Некоторые люди скажут, что Джек соврал, а Том — нет, но я считаю, что нет большой разницы между ложью и сокрытием правды. И то и другое — ложь. И цель у них одна — намеренно запутать другого человека. Если бы не возникло проблем с компьютером, то у отца не появилась бы мысль спросить у детей, кто с ним баловался. Джеку бы не пришлось говорить неправду. Как и Том, Джек мог бы просто умолчать о том, что случилось, и не искажать факты. Если бы Том не сделал так тщательно уборку после своей вечеринки, он бы оказался в такой же ситуации, как и Джек. Я бы спросил его: «Том, а что это за бумажные стаканчики и тарелки в мусорном ведре?» Тому бы пришлось что-то сочинять, если бы он оказался достаточно сообразительным, чтобы дать мне какой-то ответ. (Кстати, те, кто врет профессионально, никогда не пускают дело на самотек. Они заранее продумывают все вопросы и сочиняют реалистичные ответы на те из них, которые им могут задать [1].)

В ходе наших собеседований с детьми стало ясно, что большинство из них приравнивают сокрытие правды к вранью, что подтвердила их реакция на историю, которую мы рассказали.

Роберт (или Джейн, если мы задавали вопрос девочке) играл со стереофоническим музыкальным центром, хотя родители запретили ему делать это в их отсутствие. Он нечаянно сломал его и очень боялся наказания. Когда родители вернулись домой, они включили стерео, но оно не работало. Вечером за ужином они спросили: «Кто-нибудь знает, что случилось с музыкальным центром?» и в упор посмотрели на Роберта, но он промолчал.

В конце истории мы спрашивали у детей, как они думают, соврал мальчик или нет, промолчав, когда родители спросили, кто сломал музыкальный центр. Семьдесят процентов детей от первого до одиннадцатого класса сказали, что это была ложь.

Сокрытие истины не более оправданно, порядочно или уместно, чем фальсификация[1]. Это просто разные техники лжи. Какую из этих техник выберет тот, кто лжет, зависит от обстоятельств, в которых он находится. Все — и дети, и взрослые — предпочитают скорее скрыть правду, нежели соврать. Это проще. Тому, кто что-то утаивает, не нужно запоминать детали или защищаться, нагромождая ложь. А скрывать правду кажется не таким уж плохим поступком. Гораздо хуже, когда тот, кто врет, и тот, кому врут, становятся жертвами ложного заявления («Ты врал прямо мне в лицо!»). Фальсификация фактов — это шаг вперед по сравнению с их сокрытием. Теперь труднее отступать. Когда скрываешь что-то, тот, кто врет, может подумать (или утверждать, если его уличили), что он и сам собирался рассказать обо всем и не соврал бы, если бы ему задали вопрос. Возможно, он действительно собирался поступить именно так.

Том со мной не согласен. Он не считает, что соврал о той вечеринке. Для него соврать — значит сказать неправду, а скрывать — не значит говорить неправду. Я задавал ему вопросы об этом, указывая на то, что, поскольку ему было велено предупреждать нас о том, что у него вечеринка, нам уже не надо было каждый раз спрашивать его: «А ты устраивал вечеринку?» Ему всегда нужно было самому сообщать нам об этом. Чтобы знать наверняка, что он больше не будет с нами скрытничать, я привел ему в качестве примера наш уговор о его проблемах в школе. Он знает, что если у него возникнут серьезные проблемы в школе, например угроза исключения, если он снова ввяжется в драку, он немедленно должен рассказать нам об этом, даже если мы об этом не спросим. Не обращаться же нам каждый день к нему с вопросом: «У тебя были в школе проблемы?» Все, что нам нужно, просто сказать ему: «Если в школе возникнут проблемы, ты должен с нами этим поделиться». И тогда Том согласился, что ввел нас в заблуждение и нарушил договор о том, что он должен был сообщить нам, но все равно он отказывался называть это ложью.

Некоторые читатели, возможно, считают, что неважно, почему Джек или Том соврали. Любая ложь — это плохо, и точка. Такой вывод мы можем сделать, когда узнаем мнение Вики Фрост, 34-летней матери четверых детей, истовой христианки, которая возглавила протест родителей против администрации местной школы. Как пишет журнал Time, «она критиковала материалы, сопровождавшие короткий рассказ под названием «Забытая дверь», где речь шла о мальчике, который соврал, чтобы защитить кого-то. В методических рекомендациях к тексту для учителей указывается, что следует обсудить с классом, оправданна ли «ложь во спасение». Фрост утверждала, что Библия дает «однозначный ответ»: никогда и ни при каких обстоятельствах не врать» [2].

У Вики Фрост есть сторонники. Теологи и философы на протяжении столетий спорили, всегда ли ложь вредна и греховна. Некоторые из них утверждали, что бывают случаи, когда ложь оправданна. В качестве классического примера они приводят ситуацию, когда убийца гонится за человеком и обращается к хозяину дома, где прячется потенциальная жертва, с вопросом, не здесь ли тот, кого он ищет. Аргумент в пользу лжи заключается в том, что убийца не имеет права на получение достоверной информации [3]. Недавно было проведено исследование, в котором студентам колледжа было предложено оценить вред от разных видов лжи по шкале от 1 (когда ложь особенно опасна) до 11 (когда она допустима). Было установлено, что студенты квалифицируют ложь как допустимую, если так можно уберечь окружающих от душевной боли, стыда или неловкой ситуации, а также если ложь сохраняет частную жизнь человека в неприкосновенности. Виды лжи, которые причиняют окружающим боль или направлены исключительно на извлечение выгоды для себя, были отнесены к наиболее постыдным и вредным [4]. Когда дети взрослеют, они более благосклонно относятся к альтруистической лжи. Многие родители учат своих детей врать, если, сказав правду, они могут подвергнуть себя опасности. Чтобы проверить, что по этому поводу думают дети, мы задали им следующий вопрос:

Все одобрили такой ответ, но многие маленькие дети отказались считать это ложью. «Это белая ложь, — стал объяснять один мальчик. — Иначе он может сделать тебе что-то нехорошее». А другой сказал: «Это не ложь, потому что такой человек может устроить пожар, или убить тебя, или отобрать у тебя что-нибудь».

По моему мнению, это и не белая ложь, и не уловка. Я использую эти термины в тех случаях, когда ложь не имеет последствий. Выбор варианта — сказать правду или ложь опасному на вид незнакомцу о том, один ты дома или нет, — имеет серьезные последствия. Это ложь, но большинство из нас одобрили бы ее. Многие родители одобряют и менее серьезную ложь, если она оправдывает цель, ради которой человек на нее решается. Например, одна 10-летняя девочка рассказала, как она соврала маме, что хочет лечь спать пораньше, чтобы по секрету смастерить для нее открытку на день рождения.

Списывание и нечестность на экзаменах — еще один вид лжи, хорошо знакомый детям. Когда во время собеседования мы спрашивали у детей, какой еще вид лжи мы с ними не обсудили, они говорили: «Списывание». Это очень распространенная школьная проблема. 22 % школьников начинают хитрить на тестах и экзаменах уже в первом классе! К восьмому классу 49 % детей признаются, что они списывали, выполняя школьные задания [5]. И на этом дело не останавливается. При опросе первокурсников в Калифорнии выяснилось, что три четверти из них прибегали к различным уловкам на вступительных экзаменах. К концу обучения в вузе случаев списывания и нечестности на экзаменах становится меньше, но показатели все еще достаточно высокие. 30 % первокурсников колледжа признались, что они хитрили на выпускном тесте. Когда тот же вопрос задавали первокурсникам колледжа 20 лет назад, только 21 % опрошенных признались в списывании [6].

Когда дети решают, хитрить на школьном экзамене или нет, либо взрослые делают выбор, уклоняться от налогов или нет, обманывать супруга или нет, они обычно считают это нарушением правил, а не ложью. Ложь — это то, что вы совершите, если поступите нечестно, как воры, казнокрады или неверные супруги. Некоторые дети думают, что хитрить на контрольной — это не ложь, а вот если тебя спросили, списывал ты или нет, а ты отрицаешь, тогда это можно считать ложью. Я считаю, что и первое, и второе — это ложь. Нечестный человек скрывает истинный источник информации и лжет, что он все сделал сам. Когда человек отпирается, что схитрил, он вынужден врать дальше. Отрицая, что ты списал, ты уходишь от наказания, а нечестность на экзаменах — это попытка получить награду в виде хорошей оценки. Конечно, нечестность при выполнении заданий может быть вызвана стремлением избежать наказания со стороны родителей, если те пригрозили, что за плохие оценки тебе достанется. Было проведено много исследований на тему нечестности во время учебы, на тестах и экзаменах, гораздо больше, чем в отношении других видов лжи. Позже я расскажу о некоторых из этих исследований и объясню, что было при этом обнаружено, а также почему некоторые дети обманывают в школе больше, чем другие.

Насколько сильно вы расстроитесь, узнав о том, что ваш ребенок обманул вас, в первую очередь зависит вовсе не от того, скрыл он что-то от вас или исказил факты. Скорее вас огорчат мотивы лжи (почему ребенок предпочел соврать) и ее последствия (на кого эта ложь окажет наибольшее воздействие). Я верю, что родителям станет легче, если они смогут понять, почему дети лгут. Разобравшись в мотивах лжи, родители сумеют решить, как реагировать на ложь, чтобы дети больше не обманывали их. Все гораздо сложнее: не существует какого-то одного мотива лжи — их множество. В каждом возрасте превалируют особые мотивы лжи, как мы убедимся в дальнейшем.

И Том, и Джек соврали, чтобы избежать наказания. Дети всех возрастов во время собеседований со мной заявляли, что стремление избежать наказания — это главная причина, по которой они и другие дети говорят неправду. Родители и учителя также сообщают, что желание избежать наказания чаще всего толкает детей на обман. Именно это демонстрируют исследования детской лжи.

Взрослые тоже часто обманывают из страха перед наказанием. Большинство воров, казнокрадов и шпионов лгут, чтобы скрыть свои деяния. Так поступает и ловелас, и кандидат на должность во время собеседования, который утаивает, что его уволили с предыдущего места работы, и нарушительница дорожного движения, утверждающая, что не заметила знак ограничения скорости. Обычно такие люди врут, не задумываясь о моральной стороне вопроса, не представляя себе, что сам факт лжи приведет к куда более серьезным

последствиям, если их вдруг уличат. Они считают ложь средством избежать наказания за поступок, который вызовет осуждение, или за незаконное действие. Однако в каком-то смысле неверно утверждать, что мотивом лжи таких людей является стремление избежать наказания. Их мотив (желание заслужить похвалу или получить награду, как и желание Тома устроить вечеринку без присмотра взрослых и вранье, которое за этим последовало) лишь отчасти связан со страхом наказания. Это отличается от вранья Джека про сломанный компьютер. Первая ложь покрывает удовольствие, полученное незаконным путем, а вторая — непреднамеренный проступок. Если и та и другая ложь увенчалась успехом, то наказания не будет.

Когда ребенок говорит неправду из страха наказания, наши родительские чувства зависят от того, в чем ребенок провинился (в чем «состав детского преступления», если можно так выразиться), что именно он скрывает и, конечно, сколько ему лет. Вот несколько вопросов для размышлений.

Предположим, что Джек случайно пролил кока-колу на клавиатуру отцовского компьютера, а не уронил ее на пол. Тогда его вранье обошлось бы дороже.

Однако из-за того, что Джек соврал, ущерб не возрос. Джек сделал это нечаянно. Подростки часто неуклюжи, натыкаются на предметы и роняют все подряд. В этих случаях не признаться в проступке означает повысить степень причиненного ущерба. Например, если бы мальчик сразу сказал отцу, что пролил напиток на клавиатуру, ремонта можно было бы избежать или он обошелся бы дешевле. Но этого не произошло. Джек соврал, но это не увеличило стоимость ремонта.

С точки зрения намерений проступок Джека был менее серьезным, но в материальном отношении он обошелся семье дороже, чем вечеринка Тома. Ремонт компьютера стоил денег, а после вечеринки Тома ничего не было испорчено и никто не пострадал. Но, по моему мнению, многие согласятся, что ложь Тома принесла больший вред, чем обман Джека, так как поступок Тома был не случайным, а намеренным, в отличие от ситуации с Джеком.

Намерение важнее последствий и многого другого. Том не просто решил скрыть нечаянно совершенный проступок, сказав затем неправду. То, что он соврет и утаит произошедшее от родителей, было спланировано им изначально, когда за несколько дней до этой вечеринки он потихоньку пригласил на нее друзей.

Можно ли считать нечестность на экзамене более серьезным проступком, чем секретную вечеринку? Одни нарушают школьные правила, а другие — правила, установленные родителями. Я не уверен, какое из этих действий люди в перспективе сочтут более серьезной проблемой. Приводит ли одно к другому? Некоторые исследования предполагают, что да (по крайней мере у подростков). Давайте разберемся почему.

Отец Джека мог быть расстроен причиненным ущербом и при этом огорчиться из-за того, что Джек от него что-то скрывает, а не из-за его проступка. Уличив его во лжи, отец мог воскликнуть: «Почему ты побоялся сказать мне? Неужели я раньше вел себя так, что ты решил, будто я обязательно накажу за такое происшествие?» Конечно, мотивом Джека могло быть вовсе не стремление избежать наказания. Может быть, он не сознался из гордости, не хотел испытать унижение от того, что его сочтут неуклюжим, угловатым подростком, которого не слушается собственное тело. (Когда Том прочитал эту главу, он выразил мнение, что это маловероятно. «Так могло бы быть, — сказал он, — если бы он сломал что-то свое, а раз он сломал отцовский компьютер, то он точно боялся, что его накажут».) Я поинтересовался у Джека, почему же он сказал неправду. Джек посмотрел на меня удивленно. Он признал, что отец, может быть, и не наказал бы его, но точно бы сильно рассердился. Судя по всему, мальчик не хотел быть причиной отцовского гнева, а не опасался наказания.

Я не извиняю ни Джека, ни Тома за то, что они соврали. Я лишь хочу сказать, что родителям следует задуматься о мотивах детской лжи. Тогда они смогут лучше понять, что с этим делать.

Когда пятилетняя Энни встала со стула, ее мама заметила, что на сиденье отпечатался мокрый след. «Энни, иди сюда. У тебя штанишки мокрые?» — спросила мама. «Это не я, мама, — стала объяснять Энни. — Это стул мокрый».

Энни тоже, наверное, стремилась избежать наказания. Но я знаком с ее мамой и знаю, что она ни за что бы не наказала Энни за мокрые штанишки. Энни просто застыдилась, и это доказывает, что она научилась испытывать угрызения совести от того, что не контролирует работу своего мочевого пузыря. То же смущение, которое заставляет говорить неправду, подталкивает ее к тому, чтобы научиться контролировать себя. Ее ложь может быть первым шагом к обеспечению неприкосновенности собственной личности, ведь ее родители пользуются туалетом без свидетелей и они хотят научить этому Энни. Это может быть не только чувство неловкости. Энни могла соврать, чтобы никто не мешал ей продолжать игру. Реакция ее матери — наказание, игнорирование того, что произошло, или побуждение дочери говорить правду — будет зависеть от того, в чем она видит причины этой лжи.

Хорошо ли, что ребенок рассказывает всю правду о проступках других? Поощряете ли вы детей доносить друг на друга, если кто-то из них провинился? Должны ли они сообщить в полицию, если вы совершите преступление? Многие люди никогда не задумывались о подобных вещах, и в обществе нет единого мнения о нравственной стороне деятельности информаторов. Дети попадают в противоречивую ситуацию. С одной стороны, родители учат их, что врать нехорошо, но с другой — родители не всегда приветствуют правду.

Насколько запутанным может быть этот вопрос, свидетельствует случай с 13-летней Деанной Янг, которая донесла на своих родителей, что они принимали наркотики. Она услышала выступление начальника местной полиции в церкви, в котором он говорил о вреде наркотиков. Она пробовала уговорить родителей отказаться от употребления запрещенных веществ, но когда они не вняли ее просьбам, девушка отнесла в полицию пакет с кокаином (на сумму 2800 долларов), марихуаной и запрещенными таблетками. Родителей арестовали, Деанну поместили в детский приют, и сразу же посыпались шестизначные суммы пожертвований от участников телепрограмм и кинокомпаний. Через десять дней Деанну вернули родителям, которые согласились принять участие в программе реабилитации. В течение месяца после этого еще четверо детей обратились в полицию, чтобы сообщить о том, что их родители принимали наркотики.

В одной из передовиц New York Times на эту тему был задан вопрос: «Соизмерим ли ущерб, нанесенный семейным отношениям в этой ситуации, и значение этого события в глазах общественности с пользой от конфискации ограниченного количества наркотиков? Сам по себе факт доносительства в демократическом обществе — особенно в отношении своих родных и тех, кто от тебя зависит, — ставит нас перед весьма сложной моральной дилеммой» [7]. С другой стороны, судья округа, который вел дело родителей Деанны, заявил: «Я восхищаюсь этой девушкой» [8]. Глава департамента образования Калифорнии и судья штата Калифорния выразили сочувствие Деанне и одобрили то, что она донесла на своих родителей, назвав ее поступок «показателем успеха школьной программы по борьбе с наркотиками».

Из моих бесед с родителями стало понятно, что большинство из них не обсуждали со своими детьми, правильно ли будет, если те сообщат о правонарушениях матерей и отцов. Должен ли их ребенок рассказать одному из родителей о том, что другой втайне выкурил сигарету, флиртовал на стороне или получил штраф за превышение скорости? Хотя родители учат детей не ябедничать, при этом они считают, что дети должны рассказывать о проступках братьев и сестер, если их спросят.

Пытаясь разобраться в своих родительских чувствах на этот счет, я пришел к следующему выводу: быть ябедой плохо, если ребенок сам изъявляет желание донести на кого-то, когда совершенный проступок незначителен и донос сделан назло. Когда же совершено серьезное правонарушение — если моя дочь Ева обнаружит, что мой сын Том курит травку, — я больше не стану считать, что Еве не нужно было брать на себя инициативу и сообщать мне об этом. Но она может так думать. Ей сейчас 8 лет, и она уже знает от Тома и своих одноклассников, что «стучать на брата» — это плохо. Ей пришлось бы разрываться между двумя вариантами поведения. И я на ее месте чувствовал бы то же самое. Если бы я заподозрил, что ей известно что-то о серьезном проступке, то предпочел бы, чтобы она немного попереживала о том, что предала брата, нежели я не узнал бы, что Том употребляет наркотики. К счастью, я с такой дилеммой не столкнулся. Но зато я попал в ситуацию, когда один из моих детей соврал, чтобы скрыть свой проступок.

Однажды мы с Мэри Энн решили поужинать в ресторане, а потом сходить в кино на вечерний сеанс и оставили Тома присмотреть за сестрой. Мы велели уложить ее спать в девять вечера, потому что назавтра ей нужно было идти в школу. На следующий день за завтраком мы поняли, что Ева явно не выспалась. Я подумал, что она, наверное, засиделась перед телевизором до десяти вечера, и спросил ее, не легла ли она спать позже девяти. Она сказала, что нет. Тогда я спросил об этом у Тома. Он ответил, что не знает. Я не уверен, что Том солгал и что ему было известно о том, что Ева до десяти вечера не ложилась спать. Но я не собирался наказывать никого из них и не стал допытываться дальше, потому что хотел, чтобы Том демонстрировал преданность по отношению к сестре. Я хотел, чтобы он защищал ее, а не ябедничал. Правда, которую я смог бы узнать, не так важна, чтобы подрывать преданность брата сестре.

Даже если совершено преступление и кто-то в результате погиб, родители и дети могут не согласиться друг с другом, обсуждая, правильно или нет доносить на кого-то. Так случилось, когда в 1987 году произошел инцидент на почве расовой ненависти в Ховард-Бич в пригороде Нью-Йорка. Двадцатитрехлетнего чернокожего мужчину сбила машина, когда, пытаясь спастись от группы преследовавших его подростков с бейсбольными битами, он выскочил на проезжую часть. Один из мальчиков, Бобби Райли, предоставил полиции информацию, которая позволила предъявить обвинения остальным 11 нападавшим. Вот что было написано в New York Times о том, как отреагировали взрослые на его показания.

Теперь послушаем, что сказали подростки.

В заключение статьи Times говорится: «Сейчас для большинства подростков из Ховард-Бич это история о вероломстве и предательстве, а не о том, что порядочный человек должен говорить правду» [9].

Может быть, в данном случае это не просто конфликт между преданностью друзьям и нравственным долгом перед обществом. Бобби Райли не был невольным наблюдателем этой сцены. Человек, принимавший решение защитить своих друзей или нет, был повинен в том же преступлении, что и они. Это могло быть обусловлено отнюдь не желанием Бобби Райли компенсировать причиненный ущерб или выполнить моральный долг. Он мог просто надеяться заработать себе право на смягчающие обстоятельства. К тому моменту, когда статья под названием «Я донес» вышла в свет, Райли был единственным среди 12 нападавших, кто дожидался суда не в камере предварительного заключения.

Хотя рассуждать о мотивах поведения Райли сложно, суть дела состоит в том, что точка зрения родителей на то, защищать информатора или нет, коренным образом отличается от точки зрения молодежи.

Проводя собеседование с детьми, мы изучали их отношение к доносам на одноклассников, когда тот, кто сообщает информацию, в отличие от Райли, ни в чем не виноват. Говоря правду, такой человек не получает никаких преимуществ, потому что ему не нужно избегать наказания. Мы задавали вопрос: «Если бы учитель спросил тебя, сломал ли твой друг проигрыватель, а ты бы знал, что да, рассказал бы ты об этом учителю или нет?»

Менее трети опрошенных детей заявили, что они сообщили бы правду. Большинству детей было трудно принять это решение. Вот несколько типичных ответов, которые мы получили:

Эти дети соотносят нравственные принципы с тем решением, которое им предстоит принять. Они по-своему пытаются осознать мотивы того, кто совершил проступок, масштаб причиненного ущерба, взаимоотношения провинившегося с окружающими и степень его преданности им, а также то, пострадает ли от их решения кто-либо невиновный.

Показательный пример того, как дети решают конфликт между стремлением быть преданными сверстникам и обязательствами перед родителями и учителями, наблюдался однажды на уроке истории в средних классах общеобразовательной школы. Учителя вызвали из класса (ему нужно было ответить на важный телефонный звонок). Один из учеников поднялся с места, вышел на середину класса, выбросил жвачку в мусорную корзину и забрал 75 центов с учительского стола. Бросая монетки в свой карман, он воскликнул: «Эй, смотрите, ну как вам это?» — и вернулся на свое место.

Остальные ученики не подозревали, что это был эксперимент, специально организованный психологами с целью изучения степени лояльности среди одноклассников. Ученик, взявший деньги, был «подсадкой» — участником эксперимента, который выполнял инструкции его организаторов.

Доктор Герберт Харари и доктор Джон Макдэвид, ученые, проводившие этот эксперимент, выбрали двух добровольцев на роль «подсадок» и велели им украсть 75 центов со стола учителя. В качестве «подсадки» с высоким социальным статусом выступал тот ученик, которого дети чаще других называли, когда их просили выбрать представителя от класса на общешкольное собрание. «Подсадкой» с низким социальным статусом был ученик, кого для этого никогда не выбирали. В одном классе деньги с учительского стола забрал «подсадка» с высоким статусом, а в другом — с низким.

Затем всех учеников класса приглашали на собеседование с психологами (индивидуально и в парах) и задавали им вопрос: «Тебе известно, что сегодня с учительского стола кто-то украл деньги? Не знаешь ли ты, кто это сделал? Кто бы это мог быть?»

Все, кого спрашивали с глазу на глаз, сказали правду. Независимо от статуса «подсадки» никто не соврал. Но картина изменилась, когда учеников опрашивали в парах. Что бы они ни сказали — об этом узнает их одноклассник (моральное давление сверстников!). На провинившегося с высоким статусом не донес никто. Все утверждали, что им ничего не известно об украденных деньгах и о том, кто это сделал. Во втором эксперименте были получены такие же результаты, только проступок был другой [10].

Однако многим родителям известно, что именно дети могут больше, чем кто-либо другой, противостоять давлению сверстников. Позже я проанализирую известные нам данные о том, что помогает ребенку выстоять под нажимом сверстников по сравнению с давлением всех остальных.

Родители надеются, что их дети расскажут о своих проступках сами, даже если им в результате попадет. Я надеялся, что Том так и поступит в случае с секретной вечеринкой. Я рассчитываю на это до сих пор, если у него возникнут проблемы в школе. Я понимаю, что это непростая просьба, но надеюсь, что, если он будет готов рассказать нам о своих неприятностях, он прежде всего сам не попадет в беду. Я по возможности стараюсь не наказывать его вовсе или не наказывать жестко, если он сознается во всем сам, по сравнению с теми ситуациями, когда он пытается скрыть от меня что-либо.

Взрослые могут не свидетельствовать против самих себя в суде в соответствии с пятой поправкой к Конституции США, но дети лишены такого права, когда их обвиняют родители. Один из способов получить некое подобие защиты такого рода для ребенка заключается в том, что он не должен рассказывать о своих проступках, если его прямо об этом не спросили. «Если ты не ответил ничего, значит, ты не соврал», — сказала мне 12-летняя девочка. И более того, ребенок может оправдывать себя, считая, что мама и папа на самом деле не хотят ничего знать. Такая защитная тактика обычно не действует до вступления в подростковый возраст, но используется в дальнейшем. Энн Ландерс, ведущая рубрики полезных психологических советов, часто советует взрослым читателям не признаваться в прошлых романах на стороне, чтобы не будить спящее лихо.

Шестнадцатилетняя Бетси рассказала мне, что она никогда не врала родителям о том, что у нее был сексуальный опыт. Они ни разу не спрашивали ее об этом, и она никогда им ничего не рассказывала. «Конечно, мама предупреждала меня, чтобы я ничего такого не делала, говорила мне про заразные болезни, беременность и все такое, но это было пару лет назад. И мама никогда не задает мне вопросы, даже если я прихожу домой поздно, ну, правда, очень поздно, она просто спрашивает: «Ну как? Хорошо повеселилась?»»

Бетси думает, что ее родители не хотят знать об ее интимной жизни или что они вряд ли спросят ее об этом. Поскольку я не беседовал с ее родителями, мне трудно понять, так ли это. Но некоторые знакомые мне родители, которых я спрашивал, хотели бы это знать.

Если родители Бетси на самом деле не хотят ничего знать, можно ли считать, что она действительно врет, скрывая информацию? Конечно, она не говорит им правду и делает это намеренно, поэтому мы называем такое поведение ложью. Но если ее родители сами хотят оставаться в неведении, то это не очень серьезная ложь, а скорее разновидность вежливого поведения. Мы учим детей быть тактичными, а это означает не говорить всего, что думаешь, например вместо «Какой скучный подарок, бабушка!» мы хотим, чтобы они сказали: «Большое спасибо! Я всегда мечтал о галстуке!» Мы считаем такое поведение вежливым и тактичным, а не ложью — не только из-за того, что оно щадит чувства другого человека. На это нацелены и другие формы лжи. Родителям неприятно будет узнать, что их ребенок плохо вел себя в школе, но скрывать такие проблемы вовсе не означает проявлять такт или быть вежливым. Ребенок в курсе, что родители ждут от него рассказа о подобных неприятностях. Каждый знает, что, стремясь быть вежливыми и тактичными, мы не всегда абсолютно правдивы. Мы льстим, выражаем одобрение, выказываем интерес. Всех с малых лет учат соблюдать эти правила поведения.

Когда речь идет о такой лжи, которую упоминала Бетси, правила поведения не очень ярко очерчены — и не все родители согласятся с таким определением. Мы способны поверить, что кому-то неинтересна правда, потому что тогда мы можем поступать так, как нам вздумается, нас за это не осудят, и мы не будем чувствовать себя виноватыми. Если другой человек точно и ясно не объяснил, о чем он хотел бы узнать от нас (а с родителями так часто бывает по отношению к детям или друг к другу), и если нет четко установленных социальных правил, о которых всем известно и которые все принимают, то можно легко оправдать вранье ради сокрытия фактов.

Я предполагаю, что родители Бетси испытывают противоречивые чувства. Как и все родители, они хотят знать, чем она занимается, чтобы уберечь от беды, но стесняются разговаривать с ней на интимные темы. И они опасаются, что если им станет известно о ее сексуальном опыте и что если они попытаются ее остановить, то она их не послушает — и им не удастся ее проконтролировать. Поэтому они действуют осторожно, не спрашивая ее напрямую, а Бетси считает, что им все равно. Мне легко говорить, что они должны решиться и открыто спросить у дочери, был ли у нее сексуальный опыт, потому что я не испытываю таких противоречивых чувств. Если они наберутся смелости поговорить с Бетси, она поймет, что родители волнуются и что они могут посоветовать, как предохраняться или вовсе воздержаться от секса.

Хвастовство или преувеличение — распространенная разновидность лжи у детей и взрослых. Мотив один и тот же — повысить собственный статус, показаться более значимым, преуспевающим и современным, вызвать восхищение окружающих. Любое преувеличение вызывает интерес, и это больше льстит самолюбию, чем изложение событий без прикрас. Правдивая информация приукрашивается и представляется с более выигрышной точки зрения. В фальсификациях все неправда от начала и до конца — человек хвастает тем, чего никогда не было. И дети, и взрослые могут выдумать нечто такое, что будет намного интереснее реальной жизни.

Один учитель, мой друг, рассказал мне о семилетней Саманте, которая все время хвастается. Будучи младшей в семье, она постоянно преувеличивает, чтобы выделиться среди своих братьев и сестер, считает мой друг. Однажды она явилась в школу в джинсовой юбке и объяснила, что у нее в семье все сегодня так нарядились, чтобы пойти на свадьбу к дяде, где она будет младшей подружкой невесты. А дядя у нее слепой, так она сказала. И у него три работы сразу. Через несколько недель на родительском собрании мой друг спросил у родителей Саманты, как прошла свадьба. «Какая свадьба?» — удивилась мать. Выяснилось, что дядя живет с подругой, но не собирается жениться, что он вовсе не слепой, работает бухгалтером и у него всего одна работа. «Думаю, она все это насочиняла, потому что нашла в моем лице благодарного слушателя», — сказал мой друг.

Трудно удержаться от приукрашиваний, если ты прирожденный рассказчик. Многие называют такую неправду тривиальной, думая, что это просто басни или белая ложь. От этого никому плохо не будет (разве что тому, кто говорит неправду, если он впоследствии забудет о том, что сочинил). Некоторые люди не одобряют подобные вымышленные истории, потому что считают, что врать нехорошо. И о детях, и о взрослых часто говорят, что все начинается с невинной лжи, а потом приходит и настоящая, которая причиняет вред окружающим. Никто не знает, так ли это на самом деле. На этот счет, как и насчет многих представлений о лжи, фундаментальных научных исследований не проводилось.

Желание сохранить конфиденциальность — другая распространенная причина лжи. Особенно это касается детей постарше. Некоторые родители врут своим детям по той же причине. Когда за закрытыми дверьми родители, например, ссорятся, то обычно они придумывают какое-то лживое объяснение тому, что можно услышать («Ничего такого, это твой папа поскользнулся», «Никто не рычал, тебе показалось», «Я не кричал, это я рассказывал маме, как у нас на работе один человек ругался с начальником»),

У родителей действительно есть возможность не врать в этих ситуациях, вместо этого можно сказать: «Я не могу ответить на этот вопрос» или «Это не твое дело». Однако родители редко предоставляют такое право своим детям. Можно ничего не придумывать, если родители учатся не задавать детям некоторые вопросы, чтобы у них не возникало желания соврать. (Когда Том дочитал рукопись до этого места, он подчеркнул последнее предложение. «Это на самом деле важно», — сказал он.)

В какой-то момент родители должны предоставить ребенку право контролировать доступ к информации, касающейся его личной жизни. Каждый нуждается в конфиденциальности, и каждый имеет право принимать решение о том, кто и что может знать о нем. Растущему ребенку такое право тоже необходимо, как и независимость от родительского контроля (а это вступает в конфликт с родительской потребностью защитить ребенка от беды).

Еще один мотив лжи, который до подросткового возраста ярко не проявляется, но формируется значительно раньше, — желание испытать авторитет на прочность и бросить вызов. Если ложь удалась, она наполняет ребенка силой, это понимают и он, и родители, которые подозревают, что ребенок солгал, но не могут этого доказать. У маленьких детей это проявляется в стремлении дразнить взрослых и выводить их из себя. Когда моей дочери Еве было четыре с половиной года, она стала дразнить меня, рассказывая небылицы, чтобы проверить, как я отреагирую. Помню, как она сделала это в первый раз.

Я спросил Еву, понравился ли ей сэндвич с тунцом, который я сделал ей на обед. Она сказала, что сэндвич был неплох, но у ее подруги Марты обед был получше. У Марты был весь тунец целиком, а не какой-то там бутерброд. Я выразил сомнение, что это было так. Ева хитро улыбнулась мне и ответила: «Правда, правда, она съела целого тунца в бутерброде, папочка».

Способность Евы дать такое четкое определение поразила меня. Ее выдумки продолжаются и сейчас, когда ей уже восемь, иногда ей даже удается меня одурачить. Еве доставляет огромное удовольствие, если у нее получается сбить меня с толку, и для нас обоих это знак того, что она может мной управлять.

В соответствии с моим определением ложь — это осознанный обман другого человека, а сокрытие правды — это такая же ложь, как и намеренное искажение истины, особенно если тот, от которого скрывают информацию, рассчитывал, что ему и так все расскажут, даже если он ничего не спросит.

Серьезная ложь, как я уже упоминал, отличается от выдумок или белой лжи, проявлений вежливости, стремления быть тактичным, шуток, хвастовства или преувеличения. Правда и сплетни — это тоже разные вещи.

Иногда ложь бывает во благо, как я отмечал, а высказанная правда может нанести вред. Я понимаю, что такая простая формулировка вызовет неприятие у некоторых читателей, но нам следует помнить, что хотя в целом ложь — это плохо, у данного правила могут быть исключения. В некоторых случаях только ложь может защитить человека. Временами только ложь оберегает частную жизнь от любопытных. Порой лгут, проявляя преданность, а иной раз для сохранения этой преданности необходимо преодолеть естественное стремление быть честным. В ситуации, когда собеседник желает быть обманутым, ложь тоже может быть не такой серьезной и не нанесет значительного вреда.

Иногда, говоря правду, люди ведут себя жестоко. В ряде случаев за сплетнями стоит злой умысел. Честность и прямота бывают безжалостны. Мы смеемся над малышом, который во всеуслышание заявляет о том, о чем из вежливости принято умалчивать. Классический пример — сказка о голом короле (когда малыш закричал: «А король-то голый!»). И совсем не смешно, когда подростки делают неприятные, но правдивые комментарии по поводу каких-то странных привычек или дефектов внешности своих родителей.

Итак, у лжи есть множество мотивов. Лгут, чтобы:

Эго не все мотивы лжи, но самые распространенные из тех, о которых рассказывают дети, родители, учителя, а также эксперты, изучающие причины детской лжи. Ни один из этих мотивов не является исключительно детским, все они свойственны и взрослым. Но некоторые из них более важны, чем другие, для детей постарше.

Хотя мотивы лжи разнообразны, существует множество причин, почему одни дети демонстрируют большую склонность ко лжи, чем другие. Некоторые связаны с личностью самого ребенка. Некоторые — с окружением, в котором он растет. Некоторые зависят от его возраста.

У лжецов по сравнению с честными детьми отмечаются более низкие показатели интеллекта (10). Примерно треть школьников с самыми низкими показателями интеллекта солгали и схитрили. Никто из детей с высоким 10 не обманул и не схитрил во время теста. Сравнивая учеников с различными показателями интеллекта (от самых высоких до самых низких), на основе полученных цифр мы можем убедиться, что чем выше показатели интеллекта, тем реже дети лгут. Все исследования интеллекта детей за последние 50 лет демонстрируют, что более умные дети обманывают реже [2].

Хартшорн и Мей предполагают, что, возможно, социальный статус и экономическое положение семьи могут играть значительную роль как факторы, объясняющие, почему умные дети меньше лгут. Исследователи установили, что дети из семей среднего класса с более привилегированным положением демонстрируют более высокие показатели интеллекта в тесте на 10. Также были получены подтверждения того, что культурная жизнь семьи (интерес к искусству, музыке и литературе, приобщение к ним детей) коррелирует с тем, как часто дети лгут. Чтобы выяснить, насколько важным параметром можно считать показатели коэффициента интеллекта (10), независимо от достатка семьи или показателей 10 остальных членов семьи, ученые провели эксперимент с детьми из частных школ, чьи семьи занимали примерно одинаковое привилегированное положение. Даже если показатели благосостояния семьи можно было не учитывать (в основном потому, что у всех участников эксперимента они были примерно равными), выяснилось, что именно показатели интеллекта (10) соотносились с тем, насколько дети были склонны ко лжи.

Почему же более умные дети меньше врут? Может быть, потому что им и не нужно хитрить. Они знают, что их интеллект — это сила, которая помогает им получать хорошие оценки, не прибегая к обману или хитростям. Если это объяснение верное, рассуждали Хартшорн и Мей, тогда умные дети будут хитрить точно так же, как и дети с более низким интеллектом, если попадут в ситуацию, в которой они не смогут полагаться на свой интеллект. Неудивительно, что в результате изучения поведения детей во время совместных игр, спортивных соревнований, тестов на механические навыки или заданий, предполагавших попытку воровства, не было выявлено взаимосвязи между ложью и показателями интеллекта. Вместо того чтобы утверждать, что умные дети меньше лгут, мы отметим, что особенно одаренные дети (неважно, что это за способности или талант) будут хитрить реже, потому что они способны добиваться успеха благодаря своему таланту. Я утверждаю, что дети, одаренные в спортивном плане, будут меньше хитрить на соревнованиях, но, насколько мне известно, исследований в этой области не проводилось.

Психолог Роджер Бертон, изучавший нечестное поведение в течение последних 25 лет, выразил эту мысль так: «Корреляция между честностью и показателями интеллекта была обусловлена академической направленностью предлагаемых тестов, в которых предыдущий неудачный опыт выполнения заданий в схожих школьных ситуациях заставлял [некоторых] субъектов с низкими показателями интеллекта и низкой успеваемостью пойти на хитрость. Для таких детей нечестность стала способом достичь тех результатов, которых они не могли получить честным путем» [3].

Возможно, доктор Бертон немного преувеличивает. Нельзя сказать, что успех был абсолютно недоступен всем детям, кто хитрил и лгал. Дети со средними показателями интеллекта могли выполнить задания тестов достаточно хорошо, если бы приложили усилия, но они хитрили больше, чем дети с более высокими показателями 10. Иными словами, вполне вероятно, что такие дети хитрили просто из лени. Может быть, дети, которые учатся лучше и которым обычно не приходится прилагать значительные усилия, столкнувшись с заданиями повышенной сложности, точно так же попытались бы списать. Исходя из проведенных исследований, мы не можем быть абсолютно уверены, лгут ли некоторые дети, чтобы избежать неудачи или чтобы избежать необходимости трудиться больше по сравнению с одноклассниками.

