo, Michael D., Taylor, Alan M., and Jeffrey G. Williamson (eds.) Globalization in Historical Perspective. Chicago/London, 2003, p. 277–322.

Cole, Harold L., Ohanian, Lee O., and Ron Leung Deflation and the International Great Depression: A Productivity Puzzle // Federal Reserve Bank of Minneapolis Research Department staff report, 356 (February 2005).

Copeland, Melvin T. Technical Development in Cotton Manufacturing since 1860 // Quarterly Journal of Economics, 24, 1 (1909), pp. 109–159.

Cox, Mick (ed.) Rethinking the Soviet Collapse: Sovietology, the Death of Communism and the New Russia. London, 1999.

Crafts, N. F. R. British Economic Growth, 1700–1831: A Review of the Evidence // Economic History Review, 36, 2 (1983), pp. 177–199.

Darwin, Charles On the Origin of Species. Oxford, 2008 [1859].

Dattel, Gene Cotton and Race in the Making of America: The Human Costs of Economic Power. New York, 2009.

Debray, Jules Re´gis The Third World: From Kalashnikovs to God and Computers. Interview with Nathan Gardels // New Perspectives Quarterly, 3, 1 (1986), pp. 25–28.

Dyos, H. J., and D. H. Aldcroft British Transport: An Economic Survey from the 17th Century to the 20th. Leicester, 1969.

Ebadi, S. Iran Awakening. London, 2006.

Esteban, Javier Cuenca Factory Costs, Market Prices, and Indian Calicos: Cotton Textile Prices Revisited, 1779–1831 // Economic History Review, 52, 4 (1999), 749–755.

Evans, Richard J. Death in Hamburg: Society and Politics in the Cholera Years, 1830–1910. Oxford, 1987.

Farnie, Douglas A. The Role of Cotton Textiles in the Economic Development of India, 1600–1990 / In: Farnie, Douglas A., and David J. Jeremy (eds.) The Fiber that Changed the World: The Cotton Industry in International Perspective, 1600– 1990s. Oxford, 2004, pp. 395–430.

Farnie, Douglas A. The Role of Merchants as Prime Movers in the Expansion of the Cotton Industry, 1760–1990 / In: Farnie, Douglas A., and David J. Jeremy (eds.) The Fiber that Changed the World: The Cotton Industry in International Perspective, 1600–1990s. Oxford, 2004, pp. 15–55.

Ferdows, A. K. Women and the Islamic Revolution // International Journal of Middle East Studies, 15, 2 (1983), pp. 283–298.

Ferguson, Niall An Evolutionary Approach to Financial History // Cold Spring Harbor Symposia on Quantitative Biology, 74 (2009), pp. 449–454.

Ferguson, Niall The War of the World: History’s Age of Hatred. London, 2006.

Findlay, Ronald, and Kevin H. O’Rourke Power and Plenty: Trade, War, and the World Economy in the Second Millennium. Princeton, 2007.

Fordham, Benjamin O. “Revisionism” Reconsidered: Exports

and American Intervention in the First World War. Unpublished paper, Department of Political Science, Binghamton University (SUNY), 2004.

Fowler, Alan Lancashire Cotton Operatives and Work, 1900–1950: A Social History of Lancashire Cotton Operatives in the Twentieth Century. Ashgate, 2003.

Fowler Mohanty, G. Labor and Laborers of the Loom: Mechanization and Handloom Weavers, 1780–1840. New York/London, 2006.

Friedman, Milton, and Anna J. Schwartz A Monetary History of the United States, 1867–1960. Princeton, 1963.

Fukuyama, Francis The End of History and the Last Man. New York, 1992.

Gaddis, John The Cold War: A New History. London, 2006.

Galeano, Eduardo Open Veins of Latin America: Five Centuries of the Pillage of a Continent. London, 2009.

Gildea, Robert Barricades and Borders: Europe, 1815–1914. Oxford, 1996.

Gong, Gerrit W. The Standard of “Civilization” in International Society. Oxford, 1984.

