poetrypoetryНиколайАлексеевичЗаболоцкийСтолбцыНиколай Заболоцкий, сборник Столбцы, стихи, лирика12 December 1928rugaja_15unknownНеизвестный авторABBYY FineReader 12, FictionBook Editor Release 2.6.727 January 2017ABBYY FineReader 12{A8A9A1FC-4241-4E4B-AE79-B2CAB3C8BC01}1
v 1.0 — создание файла, вычитка: gaja_15.
Сохранены орфография и пунктуация издания.
СтолбцыИздательство писателей в ЛенинградеЛенинград1929Обложка по макету М. Кирнарского
•
Гос. тип. им. Евг. Соколовой, пр. Кр. Командиров, 29.
Ленинградский Областлит № 15667. Тираж 1200 — 3 л. Заказ № 651.
<p>Николай Заболоцкий. Столбцы</p>
<p>1</p>
<p>Красная Бавария</p>
В глуши бутылочного рая,где пальмы высохли давно,—под электричеством играя,в бокале плавало окно;оно на лопастях блестело,потом садилось, тяжелело;над ним пивной дымок вился…Но это описать нельзя.И в том бутылочном раюсирены дрогли на краюкривой эстрады. На порукиим были отданы глаза.Они простерли к небесамэмалированные рукии ели бутерброд от скуки.Вертятся двери на цепочках,спадает с лестницы народ,трещит картонною сорочкой,с бутылкой водит хоровод;сирена бледная за стойкойгостей попотчует настойкой,скосит глаза, уйдет, придет,потом, с гитарой наотлет,она поет, поет о милом:как милого она кормила,как ласков к телу и жесток —впивался шелковый шнурок,как по стаканам висла виски,как, из разбитого вискаизмученную грудь обрызгав,он вдруг упал. Была тоска,и все, о чем она ни пела,—в бокале отливалось мелом.Мужчины тоже все кричали,они качались по столам,по потолкам они качалибедлам с цветами пополам;один — язык себе откусит,другой кричит: я — иисусик,молитесь мне — я на кресте,под мышкой гвозди и везде…К нему сирена подходила,и вот, колено оседлав,бокалов бешеный конклавзажегся как паникадило.Глаза упали точно гири,бокал разбили — вышла ночь,и жирные автомобили,схватив под мышки Пикадилли,легко откатывали прочь.Росли томаты из прохлады,и вот опущенные вниз —краснобаварские закатыв пивные днища улеглись,а за окном — в глуши временблистал на мачте лампион.Там Невский в блеске и тоске,в ночи переменивший кожу,гудками сонными воспет,над баром вывеску тревожил;и под свистками Германдады,через туман, толпу, бензин,над башней рвался шар крылатыйи имя «Зингер» возносил.
Авг. 1926
<p>Белая ночь</p>
Гляди: не бал, не маскарад,здесь ночи ходят невпопад,здесь, от вина неузнаваем,летает хохот попугаем;раздвинулись мосты и кручи,бегут любовники толпой,один — горяч, другой — измучен,а третий — книзу головой…Любовь стенает под листами,она меняется местами,то подойдет, то отойдет…А музы любят круглый год.Качалась Невка у перил,вдруг барабан заговорил —ракеты, в полукруг сомкнувшись,вставали в очередь. Потомлетели огненные груши,вертя бенгальским животом.Качались кольца на деревьях,спадали с факелов отрепьягустого дыма. А на Невкене то сирены, не то девки —но нет, сирены — шли наверх,все в синеватом серебре,холодноватые — но звалиприжаться к палевым губами неподвижным как медали.Но это был один обман.Я шел подальше. Ночь леглавдоль по траве, как мел бела:торчком кусты над нею всталив ножнах из разноцветной стали,и куковали соловьи верхом на веточке.Казалось, они испытывали жалость,как неспособные к любви.А там, надувшись, точно ангел,подкарауливший святых,на корточках привстал Елагин,ополоснулся и затих:он в этот раз накрыл двоих.Вертя винтом, шел пароходикс музыкой томной по бортам,к нему навстречу лодки ходят,гребцы не смыслят ни-чертá;он их толкнет — они бежать,бегут-бегут, потом опятьидут — задорные — навстречу.Он им кричит: я искалечу!Они уверены, что нет…И всюду сумасшедший бред,и белый воздух липнет к крышам,а ночь уже на ладан дышит,качается как на весах.Так недоносок или ангел,открыв молочные глаза,качается в спиртовой банкеи просится на небеса.