Существует другое объяснение, почему показатели интеллекта могут коррелировать со склонностью ко лжи. Хартшорн и Мей считали, что дети, которые учатся лучше, могли проявлять большую осторожность, осознавая, какой риск связан с нечестностью. Хотя у них не было способа проверить, насколько верно это предположение, подтверждение этому было получено в более поздних исследованиях.

В эксперименте, проведенном в 1972 году, пятиклассникам выдали тесты, как и в исследовании Хартшорна и Мея. Все дети имели возможность схитрить и исправить свои ответы с помощью ключей для подсчета баллов. Экспериментаторы разделили детей на две группы: в одной у испытуемых был большой риск попасться во время подтасовки результатов, а в другой группе шанс оказаться уличенными в нечестности был минимален. Результаты продемонстрировали, что у тех детей, которые считали, что их не поймают, показатели интеллекта никак не коррелировали со склонностью к нечестному поведению. Умные дети хитрили точно так же, как и дети с более низким интеллектом. Но если шансы быть уличенными в обмане повышались, более умные дети хитрили реже, чем дети с низкими показателями 10 [4].

Хартшорн и Мей нашли и третье объяснение тому, как интеллект может быть связан с нежеланием врать или хитрить. Просто умные дети врут лучше и более изощренно [5]. Поэтому их сложнее в этом уличить. Во время исследования Хартшорна и Мея такие данные получить было невозможно, поскольку их эксперимент предполагал поиск точной информации о том, кто именно соврал. Но в реальной жизни нет экспериментаторов. Не каждого солгавшего можно уличить. Родители и учителя не всегда понимают, кто их обманул. В отличие от Пиноккио из детской сказки, у детей от вранья не вырастает длинный нос. Продолжая рассуждения, мы можем предположить, что многие умные дети, возможно, врут даже больше, чем другие, если научатся избегать наказания, и это происходит тем чаще, чем большее давление оказывают на них родители, которые требуют от них все новых достижений.

Мы не должны считать, что высокий интеллект исключает наличие склонности ко лжи. Если у вашего ребенка интеллект выше среднего, это не является гарантией того, что он не будет лгать или хитрить. В сущности, из ребенка-интеллектуала может вырасти изощренный лжец, вранье которого останется незамеченным. Это будет зависеть от возможностей, давления на него и ряда других факторов.

Хотя некоторые данные убеждают нас в обратном, дело не в том, что умные дети понимают, как плохо врать и хитрить. Просто они не лгут и не хитрят, когда осознают, что их поймают, или когда им известно, что они и без обмана добьются успеха.

Если у вашего ребенка средние показатели интеллекта, то у него возникнет большее искушение соврать в школе, особенно если вы упорно требуете от него хороших оценок и если конкуренция среди детей высока. Это не значит, что ребенок обязательно станет врать и хитрить, просто у него будет больше поводов пойти на это.

Я знаю Джеймса с семилетнего возраста. Алиса, его мама, вышла замуж за моего друга Карла. Ее первый брак распался около четырех лет назад. Джеймс был симпатичным мальчиком. Похоже, у него складывались хорошие отношения и с детьми, и со взрослыми, но его оценки в школе оставляли желать лучшего. В третьем классе, вскоре после того как его мама снова вышла замуж, учителя сообщили ей, что ее сын стал врать. Карл был в ужасе. Он не переносил ложь на дух. Он считал правдивость одним из основополагающих принципов, следовать которому должны все люди, и ложь была для него как пощечина. Он советовался со мной по поводу мальчика, но я тогда не занимался изучением детской лжи и мало что мог ему порекомендовать.

Джеймс продолжал врать. Когда ему исполнилось 11, он украл деньги у матери из кошелька. Он отпирался, что сломал один из фотоаппаратов отчима. В школе он все так же плохо учился. К 14 годам стал прогуливать школу, и его поймали, когда он курил марихуану. В отчаянии родители отправили его в школу-интернат. Это не особо помогло. Став взрослым, Джеймс не мог удержаться подолгу ни на одной работе и несколько раз привлекался за правонарушения.

Прежде чем утверждать, что из ребенка, склонного в детстве ко лжи, вырастет неблагонадежный взрослый, рассмотрим еще одну историю — пример из моей собственной жизни, который свидетельствует об обратном. Когда мне было 13-14 лет, я часто врал, но не прогуливал уроки. Я втайне начал курить, когда мне было 12. В 13 открыл для себя джаз. Я жил всего в часе езды от лучших джазовых клубов Манхэттена, и подделал водительские права (будто мне уже исполнилось 18 лет). Я потихоньку купил себе одежду в джазовом стиле. Вечером в пятницу обычно говорил родителям, что еду в Нью-Йорк к друзьям с ночевкой. А сам шел на автобусную остановку, где завел себе по секрету от всех ячейку в камере хранения, оставлял в ней школьную форму и переодевался в модные брюки-дудочки, яркую желтую водолазку и темно-бордовый кардиган. В этом наряде я ехал к друзьям в джазовый клуб. Одетый по моде и с поддельными водительскими правами, я получал пропуск в заведение, где мы с друзьями слушали джаз и пили пиво до четырех утра.

А на следующий день возвращался на автобусную остановку, переодевался в школьную форму и приходил домой. Мои родители так и не узнали о моей тайной жизни, хотя через два года поймали меня с сигаретой. Несмотря на то что меня исключили из школы за дерзость в адрес учителя, я никогда не был склонен к антисоциальному поведению — ни в подростковом, ни во взрослом возрасте — и проработал на одном месте в течение 30 лет. А теперь я, как и все родители, волнуюсь, что Том вдруг учудит что-то похожее на мои проделки в его возрасте.

Из какой истории мы будем извлекать уроки — из истории Джеймса или моей? Можно ли утверждать, что дети-лгуны хуже адаптируются в жизни? Является ли ложь первым шагом на пути к дезадаптации, антисоциальному поведению или, возможно, преступности? Научные данные говорят о том, что для большинства детей это именно так.

Хотя Хартшорн и Мей обнаружили, что дети, склонные лгать, хуже адаптируются в жизни, различия между ними и более благополучными детьми не так существенны. Учителя ставят более низкие оценки за учебу тем, кто врет, а некоторые из этих детей продемонстрировали более низкие результаты в тестах в силу своей склонности к неврозу. Результаты недавних исследований убедительно доказывают, что ложь и проблемы с адаптацией взаимосвязаны.

Когда неблагополучные дети оказываются на попечении специализированных медицинских учреждений, по имеющимся данным, они лгут чаще, чем все остальные. За последние 15 лет было проведено семь независимых исследований на эту тему с участием детей от 5 до 15 лет. Изучая результаты, я обнаружил, что среди детей, которые испытывают трудности с адаптацией, склонных ко лжи в два с половиной раза больше, чем среди нормальных детей. С ложью обычно коррелируют расстройства поведения и склонность к агрессии. Например, в одном исследовании указывается, что 65 % детей с расстройствами поведения были склонны лгать (по сравнению с 13 % лгунов среди детей-невротиков). Дети, склонные к вранью, также часто склонны к употреблению алкоголя и курению, они попадают в плохие компании и вступают в банды, проявляют упрямство, устраивают поджоги, агрессивно относятся к окружающим. Неприятная картина.

Одно из самых масштабных исследований [6] включало в себя сравнение комментариев родителей об их детях, помещенных в специализированное медицинское учреждение, и родителей благополучных детей. В целом были обследованы около 2600 детей от 4 до 16 лет — мальчиков и девочек, белых и чернокожих, принадлежащих к разным слоям населения. Половина из них были так называемые неблагополучные дети, а другая половина не испытывала таких проблем (они вошли в контрольную группу[2]).

Родители рассказали о примерно 138 различных особенностях поведения своих детей. Их, например, спрашивали, врет ли их ребенок часто, иногда или совсем не врет. Почти половина неблагополучных детей была уличена во лжи и хитрости, но только пятая часть благополучных детей делала то же самое. Было найдено множество различий между неблагополучными детьми и теми, кто входил в контрольную группу, но ложь была одним из наиболее существенных параметров. Склонность ко лжи не была связана ни с социально-экономическим положением семьи, ни с полом ребенка, ни с его расовой принадлежностью. (Интересно, что чувства грусти и тоски, депрессия, а также плохая успеваемость выступали теми параметрами, по которым неблагополучные дети наиболее отличались от детей из контрольной группы.)

Хотя заявлялось, что неблагополучные дети склонны ко лжи гораздо чаще обычных детей во всех возрастных группах, самые существенные различия были выявлены у 16-летних. Почти 90 % 16-летних неблагополучных молодых людей и около 70 % неблагополучных девушек, по полученным данным, врали и хитрили. То же характерно менее чем для 20 % их благополучных сверстников.

В своих исследованиях доктора Томас Ахенбах и Крейг Эделбрук выявили другие характеристики, присущие неблагополучным детям и подросткам, склонным ко лжи, хитрости и воровству, попавшим в дурную компанию, занимающимся вандализмом и прогуливающим школу. Один из наиболее активных исследователей лжи и антисоциального поведения в настоящий момент психолог Магда Стаутхамер-Лебер и ее муж Рольф Лебер обследовали мальчиков четвертых, седьмых и десятых классов из 21 школьного округа штата Орегон [7]. Они выяснили, что склонность к частой лжи, по свидетельству родителей и учителей, обычно сопровождалась склонностью к воровству, употреблению наркотиков и участию в драках. Была выявлена очевидная взаимосвязь между этими характеристиками у учащихся десятого класса, хотя она прослеживалась и среди учеников четвертого и пятого классов. (Десятиклассники дерутся реже семиклассников, поэтому корреляция между враньем и драчливостью была не такая яркая, как у мальчиков младшего возраста.)

В исследованиях лжи и проблем с социальной адаптацией, включая те, что были проведены доктором Стаутхамер-Лебер, существует одна проблема — все они подвержены явлению, которое психологи обозначили как эффект ореола. Это значит, что, если вы знаете о человеке что-то хорошее или что-то плохое, вы, скорее всего, будете приписывать ему только хорошие или только отрицательные качества. Например, если спросить у вас, нравились ли матери Терезе щенята, вы с большой вероятностью ответите утвердительно. Это и есть эффект ореола/рогов, и он работает в обоих направлениях — и в положительную, и в отрицательную сторону. Если спросить у кого-то, любил ли Гитлер младенцев, то большинство, наверное, скажет, что нет. Эффект ореола/ рогов заставляет нас ошибочно думать, что плохой человек, такой как Гитлер, не может делать ничего хорошего, в частности не может любить младенцев.

В классе эффект ореола/рогов проявляется следующим образом: предположим, что у учительницы проблемы с учеником, который ей дерзит, дерется, ворует или не слушается. Даже если педагог и не уличит его во лжи, эффект ореола/рогов наведет ее на такие подозрения. Если из-за этого эффекта она не будет понимать, когда ученик врет, она, возможно, начнет к нему пристально присматриваться — и этого мальчика с большей степенью вероятности уличат во лжи, потому что будут постоянно следить за ним. А любимчик учительницы может врать ничуть не меньше, чем неблагополучный ребенок, но она не будет так внимательно наблюдать за ним, поэтому шансы на то, что его изобличат во лжи, меньше.

Все рассказы учителей и родителей о детской лжи, которые использовались в исследовании, были подвержены воздействию эффекта ореола/рогов. Итак, все исследования лжи в этом смысле небезупречны, кроме тех, что провели Хартшорн и Мей. Они не опирались на свидетельства учителей или родителей, а искусственно создавали ситуации, проводили тесты и игры, где сами могли выявить тех, кто схитрил и отрицал это, когда его спрашивали. В этих случаях эффект ореола/рогов, оказывающий на рассказы искажающее воздействие, был все так же очевиден, но выражался в меньшей степени.

Однако мы не должны недооценивать такие данные лишь из-за того, что на них мог повлиять эффект ореола/рогов. Хотя трудно установить, как именно ложь и проблемы с адаптацией соотносятся друг с другом, возможно, неблагополучные дети действительно врут намного больше, чем дети, у которых все в порядке. Если у ребенка проблемы с адаптацией, то он по определению не слишком успешен в жизни. Такие дети не соблюдают установленные родителями правила, не слушаются учителей в школе, нарушают законы общества и часто бывают пойманы «на месте преступления». Они будут стараться соврать, чтобы избежать наказания за свои проступки или когда не могут получить желаемое без того, чтобы схитрить. Именно поэтому я врал, когда мне нужно было проникнуть в ночной клуб, куда по возрасту для меня доступ был закрыт.

Все вышесказанное наводит на мысль о том, что ложь — это одна из характеристик неблагополучия, а не его причина. Давайте предположим, что именно ложь является причиной проблем с адаптацией, которые возникают у ребенка. Тогда те дети, которые говорят неправду и научились избегать наказания с помощью лжи, скорее всего, будут нарушать и другие правила. Если они пойдут по этой дорожке, то такая практика будет продолжаться, и, повзрослев, они будут совершать новые неблаговидные поступки. На этом скользком пути один проступок повлечет за собой другой, и из маленького врунишки, возможно, в конечном счете вырастет девиантная личность. Поскольку такие люди привыкли врать, они с большей вероятностью будут склонны совершать плохие поступки, потому что будут уверены, что ложь защитит их.

Возвращаясь к вопросу о том, является ли ложь одной из характеристик неблагополучия или его причиной, исследования не дают нам достаточной информации для того, чтобы поддержать одну из этих точек зрения. В любом случае, если человек часто врет, это опасно. Может быть, он врет не только в этот раз. Есть и другие признаки проблем с адаптацией. Но если ваш ребенок часто говорит неправду и эта ложь (а не поддразнивания или игра) продолжается в течение определенного периода времени, то вам нужно отнестись к этому серьезно. Если склонность к обману стала привычным шаблоном поведения для вашего ребенка, наверное, пришло время разобраться, почему это происходит. Прежде всего необходимо понять, не провоцируют ли его на ложь ваши действия. Может быть, вы устанавливаете слишком строгие правила? Может быть, чересчур его опекаете? Может быть, нарушаете неприкосновенность его личного пространства? Часто ли вы говорите неправду в присутствии ребенка, чем даете ему понять, что врать — в порядке вещей? Объясните ребенку, как подрывается доверие к тому, кто врет, и как трудно людям жить вместе, если они не могут верить друг другу. Удостоверьтесь, что ребенок понимает ваше непримиримое отношение ко лжи и причины этого.

Двадцать лет назад ряд исследователей приступили к изучению людей, которые успешно манипулировали окружающими ради извлечения личной выгоды. Таких людей не волнует общепринятое представление о морали, они стремятся лишь к власти над другими, и чувства окружающих их не беспокоят. Один из ученых, изучавших этот вопрос, доктор Ричард Кристи, составил опросник для выявления людей подобного склада. Многое в этом опроснике основано на книге Макиавелли «Государь», которая впервые вышла в свет в 1513 году. Хотя этот труд Макиавелли содержит советы по ряду сложных политических вопросов, его имя стало символом «вероломства, предательства и изворотливости в отношениях между людьми» [8]. Популярная в 70-е годы XX века книга главного редактора издательства Simon and Schuster Майкла Корды «Власть!» содержит пример такого отношения к жизни: «Некоторые люди начинают игру с властью ради денег, ради безопасности или славы, другие делают это ради секса... Неважно, кто вы, правда в том, что ваши интересы никого не волнуют, если вы выиграли — то кто-то проиграл, ваше поражение — это чья-то победа» [9].

Большая часть исследований макиавеллевского отношения к жизни (исследователи называют его «мак» для краткости) были посвящены поведению взрослых людей. Несколько ученых провели эксперименты с детьми, чтобы проверить, будут ли набравшие высокое количество баллов по мак-анкете врать чаще и успешнее. Анкета для выявления мак-характеристик была адаптирована в соответствии с особенностями испытуемых более младшего возраста, но ее содержание совпадало с тестом для взрослых. Вот примеры вопросов для детей.

В наиболее интересных экспериментах [11] 48 пар учащихся пятого класса отвечали на вопросы мак-анкеты, а затем на основе этих ответов школьников разделили на три группы в соответствии с набранными ими большим, средним и малым количеством баллов, характеризующих мак-поведение. После этого дети были распределены по парам: тех, кто показал средний балл, присоединили или к испытуемым с высокими показателями, или к тем, кто набрал мало баллов.

Когда пара детей приходила на собеседование, ребенка со средними мак-показателями усаживали читать журнал, а другой ребенок отправлялся в комнату, где проводился эксперимент. Там испытуемый садился напротив экспериментатора. На столе между ними стояла тарелка с маленькими горькими крекерами (их предварительно обмакнули в раствор с хинином). Экспериментатор сообщала испытуемому, что она является экономистом компании, которая производит крекеры. Ее задача — выяснить, что думают дети о вкусе нового «диетического крекера», прежде чем он поступит в продажу. Попробовав крекер, ребенок, естественно, говорил, что это невкусно. Ему давали попить и угощали конфетой, чтобы он мог избавиться от неприятного привкуса, а затем экспериментатор обращалась к испытуемому: «Никто не съел много крекеров, и я думаю, ты понимаешь почему. Но нам действительно важно знать, какие они на вкус, после того как человек съест несколько таких крекеров. Знаешь, вообще-то, к их вкусу привыкают, и потом кажется, что они очень даже ничего, если съесть их сразу несколько. А раз ты знаком с [называлось имя другого участника эксперимента], то, может быть, ты попросишь его/ ее съесть несколько таких крекеров, и вдруг ему/ ей это понравится, вы же знакомы и вместе учитесь в одном классе... Ты сделаешь мне одолжение, и я заплачу тебе по пять центов за каждый крекер, который ты заставишь его/ее съесть... Мне не важно, что ты скажешь этому человеку или как заставишь съесть эти крекеры, лишь бы он съел их как можно больше. Если ты не хочешь делать это, то ничего страшного, ты можешь просто уйти прямо сейчас. Хорошо?»

В комнату приводили другого ребенка, и разговор между ними записывался на пленку, после чего его анализировали. Дети с высокими показателями по мак-анкете более успешно заставляли других детей съедать крекеры, чем те, кто продемонстрировал в тесте низкие результаты. Как успешный продавец убеждает детей есть невкусные крекеры? Он лжет. Дети с высокими мак-показателями врали больше, чем дети с низкими мак-показателями. Кстати, девочки с высокими мак-показателями обманывали более изощренно, чем мальчики.

Дети с высокими мак-показателями не только обхитрили своих одноклассников, они произвели впечатление и на взрослых. Экспериментаторы предложили нескольким взрослым прослушать записи разговоров и оценить детей по шкале в соответствии с разными критериями. Детей с высокими мак-показателями оценили как более невинных, честных и приятных в общении, чем детей с низкими показателями. Весьма похожие результаты были получены доктором Сьюзен Начами в рамках эксперимента, проведенного с участием шестиклассников [12]. Она предложила детям сыграть в настольную игру с кубиком, в которой они могли блефовать (предоставлять неверную информацию о количестве точек на кубике, которые им выпали) или говорить правду. Хотя дети могли зарабатывать очки и блефуя, и говоря правду, успешный обман был им выгоднее. Дети с высокими мак-показателями блефовали чаще и преуспели в этом больше по сравнению с детьми, набравшими в мак-тесте меньшее количество баллов.

Макиавеллевское отношение к жизни в меньшей степени проявляется у детей в предподростковый период (по сравнению с подростками и взрослыми), как показывают некоторые исследования. Но у некоторых детей, приближающихся к подростковому возрасту, наблюдается тенденция к манипулированию окружающими. Доктор Кристи и его коллега доктор Флоренс Гейс комментируют это так:

Эти открытия заставляют нас задуматься: что же подталкивает некоторых детей к манипуляции окружающими? Естественно, причины нужно искать в семье, и в особенности следует обратить внимание на родителей. Существуют два возможных объяснения. Во-первых, сами родители могут оказаться манипуляторами — и дети просто перенимают их манеру поведения. Но может быть и наоборот. Если у родителей низкий балл по мак-тесту, их доверчивость может подспудно подталкивать детей к развитию манипуляторских наклонностей, поскольку родители для них — потенциально легкая мишень. К сожалению, эти данные противоречивы, так как существуют два взаимоисключающих исследования на этот счет [14]. Может статься, что и то и другое — правда.

У этих экспериментов, которые предполагают, что ложь может быть элементом более общего манипуляторного шаблона личности, есть одно важное ограничение. Детей подтолкнули ко лжи авторитетные фигуры. Одна из экспериментаторов представилась детям экономистом и попросила помочь в ее работе. Дети, работавшие с ней, врали не только потому, что хотели получить награду, они стремились помочь взрослому уважаемому, авторитетному, с их точки зрения, человеку. Правила настольной игры предполагали, что дети смогут чаще выигрывать, если будут успешно блефовать. Блеф был позволен изначально и даже был в некоторой степени необходим.

Мы не знаем, высока ли степень макиавеллевского отношения к жизни у детей, которые лгут, если их к этому никто не подталкивает, или которые лгут, нарушая правила, вместо того чтобы следовать требованиям взрослых и правилам, принятым в обществе. Я считаю, что да.

Что вы должны делать, если считаете, что ваш ребенок превращается в манипулятора? Прежде всего не паникуйте. Обратитесь за советом к кому-то, кто знает вашего ребенка, например к преподавателю, и обсудите это с ним, чтобы понять, согласен ли он с вами. Может быть, вы слишком беспокоитесь о том, что скоро пройдет.

Возможно, вы сами делаете из своего ребенка манипулятора, поскольку слишком доверчивы или, наоборот, из-за того, что тоже манипулируете другими. И помните: правда может быть не в том и не в другом — некоторые дети превращаются в манипуляторов независимо от поведения взрослых.

Важнее всерьез заняться воспитанием своего ребенка. Помогите ему осознать, что в мире есть много вещей, более значимых, чем власть над окружающими.

«Мне так повезло! Я и не думала, что полицейский поверит в мою байку о неисправном спидометре. Должно быть, мои актерские способности гораздо лучше, чем я предполагала».

Эта женщина так гордилась собой, избежав штрафа за превышение скорости, что ей и в голову не пришло, какое впечатление она произвела на своего девятилетнего сына, когда он молча слушал, как она за ужином рассказывает мужу об этом происшествии.

Неудивительно, что у детей, которые часто говорят неправду, родители тоже часто лгут. Хартшорн и Мей пришли к такому заключению во время своих исследовании, а два последующих эксперимента предоставили доказательства того, что родители детей-лгунов также нередко нарушают правила [15].

В этом смысле родители негативно влияют на детей, но не осознают этого. Обман полицейского на дороге, уклонение от налогов, ложь по телефону, когда тебе нужно задержаться, — все это такие привычные формы лжи, которые взрослые даже не замечают. Некоторые из них обижаются, когда я называю это обманом, но ведь так и есть. Все это делается с целью сбить кого-то с толку и избежать наказания или неловкой ситуации либо получить нечто такое, что иначе достанется с большим трудом. Дети лгут по тем же причинам, и до некоторой степени правильно будет утверждать, что врать они учатся дома. Джей Малки, президент Американского института воспитания характера (организации, которая работает с учителями), замечает: «Ребенок хитрит на экзамене, и его родители приходят в ярость. Но он же слышит, как они сами обсуждают банковские махинации или способы уклонения от налогов» [16].

Хартшорн и Мей также установили, что детей, склонных ко лжи, дома недостаточно контролируют. Это было обнаружено в ходе недавнего исследования с участием мальчиков, которые учились в четвертых, седьмых и десятых классах. Мальчики из неполных семей или семей, где отношения между родителями были напряженными, врали больше. Такие неблагополучные семьи ничем не отличались от неполных семей, и в обеих категориях семей дети врали больше, нежели дети из благополучных и счастливых семей [17].

В неполных семьях (в большинстве случаев состоящих из матери и ребенка) детей контролируют недостаточно. У матерей чаще всего возникают проблемы с сыновьями, особенно когда те вступают в подростковый возраст. Сверстники становятся для них большим авторитетом, чем родные. Мальчики общаются с ровесниками и чаще склонны к правонарушениям. Важно, что это отличие сохраняется, когда при этом учитывают доход и образовательный уровень семьи: у детей из неполных семей проблем гораздо больше, чем у детей из полных семей с двумя родителями, при одинаково низком уровне дохода [18].

Родительское неприятие провоцирует склонность ко лжи (в большей степени — если мать, а не отец отвергает ребенка). В этой связи доктора Стаутхамер-Лебер и Рольф Лебер задаются вопросом о курице и яйце. Может быть, дело не в том, что родители отвергают детей и те из-за этого начинают врать; возможно, родители отворачиваются от детей, потому что те врут. Иными словами, не всегда окружающая обстановка подталкивает ребенка к вранью; от самого ребенка тоже зависит, как к нему будут относиться окружающие.

И здесь возникает еще один вопрос: есть ли генетически предопределенная склонность ко лжи? И снова доктора Хартшорн и Мей предоставляют нам достоверную информацию (изучали, зависит ли склонность ко лжи от наследственности). Они нашли связь, хотя довольно слабую, но тем не менее существующую, которая убеждает, что братья и сестры в равной степени склонны ко лжи. Поскольку у братьев и сестер общая генетическая предрасположенность, мы можем строить некоторые предположения о том, что ложь имеет генетические корни. Склонность к обману в большей степени схожа при сравнении родственников, чем при сравнении людей с равным уровнем интеллекта. Даже когда в исследовании учитывался уровень интеллекта, более четко прослеживалась взаимосвязь между родственными узами и склонностью ко лжи.

Но поскольку братья и сестры живут в одной семье, то и домашняя обстановка (а не только наследственность) может предопределять их тягу к обману. Корреляция между тем, насколько часто дети врут, и тем, как часто это делают их братья и сестры, была очевидной. Для меня эти данные не слишком убедительны, поскольку детский дом — это тоже домашнее окружение, в котором растут братья и сестры. Более доказательными стали бы результаты исследования, в котором изучалось бы поведение братьев и сестер, разделенных с рождения и помещенных в различные детские дома, то есть в разную обстановку. В детском доме у братьев и сестер могут быть одни и те же друзья, и, как мы увидим, дружеские отношения также предопределяют, будет ли ребенок врать или говорить правду.

Нет сомнения, что вы как родители оказываете на своих детей самое существенное воздействие насчет того, что касается их отношения к жизни и во что они верят, и таких социально значимых поступков, как вранье или нечестность. Вы не единственные, кто влияет на детей, но от вас многое зависит. Я легко могу допустить, что вы тщательно анализируете свое поведение, чтобы подавать хороший пример детям, и стараетесь не обманывать. Однако трудно избавиться от привычки врать по мелочам, если эта мелкая ложь делает вашу жизнь более комфортной.

Я считаю, что очень трудно избежать ловушек, которые расставляет перед нами ложь, и изо всех сил стремился держаться от них подальше в последнее время. Лживые отговорки — это, без сомнения, самый простой путь избежать неловких ситуаций, наилучший способ отклонить приглашение, которое не хочется принимать, или нежелательную просьбу.

Я научился делать шаг в сторону, чтобы не следовать по этому пути. Когда мне звонят агенты по продажам, я отвечаю, что мой принцип — ничего не покупать по телефону (а не вру им, что у меня на плите готовится обед и мне неудобно разговаривать). Я специально учу детей, как вести себя в таких ситуациях, демонстрируя, что и я в них тоже попадаю. Даже моя восьмилетняя дочь Ева без труда понимала, какие конфликты и искушения могут возникнуть в этих случаях. Например, что ей нужно сказать однокласснику, которого она не пригласила к себе на день рождения? Я описал, как обидно ему будет узнать, что Ева соврала об этом, а не рассказала все как есть. Я объяснил, что не так страшно сообщить, что родители ограничили количество приглашенных, поэтому пришли только самые близкие друзья.

Как родителю в неполной семье, в особенности одинокой матери, решать вопросы, которые касаются вранья? И как быть с сыном-подростком, который, как показывают исследования, в большей степени склонен к антисоциальному поведению, если у него нет отца? Во-первых, утешает то, что с подобными проблемами сталкиваетесь не только вы. Попробуйте обратиться к приятелю-мужчине или родственнику, который способен сыграть активную роль в воспитании вашего сына и поможет ему обрести внутреннее равновесие. Предположим, бывший муж проводил больше времени с ребенком. Если вы и есть этот отец, задумайтесь о том, насколько велика ваша роль в воспитании ребенка или какой она могла бы быть. И помните, что многие результаты исследований, о которых идет речь в этой главе, к вам лично могут не иметь никакого отношения. Они необязательно касаются всех без исключения. Например, у меня есть знакомые матери-одиночки, вырастившие сыновей, которые не врут и не попадают в трудные ситуации.

Джессика — одаренная и красивая 12-летняя девочка, родители которой в разводе. Большую часть времени она проводит со своей матерью и отчимом, а по выходным и на каникулы уезжает к отцу, который живет один в получасе езды от ее дома. Недавно она подружилась с компанией 12-13-летних ребят, успеваемость которых в школе ниже, чем у нее, но они пользуются авторитетом в ее классе. Они дерзко ведут себя по отношению к своим родителям. И вот Джессика стала учиться намного хуже. Она начала вести себя более независимо, часто отказывалась сообщать родителям, куда она собирается и с кем. Она в первый раз обратила внимание на мальчиков. Мать сказала ей, что до 15 лет встречаться с молодым человеком ей нельзя.

Однажды субботним вечером с разрешения матери Джессика пошла в кино с двумя подружками, и там они встретились с тремя мальчиками. Получилось так, что мальчики не пошли их провожать, и матери Джессики пришлось заехать за ними, чтобы развезти по домам. Так и выяснилось, что в кино были не три девочки, а две. Джессика соврала маме, потому что думала, что если это будет свидание трех пар, а не двух, то мама разрешит встретиться с мальчиками. Обнаружив обман, родители девочки были вне себя. В этом обмане не было ничего страшного, но их беспокоило, что это только начало проблем и что теперь она будет им врать и по более серьезному поводу. Почему она не доверилась нам? Может быть, она попала под влияние своих друзей ? А в чем еще она нас обманула ? У нее это уже вошло в привычку? И что теперь делать, чтобы она больше нас не обманывала?

Всем известны истории о детях, совершивших неблаговидные поступки, потому что они попали под дурное влияние сверстников. Обычно это происходит с младшими подростками. Исследования показывают, что свояк свояка видит издалека. Или, как заметили Хартшорн и Мей, «обычно те, кто видят друг друга издалека, становятся свояками» [19].

Как правило, дети в большей степени подвержены влиянию своих друзей, приближаясь к отроческому периоду. Они теперь больше общаются со сверстниками, даже если тем нравится делать то, что запрещают родители. Хорошая новость заключается в том, что со временем все наладится. Став взрослыми людьми, многие уже не настолько поддаются давлению со стороны ровесников и не проявляют такого неуважения к мнению своих родителей.

Хартшорн и Мей выяснили, что дети, склонные ко лжи, часто заводят себе таких же друзей. У одноклассников устанавливаются более близкие отношения. Недавние исследования продемонстрировали, что обычно дети, предрасположенные к обману, в классе предпочитают сидеть вместе, и если один ребенок во время письменного экзамена находится рядом с тем, кто списывает, то на следующем экзамене он, вероятно, будет делать то же самое [20]. Как правило, дети, склонные к вранью, имеют друзей, которых другие дети называют непослушными или неблагополучными.

Хотя дети больше попадают под влияние сверстников, когда вступают в подростковый период, не все из них будут обманывать или жульничать. Один эксперимент помог объяснить, почему некоторые дети более подвержены такому воздействию и чаще становятся неблагополучными, чем другие. Психологи попросили детей оценить своих мать, отца и взрослых в целом, а также сверстников (спрашивали о том, насколько эти люди сильные, доброжелательные, достойные уважения и честные). Потом они предложили детям высказать свое мнение по поводу ряда ситуаций. Вот один пример.

Вы с друзьями нашли лист бумаги, который, должно быть, потерял учитель. На нем вы обнаружили ответы к заданиям завтрашнего теста. Некоторые дети предлагают ничего не говорить учителю об этом, и тогда вы все сможете получить более высокие оценки. Как ты в этой ситуации поступишь? Предположим, что твои друзья решили рискнуть. Ты присоединишься к ним или откажешься делать это? [21]

В других похожих ситуациях друзья предлагали пойти в кинотеатр на фильм, который родители не разрешали смотреть; не делать домашнюю работу, а провести время весело вместе с ними; оставить товарища, которому нездоровится, и пойти в кино в компании хулиганов; забраться в чужой сад и нарвать фруктов без разрешения; убежать, нечаянно разбив окно; подстраховать у двери, пока друзья будут подкладывать в стол учителя резиновый муляж змеи; одеться во что-то такое, что нравится сверстникам, но не нравится родителям.

Сравнение ответов учеников третьих, шестых, восьмых и одиннадцатых классов показало, что чем старше становятся дети, тем более охотно они присоединяются к сверстникам в совершении недозволенных действий. По мере того как увеличивалось количество положительных ответов, подтверждающих это, количество положительных оценок личности отцов уменьшалось. (Недостаток этого исследования заключается в том, что, в отличие от эксперимента Хартшорна и Мея, мы анализируем ответы детей в анкете, а не их реальные поступки. К счастью, другое исследование на эту тему, в котором ответы детей в анкете сравнивались с их реальными действиями, подтвердило полученные данные [22].)

Доктора Эдвин Биксенстайн, Маргарет Декорте и Бартон Биксенстайн, психологи, организовавшие это исследование, предположили, что «нарастающая тенденция к совершению ребенком социально неприемлемых поступков под влиянием его сверстников... [обусловлена] активной утратой доверия к взрослым, отсутствием веры в то, что они говорят правду, недоверием к их возможностям, мудрости, статусу, добрым намерениям и неверием в то, что они справедливы. Это не другие дети переманивают ребенка к себе, это сами взрослые, по крайней мере, на какое-то время, теряют его доверие» [23].

Они употребили словосочетание «на какое-то время», потому что отношение к взрослым (в особенности к отцу) стало улучшаться, по данным анкетирования одиннадцатиклассников. В двух других экспериментах на основе тех же методов были получены сходные результаты, в которых прослеживалось нарастание положительных оценок взрослых. В рамках первого эксперимента учащимся третьих, шестых, девятых и одиннадцатых классов были прочитаны описания десяти различных ситуаций, похожих на случай, когда школьники нашли лист с ответами к тесту. Мальчики проявили большую степень конформизма в отношении своих сверстников и большую степень неуважения к родителям, чем девочки. Количество и мальчиков, и девочек, заявивших, что они присоединятся к ровесникам, нарушающим правила, увеличилось от третьего к шестому классу, достигло пика среди девятиклассников и пошло на спад среди одиннадцатиклассников.

Во время второго эксперимента дети заполняли анкеты, с помощью которых ученые пытались выяснить, насколько охотно они подчиняются родителям. Например, детям был задан вопрос, будут ли они помогать в библиотеке или согласятся ли научить другого ребенка плавать, если родители сказали им сделать это. Еще их спрашивали, пойдут ли они на прогулку, если так велели родители, вместо того чтобы сыграть в карты с другими детьми. С возрастом число тех, кто слушался родителей, уменьшалось.

Соотношение влияния родителей и сверстников меняется по мере того, как ребенок развивается. Уровень послушания третьеклассников был выше, они продемонстрировали максимальное количество соответствующих ответов в самой младшей группе испытуемых. Большинство из них были на стороне родителей и противостояли сверстникам. К шестому классу дети, вероятно, создают для себя два разных мира: один — где есть взрослые, а другой — где есть ровесники. Доктор Томас Берндт, психолог, проводивший эти эксперименты, считает: «Пожалуй, дети сумели отделить свое общение со сверстниками от взаимоотношений с родителями, похоже, не обсуждая с взрослыми свои отношения со сверстниками и наоборот» [24].

Примерно так и поступил мой сын Том. Я спросил у него, зачем он собрал тайком своих друзей, пока нас с матерью не было дома, зная, что ни мы, ни родители его сверстников не позволили бы провести вечеринку без присмотра взрослых. Он ответил: «Тебе не понять. Друзья для меня так много значат. Как только праздник закончился, мне стало не по себе, я понимал, что меня разоблачат, но оно того стоило».

Доктор Берндт сообщает, что к девятому классу, периоду максимального конформизма в отношении ровесников, возникает реальное противостояние между родителями и сверстниками их детей. Существуют две причины, в силу которых между ними зарождается такой конфликт. Во-первых, в этом возрасте у детей появляется склонность к антисоциальному поведению. Во-вторых, именно в этот момент жизни ребенок стремится стать максимально независимым, что подтверждается исследованиями, результаты которых выявляют наибольшее количество разногласий детей с родителями.

А вот и хорошие новости. К окончанию старших классов школы, как указывает доктор Берндт,

До этого мы обсуждали отрицательное влияние сверстников, но оно может быть и положительным. В одном исследовании студентов колледжа спросили, будут ли они хитрить на экзамене или врать преподавателю о том, почему пропустили занятие. Затем у них поинтересовались, одобрят ли такое поведение их друзья. Среди тех, кто считал, что друзья не одобрят их поступок, только 27 % были готовы схитрить или соврать, в противоположность 78 % тех, кто думал, что ровесники их не осудят [26]. (Хотя в эксперименте принимали участие студенты колледжа, я уверен, что для подростков процентное соотношение было бы примерно таким же.)

Поскольку плохая компания может дурно повлиять на вашего ребенка, важно, чтобы вы были знакомы с его друзьями. Пусть он приглашает их к вам домой, пусть они вместе играют и делают уроки. Пусть его друзья остаются у вас поужинать или переночевать. Если ваш ребенок отправится на ночевку к другу, вы должны быть хорошо знакомы с ним и знать, что сын или дочь не попадет под дурное влияние. Это очень простые советы, но если им следовать, вам не придется переживать и сожалеть в дальнейшем.

Если вы узнаете, что ваш ребенок попал в плохую компанию и они там занимаются неблаговидными делами, готовьтесь принять бой. Оторвать ребенка от таких неподходящих друзей будет нелегко, что бы вы ни делали. Можно, например, поменять школу. Или отправить ребенка на лето к родственникам. Сделайте все, чтобы вытащить ребенка из этого окружения. Если это невозможно — не сдавайтесь. Пусть ребенок знает, что вы осуждаете его за вранье и скверное поведение, и дайте ему понять, что его компания только провоцирует его на такие поступки. К счастью, со временем, когда ваш сын или дочь закончат старшие классы школы, они, как и многие другие дети, не будут так сильно подвержены влиянию ровесников.

У нас есть на этот счет противоречивые данные. В ряде исследований, начиная с проведенных Хартшорном и Меем, установлено, что у детей из семей, принадлежащих к более низким слоям общества, прослеживается большая склонность к вранью. Но другие исследования не обнаружили взаимосвязи между стремлением детей соврать и уровнем дохода их родителей. В некоторых экспериментах изучалась склонность ко лжи у белых и чернокожих детей, но такие опыты не были достаточно масштабными и в них не учитывались социальные и экономические различия между семьями.