Grayling, A. C. Toward the Light of Liberty: The Struggles for Freedom and Rights that Made the Modern Western World. New York, 2007.

Greer, Germaine The Female Eunuch. New York, 1980 [1970].

Guinnane, Timothy, Harris, Ron, Lamoreaux, Naomi R., and Jean-Laurent Rosenthal Putting the Corporation in its Place // NBER working paper 13109 (May 2007).

Harrison, Mark (ed.) The Economics of World War II: Six Great Powers in International Comparison. Cambridge, 1998.

Hirano Ken’ichiro (ed.) The State and Cultural Transformation: Perspectives from East Asia. Tokyo, 1993.

Howarth, S. Henry Poole, Founders of Savile Row. Honiton, 2003.

Hunt, Tristan The Frock-Coated Communist: The Revolutionary Life of Friedrich Engels. London, 2009.

Hyman, Louis Debtor Nation: How Consumer Credit Built Postwar America // Enterprise and Society, 9, 4 (2008), pp. 614–618.

Jones, Peter M. Living the Enlightenment and the French Revolution: James Watt, Matthew Boulton, and their Sons // Historical Journal, 42, 1 (1999), pp. 157–182.

Kaelble, Hartmut Industrialization and Social Inequality in 19th-Century Europe. Leamington Spa/Heidelberg, 1986.

Kamisaka, S. Cotton Mills and Workers in Modern Japan. Osaka, 1919.

Keene, Donald Emperor of Japan: Meiji and his World, 1852–1912. New York, 2005.

Kurlansky, Mark 1968: The Year that Rocked the World. New York, 2005.

Lamoreaux, Naomi Scylla or Charybdis? Some Historical Reflections on the Two Basic Problems of Corporate Governance. Unpublished paper (2009).

La Porta, Rafael, Lopez-de-Silanes, Florencio, and Andrei Shleifer The Economic Consequences of Legal Origins // Journal of Economic Literature, 46, 2 (2008), pp. 285–332.

La Porta, Rafael, Lopez-de-Silanes, Florencio, Shleifer, Andrei, and Robert Vishny Investor Protection and Corporate Governance // Journal of Financial Economics, 58, 1 (2000), pp. 1–25.

La Porta, Rafael, Lopez-de-Silanes, Florencio, Shleifer, Andrei, and Robert Vishny Law and Finance // Journal of Political Economy, 106, 6 (1998), pp. 1113–1155.

Leggewie, Claus 1968: A Defining Year in World Politics: A Return from Cultural Nostalgia to Political Analysis. Goethe Institute Online. См.: http://www.goethe.de/ges/pok/dos/dos/wdp/en3045262.htm.

Leunig, T. A British Industrial Success: Productivity in the Lancashire and New England Cotton Spinning Industries a Century Ago // Economic History Review 56, 1 (2003), pp. 90–117.

McKendrick, Neil, Brewer, John, and J. H. Plumb The Birth of a Consumer Society: The Commercialization of Eighteenth-Century England. London, 1982.

McKeown, Adam Global Migration, 1846–1940 // Journal of World History, 15 (2004), pp. 185–189.

Maddison, Angus The World Economy: A Millennial Perspective. Paris, 2001.

Malony, B. Modernity, Gender and the Empire: Gender, Citizenship and Dress in Modernizing Japan // International Institute for Asian Studies Newsletter, 46 (2008).

Marshall, Peter Demanding the Impossible: A History of Anarchism. Oakland, 2010.

Maurer, Noel, and Carlos Yu The Big Ditch: How America Took, Built, Ran and Ultimately Gave Away the Panama Canal. Princeton, 2011.

Mazzini, Giuseppe To the Italians / In: The Duties of Man and Other Essays. Charleston, 2010.

Meech-Pekarik, J. The World of the Meiji Print: Impressions of a New Civilization. New York, 1986.

Mitchell, B. R. Abstract of British Historical Statistics. Cambridge, 1962.