Июль 1926
<p>Футбол</p>
Ликует форвард на бегу,теперь ему какое дело? —как будто кости берегутего распахнутое тело.Как плащ, летит его душа,ключица стукается звонкоо перехват его плаща,танцует в ухе перепонка,танцует в горле виногради шар перелетает ряд.Его хватают наугад,его отравою поят,но каблуков железный ядему страшнее во сто крат.Назад!Свалились в кучу беки,опухшие от сквозняка,и вот — через моря и реки,просторы, площади, снега —расправив пышные доспехии накренясь в меридиан,слетает шар.Ликует форвард на пожар,свинтив железные колена,но уж из горла бьет фонтан,он падает, кричит: измена!А шар вертится между стен,дымится, пучится, хохочет,глазок сожмет — спокойной ночи!глазок откроет — добрый день!и форварда замучить хочет.Четыре голла пали в ряд,над ними трубы не гремят,их сосчитал и тряпкой вытермеланхолический голкипери крикнул ночь. Приходит ночь.Бренча алмазною заслонкой,она вставляет черный ключв атмосферическую лунку —открылся госпиталь. Увы!Здесь форвард спитбез головы.Над ним два медные копьяупрямый шар веревкой вяжут,с плиты загробная водастекает в ямки вырезныеи сохнет в горле виноград.Спи, форвард, задом наперед!Сии, бедный форвард!Над землеюзаря упала глубока,танцуют девочки с зареюу голубого ручейка;все так же вянут на покоев лиловом домике обои,стареет мама с каждым днем…Спи, бедный форвард!Мы живем.
Авг. 1926
<p>2</p>
<p>Море</p>
Вставали горы старины,война вставала. Вкруг войныскрипя, летели валуны,сиянием окружены.Чернело море в пароходи волны на его дорожке,как бы серебряные ложки,стучали. Как слепые кошки,мерцая около бортов,бесились весело. Из ртов,из черных ртов у них стекалпоток горячего стекла,стекал и падал, надувался,качался, брызгал, упадал,навстречу поднимался вали шторм кружился в буйном вальсе,и в пароход кричал: «Попался!Ага, попался!» Или: «Ну-с,вытаскивай из трюма груз!»Из трусости или забавыпрожектор волны надавили, точно каменные бабы,они ослепли. Ветер былвсе осторожней, тише к флагу,и флаг трещал как бы бумаганадорванная. Шторм упали вышел месяц наконец,скользнул сияньем между палуб,и мокрый глянец лег погретьсяу труб. На волнах шел румянец,зеленоватый от руля,губами плотно шевеля…
Ноябрь 1926
<p>Офорт</p>
И грянул на весь оглушительный зал:— Покойник из царского дома бежал!Покойник по улицам гордо идет,его постояльцы ведут под уздцы;он голосом трубным молитву поети руки ломает наверх.Он — в медных очках, перепончатых рамах,переполнен до горла подземной водой,над ним деревянные птицы со стукомсмыкают на створках крыла.А кругом — громовой, цилиндров бряцаньеи курчавое небо, а тут —городская коробка с расстегнутой дверьюи за стеклышком — розмарин.
Янв. 1927
<p>Черкешенка</p>
Когда заря прозрачной глыбойпридавит воздух над землей,с горы, на колокол похожей,летят двускатные орлы;идут граненые деревьяв свое волшебное кочевье;верхушка тлеет, как свеча,пустыми кольцами бренча;а там за ними, наверху,вершиной пышною качая,старик Эльбрус рахат-лукумготовит нам и чашку чая.И выплывает вдруг Кавказпятисосцовою громадой,как будто праздничный баркас,в провал парадный Ленинграда,а там — черкешенка поетперед витриной самоварной,ей Тула делает фокстрот,Тамбов сапожки примеряет,но Терек мечется в груди,ревет в разорванные губыи трупом падает она,смыкая руки в треугольник.Нева Арагвою течет,а звездам — слава и почет:они на трупик известковыйвенец построили свинцовый,и спит она… прости ей бог!Над ней колышется веноки вкось несется по теченьюлуны путиловской движенье.И я стою — от света белый,я в море черное гляжу,и мир двоится предо мноюна два огромных сапога —один шагает по Эльбрусу,другой по-фински говорит,и оба вместе убегают,гремя по морю — на восток.