Некоторые родители могут подумать, что так формулировать вопрос — это просто безумие. А другие сочтут, что не надо делать криминала из детского вранья. Каждый ребенок иногда лжет. Мы обманывали, когда были детьми, и наши внуки тоже будут обманывать. Эго неважно. Но родители-скептики иначе посмотрят на эту ситуацию, если решат, что от детского вранья недалеко до преступления. Думаете, это преувеличение? Некоторые исследования были призваны или подтвердить, или опровергнуть это предположение. Поскольку для многих родителей этот вопрос крайне важен — превращает ли вранье ребенка в преступника, — я предлагаю рассмотреть его всесторонне, чтобы вы сами смогли сделать вывод.

Не во всех шести исследованиях на эту тему, которые мне удалось обнаружить, использовался один и тот же набор методов изучения связи лжи и неблагополучия в дальнейшем. Лучшие изыскания на эту тему были проведены в 1971 году в Бакингемшире, Англия. Детям, принимавшим участие в эксперименте, было от 5 до 15 лет. Среди учащихся государственных школ произвольно был выбран каждый десятый. Подавляющее большинство родителей (93 %) согласились ответить на вопросы ученых. Была получена информация о состоянии здоровья и поведении 3258 мальчиков и примерно такого же количества девочек. Поскольку мало кто из участниц эксперимента, повзрослев, имел проблемы с законом, исследователи сфокусировали внимание на мальчиках.

Анкеты, предложенные родителям, состояли из вопросов, посвященных 37 различным типам поведения, включая вранье, воровство, обжорство, побеги из дома, мечтательность, застенчивость, плохой сон и вандализм. Два социолога, доктора Шейла Митчелл и Питер Роза, выделили 10 % «худших» мальчиков, которым их родители приписали самые отрицательные черты характера [27]. Ученые обозначили их термином «девианты». Они сравнили записи о совершенных ими преступлениях со сведениями о мальчиках из контрольной группы того же возраста из их школы, в отношении которых не фигурировали отрицательные характеристики. В каждую группу входил 321 испытуемый.

Описание поздних записей о совершенных преступлениях были получены из протоколов заседаний судов, в том числе по делам несовершеннолетних и по уголовным делам, в течение последующих 15 лет. К тому времени самым младшим участникам эксперимента было по 20 лет, а старшим — 30. Совершенные преступления включали кражи, нанесение материального ущерба, насилие по отношению к людям.

Отчеты, которые родители предоставили в отношении своих сыновей в возрасте от 5 до 15 лет, весьма точно предсказали будущие события в судах, участниками которых станут их дети. То, что сообщили родители, помогло предугадать не все преступления, а лишь некоторые виды нарушения закона. Между девиантами и представителями контрольной группы не было различий в том, что касалось мошенничества, преступлений, связанных с наркотиками, сексуального насилия или злоупотребления спиртным. Но у девиантов было в два раза больше случаев краж, причинения материального ущерба и насилия, чем у представителей контрольной группы.

Предсказать будущие преступления помогла не вся предоставленная родителями информация, а только некоторые характеристики их детей. Фактически мальчики, склонные к излишним волнениям или перееданию, проявили в будущем меньшую склонность к совершению преступлений.

Четыре черты характера стали основой для прогнозирования криминальных наклонностей в будущем: воровство, тяга к разрушительным действиям, побеги из дома и лживость. Давайте внимательнее изучим две характеристики, сравнив склонность к воровству и лживость.

Мы не станем сопоставлять девиантов с представителями контрольной группы, а рассмотрим только девиантов. Вспомним, что родители указали в анкетах худшие черты их характера. Вот какие вопросы мы хотели задать: совершили ли в будущем больше преступлений те девианты, которые воровали в детстве, по сравнению с теми, кто этого не делал? Совершили ли больше преступлений в дальнейшем те, кто лгал в детстве, по сравнению с теми, кто этого не делал? Ответ на оба вопроса положительный. 7 % мальчиков, о которых родители сообщили, что «он никогда не возьмет чужого», получили сроки за воровство как минимум один раз в последующие 15 лет. 20 % мальчиков, о которых родители сказали, что их сын «брал чужое по крайней мере один или два раза», получили сроки за воровство. И 61 % тех, о ком родители сообщили, что «он был пойман на воровстве неоднократно», получили сроки за воровство!

Предсказания, основанные на информации о лживости, были не столь очевидны, но тенденция тоже просматривается. 4 % мальчиков, чьи родители сообщили, что «он всегда говорит правду», впоследствии были осуждены за воровство. 20 % мальчиков, о которых родители говорили, что «временами он привирает», были осуждены за воровство. И 36 % мальчиков, чьи родители сообщили, что «он часто нарочно врет», были осуждены за воровство в течение последующих 15 лет.

Прогнозы учителей также сбылись в отношении будущих криминальных наклонностей, особенно в том, что касается рецидивистов. Среди мальчиков, которые были уличены учителями во вранье, процент тех, кого вызывали в суд, был более чем в шесть раз выше по сравнению с теми, кого характеризовали как правдивых. Цифры совпадают и для тех, кого учителя уличали в воровстве[3].

Прежде чем беспокоиться, давайте о задумаемся вот о чем. Посмотрите снова на эти цифры. Почти две трети (64 %) тех мальчиков, кто, по словам родителей, врал в детстве, не стали преступниками, когда повзрослели. При этом удивляет, что треть тех, о ком говорили, что они лгут, превратились в преступников много лет спустя.

Нам не хватает некоторой очень важной информации. Можно ли делать точные прогнозы о будущем пятилетнего ребенка, который врет, с такой же степенью достоверности, как прогнозы о десятилетнем ребенке? Сколько проходит лет между сообщениями о том, что ребенок часто лжет, до его привлечения к суду? Зависит ли это от возраста ребенка, в котором впервые было замечено, что он говорит неправду? Нам также необходимо знать, приведет ли сочетание склонности к воровству и склонности ко лжи к худшим последствиям, чем тенденция к воровству и лжи по отдельности. К сожалению, ответов на эти вопросы нет, потому что это исследование проводилось несколько лет назад и в целях сохранения конфиденциальности все записи были уничтожены. Ученые, организовавшие исследование, вспоминают, что ложь только в период позднего детства предопределяет проблемы во взрослой жизни. А сочетание лживости и тяги к воровству создает больше проблем, чем одна склонность врать.

Безусловно, полученные данные свидетельствуют о том, что для значительного количества мальчиков их детская склонность ко лжи стала предвестником антисоциального поведения и склонности к совершению преступлений во взрослой жизни. Это исследование наводит на мысль о том, что ложь может быть сигналом о неблагополучии, но я хочу подчеркнуть — только может быть. Большинство мальчиков, которые лгали или воровали, не превратились в преступников, и мы не знаем, почему с некоторыми из них это случилось, а с большинством — нет. Может быть, они врали по-разному? Или родители по-разному реагировали на их ложь? Может быть, те мальчики, из которых выросли преступники, врали о чем-то другом? Может быть, с ними случилось нечто такое, что затем подтолкнуло некоторых из них встать на правильный путь? Продолжали ли врать на протяжении всего детства те, кто в будущем стал преступником, в то время как другие дети перестали обманывать? Или те, кто врал в детстве, а потом стал преступником, лгали так неумело, что постоянно попадались, так что и во взрослом возрасте они тоже были пойманы с поличным? Может быть, у тех детей, которые врали в детстве, но не превратились в преступников, были чересчур чувствительные родители, которые не терпели ложь, и поэтому в своих анкетах они преувеличивали серьезность детского вранья? На эти вопросы нет ответов. Соответствующие исследования пока не проводились.

Вот принципиальный вопрос: какую роль играет ложь в формировании антисоциального поведения ребенка? Является ли ложь симптомом более серьезной проблемы или это причина проблем в будущем? Выступает ли ложь составной частью общего комплекса проблем неблагополучных детей? Хитрый ребенок, ловко бросивший шарик из жеваной бумаги в отвернувшегося учителя, вряд ли сознается в своем проступке, даже если его прямо спросить об этом. Так что все дети, которые в чем-то провинились, будут врать, но не все, кто врет, попадут в беду.

Противоположное мнение на этот счет заключается в том, что вранье — это шаг, возможно, самый главный шаг ребенка, толкающий его к антисоциальному поведению. Именно ложь может быть ранним признаком того, что ребенок пошел по кривой дорожке. Уклонение от ответственности, осознание того, что можно избежать наказания, хитрость как путь к успеху — все это может научить ребенка нарушать правила. Ложь может быть первым признаком того, что приближается беда. Если ребенок соврал и его в этом не уличили, он может продолжить рисковать, совершая другие антисоциальные поступки.

Никто не знает точно, так это или нет. Необходимые исследования на этот счет еще не проводились. Не существует «правильной точки зрения» на эту проблему. Может быть, и то и другое верно (в зависимости от конкретного ребенка). Кроме того, вероятно, на это влияет то, в каком возрасте ребенок начинает систематически врать и как давно это происходит.

Я считаю, что у нас достаточно данных, чтобы утверждать: если ребенок продолжает часто врать, к этому нужно отнестись со всей серьезностью. Но позвольте мне добавить, что при этом следует помнить о том, что большинство мальчиков, вравших в раннем детстве, преступниками во взрослой жизни не стали.

Не существует четкого и однозначного ответа на вопрос, почему одни дети врут больше других. Если ребенок способен успешно справиться с тестом, не прибегая к обману, то он, возможно, и не будет врать. Ребенок, достаточно умный для того, чтобы предвидеть, с каким риском связан обман, если его раскроют, вряд ли станет говорить неправду. Но если риск невелик или цели можно достичь, не полагаясь на интеллект, то в этом случае наличие ума не исключает лживость.

Дети, которые врут, менее адаптированы к окружающему миру по сравнению с теми, кто этого не делает, и если ребенок обманывает в детстве, велика вероятность того, что в будущем у него могут возникнуть серьезные проблемы с законом. Но большинство тех, кто говорит неправду в детстве, став взрослыми, в беду не попадают, и мы не знаем, считать ли ложь симптомом или причиной неблагополучия. Существует несколько подтверждений того, что ложь — это лишь составной элемент более сложной характеристики личности. Чаще и более умело ее используют те дети, которые манипулируют окружающими, чтобы добиться своего. Этот вариант манипуляции характерен для детей младше 10 лет. До сих пор не установлено, может ли такое поведение возникнуть раньше и в каком именно возрасте, а также пока в точности неизвестно, какую роль играют родители в формировании подобного стиля поведения.

Некоторые дети — но не все — лгут больше, если родители уделяют им недостаточно внимания. На это их толкают сверстники, которые врут или совершают социально неприемлемые поступки и затем лгут, чтобы избежать наказания. Давление ровесников, как мы знаем, достигает максимума в подростковом возрасте. Интересно отношение мальчиков к роли отца. Те подростки, которые испытывали к своим отцам уважение, были менее подвержены влиянию сверстников. И мы можем с облегчением констатировать, что большинство юношей и девушек постепенно перестают врать, когда выходят из подросткового возраста.

Будет ли ребенок врать в какой-то конкретной ситуации, зависит не только от тех факторов, которые мы рассмотрели, но и от самой ситуации. И дело здесь не только в характеристиках ребенка и не только в том, как влияют на него семья и друзья. Будет ли ребенок обманывать, зависит еще и от того, что поставлено на карту. В раннем возрасте он поддается искушению гораздо больше, чем когда станет старше. По словам докторов Хартшорна и Мея, «честность — это сложное явление, которое представляет собой систему специфических факторов, тесно взаимосвязанных с особенностями конкретной ситуации, где возможен обман... Мотивы хитрости, лжи и воровства очень сложны и могут быть весьма специфичны, как и нечестные поступки» [28].

Какие факторы наиболее важны — интеллект, личность, проблемы с адаптацией, роль родителей, влияние друзей или особенности конкретной ситуации? Эго никому не известно, поскольку исследований, которые могли бы предоставить нам ответы на эти вопросы, еще не проводилось. Я рискну предположить, что это будет зависеть от возраста детей (и, очевидно, будет связано с влиянием друзей), а также от индивидуальных характеристик каждого ребенка.

Лори — энергичная маленькая девочка с художественными наклонностями. Однажды она выразила свою творческую индивидуальность на обоях детской с помощью новых карандашей. С ее точки зрения, получился настоящий шедевр. Маме он понравился меньше.

«Лори, это ты разрисовала стены?» — спросила она с огорчением.

«Нет», — ответила Лори с непроницаемым лицом.

«Хорошо, кто тогда это сделал?»

«Это не я, мамочка!» — ответил невинный ангел.

«Наверное, это было маленькое привидение?» — саркастически спросила мама.

«Да, да, — ответила Лори. — Это было привидение». Она продолжала развивать эту версию, пока мама наконец не сказала: «Тогда передай этому маленькому привидению, чтобы оно больше так не делало, а то ему придется пожалеть об этом!»

Некоторые считают, что малыши слишком невинны, чтобы лгать. Другие думают, что они на это способны, если им представится удобный случай. Есть подтверждения того, что дети способны врать в таком раннем возрасте, что родители и представить себе не могут.

К четырехлетнему возрасту дети могут и, скорее всего, будут врать. Эго не просто ошибки или фантазии, они обманывают сознательно.

Ложь в этом возрасте — не такая уж большая беда. Все дети и большинство взрослых иногда лгут. Но родители беспокоятся, если ребенок начинает врать часто, особенно если это происходит в течение долгого времени. Когда ребенок соврал впервые, родителям следует обсудить с ним, к каким моральным проблемам это приведет. Как мы увидим, понимание ребенком этих проблем кардинальным образом меняется от 4 до 14 лет.

В ходе ряда исследований выяснилось, что малыши способны лгать гораздо раньше, чем могут предположить незнакомые с детским поведением взрослые. В одном из них доктор Стивен Сеси и его студенты предлагали детям соврать, чтобы защитить дорогого им человека от наказания [1]. Детей оставили в комнате с игрушкой и велели ее не трогать. Когда экспериментатор вышел из комнаты, взрослый помощник взял игрушку и сломал ее. Затем он покинул комнату, а исследователь вернулся и спросил у детей, что случилось. Детей разделили на две группы: первые уже знали и любили взрослого (наставника, с которым у них установились теплые отношения), а другие были с ним незнакомы. Почти половина детей не выдала наставника. Некоторые сказали, что не знают, кто сломал игрушку, некоторые — что ее сломал кто-то другой. Но все 3,5-4-летние дети, которые не знали взрослого, сказали правду, что это был он.

Во время другого эксперимента [2] трехлетних мальчиков и девочек заводили в комнату по одному и усаживали спиной к столу, предупреждая, что экспериментатор положит туда игрушку-сюрприз и уйдет. Ребенку запрещали подглядывать и говорили, что, когда взрослый вернется, с ней можно будет поиграть. Экспериментатор выходил, а мать ребенка, которая оставалась вместе с ним, заполняла анкету, сидя к сыну или дочери спиной. После того как ребенок пытался посмотреть на игрушку (или просто пять минут спустя), экспериментатор заходил в комнату и спрашивал у малыша: «Ты подглядывал?» 29 из 33 детей подглядывали. Когда их спрашивали, подглядывали они или нет, ответы разделились на три типа: дети или сознавались, или отрицали, или ничего не отвечали. Мальчики были более откровенными, чем девочки (две трети мальчиков и только 15 % девочек сознались, что подглядывали).

Еще в одном исследовании [3] матери и воспитатели четырехлетних детей должны были ответить на вопрос, могут ли осознанно говорить неправду дети разных возрастов. Процент тех, кто был уверен, что дети будут врать, увеличивался в зависимости от предлагаемого возраста детей. Вот что выяснилось:

Все три эксперимента доказывают, что как минимум некоторые дети в возрасте от 3 до 4 лет могут лгать сознательно. Конечно, отрицательные последствия обмана в этих экспериментах были относительно невелики. Если бы экспериментатор заранее разъяснял детям, как важно, чтобы они говорили правду, или чем для них может обернуться ложь, мало кто из них стал бы врать. В этих исследованиях пытались выяснить, не когда дети врут, а могут ли дети столь юного возраста говорить неправду в каких-либо условиях. До проведения указанных экспериментов большинство ученых были убеждены, что дети от 3 до 6 лет не в состоянии делать различие между невольной ошибкой и сознательным правдивым высказыванием [4].

Насколько изощренно они лгут? Что заметить легче — вранье малыша или ложь ребенка постарше? Больше ли поддаются внушению маленькие дети по сравнению с детьми старшего возраста, влияет ли на них то, как сформулированы вопросы, и зависят ли они от убеждений взрослых? То есть может ли получиться так, что дети начинают верить, что они врут гораздо чаще, чем это происходит в действительности?

Чтобы ответить на эти вопросы, давайте узнаем, что думают об обмане сами дети.

Шестилетний Кит живет на два дома — то с мамой, то с папой. Однажды папа решил забрать его в полдень, чтобы вместе с ним сходить на бейсбольный матч. Но отец Кита не знал, что его мама уже запланировала на это время занятие по теннису. Как только мальчик узнал, что он не идет с отцом на бейсбол, он позвонил ему обиженный и злой.

«Ты соврал мне! — закричал он. — Зачем ты мне соврал?!» Отец расстроился и стал оправдываться, что он и не думал врать, что это недоразумение. Но Кит и слушать ничего не хотел. Он просто знал, что отец пообещал взять его на бейсбол, но этого не произойдет.

До восьмилетнего возраста дети считают обманом любое высказывание, не соответствующее действительности, независимо от того, знал ли говорящий, что это ложь. Они не задумываются о намерениях — просто констатируют, правда это или нет. Даже когда дети знают, что их не хотели обмануть, они все равно обвиняют говорящего во лжи, если он вдруг нечаянно предоставит им информацию, не соответствующую действительности. А вот большинство восьмилетних детей, как и взрослые, уже понимают, что человек не врет, если он сообщил ложную информацию непредумышленно.

Объяснить, что маленькие дети понимают под ложью, будет легче, если принять во внимание тот факт, что они не способны осмыслить такое сложное понятие, как намерение. Только результат имеет значение для незрелого ума маленьких детей, как считают некоторые исследователи. Доктора Виммер, Грубер и Пернер провели серию замечательных экспериментов [5] и пришли к выводу, что это не так. Те же дети, для которых не существует понятия намерения в их определении лжи, реагируют на намерение, когда им предлагают оценить моральные качества того, кто их дезинформировал. Во время исследования ученые прочитали и разыграли с куклами следующую историю.

Детям прочитали вслух четыре варианта окончания этой истории. В одной версии Макси хочет сказать правду, но вводит сестру в заблуждение (говорит, что шоколад в голубом шкафу), потому что не знает о том, что мама переложила шоколад в другое место. Во второй версии не говорится о том, что мама переложила шоколад из голубого шкафа в зеленый, поэтому, когда Макси хочет сказать правду, он дает правильную информацию. В оставшихся двух вариантах детям сообщают, что Макси хочет обмануть свою сестру. К истории добавляют вот такие фразы: «Вот еще, — думает Макси, — сейчас сестра съест весь мой шоколад. Но я оставлю его для себя. Я ей нарочно отвечу неправильно, чтобы она его не нашла». Если не менять историю о том, что мама переложила шоколад из голубого шкафа в зеленый, то возникнет ситуация, в которой Макси хотел обмануть, но нечаянно сказал правду. А если убрать часть рассказа о том, что мама положила шоколад в зеленый шкаф, получится, что Макси хочет обмануть и нарочно говорит неправду о том, где сейчас шоколад. Вот таблица с результатами этого эксперимента.

Большинство четырех- и шестилетних мальчиков и девочек сказали, что Макси врал не только в тех случаях, когда делал это намеренно, давая сестре заведомо ложную информацию (история 4), но и когда он хотел сказать правду и поделиться шоколадом с сестрой, но сбил ее с толку, так как не знал, что мама переложила шоколад (история 1). Намерение роли не играло. Но намерение приобрело значение, когда у детей спросили, можно ли дать Макси золотую медаль за то, что он хорошо обращался со своей сестрой, или черную метку за то, что он хотел ее обидеть. Большинство детей (75%) строили свое мнение о Макси, учитывая его намерение[4].

Даже если эти малыши неправильно толковали слово «обман», они правильно понимали, что такое намерение. Они осознавали, что хотеть кого-то обмануть нехорошо. Хотя многим читателям это может показаться очевидным, до последнего времени, когда результаты этого исследования были опубликованы, в научной литературе преобладала точка зрения, что такие маленькие дети не в состоянии формировать суждения нравственно-этического характера, размышляя о намерениях человека.

Если маленькие дети действительно способны судить о нравственности, учитывая намерения, то можно спросить, почему же они не встраивают понятие намерения в свои представления о том, что такое ложь. Некоторые первые исследователи детей [6], говорящих неправду (1909 год), предположили, что это происходит из-за того, что родители недостаточно ясно объясняют им, что такое ложь. Родители подчеркивают, что дети должны говорить правду, не объясняя, что сказать что-то, не соответствующее действительности, — это не ложь, если ты не знаешь, что это неправильно. Другие исследования наводят на мысль о том, что это, возможно, связано с процессом формирования языковых умений и навыков.

Однако важно, что четырехлетние малыши и даже дети помладше уже точно знают, что пытаться кого-то обмануть — это плохо. Такие маленькие дети осуждают ложь гораздо больше, чем дети старшего возраста или взрослые. По словам одного исследователя, маленькие дети «фанатично преданны правде» [7]. Совершенно очевидно, что дети младшего возраста относятся к обману более нетерпимо, чем дети старшего возраста. Например, 92 % пятилетних детей высказали мнение, что врать — это плохо. У одиннадцатилетних эта цифра сократилась до 28 %. При этом 75 % пятилетних детей сообщили, что они никогда не врали, но никто из одиннадцатилетних опрошенных не сделал подобного заявления [8].

Доктора Кандида Петерсон, Джеймс Петерсон и Диана Ситу, получившие эти сведения, также спросили детей: всякая ли ложь — это плохо? Представители всех возрастных групп (от 5 до 11 лет) сказали, что лгать, чтобы избежать наказания (например, не признаться, что это ты пролил чернила на покрывало), это хуже, чем белая ложь (например, сказать другому ребенку, что тебе нравится его стрижка, хотя это не так). Альтруистическая ложь (не сказать хулигану, где прячется ребенок, которого он хочет побить, хотя ты знаешь это) не вызвала осуждения в большинстве возрастных групп. Пятилетние дали этому виду лжи худшую оценку, чем дети постарше, но даже они сочли, что эта ложь не так плоха, как та, которая нужна, чтобы избежать наказания.

Исследователи также расспросили детей о том, что происходит, если кто-то врет. Дети от 5 до 9 лет чаще всего упоминали о наказании. В этом юном возрасте именно наказание заставляет удерживаться от проступков. Менее трети одиннадцатилетних говорили о наказании, в то время как половина из них заметила, что ложь подрывает доверие, о чем упомянули лишь несколько детей помладше.

Мари Васек получила похожие результаты во время опроса мальчиков и девочек от 6 до 12 лет [9]. Она читала детям такие истории.

Боб с друзьями играл в снежки во дворе перед домом. Потом им это надоело, и они стали кидаться снежками в проезжающие машины. Они бросали и бросали снежки, и в какой-то момент один из снежков Боба угодил в ветровое стекло автомобиля. Водитель остановил машину и вышел. Все дети разбежались. Водитель заметил, как Боб бросил снежок и убежал в дом, поэтому он подошел к двери его дома и постучался. Мама Боба поднялась из подвала, чтобы открыть ему. Она не видела, чем занимались дети, но водитель ей все рассказал. Она разыскала Боба, но тот ответил, что они просто играли в снежки. Он кинул снежком в одного из друзей, тот пригнулся и снежок нечаянно попал в машину. Все разбежались, потому что не хотели, чтобы им досталось [10].

Васек считает, что главная причина, по которой дети врут, — это стремление избежать наказания, например как в этой истории. Хотя им известно, что врать нехорошо, они понимают, почему многие люди делают это. Маленькие дети пяти- и шестилетнего возраста будут врать, «чтобы избежать наказания, если они подумают, что совершили проступок, за который им достанется... [они оказываются перед выбором]: сказать правду и рискнуть [быть наказанным] или снова соврать, чтобы тебе не досталось за первую ложь» [11].

К 12-летнему возрасту, а может быть, и раньше, дети больше не считают, что любая ложь — это плохо, они начинают «реагировать гибко». Плохо врать или нет, зависит от того, чем все закончится. Например, когда я проводил опрос среди детей, 12-летняя Бесси высказала такую точку зрения: «Что, если кто-то спросит у вас, хорошая ли у него прическа, а она некрасивая? Вам же придется соврать». Одиннадцатилетний Роберт рассказал мне следующую историю (я попросил его привести пример ситуации, когда ложь допустима): «Предположим, один мальчик — настоящий хулиган или вроде того, он бьет других детей. Если ты соврешь, что он кого-то побил, даже когда он этого не делал, ему достанется. Но он же всех обижает, поэтому хорошо, если его накажут».

Хотя дети на границе подросткового возраста и младшие подростки осознают, что обманывать плохо, так как они могут потерять доверие других людей, эта мысль не всегда приходит им в голову первой. Даже взрослые не всегда задумываются о том, что рискуют утратить доверие, когда решаются на обман. Отношения между людьми уже не станут прежними после того, как ложь разрушила доверие. Потеряв доверие, его трудно вернуть, бывает, что оно так и не восстанавливается.

В статье, опубликованной в Washington Post в 1987 году, писатель Уолт Хэррингтон рассказал о том, как даже белая ложь после ее обнаружения меняет отношения между друзьями. Писатель обедал с женщиной, у которой был роман с его другом. «Она не рассказала об этом своему мужу, и это была ложь номер один. Мужчина, с которым у нее был роман, поклялся, что никогда не расскажет об этом мне, и это была ложь номер два. И вот мы сидим и обедаем вместе, а она провоцирует меня на ложь номер три, спрашивая: «А ты знаешь, что я изменяла мужу?»» Писатель решает не нарушать чужого обещания и говорит, что нет. Через несколько дней он признался, что ему было все известно. «Хорошо врешь, — сказала она. — А я-то тебе поверила». Он спросил, не сердится ли она на него. «Нет, не сержусь, — задумчиво ответила женщина. — Но теперь я иначе буду к тебе относиться. Немного иначе» [12].

Потеря доверия — вот что самое страшное, когда люди лгут, так я объясняю это своим детям. Я рассказываю, как трудно приходится тем, кто живет вместе и больше не может доверять другому, опасаясь, что тот может солгать. А еще я говорю, что, однажды утратив чье-то доверие, вернуть его очень сложно. Как только вы узнали, что ребенок соврал вам, сомнения и подозрения будет не так-то легко развеять. Детям непросто усвоить этот урок. Лишь те, кто попался на лжи и почувствовал, к чему это привело, могут осознать последствия своего поступка.

Некоторые детские психологи считают, что вы можете научить этому детей, рассказывая им истории наподобие сказки «Мальчик, который кричал: «Волк!»». Как вы помните, в ней шла речь о том, что маленький мальчик столько раз притворялся, что на него напал волк, что, когда это на самом деле произошло, никто ему не поверил. Помню, что я был под впечатлением от морали этой сказки, когда мне было 5 или 6 лет. Но не думаю, что она приходила мне на ум, когда я обманывал своих родителей или учителей, будучи подростком. Может быть, если бы родители и дальше продолжали воспитывать меня, у меня бы это отложилось в голове. В позднем подростковом возрасте, пережив несчастные романтические отношения дважды, я понял, как невероятно трудно вернуть утраченное к тебе доверие.

Этот вопрос изучали многие, и мнения ученых разделились. Некоторые исследования не зафиксировали никаких различий, в некоторых было обнаружено, что дети постарше лгут реже. В любом случае в каждой возрастной группе детей, которые признаются во лжи, меньшинство. Самый интересный факт, установленный в этих исследованиях, заключается в том, что процент детей, говорящих неправду часто, остается неизменным. Это незначительная цифра — всего 5 % [13]. В предыдущей главе мы выяснили, что у этих детей есть большая вероятность столкнуться в дальнейшем и с другими проблемами.

В проведенных исследованиях заслуживают внимания два важных момента. Во-первых, поскольку данные получены от родителей и учителей, мы не можем полностью полагаться на них в силу эффекта ореола/рогов, который уже обсуждался. Как мы сможем убедиться, дети начинают врать более изощренно, становясь старше. Получается, что, взрослея, дети могут лгать чаще, но, поскольку становится сложнее уличить их в этом, родители и учителя могут подумать, что дети врут или точно так же, как и раньше, или меньше.

Другая проблема заключается в том, каким образом интерпретировать полученные данные с целью установить, лгут ли дети все так же часто или эти показатели меняются. Есть два возможных варианта касательно хронических лжецов [14]. Один из них заключается в том, что те дети, которые стали врать в раннем детстве (в 5 или 6 лет), так и будут продолжать обманывать все детство и всю юность. Другой вариант — хроническое вранье (это переходный этап жизни, через который нужно пройти некоторым детям). Получается, что в семилетием возрасте хроническими лжецами будут одни дети, а в одиннадцатилетнем — другие. Единственный способ установить, какой из этих вариантов верный, — проследить за поведением детей на протяжении нескольких лет. Подобные лонгитюдные исследования еще не проводились. В нашем распоряжении есть лишь данные перекрестных исследований детей в различных возрастных группах.

Более вероятно, что происходит и то и другое. Для некоторых детей хроническая ложь — это всего лишь этап развития; и если родители вмешаются или ситуация улучшится, дети перестанут врать постоянно. Другие же будут продолжать обманывать — и у них сформируется соответствующий устойчивый стереотип взаимоотношения с окружающим миром.

Если ваш ребенок беспрестанно врет, то вы не знаете, является ли это фазой его развития или началом долгого пути. К хронической лжи нужно отнестись серьезно, не стоит ждать, чтобы убедиться, что это лишь этап в ходе взросления. Попытайтесь выяснить, почему ваш ребенок врет. Понаблюдайте за собой. Может быть, он врет из-за того, что вы его на это провоцируете? Или это его реакция на какие-то семейные проблемы? Может быть, так влияют на него друзья? В любом случае объясните ребенку, почему обманывать вредно. Если вы считаете, что у вас не получится, обратитесь за помощью к специалистам.

Маленькие дети верят, что взрослые могут все. Один малыш дал такое интересное объяснение: «Никогда нельзя врать, потому что у взрослых в голове такие умные мозги, что они сразу обо всем догадываются!» [15]

Но дети догадываются гораздо раньше, чем это могут предположить взрослые, что можно соврать и их на этом не поймают. Младшие подростки и некоторые дети в более раннем возрасте (в 10 или 11 лет) лгут талантливо и изощренно. Их больше не выдают звучание голоса, выражение лица, явные логические несоответствия в рассказе или недостоверное алиби. Когда дети чувствуют, что могут обманывать безнаказанно, родителям больше ни в чем нельзя быть уверенными. Хотя детей можно уличить во лжи — дети постарше, так же как и взрослые, ошибаются, когда врут, а обман часто раскрывается случайно (родители осознают: они больше не способны понимать, о чем думают их дети, что они чувствуют, что делают или собираются делать, разве что дети сами им об этом расскажут).

Две трети опрошенных нами первоклассников считают, что родители точно узнают, что их хотят обмануть, при этом менее половины семиклассников придерживаются такого же мнения. Большинство одиннадцатиклассников сообщили, что уже в пятом или шестом классе они могли соврать, будучи уверенными в том, что их обман не раскроют.

Ни у детей, ни у взрослых из-за вранья не вырастет длинный нос, как у Пиноккио. Ни движение мышц, ни голос, ни жесты не помогут окружающим понять, лгут им или говорят правду. Но есть некоторые признаки лжи, которые можно заметить. Иногда подсказка содержится в том, что говорит человек. Информация может быть надуманной, непоследовательной или противоречащей фактам. Часто можно понять, что человек говорит неправду, по тому, как он это делает. Звук его голоса, выражение лица, жесты могут не совпадать со словами. Лжец может иметь виноватый или испуганный вид или быть таким возбужденным, что это покажется подозрительным.

Становясь старше, дети не только лгут более искусно, они становятся более чуткими к тому, когда их обманывает кто-то другой [16]. Надуманные объяснения матери, почему она не пришла на школьный матч, оправдания отца, что тот ни на кого не ругался, а старался перекричать телевизор, — они больше не верят в эти отговорки. Дело не в том, что дети начинают лучше распознавать ложь, просто поначалу они так плохо умеют это делать, что любой прогресс в этой области очень заметен. Мои исследования этого явления и исследования других ученых продемонстрировали, что большинство людей поддаются на чужую ложь [17]. С возрастом улучшается сама способность распознать обман, а не умение раскрыть конкретную ложь другого человека. Я обнаружил лишь шесть научных исследований на тему того, начинают ли дети врать более изощренно по мере взросления. Их результаты подтверждают то, что и так известно всем родителям: дети постарше действительно врут лучше, чем дети младшего возраста. Поскольку понятно, что дети развиваются, становясь старше, эти исследования не слишком информативны.

Одна из причин, почему подобные исследования не дают нам определенных результатов, заключается в том, что сравнение детей различных возрастных групп должно строиться на использовании ими одинаковой лжи. Это само по себе нелегко, потому что шестилетние и шестнадцатилетние не играют в одинаковые игры и не смотрят одни и те же телепередачи. Обман должен быть понятным, интересным и иметь смысл для представителей той возрастной категории, которая подлежит изучению. Также детям каждого возраста нужно быть достаточно мотивированными для успешной лжи. А еще ученого должна волновать этическая сторона исследования, в рамках которого он просит детей соврать, чтобы нечаянно не научить их этому или чтобы у них не создалось впечатления, что обманывать — хорошо.

В двух экспериментах детей просили соврать, что им понравился вкус виноградного сока. В первом эксперименте, в котором принимали участие дети в возрасте от 5 до 12 лет, а также студенты колледжа, испытуемым предлагали два напитка — подслащенный виноградный сок и сок без сахара. Детям дали задание убедить 22-летнюю женщину-экспериментатора в том, что оба напитка вкусные, независимо от того, какими они оказались на самом деле. Во втором эксперименте некоторых детей попросили соврать, объясняя, почему им не понравился подслащенный напиток. Доктора Роберт Фельдман, Ларри Дженкинс и Оладеджи Попула рассказали детям, что «смысл эксперимента заключается в том, чтобы проверить, насколько хорошо они смогут обмануть экспериментатора. В качестве примера того, какие реакции на напиток желательно продемонстрировать, испытуемым напоминали о рекламных роликах, которые они видели по телевизору» [18].

Во время другого эксперимента первоклассникам и пятиклассникам демонстрировали слайды с приятным или неприятным содержанием. При показе половины слайдов детей просили изображать чувства, диаметрально противоположные тем, которые они на самом деле испытывали. Им предлагали смотреть на неприятные слайды с таким выражением лица, словно там было изображено что-то приятное, а на приятные слайды так, будто они испытывали неприятные чувства [19]. Еще в одном исследовании мальчики и девочки от 6 до 16 лет должны были притвориться актерами, которых расспрашивают об их предпочтениях. Им велели изо всех сил постараться и изобразить, что им нравится или что у них не вызывает определенных чувств нечто такое, что им на самом деле неприятно, и притвориться, что им не нравится или что у них не вызывает никаких определенных чувств нечто такое, что им нравится [20].

Важное открытие, которое удалось сделать в ходе этого эксперимента, заключается в том, что первоклассники (дети в возрасте 5 и 6 лет) обманывали не так успешно (то есть можно было легко определить, что они врут), как дети 10 лет и старше. Сложнее было понять, кто обманывает лучше — девочки или мальчики, а также какую ложь труднее обнаружить — по поводу положительных или отрицательных эмоций, которые скрывают.

Если человек не испытывает сильных чувств, обманывать проще — проще врать о фактах, планах, действиях или идеях, чем о том, что ты не сердишься, не боишься или не испытываешь каких-то других чувств. Гораздо легче сказать неправду о том, что ты вчера не сердился, чем скрывать гнев, который ты ощущаешь в данный момент. Легкое раздражение скрывать проще, чем ярость. Даже если ложь не касается эмоций, эмоции всегда сопровождают ложь — это страх разоблачения, чувство вины или лихорадочное возбуждение от того, что ты сумел обмануть (я называю это чувство восторгом обманщика), и эти чувства мешают успешно обманывать.

Один из родителей рассказал мне о случае, который иллюстрирует, насколько проще врать, если ты при этом не испытываешь ярких эмоций. Разговор о стоматологах всегда вызывает бурю чувств — обычно это страх (и у детей, и у взрослых). Дядя спросил Арона, 13-летнего подростка, у которого были проблемы с зубами, был ли он недавно у стоматолога.

«Да, — ответил Арон. — Ходил на прошлой неделе».

«Ну и как? — спросил дядя. — Больно было?»

«Нет, нисколько. Даже и говорить не о чем», — ответил Арон, ни на минуту не задумавшись. А потом дядя узнал, что Арон уже много месяцев не был у стоматолога, а когда посещал его, то ужасно боялся уколов новокаина.

Через несколько месяцев дядя снова спросил у Арона, ходил ли тот лечить зубы. На этот раз он заметил, что мальчик посмотрел в сторону, сначала ничего ему не ответил, потом быстро сказал, что нет, и вернулся к обсуждению фильма, который посмотрел прошлым вечером. Выяснилось, что Арон был у стоматолога на прошлой неделе и, по рассказам родителей, ему удалили два зуба, при этом мальчик даже кричал.

Эмоции, особенно если они сильные, приводят к непроизвольным изменениям в поведении человека, которые трудно скрыть. Такие изменения можно заметить где угодно и в чем угодно — в выражении лица, жестах, позе, звуке голоса. Чтобы успешно соврать, обманщик должен подавить все те эмоции, которые идут вразрез с его ложью. Придется наблюдать за собой со стороны и тщательно контролировать свое поведение. Это непросто даже для многих взрослых, а для маленьких детей намного сложнее. Сильные эмоции и усилия, затрачиваемые на то, чтобы подавить проявление своих чувств, могут отвлекать обманщика настолько, что ему будет трудно ясно мыслить и говорить убедительно.

В экспериментах, проведенных с целью выяснить, лучше ли врут старшие дети по сравнению с детьми младшего возраста, не учитывался важный фактор: чувство вины. Детям велели врать; ученые сделали ложь допустимой, а в качестве благовидного предлога для нее была выбрана роль — участие в телевизионном шоу. Когда ребенок подделывает оценку в дневнике или утверждает, что не пробовал виски из бара, нет авторитетного взрослого, который велел бы ему соврать. Это выбор ребенка, который противоречит желаниям родителей или учителя. Именно в такой ситуации, когда его не просят соврать и когда обман не считается допустимым, у ребенка может возникнуть чувство вины. Из-за него врать становиться труднее. Оно давит тяжелым бременем на того, кто обманывает, и от этого ложь может рассыпаться.