Mokyr, Joel The Economics of the Industrial Revolution. London, 1985.

Morris, Ian Why the West Rules – For Now: The Patterns of History, and What They Reveal about the Future. New York, 2010.

Moser, Charles K. The Cotton Textile Industry of Far Eastern Countries. Boston, MA, 1930.

Nashat, G. Women in the Islamic Republic of Iran // Iranian Studies Journal, 13, 1–4 (1980), pp. 165–194.

O’Brien, P. K., Griffiths, T., and P. Hunt Political Components of the Industrial Revolution: Parliament and the English Cotton Textile Industry, 1660–1774 // Economic History Review, 44, 3 (1991), pp. 395–423.

Okuefuna, David The Wonderful World of Albert Kahn: Colour Photographs from a Lost Age. London, 2008.

Parthasarathi, Prasannan Rethinking Wages and Competitiveness in the Eighteenth Century: Britain and South India // Past & Present, 158 (1998), pp. 79–109.

Piketty, Thomas, and Emmanuel Saez Income Inequality in the United States, 1913–1998 // NBER working paper no. 8467 (2001).

Poiger, Uta G. Jazz, Rock and Rebels: Cold War Politics and American Culture in a Divided Germany. Berkeley/Los Angeles, 2000.

Pollard, Sidney Peaceful Conquest: The Industrialization of Europe, 1780–1914. Oxford, 1981.

Ramet, Sabrina Petra Rock Music in Czechoslovakia / In: Ramet, Sabrina Petra (ed.) Rocking the State: Rock Music and Politics in Eastern Europe and Russia. Boulder/San Francisco/ Oxford, 1994) 55–72.

Safanov, Mikhail You Say You Want a Revolution // History Today (Aug. 2003)

Schorske, Carl E. Fin-de-Siècle Vienna: Politics and Culture. New York, 1979.

Siefert, Marsha From Cold War to Wary Peace: American Culture in the USSR and Russia / In: Stephan, Alexander (ed.) The Americanization of Europe: Culture, Diplomacy and Anti-Americanism after 1945. Oxford, 2006), pp. 185–217.

Singer, J. David, and Melvin Small Correlates of War Database. University of Michigan. www.umich.edu/~cowproj.

Sullivan, James Jeans: A Cultural History of an American Icon. New York, 2006.

Suri, Jeremi Power and Protest: Global Revolution and the Rise of Détente. Cambridge, MA, 2003.

Tooze, Adam J. The Wages of Destruction: The Making and Breaking of the Nazi Economy. London, 2006.

Upadhyay, S. B. Existence, Identity and Mobilization: The Cotton Millworkers of Bombay, 1890–1919. New Delhi, 2004.

Vries, Jan De Between Purchasing Power and the World of Goods: Understanding the Household Economy in Early Modem Europe / In: Brewer, J., and R. Porter (eds.) Consumption and the World of Goods. London, 1993, pp. 85–132.

Wall, Rachel F. Japan’s Century: An Interpretation of Japan’s History Since the Eighteen-Fifties. London, 1964.

Westad, Odd Arne The Global Cold War: Third World Interventions and the Making of our Times. New York, 2005.

Wheen, Francis Karl Marx. London, 2002.

Wilde, Oscar De Profundis and Other Writings. London, 1986 [1905].

Wolcott, S., and G. Clark Why Nations Fail: Managerial Decisions and Performance in Indian Cotton Textiles, 1890–1938 // Journal of Economic History, 59, 2 (1999), pp. 397–423.

Wolle, Stefan Der Traum von der Revolte: Die DDR 1968. Berlin, 2008.

Aikman, D. The Beijing Factor: How Christianity is Transforming China and Changing the Global Balance of Power. Oxford/Grand Rapids, MI, 2003.

Austin, Alvyn China’s Millions: The China Inland Mission and Late Qing Society, 1832–1905. Grand Rapids, MI /Cambridge, 2007.