Янв. 1926
<p>Лето</p>
Пунцовое солнце висело в длину,и весело было не мне одному —людские тела наливались как груши,и зрели головки, качаясь, на них.Обмякли деревья. Они ожиреликак сальные свечи. Казалося нам —под ними не пыльный ручей пробегает,а тянется толстый обрывок слюны.И ночь приходила. На этих лугахколючие звезды качались в цветах,шарами легли меховые овечки,потухли деревьев курчавые свечки;пехотный пастух, заседая в овражке,чертил диаграмму луны,и грызлись собаки за свой перекресток —кому на часах постоять…
Авг. 1927
<p>3</p>
<p>Часовой</p>
На карауле ночь густеет,стоит, как кукла, часовой,в его глазах одервенелыхчетырехгранный вьется штык.Тяжеловесны, как лампады,знамена пышные полкав серпах и молотах измятыхпред ним свисают с потолка.Там пролетарий на конегремит, играя при луне;там вой кукушки полковойугрюмо тонет за стеной;тут белый домик вырастаетс квадратной башенкой вверху,на стенке девочка витает,дудит в прозрачную трубу;уж к ней сбегаются коровыс улыбкой бледной на губах…А часовой стоит впотьмахв шинели конусообразной;над ним звезды пожарик красныйи серп заветный в головах.Вот — в щели каменные плитмышиные просунулися лица,похожие на треугольники из мелас глазами траурными по бокам…Одна из них садится у окошкас цветочком музыки в руке,а день в решетку пальцы тянет,но не достать ему знамен.Он напрягается и видит:стоит, как кукла, часовойи пролетарий на конеего хранит, расправив копья,ему знамена — изголовьеи штык ружья — сигнал к войне…И день доволен им вполне.
Февр. 1927
<p>Новый быт</p>
Выходит солнце над Москвой,старухи бегают с тоской:куда, куда итти теперь?Уж новый быт стучится в дверь!Младенец нагладко обструган,сидит в купели как султан,прекрасный поп поет как бубен,паникадилом осиян;прабабка свечку выжимает,младенец будто бы мужает,но новый быт несется вскачь —младенец лезет окарач.Ему не больно, не досадно,ему назад не близок путь,и звезд коричневые пятнаему наклеены на грудь.Уж он и смотрит свысока,(в его глазах — два оселка),потом пирует до отказув размахе жизни трудовой,гляди! гляди! он выпил квасу,он девок трогает рукойи вдруг, шагая через стол,садится прямо в комсомол.А время сохнет и желтеет,стареет папенька-отеци за окошками в аллееиграет сваха в бубенец.Ступни младенца стали шире,от стали ширится рука,уж он сидит в большой квартире,невесту держит за рукав.Приходит поп, тряся ногами,в ладошке мощи бережет,благословить желает стенки,невесте — крестик подарить…— Увы! — сказал ему младенец, —уйди, уйди, кудрявый поп,я — новой жизни ополченец,тебе-ж — один остался гроб!Уж поп тихонько плакать хочет,стоит на лестнице, бормочет,уходит в рощу, плачет лихо;младенец в хохот ударял —с невестой шепчется: Шутиха,скорей бы час любви настал!Но вот знакомые скатились,завод пропел: ура! ура!и новый быт, даруя милость,в тарелке держит осетра.Варенье, ложечкой носимо,успело сделаться свежо,жених проворен нестерпимо,к невесте лепится ужом,и председатель на-отвале,чете играя похвалу,приносит в выборгском бокалевино солдатское, халву,и, принимая красный спич,сидит на столике кулич.Ура! ура! — заводы воют,картошкой дым под небеса,и вот супруги на покоесидят и чешут волоса.И стало все благоприятно:приходит ночь, ушла обратно,и за окошком через мигпогасла свечка-пятерик.
Апр. 1927
<p>Движение</p>
Сидит извозчик как на троне,из ваты сделана броня,и борода, как на иконе,лежит, монетами звеня.А бедный конь руками машет,то вытянется, как налим,то снова восемь ног сверкаютв его блестящем животе.