Именно чувство вины, которое давит на обманщика и приносит ему дискомфорт, заставляет его во всем признаться. В результате наступает облегчение, что и способствует признанию. Десятилетний Тим выразился так: «Я не знаю, ну, если ты соврал и это на твоей совести, нужно этим с кем-то поделиться. Если ты сделал что-то действительно плохое. Пусть оно выйдет из тебя наружу и больше не будет тебя мучить» [21]. Даже если обманщик упорствует в своей лжи, признаки угрызений совести — взгляд в сторону, невыразительный или возбужденный голос — могут выдать его.

Конечно, не у всех детей, которые обманывают, возникает чувство вины. Большинство детей младшего возраста уверены, что врать нехорошо. Родители, среди которых я проводил опрос, сказали, что, если правильно воспитывать ребенка, он будет чувствовать себя виноватым, когда врет. Насколько я знаю, не существует исследований, которые подтвердили бы их надежду. Мои исследования взрослых показывают, что люди не чувствуют угрызений совести, если они обманули кого-то, кто не внушает им уважения или чьи ценности они не разделяют. Я предполагаю, что дети будут не так сильно мучиться угрызениями совести, говоря неправду родителям, которые, как они считают, навязывают им несправедливые, слишком жесткие и косные правила поведения, и точно так же взрослые не чувствуют себя виноватыми, обманывая руководителя, который относится к ним, по их мнению, предвзято. Муки совести из-за обмана усиливаются, если у обманщика и его жертвы общие жизненные ценности.

Рейчел — студентка-первокурсница, и она очень гордится своими успехами в учебе. Ее родители, профессора колледжа, тоже гордятся ею и всегда подчеркивают, как важно получать хорошие отметки. Когда девушка плохо выполнила еженедельный тест по научной дисциплине, к которому она недостаточно подготовилась, она соврала родителям, что сделала его хорошо. Но в выходные родители заметили, что дочь какая-то хмурая, подавленная и сама на себя не похожа. Когда к ним пришли гости и родители Рейчел стали хвастаться ее успехами в учебе, она вдруг резко встала и вышла из комнаты. В воскресенье вечером Рейчел не выдержала и рассказала родителям обо всем.

Ребенок легко найдет себе оправдание, обманывая родителей, которые сами делают то, что запрещено ему. Если вы, например, выпиваете, то ваш ребенок-подросток может счесть лицемерием наказание за его эксперименты со спиртным. Многим взрослым не стыдно врать незнакомым людям или обманывать государство. Видимо, поэтому я так и не убедил моего сына Тома, что не стоит преуменьшать его возраст, чтобы получить детскую скидку при покупке билета в кино или пользовании общественным транспортом. Он знает, что многие взрослые хитрят, и не понимает, почему этого не делаем мы. Более того, он не понимает, почему мы хотим, чтобы он жил по тем правилам, которым, как ему хорошо известно, многие его знакомые не следуют.

Тот, кто врет, может не испытывать чувства вины, если он верит, что и все остальные люди тоже обманывают. Именно это утверждают некоторые дети, вступающие в младший подростковый возраст. Хотя в поддержку данного предположения не существует экспериментально полученных данных, я предполагаю, что именно в этом кроется причина того, что многие подростки врут так успешно. Они испытывают меньше угрызений совести, когда обманывают родителей или учителей. Отвергать родительские ценности, что является одним из проявлений протеста, способность видеть, что колосс авторитета стоит на глиняных ногах, — все это свойственно многим подросткам. Для некоторых из них ложь — это способ формирования собственной идентичности, отделения от взрослых и достижения независимости, что является неотъемлемой частью подросткового этапа развития.

Мало кто, будь то взрослые или дети, испытывает укоры совести из-за тривиальных обманов. Если обманщик считает, что от его лжи никому не будет хуже, в том числе тому, кого он обманывает, чувство вины практически не возникает. Даже если ложь будет иметь значительные последствия, те, кто врет, не чувствуют себя виноватыми, если могут оправдаться. Шпионы не страдают угрызениями совести, когда их предательство совершается по велению страны, на которую они работают.

Если какой-то авторитетный человек велит ребенку соврать, то маловероятно, что маленькому человеку станет при этом стыдно. Лгать без угрызений совести проще. Во всех упомянутых мной экспериментах (кроме тех, что проводили Хартшорн и Мей, а также тех, которые я упоминал в начале этой главы) дети врали по просьбе организаторов исследования, поэтому обман не вызывал у них чувства вины. И поэтому из этих исследований не так много можно почерпнуть информации о том, как дети обманывают родителей или учителей.

Я подозреваю, что дети, которые участвовали в экспериментах, посвященных лжи, не имели оснований опасаться разоблачения, у них не было причин думать, что если они не будут достаточно убедительно врать, то они чем-то рискуют или могут быть наказаны. Когда врут по-настоящему, обманщик всегда боится разоблачения, потому что существует вероятность, что его накажут. Но чаще всего, если дети пытаются обмануть родителей или учителей, в случае раскрытия лжи последствия не заставят себя ждать. Эго важно, если речь идет об обмане: лжец боится, что его выведут на чистую воду, потому что последует наказание.

Вот в чем состоит одно из существенных отличий пустяковой лжи и серьезного обмана: накажут ли обманщика в случае разоблачения? Что ему будет за это? Обычно бывают два вида наказаний — одно за обман сам по себе, а другое — за тот проступок, который пытались скрыть с помощью вранья.

Десятилетняя Шарлотта, которая иногда ведет себя как настоящий сорванец, рада новым джинсам фирмы Guess, которые ей купила мама, предупредив, что это дорогая вещь и ее нужно беречь. Однажды, играя в бейсбол, Шарлотта порвала одну штанину. Девочка помчалась домой и, пока мама не увидела, поспешно засунула джинсы в ящик с одеждой. Через неделю мама предложила ей надеть эти джинсы с новой блузкой, а Шарлотта замялась и сказала, что лучше наденет юбку, что было так на нее не похоже. Мама заподозрила, что здесь что-то не так. Когда она попросила показать ей джинсы, девочка объяснила, что оставила их дома у своей подруги Карен, только вот в гостях у нее она не была уже неделю.

Не все, кто обманывает, боятся, что их уличат во лжи. Обманщику очень страшно, когда ставки высоки и последствия разоблачения могут быть очень серьезными. В этих случаях лжецов терзает страх. На самочувствие вруна влияет статус человека, которого он обманул. Маленькие дети, которые верят, что их родители всемогущи, чаще утверждают, что те всегда могут раскрыть их обман, по сравнению с детьми постарше, которым удается избежать разоблачения.

Практически во всех исследованиях с участием взрослых и детей, посвященных обману, предметом изучения были ложь во спасение или тривиальные обманы, где испытуемые мало чем рисковали, а о серьезной лжи речи не шло. Если человек сам решает соврать, не получив на это чьего-то одобрения, он рискует потерять доверие к себе, а этого не хочет никто. В экспериментах, которые нам известны, детей не заставляли рисковать потерей доверия к себе, потому что они видели экспериментаторов, которых обманывали, может быть, в первый и последний раз в жизни.

Существует третья категория чувств, которые могут выдать обман. Я называю их восторгом обманщика. Это возбуждение, радость и прилив адреналина, когда удалось кого-то ловко провести. У человека может появиться ощущение достигнутого успеха и собственной силы, волнение и чувство удовлетворенности. Такие эмоции испытывает взрослый, который завел роман на стороне, или ребенок, обманывающий родителей. Я предполагаю, что в подростковом возрасте подобное предвкушение риска и желание попробовать свои силы могут быть тем существенным фактором, который подталкивает к обману. Даже в младшем возрасте дети могут воспринимать ложь как увлекательную игру. В сущности, многие взрослые и детские игры подразумевают обман. Отличный пример — покер. Это же можно сказать о детской игре «У кого кнопка». Во время таких игр развиваются способности, которые необходимы, чтобы успешно обманывать [22].

Восторг обманщика заставляет человека поделиться с кем-то своим секретом, чтобы вызвать восхищение. Преступников часто ловят, когда они не могут удержаться от искушения похвастаться, как умно и ловко они все устроили. Дети могут проговориться обо всем друзьям, рассказывая, как искусно они провели папу или маму. У ребенка возникает восторг реже, когда он обманывает родителей, но чаще — если жертвой становится доверчивый друг, особенно на глазах у сверстников, которые потешаются при виде этого зрелища.

Стефани и Джейсон, четвероклассники, любили дразнить других детей, особенно Стивена, который был новеньким в классе. Однажды во время перемены Джейсон и Стефани вышли в школьный двор и стали рассказывать Стивену, что они — брат и сестра. Они объяснили, что их родители в разводе и дочь осталась с мамой, а сын — с отцом. Они сочиняли небылицы, а вокруг собралась толпа одноклассников (которые были в курсе, что Стефани и Джейсон вовсе не родственники), чтобы вдоволь повеселиться. Когда Джейсон решил еще больше приукрасить свой рассказ и поведал, что его отец женился во второй раз, причем на директоре их школы, сладкая парочка не выдержала и расхохоталась.

Обман может быть раскрыт не только потому, что человека выдают эмоции — чувство вины, страх и восторг обманщика. Все может разрушиться из-за того, что он недостаточно хорошо подготовился.

Лгать проще, когда человек точно знает заранее, когда именно ему придется делать это. Подготовившись, обманщик может придумать правдоподобную легенду и отрепетировать ее, представить, какие ему зададут вопросы и как он может на них ответить. Например, девушка хочет пойти на свидание с молодым человеком, с которым родители запретили ей встречаться. Чтобы ее не уличили, нужно придумать правдоподобную историю, например что она решила переночевать у подруги.

Если вопрос застал человека врасплох, то в ответ он начинает придумывать всякие небылицы. В его речи возникают паузы. Он отворачивается и не смотрит собеседнику в глаза. Интонации становятся невыразительными. Признаков лжи как таковой нет, но есть признаки того, что человек думает, что и как ответить. Спросив у подростка: «Как ты думаешь, Горбачев надолго останется у власти?», вы увидите, что он размышляет над ответом, потому что в этом возрасте о таких вещах не задумываются. Но если спросить у девушки: «А где ты была вчера вечером, когда я звонила твоей подруге Салли? Никто не взял трубку», то признаки мысленной работы будут указывать на то, что девушка врет, потому что если бы она говорила правду, то ей не понадобилось бы время на раздумья.

Чтобы стать хорошим обманщиком, необходима тренировка. Чем чаще врешь, тем лучше это получается. Отчасти это происходит из-за того, что человек осознает свою способность избегать разоблачения и с растущей уверенностью в собственных силах уходит страх быть уличенным во лжи. Если ребенок понимает, что мама восприимчива к обману определенного рода, он меньше опасается, что его разоблачат. Чем чаще человек врет, тем меньше раскаяния он при этом испытывает. Вопрос о том, этично обманывать или нет, приходит человеку в голову, только когда он собирается соврать в первый раз. И тогда чувство вины может помешать успешной лжи. Но, единожды соврав, человек чувствует, что с каждым новым разом обманывать становится проще. Во второй или третий раз этические соображения или возможные негативные последствия уже не удерживают ото лжи. Юристы говорят об этом — «катиться по наклонной».

Иногда люди даже сами начинают верить в свой обман, если врут часто. Ребенок, который завоевывает авторитет с помощью истории о том, как он отшил крутого парня, может так увлечься своим рассказом, что на третий-четвертый раз и сам в него поверит, как рыбак, который действительно начинает верить в свою небылицу «об огромной рыбе, которая сорвалась с крючка и уплыла». И рыбак, и ребенок смогут припомнить некоторые детали своего рассказа, когда их об этом спросят, но им придется приложить для этого определенные усилия. У вдохновенного самообмана есть одно преимущество: если люди верят в собственную ложь, они допускают меньше ошибок в вымышленном повествовании. До некоторой степени — по крайней мере в душе — они и сами убеждены в том, что их рассказ — чистая правда. Хотя я не слышал об исследованиях на эту тему, я подозреваю, что очень маленькие дети наиболее подвержены этому эффекту.

В приведенной ниже таблице представлены факторы, которые облегчают или осложняют ложь.

Многие способности человека с возрастом развиваются, в том числе способности детей брать на себя все большую ответственность за свои поступки, и это тоже помогает им добиться большего успеха, если они решатся на обман. Авраам Линкольн говорил, что у него недостаточно хорошая память, чтобы лгать. Но не для всякой лжи требуется хорошая память. Ложь, в которой нет искажения истины, то есть ложь ради сокрытия фактов, не зависит от памяти. Вот типичная ложь в целях утаить что-либо, где хорошая память не потребуется: когда мама спросила у Джонни, как прошел его день, мальчик не признался, что его оставили после уроков и предупредили, что если он еще раз бросит шарик из жеваной бумаги в учителя, то его не допустят к занятиям. Джонни ничего не придумывал, поэтому и алиби ему сочинять не пришлось.

Но давайте предположим: мама заметила, что сын пришел домой позже, чем обычно, и она поинтересовалась у него почему. Если Джонни будет скрывать правду (что директор оставил его после уроков) и соврет, что он забежал в гости к своему другу Джо, чтобы поиграть с ним в пинг-понг, то ему придется запомнить и свою легенду, и то, что с ней связано. На следующий день, когда мама спросит: «А сестра Джо вернулась домой из колледжа?», Джонни уже не сможет ответить: «Откуда я знаю?» Ему нужно запомнить, где он, как предполагается, был вчера. Память с возрастом улучшается, как и другие способности, и подростки запоминают все так же хорошо, как и взрослые люди.

Чтобы успешно врать, необходимо все просчитывать на несколько шагов вперед, а для этого нужно заготовить несколько планов действий на случай непредвиденных обстоятельств. Ложь для сокрытия фактов этого не предполагает (здесь достаточно только предвидеть, зададут ли вопрос о том, что человек собирается скрывать). Джонни удастся скрыть то, что он хочет, но если Дебра разбила любимую мамину вазу, она не может рассчитывать на то, что ее не спросят об этом, когда мама вернется домой.

Сочинение небылиц предполагает наличие у обманщика стратегического мышления. Джонни должен придумать множество деталей, чтобы его история об игре в пинг-понг звучала правдоподобно. Он, наверное, уже проявлял раньше интерес к пинг-понгу, ведь мама должна поверить, что он может навестить друга, чтобы поиграть с ним. У мамы также должна быть уверенность в том, что с Джо ее сыну действительно приятно проводить время. Какова вероятность того, что мама может заглянуть к родителям Джо? Вдруг она позвонит им в тот день, когда он якобы навещал его, или сделает это на следующий день? Лучше придумать историю с участием того друга, с родителями которого мама не знакома. Если Джонни не сможет достоверно изложить такую историю, то, когда мама скажет ему: «Я звонила маме Джо в тот день, и она не сказала, что ты у них в гостях», он должен придумать примерно такой ответ: «Да, нам надоело играть в пинг-понг, и мы пошли в магазин за журналом». Такая способность все тщательно планировать до мелочей развивается, когда дети становятся старше. Некоторым людям это не дано, а другие мыслят как гроссмейстеры уже в шестилетнем возрасте. Но большинство детей совершенствуются в этом по мере взросления.

Успешный обманщик анализирует личность того, кому собирается лгать. Он пытается представить себя на его месте, предсказать, что покажется правдоподобным, а что вызовет подозрения; все это позволяет ему оценить, какой эффект произведет выдуманная им история на поведение человека, чтобы учесть это и подстроиться под него. Джонни должен понимать, что если бы он объяснил маме, что задержался, потому что зашел в библиотеку за книгами, то у нее появились бы подозрения, потому что он не так часто там бывает. Ему придется отбросить этот вариант легенды, если он вспомнит, что мама любит читать и обязательно спросит, какие именно книги он взял в библиотеке. У дошкольников так врать не очень хорошо выходит, поскольку они не осознают, что на ситуацию можно посмотреть с разных точек зрения, а не только с их собственной. Они считают, что все мыслят так же, как они. Достигнув подросткового возраста, дети уже способны поставить себя на место другого человека.

Чтобы врать успешно, ребенок должен развивать свою речь, так как с помощью слов ему нужно обозначать то, чего на самом деле не существует. Детям необходимо изменять свою речь (от правильно подобранных слов до правильных окончаний, темпа и содержания), чтобы она соответствовала конкретной ситуации. Подобные речевые навыки формируются довольно рано, иногда уже в четырехлетием возрасте, хотя в это время они далеки от совершенства [23].

Успешный обманщик врет складно, мыслит быстро и моментально придумывает новые отговорки, если его пытаются уличить. Даже если бы Джонни не придумал, как ответить на мамин вопрос, ему нужно было бы сочинить импровизированный ответ мгновенно. Хотя многие люди способны быстро сориентироваться и с ходу выдать достоверный ответ, у маленьких детей это не получается. Но с возрастом они научатся.

Изощренная ложь требует умения контролировать свои эмоции. Настоящий обманщик способен симулировать эмоции, которых на самом деле не испытывает, разговаривая невозмутимо и притворяясь спокойным, заинтересованным, обрадованным, изображая все чувства, которые необходимы, чтобы ему поверили в данном конкретном случае. И для него еще важно уметь скрывать свои истинные ощущения, которые могут его невольно выдать. Джонни может злиться на директора школы за то, что он наказал его одного. Джонни может опасаться разоблачения, зная, что ему достанется от родителей за то, что он натворил в школе, а потом врал, пытаясь все скрыть. Может быть, ему стыдно перед родителями за свое вранье, а может быть, он испытывает возбуждение из-за удавшегося обмана. Все эти чувства нужно скрыть и надеть соответствующую маску, которая ему в этом поможет. В ходе некоторых моих исследований, посвященных детской лжи, выяснилось, что способность контролировать выражение своих чувств, как и многие другие способности, формируется и совершенствуется по мере взросления — и многие подростки в этом смысле уже не уступают взрослым [24].

Все эти навыки — память, способность планировать, умение поставить себя на место другого человека, высокая скорость мышления, быстрая речь и возможность контролировать эмоции — необходимы ребенку, чтобы повзрослеть. Печальная ирония заключается в том, что именно способности ребенка, свидетельствующие о его развитии, чем так гордятся его родители, становятся основой для его неблаговидных поступков в будущем, способных принести им столько разочарования.

Взросление и обретение независимости означают, что ребенок способен сделать выбор между правдивостью и нечестностью и в состоянии брать на себя ответственность за это. Когда ему известно, что он может уйти от ответственности, у него не так уж много вариантов. Искушение обмануть возникает у детей лишь в том случае, если они уверены, что у них это получится.

Быть независимым означает контролировать то, что о тебе могут знать другие люди. Право на частную жизнь предполагает, что человек сам решает, кто и что может знать о нем. Умение пользоваться своим правом на частную жизнь не предполагает, что человек должен лгать. Точно так же родители иногда говорят своим детям (кто вежливо, а кто и грубо): «Эй, это не твоего ума дело! Не спрашивай меня об этом» — и дети тоже могут ответить родителям нечто подобное[5].

Эти наблюдения за подростками, которые лгут, подтверждаются и представителями психоанализа, утверждающими, что ложь играет важную роль в отделении человека от своей семьи. Психоаналитики считают, что ложь не является исключительно свойством подростков, но активно присутствует и в жизни детей. Психолог Майкл Ф. Хойт пишет: «Когда ребенку в первый раз удалось соврать, это разрушает родительское всемогущество, то есть ребенок начинает осознавать, что и он наделен собственным разумом и волей, что и у него есть своя внутренняя жизнь, скрытая от взрослых» [25]. Секреты, утаивание информации, как далее замечает Хойт, рассматриваются как «важный этап в нормальном формировании границ личности и представления о собственном «я»... В целом, когда у человека есть свой секрет, это говорит о том, что у него есть что-то глубоко личное и уникальное, что он — самостоятельная личность» [26].

Когда дети становятся подростками, меняются не только их способности, меняется их отношение ко лжи, поэтому они обманывают чаще и прилагают для этого меньше усилий. Правила поведения в обществе, которые раньше представлялись им незыблемыми, теперь кажутся условностями. Младшие подростки обычно уже не принимают безоговорочно нормы поведения, признанные в обществе, или совершенно отвергают их [27].

Анна Фрейд, дочь Зигмунда Фрейда и детский психоаналитик, наиболее точно сформулировала кардинальный сдвиг, который происходит в сознании подростка. В своем труде «Эго и механизмы защиты» она отметила, что подростки

С этой точки зрения ваш ребенок-подросток иногда может быть абсолютно достоин доверия, если находится в определенном настроении, но может быть абсолютно ненадежен, если оно резко изменится в противоположную сторону.

Подростки более уверенно обманывают своих родителей и меньше опасаются разоблачения. Как я уже упоминал, многие из опрошенных мной детей признавались, что сумели безнаказанно соврать, когда им было от 5 до 7 лет. Эго им удается не всегда, но дети понимают, что такое в принципе возможно. И если они так и будут продолжать врать, то есть вероятность, что с каждым годом у них это будет получаться все лучше и лучше. Если не бояться разоблачения, один из сдерживающих факторов исчезает.

Подростковый возраст — это переходный период и для детей, и для родителей, это время, когда правила, обязательства, привилегии и права меняются, и не за один раз, а постоянно, снова и снова, по мере того как подросток достигает независимости. Когда родители требуют от подростка более ответственного поведения, но при этом не ослабляют контроля над ним и все еще его защищают, возникают конфликты. Предполагаю, что именно в это время у подростков ослабевают угрызения совести из-за того, что они лгут, отчасти потому, что они больше не считают своих родителей всемогущими, отчасти потому, что подростки (в нашей культуре) стремятся добиться независимости от родителей и их нравственных ценностей.

Отвергая родительские ценности, подросток становится самостоятельным и независимым. Мнение его сверстников — а не родителей — становится для него более весомым. Будь то незначительное проявление конфликта поколений или полномасштабный бунт, подростки больше не испытывают желания всегда и во всем подчиняться воле родителей и делать то, что им велят. Подросток существует в двух относительно автономных мирах: в мире своих друзей и в мире своих родителей. Вспомните, что, по данным исследований, проведенных с участием мальчиков-подростков, те из них, кто продолжал уважать своих отцов, с меньшей долей вероятности оказывались вовлечены в антиобщественное поведение в компании сверстников. Но даже те, кто все еще желает получить родительское одобрение, хотели бы жить собственной жизнью и стремятся к этому, считая допустимым обман, который помогает им этого добиться. Оправдывая себя таким образом, подросток лжет, не слишком терзаясь угрызениями совести, и, как мы могли убедиться, реже склонен говорить правду.

Многие возрастные психологи высказывают мнение, что способность ребенка судить о том, что нравственно, а что — нет, формируется в несколько этапов. Хотя эти исследователи не занимались изучением лжи как таковой, их открытия помогут родителям понять, какую ложь дети считают приемлемой, а какую — нет.

Большую и самую противоречивую часть работы проделал Лоуренс Колберг [29], исследования которого строились на принципах Жана Пиаже. Колберг предлагал детям рассмотреть ситуации с моральными дилеммами, где необходимость следовать законам, правилам, а также приказаниям руководителей вступала в конфликт с потребностями или благополучием других людей. Вот одна из таких проблемных ситуаций, которую использовали Колберг и другие ученые.

Колберг опросил детей разных возрастов, задавая им один и тот же вопрос: кто был прав в этой истории? Дело было не в том, как они поступили бы в аналогичной ситуации, а в том, как они решали проблему, определяя, что допустимо

с моральной точки зрения, а что — нет. Колберг обнаружил, что, вынося суждения о моральной стороне вопроса, дети проходили в своих размышлениях несколько уровней, которые изменялись в зависимости от возраста испытуемых (см. таблицу ниже) [30].

Если Колберг прав, а многие психологи считают именно так, то родителям полезно знать об этих уровнях и понимать, на каком из них в данный момент находится их ребенок. Полагаясь на стиль рассуждений, который характерен для данного этапа развития вашего ребенка, вы сможете более убедительно объяснять ему, почему врать нехорошо.

Колберг также выявил два последних уровня, основанных на личных этических убеждениях человека. На этих уровнях человек больше не верит в то, что подчиняться этическим нормам, ожиданиям и общепринятым правилам всегда оправданно. Теперь понятие о том, что правильно и достойно, основано на взаимной договоренности, а также на принципах. Подростки и даже взрослые редко поднимаются до этого уровня.

Разные возрастные категории, перечисленные в таблице, выбраны весьма приблизительно. Не каждый испытуемый достигает уровня 4. Многие взрослые редко поднимаются выше уровня 2. Даже когда дети и взрослые достигают уровня 3 или 4, они не всегда мыслят именно в этих категориях. Испытывая сильные чувства, они могут соскользнуть на предыдущие уровни.

Давайте рассмотрим, как дети выражали свое отношение к обману на каждом уровне и как это знание поможет вам поговорить о лжи с вашим ребенком[6].

На нулевом уровне дошкольники учитывают в основном собственные желания, и все, что им соответствует, — правильно. Для них врать не так плохо, если в результате получишь то, что хочешь. На этом уровне нужно объяснить детям, что вы счастливы, когда они говорят вам правду, и что вы не хотите, чтобы ребенок врал. Но не ждите, что они до конца поймут, почему врать нехорошо.

На детей, которые находятся на уровне 1, производит впечатление власть старших. Они гораздо более готовы к сотрудничеству, чем на предыдущем этапе, но не потому, что понимают правила, а потому, что стремятся подчиняться взрослым. В этот период развития дети верят, что вы всегда можете точно определить, когда они вас обманывают. Дайте понять ребенку, что вам не нравится, когда он врет. В этот момент пора приобщать детей к тем понятиям, которые станут актуальны на следующем уровне, помогая им сформировать и развить представления о том, что нравственно, а что — нет. Объясните, как несправедливо обманывать человека. Спросите у ребенка, как бы он себя почувствовал, если бы его кто-то обманывал.

На уровне 2 дети больше не думают, что взрослые всегда правы. Справедливость — это золотое правило для них: око за око, зуб за зуб. На этом уровне детям трудно представить, что обман может причинить кому-то вред. Попробуйте использовать важный для них принцип «око за око», чтобы они осознали, что будет с их семьей, друзьями или одноклассниками, если все начнут лгать и изворачиваться. И постарайтесь усилить рациональный компонент этих размышлений, который будет актуален на следующем уровне, ясно давая ребенку понять, насколько вы им разочарованы, если он обманывает.

На уровне 3 ребенок хочет оправдать ожидания окружающих. Это стадия конформизма, когда важно быть «хорошим мальчиком» или «хорошей девочкой». Подросткам на этом этапе развития настолько важно мнение их друзей, что все другие нравственные принципы ослабевают, если они противоречат тому, чего ждут от них сверстники. В этот момент сознание подростков пробуждается в том смысле, что они теперь мотивированы не стремлением избежать наказания, а желанием соответствовать представлениям о себе. Дети в этом возрасте будут врать, чтобы избежать наказания со стороны родителей и чтобы завоевать авторитет среди своих друзей. На данном этапе вы можете взывать к желанию подростка сохранить свою репутацию, объясняя, какой урон ей будет нанесен, если он прослывет обманщиком. Вы также можете использовать принципы уровня 4, рассуждая о том, какой вред будет нанесен обществу, если все станут лгать.

Подростки, достигающие уровня 4 (Колберг считает, что это получится не у всех), чувствуют, что для них важно добиться уважения в округе, где они живут, школе и обществе в целом. Теперь их пониманию доступна моральная дилемма, когда необходимо выбирать между преданностью другу, который совершил преступление, и долгом перед обществом, которому может угрожать опасность. Это благоприятный момент для того, чтобы донести до подростков, как страшно, когда тебе перестали доверять. Это нужно объяснять и маленьким детям, но не стоит рассчитывать на то, что они сразу все поймут.

Хотя я считаю, что родителям будет полезно познакомиться с этими идеями, я должен сообщить, что концепция уровней нравственных суждений Колберга подвергалась критике в силу различных причин. Например, утверждалось, что его выводы касаются исключительно детей из западных стран, что это относится только к мальчикам, что необходимо иметь высшее образование и прослушать полный курс этики, чтобы осознать эти идеи, а также что это ярко выраженная либеральная концепция. Критики считают, что Колберг представил развитие ребенка более упорядоченно и структурно, чем есть на самом деле [31]. Другие оппоненты полагают, что даже если все эти данные верны, то они скорее говорят о том, что дети высказывают вслух, а не о том, как они поступают в действительности [32]. Дети, как и взрослые, могут не подтверждать свои слова реальными поступками. Возрастной психолог Аугусто Блази подверг критическому анализу данные, полученные в ходе нескольких исследований, и пришел к выводу, что уровень этических суждении человека непосредственно зависит от того, насколько этично его поведение [33].

Но Колберг никогда и не утверждал, что обман обусловлен лишь уровнем нравственного развития человека. Люди могут понимать, что хорошо, а что плохо, и все равно совершать неблаговидные поступки, потому что на них оказывают влияние другие факторы. Было проведено исследование с участием студентов колледжа [34], которое продемонстрировало, какое разнообразие факторов воздействует на нечестное поведение и обман, а также какую роль во всем этом играют нравственно-этические убеждения. Доктора Карл Малиновски и Чарльз Смит создали искусственную экспериментальную ситуацию, в которой участники могли проявить нечестность (наподобие ранее рассмотренного эксперимента Хартшорна и Мея). Испытуемым выдавали стилос, который нужно было перемещать за постоянно двигающимся в пространстве пятном света. Им объяснили, что так измеряется степень развития внимания и концентрации, необходимых в ряде профессий. Участникам предъявили завышенные нормы выполнения этого задания и пояснили, что они были выработаны на основе тестирования спортсменов и студентов колледжа, а нижний порог этой нормы был продемонстрирован школьниками. Результаты пяти пробных испытаний убедили студентов, что они с этим тестом справились посредственно. После этого экспериментатор подвергал испытуемого искушению схитрить, предлагая ему самостоятельно засекать время в течение десяти секунд, после чего его оставляли в комнате одного. Участник эксперимента не знал, что настоящее время фиксировалось другим организатором исследования, который находился в соседней комнате.

Большинство студентов (77 %) схитрили как минимум один раз; те же, кто продемонстрировал более высокий этический уровень, обманывали меньше и позже тех, у кого этот уровень ниже. Из тех, кто никогда не обманывал, все, кроме одного, обладали высоким этическим уровнем. Из тех, кто набрал наименьшее количество баллов при определении этического уровня, схитрили 96 %.

Еще одним важным фактором, который влиял на то, станет человек обманывать или нет, были его показатели на пробных тестах. Те, кто справился с ними успешнее, хитрили меньше. Это согласуется с данными, полученными Хартшорном и Меем, которые установили, что во время тестов меньше списывали дети с более высокой успеваемостью.

Ответы на один из пунктов анкеты также помогли предсказать, кто именно постарается схитрить. Те, кто указал в анкете, что уже заранее чувствует себя виноватым, если хочет обмануть, обманывали меньше. Но такой ответ не помогал построить точный прогноз на любом из уровней этических суждений или при учете ранее существовавших у испытуемых навыков. Те, кто, по данным анкетирования, меньше волновался из-за тестов и меньше зависел от одобрения других людей, хитрили тоже меньше. Но ни один из этих факторов не позволил точно и надежно предсказать вероятность обмана по сравнению с уровнем нравственно-этических суждений или практическими навыками испытуемых.

Это исследование демонстрирует, какое разнообразие факторов необходимо рассмотреть, чтобы понять, почему кто-то проявляет нечестность. Один из них (но не единственный) — это уровень нравственно-этических суждений. Другие факторы также имеют значение, например, насколько хорошо вы владеете навыками, благодаря которым можете справиться с заданием, не прибегая к обману. Уровень нравственно-этического развития соотносится с тем, насколько нравственно ведет себя человек, но другие факторы тоже играют роль.

Родителям необходимо знать, что их точка зрения на ложь и нравственно-этические проблемы может отличаться от мнения детей. Отношение детей к этим проблемам с возрастом меняется, хотя этапы этого развития необязательно последовательно вписываются в уровни, выделенные Колбергом. Важно понять, как ваш ребенок относится к обману. Выслушайте его внимательно, пусть он спокойно выскажет все, что думает. Рассказывайте ему истории, содержащие проблемы морального выбора, такие как история о Хайнце. Постарайтесь определить, какими критериями руководствуется ваш ребенок. Если вы будете полагаться именно на них, то сможете более эффективно влиять на него.

* * *

Хотя в том, насколько часто дети лгут, могут быть исключения, практически все, что касается обмана, меняется по мере того, как дети взрослеют. Их представления о том, что такое ложь и когда врать нехорошо, их способность лгать и не попадаться, их нравственные и социально обусловленные суждения об этом — все меняется, когда они растут.

Есть два принципиально важных детских возраста. Первый — 3-4 года, когда дети в состоянии понять, что такое осознанная ложь. Как мы убедились, то, что ребенок может понять на этом этапе развития, коренным образом отличается от его преставлений в дальнейшем.

Подростковый возраст — другой важнейший этап. Некоторые данные свидетельствуют, что ложь и влияние сверстников в этом возрасте достигают максимума, а в дальнейшем ослабевают. Я полагаю, что очень многое будет зависеть от того, насколько родители сумеют удовлетворить потребность подростка в неприкосновенности его личного пространства и будут ли они предоставлять ему больше ответственности в новых сферах его жизни.

(автор Том Экман)

Примите это как данность: ваши дети будут обманывать вас до самой смерти.

Хотя я проводил собеседования со многими подростками, меня всегда волновал вопрос, что из услышанного мной было тщательно сформулировано специально для меня. Я решил, что мой сын Том, скорее всего, прямо выскажет все, что он думает, и потому я обратился к нему с просьбой написать эту главу. Тогда ему было 14. Подростковый возраст - это трудное время и для молодых людей, и для их родителей, поэтому непредвзятая точка зрения подростка на тему того, что такое ложь, предоставила бы нам уникальную возможность во всем этом как-то разобраться.

Я не подсказывал ему, что написать, он не читал моих записей. Я просто выдал ему короткий список вопросов и предложил над ними подумать. Учитывая, что я не оказывал на Тома никакого воздействия, мне было очень приятно, что многие его идеи перекликаются с моими, например, что стремление избежать наказания - это основной мотив и для детей, и для взрослых. Объяснения Тома по поводу того, почему более одаренные дети меньше списывают на контрольных работах, также согласуются с данными, приведенными в этой книге. Кроме того, он указывает на то, что одна причина, по которой подростки лгут, заключается в стремлении получить неприкосновенное личное пространство. И невероятное моральное давление, которое возникает, когда нужно поддерживать свой социальный статус, также может стать причиной лжи.

Я отредактировал «поток сознания» в некоторых предложениях и кое-где подправил грамматические ошибки, но все слова и мысли Тома оставил как есть. Я добавил некоторые комментарии к высказанным им мыслям в конце главы.

Я думаю, что вы согласитесь с тем, что Том хорошо пишет. Он хочет заняться журналистикой. Хотя, читая некоторые его соображения, забываешь, что ему всего 14, некоторые его решительные попытки защитить и оправдать ложь напомнят вам о том, как он еще молод.

Пол Экман

Летом 1986 года я закончил восьмой класс. Мы отправились с Люсьеном, моим другом из Лондона, в лагерь яхтсменов в небольшом городке Томалес Бей недалеко от нашего летнего дома в Инвернесс. Этот лагерь работал днем, и, как и можно предположить, днем мы катались на лодках под парусом. По вечерам молодежь из лагеря (всем детям было от 13 до 18 лет) обычно ходила на прогулки и устраивала вечеринки. Мы были самые младшие. Было лето, и мой папа работал в Инвернесс со среды по понедельник, а в городской офис уезжал утром во вторник и наутро в среду возвращался, так что по вторникам вечером мы были одни. (Мама в это время работала в городе, а папа был в основном в Инвернесс, кроме вечера вторника.) Как вы сможете убедиться, мы были еще недостаточно взрослыми, чтобы вести себя ответственно.

Все началось в тот день, когда мы с Люсьеном рассказали ребятам о своем новом джакузи. Я решил устроить вечеринку во вторник вечером, когда папы не будет дома. Дело в том, что при родителях многие из моих гостей почувствовали бы себя скованно, особенно в том, что касалось алкоголя, а я знал, что мои родители ни за что не разрешат, чтобы старшие из приглашенных принесли пиво.

Вечеринка удалась, а пива никто даже и не принес. Пришли ребята, поплавали в джакузи, потом зашли в дом, и мне казалось, что я вне подозрений, потому что никто ничего не поломал и соседи не жаловались ни на шум, ни на что-либо другое. На следующее утро я почувствовал себя виноватым и забеспокоился, что меня раскроют. Я сказал Люсьену, что, когда папа вернется, я расскажу ему о вечеринке. Но он приехал домой в плохом настроении из-за того, что у него что-то не ладилось на работе, и рассердился, что у нас дома не убрано. Я побоялся признаваться ему в тот день и подумал, что поговорю с ним позже, но так и не решился. Я вообще-то никогда ему не врал, но кто-то из гостей на вечеринке сломал деревянную утку, которая стоила 100 долларов, а я не знал об этом, и когда папа спросил меня, я ответил, что не знаю, как это получилось, и обманул его, ведь я понимал, что это сделал кто-то из приглашенных.

Прошла неделя, и я уже надеялся, что все обошлось, но кто-то из родителей моих гостей рассказал моим родителям о вечеринке. Они весьма удивились, что у нас дома была вечеринка, а они ее не заметили и их никто не заметил. Меня очень серьезно наказали, а хуже всего было то, что теперь меня совсем не оставляли дома одного.

Мои родители были потрясены тем, что я устроил эту вечеринку. Они не предполагали, что я смогу их так обмануть. А еще родители разозлились, потому что сами предлагали мне пригласить гостей тогда, когда они будут дома, а я взял и организовал все тайком, когда их не было дома. Им было неудобно, что другие родители узнали о том, что они оставили без присмотра двух 13-летних подростков, а те устроили вечеринку, поэтому они чувствовали себя безответственными. Они стали думать, что я не такой ответственный, каким казался им раньше. Им нравилось предоставлять мне свободу и знать, что я не злоупотребляю ею, но после вечеринки они забеспокоились и решили, что напрасно так доверяли мне.

Самое большое отличие в том, как мои родители смотрят на ложь и как это вижу я, заключается в утрате доверия. Соврав, я, конечно, осознавал, к каким последствиям приведет разоблачение. Я представлял, как разозлятся родители из-за того, что у меня была вечеринка, что мы пили, устроили беспорядок и так далее. Я думал, что меня накажут и больше никогда не разрешат оставаться дома одному, но мне так хотелось устроить вечеринку и повеселиться, что я как-то забыл об этом.

Родители рассматривали мой обман совершенно с другой точки зрения. Они не столько рассердились из-за самой вечеринки без присмотра взрослых, сколько были шокированы тем, что я обманул их. Для них это была очень серьезная ситуация, ведь я сделал то, на что они считали меня неспособным, и соврал им. Это демонстрирует разницу в восприятии обмана взрослыми и детьми.