Bao, Limin The Intellectual Influence of Christianity in a Modern China Society // In: Yang, H., and Daniel H. N. Yeung (eds.) Sino-Christian Studies in China. Newcastle, 2006, pp. 265–279.

Barber, Benjamin R. Jihad vs. McWorld: Terrorism’s Challenge to Democracy. London, 2003.

Barro, Robert J., and Rachel M. McCleary Religion and Economic Growth across Countries // American Sociological Review (2003), pp. 760–781.

Barro, Robert J., and Rachel M. McCleary Religion and Political Economy in an International Panel. Harvard University working paper (Nov. 2003).

Barro, Robert J., and Rachel M. McCleary Which Countries Have State Religions? // Harvard University working paper (Feb. 2005).

Bays, D. Chinese Protestant Christianity Today / In: Overmyer, D. L. (ed.) Religion in China Today. Cambridge, 2003, pp. 182–199.

Becker, Sascha O., and Ludger Wo¨ssmann Was Weber Wrong? A Human Capital Theory of Protestant Economic History // Quarterly Journal of Economics, 124, 2 (2009), pp. 531–596.

Brown, Callum G. The Death of Christian Britain: Understanding Secularization, 1800–2000. London, 2001.

Bruce, S. God is Dead: Secularization in the West. Malden, MA / Oxford, 2002.

Caldwell, Christopher Reflections on the Revolution in Europe: Immigration, Islam and the West. New York, 2009.

Cantoni, David The Economic Effects of the Protestant Reformation: Testing the Weber Hypothesis in the German Lands. Harvard University working paper (September 2009).

Chen Cunfu, and Huang Tianhai The Emergence of a New Type of Christians in China Today // Review of Religious Research, 46, 2 (2004), pp. 183–200.

Chesterton, G. K. A Short History of England. BiblioBazaar, 2009 [1917].

Chesterton, G. K. The Miracle of Moon Crescent / In: The Collected Works of G. K. Chesterton, vol. XIII. San Francisco, 2005, pp. 94-117.

Chesterton, G. K. The Patriotic Idea: England – A Nation / In: Schall, James V. (ed.) The Collected Works of G. K. Chesterton, vol. XX. San Francisco, 2001, pp. 595–623.

Chiswick, Barry The Economic Progress of American Jewry: From 18th Century Merchants to 21st Century Professionals. University of Illinois working paper (Nov. 2009).

Cohen, Paul A. China and Christianity: The Missionary Movement and the Growth of Chinese Antiforeignism, 1860–1870. Cambridge, MA, 1963.

Cox, Caroline, and John Marks The West, Islam and Islamism: Is Ideological Islam Compatible with Liberal Democracy? 2nd edn. London, 2006.

Davie, G. Europe: The Exceptional Case: Parameters of Faith in the Modern World. London, 2002.

Davie, G. Religion in Britain since 1945. Malden, MA /Oxford, 1994.

Delacroix, Jacques and Fran§ois Nielsen The Beloved Myth: Protestantism and the Rise of Industrial Capitalism in Nineteenth-Century Europe // Social Forces, 80, 2 (2001), pp. 509–553.

Dickson, Tony, and Hugh V. McLachlan In Search of “The Spirit of Capitalism”: Weber’s Misinterpretation of Franklin // Sociology, 23, 1 (1989), 81–89.

Diko¨tter, Frank Mao’s Great Famine: The History of China’s Most Devastating Catastrophe. London, 2010.

Fenggang Yang Cultural Dynamics in China: Today and in 2020 // Asia Policy, 4 (2007), pp. 41–52.

Fenggang Yang Lost in the Market, Saved at McDonald’s: Conversion to Christianity in Urban China // Journal for the Scientific Study of Religion, 44, 4 (2005), pp. 423–441.

Ferguson, Niall The Ascent of Money: A Financial History of the World. London, 2008.

Ferguson, Niall Economics, Religion and the Decline of Europe // Economic Affairs (2004), pp. 37–40.

Freud, Sigmund Civilization and its Discontents. New York, 1961 [1929–1930].