Дек. 1927
<p>На рынке</p>
В уборе из цветов и крынокоткрыл ворота старый рынок.Здесь бабы толсты словно кадки,их шаль — невиданной красы,и огурцы, как великаны,прилежно плавают в воде.Сверкают саблями селедки,их глазки маленькие кротки,но вот — разрезаны ножом —они свиваются ужом; имясо властью топоралежит как красная дыра;и колбаса кишкой кровавойв жаровне плавает корявой;и вслед за ней кудрявый песнесет на воздух постный нос,и пасть открыта словно дверь,и голова — как блюдо,и ноги точные идут,сгибаясь медленно посередине.Но что это?Он с видом сожаленьяостановился наугади слезы, точно виноград,из глаз по воздуху летят.Калеки выстроились в ряд,один — играет на гитаре;он весь откинулся назад,ему обрубок помогает,а на обрубке том — костылькак деревянная бутыль.Росток руки другой нам кажет,он ею хвастается, машет,он вырвал палец через рот,и визгнул палец, словно крот,и хрустнул кости перекресток,и сдвинулось лицо в наперсток.А третий — закрутив усы,глядит воинственным героем,в глазах татарских, чуть косых —ни беспокойства ни покоя;он в банке едет на колесах,во рту запрятан крепкий руль,в могилке где-то руки сохнут,в какой-то речке ноги спят…На долю этому героюосталось брюхо с головоюда рот большой, как рукоять,рулем веселым управлять!Вон — бабка с пленкой вместо глазсидит на стуле одиноком,и книжка в дырочках волшебных(для пальцев — милая сестра)поет чиновников служебных,и бабка пальцами быстра…Ей снится пес.И вот — поставленсудьбы исправною рукой,он перед ней стоит, раздавленсвоей прекрасною душой!А вкруг — весы как магелланы,отрепья масла, жир любви,уроды словно истуканыв густой расчетливой крови,и визг молитвенной гитары,и шапки полны, как тиары,блестящей медью… Недалектот миг, когда в норе опаснойон и она, он — пьяный, красныйот стужи, пенья и вина,безрукий, пухлый, и она —слепая ведьма — спляшут милопрекрасный танец-козерог,да так, что затрещат стропилаи брызнут искры из-под ног…И лампа взвоет как сурок.
Дек. 1927
<p>Пир</p>
В железной комнате военной,где спит винтовок небосклон,я слышу гром созвездий медный,копыт размеренный трезвон.Она летит — моя телега,гремя квадратами колес,в телеге — громкие героив красноармейских колпаках.Тут пулемет, как палец, бьется,тут пуля вьется сосунком,тут клич военный раздается,врага кидая кверху дном.А конь струится через воздух,спрягает тело в длинный круги режет острыми ногамиоглобель ровную тюрьму.Шумят точеные цветочки,ладони жмутся горячей,а ночь нам пива ставит бочку,боченок тостов и речей.Под грохот каменных стаканов,пивную медную струю —мы пьем становье истуканов,в штыки построенных в бою!Мы пьем — и волосы трясутся,от потных рук струится пар,но лица плоски точно блюдца,и лампы маленький пожарсползает синими струямина потемневшую ладонь;знамена подняты баграмии в буквах — вдавленный огонь,и хохот заячий винтовок,шум споров, кочки недомолвок,и штык, пронзающий стаканчерез разорванный туман!О, штык, летающий повсюду,холодный тельцем, кровяной,о, штык, пронзающий Иуду,коли еще — и я с тобой!Я вижу — ты летишь в тумане,сияя плоским острием,я вижу — ты плывешь морямиграненым вздернутым копьем.Где раньше бог клубился чадныйи мир шумел — ему свеча;где стаи ангелов печатныхлетели в небе, волочапустые крылья шалопаев, —там ты несешься, искупаяпустые вымыслы вещей —ты, светозарный как Кащей!Тебе еще не та забота,тебе еще не тот полет —за море стелется пехота,и ты за море правишь ход.За море стелются отряды,вон — я стою, на мне — шинель,(с глазами белыми солдатамладенец нескольких недель).Я вынул маленький кисетик,пустую трубку без огня,и пули бегают как дети,с тоскою глядя на меня…
Янв. 1928
<p>Ивановы</p>
Стоят чиновные деревья,почти влезая в каждый дом;давно их кончено кочевье —они в решетках, под замком.Шумит бульваров теснота,домами плотно заперта.Но вот — все двери растворились,повсюду шепот пробежал:на службу вышли Ивановыв своих штанах и башмаках.Пустые гладкие трамваиим подают свои скамейки;герои входят, покупаютбилетов хрупкие дощечки,сидят и держат их перед собой,не увлекаясь быстрою ездой.А мир, зажатый плоскими домами,стоит, как море, перед нами,грохочут волны мостовые,и через лопасти колес —сирены мечутся простыев клубках оранжевых волос.Иные — дуньками одеты,сидеть не могут взаперти:ногами делая балеты,они идут. Куда итти,кому нести кровавый ротик,кому сказать сегодня «котик»,у чьей постели бросить ботики дернуть кнопку на груди?Неужто некуда итти?!О, мир, свинцовый идол мой,хлещи широкими волнамии этих девок упокойна перекрестке вверх ногами!Он спит сегодня — грозный мир,в домах — спокойствие и мир.Ужели там найти мне место,где ждет меня моя невеста,где стулья выстроились в ряд,где горка — словно Арарат,повитый кружевцем бумажным,где стол стоит и трехэтажныйв железных латах самоваршумит домашним генералом?О, мир, свернись одним кварталом,одной разбитой мостовой,одним проплеванным амбаром,одной мышиною норой,но будь к оружию готов:целует девку — Иванов!