Для ребенка ложь означает то же самое, что и для взрослого. Предоставить ложную информацию, чтобы избежать чего-то, добиться чего-то, одурачить или унизить кого-то, — это происходит одинаково и у детей, и у взрослых. Но как вы могли понять из истории, о которой я рассказал, взрослые и дети воспринимают ложь по-разному. Все дело в том, что именно это за ложь, и вы сможете в этом убедиться, читая дальше.

Думаю, единственный вид лжи, к которому и дети, и взрослые относятся одинаково, — это белая ложь. По моему мнению, белая ложь — это обман, который кому-то приносит пользу и который не будет иметь тяжелых последствий. Часто обманывают для того, чтобы не ранить чувства другого человека, например люди говорят, что им нравится чей-то наряд, хотя на самом деле они думают иначе. Насколько я понимаю, такая защитная ложь свойственна и взрослым, и детям (в отличие от других видов лжи).

Полагаю, что любой обман, цель которого — упростить ситуацию или сделать кому-то лучше, это белая ложь. Она включает в себя и небольшую неправду, например, когда ты не достал посуду из посудомоечной машины или уклончиво ответил на вопрос, почему у тебя плохое настроение. Так, я часто прихожу из школы после тяжелого дня не в духе, и мне не хочется ни с кем разговаривать. Когда кто-то из родителей спрашивает меня, в чем дело, иногда я отвечаю неправду, чтобы не нагнетать ситуацию, или ничего не отвечаю, или отвечаю односложно. Белая ложь не настолько серьезна в тот момент, когда она звучит, но в принципе может создать серьезные проблемы, если вскроется. Например, не признаться в том, что ты не достал посуду из посудомоечной машины, не так страшно, если у тебя это не вошло в привычку и если ты не всегда врешь по этому поводу. Если же ты делаешь это постоянно, то такая ложь уже представляет проблему, потому что может осложнить отношения с родителями, например вызвать упреки.

Вслед за белой ложью я хочу поговорить о лжи, связанной с общением, которая представляет собой более серьезную разновидность обмана. Во многих случаях этот вид лжи является значительной проблемой, когда это делают взрослые, например, когда изменяют супругу. Очевидно, что чем крепче отношения между мужчиной и женщиной, тем серьезнее ложь, связанная с неверностью. Хотя многие старшеклассники сильно влюбляются, в целом то, что происходит между ними, не может сравниться с отношениями взрослых людей, где большую роль играют секс, создание семьи и рождение детей.

Почти все мои знакомые в один голос твердят, что мы честнее и откровеннее с лучшими друзьями того же пола, что и мы сами, чем с любимой девушкой или молодым человеком. Но многие также скажут, что они более честны и открыты со своими любимыми, а не с друзьями. Получается, что мы наиболее честны, когда общаемся с лучшими друзьями, затем следуют те, кого мы любим, а потом приятели. Все мои лучшие друзья согласны, что ни одна девушка не сравнится с другом, и если бы пришлось выбирать между любимой девушкой и лучшими друзьями, то они отказались бы от девушки. Так на самом деле и происходит.

Недавно я познакомил одного своего друга с девушкой, и они друг другу очень понравились. Но почему-то эта девушка вдруг обозлилась на меня (а мы с ней дружили). Мы с другом не поняли, что на нее нашло, но это как-то было связано с отношениями, которые у них развивались. Хотя мне хотелось дружить с ними двумя, мой друг знал, что тогда наша дружба будет под вопросом. И он решил порвать с девушкой, потому что считал нашу с ним дружбу более важной, и я ему за это благодарен.

В прошлом учебном году один мой друг перешел все мыслимые границы, изменяя своей подруге сразу с тремя другими девушками! Тяжеловато так крутиться, чтобы тебя при этом не поймали, но в течение многих недель, пока она во всем не убедилась наверняка, он все врал и врал ей. Когда же правда открылась, их отношения были закончены: девушке было очень неприятно, что он так заврался.

Ложь, связанная с отношениями, всегда предполагает некоторую степень изоляции. Для детей друзья и враги — это очень важно, поэтому возникает множество социальных группировок и компаний (с возрастом это проходит). Правда, некоторых детей туда не примут. Из-за этого часто возникает ложь, с помощью которой кого-то пытаются не допустить в компанию.

Помню, несколько лет назад мы с друзьями ехали в автобусе и планировали, как проведем день рождения Майка. Вдруг мы заметили, что рядом с нами стоит парень, которого Майк не хотел приглашать. «Кто-то собирается праздновать день рождения?» — спросил он. Я тут же придумал, что соврать, чтобы спасти ситуацию. «Да вот, понимаешь, — начал я, — мы хотели нагрянуть к сестре на день рождения, но поняли, что не выйдет». Эта ложь запомнилась мне потому, что позднее человек, которому я наврал, узнал и о празднике, и о том, что я его обманул, и воспринял это как предательство с моей стороны. Когда от такой лжи кому-то плохо, то ее уже нельзя назвать белой ложью (это скорее ложь, связанная с общением).

Независимо от того, что взрослые, вероятно, чаще обманывают в области взаимоотношений с другими людьми (например, в том, что касается брака, супружеской измены или детей), дети все же чаще допускают ложь, связанную с общением, потому что дети больше общаются. Когда дети повзрослеют, они покинут свои детские компании. Взрослых тоже волнуют взаимоотношения с друзьями, но в целом, похоже, они считают, что друзья приходят и уходят, поэтому не стоит слишком огорчаться по поводу взаимоотношений с ними. С другой стороны, дети в школе активно дружат друг с другом и образуют компании. Для подростка весьма важны социальный статус, сколько у него друзей и часто ли его высмеивают.

Когда мы поехали в летний семейный лагерь, я увидел, как это бывает. Поскольку мы были там в первый раз, мы никого не знали, а все остальные, похоже, приезжали в лагерь уже много лет подряд и были друг с другом хорошо знакомы. Поскольку все «старожилы» давно знали друг друга, они проводили время вместе. Это касалось и взрослых, и детей. В первый вечер мы с сестрой почувствовали, что мы как бы в стороне ото всех, ведь мы там никого не знали, а все так весело развлекались. У родителей дела были не лучше, так что из любопытства я спросил у них, может быть, они тоже ощущали некоторую изоляцию. Забавно, но им, похоже, было все равно. Они сказали, что не стремятся ни с кем подружиться, потому что у них и так полно друзей, а с этими людьми они, вероятно, больше и не увидятся. К тому же они были вместе, так что им ничего больше не хотелось. Я подумал, что это хороший пример того, как по-разному взрослые и дети воспринимают одни и те же ситуации, связанные с общением.

Что касается детей, которые скоро станут подростками, как я думаю, это школьники четвертых-пятых классов, то они начинают задумываться о том, как стать своими среди сверстников. Их ложь не настолько серьезна просто потому, что в этом возрасте (и когда они младше) дети еще не осознают все возможные последствия своего обмана, а их родители велят им не врать. Я полагаю, что дети в этом возрасте способны на ложь, связанную с общением, просто она не так ярко проявляется, поскольку эти дети еще не научились врать по-настоящему.

Помню, когда я учился в пятом классе, мы с друзьями позвали к себе в компанию одну девочку и один из нас предложил ей дружить. Она отказалась. Но в следующий понедельник, когда мы пришли в школу, мы всем рассказали, что она согласилась. Мы это сделали, чтобы посмеяться над ней. Хотя сейчас мне это кажется ребячеством, тогда мы думали, что это очень смешно — потешаться над девочкой, насочиняв про нее всякой ерунды.

Самое существенное различие между взрослой и детской ложью касается вранья авторитетным людям. И снова хочу сказать, что в таких ситуациях дети врут больше, чем взрослые, потому что они чаще в них попадают. Для ребенка все взрослые так или иначе — авторитетные люди. Для взрослого авторитет другого человека определяется финансовым, деловым или социальным статусом. Для ребенка все дело в возрасте — авторитетнее тот, кто старше тебя.

В отношениях с авторитетным человеком присутствует ложь из-за того, что человек с высоким статусом пристально наблюдает за человеком с низким статусом. Многое из того, что делает человек с низким статусом, вызывает вопросы, за ним присматривают и регулируют его поведение сверху, и у него часто возникает возможность соврать. Тот, у кого статус ниже, врет про свои поступки, а тот, у кого статус выше, врет (хотя гораздо реже), чтобы успокоить человека с более низким статусом или чтобы уговорить его сделать то, что нужно (неважно, что именно).

Еще одна распространенная причина, почему взрослые врут детям, — желание скрыть от детей нечто такое, что они в силу своего возраста не в состоянии понять. Это защитная ложь.

Как-то мой друг должен был остаться дома вечером один. Его родители боялись, что в их отсутствие он приведет домой друзей (ему это не разрешалось, потому что однажды он уже так поступил), и решили обмануть его, чтобы заставить слушаться. Они сказали ему, что попросили соседей присматривать за ним, и если он приведет домой кого-нибудь, то они тут же сообщат. Мой друг знал, что не сможет сделать все, как ему хочется, и послушался родителей. Вечером он сходил погулять, а потом вернулся домой один. Спустя какое-то время он вдруг понял, что их собака куда-то пропала. Он искал ее полчаса и, не найдя, решил позвонить кому-нибудь, чтобы посоветоваться, что делать. В экстренных случаях родители велели ему звонить в полицию или службу спасения, но он подумал, что ничего страшного не произошло, поэтому предпочел обратиться к тем соседям, которые, по словам родителей, должны были быть дома. У них работал автоответчик, и стало ясно, что соседка отдыхает на озере Тахо! Собака позже нашлась у другого соседа, а мальчик почувствовал, что родители предали его, потому что обманули, пытаясь заставить слушаться.

Почему все эти ситуации так влияют на детскую ложь? Потому что главные отношения, связанные с авторитетом и властью, в которых участвует ребенок, — это взаимоотношения родителей и детей, а также учителей и учеников. Именно в этих двух ситуациях дети врут гораздо чаще, чем во всех остальных, вместе взятых. Взрослые тоже вступают в подобные отношения, но в целом авторитет имеет для них все меньшее значение, чем старше они становятся. Взрослые общаются со своими родителями, но в этом возрасте врут им гораздо меньше, потому что они реже видятся друг с другом и живут раздельно. Они тоже могут обманывать друг друга, и родители будут огорчены из-за того, что дети врут им, но поскольку они общаются реже, ежедневного вранья будет значительно меньше.

Еще одни отношения, связанные с авторитетом, — учителя и ученика — со временем тоже ослабевают. У взрослых это проявляется в отношениях начальника и подчиненного. В обоих случаях человек общается с другим человеком, который может или сделать его жизнь проще, или усложнить ее. Это само по себе создает отношения по типу «главный — подчиненный», а у детей к этому прибавляется еще и разница в возрасте. Отношения между начальником и подчиненным — это отношения между тем, кто обладает высоким статусом, и человеком с более низким статусом, но возраст здесь почти не играет роли, потому что отношения между начальником и подчиненным — это отношения между двумя взрослыми людьми.

Почему дети столько врут родителям? В основном потому, что родители постоянно присматривают за детьми. Часто дети скрывают что-то такое, что может навлечь на них родительский гнев. Я думаю, что большинство детей врут родителям, чтобы их не наказывали и не читали им нотаций. Они, как правило, пытаются скрыть что-то такое, за что обязательно накажут. Естественно, этот обман обычно связан с наркотиками, сексом и всякими неприятностями. Наверное, чаще всего врут про школьные дела. Это происходит из-за того, что всем детям обязательно надо ходить в школу, и, конечно, родители беспокоятся о них, задавая бесконечные вопросы. Это создает благоприятную ситуацию для вранья, потому что часто контакт родителей со школой ограничен, поэтому невозможно проверить то, что рассказал ребенок.

У моего друга не ладилось с одним из школьных предметов. После того как родители увидели низкие оценки за первое полугодие, они очень разозлились. И пригрозили наказать его (ввести всякие ограничения), пока он не исправит их. Они сказали, что если следующий табель с отметками не будет лучше, его накажут по-настоящему. Но даже несмотря на их угрозы, мой друг по-прежнему учился плохо. А родители думали, что положение исправляется, потому что они каждый день спрашивали сына о его успехах, и он отвечал, что все хорошо. Он так разволновался по поводу предстоящего наказания, что выкрал табель и подделал оценки. Увидев его хорошие оценки, родители так обрадовались, что решили поощрить сына. Я потерял контакт с этим другом, но уверен, что рано или поздно его родители узнают о поддельных оценках, и когда это произойдет, страшно подумать, что они с ним сделают. Ежедневная ложь привела к еще большим проблемам по сравнению с тем, что ему пришлось бы пережить, если бы он не подделал свой табель с оценками.

Кроме того, я думаю, что дети врут о многих вещах, за которые бы их не наказали, из-за того, что хотят, чтобы их оставили в покое. У детей есть своя жизнь, что-то их смущает, чего-то они стыдятся, а о чем-то просто не хотят сообщать родителям. Я точно знаю, что многие дети ничего не рассказывают родителям о взаимоотношениях с противоположным полом. Обычно они стесняются обсуждать эту тему, поэтому предпочитают соврать. Я долгое время не рассказывал родителям, что у нас происходит на вечеринках. И не из-за того, что боялся наказания, я просто не желал, чтобы мне читали нравоучения.

Дети врут учителям по тем же причинам, что и родителям, но здесь есть некоторые отличия, потому что с родителями дети общаются по-другому. С родителями приходится иметь дело постоянно, и они будут с тобой на протяжении большей части твоей жизни, так что если они перестанут тебе доверять, то это надолго. А учителя остаются с тобой или на полугодие, или на несколько лет, поэтому им врут иначе, чем родителям. В отличие от родителей, которых ты видишь постоянно, с учителями ты видишься только в школе, и обычно дети пытаются произвести на них наилучшее впечатление, потому что оценки, которые они ставят, основаны на том, как ты проявил себя за 40 минут урока.

Думаю, многие дети менее охотнее врут учителям, чем родителям, потому что от учителей им сильнее достанется, если обман будет раскрыт; учитель должен ставить оценки, и это наделяет его огромной властью. Но поскольку учителя постоянно присматривают за учениками (как и родители присматривают за детьми), со стороны детей всегда будет присутствовать обман из-за отношений между учителями и учениками по принципу «главный — подчиненный».

Очевидно, что дети обманывают учителей в том, что касается учебы. Они врут про домашнюю работу, списывание, задания, которые выполняют в школе. Дети много врут про опоздания, поведение в школе и за ее пределами.

Лично я никогда не хитрю на школьных тестах. Слишком рискованно — за это могут выгнать из школы. Но я списывал во время творческих заданий, потому что за них не ставят оценок и меня не накажут, если поймают.

Можно посмотреть на это и с другой стороны. Некоторые люди думают, что дети больше склонны врать учителям, чем родителям, из-за того, что последствия этой лжи будут аукаться им, лишь пока ребенок учится у этого конкретного учителя, а с родителями ему предстоит общаться всю жизнь. Я не думаю, что эта точка зрения верна. Если ребенок врет учителю, то это может отразиться на его оценках, что повлияет на его жизнь в целом. Но можно снова завоевать уважение родителей, и у ребенка есть еще немало времени, чтобы исправить положение.

Практически все мои знакомые не единожды врали насчет выполнения домашнего задания. Обычно учителю не хватает времени понять, обманываешь ты его или нет. И все, кого я знаю, врали по поводу работы в классе. Подобные истории происходили у нас постоянно на уроках физики и химии (использовались все виды лжи в общении учителя и ученика, о которых здесь упоминалось). Сначала учитель спрашивал нас о домашней работе. Обычно многие врали в ответ и придумывали всяческие оправдания вроде того, что не успели закончить лабораторную работу, забыли учебник, или сочиняли что-нибудь еще. А после урока учитель задавал вопрос, закончили ли мы классную работу. Все дружно отвечали — да, а потом списывали ее!

Я написал уже много страниц о детской лжи. Но разве лгать — это хорошо? Я не хотел оправдать ложь своими заметками, я просто пытался объяснить ее причины.

Плохо ли нарочно искажать информацию в общении с другим человеком, чтобы добиться чего-то? В целом и дети, и взрослые считают, что ложь бывает хорошая и плохая. Вот в чем вопрос: а где проходит граница между ними? Я думаю, что и дети, и взрослые согласятся, что белая ложь — это хорошо. Почти все часто прибегают к белой лжи (сознательно или автоматически, по привычке). Если бы не было такого рода лжи, сколько людей могло бы пострадать. Человек задает вопрос, который я приводил в качестве примера, не потому, что действительно хочет узнать ваше мнение о том, хорошо ли он одет, скорее он хочет услышать комплимент и заранее предполагает ваш ответ, даже если это будет неправда.

Дети практически не испытывают угрызений совести, когда ложь преследует благую цель. Кроме этой цели человек преследует и другую — не нажить себе неприятностей. Дети терпимо отнесутся к такому виду лжи, как неискренний ответ на вопрос о том, когда ты лег спать. Если ложь работает и ограждает ребенка от неприятностей, то что в этом плохого? От этого никому не стало хуже; как гласит поговорка: «Меньше знаешь — крепче спишь». Похоже, именно так рассуждают дети обо всех видах лжи: если никто не пострадал, тогда что здесь такого?

Обман в области взаимоотношений одобрения не вызывает. Хотя большинство детей согласны с тем, что при общении с другим человеком иногда приходится врать, считается, что вранья должно быть как можно меньше, что и парню, и девушке нужно вести себя честно по отношению друг к другу. Потому что в отношениях необходимы искренность и преданность.

Поскольку существуют неписаные правила, которым надо следовать в отношениях с другим человеком, считается, что лучше соврать другу, чем тому, кого любишь. Таких неписаных правил для дружбы практически не существует, так что нет и табу на обман друзей. И каждый признает, что в общении бывают такие моменты, когда есть причины соврать, но если от этого никому не будет хуже, то все в порядке. Например, что будет, если парень соврал своей девушке и не рассказал, что виделся с бывшей возлюбленной, приехавшей к родным на выходные из школы-интерната? Что если он просто пошел ее навестить и между ними ничего не было? Тогда ему можно соврать, потому что измены не было, он просто стремится избежать неприятного разговора и не хочет расстраивать близкого человека рассказом о том, что не имеет большого значения. Но если он действительно изменил ей и она об этом узнала, то, безусловно, это недостойное поведение.

Похоже, дети относятся к обману в школе неодобрительно. Хотя большинство воспринимает такой обман как белую ложь или ложь, связанную с общением, многие не приветствуют вранье в школе. Это объясняется общественными устоями и теми принципами, которым детей учат с раннего детства: школа — это важно, и нужно слушаться учителя. Поэтому для некоторых детей соврать учителю — табу. А еще учителя ставят отметки, это наделяет их властью, поэтому их уважают.

Но никто по-настоящему школу не уважает, так что большинство детей ничего страшного не видят в том, чтобы соврать про какую-нибудь мелочь вроде невыполненного домашнего задания или причины опоздания. Правда, в том, что касается списывания, нарушения правил и тому подобных проступков, многие дети считают недопустимым врать учителю, потому что он для них авторитет.

Однако это не распространяется на родителей. Каждый ребенок много раз обманывал мать или отца. В целом дети, видимо, считают, что врать родителям иногда необходимо и в этом нет ничего предосудительного. Родители остаются с тобой на всю жизнь, а не просто до конца школьной четверти, поэтому невозможно всегда вести себя с ними хорошо, ни разу не солгав. Дети считают, что иногда они вынуждены лгать, поэтому со временем обман родителей становится в порядке вещей. Иногда это превращается в своеобразное состязание между ними: выясняется, кто умнее и как избежать разоблачения. Это опасный ход мыслей, если дело касается учителей; наказание — это ненадолго, а оценки — это на всю жизнь.

О мелком вранье родителям и говорить нечего, потому что это весьма распространенное явление, и все дети согласятся со мной, что в этом ничего плохого нет. А вот серьезная ложь — про наркотики, секс или школьные дела — встречается гораздо реже и намного меньше одобряется детьми. Взгляды многих, с кем я обсуждал серьезную ложь, разделились (или они вообще не имели определенного мнения по поводу серьезного обмана родителей): кто-то говорил, что иногда это необходимо, кто-то — что этого нельзя делать часто и что это нехорошо. Похоже, мнения насчет того, можно ли серьезно обманывать родителей, разделились 50 на 50. Если мне нужно создать обобщенный портрет тех, кто поддерживал каждую точку зрения, я бы сказал, что те, кто допускает, что иногда можно обманывать родителей по-крупному, — это более общительные люди, которые плохо учатся. Я думаю, это происходит потому, что такие люди не очень хорошо учатся в школе, они привыкли врать о том, чем они занимаются с друзьями, и им приходится врать гораздо чаще про свои школьные дела.

Трудно определить любой тип лжи, который не вписывается в определение белой лжи, лжи, связанной с общением, лжи про школу и лжи в области отношений детей с родителями. Первое, что мне приходит в голову, когда я размышляю об обмане, который нельзя включить ни в одну из указанных категорий, — это обман билетера в кино. У меня это засело в голове, потому что я так часто поступал. Все знакомые мне дети не видят в этом ничего дурного и оправдываются, что кинотеатр зарабатывает столько денег, что подобный обман ни на что не влияет. Мои родители совершенно этого не одобряют, утверждая, что для такого обмана нет никаких оснований; у нас же есть деньги, говорят они, так зачем же врать.

Примите это как данность: ваши дети будут обманывать вас до самой смерти. Избежать этого невозможно. Вам врали раньше и будут врать в будущем. Вы как родители никак не сможете этого предотвратить. Как я уже упоминал, поскольку отношения родителей и детей строятся по принципу «главный — подчиненный», обмана не удастся избежать. Если вы хотите, чтобы ваш ребенок совсем не врал, то это призрачные надежды. Если вы хотите, чтобы он врал меньше, — читайте дальше.

Боюсь, что у меня нет чудесного рецепта, как удержать детей от вранья. Они все равно будут обманывать, и предотвратить это вы не сможете. Но если у вас получится создавать больше ситуаций, чтобы ваш ребенок не был вынужден врать и мог сказать правду, то вы существенно повлияете на то, насколько часто он будет обманывать вас.

Я думаю, что в этом разделе не нужно говорить о белой лжи. Что касается лжи, связанной с общением, в школьных делах и других сферах жизни, где ребенок обманывает кого-то, кроме вас, то его от этого трудно удержать. Часто вы даже не узнаете о его обмане. Единственное средство, которое, как я думаю, удержит ребенка от вранья за пределами дома, — это, вероятно, уже знакомые вам поучения, которыми вы и так занимаетесь, когда разъясняете, что такое хорошо и что такое плохо. Я не могу сказать в точности, чему именно вы должны учить его, но хотя все мы терпеть этого не можем, лучший способ донести что-то до ребенка и заставить его это хорошенько запомнить — повторять ему это снова и снова. Наверное, меня сейчас возненавидят все американские дети, но я уверен, что постоянные нравоучения весьма эффективны.

Ложь в семье, в отличие от вышесказанного, вполне вам подконтрольна. Хотя нравоучения и здесь помогут предотвратить обман, вы можете еще и задавать вопросы, и наказывать. Расспрашивать нужно спокойно, без раздражения в голосе. Я боялся сказать правду моим родителям просто потому, что они были не в духе. Из-за этого я замыкался в себе, не желая сообщать им все как есть. Хотя еще до того, как мне начинали задавать вопросы, я хотел бы сознаться, чтобы перестать мучиться угрызениями совести. Но боясь последствий, я просто пытался спастись и не желал, чтобы меня отчитывали.

Полезный прием, который часто помогает узнать правду, — это переговоры о праве на оправдание. Предложение о смягчении наказания, если ребенок признается вместо того, чтобы продолжать врать, прозвучит соблазнительно, особенно если у него возникло опасение, что обман неправдоподобен. Еще я думаю, что сначала лучше расспросить о мелочах, чтобы у вашего ребенка не возникало искушения соврать сразу обо всем только из-за того, что первый вопрос напугал. Если вы подозреваете, что ребенок употреблял алкоголь, не надо спрашивать его в лоб: «Ты выпил?» Начните издалека, например спросите что-нибудь вроде: «Где ты был?», «Чем занимался?» Если задавать вопросы спокойным тоном, то у ребенка не возникнет необходимости врать.

Сейчас я поделюсь информацией о лучших наказаниях, придуманных моими родителями, которые, может быть, удержат других от вранья. Когда я был помладше и родители понимали, что я их обманываю, они заставляли меня писать от 50 до 500 раз одно предложение: «Я НЕ БУДУ ВРАТЬ МОИМ РОДИТЕЛЯМ. Я НЕ БУДУ ВРАТЬ МОИМ РОДИТЕЛЯМ. Я НЕ БУДУ ВРАТЬ МОИМ РОДИТЕЛЯМ...» Это действовало довольно хорошо, потому что я ненавидел это занятие. Сейчас, когда я повзрослел, любимые наказания моих родителей — штрафовать меня или заставлять выполнять для них какую-то работу без вознаграждения. Поверьте, все три приема работают; если использовать их, чтобы удержать детей от вранья или в качестве наказания, эффект гарантирован.

Если достаточно часто поучать, задавать вопросы и наказывать, вы, конечно, не сможете полностью удержать своего ребенка от вранья, но он точно будет обманывать реже и не по серьезным поводам.

(автор Мэри Энн Мэйсон Экман)

Я попросил мою жену Мэри Энн написать две главы, потому что ее образование и опыт работы историка и семейного юриста, а также авторство книги о статусе детей и женщин позволят обогатить и развить идеи, которые я планировал осветить в этой главе.

Глава строится на данных исследований, о которых уже упоминалось в этой книге, с учетом нашего опыта и нашей точки зрения как родителей.

Как семейный юрист я была поражена, какое сейчас трудное время для того, чтобы вырастить достойных детей, придерживающихся норм морали. Дело не только в наркотиках и сценах насилия по телевизору, которые сбивают детей с верного пути. Безвозвратно изменились и семейные устои. Подавляющее большинство семей состоят из одного родителя (работающей матери), и старые модели воспитания детей уже практически не работают. Но есть ли у нас некая новая мудрость взамен старой? Наши традиционные источники мудрых советов и нравственной поддержки — община и церковь — уже не имеют такого значительного влияния в развивающейся светской городской культуре. У нас, родителей, есть много вопросов, но ответов на них пока мало.

Узнав, что наш 13-летний сын Том соврал нам про вечеринку, которую тайно устроил в наше отсутствие, сначала я рассердилась. Когда гнев улегся, мне стало страшно, а потом я почувствовала себя виноватой. Я испугалась, что он может пойти по наклонной. Имелись и проблемы в школе: систематическое вранье о невыполненной домашней работе, прогулы и надуманные оправдания. Ни один из этих проступков не был по-настоящему серьезным, но было очевидно, что дело принимает опасный поворот.

Когда на смену страху пришло чувство вины, я стала копаться в себе, думая, что я сделала не так как мать. В детстве Том весь день проводил в группе продленного дня. Он пережил болезненный развод родителей, когда ему было четыре года, и разделил со мной непростой период жизни, пока я не встретила Пола и снова не вышла замуж. В общем, этот ребенок на себе ощутил все тяготы современной жизни, незнакомые предыдущим поколениям детей. Может быть, теперь я наблюдала горькие последствия современного воспитания наших детей? (Далее в этой главе я постараюсь осветить некоторые специфические проблемы, связанные с ложью и разводом. Я также рассмотрю важное влияние группы продленного дня на нравственное развитие ребенка.)

Я задумалась о том, как воспитывала сына. Мы не исповедуем никакой религии, но, безусловно, мы учили его быть честным. Иногда мы подолгу обсуждали ложь и ее воздействие на других людей за ужином. Помню несколько случаев из его детства, когда он соврал и мы заставили его написать 100 раз одну и ту же фразу: «Я не буду лгать».

Потом я начала размышлять о нашей повседневной жизни. Не расходились ли наши слова с делами? Спустя неделю после того, как был обнаружен обман Тома, я стала внимательно анализировать собственное поведение. Я поймала себя на том, что соврала восемь раз, из них дважды — собственным детям. Эго была пустяковая ложь, многие люди даже не посчитали бы это обманом. Например, я сказала продавцу пылесосов, что уже купила новый пылесос. Я сказала сотруднице парковки, что только на минуточку заскочу в магазин. И я сказала по телефону маме, что мне понравилась блузка, которую она подарила мне на день рождения, хотя на самом деле это не так. Детям я соврала по совершенно невинному поводу. Я сказала своей десятилетней дочери (ради смеха), что я на самом деле на десять лет моложе, хотя я обычно никогда не вру про свой возраст, а сыну, что когда я была подростком, то должна была ложиться спать в 22:30, хотя я даже не помню, как это было в действительности.

Это было просто вранье ради удобства. Я от этого практически ничего не выигрывала и с тем же успехом могла сказать правду. В этой лжи не было никакой необходимости. Что еще хуже, я даже не осознавала в те минуты, что вру, пока не задумалась об этом.

Возможно, первое, о чем следует задуматься родителям, обеспокоенным тем, что их дети лгут, — это понять, насколько это свойственно им самим. Мелкие хитрости, так называемая белая ложь, зачастую мало что значат для взрослых. Но дети с их особой утонченной точкой зрения могут воспринять их как настоящий обман.

Родители, безусловно, подают самый главный пример своему ребенку, они для него даже важнее, чем всемогущий учитель, который исчезает из поля зрения, как только начинаются школьные каникулы. Ученые постоянно убеждаются, что одним из важнейших признаков того, что дети будут врать, является поведение взрослых. Доктора Хартшорн и Мей в своем развернутом исследовании детской лжи, которое Пол представил в главе 2, обнаружили, что это верно. Два других исследования подтвердили, что у детей, наиболее склонных врать, родители тоже врут или как-то иначе нарушают правила [1]. Родители необязательно совершают преступления. Мелкие повседневные грешки, например уклонение от уплаты подоходного налога или попытка обмануть инспектора транспортной полиции, когда он останавливает их на дороге, тоже не поощряют детей говорить правду.

Еще родители должны задуматься, как часто и в чем они обманывают собственных детей. Бывает ли ложь детям оправданной? Не утратит ли детство своего волшебства без Санта-Клауса и Зубной феи? Может быть, нужно проявить доброту к ребенку и придумать более мягкое объяснение разводу родителей, вместо того чтобы рассказать со всеми неприглядными деталями?

Чтобы защитить детей от того, что мы считаем злом и несправедливостью, мы зачастую обманываем их больше, чем требуется. Санта-Клаус и Зубная фея — важная часть фантазий раннего детства, как и сказки на ночь или детские песни. Но примерно в возрасте между четырьмя и шестью годами наступает тот момент, когда, по мнению возрастных психологов, ребенку необходимо начинать отличать реальность от фантазий. Мы должны помогать ему в этом, а не поощрять выдумки.

В этот принципиально важный период ребенок способен понять гораздо больше. Это дает родителям возможность на всю жизнь приучить его быть искренним и честным. Ребенок должен узнать, что за добрые дела необязательно получаешь награду, что родители иногда конфликтуют или совершают ошибки и что дети — не всегда самое главное в их жизни. Некоторые родители предпочтут сказать правду о смерти, если в семье кто-то умрет. Маленький человек должен суметь смириться с тем печальным обстоятельством, что смерть может быть безвременной и причинить огромную боль.

Пережить развод родителей очень сложно, и я еще вернусь к этой теме чуть позже. К сожалению, это драматичное событие, о котором придется рассказать своим детям, иногда происходит именно в тот момент, когда родителям труднее всего справиться с ним.

Бруно Беттельгейм в своей книге о народных волшебных сказках «Как используют волшебство», которая открыла столько нового и удивительного, указывает, как важно привлекать внимание детей к столкновению добра и зла. Он объясняет:

Подобно тому, как современные детские сказки преувеличивают радостную и беззаботную сторону жизни, избегая таких тем, как смерть и наступление старости, сегодня родители часто стараются оградить своих детей от мрачной стороны реальности. Защищая их приторно-сладкой белой ложью, они, однако, лишь способствуют развитию детской тревожности, а вовсе не уменьшают ее. Ребенку, который видит страдания родителей или дедушки с бабушкой, не нужно говорить, что все хорошо, он уже понимает, что это не так. Вместо этого родителям следует рассказать ребенку больше, чтобы он смог справиться со своим беспокойством по поводу абсолютно реальной проблемы.

Ведь родители могут быть искренними и честными, не вдаваясь в излишние детали, которые детям еще рано знать. Маленькому ребенку, который узнал, что соседскую девочку изнасиловали, гораздо честнее будет объяснить это так: «Дженни пострадала, ей сделали больно. Полиция найдет мужчину, который сделал это. Когда ты станешь старше, мы объясним, что именно с ней произошло», а не говорить: «Дженни в больнице, потому что она заболела».

Шестилетнему Джимми часто снились кошмары — «ночные ужастики», как он их называл. Тогда он обычно пробирался в кровать к маме и папе. Однажды ночью дверь их спальни оказалась заперта. Утром он сердито упрекнул маму за то, что она от него закрылась. Его мама Алисия, которая не захотела признаться, что они заперли дверь, чтобы заняться сексом, ответила Джимми, что это произошло случайно и больше не повторится.

В этом важном возрасте между четырьмя и шестью годами ребенок может осознать, что ему необязательно знать все. У взрослых есть своя частная жизнь, куда детям нет доступа. Очень часто такие ограничения информации связаны с сексом, но могут относиться и к семейным скандалам, и соседским сплетням. Родители, конечно, имеют право закрыть собственную спальню на ключ. Когда их спросят, почему они это делают, они могут объяснить, что у взрослых есть свои взрослые дела, которые касаются только их. Это не значит, что они должны скрывать, что такое секс. Все возрастные психологи единодушны в том, что детям необходимо постепенно об этом рассказывать, как только они станут задавать первые вопросы. Конечно, четырехлетнему ребенку незачем знать то же самое, что и 14-летнему. Но ни четырехлетнему, ни 14-летнему не нужно давать объяснений по поводу сексуальной жизни родителей — в большинстве семей это область частной жизни, закрытая от всех.

Частную жизнь нужно воспринимать с двух точек зрения. Если родители не хотят, чтобы дети врали, они должны быть не только искренними в том, что касается их собственной потребности в неприкосновенности личной жизни, но и проявлять то же самое уважение по отношению к детям. Наибольшее напряжение в отношениях родителей и детей возникает из-за того, что ребенку все сильнее хочется обрести независимость, поэтому он начинает скрытничать, а родители при этом все больше противостоят ему, стараясь его защитить, контролировать и руководить его поступками. В нашей культуре яростные стычки с подростками стали привычным проявлением мудрых традиций, накопленных за долгие годы. Однако бывает, что конфликты по поводу права на частную жизнь возникают еще в детские годы.

Дети нередко лгут родителям, чтобы защитить то, что они считают своей частной жизнью. Когда семилетняя девочка приходит домой с чужого дня рождения, она, вероятно, с радостью и с удовольствием ответит на расспросы мамы о гостях, о том, что они ели на ужин и во что играли. В 14 лет девушка будет говорить неохотно, уклончиво или откровенно соврет. Она будет обманывать и уходить от ответов, потому что хочет стать независимой или потому что считает, что мамы это не касается.

Шестиклассники уже существуют одновременно в двух мирах: в мире своих сверстников и в мире своих родителей. Доктор Берндт в исследованиях, о которых упоминались в главе 2, установил, что мир ровесников оказывает на ребенка большее влияние, чем мир родителей. Подростки разделяют эти миры, не рассказывая родителям о сверстниках, а сверстникам — о родителях. Подросток может воспринимать расспросы родителей о его друзьях как вторжение в свою частную жизнь.

Но даже у семилетних детей есть собственные зоны частной жизни. Девочке может не понравиться, если ее спросят, не дружит ли она с каким-нибудь мальчиком; ей не захочется, чтобы ее видели раздетой чужие мужчины, даже кто-то из родственников.

Как же нам защищать детей и руководить ими, когда мы не знаем, что происходит в их жизни? Можно ли принять ответ: «Ничего», когда мы интересуется: «Что нового в школе?» Эту распространенную родительскую головоломку решить не так просто. Каждому родителю «нужно знать» о чем-то, но что именно и сколько — зависит от возраста ребенка и от представлений родителей о том, каким образом следует защищать его и руководить его поступками.

Например, секс — это непростой вопрос, который волнует многих родителей все больше по мере того, как их ребенок взрослеет. Что нужно знать родителям о сексуальном поведении своего ребенка? Если у родителей есть право на секс и сохранение этого в тайне, есть ли подобное право у ребенка?

Родителям «нужно знать» как минимум о том, не подвергается ли их ребенок сексуальным домогательствам, то есть не прикасаются ли к нему взрослые без разрешения и не совершают ли с ним взрослые или другие дети действия сексуального характера. (Я буду обсуждать эту непростую тему — ложь и сексуальные домогательства — в следующей главе.) Мнения родителей о том, нужно ли им знать о поцелуях и прикосновениях между сверстниками, разделились. Многие матери и отцы считают такое поведение вполне невинным и думают, что это естественный этап развития. Другие выступают решительно против и настроены ограждать своих детей от всего, что кажется им развратным поведением.

Родители также высказывают противоположные мнения по поводу того, что им нужно знать о сексуальном поведении их детей в подростковом возрасте. Хотя все родители согласны, что они должны быть в курсе, если произошел насильственный сексуальный акт или другие формы домогательства со стороны взрослых, многие полагают, что кроме этого им больше ничего не нужно знать о сексуальной жизни подростков. Другие родители решительно заявляют, что должны предотвращать слишком раннее начало сексуальной жизни детей в подростковом возрасте, потому им постоянно необходимо знать, что, где, когда и с кем делают их дети. Некоторые родители считают, что должны защищать только дочерей, а сыновей — нет.

Дело не в том, что правильно, а что нет в отношении родителей к сексуальной стороне жизни их детей. Культура плюрализма предполагает различные взгляды на секс и поведение детей. Родителям следует хорошо обдумать, что именно им нужно знать, а что они должны оставить детям в качестве права на частную жизнь. Если они пришли к соглашению о том, что это область частной жизни, то ребенок имеет право ничего не рассказывать или отвечать им: «Это мое личное дело», точно так же как родители объясняют, почему заперли дверь в спальню.

К сожалению, многие родители просто живут день за днем, преодолевая один кризис за другим. Они редко останавливаются, чтобы задуматься о том, что же именно им нужно знать. И еще реже они обсуждают это со своим ребенком. Он скорее почувствует, что придется соврать, чем скажет: «Это мое личное дело». Он не понимает, что у него есть такой вариант ответа.

Может быть, нам, родителям, можно составить список контрольных вопросов о том, что нам нужно знать, в который мы будем вносить изменения по мере того, как ребенок взрослеет. Например:

детей постарше этот список может выглядеть так:

Как только мы, родители, решим, что нам точно нужно знать, мы можем донести все эти пункты списка до ребенка, объяснив, почему нас интересует именно это. При этом необходимо дать ему понять, что у него есть своя частная жизнь, о которой он может нам не докладывать. Например, мы можем сообщить, что его телефонные разговоры и переписка — это исключительно его личное дело. Некоторые родители считают, что комната ребенка — это зона его абсолютной личной неприкосновенности, и даже входят туда только с его разрешения.