Freud, Sigmund The Future of an Illusion. New York, 1928.

Gibbon, Edward History of the Decline and Fall of the Roman Empire, ed. David Womersley. London, 1996.

Giddens, Anthony Capitalism and Modern Social Theory: An Analysis of the Writings of Marx, Durkheim, and Max Weber. Cambridge, 1971.

Goldsworthy, Adrian How Rome Fell: Death of a Superpower. New Haven, 2009.

Green, Robert W. Protestantism and Capitalism: The Weber Thesis and its Critics. Boston, 1959.

Grier, Robin The Effect of Religion on Economic Development: A Cross National Study of 63 Former Colonies // Kyklos, 50, 1 (1997), pp. 47–62.

Guiso, Luigi, Sapienza, Paola, and Luigi Zingales People’s Opium? Religion and Economic Attitudes // Journal of Monetary Economics, 50 (2003), pp. 225–282.

Heather, Peter The Fall of the Roman Empire: A New History. London, 2006.

Hunter, Alan, and Chan, Kim-Kwong Protestantism in Contemporary China. Cambridge, 1993.

Iannaccone, Laurence R. Introduction to the Economics of Religion // Journal of Economic Literature, 36, 3 (1998), pp. 1465–1496.

Jianbo Huang, and Fenggang Yang The Cross Faces the Loudspeakers: A Village Church Perseveres under State Power / In: Fenggang Yang, and Joseph B. Tamney (ed.) State, Market and Religions in Chinese Societies. Leiden/Boston, 2005, pp. 41–62.

Jiwei Ci Dialectic of the Chinese Revolution. Stanford, 1994.

Kitch, M. J. Capitalism and the Reformation. London, 1967.

Koch, R., and C. Smith Suicide of the West. London/New York, 2006.

Kuang-sheng Liao Antiforeignism and Modernization in China, 1860–1980: Linkage between Domestic Politics and Foreign Policy. Hong Kong, 1984.

Lehmann, Hartmut, and Guenther Roth Weber’s Protestant Ethic. Cambridge, 1993.

McLeod, Hugh, and Werner Ustorf (eds.) The Decline of Christendom in Western Europe, 1750–2000. Cambridge, 2003.

Marshall, Gordon In Search of the Spirit of Capitalism. New York, 1982.

Micklethwait, John, and Adrian Wooldridge God is Back. London, 2009.

Morrison, Eliza A., Mrs Robert Memoirs of the Life and Labours of Robert Morrison, vol. I. London, 1839.

Ng, Peter Tze Ming Timothy Richard: Christian Attitudes towards Other Religions and Cultures // Studies in World Christianity, 14, 1 (2008), pp. 73–92.

Peng Liu Unreconciled Differences: The Staying Power of Religion / In: Kindopp, Jason, and Carol Lee Hamrin (eds.) God and Caesar in China: Policy Implications of Church – State Tensions. Washington, DC, 2004), pp. 149–164.

Pew Forum on Religion and Public Life Muslim Networks and Movements in Western Europe. Washington, DC, 2010.

Potter, P. B. Belief in Control: Regulation of Religion in China / In: Overmyer, D. L. (ed.) Religion in China Today. Cambridge, 2003), pp. 11–32.

Putnam, Robert D., and David E. Campbell American Grace: How Religion Divides and Unites Us. New York/London, 2010.

Roth, Guenther, and Wolfgang Schluchter Max Weber’s Vision of History. Berkeley, 1979.

Scaff, Lawrence A. Remnants of Romanticism: Max Weber in Oklahoma and Indian Territory // Journal of Classical Sociology, 5, 53 (2005), pp. 53–72.

Shaw, George Bernard Back to Methuselah: A Metabiological Pentateuch. Charleston, 2009 [1921].

Sheehan, Rebecca Liberation and Redemption in 1970s Rock Music / In: Ferguson, Niall, Maier, Charles S., Manela, Erez, and Daniel Sargent (eds.) The Shock of the Global: The 1970s in Perspective. Cambridge, MA / London, pp. 294–305.