Янв. 1928
<p>Свадьба</p>
Сквозь бревна хлещет длинный луч,могучий дом стоит во мраке,огонь раздвинулся горючсквозь окна в каменной рубахе;медали вывесками меди висят,фонарь пустынный бредитнад цифрой, выдавленной пальцеммансарды бедным постояльцем.И сквозь большие коридоры,где балки лезут в потолок,где человеческие норыдомашний выдавил сурок, —нам кухня кажется органом,она поет в сто двадцать дудок,она сверкает толстым краном,играет в свадебное блюдо;кофейных мельниц на ветрумы слышим громкую игру —они качаются во мракечетырехгранны, стройны, наги,и на огне, как томада,сидит орлом сковорода.Как солнце черное амбаров,как королева грузных шахт,она спластала двух омаров,на постном масле просияв!Она яичницы кокетствопризнала сердцем бытия,над нею проклинает детствоцыпленок, синий от мытья —он глазки детские закрыл,наморщил разноцветный лобики тельце сонное сложилв фаянсовый столовый гробик.Над ним не поп ревел обедню,махая пó-ветру крестом,ему кукушка не певалаковарной песенки своей —он был закован в звон капусты,он был томатами одет,над ним, как крестик, опускалсяна тонкой ножке сельдерей.Так он почил в расцвете дней —ничтожный карлик средь людей.Часы гремят. Настала ночь.В столовой пир горяч и пылок,бокалу винному невмочьрасправить огненный затылок.Мясистых баб большая стаясидит вокруг, пером блистая,и лысый венчик горностаявенчает груди, ожиревв поту столетних королев.Они едят густые сласти,хрипят в неутоленной страсти,и, распуская животы,в тарелки жмутся и цветы.Прямые лысые мужьясидят как выстрел из ружья,но крепость их воротниковдо крови вырезала шеи,а на столе — гремит вино,и мяса жирные траншеи,и в перспективе гордых харьбагровых, чопорных и скучных —как сон земли благополучной,парит на крылышках мораль.О, пташка божья, где твой стыд?И чтó к твоей прибавит честижених, приделанный к невестеи позабывший гром копыт?Его лицо передвижноееще хранит следы венца;кольцо на пальце молодоесверкает с видом удальца;и поп — свидетель всех ночей —раскинув бороду забралом,сидит как башня перед балом,с большой гитарой на плече.Так бей, гитара! Шире круг!Ревут бокалы пудовые.Но вздрогнул поп, завыл и вдругударил в струны золотые!И вот — окончен грозный ужин,последний падает бокал,и танец истуканом кружиттолпу в расселину зеркал,руками скорченными машет,кофейной мельницей вертит,ладонями по роже мажет,потом кричит: иди, иди,ну что ж, иди!И по засадам,ополоумев от вытья,огромный дом, виляя задом,летит в пространство бытия.А там — молчанья грозный сон,нагие полчища заводов,и над становьями народов —труда и творчества закон.
Февр. 1928
<p>Фокстрот</p>
В ботинках кожи голубой,в носках блистательного франта,парит на воздухе геройв дыму гавайского джаз-банда.Внизу — бокалов воркотня,внизу — ни ночи нет ни дня,внизу — на выступе оркестракак жрец качается маэстро,он бьет рукой по животу,он машет палкой в пустотуи легких галстуков извилинана грудь картонную пришпилена.Ура! ура! Герой парит —гавайский фокус над Невою!То ручки сложит горбылем,то ногу на ногу закинет,то весь дугою изогнется,но нету девки перед ним —и улетает херувим,и ножка в воздухе трясется.А бал гремит — единороги бабы выставили в пляскеу перекрестка гладких ногчижа на розовой подвязке.Смеется чиж — гляди! гляди!но бабы дальше ускакалии медным лесом впередигудит фокстрот на пьедестале.И, так играя, человекродил в последнюю минутупрекраснейшего из калек —женоподобного Иуду.Его музыкой не буди —он спит сегодня помертвелыйс цыплячьим знаком на грудиросток болезненного тела.А там — над бедною землей,во славу винам и кларнетам —парит на женщине герой,стреляя в воздух пистолетом!
