© ООО «Издательство «Эксмо», 2017

© Самаров С., 2017

В этот раз командир взвода спецназа ГРУ Владимир Александрович Троица с частью своих солдат даже не успел покинуть Резервацию, как и бойцы отдельной мобильной офицерской группы «Зверинец», в состав которой стерший лейтенант Троица входил, совмещая эту должность с должностью командира взвода, как было получено новое задание. Причем, одно и то же задание было получено сразу из двух источников, от своего непосредственного командования и от тех существ, которые совсем недавно еще считались врагами и инопланетными пришельцами, но неожиданно стали и друзьями, и союзниками.

Задание было чисто человеческое, и предназначалось для людей. Спецназ выступал, предположительно, против другого спецназа, причем, выступал в горах против обученных горному делу специалистов. Как-то спецназ ГРУ справится со своим заданием?

Утро пришло, как обычно, вовремя. Наверное, подумалось мне, даже земля продолжала вращаться в привычную сторону. Хотя я не удивился бы, если бы она начала вращаться в другую. Теперь меня сложно было чем-то вообще удивить. Мне даже скучно от этого понимания стало. Но утро все же пришло… Иногда меня, признаюсь, раздражает привычка рассвета приходить или слишком рано, или слишком поздно. Это бывает, когда рассвет так или иначе мешает завершить начатое. Но в этот раз все пришло в нужное время. Завтракать взвод вместе с бойцами «Зверинца» сел еще в темноте, а закончился завтрак уже ярким солнечным утром. И вовсе не потому, что в спецназе служат сплошь одни повальные гурманы. При наших обычных нагрузках от еды у нас никто не отказывается, чтобы всегда вовремя пополнить запасы израсходованной накануне энергии, но засиживаться за застольем тоже никто привычки не имеет. Просто восход в горах приходит сразу и резко. За пару минут солнце успевает выкатиться из-за хребта, и осветить ущелье.

Я посмотрел на часы. Стрелки показывали семь сорок семь. Даже поздноватое время для начала дня, если исходить из обычных нашей спецназовских будней. Впрочем, в боевой обстановке занятия с солдатами обычно не проводятся, и потому на привычки, выработанные в будни в расположении батальона, можно внимания не обращать. Да и спать все легли поздно. Только-только уложились в положенный норматив сна.

Из всех из нас поспать не удалось только нашему командиру майору Медведю. Он вылетал на скутере в зону устойчивой связи, а как только вернулся, сразу разбудил меня. На это мероприятие у майора ушло чуть больше четырех часов. Я, естественно, разбудил солдат своего взвода, сразу загрузив их легкой разминочной работой – приказал убрать с обмундирования все знаки различия. Другим офицерам своей группы майор Медведь приказал сделать то же самое. Мера эта была вынужденная, поскольку нам предстояло пересечь государственную границу, чтобы встретиться со спецназом американских горных егерей. И, вполне возможно, что встреча эта не сможет пройти мирно. И даже документы свои мы вынуждены будем оставить на сохранение паукам во главе с их адмиралом Гжнаном, сыном Амороссэ.

Сразу после завтрака, пока солдаты закапывали в каменистую землю ущелья пакеты от сухого пайка, я обратился к адмиралу с просьбой разрешить моим солдатам, не всем, но нескольким, слетать на скутерах на место, где их захватили, и забрать там свое оружие и свои рюкзаки, в которых остался «сухой паек». Запасов в каждом рюкзаке должно было хватить на все три дня, что отводилось нам на операцию.

– Да, у нас с вами разная пища. – согласился Гжнан, сын Амороссэ, – и твои солдаты не будут есть то, что едят ктархи, как ктархам неприятна ваша пища. – Объясни им, как создать скутер, и как летать на нем. Шлемы есть у всех.

– Еще прикажи вернуть солдатам то оружие, что отобрали у них при захвате. Я видел, им вооружились люди эмира Арсамакова, но сейчас им это оружие ни к чему. Оно сразу было им ни к чему, они не умели использовать его преимущество, поскольку не сняли с пояса солдат аккумуляторы. А все прицелы на нашем оружии работает только от этих аккумуляторов.