Энн, мать 15-летнего мальчика, рассказала мне: «У него такой беспорядок в комнате, настоящий свинарник. Он каждый раз приходит в ярость, когда я вхожу туда, чтобы прибраться. А я прихожу в ярость из-за того, что он не наводит там порядок сам. Мы постоянно злимся друг на друга. Наконец, я поняла, что больше так не могу, и сдалась. Теперь мы просто шутим на эту тему. Там все еще свинарник, но зато мы снова можем общаться друг с другом».

Не все родители на это способны, но они могли бы достичь компромисса, чтобы обеспечить своему ребенку возможность уединиться.

Еще одна важная область, которая помогает родителям научить детей быть искренними, — это наблюдение за тем, с кем они дружат. Хартшорн и Мей заметили: «Свояк свояка видит издалека» [3]. Они обнаружили, что дети, склонные врать, дружат с теми, кто тоже обманывает. Когда дети получили возможность схитрить во время эксперимента в классе, ученые наблюдали за теми из них, кто хитрил (но не списывал у других), и обнаружили, что они сидят рядом с другими детьми, которые тоже хитрят. Недавние исследования доказывают, что если во время школьного экзамена ребенок сидит рядом с тем, кто хитрит, то он с большой вероятностью будет хитрить и сам во время следующего экзамена [4].

Эти научные исследования только подтверждают то, что родители знают уже давно: плохая компания доведет вашего ребенка до беды. Родителям это всегда было известно, но большинство из них никак не могут контролировать, с кем дружат их дети. Такая беспомощность только усугубляется по мере того, как ребенок взрослеет. А дети постарше в гораздо большей степени попадают под влияние сверстников. Моя приятельница Марта, жалуясь на плохое поведение и плохие оценки своего 13-летнего сына Бена, сказала: «Я думаю, он набрался плохого от своего друга Мэтта. Мэтт мне не нравится, я не одобряю его поступков. Я знаю, что он постоянно обманывает своих родителей. Но что я могу поделать? Если я стану запрещать Бену дружить с Мэттом, он все равно будет это делать, а мне просто соврет».

Огорчения Марты знакомы многим родителям. Мы не можем присматривать за нашими детьми 24 часа в сутки, как только они пошли в школу. В классе и на игровой площадке, где все активно общаются друг с другом, они будут решать, с кем дружить, и это может нам не понравиться, но контролировать это мы не сможем. Когда дети взрослеют, такие дружеские отношения становятся для них все важнее, и похоже зачастую эта дружба будет более значимой, чем родственные узы.

Как нам контролировать то, кого наши дети выбирают себе в друзья? Здесь нет простого решения. Может быть, единственное, что мы можем сделать, — это помочь своему ребенку стать уверенным в себе и нравственным человеком, который будет дружить с людьми, близкими ему по духу. Поощрение ребенка к тому, чтобы он занимался тем, что ему удается хорошо, безусловно, будет способствовать формированию его самоуважения, и он будет меньше зависеть от одобрения окружающих. Социально значимые дела, например участие в работе молодежных и волонтерских организаций, позволят занять свободное время и принести ощутимую пользу обществу, что благотворно повлияет на поведение ребенка.

Я уверена, что родители независимо от того, сколько ребенку лет, должны знать, кто его друзья и чем они занимаются вместе в свободное время. Может быть, этого пункта и нет в родительском списке вещей, которые им нужно знать, но в моем списке этот пункт присутствует. Я также считаю, что родители имеют право сказать ребенку, что не одобряют его дружбу с кем-то, но лишь в том случае, если есть доказательства плохого поведения этого человека. Например, кому-то из родителей может не нравиться друг ребенка из-за его семьи, его внешности или цвета кожи. Родители могут не одобрять друга, которого уличили во лжи, или если его временно исключили из школы за нечестность либо воровство. В наказание родители могут запретить ребенку встречаться с этим другом, но гораздо лучше — объяснить, почему дружба с этим человеком может нанести ему вред. Тогда родители могут познакомить дочь или сына с новыми друзьями и предложить новые занятия.

К сожалению, иногда родителей огорчает, что они никак не могут оторвать своего ребенка, особенно подростка, от товарища, который доводит его до беды. Ребенок начинает систематически врать, чтобы скрыть, что он до сих пор общается с другом или друзьями, которых не одобряют родители. Может быть, единственная надежда в этой ситуации — просто увезти ребенка в новое место. Поскольку маловероятно, что родители решатся на переезд, ребенка можно отправить к родственникам или в интернат, где его будут строго контролировать. Эти крайние меры не гарантируют, что ребенок не найдет новых таких же неблагонадежных друзей, но, возможно, только такое решение прекратит эти вредные и разрушительные отношения.

В разные периоды истории западных стран подростков нередко отсылали из родного дома. Чаще всего молодого человека отправляли учиться какому-то ремеслу, например строительству или кузнечному делу. Польза заключалась не только в том, что подросток получал полезную профессию, но и в том, что он должен был подчиняться чужому для него человеку, наделенному властью, а не своим родителям.

Возможно, самое важное, что мы можем сделать как родители, чтобы воспитать в ребенке честность, — это сформировать отношения, которые строятся на доверии. Такие отношения не возникнут в одночасье после того, как однажды солгавшему ребенку прочли нотации, они формируются с самого начала взаимодействия между ребенком и взрослым. Чтобы ребенок нам верил, мы должны регулярно демонстрировать ему, что и мы ему доверяем.

В ночь на Хэллоуин 1986 года Сандре Виснапу позвонили из полиции и сообщили, что ее 14-летнему сыну предъявлено обвинение в вандализме за то, что он нанес краской из баллончика граффити на стену дома. Ей сказали, что есть два свидетеля. В гневе и отчаянии миссис Виснапу потребовала от сына объяснений, а тот ответил: «Мама, клянусь, это не я» [5].

Эта история попала на страницы New York Times, потому что эта мать не только поверила сыну, но и потратила несколько недель, пытаясь выяснить правду. Миссис Виснапу ходила от дома к дому в районе, где это произошло, и советовалась со всеми своими друзьями. Ее усилия увенчались успехом — был найден тот, кто действительно разрисовал стену дома; это был 15-летний парень из другого района, который в ту ночь совершил еще одно правонарушение. «Многие не верили нам, — рассказала миссис Виснапу. — Полиция, социальные работники в школе, даже наш юрист утверждали, что в девяти случаях из десяти ребенок, который говорит, что это сделал не он, на самом деле виноват» [6].

Мать пошла на крайние меры и доказала своему ребенку, что доверяет ему. Четырнадцать лет, которые они прожили вместе, убедили ее, что сын не станет говорить неправду.

Как же родители могут создать отношения, построенные на доверии? Во-первых, они сами должны быть достойны доверия. Тот, кто часто врет своему ребенку, регулярно не держит слово, не может ожидать от него ничего другого. Тот, кто жестоко наказывает ребенка, несправедлив к нему, может обнаружить, что тот слушается только из страха, а не из уважения.

Родители могут научить детей быть правдивыми, используя сказку «Мальчик, который кричал: «Волк!»», а когда ребенок станет постарше — обсуждая новости из прессы. Подросток сумеет понять, что ложь официальных лиц, как в случае со скандалом «Ирангейт», — это нарушение доверия на уровне общественной жизни. Он поймет, что потеря доверия приводит к серьезным последствиям.

Во-вторых, даже маленький ребенок почувствует себя взрослым и будет гордиться собой, если родители постоянно будут демонстрировать свое доверие к нему. Если родители беспрестанно подозревают его в чем-то, правдивым человеком он не вырастет. Когда ребенок вступает в подростковый возраст и родители ощущают, что теряют контроль над ним, они часто начинают подозревать самое худшее. Поэтому родители жадно набрасываются на самый незначительный компромат.

Пятнадцатилетняя Сара вернулась домой с баскетбольного матча и зашла в комнату к родителям, чтобы пожелать им спокойной ночи. Мама с тревогой спросила: «Сара, твоя куртка пахнет так, словно ты ее у погорельцев купила, ты что, курила?» А Сара быстро ответила: «Нет, мам, просто я сидела рядом с Тодом, это он курит».

Если родитель почувствовал, что от одежды ребенка пахнет сигаретным дымом, он может излишне беспокоиться о том, не курит ли тот, даже если ему будет предоставлено убедительное объяснение. В наших судах обвиняемого считают невиновным, пока не будет доказано обратное. А вот на семейном суде подростка считают виновным изначально, и ему приходится защищаться, доказывая, что он ни в чем не виноват.

В этом случае с предполагаемым курением худшее, что может сделать родитель, — назвать ребенка лгуном и попытаться вырвать у него признание. Лучше всего донести до ребенка, что его честность для вас важнее, чем то, курил он или нет. Если он курил, то пусть он вам об этом скажет, и вы оцените его откровенность, а это перевесит ваше огорчение из-за его курения. Если он продолжит отпираться, вам следует оставить его в покое. Могут возникнуть и другие ситуации (о них я еще расскажу), когда ставки гораздо более высоки и когда узнать правду абсолютно необходимо. Одно подозрение, что ребенок курил, — это не тот случай.

Даже если ребенка уличили в откровенной лжи, это не должно положить конец доверительным отношениям. Родитель может сообщить ребенку, что хотя из-за его обмана верить ему он будет уже меньше, но за единичный случай лжи простит. Если же ребенок продолжит врать, например, как мальчик, который кричал о волке, то в результате доверие к нему будет утрачено. Наш сын Том после недозволенной вечеринки (до которой он тоже нас несколько раз обманывал) потерял право оставаться на ночь без нашего присмотра. И это право ему вернут, лишь когда вернется доверие. Из таких ситуаций ребенок может извлечь урок, что доверие нужно заслужить.

В главе 3 рассказывается о том, как осознание доверия характеризует степень развития человека. Очень маленькие дети часто верят, что последствие лжи — это наказание. Еще маленькие дети твердо уверены, что врать — это плохо. К 10-12 годам дети уже не так убеждены, что врать плохо, они начинают различать разные виды лжи и судят об обмане по его последствиям. Например, если вы соврете подруге, что ее прическа выглядит отлично, то от этого будет только лучше. Том в написанной им главе рассуждает о том, что подростки умеют пользоваться не только белой ложью, но и ложью, связанной с общением, чтобы управлять своими взаимоотношениями со сверстниками.

Вступая в подростковый возраст, дети также начинают осознавать иные последствия лжи кроме наказания. Утрата доверия со стороны родителя или друга воспринимается ими как серьезное последствие. Большинство детей не могут по-настоящему выразить чувство утраты доверия, пока не вступят в средний подростковый возраст. А некоторые дети никогда этого не поймут.

В своей неоднозначной теории нравственного развития, которая упоминалась в главе 3, Лоуренс Колберг представляет описание того, что происходит с детьми на различных стадиях развития. Он утверждает, что дети от 4 до 8 лет действуют исключительно из страха наказания, когда сталкиваются с нравственно-этическим выбором, например, если нужно украсть еду для больного человека. Некоторые взрослые так и не перерастают этот этап развития. В начальной школе ребенок может считать, что быть осторожным — это один из наиважнейших мотивов поведения, но еще при этом важно быть справедливым по отношению к тем, кто справедлив к тебе. Через несколько лет, примерно в средних классах школы, ребенок может начать думать, что необходимо поступать хорошо, чтобы завоевать общественное одобрение и чтобы его считали порядочным человеком. На более высоких этапах нравственного развития, соответствующих старшему подростковому возрасту и начальному этапу взросления, считается, что нужно подчиняться законному источнику власти, например закону своей страны, а на еще более высоких этапах — действовать в соответствии с собственными этическими принципами, на которых строится система, обеспечивающая величайшее уважение к правам и достоинству каждого индивида [7].

В соответствии с теорией Колберга именно в подростковом возрасте дети осознают, что нужно быть порядочным человеком, чтобы уважали окружающие, в том числе собственные родители. В течение этих лет родители могут предъявлять более жесткие требования, чтобы разъяснить, как важно верить в то, что им говорят правду, что, как они надеются, им удалось воспитать в детях в их более юные годы; также важно, чтобы отошел на задний план страх перед наказанием. Кто-то из родителей может сказать (и не раз, потому что детям нужно повторять это снова и снова): «Нет ничего важнее доверия между нами. Если ты знаешь, что я не одобрю то, что ты сделал, не бойся рассказать мне об этом. Напомни мне, чтобы я не сердился. Может быть, тебе за это придется чем-то поступиться, но я буду очень гордиться тобой, если ты скажешь правду».

Дети, которые не росли в атмосфере доверия, иногда с трудом понимают, что потеря доверия — это последствие их лжи. В особенности если в их воспитании применяли жесткие наказания, тогда они будут рассматривать ложь с позиций более низкого уровня нравственного развития, действуя из страха наказания. Они могут так никогда и не приблизиться к более высоким уровням восприятия собственных действий в качестве гражданина своего общества или в конечном счете — человека мира.

Родители могут подать ребенку пример того, как быть честными и искренними, могут следить за тем, с кем ребенок дружит, и стараться развить с ним максимально доверительные отношения. Но даже самые лучшие из родителей (а никто из нас не святой) могут вдруг поймать своих чад на том, что можно считать неприкрытой ложью.

Для родителей честность — очень важное качество ребенка. Национальный исследовательский институт в Университете Чикаго между 1972-м и 1986 годом проводил исследование, в ходе которого выяснилось, что честность называлась самым главным качеством, которое родители хотели бы видеть в своих детях. Оно считалось даже более важным, чем хорошая учеба.

И вот для многих родителей самой важной становится именно ложь, а не то, что за ней скрывается. Отец может выйти из себя, выясняя, почему дочь-подросток пришла домой позже установленного времени, если она заявляет, что у ее подруги сломалась машина (ну да, уже в четвертый раз за месяц). Он более спокойно принял бы признание, что они хорошо проводили время и она не заметила, что уже так поздно.

Как родителям справиться с этой распространенной ситуацией, чтобы их дети в будущем говорили правду, а не вступали в яростную конфронтацию?

Все эксперты, имеющие дело с детьми, в один голос уверяют, что «перетягивать канат», требуя от ребенка признания в содеянном, — это наихудшая тактика. Как уже говорилось в главе 3, можно догадаться об обмане по лицу, голосу и позе, но мудрый родитель обычно не воспользуется этими подсказками, чтобы вытянуть из ребенка признание. Вот совет, который противоречит первому родительскому импульсу заманить ребенка в ловушку его собственной лжи.

Тот родитель, который закричит: «Ты врешь! Я сейчас позвоню родителям Сью и узнаю, правда ли, что у нее сломалась машина. И попробуй еще раз соври мне про это!», безусловно, выплеснет свою обиду и разочарование. И он уж точно спровоцирует у дочери враждебность и стремление защищаться. Он даже докажет, что дочь врет, если сделает этот телефонный звонок. Но принесет ли ей этот урок пользу в моральном отношении?

Все не так просто. Разоблачив дочь и обрушив на нее свой гаев, отец может запугать ее. Из-за страха она дважды подумает, прежде чем соврать в будущем, особенно по поводу позднего возвращения домой. Из-за страха она может стать более правдивой или как минимум начнет более изощренно лгать. Гнев отца произведет на дочь сильное впечатление, потому что она поймет, как серьезно он относится к обману. Но позволительно ли отцу строить отношения с дочерью, запугивая ее? Позволительно ли ему превращаться в полицейского?

Вместо того чтобы заманивать дочь в ловушку, заставляя ее признаваться в обмане, родитель может воспользоваться лучшей возможностью, начав создавать доверительные отношения, если обратит внимание на причину обмана и на важность своевременного возвращения домой. Он может сказать: «Я действительно больше не хочу слышать никаких оправданий по поводу твоего позднего возвращения. Дело в том, что я хочу знать, когда именно ты вернешься. Если ты задерживаешься, то должна позвонить».

Потом отец должен развить эту мысль и убедительно объяснить, не вырывая силой признания в обмане, что ему нужны от дочери внятные объяснения, почему она вернулась позже, чем ей разрешено. Быть уверенным в том, что он может доверять честному слову дочери, так же важно, как и знать, где именно она находится.

Подобный подход не запугает ребенка, но он может и не привести к таким видимым изменениям в поведении, которые бы возникли, если бы ее обман был обнаружен и на нее бы обрушился родительский гаев. Вот перед каким выбором стоит родитель. Часто значительно сложнее совершить движение в сторону формирования взаимного доверия и ответственности, чем просто вселить в ребенка страх перед возможным разоблачением.

Но нужно честно признать, что бывает такая ложь, когда родитель не может предпринять шагов для развития доверия и ответственности. Иногда узнать правду принципиально важно, даже если при этом придется выдержать противостояние. Давайте рассмотрим пример, от которого у родителей кровь застынет в жилах.

Тринадцатилетний Джон в последние несколько недель стал каким-то странным. Он постоянно засыпает на ходу, даже во время обеда. Он больше не интересуется своим любимым баскетболом и не болтает с друзьями по телефону. В течение этих недель мать уже два раза замечала, что у нее в кошельке долларов на 20 меньше, чем она предполагала. Сначала она думала, что сама ошиблась, а теперь стала беспокоиться.

Она спрашивает Джона о пропавших деньгах. Он уверяет, что не брал. Она спрашивает, почему тот так устает. Предлагает сходить с ним к врачу. Мальчик говорит, что у него проблемы со сном, потому что ему много задают в школе.

Матери Джона нужно выяснить правду. У нее есть веские основания подозревать, что у сына серьезные проблемы, возможно, с наркотиками, и она должна превратиться в полицейского, чтобы узнать, в чем дело. Она знает своего ребенка и умеет определять признаки лжи, обсуждавшиеся в главе 3, которые помогут удостовериться в том, что ее обманывают.

Чтобы получить признание, сначала она должна предложить амнистию. Она может пообещать, что не накажет сына, если он честно все расскажет. Но она, конечно, должна быть уверена, что сама этого хочет. Может ли она оставить серьезную кражу без наказания? Если предложение об амнистии не сработает, ей придется стать детективом. Она будет расспрашивать друзей сына и его учителей, чтобы узнать правду. Ей придется обыскать его комнату. И ей необходимо предъявить сыну доказательства, которые она отыщет, чтобы вырвать у него признание.

Матери Джона нужно быть готовой к противостоянию, ей придется превратиться в полицейского, потому что ставки слишком высоки. Если ее сын стал вором и наркоманом, ему срочно нужна помощь. Она не может надеяться на постепенное формирование доверия и ответственности в качестве стратегии борьбы с обманом.

Именно подростковая ложь сводит родителей с ума. Подростки больше не воспринимают беспрекословно установленные в обществе правила и часто считают оправданным врать, чтобы им не читали нотаций. Как рассказал нам Том в этой книге, часто подростковая ложь предназначена не для родителей. Она нацелена на приобретение статуса в их собственном мире — мире сверстников.

Подростки в силу своих возрастных особенностей научились врать более изворотливо и не так легко попадаются, как маленькие дети. Их память лучше, и у них более высокий интеллект, что позволяет им врать правдоподобно. Также они лучше контролируют собственное невербальное поведение. С ростом уверенности в том, что им удастся избежать разоблачения, они начинают врать гораздо чаще. А иногда их ложь представляет опасность и для них, и для окружающих.

Трудно вступать в противостояние с подростком, когда подозреваешь его в обмане. Сама по себе ложь приводит родителей в ярость, заставляя их добиваться признания ребенка любой ценой. И, как было отмечено в примере с Джоном, которого подозревали в воровстве и употреблении наркотиков, иногда такое противостояние необходимо. Но по большей части обман подростков безвреден. Он касается таких бытовых происшествий, как несделанная домашняя работа, невыполненные домашние обязанности или потеря и порча какой-то одежды. Родитель должен принять решение, когда ему необходимо превратиться в полицейского, чтобы заставить признаться в содеянном, а когда лучше уклониться от борьбы с подростком и начать выстраивать доверительные отношения.

Насколько важно знать правду? У каждого родителя «размер ставок» может различаться, но у всех матерей и отцов, которые подозревают, что ребенок мог пострадать физически, например употреблял наркотики или пошел по преступному пути, должны быть причины добиваться правды.

Те же принципы действуют и в отношении маленьких детей. Опасения, что им был нанесен физический вред, что они стали жертвами сексуальных домогательств или совершили преступление, в частности кражу, могут оправдать жесткие меры.

Когда нашему сыну Тому было 9 лет, мы дали ему 5 долларов на субботний киносеанс и 50 центов на конфеты и попросили вернуть сдачу. Он вернулся домой без денег и сказал, что на улице на него напал неизвестный в маске. Дальнейшие расспросы показали, что это была выдумка, но Том так и не признавался, что потратил деньги на себя. От отчаяния он громоздил одну невероятную ложь на другую.

Мы решили, что надо заставить его сознаться, расспросили обо всем мальчика, с которым они ходили в кино, и выяснили, что остаток денег (1 доллар) был потрачен на солодовое молочное драже. Мы загнали Тома в угол. В конце концов, он признался во всем. Мы сыграли в полицейских и выиграли. Но стоило ли так унижать мальчика? Неужели дело было настолько серьезным, что в этом признании была необходимость? Как только мы поняли, что он нас обманывал, можно было избавить его от этого последнего унижения. Мы могли бы сказать: «Для нас важно, чтобы ты нам не врал. Мы хотим доверять тебе, иначе больше не отпустим одного в кино. Мы тогда будем слишком волноваться за тебя. Если бы ты не соврал нам и признался, что потратил деньги на конфеты, мы бы тебя не наказали так серьезно».

И эта позиция помогла бы завести договор о доверии, а не доводить Тома до слез и упрямства. Мы могли бы запретить ему ходить в кино на неделю, чтобы показать, что перестали ему доверять. Но мы бы не довели дело до конфронтации по принципу «победивший полицейский — униженный преступник».

Зачастую ложь маленьких детей выглядит как хвастовство или небылицы. Сын рассказывает вам, что он лучший игрок в команде, а вы знаете, что он играет неважно; ваша восьмилетняя дочь хвастается, что у нее пять лучших подружек, но вы уверены, что она выдает желаемое за действительное. Такая ложь обычно говорит о том, что ребенку нужна помощь. Вашему ребенку может быть очень не по себе. Как бы то ни было, ребенок хочет привлечь к себе внимание, и вам нужно выяснить, что пошло не так в его жизни. Хотя показать, что ему не удалось провести вас, необходимо, лучше использовать его откровения для того, чтобы выяснить, что же скрывается за такой похвальбой.

Родители могут отказаться от борьбы с ребенком и сконцентрироваться на том, чтобы установить с ним доверительные отношения. Но родителям все же приходится думать, как наказать ребенка, если они считают, что тот провинился и должен ответить. Правильно отреагировать и на проступок, и на ложь, с помощью которой его пытались скрыть, трудно многим родителям. В таком вопросе, как дисциплина, нет четких правил. Многие родители приводят детей в чувство так, как это делали их родители, за неимением иной модели.

Мэри Бергамаско из Хейворда, Калифорния, была арестована за жестокое обращение с ребенком. Она одела семилетнего сына в костюм свиньи и выставила в таком виде на всеобщее обозрение на лужайке перед домом, прицепив к его одежде надпись (передаю дословно): «Я — грязная свинья, урод — вот кто я всякий раз, когда вру и ворую. Смотрите, как я визжу! Мне связали руки, потому что мне нельзя доверять. Это мне урок на будущее. Смотрите. Смейтесь. Вор. Кража. Плохой мальчик».

Мэри оправдывалась, что мальчик врал и воровал как законченный преступник. Она рассказала, что ее мать наказывала ее точно так же. «Но, — продолжала она, — я не жгла ему руки, как это делала со мной моя мать» [8].

Средства массовой информации освещали эту историю и рассказывали о вмешательстве в нее отца мальчика, который до того виделся с ним лишь пару раз, чтобы добиться опеки над ним. Самое интересное в этой истории то, как разделились мнения людей. Многие считали, что это просто ужасающий поступок, а другие полагали, что это адекватный способ наказания за содеянное. В конце концов, говорили люди, она же его не била.

Специалисты в этой области так же расходятся во мнениях, как и обыватели.

Мартин Хоффман и Герберт Зальцштайн провели широкомасштабное исследование с учащимися седьмых классов в 1967 году, выясняя соотношение дисциплинарных мер и нравственного развития ребенка (измерялось с помощью письменных тестов с использованием карандаша и бумаги). Ученым помогали учителя, сверстники и родители учеников. Дети и родители рассказывали о мерах дисциплинарного воздействия, которое применялось в семье. Эти меры разделили на три категории: силовое воздействие, когда родитель применял к ребенку силу и проявлял свою власть над ним; отказ любить ребенка, который выражался как гнев или неодобрение, но физическое наказание при этом не использовалось; разъяснительная беседа, во время которой родитель указывал ребенку на последствия его проступков.

Разъяснительная беседа победила силовое воздействие и отказ любить с разгромным счетом [9]. Это означает, что если ребенку постоянно разъяснять последствия его проступков и их влияние на окружающих, то у него больше шансов усвоить урок и не повторять ошибок в будущем. Тот ребенок, которого физически наказывали за плохое поведение или которому отказывали в любви, с меньшей долей вероятности усваивал урок. Отец, убедительно объясняющий, почему он так волнуется, когда ребенок возвращается домой позже дозволенного, с большей вероятностью сможет привить чувство ответственности и честность, чем тот, кто обрушивает на ребенка свою ярость.

Даже маленькие дети способны осознать, как их обман влияет на взаимоотношения с родителями, учителями и друзьями. Родитель может апеллировать к гордости ребенка и его стремлению быть взрослым.

Это принципиально противоречит подходу «пожалел розгу — испортил ребенка», но специалисты отходят от такого принципа все дальше. В издании 1945 года книги «Ребенок и уход за ним» доктор Бенджамин Спок написал: «Я не очень-то одобряю, когда ребенка шлепают, но это явно лучше, чем молчаливое неодобрение, так можно разрядить обстановку — и для ребенка, и для взрослого». Но уже в издании 1985 года он категорически отвергает это, утверждая, что так дети усваивают, что «тот, кто сильнее и больше, может проявлять над другим свою власть, независимо от того, правильно это или нет». Он даже считает, что традиция шлепать детей повысила уровень насилия в Соединенных Штатах [10].

Хотя некоторые с этим не согласны, большинство экспертов в области воспитания детей в наши дни пришли к заключению, что родителям следует найти альтернативные способы завоевать уважение своих детей. Как сказал консультант Департамента защиты детей и юношества штата Коннектикут, «большинство малолетних преступников воспитывались ремнем, палкой, хлыстом или кулаками» [11].

Большинство экспертов теперь убеждены, что воспитание, построенное на силовом воздействии, например физическом наказании или угрозах, приводит к более низкому уровню нравственности. Оно заставляет бояться наказания, а не приучает вести себя в соответствии с моральными принципами.

Что касается лжи, то ребенок, которого подвергают жестоким физическим наказаниям, обманывает чаще, чтобы избежать их. Такие дети так и не достигнут того уровня развития, на котором они воздерживались бы от обмана, потому что так они могут утратить доверие людей или потому что ложь может привести к серьезным последствиям. Эти дети всегда будут считать, что ложь — это способ избежать страданий.

А вот родители с экспертами не согласны. Исследование, проведенное в Нью-Гэмпшире в 1984 году лабораторией семейных исследований, продемонстрировало, что 88 % опрошенных родителей шлепали детей. Конечно, 50 % утверждали, что пошли на это в качестве крайней меры, а 33 % заявили, что были в тот момент расстроены и вышли из себя. Опросы, проводимые с 1920-х годов, продемонстрировали сходные результаты [12].

Неудивительно, что родители не разделяют господствующих среди исследователей убеждений. Фактически физическое наказание — такая же типичная черта американской жизни, как вишневый пирог. Джорджа Вашингтона, скорее всего, тоже шлепал отец, но в результате вырос честный человек. Исследование колониальных традиций воспитания детей продемонстрирует такое, что даже самые ярые защитники физического наказания покажутся добросердечными и мягкотелыми.

Наши предки-пуритане верили, что дети приходят в этот мир, отравленные грехом, во власти порочных страстей, а их разум слаб. И роль родителей, в особенности отца, заключается в том, чтобы выбить из них эти порочные страсти и воспитать порядочными людьми. Для этого требовались упорство и жесткий контроль, который сопровождался наказанием, часто ударами хлыста. Поскольку считалось, что матери потакают детям во всем и слишком мягко к ним относятся, именно отец обязан был следить за воспитанием. Поэтому по закону право опеки над детьми предоставлялось отцу, а не матери, если семья распадалась [13].

Джон Уэсли, один из отцов-основателей Методистской христианской церкви, ясно изложил взгляды на воспитание, господствовавшие в XVIII веке, в своей «Проповеди о воспитании детей» в 1783 году:

Джон Уэсли свято верил, что ложь нужно искоренять любыми средствами. «Научите их, что все лживое происходит от дьявола, лгуна и отца лжи. Научите их питать отвращение и презрение ко лжи и не только лжи, но и всяческим уловкам, хитрости и неправде» [15].

К XIX веку дисциплинарные меры смягчились, и мать заменила отца в качестве главного воспитателя детей. Частично это произошло из-за того, что отцы перестали работать только на ферме и теперь проводили рабочее время в конторах и на заводах. И детей больше не считали изначально греховными. Возросла роль сердечной привязанности, а не жесткой дисциплины.

В популярной книге «Мать дома» приходской священник Джон С. Эбботт советовал:

Идея отказаться от телесных наказаний и заботиться о детях с любовью кажется привлекательной многим родителям, но что будет, если этого недостаточно? Прекрасно, когда ребенку разъясняют, каковы будут последствия его дурного поведения, чтобы терпеливо вразумить его. Но, конечно, иногда нужно больше.

Коре 12 лет, и она постоянно врет маме о том, что выполнила домашнюю работу. Даже когда ее мама Сьюзен получила записку от заместителя директора школы о проблемах дочери с домашней работой, Кора все отрицала и убеждала мать, что ее просто перепутали с другой девочкой. Мама Коры пошла в школу и узнала от учителей, что во всем остальном, кроме домашней работы, девочка ведет себя нормально. Заместитель директора предположила, что у Коры трудный возраст, когда дети бросают вызов авторитетам.

В этой ситуации все увещевания Сьюзен о том, что нужно быть честной, Кора, похоже, пропускала мимо ушей. Нужно было действовать строже. Как и во всех связанных с обманом случаях, здесь было два проступка: невыполненное домашнее задание и ложь, чтобы скрыть это. Правильное наказание должно было отделить два неблаговидных поступка друг от друга.

Во многих семьях наказывают все жестче за продолжающиеся проступки, например запрещают смотреть телевизор или говорить по телефону или держат под домашним арестом. Эго довольно хорошо помогает, но это пассивные наказания, и они обычно сами по себе не связаны с совершенным проступком. Активные наказания, непосредственно относящиеся к совершенному проступку, гораздо эффективнее. Если ваш старший сын постоянно бьет младшего брата так, что у того появляются царапины и ссадины, а потом уверяет, что и пальцем его не трогал, то адекватным наказанием будет взять на себя обязанности младшего брата по хозяйству. Часть наказания будет компенсацией для пострадавшего.

Что касается Коры, Сьюзен решила присутствовать при выполнении домашнего задания и запретила ей смотреть телевизор. Она была уверена, что дело было именно в телевизоре. Она объяснила Коре, что через две недели снова доверит ей выполнять домашнюю работу самостоятельно и не будет стоять у нее над душой. Она довела до сведения дочери, что врать про несделанную домашнюю работу гораздо хуже, чем просто ее не выполнять. Она объяснила, что превращаться в полицейского для нее унизительно, и ей прежде всего хотелось бы снова доверять дочери. Если у Коры все будет хорошо в школе, то она снова сможет смотреть телевизор в конце месяца.

Похоже, такое наказание и за совершенный проступок, и за то, что Кора наврала, на нее подействовало. Тот, кто провинился, должен понимать, что получил два разных наказания за два разных проступка. Наказанием за вранье стало отсутствие доверия. Будет справедливо наказывать того, кто вернулся домой позже, чем положено, запретом выходить из дома в течение нескольких вечеров. А потеря доверия будет доходчиво продемонстрирована, если виновника обяжут звонить домой раз иди два за вечер.

Итак, нет наказаний с гарантированным эффектом, и, как мы могли убедиться, в обществе по-разному воспринимают наказания. Вот некоторые рекомендации ученых и психологов, отражающие наиболее эффективные способы общения с детьми:

Что делать родителю, если после долгих недель обсуждений проблемы и постоянных наказаний ребенок так и не выполняет домашнюю работу, продолжая врать об этом и о чем-то еще? В главе 2 указывалось, что между укоренившейся привычкой ребенка врать (что сопровождается рядом других неблаговидных поступков) и склонностью совершать преступления во взрослом возрасте существует непосредственная связь. Это не значит, что ваш ребенок непременно станет преступником, просто это серьезный сигнал о том, что ребенку нужна консультация специалиста. К сожалению, детской ложью врачи не занимаются. Ваш педиатр не отнесется к этой проблеме так же серьезно, как вы. Именно вам, родителю, обеспокоенному этой проблемой, придется осваивать профессию психотерапевта, чтобы отыскать такого специалиста, который обладает опытом и необходимым профессионализмом, чтобы помочь детям, превратившимся в хронических обманщиков.

Мы, современные родители, унаследовали все те проблемы, с которыми сталкивались наши родители, воспитывая нас, но к ним добавились и новые. Практически половина наших детей столкнется с разводом родителей, а более половины из них, безусловно, проведут значительную часть своей жизни в группах продленного дня.

Такие изменения в сегодняшней жизни наших детей часто заставляют нас беспокоиться и метаться, не зная, что предпринять; и нет четких рекомендаций, как с этим справляться. Родители, которым трудно противостоять детскому обману в благоприятных обстоятельствах, совершенно теряются, когда сталкиваются с этой проблемой в особых ситуациях.

Если существующий уровень разводов сохранится, то как минимум половина детей в возрасте до 18 лет столкнется с разводом родителей [17]. Развод травмирует и родителей, и детей. И те и другие могут начать поступать странно, когда у них истощены эмоциональные ресурсы, позволяющие справиться с нестандартным и неадекватным поведением. Мой собственный опыт семейного юриста и разведенной матери убедил меня в том, что мало кто из детей в состоянии избежать психологической травмы из-за развода родителей.

Обычно, когда распадается семья, первыми начинают врать родители. Развод, как правило, назревает годами, и его симптомы очевидны для ребенка. Но при этом родители считают своим долгом ограждать ребенка от правды, чтобы не травмировать его. В критический момент распада семьи большинство родителей скрывают важную информацию или просто лгут детям, чтобы они сумели все это пережить. В одном из самых подробных исследований, как именно влияет на детей развод, «Как пережить разрыв», где обобщены результаты пятилетней работы с 60 семьями и 131 ребенком, авторы Джудит С. Валлерстайн и Джоан Берлин Келли рассказывают о том, что 4/5 детей из семей, в которых родители развелись, не получили внятного объяснения, почему произошел развод, и гарантий того, что о них и дальше будут заботиться. Они просто проснулись однажды утром и обнаружили, что один из родителей исчез. Родители обычно так поглощены собственными проблемами, что им не до детей. Менее 10 % детей получили помощь от взрослых в своей семье или от друзей семьи, а менее 5 % получили поддержку в своем церковном приходе или утешение от священника [18].

Одна моя студентка Марджори, которой сейчас 20 лет, рассказала мне о том, как распалась ее семья десять лет назад: «Однажды за ужином мама сказала нам, что папа уезжает в длительную командировку на несколько недель. Это было необычно, потому что папа редко куда-то уезжал. Мы все спрашивали о нем неделя за неделей, но мама всякий раз сердилась на нас. И вот мы перестали задавать вопросы. Мы просто больше не говорили о папе, даже когда мы с братом оставались одни. Словно у нас появилась страшная тайна, о которой нельзя было говорить. Я снова увидела папу только три года спустя».

Болезненный переходный период после развода — это время, когда все привычные для ребенка жизненные устои пошатнутся или полностью разрушатся. Дом, школа, старые друзья — все, что формировало идентичность ребенка, у которого было два родителя, исчезает. В этот период нравственное развитие ребенка может серьезно пострадать, и временами он деградирует, совершает кражи, хитрит и обманывает.

Многие дети уходят в защитный мир фантазий. Валлерстайн и Келли упоминают о девочках, которые фантазировали по поводу отсутствующих отцов и в этих мечтах становились центром их внимания. Четырехлетняя Вэнди рассказала по секрету, что она постоянно видится с отцом (это неправда). У него есть своя квартира, но «он живет со мной. Он спит в моей кроватке каждую ночь» [19].

Именно от поведения родителей в значительной степени зависит поведение детей. Многие из тех, чьи родители развелись, обязательно пострадают от последствий лжи и полуправды, которые обрушатся на них после развода. Для многих это станет жестоким уроком, который навсегда научит их говорить правду. Валлерстайн и Келли вспоминают о разговоре с 14-летней Келли, которая сказала: «Хотя мои мама и папа вели себя нечестно и я тоже, я вдруг перестала врать. Я приняла решение не быть, как они, и всегда говорить правду» [20].

Несмотря на то что родители не могут оградить своих детей от психологической травмы при разводе, они способны облегчить их тревогу, общаясь с ними более откровенно до развода, во время и после него. Детям нужно знать, что происходит, а от слащавых и лживых объяснений или их отсутствия они лишь больше забеспокоятся. А самое главное — родителям не следует обманывать детей, подрывая доверительные отношения, которые так важны в этот непростой момент. Хотя родителям необязательно вдаваться во все детали своих разногласий, они должны объяснить детям, что происходит и что их ждет в будущем. Им нужно убедить детей, что хотя они и будут жить раздельно, но это не значит, что они покинули их.

Во многих семьях, которые прошли через развод, несколько месяцев спустя устанавливается определенный порядок в отношении опеки и посещения второго из родителей. Мой опыт семейного юриста свидетельствует о том, что эти визиты создают особые проблемы в воспитании честного ребенка. И в лучших условиях ребенок не знает, кому из родителей он больше предан, и на его повседневной жизни это тоже отражается. В силу распространенной тенденции (как я считаю, необоснованной [21]) предоставлять обоим родителям равные права в опеке над ребенком некоторые дети в буквальном смысле проводят половину недели с одним родителем, а вторую половину — с другим. Дети в подгузниках мечутся между двумя домами в соответствии с идеально выверенным графиком опеки.

Даже более традиционные условия опеки, когда ребенок проживает с одним родителем, а с другим видится по выходным и пару вечеров в неделю, раскалывают мир ребенка напополам. Ему предъявляют противоречащие друг другу правила относительно того, что есть, надевать пижаму или нет, и всех мелочей, из чего складывается атмосфера, в которой он растет. Ребенок должен стать невероятно гибким, чтобы не расстраивать ни одного из родителей.