Март 1928
<p>Фигуры сна</p>
Под одеялом, укрощая бег,фигуру сна находит человек.Не месяц — длинное бельмопрельщает чашечки умов;не звезды — канарейки ночиблестящим реют многоточьем.А в темноте — кроватей ряд,на них младенцы спят под ряд;большие белые телаедва покрыло одеяло,они заснули как попало:один в рубахе голубойскатился к полу головой;другой, застыв в подушке душной,лежит сухой и золотушный,а третий — жирный как паук,раскинув рук живые снасти,храпит и корчится от страсти,лаская призрачных подруг.А там — за черной занавеской,во мраке дедовских времен,старик-отец, гремя стамеской,премудрости вкушает сон.Там шкаф глядит царем Давидом —он спит в короне, толстопуз;кушетка Евой обернулась —она — как девка в простыне.И лампа медная в окне,как голубок веселый Ноев, —едва мерцает, мрак утроив,с простой стамеской наравне.
Март 1926
<p>Пекарня</p>
Спадая в маленький квартал,покорный вечер умирал,как лампочка в стеклянной банке.Зари причудливые ранкидымились, упадая ниц;на крышах чашки черепицвстречали их подобьем лиц,слегка оскаленных от злости.И кот в трубу засунул хвостик.Но крендель, вывихнув дугу,застрял в цепи на всем скакуи закачался над пекарней,мгновенно делаясь центральнойфигурой. Снизу пекарявидали: плавает зарякак масло вдоль по хлебным формам,но этим формам негде лечь —повсюду огненная течь,храпит беременная печьи громыхает словно Сормов.Тут тесто, вырвав квашен днище,как лютый зверь в пекарне рыщет,ползет, клубится, глотку давит,огромным рылом стену трет;стена трещит: она не в правеостановить победный ход.Уж воют вздернутые бревна,но вот — через туман и дождь,подняв фонарь шестиугольный,ударил в сковороду вождь, —и хлебопеки сквозь туман,как будто идолы в тиарах,летят, играя на цимбалахкастрюль неведомый канкан.Как изукрашенные стяги,лопаты ходят тяжелои теста ровные корчагиплывут в квадратное жерло.И в этой красной от натугипещере всех метаморфозмладенец-хлеб приподнял рукии слово стройно произнес.И пекарь огненной трубойтрубил о нем во мрак ночной.А печь, наследника родиви стройное поправив чрево,стоит стыдливая, как девас ночною розой на груди.И кот, в почетном сидя месте,усталой лапкой рыльце крестит,зловонным хвостиком вертит,потом кувшинчиком сидит.Сидит-сидит и улыбнется,и вдруг исчез. Одно болотцеосталось в глиняном полу.И утро выплыло в углу.
Апр. 1928
<p>Обводный канал</p>
В моем окне — на весь кварталОбводный царствует канал.Ломовики как падишахи,коня запутав медью блях,идут закутаны в рубахи,с нелепой важностью нерях.Вокруг — пивные встали в ряд,ломовики в пивных сидяти в окна конских морд толпаглядит, мотаясь у столба,и в окна конских морд соборглядит, поставленный в упор.А там за ним, за морд собором,течет толпа на полверсты,кричат слепцы блестящим хором,стальные вытянув персты.Маклак штаны на воздух мечет,ладонью бьет, поет как кречет:маклак — владыка всех штанов,ему подвластен ход миров,ему подвластно толп движенье,толпу томит штанов круженье,и вот — она, забывши честь,стоит, не в силах глаз отвесть,вся — прелесть и изнеможенье!Кричи, маклак, свисти уродом,мечи штаны под облака!Но перед сомкнутым народоминая движется река:один — сапог несет на блюде,другой — поет собачку-пудель,а третий, грозен и румян,в кастрюлю бьет как в барабан.И нету сил держаться боле:толпа в плену, толпа в неволе,толпа лунатиком идет,ладони вытянув вперед.А вкруг — черны заводов замки,высок под облаком гудок,и вот опять идут мустангина колоннаде пышных ног.И воют жалобно телеги,и плещет взорванная грязь,и над каналом спят калеки,к пустым бутылкам прислонясь.