– Да, я распоряжусь, – согласился адмирал. – Сколько времени займет полет за рюкзаками? Ночью майор летал очень долго.

– Солдатам не придется ждать ответа командующего. Я так понимаю, что майора Медведя задержало именно это ожидание. Если солдаты полетят на предельной скорости, они обернутся за полчаса. Самое большое, за сорок минут.

– Пределов скорости у скутера не бывает. Ты, кстати, ночью посылал на то же самое место один только скутер. Он справился за минуту, и, насколько я обладаю информацией, большую часть времени скутер потратил на выбор нужного рюкзака. Может, и сейчас сделать то же самое? Человеческий организм не в состоянии выдержать такую скорость. А скутер может.

– Я думал об этом, – честно признался я. – Но я вытащил из оставленного оружия затворы, и спрятал их под камень. Там много камней. Скутеру трудно будет искать их.

– Скутер будет держать связь с твоим шлемом, и найдет нужный камень.

– А как он камень перевернет? У него же нет рук.

– У него нет рук, – согласился адмирал. А как он вчера принес тебе мины? Как обычно, он просто телепортирует то, что найдет.

– А может он телепортировать оружие и рюкзаки отсюда? Как телепортировал майора Медведя. Человека, я думаю, телепортировать сложнее.

– Вчера разрешение на это дал Стржнан, сын Коломоссэ. Он, как начальник экспедиции, наделен таким правом. Я здесь такого права не имею. Телепортация многих предметов на большое расстояние – это громадные затраты энергии. Боюсь, после вчерашнего, энергетическая установка еще не смогла полностью восстановиться. Телепортация всегда зависит напрямую от расстояния. Попробовать можно, но намного проще использовать скутер. Выигрыш во времени будет незначительным.

Хорошо, – согласился я. – Я схожу к своему скутеру, и попробую с ним договориться.

– Ты можешь договориться с ним, не сходя с места. Просто через шлем…

Я все никак не мог привыкнуть к своим новым возможностям. Всю предыдущую жизнь прожил без этих возможностей, а тут – сразу. Непривычно.

Но ими просто следовало пользоваться чаще, чтобы привыкнуть. Потому что они превосходили все, чтобы было доступно раньше. Раньше все достигалось большим трудом после тяжелейших занятий. Теперь это было проще. Следовало только сконцентрироваться на какой-то мысли. А иногда даже концентрироваться не приходилось, потому что шлем все мысли читал, и все делал сам еще до того, как я успевал мысль сформулировать. Я поправил на голове шлем, снова пару секунд формулировал в голове командную фразу, стараясь сделать ее доходчивее и яснее, а когда сформулировал, увидел, как в грот входит старший сержант Камнеломов, почему-то отказавшийся от разговоров по внутренней связи, и решивший обратиться ко мне лично, хотя отлично умел включать коммуникатор «Стрелец» на индивидуальный разговор хоть с командиром, хоть с кем-то из бойцов взвода.

– Товарищ старший лейтенант, там скутер прилетел, принес оставленные на стоянке рюкзаки солдат и оружие. Я всякую самодеятельность запретил. К ним никто без вашего разрешения не притронется.

Камнеломов повел себя правильно, выполняя мои недавние приказания, и хотя сейчас обстановка изменилась, я все же считал, что нажить себе неприятности за счет любопытства можно было запросто. Старший сержант не знал же моих намерений относительно солдатского имущества и вооружения. Я же только удивился оперативному их выполнению.

Я посмотрел на адмирала. Но ожидаемой довольной улыбки не увидел. И хорошо, что не увидел, потому что улыбка ктархов показывает их острые и многочисленные клиновидные, как у акулы, зубы, а у меня от этого вида дрожь по телу пробегает. Не от страха, а только от игры воображения. Со страхом я бороться умею. Не веря, что есть люди, не ведающие страха, я просто в себе побеждаю его силой воли. А вот с игрой воображения бороться бессмысленно и бесполезно. Я только однажды представил себе, как моя рука попадает между этими челюстями, и уже не могу побороть холодок, который пробегает по коже.