Simcox, Robin, Stuart, Hannah, and Houriya Ahmed Islamist Terrorism: The British Connections. London, 2010.

Smith, Adam An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. London, 1904 [1776].

Sprenkel, Otto B. van der Max Weber on China // History and Theory, 3, 3 (1964), pp. 348–370.

Steer, R. J. Hudson Taylor: A Man in Christ, 5th edn. London, 2009.

Stott, Grace Twenty-six Years of Missionary Work in China. London, 1904.

Szasz, Thomas Stephen Anti-Freud: Karl Kraus’s Criticism of Psychoanalysis and Psychiatry. Syracuse, 1990.

Tawney, R. H. Religion and the Rise of Capitalism: A Historical Study. New York, 1926.

Taylor, James Hudson Hudson Taylor: The Autobiography of a Man Who Brought the Gospel to China. Minneapolis, 1987.

Thompson, Phyllis China: The Reluctant Exodus. Sevenoaks, 1979.

Tolstoy, Leo Nikolayevich The Kingdom of God is within Yo u. BiblioBazaar, 2008 [1894].

Trevor-Roper, Hugh Religion, the Reformation and Social Change / In: Trevor-Roper, Hugh Religion, the Reformation and Social Change. London, 1967, pp. 1–46.

Viner, Jacob Religious Thought and Economic Society. Durham, 1978.

Ward-Perkins, Bryan The Fall of Rome and the End of Civilization. Oxford, 2005.

Weber, Marianne Max Weber: A Biography. New Brunswick, 1988.

Weber, Max The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. London 2002 [1905].

Woodberry, Robert D. The Shadow of Empire: Christian Missions, Colonial Policy, and Democracy in Postcolonial Societies. Unpublished PhD thesis, University of North Carolina (2004).

World Values Survey Association World Values Survey 1981–2008 Official Aggregate v.20090901 (2009), Aggregate File Producer: ASEP/JDS, Madrid.

Yihua Xi Patriotic Protestants: The Making of an Official Church / In: Kindopp, Jason, and Carol Lee Hamrin (eds.) God and Caesar in China: Policy Implications of Church – State Tensions. Washington, DC, 2004, pp. 107–121.

Young, Cristobal Religion and Economic Growth in Western Europe: 1500–2000. Working paper. Princeton, 2009.

Zakaria, Fareed The Future of Freedom: Illiberal Democracy at Home and Abroad. New York, 2003.

Zhao Dunhua Recent Progress of Christian Studies Made by Chinese Academics in the Last Twenty Years / In: Yang, H., and Daniel H. N. Yeung (eds.) Sino-Christian Studies in China. Newcastle, 2006, pp. 246–251.

Zhuo Xinping The Significance of Christianity for the Modernization of Chinese Society / In: Yang, H., and Daniel H. N. Yeung (eds.) Sino-Christian Studies in China. Newcastle, 2006, pp. 252–264.

Zuo Jiping Political Religion: The Case of the Cultural Revolution in China // Sociological Analysis, 52, 1 (1991), pp. 99–110.

Berman, Paul Terror and Liberalism. New York, 2004.

Bolingbroke, Viscount Henry St. John The Idea of a Patriot King / In: The Works of Lord Bolingbroke, with a Life, vol. II. Philadelphia, 1841, pp. 372–429.

Buchanan, Mark Ubiquity: The Science of History… Or Why the World is Simpler Than We Think. London, 2005.

Cecchetti, Stephen G., Mohanty, M. S., and Fabrizio Zampolli The Future of Public Debt: Prospects and Implications // BIS working papers no. 300 (March 2010).

Churchill, Winston S. Civilization / In: Churchill, Randolph S. (ed.) Blood, Sweat and Tears. Whitefish, MT, 2007 [1940]), pp. 45–49.

Collier, Paul The Plundered Planet: Why We Must – and How We Can – Manage Nature for Global Prosperity. Oxford, 2010.