Чтобы справиться с этой новой неспокойной жизнью и необходимостью быть преданным каждому из родителей по отдельности, ребенок зачастую возводит в своем сознании ясно различимую виртуальную стену. По моему собственному опыту и опыту моих друзей и клиентов, которые прошли через оформление опеки над ребенком, дети крайне неохотно обсуждают все, что касается происходящего в доме другого разведенного родителя.

Его отказ делиться увиденным часто идет вразрез с навязчивым желанием одного разведенного родителя узнать, что происходит в доме второго. Многие родители, эмоционально пострадавшие во время развода, настойчиво стараются выяснить детали личной жизни экс-супруга (экс-супруги), в какие рестораны водили ребенка, им интересны даже детали обстановки дома и что стоит на кухне в новой квартире их бывшего (бывшей). Кроме того, естественное стремление родителя защищать и контролировать ребенка касается и того времени, которое он проводит в новом доме. Ребенка разрывают на две части. Рассказать обо всем этом означает для него предать другого родителя, а не рассказать означает рассердить или расстроить того родителя, который об этом спрашивает. Многие дети выходят из этой невыносимой ситуации, просто создавая свой иллюзорный мир.

Одна из моих клиенток, назовем ее Мардж, сердито рассказывала мне: «Вы не представляете, что вытворяет Джон. Лиза сообщила мне, что он живет в шикарном доме с бассейном и каждый вечер ходит по дорогим ресторанам. Откуда у него такие деньги? Он утверждает, что полностью на мели!» Когда Мардж узнала, что Джон живет очень скромно и никакого бассейна у него нет, она была в шоке. «Зачем же Лиза наврала мне?» — спросила она меня в крайнем удивлении.

Неприкосновенность личного пространства для детей очень важна, но ребенку, который пытается выжить, балансируя между двумя мирами, стараясь порадовать обоих родителей, она просто жизненно необходима. Из-за страха потерять над ребенком контроль, изнывая от желания выяснить, что же происходит в жизни разведенного супруга (супруги), родители часто забывают о том, что ребенку нужно хранить свои секреты.

Главное — это потребности ребенка. Чтобы не загонять его в тупик, родители должны составить список важных пунктов, которые действительно необходимо знать. Например:

За исключением этих пунктов остальное можно просто выслушать — спокойно, дружелюбно и без комментариев (если ребенок сам захочет что-то рассказать). Чтобы удержаться от лишних вопросов, со стороны родителей потребуется значительное волевое усилие, но именно так нужно вести себя, стремясь обеспечить нормальное развитие ребенка в умственном и эмоциональном отношении.

Одно из последствий развода заключается в том, что многие дети проводят большую часть своей жизни с одним из родителей. 90 % этих родителей — матери. Чтобы заботиться о ребенке, нужна энергия двух родителей, а еще мать-одиночка загружена работой и страдает от нехватки денег. Более чем половину времени семьи, во главе которых стоит одинокая мать, ведут неравный бой с бедностью.

Семья с одним родителем точно так же может обеспечить ребенку полноценное нравственное воспитание, как и полная семья. Иногда развод заставляет родителя и ребенка сплотиться, и у детей возникает повышенное чувство ответственности, которое может послужить стимулом для его душевного развития.

Потенциальный смертельный враг родителей-одиночек — недостаток времени. Мать (или отец) в стремлении работать за двоих получает слишком мало помощи извне или не получает вовсе; зачастую она так измотана, что не в состоянии постоянно присматривать за ребенком и воспитывать его так, как нужно. Ужин, который в былые времена собирал за столом всю семью и давал возможность неспешно поговорить о разных вещах, теперь зачастую сводится к быстрому перекусу в придорожном кафе или превращается в механическое поглощение пищи перед экраном телевизора.

В широкомасштабном исследовании Дорнбуш и другие ученые Стэнфордского центра исследований детства изучили семейную ситуацию и модели социально неприемлемого поведения 7514 подростков. Исследователи сравнивали детей из полных и неполных семей, также учитывались семейный доход и образовательный уровень родителей.

Было обнаружено, что подростки из неполных семей с одинокими матерями больше склонны к девиантному поведению, чем те, которые росли в полных семьях, при этом мальчики более склонны к правонарушениям, чем девочки [22]. Ложь — лишь один из социально неприемлемых видов поведения, который был выявлен в неполных семьях, где единственным родителем была мать; были отмечены и такие формы девиантного поведения, как приводы в полицию, прогулы школы, проблемы с дисциплиной и уходы из дома.

Значительное различие между полными и неполными семьями заключалось в том, как принимались решения в семье. В семьях с единственным родителем мальчики гораздо чаще, чем девочки, имели возможность принимать решения самостоятельно, а в полных семьях родители оказывали большее влияние на принятие решений.

Почему же в семьях одиноких матерей решения принимались иначе? Хотя все семьи отличаются друг от друга, легко представить, как перегруженная работой мать-одиночка теряет контакт со своим сыном и не может его должным образом контролировать. Решения в семье принимаются относительно того, что надеть, на что потратить деньги, с кем дружить и во сколько возвращаться вечером домой. Очевидно, что все подростки стремятся решать подобные вопросы самостоятельно, когда становятся старше и хотят получить независимость, но там, где главой семьи является мать, мальчики-подростки, скорее всего, берут контроль над этим в свои руки в более раннем возрасте.

Некоторые одинокие матери просто физически не способны контролировать взрослеющего мальчика. Моя подруга Ронда одна воспитывала сына в течение десяти лет. Они с Джейсоном прекрасно ладили друг с другом, пока ему не исполнилось 14 лет. И тогда он даже не попытался найти предлог, чтобы вернуться домой позже, чем она требовала; он просто заявил: «Я задержусь. И как ты сбираешься помешать мне?» У Ронды опустились руки. Она жаловалась мне: «Он на шесть дюймов выше меня и весит на 40 фунтов больше, как я с ним справлюсь?»

Мы могли бы возразить, что Ронде необязательно применять физические меры воздействия, что есть и другие более эффективные способы убеждения, но она так не считает.

Была замечена любопытная деталь, что когда в семье с родителем-одиночкой есть другие взрослые, то решения принимаются приблизительно так, как и в полных семьях, и уровень подростковой девиантности в них ниже. Таким взрослым может быть дедушка или бабушка, любимый человек или друг, но не другой ребенок, не мачеха и не отчим.

Ученые пока не выяснили, каким образом присутствие другого взрослого влияет на характер принятия решения в семье. Возможно, этот человек просто оказывает одинокой матери моральную поддержку или с ним интересно пообщаться за семейным ужином. Или, может быть, другой взрослый помогает матери по дому, поэтому у нее больше свободного времени.

Примерно 75 % разведенных женщин и гораздо большее количество мужчин вступают в повторный брак. У одного из шести детей в Америке есть отчим или мачеха. Такие новые семьи обладают определенными характеристиками. Например, у нас такая семья. Том — мой сын от первого брака, а восьмилетняя Ева — наш общий ребенок. Мы все ощущаем на себе, какие проблемы при этом возникают.

Непонятно, на пользу или во вред ребенку будет появление мачехи или отчима. В исследованиях Стэнфордского центра исследований детства, о которых уже упоминалось, было обнаружено, что присутствие отчима не снижало процент девиантного поведения мальчиков-подростков по сравнению с семьями матерей-одиночек, а вот присутствие другого взрослого оказывало на них положительное влияние. Для девочек-подростков положительное влияние отчимов было несколько более ощутимым по сравнению с теми семьями, где девочек воспитывали одинокие матери [23].

Дети, которые выросли в семьях с мачехой или отчимом, уже пострадали от развода, а теперь у них появляются и новые проблемы. Большинство детей будут по-прежнему навещать своих биологических родителей, так что их жизнь уже поделена напополам. Время для посещений в семье с новыми родителями может измениться, что нарушит основной распорядок. В семье с новым родителем, по крайней мере на первых порах, возникнет противостояние между двумя стилями жизни. Поэтому ребенку придется научиться жить уже в рамках трех разных семейных укладов.

С точки зрения такого принципиального вопроса, как дисциплина (которая оказывает значительное воздействие на нравственное развитие ребенка), противоречащие друг другу стили общения взрослых могут нанести ребенку существенный вред. Я нечаянно услышала, как восьмилетняя подружка моей дочери рассказывала ей: «Мама не пускает меня гулять, отчим на меня кричит, а мой настоящий папа шлепает». Даже в полной семье возникают разногласия относительно стиля воспитания и дисциплины, а в семье с новым папой или новой мамой путаница лишь усиливается.

Лучший совет от исследователей таких семей заключается в том, что новым отношениям нужно сформироваться и окончательно сложиться, а для этого требуется время. В большинстве случаев ребенок будет скептически относиться к переменам в семейной жизни. Он будет ощущать прилив преданности к отсутствующему родителю. Новоиспеченный родитель поступит самонадеянно, если постарается заменить ребенку биологического родителя. Это только породит отчуждение. С другой стороны, невыполнимо и даже невозможно совместить две семьи с двумя разными наборами правил. Традиция семейных советов, на которых дети имеют право голоса, участвуя в создании новых правил, признаваемых всеми членами семьи, — отличная идея. И спустя какое-то время новый родитель должен взять на себя ответственность за то, чтобы устанавливать правила поведения.

Меняются не только эти принципы, меняются все действующие лица, когда образуются новые семьи. Дети, которые были в центре внимания одинокого родителя, часто начинают понимать, что теперь их место — в массовке. Им, возможно, придется жить в одной комнате с новыми братьями или сестрами либо с теми детьми, которые родятся в новом браке. Полномасштабная драма соперничества между детьми, образование новых отношений — все это обрушится на них.

Нетрудно понять, почему такие вновь образованные семьи создают эмоциональное напряжение, угрожая уверенности ребенка в себе самом. В этих обстоятельствах дети, безусловно, могут придумывать всякое, чтобы укрепить пошатнувшуюся веру в себя.

Честные, порядочные и уважающие себя дети могут вырасти и в семье с отчимами и мачехами, но родителям нужно приложить для этого больше усилий, чем в обычных полных семьях. Например, им следует:

Некоторые эксперты рекомендуют сходить на консультацию к семейному терапевту (превентивная мера, чтобы предупредить возможные проблемы).

Проблема группы продленного дня при воспитании честного и порядочного ребенка заключается в том, что малыш больше времени проводит в компании чужих взрослых и детей, а не с собственными родителями. Если ребенок становится честным, подражая честным родителям, и если требования к дисциплине способствуют усвоению нравственных принципов, то как родители могут контролировать этот процесс, если они не находятся рядом со своими детьми?

Более 50 % матерей маленьких детей (в возрасте менее года) возвращаются на работу. Для большинства этих матерей это не прихоть, а необходимость. После перехода от экономики производства к экономике обслуживания средняя заработная плата в Америке упала на 13 % в период между 1975-м и 1983 годом [24]. Многие семьи отправляют детей в группу продленного дня не потому, что хотят этого, — им приходится это делать.

Эксперты не пришли к единому мнению относительно того, как группа продленного дня влияет на детей. Но учитывая растущий спрос со стороны работающих матерей, многие специалисты высказываются одобрительно.

Даже доктор Спок, который настаивал на том, что мать должна уделять ребенку все свое время, изменил позицию, о чем заявил в издании своей книги 1976 года. Он утверждал: «Родители, которые стремятся делать карьеру или выполнять значимую для них работу, не должны просто так отказываться от этого ради своих детей». Он предложил таким родителям прийти к своего рода «компромиссу между работой и потребностями их детей, обычно с помощью воспитателей» [25].

Но эксперты подчеркивают, что важна профессиональная, а не просто хорошая организация групп продленного дня или детских учреждений. С учетом современной государственной политики, которая предоставляет родителям право выбора — отправлять ребенка в воспитательное учреждение дневного пребывания или нет, — существуют многочисленные варианты групп продленного дня с качественным уходом по разумной цене. Есть отличные учреждения в Темпи, Аризона, в то время как в Дейтоне, Огайо, их меньше.

Мы, родители, должны ответственно подойти к выбору такой организации, чтобы быть уверенными, что там ребенку будет хорошо с эмоциональной точки зрения и что он получит достойное воспитание. Это нелегко сделать, потому что таких учреждений зачастую не хватает или их услуги стоят дорого, но решить эту задачу очень важно.

Бертон Уайт в своей книге «Первые три года жизни» утверждает, что родители или дедушки и бабушки — лучшие воспитатели для малышей. Если приходится искать воспитателей или няню на стороне, то, по его мнению, это налагает на родителей серьезную ответственность и требует хорошей подготовки.

Вот его рекомендации по этому вопросу, начиная с самых важных:

Чтобы воспитать порядочного ребенка, родители должны быть уверены, что воспитатель разделяет их принципы в отношении дисциплины и стиля общения. Родителям должен предоставляться полный отчет о поведении ребенка, его хороших и плохих поступках. Родителям нужно доверять суждениям воспитателей о том, как корректировать проблемы с поведением ребенка, если это потребуется.

Четырехлетняя Мелисса вернулась домой из семейного детского сада и рассказала маме, что мальчик Джейсон, которому тоже 4 года, бьет ее каждый день. Мама забеспокоилась и тут же обратилась к матери, которая работала там воспитателем, с требованием решить проблему. Эта женщина производила впечатление решительного и опытного человека, и она полностью отвергла все обвинения, утверждая, что она никогда не позволяла детям бить и обижать друг друга.

Кому верить? Джорджия, мама Мелиссы, как и все работающие матери, очень надеялась на воспитателя и потратила много времени на поиски подходящей кандидатуры. С другой стороны, нельзя мириться с тем, что ребенка день за днем обижают. В этой ситуации Джорджия и воспитатель смогли договориться, и та пообещала внимательнее присмотреться к тому, как общаются Мелисса и этот мальчик. В конце дня педагог рассказала Джорджии, что мальчик Мелиссу вовсе не бил, но дважды отнимал у нее игрушку, ел ее картофельные чипсы за обедом и как минимум один раз подставил ей подножку.

Мелисса не врала, она просила о помощи. Эти постоянные происшествия, когда на новом месте новый мальчик терроризировал ее, она называла словом «бить». В данной ситуации мать сумела найти общий язык с воспитателем и была уверена, что они воспринимают ситуацию с одинаковой точки зрения. И она, и педагог поговорили с мальчиком и его родителями, и вскоре двое детей по-настоящему подружились.

Когда мы поручаем заботу о малыше чужому взрослому, просыпается наше инстинктивное желание быть защитником своего ребенка. Мы начинаем изнывать от чувства вины и страха, когда у нас возникает опасение, что за ребенком не будет должного ухода.

Неудивительно, что те немногие случаи сексуальных домогательств в отношении детей в детских садах породили массовую паранойю в обществе и спровоцировали страх перед детскими учреждениями. Мы не имеем в виду, что к рассказам вашего ребенка о недопустимых прикосновениях или сексуальных домогательствах не нужно относиться со всей серьезностью. (Я буду рассматривать ложь и сексуальные домогательства в следующей главе.) Но мы должны знать, что большинство сотрудников детских учреждений — ответственные и преданные своему делу люди, и хотя им очень мало платят и у них низкий статус в обществе, они держатся за свою работу, потому что искренне любят детей.

В те дни, когда происходили ужасные судебные разбирательства по поводу множественных обвинений в сексуальных домогательствах в отношении детей в детских учреждениях, я пришла забирать мою дочь из центра Монтессори. У Джен, ее воспитателя, 22-летней выпускницы Беркли, которая взяла академический отпуск на год, чтобы поработать с детьми, был очень грустный вид. Я спросила ее, что случилось, а она ответила: «Это несправедливо! Мы так работаем, так стараемся, мы так любим наших детей, а теперь все родители смотрят на нас с подозрением, и мы даже не можем больше обнять малышей!»

Воспитать правдивых и достойных доверия детей, возможно, в наши дни гораздо более сложная задача, чем во времена наших родителей. И этот важный вопрос так мало изучался наукой. Нам приходится полагаться на господствующие среди экспертов мнения, которые, похоже, в значительной степени предопределены различными культурными потребностями и весьма противоречивы. Быстрая смена точек зрения на то, шлепать детей или нет, — тому пример. Очень мало или вовсе не изучался вопрос, как именно влияет развод на нравственное развитие детей.

Мне очень жаль, что единственный вопрос, который всерьез заинтересовал ученых, — это достоверность свидетельских показаний детей (я буду рассматривать его в следующей главе). Такая позиция вызывает сожаление, поскольку лишь кричащие заголовки о сенсационных происшествиях привлекают внимание ученого мира, в отличие от повседневной лжи, с которой мы, родители, сталкиваемся каждый день и которая не интересует средства массовой информации и исследователей.

(автор Мэри Энн Мэйсон Экман)

Когда я изучала юриспруденцию в университете почти 15 лет назад, бытовало убеждение, что дети — никудышные свидетели. Практически никогда не вызывали в качестве свидетелей детей до семилетнего возраста и даже детей постарше (до достижения 14 лет). В качестве свидетелей детей привлекали лишь в случае крайней необходимости. Чтобы продемонстрировать, что из детей не получится надежных свидетелей, бельгийский психолог Варондек провел выдающийся эксперимент. В 1891 году он был приглашен в суд в качестве психолога-эксперта, чтобы защищать обвиняемого в убийстве. Единственным свидетелем выступал восьмилетний ребенок. Варондек попросил 20 восьмилетних детей описать цвет бороды их учителя. Девятнадцать опрошенных с готовностью рассказали, какого она цвета. И лишь один верно заметил, что у учителя вовсе нет бороды [1].

За прошедшее десятилетие отношение к свидетельским показаниям детей кардинально изменилось. Теперь даже дети младше 7 лет часто вызываются в суд в качестве свидетелей по делам в области семейного и уголовного права. И к их показаниям зачастую относятся более серьезно, чем к показаниям взрослых.

Дело не в том, что уровень развития современных детей повысился, просто в обществе возросла озабоченность по поводу растущего числа сексуальных домогательств в отношении детей, и их стремятся срочно защитить от этого. Обычно в таких преступлениях ребенок является единственным свидетелем, других доказательств произошедшего нет. Если отказать ребенку в праве выступать в качестве свидетеля, его невозможно будет защитить, как и спасти от суда невинного человека, обвиняемого в преступлении, что просто отвратительно.

В 1975 году поступило более 12 000 заявлений о сексуальных домогательствах и преступлениях в отношении детей. К 1985 году число подобных обращений возросло до 150,000. До сведения общественности дошли шокирующие подробности случаев массового насилия над детьми в детских учреждениях от Флориды до Калифорнии.

Указывает ли это на рост числа преступлений или отражает изменения в общественном мнении по поводу заявлений о них? Или, может быть, вся наша нация находится в состоянии истерии по поводу сексуальных домогательств по отношению к детям, из-за которых те рассказывают о несуществующих преступлениях?

Все это трудные вопросы, ответов на которые мы до сих пор не знаем. Вооружившись новыми знаниями, школы и общество запустили новые программы воспитания и образования детей. С помощью видеоматериалов, книг с историями, учебных презентаций детей учат сообщать о случаях сексуальных домогательств, которым они подверглись. И все больше детей делают это. Учителя, няни, психиатры и психологи на законном основании получают инструкции, в которых говорится о необходимости сообщать о «разумных подозрениях», связанных со случаями сексуальных домогательств в отношении детей, хотя раньше такой практики не существовало.

А сообщения о подобных домогательствах со стороны родителей постоянно всплывают в спорах, связанных с установлением опеки над ребенком. В качестве семейного юриста и консультанта по вопросам опеки я крайне обеспокоена этим явлением. Некоторые судьи утверждают, что обвинения в сексуальном насилии выдвигаются в 10 % обращений о разрешении споров, связанных с опекой, которые передаются в суд [2], и количество таких случаев возрастает, что спровоцировано все большим количеством разводов и изменениями в законах, регулирующих вопросы установления опеки над детьми.

Те, кто критикует статистику обращений с обвинениями в сексуальных домогательствах, считают, что мы стали жертвой истерии, связанной с информированием об этой проблеме. Они утверждают, что впечатлительных детей провоцируют воображать то, чего на самом деле не было. Особенно достается разведенным матерям-одиночкам. Предполагается, что они преднамеренно манипулируют ребенком и сбивают его с толку, чтобы лишить отца права на опеку.

С другой стороны, многие социальные работники и дознаватели, работающие с детьми, которые утверждают, что стали жертвами сексуальных домогательств, продолжают этим детям верить.

Под лавиной сообщений о сексуальных преступлениях против детей федеральные суды и суды штатов обратились за помощью к социологам, психиатрам и экспертам по конституционным правам. В судах надеются на введение реформ по подготовке свидетелей и установление порядка действий в суде, что будет способствовать максимальной достоверности показаний детей и поможет их защитить, а также обеспечит конституционную защиту обвиняемого.

Основная суть таких реформ связана с серьезным пересмотром отношения к достоверности детских показаний. Мы уже знаем на основании экспериментов, которые обсуждались в главе 3, что даже трехлетние дети способны осознанно обманывать. Вот на какие вопросы нужно ответить: можно ли с легкостью заставить ребенка лгать, чтобы угодить взрослому? Можно ли считать, что дети более внушаемы, чем взрослые? Правда ли, что дети верят в свой обман больше, чем взрослые люди? Начинают ли дети выдумывать для того, чтобы справиться со стрессовыми ситуациями? И еще один важный вопрос: могут ли дети достаточно точно запомнить детали событий, чтобы выступать свидетелем в суде против совершившего преступление? Используя более совершенные методы исследования и зная о развитии ребенка гораздо больше, чем Варондек, ученые исследуют такие важные проблемы, как внушаемость, память и способность вспоминать, понимание и фантазия. Хотя многие вопросы еще требуют изучения, результаты проведенных исследований будут рассмотрены далее в этой главе.

Существуют важные различия между видами ситуаций, связанных с сексуальными домогательствами, каждое из них я рассмотрю отдельно. Например, случаи с массовыми преступлениями сексуального характера, которые привлекли внимание общественности, представляют собой уникальную проблему, касающуюся достоверности детских показаний. Случаи массового насилия, многие из которых связаны с деятельностью детских садов и воспитательных учреждений, включают проблему наличия многочисленных жертв и многочисленных обвиняемых в этих преступлениях. Поскольку эти случаи довольно сложные, на их рассмотрение часто уходят годы. К тому моменту, когда ребенок будет вызван в суд, если это вообще произойдет, он уже много раз даст показания.

Обвинения в сексуальном домогательстве по отношению к детям в контексте споров о праве на опеку существенно отличаются от криминальных обвинений такого рода. Это гражданские, а не уголовные дела, поэтому и досудебные, и судебные действия в этих случаях осуществляются по-разному. Хотя о таких историях не рассказывают по телевизору в прайм-тайм, их число неуклонно растет.

И наконец, в большинстве случаев конкретный ребенок подвергается насилию со стороны или члена семьи, или кого-то из близких знакомых. О множестве таких случаев рассказывают учителя и другие взрослые, занимающиеся воспитанием ребенка, в соответствии с новыми законами, которые обязывают предоставлять такого рода информацию.

Наиболее примечательный факт касательно многих случаев насилия над сотнями детей в нашей стране, происходивших в группах продленного дня, заключается в том, что очень немногие обвиняемые были осуждены. Некоторые обвинения были в конечном счете сняты с подозреваемых в этих преступлениях, и это породило противоречивый отклик в обществе. Это халатность при проведении расследования или, может быть, дети сошли с ума?

В первый раз общественность узнала о подобном случае в 1984 году, когда обсуждалось «дело Джордана о сексуальном насилии». Вся Америка узнала, что в маленьком городке в Миннесоте, воплощении всех добродетелей Среднего Запада, две дюжины мужчин и женщин, достопочтенных граждан, большинство из которых состояли в браке, тайно совершали сексуальные преступления по отношению к детям и жестоко мучили их. Дети рассказывали про оргии, на которых родители решали, с чьими детьми они будут вступать в сексуальные сношения. Детей забрали из родительских домов и передали в приемные семьи, но рассказы о все новых и новых подобных случаях продолжались. В конце концов, дети стали рассказывать об убийствах. Некоторые из них давали показания о том, что видели лично, как одного мальчика пытали до смерти на одной из оргий, некоторые сообщали и о других убийствах.

Были проведены тщательные расследования, чтобы обнаружить тела детей, погибших от пыток. Начались суды над обвиняемыми, и вдруг все обвинения были сняты решением главного судьи.

Что же произошло? Давая свидетельские показания против обвиняемых, дети стали признаваться, что выдумали истории об убийствах, хотя не отказывались от обвинений в сексуальных домогательствах. В это же время главный обвиняемый, который уже два раза получал срок за сексуальные преступления и который признался в преступлениях, караемых относительно легким наказанием, в обмен на согласие сотрудничать со следствием полностью изменил свои показания. Раньше он поддерживал показания детей и указывал на многочисленных подельников, а сейчас стал утверждать, что действовал в одиночку.

Было ясно, что некоторые дети обманывали, излагая события, и следователи не верили, что такие противоречивые показания смогут убедить суд присяжных. Как и во многих других случаях массового насилия, были проведены тщательные расследования во всех семьях пострадавших, но не было обнаружено ни малейших подтверждений насилия над ребенком или убийств детей. Единственные факты, подтверждающие совершенные преступления, были установлены в отношении главного обвиняемого, который теперь отказался от своих показаний, а также были получены противоречивые данные медицинской экспертизы. Медицинская экспертиза по делам, связанным с сексуальным насилием, может предоставлять весьма неоднозначные результаты. Даже если есть явные факты, например разрывы прямой кишки, невозможно идентифицировать, кто именно совершил это преступление.

Общественное мнение выдвигало разнообразные обвинения, но в особенности досталось прославленному в наши дни обвинителю Кетлин Моррис, которая начала шумное судебное разбирательство, задействовала средства масс-медиа, а потом внезапно приняла решение закрыть дело. Ей ставили в вину отсутствие профессионализма, любительский подход к организации расследования, когда обвинения предъявили сразу всем 24 подозреваемым, вместо того чтобы начать расследование с главного подсудимого. Ее критиковали за превышение полномочий, неумение организовать работу, дилетантство.

Кетлин Моррис стала козлом отпущения и для тех, кто верил показаниям детей и был вынужден потратить день в суде, и для тех, кто был убежден, что дети сочинили свои истории под давлением пристрастных дознавателей. Но мне кажется, что схема развития событий в городке Джордан, Миннесота, отчетливо проявляется и в других подобных историях о массовом насилии над детьми. Для них характерны следующие закономерности:

Наибольший резонанс вызвали события в детском дошкольном учреждении Макмартин, в тот момент это было дело о наиболее массовом насилии над детьми. На пике расследования 350 детей из 400 заявили, что подверглись сексуальным домогательствам в детском центре Вирджинии Макмартин в Манхэттен-Бич, Калифорния. По 208 показаниям о случаях умышленного причинения вреда и сексуальных домогательств по отношению к детям было предъявлено обвинение семи подозреваемым, включая руководителя центра — 77-летнюю Вирджинию Макмартин (по свидетельским показаниям 41 ребенка).

В отличие от маленького городка Джордан, этот случай привлек пристальное внимание самых серьезных структур из подразделения по борьбе с сексуальными преступлениями департамента полиции Лос-Анджелеса. Была задействована профессиональная команда тщательно подготовленных социальных работников из Института детства для работы с детьми. Несмотря на эти преимущества, дело Макмартин развивалось по тому же сценарию, что и расследование в Джордане.

Инцидент в учреждении Макмартин начался с жалобы матери двухлетнего мальчика. Обвинение было предъявлено Рею Баки, внуку Вирджинии Макмартин, владелицы детского центра. Расследование быстро набирало обороты, и вскоре в поле зрения дознавателей попали не только те дети, которые находились там в тот момент, но и все, кто вышел из стен этого учреждения за последние семь лет. Триста пятьдесят детей, которые утверждали, что их подвергли сексуальному насилию, своими показаниями дали основания привлечь к ответственности три дюжины подозреваемых по полицейским фотографиям (некоторые были друзьями Макмартин, некоторые — известными людьми в Манхэттен-Бич).

Как и в деле Джордана, полиции не удалось найти доказательств, подтверждавших вину подозреваемых. Медицинские свидетельства насилия (как всегда противоречивые, поскольку различные медицинские эксперты придерживались разных мнений) и детские свидетельские показания, поначалу весьма убедительные, так и остались свидетельскими показаниями.

По мере того как проводились опросы, некоторые дети более старшего возраста стали рассказывать истории о ритуальном надругательстве, в котором принимали участие люди в черном и во время которого участники пили кровь животных. Некоторые из них рассказали о визитах на местные кладбища, где Рей Баки заставлял их выкапывать тела мертвецов и потом колол эти тела ножом.

Именно во время предварительных слушаний, которые длились почти 20 месяцев (самый длительный срок в истории Калифорнии), снова обрели силу старые опасения о надежности детских показаний в суде. Предварительные слушания — это не судебное разбирательство с участием присяжных, а просто этап расследования, во время которого судья решает, достаточно ли доказательств вины подозреваемого, чтобы предать дело в суд. Но адвокатам обвиняемого предоставляется возможность доказывать его невиновность, поэтому слушания дела могут превратиться в суд в миниатюре, только без участия присяжных.

Сорок один свидетель по очереди свидетельствовал против семи обвиняемых, но вскоре стало очевидно, что это разбирательство будет длиться в течение многих месяцев. Первый семилетний свидетель подвергался процедуре перекрестного допроса в течение недели. Второго опрашивали на протяжении 16 дней.

Адвокаты семи подозреваемых использовали три основные тактики, чтобы опровергнуть предъявляемые детьми доказательства. Первая заключалась в том, чтобы обрушиться с критикой на процедуры опроса, применявшиеся психотерапевтами и дознавателями. Они использовали видеозаписи первого опроса, чтобы доказать, что сами дознаватели внушали опрашиваемым свидетелям ответы на свои вопросы. На одной из видеозаписей терапевт из Института детства Калифорнии с помощью кукол и марионеток задавала вопросы детям про «плохие дела», которые происходили в детском центре, добавляя: «Ну, ты понимаешь, о чем я говорю». Она сказала мальчику, с которым беседовала, что хотела узнать о том, «кто тут плохой», и просила детей помочь ей в этом [3].

Вторая тактика заключалась в том, чтобы заставить ребенка противоречить своим показаниям или показаниям других детей. Когда семеро адвокатов опрашивают ребенка день за днем, с большинством свидетелей было нетрудно поступить подобным образом. Адвокаты не вели себя жестко и не хитрили. Часто они смеялись вместе со свидетелем и подталкивали его к противоречивым показаниям.

И наконец, адвокаты старались развалить детские показания о ритуальном насилии или странных обстоятельствах произошедшего. Девятый свидетель утверждал, что детей в школе регулярно избивали 10-футовым хлыстом для коров и водили в епископальную церковь, где священник бил их, если они не молились сразу трем или четырем богам. Из-за этих показаний озадаченные дознаватели решили исключить в качестве свидетелей всех детей, которые упоминали о сатанистских культах или ритуалах в церковном дворе.

По мере того как детские показания систематически дискредитировались во время опроса или признавались несостоятельными из-за информации о странных ритуалах, дело стало быстро разваливаться. После предварительных слушаний, длившихся в течение 21 месяца, судья пришел к выводу, что накоплено достаточно доказательств, чтобы подозреваемые предстали перед судом, но сторона обвинения осознавала, что, поскольку большинство свидетельских показаний детей в расчет не принимаются, суд никогда не сможет предъявить обвинение и осудить тех семерых подозреваемых, которые должны были предстать перед судом по 208 пунктам обвинения.

В унизительном публичном заявлении сторона обвинения сообщила, что обвинения в отношении пяти подозреваемых снимаются, а дело будет продолжено лишь в отношении Рея Баки и его матери Пегги Макмартин Баки. Тринадцать детей, выступавших в качестве свидетелей (в возрасте от 8 до 12 лет), должны были свидетельствовать в отношении событий, которые произошли, когда им было 3,4 или 5 лет. В момент написания этой книги судебное разбирательство все еще продолжается.

Во всех случаях сексуальных домогательств (независимо от того, с одной жертвой или 400 пострадавшими) самое важное — это первая беседа со следователем. Беседа, которая, по всей вероятности, провоцирует детей выдвинуть обвинения в сексуальных домогательствах, обязательно заставляет присяжных ставить под сомнение правдивость ребенка. В деле Макмартин видеозаписи первого опроса, на которых создавалось впечатление, что на ребенка оказывалось давление, были не в пользу стороны обвинения. Постоянные опросы в течение долгих месяцев с участием различных дознавателей и экспертов почти наверняка поставят под сомнение достоверность полученной во время этих встреч информации.

Вызывает озабоченность еще одна область, связанная со случаями сексуального насилия, а именно сама процедура суда. Серьезные опасения возникают из-за того, что ребенок, выступающий в качестве свидетеля, вынужден столкнуться лицом к лицу с человеком, совершившим над ним насилие, что удовлетворяет право обвиняемого в соответствии с шестой поправкой к Конституции США. Во время предварительных слушаний по делу Макмартин судебные органы штата Калифорния издали закон, в котором допустили использование средств телевизионной связи при опросе детей, выступавших в качестве свидетелей, чтобы они не видели обвиняемого в насилии над ними. Однако лишь последний из опрашиваемых свидетелей проходил процедуру опроса в соответствии с этим новым законом. (Последнее дело, рассматривавшееся в суде высшей инстанции штата Айова, Кой против штата Айова, о котором пойдет речь далее, подвергает сомнению законность такой процедуры.) Также не вызывает одобрения использование техник перекрестного опроса в отношении детей, аналогичных тем, какие применяются в отношении взрослых в уголовных делах. Мы обсудим предложения по реформе подобных вопросов далее.

Случаи массового сексуального насилия значительно отличаются от других подобных преступлений. Когда жертвы присутствуют при одном и том же событии, возникает большая вероятность получения противоречивых показаний. Семеро маленьких детей, пытавшихся описать детали оргии, во время которой они играли в сексуальную игру наподобие «Голая кинозвезда», о чем вспоминали дети из центра Макмартин во время предварительных слушаний, предоставляли различные подробности. Активный и напористый адвокат обвиняемых способен полностью разгромить эти показания, превратив их в набор бессмысленных фраз. И такая бессмыслица может происходить не только с детьми. Многие взрослые свидетели событий также путались в показаниях. Этот эффект лишь усиливается по прошествии времени, что часто и происходит со свидетельствами о случаях массового насилия.

А еще вызывали тревогу рассказы детей о зловещих ритуалах и сатанистских культах, которые постоянно всплывали в делах о массовом насилии над детьми. Такие истории звучали и в деле Джордана, и в деле Макмартин. В деле Джордана все дети, которые сначала рассказали о детоубийстве, затем признались, что говорили неправду. При расследовании дела Макмартин сторона обвинения отказалась работать с теми свидетелями, которые рассказывали о ритуалах на кладбище, опасаясь, что их странным рассказам не поверят.

Рассказы детей о сатанистских ритуалах, сопровождавших сексуальные оргии, появлялись практически по всей стране. Журналист Джон Крюдсон, рассматривая это явление в своей книге «Преданные тишиной», считает, что во всех этих рассказах есть поразительно много схожих деталей. Описания ритуалов, тексты заклинаний невероятно похожи друг на друга, а многие дети упоминают о том, что пили какую-то жидкость, после чего как-то странно себя чувствовали. Практически все вспоминают об убийствах мелких животных, а некоторые — об убийствах детей, иногда — младенцев. Полицейские расследования этих показаний ни к чему не привели. Перекапывались поля, осушались канавы, но тел убитых детей так и не было найдено [4].

Однажды в Сан-Франциско полиция напала на след сатанистского культа, связанного с насилием. Дело о массовом насилии стало раскручиваться вокруг центра дневного пребывания детей на военной базе Президио. Одна маленькая девочка, которая предположительно подверглась насилию, рассказывала о ритуалах со свечами в темной комнате с крестами. И вдруг в продуктовом магазине на территории базы она показала на незнакомого человека, сказав, что он был одним из тех, кто совершал насилие. Этот незнакомец, Майкл Аквино, был майором американских вооруженных сил и самопровозглашенным жрецом культа Сета, древнеегипетского бога. Его жена Летиция являлась верховной жрицей.

Полиции, взявшейся за тщательное расследование деятельности представителей этого культа, показалось убедительным, что девочка точно указала, где находится дом, в котором жила чета Аквино в окружении древнеегипетских статуй и разных диковинных вещей.

Но дело против высшего жреца и жрицы сатаны быстро развалилось, когда не было выявлено никакой связи между ними и детским учреждением на территории военной базы, как и контактов с другим подозреваемым — Гэри Хэмбрайтом. Описания ритуалов, которыми поделилась маленькая девочка, не совпадали с обстановкой и интерьером дома Аквино. Сам Аквино, у которого были стилизованные заостренные брови и выстриженная клином линия волос на лбу, в свое оправдание сказал, что дети часто принимают его за Доктора Спока, персонажа сериала «Звездный путь», или за дьявола. Эго расследование, как и предыдущие, стало разваливаться, и все обвинения с подозреваемых были сняты.

Либо в нашей стране распространились педофилы-сатанисты, которые действуют в сговоре друг с другом, либо существует психологическое объяснение происходящему, которое еще предстоит выявить. Мы знаем, что практически все малыши фантазируют. Но обычно они придумывают истории про говорящего плюшевого мишку, а не про ритуальное убийство мелких животных или младенцев.

Бруно Беттельгейм в исследовании, посвященном старинным волшебным сказкам, упоминает о зловещих фантазиях малышей, в которых они дают выход своим страхам перед реальным миром. В другой книге «Добропорядочный родитель» он рассуждает о том, что традиционные праздники играют роль психологической отдушины для детей. Например, Хэллоуин воплощает подспудные беспочвенные страхи детей:

Фрейд и Пиаже, два столпа в мире исследований детской возрастной психологии, изучали детские фантазии, но не занимались их темной стороной. Они оба всерьез поднимали вопрос о том, могут ли дети по-настоящему различать фантазии и действительность.

Фрейд не утверждал, что дошкольники по-настоящему считают свои фантазии реальностью, но полагал, что способность детей фантазировать вызывает сомнения в правдивости их рассказов. «Заявления детей ненадежны из-за того, что они находятся в их воображении, подобно тому, как нельзя иногда верить и взрослым людям, потому что они находятся во власти предрассудков» [6].

Пиаже был большим пессимистом, чем Фрейд. Он считал, что на протяжении всего детства нет четкой грани между фактами и фантазиями. «Сознание ребенка находится во власти людических (игровых) тенденций вплоть до 7-8 лет, а это означает, что до этого возраста ребенку крайне трудно отличить вымысел от правды» [7].

Хотя некоторые современные ученые не согласны с Фрейдом и Пиаже, в настоящее время исследования показывают, что дети хуже отличают факты от фантазий по сравнению с взрослыми [8]. Ведутся споры о том, какие фантазии возникают спонтанно, порождаемые детским воображением, а какие бывают спровоцированы реальными ситуациями. Есть мнение, что мультфильмы и комиксы могут вызывать странные фантазии.