– Шлем прочитал твои мысли раньше, чем ты фразу подготовил, – адмирал Гжнан, сын Амороссэ, откровенно не говорил, что и он сам мои мысли читает, тем не менее, я еще раз убедился, что это именно так. Потому, наверное, он и не улыбался.

– А тебя самого, Гжнан, сын Амороссэ, тоже шлем научил читать чужие мысли? – я спрашивал, голосом изо всех сил высказывая претензию, но ктарх претензию, видимо, не уловил или просто не принял, и стал объяснять:

– Я же тебе говорил, что ктархи легко обучаются всему, – он ничуть не смутился моим тоном, и стал объяснять. – Всем нам в голову в самом раннем детстве трансплантируется мягкий квантовый компьютер, который развивается вместе с нами, обретает новые знания и умения. Он не сам по себе существует, выдавая все готовое, как шлем, он заставляет нас трудиться на свое развитие, и пытается сравнять ктархов со шлемом, что возможно только в идеале, но ни разу еще не удалось в реальности. По крайней мере, отдельные мысли других ктархов нам читать удается. Теперь, оказывается, получается и мысли отдельных людей читать. Это не всегда получается как между ктархами, так и между людьми. Необходима какая-то невидимая связь, я бы назвал ее мягко – симпатией, дружелюбием, причем, это чувство должно быть обоюдным. Вот мне удается читать отдельные твои мысли, и я делаю вывод, что ты хорошо ко мне относишься. С тем же эмиром Арсамаковым у меня никак не получалось это. И не только у меня, ни у кого из здешних ктархов не получалось. Но я твои мысли прочитал. Ты хочешь быстрее начать сборы, и не хочешь долгих разговоров, хотя у тебя есть какой-то вопрос, который я прочитать не могу. Должно быть, ты чем-то недоволен.

– Про желание быстрее заняться делами ты понял меня правильно, адмирал, – ответил я не слишком весело. А как иначе отвечать, когда это существо твои мысли читает – кому это понравится! – И вопрос мой ощутил тоже правильно. А сам вопрос вот какой. Я сформулирую его словесно. Помимо наших солдат и офицеров ктархи похищали нескольких людей. И из местных жителей, и даже солдата пограничника. Где эти похищенные люди?

– Я слышал про такие обвинения. И могу тебе ответить прямо, что ни одного действительного похищение не было. Ктархи, случалось, встречались с местными жителями. И, в целях своей безопасности, вынуждены были пойти на контакт. Эти люди подвергались воздействию на память, которая выборочно была стерта, и отправлялись по их желанию в любой регион вашей большой страны на выбор. Мы обеспечивали этих людей средствами к существованию. И это была добровольная акция.

– И память стиралась добровольно?

Взамен стертых эпизодов мы записывали другие. Такие, что доставляли людям приятные минуты воспоминаний. Но у нас нет ни одного пленника. Держать пленников – это против морали ктархов. Наши законы запрещают это даже в нашем мире. Конечно, и в нашем мире бывают преступники. Но им делается лоботомия, то есть, прямое воздействие на мозг и память, чтобы исправить их поведение. Никто из них не подвергается лишению свободы.

– Хорошо. А куда делся солдат-пограничник?

– Он сам вышел на нашу базу. Он просто сбежал со службы вместе с оружием, и вышел к нам. Мы отобрали у него оружие, стерли ключевые моменты встречи из памяти, и отправили его домой, к родителям, куда он и стремился.

– То есть, он дезертировал со службы?