Июнь 1928
<p>Бродячие музыканты</p>
Закинув дудку на плечокак змея, как сирену,с которой он теперь течетпешком, томясь, в геенну,в которой — рев, в которой — рыки пятаков летанье золотое —так вышел музыкант-старик.За ним бежали двое.Один — сжимая скрипки тень,как листиком махал ей;он был горбатик, разночинец, шаромыжкас большими щупальцами рук,его вспотевшие подмышкипротяжный издавали звук.Другой был дядя и бореци чемпион гитары —огромный нес в руках крестецс роскошной песнею Тамары.На том крестце — семь струн железных,и семь валов, и семь колков,рукой построены полезной,болтались в виде уголков.На стогнах солнце опускалось,неслись извозчики гурьбой,как бы фигуры пошехонцевна волокнистых лошадях;а змей в колодце среди оконразвился вдруг как медный локон,взметнулся вверх тупым жерломи вдруг — завыл… Глухим орломбыл первый звук. Он, грохнув, пал;за ним второй орел предстал;орлы в кукушек превращались,кукушки в точки уменьшались,и точки, горло сжав в комок,упали в окна всех домов.Тогда горбатик скрипочкуприплюснув подбородком,слепил перстом улыбочкуна личике короткоми, визгнув поперечинойпо маленьким струнáм,заплакал — искалеченный —ти-лим-там-там.Система тронулась в порядке,качались знаки вымысла,и каждый слушатель украдкойслезою чистой вымылся,когда на подоконникахсредь музыки и грохоталегла толпа поклонниковв подштанниках и кофтах.Но богослов житейской страстии чемпион гитарыподъял крестец, поправил частии с песней нежною Тамарыуста тихонько растворил.И все умолкло…Звук самодержавный,глухой как шум Куры,роскошный как мечта,пронесся…И в звуке том — Тамара, сняв штаны,лежала на кавказском ложе,сиял поток раздвоенной спины,и юноши стояли тоже.И юноши стояли,махали руками,и стр-растные дикие звукивсю ночь р-раздавалися там!!!Ти-лим-там-там!Певец был строен и суров,он пел, трудясь, среди домов,средь выгребных высоких ямтрудился он, могуч и прям.Вокруг него — система кошек,система ведер, окон, дроввисела, темный мир размноживна царства узкие дворов.Но чтó был двор? Он был трубой,он был туннелем в те края,где спит Тамара боевая,где сохнет молодость моя,где пятаки, жужжа и млеяв неверном свете огонька,летят к ногам златого змеяи пляшут, падая в века!
Авг. 1928
<p>4</p>
<p>Купальщики</p>
Кто — чернец — покинув печку,лезет в ванну или тазик —приходи купаться в речку,отступись от безобразий!Кто, кукушку в руку спрятав,в воду падает с размаха —во главе плывет отряда,только дым идет из паха.Все, впервые сняв одеждыи различные доспехи,выплывают как невежды,но потом идут успехи!Влага нежною гусынейщиплет части юных тели рукою водит синей,если кто-нибудь вспотел.Если кто-нибудь не хочетоставаться долго мокрым —трет себя сухим платочкомцвета воздуха и охры.Если кто-нибудь томитсястрастью или искушеньем, —может быстро охладиться,отдыхая без движенья.Если кто любить не может,но изглодан весь тоскою,—сам себе теперь поможет,тихо плавая с доскою.О, река, невеста, мамка,всех вместившая на лоне,ты — не девка и не самка,но святая на иконе!Ты — не девка и не мамка,но святая Парасковья,нас, купальщиков, встречайгде песок и молочай!
Сент. 1928
<p>Незрелость</p>
Младенец кашку составляетиз манных зерен голубых;зерно, как кубик, вылетаетиз легких пальчиков двойных.Зерно к зерну — горшок наполнени вот, качаясь, он висит,как колокол на колокольне,квадратной силой знаменит.Ребенок лезет вдоль по чащам,ореховые рвет листыи над деревьями все чащеего колеблются персты.И девочки, носимы вместе,к нему по облаку плывут;одна из них, снимая крестик,тихонько падает в траву.Горшок клубится под ногою,огня субстанция жива,и девочка лежит нагою,в огонь откинув кружева.Ребенок тихо отвечает:— Младенец я и не окреп,как я могу к тебе причалить,когда любовью не ослеп?Красот твоих мне стыден вид,закрой же ножки белой тканью,смотри, как мой костер горити не готовься к поруганью!И, тихо взяв мешалку в руки,он мудро кашу помешал —так он урок живой наукидуше несчастной преподал.