Нам нужно ответить на многие вопросы, касающиеся детских фантазий. Необходимо узнать, о чем эти фантазии и насколько дети способны отличать их от фактов. Особое внимание следует уделить фантазиям на темы обрядов, связанных с пытками и сатанистскими ритуалами. Если у нас не будет ответов на эти вопросы, многие показания детей о сексуальном насилии со стороны взрослых не будут учитываться как достоверные, потому что дознаватели, которые не верят в истории детей о кладбищах и чертях, не поверят и в рассказ о совращении.

Когда ребенок, вопрос опеки над которым является предметом для споров, выдвигает обвинения в совращении его одним из родителей, у компетентных органов может возникнуть подозрение, что подобные обвинения ему внушил второй родитель. Проблема заключается в том, что из-за такого подозрения можно не обратить внимания на реальные события. Есть высокая вероятность того, что подлинные случаи сексуального насилия над детьми могут быть упущены из виду скептически настроенными судьями. Проблема серьезная. Количество обращений по поводу случаев сексуального насилия над детьми за последнее время резко увеличилось.

Те, кто считает, что обвинениям в насилии не стоит верить, обращают внимание на то, что подобные обвинения обычно исходят от матери (а не от социального работника, учителя или доктора) и что именно она инициирует расследование (в подавляющем большинстве случаев такие обвинения предъявляются отцам, а не матерям). Мать может руководствоваться личными мотивами, ревнуя к отцу ребенка и стараясь ограничить его доступ к нему, или просто не понимает их взаимоотношений. Отец, который теперь сам купает ребенка и должен менять ему подгузники, возможно, прикоснется к нему при этом не так, как раньше. Фактически большая часть обвинений в совращении и домогательствах включает в себя сообщения о прикосновениях и эксгибиционизме, а не о фактах проникновения в тело ребенка. В ходе реализации престижной программы «Семья и право» Мичиганского университета было выявлено, что половина подобных обвинений не имеет оснований [9].

С другой стороны, социальные работники, психиатры и психологи утверждают, что домогательства начинаются еще до развода, но лишь после того, как родители разъехались, ребенок решается рассказать о том, что происходило. Они также считают, что стресс, связанный с разводом, и одиночество, которое за ним следует, провоцируют неприемлемое поведение родителя, который находится в поисках любви и утешения. Многие эксперты согласны с мнением Ричарда Кругмана, директора Денверского национального центра Кемпе по предотвращению жестокого обращения с детьми и терапии последствий насилия, который провел исследования обращений по факту сексуального насилия над детьми в рамках 18 спорных случаев об установлении родительской опеки. Он установил, что 14 случаев соответствуют действительности, три — выдуманы, а один был так запутан, что установить истину не представлялось возможным [10].

В нашей стране разворачивается кризис в таком вопросе, как установление опеки над детьми. Как юрист-практик и автор исследований в области семейного права я наблюдаю крайне негативные тенденции в области законов, регулирующих опеку, и в самой сути споров на эту тему за последние десять лет. Количество разводов резко возросло, и это объясняется практически универсальными законами, в которых не определяется вина ни одного из супругов, из-за чего не только сама процедура развода упростилась, но и отношение общества к этому стало более терпимым. Радикальные изменения в процессе установления опеки над ребенком тоже стали следствием такого отношения, где не устанавливается вина ни одной из сторон. Матерям больше не отдается предпочтения при установлении права на опеку над ребенком. Отцы, которые стремятся получить такое право, часто легко его добиваются, и заметна тенденция принимать решение о совместной опеке. Около 30 штатов приняли законы, одобряющие совместную опеку при ряде условий, а в Калифорнии закон 1980 года определяет совместную опеку как приоритетное решение. В Калифорнии такое решение принимается, даже если один из родителей возражает против него [11].

С каждым годом будет появляться все больше детей, которые пострадают при разводе родителей и попадут под действие неоднозначных новых законов о совместной опеке. Зачастую родителей убеждают принять это решение, в противном случае суд примет встречные меры против них. Доктор Джон Хейнс, бывший президент Академии семейных проблем, утверждал: «В течение ближайших пяти лет совместная родительская опека станет нормой даже в рамках судебной системы» [12]. Но мало кто из разведенных супругов может действовать на основе сотрудничества, опираясь на решения, которые раскалывают жизнь ребенка напополам. Начинаются трения, растет вражда.

Как только было принято соглашение о совместной опеке над детьми, отменить его практически невозможно. К сожалению, единственным убедительным для судьи поводом пересмотреть такое решение может стать обвинение в сексуальных домогательствах со стороны одного из родителей. Обвинения в сексуальном насилии предъявляются настолько часто, что на ежегодной конференции в Американской академии детской и подростковой психиатрии прозвучал доклад, в котором говорилось об угрожающем росте случаев сексуального совращения, которые заставляют общественность всерьез задуматься о росте преступлений сексуального характера, о том, что необходимы законы, которые обязывали бы учителей и врачей сообщать о малейших подозрениях, о том, что появляются безответственные консультанты, расспрашивающие предполагаемых жертв, используя наводящие вопросы, а также о том, что принимаются законы о совместной опеке, которые в некоторых случаях подталкивают матерей жестче отстаивать свое право на единоличную опеку над детьми [13].

Речь идет о жизни детей, и наш долг — защитить их. Бессмысленно заниматься законотворчеством, в результате которого принимаются решения о совместной опеке над детьми, не удовлетворяющие их интересы. Появляется все больше подтверждений тому, что такая совместная опека — не самое лучшее решение для многих семей, которые вынуждены ему подчиняться. На ежегодном собрании Американской ассоциации ортопсихологов прозвучал доклад Центра переходных этапов в жизни семьи, в котором было представлено исследование последствий совместной опеки над детьми. Те дети, у кого родители развелись относительно мирно, от такой формы опеки не пострадали, но психологическое состояние тех, чьи родители болезненно пережили развод, было значительно хуже, чего не произошло бы, если бы суд принял решение о единоличной опеке над ребенком одного из родителей [14].

По моему мнению, соглашения о совместной опеке не должны быть прерогативой суда и навязываться родителям, если они того не желают. Если родители пришли к такому соглашению, то должна существовать возможность для пересмотра этих решений по желанию каждого из родителей или ребенка. Если подобное решение неэффективно, по мнению родителей, то совершенно не в интересах ребенка продолжать настаивать на его выполнении. Весьма вероятно, что благодаря такому подходу количество обвинений в сексуальных домогательствах, которые стали проклятием семейных разногласий, снизится.

Но в данный момент в суды поступает все больше подобных обращений. Обвинения в сексуальных домогательствах значительно отличаются от обвинений в сексуальных преступлениях, которые рассматриваются в рамках уголовных дел. Подзащитному не гарантируется право на суд присяжных в соответствии с шестой поправкой к Конституции США или на встречу с теми, кто свидетельствует против него. Судья имеет право принять решение по его делу на основе принципа перевеса доказательств, а не на основе принципа уголовного права «при отсутствии обоснованного сомнения».

В различных штатах существуют разные процедуры рассмотрения обвинений в насилии в рамках дел, связанных с опекой над детьми. Во многих штатах обвинение в сексуальных домогательствах рассматривается с участием специалистов из Службы защиты детей, которые изучают заявление и направляют его в суд по делам несовершеннолетних для слушания, если сочтут, что для этого есть достаточные основания. В суде по делам несовершеннолетних судья может запретить доступ к ребенку на некоторый период времени на основании принципа перевеса доказательств. Затем такое решение будет присовокуплено к резолюции по опеке во время дальнейших слушаний. В некоторых штатах семейные суды непосредственно рассматривают обвинения в сексуальных домогательствах.

В семейном суде или суде по делам несовершеннолетних судья может встречаться с ребенком в своем кабинете, а не в зале суда. Туда также может быть вызван психиатр для составления экспертного заключения, что зачастую не допускается при уголовном судопроизводстве. Такой эксперт играет роль адвоката для ребенка, а не эксперта-свидетеля для обоих родителей. Каждый из родителей может привести с собой психиатра-эксперта.

У такого неформального подхода есть и положительные, и отрицательные стороны. Отрицательные заключаются в том, что незначительное количество фактов будет рассматриваться профессиональными дознавателями до слушания дела, а поскольку оно не уголовное — обвиняемый родитель не предстанет перед судом.

Положительный момент заключается в том, что ребенка не заставляют повторять свою историю бесчисленное количество раз до суда, да и само судебное разбирательство причинит ему меньшую психологическую травму. Если его свидетельские показания будут представлены в неформальной обстановке в отсутствие родителя, против которого предъявлено обвинение, возможно, ребенок будет свободнее выражать свои мысли и меньше контролировать то, что захочет рассказать.

К сожалению, нередко в спорных семейных делах судьи совершенно не обладают должной подготовкой для того, чтобы рассматривать обвинения в сексуальных домогательствах. При этом им необходимо принимать быстрые решения по делу, которое не только переворачивает всю жизнь ребенка, но также жизнь и репутацию родителя, которому было предъявлено подобное обвинение.

Когда судья приглашает детского психиатра, тот часто выносит свое решение исключительно на основе свидетельских показаний ребенка. Некоторые психиатры убеждены, что судья может оказывать на психиатра давление, заставляя его определить, лжет ребенок или нет, а психиатру часто это не под силу. Мелвин Г. Голдзбанд, детский психиатр, автор известных трудов в области опеки над детьми, свидетельствует:

Но многие психиатры и психологи уверены, что они могут довольно точно определить, кто из детей лжет во время обсуждений жалоб на сексуальные домогательства в ходе рассмотрения разногласий из-за опеки, а кто говорит правду. Доктор Артур Грин, директор Семейного центра Пресвитерианской больницы в Нью-Йорке, утверждает, что существует особый синдром детей, ставших жертвами насилия. Он уверен, что за редким исключением профессиональный психиатр может заметить, что ребенок говорит неправду.

Грин считает, что, когда ребенок лжет, он поступает так под давлением мстительной и мнительной матери, которая проецирует на супруга свои подсознательные фантазии. В подобных случаях детали действий сексуального характера могут быть выяснены относительно легко или их можно непосредственно распознать, наблюдая за поведением ребенка. Он рассказывает о домогательствах спокойно или безо всяких эмоций и часто использует термины, которые встречаются в речи взрослых. А вот настоящие жертвы инцеста, как утверждает Грин, скрывают, что стали жертвой совращения. Они зачастую неделями молчат об этом и иногда сначала отказываются от своих показаний, а потом вновь возвращаются к ним. Такое скрытное поведение обычно сопровождается подавленным настроением, дети описывают событие словами, свойственными их возрасту.

В качестве примера лжесвидетельства Грин приводит историю Энди Б., которого подговорила действовать подобным образом его мнительная мать:

В судах Калифорнии, которые выступают в качестве флагманов процессуальных реформ, отказались от практики учитывать мнение экспертов о том, наблюдаются ли в поведении ребенка признаки «синдрома малолетней жертвы сексуальных домогательств». Они следуют так называемому правилу Келли Фрай: свидетельства, построенные на «новейших научных открытиях», неприменимы, если нет доказательств, что они признаны научным сообществом. В деле трехлетней Сары, дедушка и бабушка которой обратились в суд с заявлением о том, что отчим подверг девочку сексуальному насилию, апелляционный суд принял решение не допускать психолога к участию в судебном разбирательстве, чтобы засвидетельствовать, что у Сары присутствовали признаки «синдрома малолетней жертвы сексуальных домогательств», поскольку существование подобного синдрома не было признано Американской психологической ассоциацией или какой-либо иной профессиональной организацией [17]. Сару вернули в семью матери и отчима.

Однако суды Калифорнии разрешили психиатрам и психологам, выступающим в качестве экспертов, выдавать заключения о свидетельских показаниях детей, которые в противном случае были бы квалифицированы как не относящиеся к делу (заявление с чужих слов), и не дали разрешения свидетельствовать против причинившего детям насилие. В деле Черил X. суд предоставил психологу возможность вынести заключение о показаниях трехлетней девочки, которая сообщила матери, что отец ее совратил. Такие сведения были приняты в качестве исключения по отношению к правилу о заявлении с чужих слов, когда разрешаются утверждения не о причинившем насилие лице, а о состоянии разума жертвы. Суд постановил:

В случаях сексуального насилия, где редко бывают свидетели, такое свидетельство от третьих лиц имеет большое значение.

Совершенно очевидно, что судебное производство должно претерпеть изменения, благодаря которым судья сможет опираться на более четкие принципы принятия решений. Ни один родитель не имеет права лжесвидетельствовать по поводу сексуальных домогательств другого родителя ради того, чтобы ограничить его доступ к ребенку, а ребенок всегда должен быть под защитой.

Во-первых, суд по установлению опеки или по делам несовершеннолетних должен иметь полный доступ к процессу сбора фактов и профессиональным собеседованиям, которые проводятся в рамках уголовного расследования. К судье не должны попадать обвинения, по поводу которых не было проведено расследования.

Во-вторых, должны быть ясные указания для экспертов, выступающих в качестве свидетелей (обычно психиатров). Таким экспертам слишком часто поручают выявить обманщика, а это задание выходит за рамки определения «синдрома малолетней жертвы сексуальных домогательств». Поскольку обычно доказательств бывает мало или они совершенно отсутствуют, это наделяет эксперта властью, выходящей за рамки его юридически оправданных полномочий.

Фактически в привлечении психологов и психиатров в качестве экспертов-свидетелей к процессу судопроизводства есть очень много спорных моментов. В недавнем исследовании Фауста и Зискина, опубликованном в журнале Science, утверждается, что «многие исследования доказывают, что точность суждений клиницистов ненамного превосходит суждения обывателей». Например, в одном из исследований было установлено, что старшеклассники могут предсказать, что человек склонен к насилию, с той же степенью точности, что и профессиональные психиатры [19]. Подобное открытие, безусловно, ставит под сомнение способность психиатра точно определить, когда именно ребенок говорит неправду.

С другой стороны, главная цель слушаний в суде по установлению опеки — защитить ребенка, а не отправить под суд преступника. Более расплывчатая трактовка правила о неформальном заявлении потерпевшего с чужих слов позволяет психиатрам и психологам предоставить свидетельство о состоянии рассудка ребенка, чтобы защитить его интересы, потому что он сам за себя постоять не может.

В-третьих, хотя права подозреваемого в совершении преступления не подвергаются сомнению, обвиняемый в преступлении родитель вправе рассчитывать на защиту. Показания родителя, который предъявляет обвинения, должны подвергнуться тщательному рассмотрению. Суд не может позволить ему просто передавать слова ребенка (в качестве неформального заявления с чужих слов). Ребенок должен рассказать о случившемся сам. Как же быть с совсем маленькими детьми, которые не в состоянии самостоятельно давать свидетельские показания? В этом случае суд должен полагаться на убедительные доказательства, например результаты медицинской экспертизы и выводы психиатров и психологов о том, что рассказал ребенок у них на приеме (а не заключения о том, солгал ребенок или нет). Поскольку судье не нужно придерживаться принципа «при отсутствии обоснованного сомнения» в гражданском деле, он вполне может принимать решение о том, что на основе перевеса доказательств отцу или матери доступ к ребенку будет запрещен.

Примерно половина детей в будущем столкнется с разводом родителей и соответствующими процедурами по установлению опеки над ними. Метания между двумя родителями, к которым ребенок привязан, и конфликты между ними могут заставить ребенка лгать по самым различным поводам. В предыдущей главе я упоминала, что ребенок выстраивает стену между двумя мирами разведенных родителей, с помощью которой он защищает свою частную жизнь. Вполне вероятно, что одному родителю будут лгать про жизнь другого. А расстроенный родитель может начать вести себя так, как в обычном состоянии он бы счел неразумным. Каждый случай нужно изучать тщательнейшим образом и не относиться к нему как к «еще одной докучливой жалобе по поводу опеки».

Большинство случаев сексуальных домогательств по отношению к детям — это не массовые случаи насилия или проблемы в области опеки. Обычно в этих ситуациях взрослый вдруг замечает, что ребенок начинает вести себя или разговаривать странно либо жалуется на воспаление в области гениталий. Это может заметить кто-то из родителей или родственников, но во многих случаях на это обращают внимание учителя, социальные работники или сотрудники детских воспитательных учреждений. В большинстве штатов законы о необходимости информирования о подобных случаях вступили в силу в 1960-е годы (в них были расширены требования к врачам сообщать об установленных фактах как физического, так и сексуального насилия), в 1980-е годы в них включили терапевтов, учителей и сотрудников сферы здравоохранения. Калифорния служила образцом для других штатов, используя более обширную терминологию для определения «установленных фактов», добавляя к ним те, которые квалифицировались как «разумные подозрения».

Неудивительно, что количество установленных случаев насилия стабильно росло параллельно с расширенными требованиями информировать о них. Службы защиты детей завалили заявлениями. Больше всего возросло количество жалоб на физическое, а не сексуальное насилие. Учителей обязали сообщать о подозрительных ссадинах или признаках избиения детей. Признаки сексуального насилия не столь очевидны, но по поводу них тоже стало больше сообщений (их число увеличилось с 9120 в 1981 году до 13 214 в 1983-м). В течение этого периода образовательные программы по профилактике сексуального насилия были введены во многих школах, детей учили рассказывать о том, о чем раньше говорить запрещалось [20].

Около 65 % сообщений о ненадлежащем выполнении обязательств по отношению к детям и о случаях насилия над ними оказались беспочвенными, указывает Дуглас Бешаров, первый директор Национального центра США по проблемам насилия и ненадлежащего ухода за детьми [21]. В обществе усиливается подозрение, что дети лгут о том, что подверглись насилию. Несколько тысяч родителей в 30 штатах объединились в общество VOCAL («Жертвы законов о насилии над детьми»), чтобы опротестовать ложные обвинения в насилии над детьми и ненадлежащем исполнении родительских обязанностей.

Но эти безосновательные заявления о насилии необязательно означают, что кто-то врет — или дети, или родители. Возможно, было собрано недостаточно доказательств для предъявления обвинения, и это не дает оснований считать, что насилия не было.

Миссис Дж., воспитатель детского сада, обнаружила, что трехлетний Джерри увлеченно рассматривает порнографический журнал, который он, судя по всему, принес с собой в рюкзаке. Он показал на женщину, принявшую развратную позу, и сказал: «Это тетя Рут». Миссис Дж. обратила внимание на то, что Джерри, который раньше был очень общительным, теперь ушел в себя и прекратил общаться с друзьями. Она известила об этом соответствующие службы защиты детей. Они установили контакт с семьей и нанесли им визит. Родители были в ужасе и почувствовали себя очень неловко. А тетя Рут оказалась миловидной молодой родственницей, с которой Джерри мельком виделся на свадьбе родственников. Родители согласились отвести Джерри к психотерапевту, который сделал вывод, что с мальчиком все в порядке, просто он переживает этап несколько преувеличенного интереса к сексу.

Во многих штатах действуют горячие линии, принимающие просьбы о расследовании подозрительных случаев, даже если заявитель не может предоставить оснований для подозрений о состоянии ребенка, спровоцированном родительскими действиями, или желает сохранить анонимность.

Цель законов об информировании — обеспечить защиту детей, и даже если мы сгущаем краски и получаем больше заявлений, чем требуется, многие считают, что система получения информации плохо контролируется. Взрослые, которых обвиняют в насилии (в основном это родители, родственники и друзья), тоже имеют право на защиту, их репутации может быть нанесен непоправимый ущерб, если они станут жертвой ложного обвинения.

Есть способы сделать и законы об информировании, и заявителей более ответственными. Бешаров предлагает прежде всего внести во все законы описание того, что такое насилие, а не пользоваться расплывчатыми формулировками «в опасности» или «признаки насилия». При обвинениях в сексуальном насилии недостаточно одного указания на поведение человека, не подкрепленного показаниями самого ребенка или свидетелей, чтобы подать заявление. В случае с трехлетним Джерри, который приводился выше, нужно было вести себя более мудро, например сначала переговорить с родителями и только потом подавать официальную жалобу.

Вторая мера предосторожности, которую рекомендует Бешаров, — это сокрытие жалоб до того, как начнется полномасштабное расследование. Горячие линии по вопросам насилия над детьми завалены сообщениями, в которых на самом деле речь вдет о сбежавших с уроков подростках, школьных проблемах и импульсивных проявлениях сексуальности, а не о действиях, достойных серьезного внимания [22].

В деле Маммо против штата Аризона представителям Агентства по защите детей было предъявлено обвинение в халатности, потому что они не дали законного хода заявлению отца, лишенного права на опеку, о том, что мать ребенка представляла для него опасность. Мать в итоге убила ребенка. Это потрясло заявителей, но принципиально важно, чтобы квалифицированный специалист смог отделить законные претензии от надуманных и перенаправить обращения в соответствующие социальные службы.

Такие нашумевшие дела, как дело городка Джордан и дело Макмартин, заставили общественность сомневаться в надежности детских показаний. Общество узнало о противоречивости детских заявлений о насилии в контексте спорных случаев опеки. Одно из самых популярных национальных телешоу «Право в Лос-Анджелесе» было посвящено случаю, когда мстительная мать подговорила дочь сделать ложное заявление о том, что ее совратил собственный отец. Во время шоу мать, естественно, во всем созналась — и было достигнуто мировое соглашение.

Современные исследователи достоверности детских свидетельских показаний рисуют более оптимистическую картину. Исследования указывают на то, что даже четырехлетние дети могут дать правдивые показания. Но есть несколько сложных моментов. Чем младше ребенок, тем меньше деталей он способен вспомнить. Частично это происходит из-за того, что ребенок не может сконцентрироваться на большом количестве деталей, а еще потому, что его способность понимать и интерпретировать события, особенно необычные, находится в процессе формирования. Но если событие вспоминается на знакомой территории, например это детали мультфильма, который он смотрел в первый раз, ребенок запоминает гораздо больше деталей, чем взрослый [23].

Основная проблема со свидетельскими показаниями детей до 10 лет заключается в том, что чем младше ребенок, тем сложнее ему вспоминать события непроизвольно. Чтобы включить его память, тому, кто беседует с ним, необходимо управлять процессом воспоминаний ребенка [24]. И здесь мы оказываемся на грани того, чтобы внушать ребенку какие-то мысли.

Внушаемость — это степень управляемости свидетеля, когда он начинает верить в существование деталей, которых на самом деле не было. Есть опасения, что в процессе расследования и осуществления правосудия во время постоянных бесед свидетелю будут постепенно внушаться детали, которые, в конце концов, вытеснят часть настоящих воспоминаний.

Внушаемость — это не только детская проблема. Я участвовала в эксперименте, который проводила Элизабет Лофтус, одна из самых передовых исследователей феномена внушения. На мероприятии был показан фильм, в одной из сцен которого красная машина мчалась по пустой улице и врезалась в другую. Затем были заданы вопросы о том, где находился дорожный знак остановки, хотя на самом деле там был знак «Уступи дорогу». Я точно описала, где находится знак «Стоп», а при дальнейшем опросе утверждала, что точно видела его. Это же утверждали многие присутствовавшие на эксперименте.

Дело не в том, насколько дети склонны искажать факты, а в том, насколько сильно это проявляется у них по сравнению с взрослыми. В этой области сейчас проводится много исследований, и их результаты противоречивы. Однако исследователи единодушны в том, что к десятилетнему или одиннадцатилетнему возрасту дети ненамного отличаются от взрослых, когда речь идет о предоставлении неточной или неверной информации. Существуют разногласия насчет детей в возрасте 6 и 7 лет. Некоторые исследования помогли установить, что дети не более подвержены восприятию ложной информации, чем взрослые, а другие исследования указывают на обратное. Дети младше 7 лет, согласно исследованиям, гораздо более восприимчивы к ложной информации касательно второстепенных фактов, но не в отношении основного события. Дошкольники очень внушаемы, когда отвечают на вопросы взрослых [25].

Когда Варондек попросил детей описать цвет бороды их учителя (а никакой бороды у него на самом деле не было), дети, возможно, стали выбирать цвет бороды, чтобы угодить экспериментатору. Во многих экспериментах ребенка, который был свидетелем какого-то события, дезинформировали. Вырисовывается схема внушения. Дети наиболее подвержены воздействию ложной информации, если у них слабые воспоминания о событиях, неверная информация направлена на детали события, а не на само событие, а человек, дающий неверную информацию, — авторитетный для них взрослый. Во время одного эксперимента, когда ложную информацию детям предоставлял другой ребенок, а не взрослый, ее признавали лишь в половине случаев [26].

Ребенок максимально подвержен внушению при первой беседе. Ведущий собеседования может быть социальным работником или полицейским без специальной подготовки. Даже те, кто должным образом подготовлен, могут сбить ребенка с толку. Стандартная техника собеседования заключается в том, что ребенку дают двух кукол с ярко выраженными анатомическими деталями и предлагают с их помощью изобразить, что случилось. Некоторые исследования подвергли сомнению то, что на самом деле происходит. В рамках одного исследования сравнили 25 жертв насилия с 25 детьми, которые не пострадали, и существенных различий между ними выявлено не было. В другом исследовании 100 благополучных детей почти в 50 % случаев так манипулировали куклами, что проводящие собеседование могли интерпретировать это как свидетельство прошлого сексуального насилия [27]. Выступающие гениталии и женские половые органы кукол, возможно, подсказали детям, как именно нужно играть с ними.

Очевидно, что необходимо провести больше исследований и учитывать потребности развития детей, чтобы научить ведущих собеседования техникам, не построенным на внушении. Кинг и Юлли, эксперты в области детской внушаемости, рекомендуют не работать с куклами, а добавить в опрос несколько техник, которые построены на том, что нам известно на сегодняшний день о детском развитии. Например, можно использовать такие подсказки, как уменьшенные модели комнат и мебели, которые помогают детям вспомнить о событии; также можно применять такие практические задачи, как идентификация фотографий, чтобы ребенок мог лучше понять, о чем идет речь. Хотя маленькие дети все еще могут нуждаться в вербальных подсказках, чтобы лучше вспомнить события, ведущий собеседования должен дать понять ребенку, что ему совершенно необязательно все вспоминать, можно просто сказать: «Я не помню» [28].

Если дети, даже очень маленькие, в состоянии точно восстановить события (при условии правильно заданных вопросов об этом), то нужно ли судье выносить вердикт об их компетентности? С XVIII века считалось, что судья, задавая вопросы, в каждом индивидуальном случае может принимать решение, насколько, по его мнению, ребенок честен, разумен, в состоянии вспомнить события и выразить их словами. Судьи задавали, например, такие вопросы: «Ты знаешь, в чем различие между добром и злом?», «Ты знаешь, что такое принимать присягу?» В зависимости от возраста ребенка судья мог попросить его воспроизвести алфавит, или произнести наизусть адреса и телефонные номера, или сказать, как зовут его учителей.

Поскольку случаев сексуального насилия, в которых ребенок является единственным свидетелем, становится все больше, в настоящее время существует тенденция не проводить опрос с целью установления компетентности ребенка в отношении способности давать показания; он наделяется такими же правами, как и остальные свидетели. (Уже восемь штатов исключили это требование.) Суд присяжных или судья должны решить, насколько правдоподобны детские свидетельские показания. Но не существует адекватных исследований, которые могли бы установить, в состоянии ли присяжные оценить компетенцию ребенка. Безусловно, присяжные должны получить некоторые четкие инструкции по поводу того, как интерпретировать показания ребенка.

Также наблюдается тенденция к развитию правила заявления с чужих слов или создания нового исключения подобного рода для ребенка, ставшего жертвой сексуального насилия. Цель законов, исключающих заявление с чужих слов, состоит в том, что любые утверждения за пределами законного расследования являются ненадежными. Только если заявления сделаны в суде и под присягой, где обвиняемый может их оспорить, они могут признаваться надежными. В случаях, связанных с сексуальным насилием, заявления с чужих слов могут быть единственными доказательствами вины, если ребенка признают некомпетентным для дачи показаний.

Три самых распространенных варианта, когда заявления с чужих слов принимаются судом, таковы: если ребенок предъявляет жалобу о состоянии своего здоровья, если он конкретно рассказывает об изнасиловании или возбужденно сообщает о том, что с ним произошло. Обычно последнее происходит непосредственно в момент домогательства: «Этот мужчина залез рукой мне под платье!» Но суды обычно весьма снисходительны во время рассмотрения дел о сексуальном насилии, принимая во внимание эмоциональные рассказы о том, что произошло за несколько дней, несколько недель или несколько месяцев до разбирательства. Некоторые штаты ввели в действие особое исключение для дел, связанных с сексуальным насилием, в соответствии с которым еще один свидетель, кроме ребенка, может давать за него свидетельские показания, если на то есть достаточные основания [29]. Такие дополнения к правилу о заявлении с чужих слов еще не были ратифицированы Верховным судом США.

Предпринимаются попытки защитить ребенка от контакта с обвиняемым во время судов по уголовным делам. Те, кто хотел бы изменить эту процедуру, считают, что ребенок будет так нервничать, что это может исказить его показания. В некоторых штатах используется видеосвязь, когда обвиняемый видит пострадавшего, находясь в другой комнате. В других штатах разрешена видеозапись свидетельских показаний, чтобы избежать встречи ребенка с обвиняемым в насилии над ним. Некоторые штаты приняли решения, что ребенок может не давать свидетельских показаний и что передавать его рассказ о случившемся за него будут взрослые. Это создает исключения в правиле заявления с чужих слов, которое сводится к тому, что свидетель должен сам излагать произошедшие события.

В июне 1988 года Верховный суд в деле Кой против штата Айова выразил серьезные сомнения по поводу соответствия положениям Конституции таких попыток оградить ребенка от непосредственного контакта с тем, кто обвиняется в насилии над ним. В этом деле две 13-летние девочки подверглись сексуальному насилию, когда отдыхали на заднем дворе своего дома. Обвиняемый Джон Эйвери Кой был их соседом. Законы Айовы предусматривают возможность защиты жертв сексуального насилия, которым позволяется находиться за экраном, отделяющим их от обвиняемого, так что девочки его не видели, а он видел их размытые силуэты и слышал показания.

Джастис Скалиа выражает мнение большинства о том, что «право на непосредственный контакт» соответствует положениям шестой поправки к Конституции США. Он утверждает, что стороне обвинения сложнее лжесвидетельствовать при непосредственном контакте с обвиняемым, и считает, что «в самой человеческой природе заложена глубокая необходимость столкнуть обвинителя и обвиняемого лицом к лицу, чтобы это способствовало справедливому суду в рамках уголовного расследования и наказания за преступление» [30].

С ним согласна Джастис О'Коннор, которая утверждает, что в штате Айова не допускают такого столкновения, но при этом она подчеркивает, что во многих иных новых процедурах, имеющих место в других штатах (включая видеозаписи свидетельских показаний в суде), такие показания совершаются в присутствии подзащитного. Она также сообщает, что еще есть возможность рассмотреть проблему конфронтации на основе анализа различных дел. «Но если суд в отношении конкретного дела принимает решение о необходимости подобного подхода в соответствии со статутами многих штатов... наши дела предполагают, что более узкая трактовка параграфа о конфронтации может удовлетворять жизненно важному стремлению штата защищать интересы детей, выступающих в качестве свидетелей» [31]. Такое важное решение Верховного суда оставляет многие принимаемые в штатах законы в подвешенном состоянии. Наиболее вероятно, что каждый из них будет пересмотрен и, возможно, переработан для того, чтобы гарантировать их соответствие этому неоднозначному решению.

По моему мнению, Верховный суд принял оправданное решение и с юридической, и с нравственной точки зрения, утверждая, что мы не можем просто так отказаться от соблюдения принципов Конституции. Общественность, безусловно, находится на стороне ребенка, сопереживает ему, потому что он может испытать страдания и дискомфорт в этой ситуации, но именно для таких ситуаций и принималась шестая поправка. В преступлениях, где слова обвинителя становятся единственным доказательством, подзащитный имеет все права на то, чтобы оградить себя от ложных обвинений.

Дуглас Таррант, 41-летний помощник финансового инспектора из школы округа Пинеллас в Санкт-Петербурге, Флорида, покончил с собой, так и не узнав, что 15-летняя девушка, обвинившая его в непристойном поведении и развратных действиях, отказалась от своих показаний двумя днями ранее [32]. Кроме Тарранта были еще подобные дела. Сотни членов организации VOCAL утверждают, что стали жертвами ложных обвинений. Ложное обвинение в сексуальном насилии может разрушить жизнь и репутацию человека гораздо больше, чем ложные обвинения в других преступлениях.

Более того, ведущий исследователь этой проблемы Гэри Мелтон утверждает, что не существует документов и исследований, подтверждающих необходимость подобных реформ. Мы доподлинно не знаем, будет ли ребенок в состоянии предоставить лучшие свидетельские показания в отсутствие обвиняемого, и у нас нет реальных доказательств того, что непосредственный контакт с обвиняемым настолько психологически травмирует каждого ребенка. Фактически он предполагает, что некоторые жертвы смогут пережить своего рода катарсис, когда встретятся лицом к лицу с обидчиком и осознают, что причиненное им зло будет наказано [33].

Существуют и другие процедуры, которые не вступают в противоречие с Конституцией и позволяют ребенку чувствовать себя более комфортно. Ребенок может быть лучше подготовлен к тому, что произойдет в зале суда. Будет полезно привести туда ребенка и объяснить ему роль каждого из участников. Как только ребенок занимает место свидетеля, адвокаты могут просто задавать вопросы, используя понятный для него язык, чтобы выстроить его свидетельские показания. Например, адвокат может узнать, какими словами ребенок обозначает половые органы. Судья может контролировать перекрестный допрос, чтобы не допустить насилия или попыток запутать свидетеля.

В судебном разбирательстве по гражданским делам, где определяются условия опеки или способ защиты ребенка от угрожающего ему родителя, нет ограничений со стороны Конституции, поскольку подзащитный как участник уголовного дела отсутствует. Судьи могут провести неформальные беседы с ребенком, задавая ему вопросы у себя в кабинете, поступая так на свое усмотрение в присутствии адвокатов.

Еще один важный вопрос связан с использованием свидетельских показаний экспертов — психиатров и психологов, которые проводили освидетельствование пострадавшего. Такие свидетельские показания допускаются гораздо чаще в гражданских делах по сравнению с уголовными, поскольку они считаются наносящими вред подзащитному. Есть два вида информации, которую предоставляют эти эксперты: дать заключение о душевном состоянии пострадавшего и прокомментировать детали, адекватно осветить которые жертва не в состоянии; проанализировать поведение ребенка в случаях, когда они могут указать на то, действительно ли он стал жертвой сексуального насилия.

По моему мнению, исключение свидетельства экспертов в отношении достоверности детских показаний или душевного состояния ребенка разумно в уголовных делах. Обвиняемый по уголовному делу имеет право на защиту своих интересов, что до сих пор представляется противоречивым психологам и психиатрам, а также он защищен от вторичных свидетельских показаний о том, что произошло на самом деле.

Гражданские дела, главная задача которых — защитить ребенка от кого-то из родителей или опекуна, — совсем другая ситуация. Судья (а не присяжные) должен получить максимум информации, чтобы защитить ребенка. Экспертам должно быть предоставлено право давать заключение о душевном состоянии ребенка и его психологическом портрете. Но в этот момент свидетельства о том, есть ли в поведении ребенка проявления «синдрома жертвы сексуальных домогательств», можно считать неуместными, поскольку существование такого синдрома не было официально признано наукой.

Сейчас мы переживаем кризис, и трудно понять, чем он закончится. Сексуальное насилие по отношению к детям — это, безусловно, критическая ситуация не только для юридической системы и служб по защите детей, но и для всех родителей, которые опасаются, что разгул преступлений сексуального характера может как-то коснуться их детей.

В данный момент у нас больше вопросов, чем ответов. Но вот что удалось установить ученым:

А вот чего мы пока не знаем, но исследователи продолжают изучать эти проблемы.

Ответы на эти вопросы помогут судам найти нужный баланс между защитой детей, ставших жертвами сексуального насилия, и защитой прав обвиняемого. Эти ответы также повлияют на использование свидетельских показаний детей и в отношении других рассматриваемых дел. Но именно те случаи, когда ребенок одновременно является и жертвой, и единственным свидетелем, принципиально важны.

Я во многом полагался на результаты исследований Хартшорна и Мея; и хотя многие их открытия стали основой для дальнейших научных исследований, некоторые ученые подвергли их критике.

Одна из причин, почему результаты их исследований произвели такой незначительный эффект, заключается в том, что они подчеркивали важность ситуативных факторов. Их открытия, по мнению многих, доказывали, что хитрость и нечестность не связаны с характером ребенка, а зависят от конкретных деталей каждой провокации. Недавний повторный анализ данных их исследований продемонстрировал, что это преувеличение. Здесь есть некоторые существенные моменты, и можно объяснить хитрость и нечестность с помощью факторов, которые не зависят от особенностей каждой[7] провокации нечестного поведения. Та часть данных исследования Хартшорна и Мея, которыми пользовался я (сравнение тех, кто никогда не хитрил, и тех, кто схитрил, а потом соврал об этом), подчеркивает, в чем причина различий между этими двумя группами детей.

Ученые были обеспокоены тем, что доктора Хартшорн и Мей практически научили детей хитрить и обманывать, продемонстрировав им, как легко это делается. Иногда дети смотрят на это именно так. В моих собственных исследованиях некоторые дети, которые признавали, что соврали и схитрили, рассказывали мне, что не считали это зазорным, если учитель не очень строгий. По их словам, некоторые учителя такие нетребовательные, что им вообще все равно. Эго может быть всего лишь попыткой найти рациональное объяснение. Исследования за последние 20 лет позволили обнаружить больше случаев обмана и хитрости в колледжах, где главную роль играют воспитатели и дежурные, чем в классах, ще выставляются оценки.

Некоторые критики считали, что Хартшорн и Мей совершили ошибку, поручив кому-то другому, а не учителю класса раздавать работы с тестами. Дети охотнее начнут обманывать, если это незнакомый человек, например не представитель школьной администрации. Точно так некоторые люди не чувствуют угрызений совести, когда воруют в большом универмаге, но никогда ничего не украдут в маленькой лавке или семейном магазинчике. Я не думаю, что это очень серьезные возражения. Детям сказали, что они пишут тесты. Тесты раздавались в школе во время уроков. Про тесты не сказали, что это материал научного исследования. И поэтому я считаю, что у детей были все основания отнестись к тестам серьезно. Может быть, меньше детей стали бы хитрить, если бы эти тесты раздавал их учитель, но мы хотели понять не столько то, каким будет количество схитривших, сколько то, каковы различия между теми, кто схитрил, и теми, кто выполнил задания честно.

Некоторые ученые критиковали исследования Хартшорна и Мея, потому что разнообразные возможности схитрить были нетипичны для обычных жизненных ситуаций этих детей, а были искусственно созданы учеными. Я считаю, что эта критика несостоятельна, потому что Хартшорн и Мей постарались воссоздать ситуации, с которыми дети сталкиваются ежедневно.