– Да, у вас это так называется. Это у нас служба может быть только добровольной, когда ктарх желает быть полезным обществу. У вас иначе…

– Я понял тебя, адмирал, – сделал я важное заявление. – Мне кажется, и я начинаю читать твои мысли, хотя мне никто и никогда не вживлял в голову мягкий квантовый компьютер. Я тоже, оказывается, могу чему-то научиться. Только скажи мне честно, я правильно прочитал или это мне подумалось. Во время разговора со мной, ты подумал о том, что тебе тоже пора заняться делом, и отослать кого-то из ктархов на дезактивацию электронного барьера. Так?

– Так, – согласился адмирал Гжнан, сын Амороссэ. – Признаюсь, меня это радует. Это говорит о твоем добром отношении ко мне. Не совсем точно ты прочитал, не дословно, но мы же мыслим, как и люди, только образами. А образ не всегда укладывается в слова. Но и такая связь приятна. Без взаимного доброго отношения между нами не смогла бы установиться такая связь. Но, если у тебя в голове нет квантового компьютера, как можешь ты читать мои мысли?

– Хотя я и человек, с анатомией человека я знаком плохо. И даже не могу предположить, что ваш квантовый компьютер собой представляет.

– Твой шлем вот подсказывает мне, что у людей есть в голове врожденный квантовый компьютер. Так шлем вас «прочитал». Наверное, это здорово, иметь такой дар от природы. Но я пока не готов разговаривать с тобой на такие темы по своей малой информированности, да и по твоей тоже. Да и делами пора заниматься и мне, и тебе. И потому не буду тебя дольше задерживать.

С этим трудно было не согласиться. Тем более, у меня в голове появилась, как мне показалось, достаточно неплохая мысль, которой следовало поделиться с майором Медведем.

Я вышел из пещеры. Старший сержант Камнеломов, что пришел с докладом, вышел вслед за мной. Адмиралу ктархов, чтобы отдать распоряжения, выходить, наверное, не требовалось. Как я заметил перед тем, как покинуть грот со светящимся песочным полом, Гжнан, сын Амороссэ распластался на своем камне, как и раньше. Это, наверное, была самая удобная для ктарха поза, хотя они умели, как я видел раньше, стоять на всех восьми лапах, стоять на двух задних, как два ктарха при входе в пещеру стояли, накануне, умели быстро бегать и ловко прыгать. Не могу знать, надолго ли хватало их физических сил. Мне, по крайней мере, казалось, что ненадолго. Адмирал от длительного стояния на камне быстро уставал, и распластывался на брюхе. Но я не мог определить его возраст, и вполне допускал, что он уже стар.

В ущелье стояло изумительное по красоте и чистоте утро. В такое утро даже об оружии думать не хочется, не то, что о боевых действиях. Тем не менее, несколько раз вдохнув полные легкие чистого воздуха, я спустился к своему взводу, и кивнул на сложенные в кучу рюкзаки и лежащее поверху оружие.

– Разбирайте свое.

Сам я положил в общую кучу РПГ-29 «Вампир», и пристроил сбоку рюкзак с одной единственной оставшейся там гранатой. Винтовка с оптическим прицелом была уже в руках у ефрейтора Валентина Ассонова, который сейчас меньше всего походил на ефрейтора, и вообще поверх своего бронежилета из комплекта «Ратник» для маскировки одел камуфлированную выгоревшую на солнце чужую куртку с каплями крови на груди. Капли эти стекли, видимо, с головы убитого до того, как он упал лицом вниз, и потому расположились строго выверенной вертикальной линией. Но крови было не много, и заметить ее мог только опытный офицерский глаз. Ассонов не застегнул куртку, отчего вид у него был, по крайней мере, стандартного армейского разгильдяя. Но, памятуя полученный от меня же приказ, я не возразил, и даже замечания ефрейтору без погон не сделал. Он лучше других понял и применил правила маскировки. Только шлем ефрейтор почему-то носил не на голове, а в руке.

– Шлем. – напомнил я. – Надень.

– Мне в нем неудобно, товарищ старший лейтенант. Я вообще-то ношу его, но часто снимаю, а то голова устает.