Diamond, Jared Collapse: How Societies Choose to Fail or Succeed. New York, 2005.

Economy, Elizabeth The Game Changer: Coping with China’s Foreign Policy Revolution // Foreign Affairs (Nov./Dec. 2010).

Eichengreen, Barry Exorbitant Privilege: The Decline of the Dollar and the Future of the International Monetary System. Oxford, 2011.

Ferguson, Niall The Cash Nexus: Money and Power in the Modern World. London, 2001.

Ferguson, Niall, and Moritz Schularick The End of Chimerica // International Finance (forthcoming).

Goldstone, Jack A. Cultural Orthodoxy, Risk and Innovation: The Divergence of East and West in the Early Modern World // Sociological Theory, 5, 2 (1987), pp. 119–135.

Goldstone, Jack A. Revolution and Rebellion in the Early Modern World. Berkeley/Los Angeles/Oxford, 1991.

Guan Hanhui, and Li Daokui The GDP and Economic Structure of the Ming Dynasty (forthcoming).

Hayes, Brian Statistics of Deadly Quarrels // American Scientist (Jan. – Feb. 2002).

Hexter, J. H. Seyssel, Machiavelli, and Polybius VI: The Mystery of the Missing Translation // Studies in the Renaissance, 3 (1956), pp. 75–96.

Holland, John H. Emergence: From Chaos to Order. New York, 1998.

Holland, John H. Hidden Order: How Adaptation Builds Complexity. New York, 1995.

Huntington, Samuel The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York/London/Toronto/Sydney, 1996.

Huntington, Samuel The Clash of Civilizations // Foreign Affairs (Summer 1993), pp. 22–49.

Jacques, Martin When China Rules the World: The Rise of the Middle Kingdom and the End of the Western World. London, 2009.

Kauffman, Stuart At Home in the Universe: The Search for the Laws of Self– Organization and Complexity. New York, 1995.

Kennedy, Paul The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. New York, 1989.

Kotkin, Stephen Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000. Oxford, 2001.

Krakauer, David, Gaddis, John, and Kenneth Pomeranz (eds.) History, Big History and Metahistory (forthcoming).

Luard, Evan War in International Society: A Study in International Sociology. New Haven/London, 1987.

Maddison, Angus The World Economy: A Millennial Perspective. Paris, 2001.

Mar`es, Arnaud Sovereign Subjects: Ask Not Whether Governments Will Default, But How // Morgan Stanley Research (August 2010).

Marshall, Monty G., and Ted Robert Gurr Peace and Conflict 2005: A Global Survey of Armed Conflicts, Self-Determination Movements, and Democracy. College Park, MD, 2005.

Mitchell, Melanie Complexity: A Guided Tour. New York, 2009.

Pinker, Steven The Better Angels of our Nature: The Decline of Violence and its Psychological Roots (forthcoming).

Quigley, Carroll Tragedy and Hope: A History of the World in our Time. New York/London, 1966.

Raine, Sarah China’s African Challenges. Abingdon, 2009.

Richardson, Lewis F. Statistics of Deadly Quarrels. Pacific Grove, CA, 1960.

Sargent, Thomas J. The Ends of Four Big Inflations / In: Sargent, Thomas J. Rational Expectations and Inflation. New York, 1993, pp. 43–116.

Sen, Amartya Identity and Violence: The Illusion of Destiny. New York, 2006.

Sorokin, Pitrim Social and Cultural Dynamics: A Study of Change in Major Systems of Art, Truth, Ethics, Law and Social Relationships. Boston, 1970 [1957].

Taleb, Nassim Nicholas The Fourth Quadrant: A Map of the Limits of Statistics // Edge (15 Sept. 2008).

Tusicisny, Andrej Civilizational Conflicts: More Frequent, Longer, and Bloodier? // Journal of Peace Research, 41, 4, (2004), pp. 485–498.

Waldrop, M. Mitchell Complexity: The Emerging Science at the Edge of Chaos. New York, 1992.

Zakaria, Fareed The Post-American World. New York, 2008.