Сент. 1928
<p>Народный Дом</p>
1Весь мир обоями оклеен —пещерка малая любви,окошки в образе расселини занавески в виде роз;знакомых карточки приятныеприбиты клиньями вокругстола. «О, ночки, ночки невозвратные!» —поет гитара во весь дух.Гитара медная поет,рыдает брюхо деревянное,спеши, медовая салопница —тут девки сели наотлет —упали ручки вертикальные,на солнце кожа шелушится,облуплен нос и плоски лицаподержанные. Девки сели,плетут в мочалу волоса,взбивают жирные постелии говорят: — Мы очень рады,сидим кружками, ждем награды,она придет — волшебница приятная,приедут на колесах женихи,кафтаны снимут, впечатлениясвои изложат от души.Мы их за ручки всё хватаем,с различным видом всё хохочем,потом чулочки одеваем —какие ноги у нас длинные —повыше видимых коленок!—Так эти девочки невинныеболтали шумно меж собою,играя весело с судьбою…Но что за дело до судьбы,когда в крови волненье,когда, как мыльные клубы,несутся впечатленья?В трамвае движется компания,проходит Кронверкский в окошке,я лица лоснятся как плошки,и платья с красными тюльпанами,в поту желая быть красивыми,играют ситцевыми сливами,и руки кажутся прекрасными —они все дальше-дальше тянутся,и вот — сверкает кверху дномНародный Дом.2Народный Дом — курятник радости,амбар волшебного житья,корыто праздничное страсти,густое пекло бытия!Тут колпаки красноармейские,а с ними дамочки житейскиенеслись задумчивым ручьем —им шум столичный нипочем;тут радость пальчиком водила,она к народу шла потехою:тут каждый мальчик забавлялся,кто дамочку кормил орехами,а кто над пивом забывался.Тут гор американские хребты,над ними девочки — богини красоты —в повозки быстрые запрятались,повозки катятся вперед,красотки нежные расплакались,упав совсем на кавалеров.И много было тут других примеров.Тут девка водит на арканесвою пречистую собачку,сама вспотела вся до ниткии грудки выехали вверх,—а та собачка пречестная,весенним соком налитая,грибными ножками неловковдоль по дорожке шелестит.Подходит к девке именитоймужик роскошный, апельсиншик,он держит тазик разноцветный,в нем апельсины аккуратные лежат.Как будто циркулем очерченные кругиони волнисты и упруги,как будто маленькие солнышки, онилегко катаются по жестии пальчикам лепечут: лезьте, лезьте!И девка, кушая плоды,благодарит рублем прохожего,она зовет его на «ты»,но ей другого хочется — хорошего.Она хорошего глазами ищет,но перед ней качели свищут.В качелях девочка-душависела, ножкою шурша,она по воздуху летелаи теплой ножкою вертела,и теплой ручкою звала.Другой же, видев преломленноесвое лицо в горбатом зеркале,стоял молодчиком оплеванным,хотел смеяться, но не мог;желая знать причину искривления,он как бы делался ребенкоми шел назад на четвереньках —под сорок лет — четвероног.Едва волненье улеглось,опять круженье продолжается;припухли люди от дыхания,тут жмутся девочки друг к дружке;ходить не так уже удобно,спускаясь к речке, растекаютсяони рассеянными парочками,в коленки нежные садясь.3Но перед этим праздничным угароминые будто спасовали —они довольны не амбаром радости,они тут в молодости побывали:и вот теперь, шепча с бутылкою,прощаясь с молодостью пылкою,они скребут стакан зубами,они губой его высасывают,они в Баварии рассказываютсвои веселия шальные;ведь им бутылка — словно матушка,души медовая салопница,целует слаще всякой девки,а холодит — сильнее Невки…Они глядят в стекло.В стекле восходит утро.Фонарь бескровный, как глиста.стрелой болтается в кустах.И по трамваям рай качается —тут каждый мальчик улыбается,а девочка наоборот —закрыв глаза,открыла роти ручку выбросила теплуюна приподнявшийся живот.Трамвай, шатаясь, чуть идет…