В принципе-то, это было его дело. Шлем не был предметом формы солдата. И я не имел права настаивать.

Майор Медведь подошел ближе.

– Власаныч, – обратился ко мне, – собери у своих солдат документы. Я передам их на хранение адмиралу.

Медведь был сердит и сосредоточен. Наверное, таким же показался ему и я.

– Что такой смурной?

– Думаю вот, что без разведки нам туда выдвигаться рискованно.

– И ты тоже самое.

– А кто еще?

– Я!

– Тогда, товарищ майор, давайте подумаем, как разведку организовать.

– Кто пойдет? Капитан Волков уже просится.

– Я тоже прошусь.

– У тебя под командованием солдаты. Это аргумент Волкова.

– С ними справится Камнеломов. Не впервой ему взводом командовать. А у меня все же больше опыт работы в Резервации, чем у капитана. А это, на мой взгляд, важно.

– С таким аргументом сложно не согласиться. Поговорю с Волковым. Думаю, он правильно поймет.

Я сначала услышал звук свистящего воздуха, а потом и заметил, что с базы вылетело два скутера. Один в южную сторону, другой в северную. Причем, мне показалось, что скутеры были беспилотными. Куда машины должны быть направлены, мне адмирал недавно сообщил. Будут убирать кристаллическую гряду с двух сторон. Так я понял. И в наушниках шлема услышал раскатистый голос адмирала, слегка приглушенный электроникой до удобного уху уровня:

– Правильно понял. С двух сторон мы уже убрали полностью. Осталось еще две стороны.

– Отсюда связь с южной стороной тоже нарушена? – промыслил я.

– Работает только через шлемы. Но тоже постоянно прерывается. Особенно на расстоянии.

– Значит, с пограничниками мы связаться пока не можем?

– У них же шлемов нет.

– Понятно. А работу выполняют скутеры без ктархов? – пожелал я еще раз удостовериться в своей наблюдательности.

Конечно. Там же выжигается не только основа, но и эфирные помехи. Это вещество опасно для жизни ктархов. Кстати, и для жизни человека тоже. Полетите в сторону своей границы, не приближайтесь к экрану стерехов. По крайней мере, сразу. Через час можно. За час весь яд выветрится. Постарайтесь выдерживать дистанцию хотя бы в десять шагов. Этого бывает достаточно для безопасности. Или поверху пролетайте на той же дистанции. И даже вдвое выше. Пары раствора устремляются кверху.

Я вспомнил, что мы намеревались подойти к уничтоженной скутером гряде, но определенные события помешали нам. Адмирал мои мысли услышал. И ответил довольным голосом:

– Значит, напав на вас, мы спасли ваших солдат. Благое дело.

Меня убивала его логика! Она была похожа на камень, упавший с неба на голову тогда, когда ты собирался перейти дорогу с напряженным автомобильным движением. Хорошо еще, что шлемы ктархов были, видимо, крепкими, и удар держали не хуже шлема от «Ратника». Нападение на солдат перевернуть так, чтобы оно стало благом! Но говорил адмирал Гжнан, сан Амороссэ вполне серьезно. Видимо, разница в логических построениях ктархов и людей все же отличается существенно. Наверное, ктарх посчитал благом и свое содействие солдату-пограничнику в дезертирстве. Так мне показалось сразу, а теперь я был в этом уверен. Наверное, благом он считал и стирание кусков человеческой памяти.

Размышляя об этом, я опять забыл, что адмирал читает мои мысли. А закрывать их я еще не научился. Но он сразу же мою оплошность, что называется, «обналичил»:

– Конечно, мы считаем это благим делом. А как может быть иначе! Мы избавили человека от нелюбимого дела – службы. Ты со мной не согласен, старлей Троица?

– Не согласен, адмирал. Категорично, не согласен.

Наверное, я произнес свою последнюю мысль вслух слишком громко, потому что майор Медведь обернулся, и посмотрел на меня с удивлением. Но удивление с лица майора сошло быстро. Он просто вспомнил о возможностях шлема, сам себе кивнул, и двинулся к капитану Волкову и старшему лейтенанту Лисину. С ними Медведь до этого склонялся над картой, расстеленной на камне, за которым я ночью прятался от взрыва светошумовой мины.

– У нас у каждого собственное восприятие окружающего мира, и наши восприятия совсем не обязательно должны быть схожими, – сделал вывод Гжнан, сын Амороссэ так, словно разрешал мне думать так, как я привык, но он при этом разрешал и себе оставаться при собственном мнении. И за это хотелось быть адмиралу благодарным.

– Камнеломов!

– Я!

– Я предполагаю в разведку отправиться. В одиночестве. Во взводе остаешься за старшего. Если возникнут проблемы, я всегда на связи. Обращайся или ко мне, или к майору Медведю.

– Понял, товарищ старший лейтенант. Не переживайте. Справлюсь.

Я подошел к офицерам.

Капитан Волков посмотрел на меня коротким, но чуть ли не ненавидящим взглядом. Впрочем, он всегда и на всех смотрел так, и мне не хотелось связывать его взгляд с тем, что я отнял у него конфетку – пожелал отправиться в разведку вместо него. Слишком мало сладости было в этой конфетке, и даже пробовать ее на вкус было опасно, хотя, признаюсь, и отметиться удачным завершением действа – было бы престижно. Мне, например, это грозило вскорости стать капитаном, и даже раньше положенного по сроку времени, а капитану Волкову, соответственно, светило, видимо, получение майорской звездочки. Но он, судя по возрасту, и так вскорости должен был ее получить. Впрочем, после работы со шлемом ктархов лицо капитана Волкова сильно изменилось, и сейчас трудно было определить его возраст. Но я видел его и раньше, еще когда он работал с картой в штабной машине полковника Мочилова, где я получал инструктаж перед вторым посещением Резервации. И лицо запомнил. И возраст определил тогда же. Думаю, сейчас Волков не сильно постарел внутренне, как и я, хотя внешне изменился существенно. Тоже, как я. Но это все, как любит говорить наш комбат, «издержки производства».

– Значит, Троица, задача перед тобой стоит следующая. – начал майор Медведь, и коротко глянул на капитана Волкова, который по-прежнему смотрел на меня волком. На самого майора тоже, кстати, смотрел точно так же. Интересно, как он на собственную жену смотрит! – Первая твоя задача – навестить погранотряд, узнать у них все новости, а они быть должны, поскольку наша сторона границы проходит по верхней части склона господствующей над местностью высоты или горы, как она у них там называется. И оттуда просматривается все впереди в доступных для бинокля и любого другого прибора для наблюдения перспективах. А впереди лежит долина с небольшой деревней вдали, на склоне другой горы, находящейся уже в Грузии. Однако деревня эта не имеет населения даже летом. Все уехали. В Грузии проводилась какая-то особая программа по переселению населения горных районов Тушети в другие, более доступные места. В отдельные деревни летом народ возвращается, а на зиму снова уезжает. Но в эту деревню, повторяю, никто даже летом не наведывается. Уже крыши домов проваливаются. Только три сторожевые башни со средневековья высятся. Если там, в деревне, кто-то появился, пограничники сразу это отметят. У них пост наблюдения там постоянный. Правда, долина круто поворачивает, и половина прикрыта другой горой. И та гора уже на другой стороне – в Грузии. И что за поворотом, никто не видит. Где-то там, за поворотом, и грузинский погранотряд расположен, если по карте судить. Твоя задача – после общения с пограничниками заглянуть за поворот, разведать обстановку. Если будет возможность, найти и осмотреть место падения скутера с ктархом. Но, если возможности не будет, на рожон не лезь. Давай без самодеятельности обойдемся. Потом жди нас. Мы будем выдвигаться к тебе ближе, и ждать сигнала будем рядом с границей. Связь по важным вопросам не через шлем ктархов – мы не знаем, кто натянет на свою голову пропавший шлем, и что сумеет услышать, а через коммуникатор. Так надежнее, я надеюсь. По крайней мере, канал связи кодированный. Впрочем, мой шлем подсказывает мне, что твой шлем почувствует, когда где-то объявится шлем пропавший. И будет даже в состоянии блокировать его возможность слушать. У тебя же сильный командирский шлем. Значит, можем общаться и так.

– Задачу понял, товарищ майор. Разрешите приступать?

– Гони. – разрешил Медведь. – Про осторожность я тебя даже предупреждать не буду, хотя меня командующий десять раз лично предупредил. Он почему-то был уверен, что в разведку я именно тебя отправлю. Наверное, потому, что ты в Резервации – старожил.

Я с помощью шлема вызвал к себе свой скутер. Не торопил его особо, не заставлял телепортироваться, хотя, наверное, с помощью своего командирского шлема, и мог бы к такому способу прибегнуть. Просто попросил его прилететь. И, пока он летел, я уже трансформировал его и внутри. Теперь это был не российский внедорожник с нероссийским названием, а нечто похожее на скутер ктархов, только кресло было не такое, как у них, а более подходящее мне, имеющему ширину в плечах значительно большую, чем ниже пояса. Внешне этот же скутер, еще накануне прямо в полете, в том же стиле на моих глазах трансформировал эмир Арсамаков. При этом я вовремя вспомнил, как эффектно садился в скутер адмирал после того, как я вернул ему его шлем. И, на глазах своего взвода и группы «Зверинец», приказал подлетевшему скутеру замереть в воздухе, открыть фонарь кабины, а сам, прихватив свой рюкзак и автомат, совершил прыжок через своих солдат, завис в воздухе над креслом пилота, плавно развернулся по своей оси, и так же плавно опустился в кресло. У меня получилось, как мне показалось, даже более красиво, чем, в свое время, у ктарха Гжнана, сына Амороссэ. По крайней мере, не менее ловко. Это я сумел понять, бросив взгляд на солдат своего взвода и на офицеров ОМОГ. В глазах светилась оценка. Оставшись уверен, что метод посадки в скутер будет теперь широко распространен на все время операции, то есть, на время, которое отведено нам на работу в шлемах, я опустил фонарь кабины, и тут же, не задерживаясь ни на секунду, резко набрал высоту, чтобы меня не бросало из стороны в сторону во время вынужденных маневров во время перелета по ущельям. Летать на высоте было спокойнее, да и обзор был лучше. Держать перед собой карту у меня необходимости тоже не было. Я запомнил ее, когда майор Медведь, при постановке задачи, водил над ней пальцем. Для скутера было достаточно того, чтобы я задал ему конечную точку своего маршрута. Видимо, карта была заложена в самом шлеме или же он считывал ее из моей головы. Вернее, как я думаю, скачал в свою память сразу, когда я смотрел в ту самую карту, а потом уже пользовался ею, не дожидаясь моих приказов. Впрочем, углубляться в суть работы квантового киберкомпьютера я не намеревался, понимать его процессы не пытался, и удовлетворялся только результатом. Иногда я пытался только сформулировать мысленную команду, переводя ее в понятные человеку слова, как команда уже начинала выполняться. Так, глядя вниз, я подумал о том, чтобы попросить скутер добавить скорости, как скорость тут же возрастала до такой степени, что меня с силой вдавливало в спинку кресла. Но кресло было прочное, спинка даже не скрипела под нажимом, а я переводил дыхание, и легко привыкал к большим перегрузкам. Видимо, природное здоровье и привычка к тренировкам, где нагрузки всегда давались на пределе допустимого, помогали. И я опомниться не успел, как шлем сообщил мне не словами, а единым цельным понятием, что мы приближаемся к территории погранотряда. Я потребовал связи с майором Медведем, чтобы уточнить, ждут ли меня здесь с объятиями или с ПЗРК. Но шлем однозначно сообщил, что связаться с базой не может из-за стены помех, оставленной стерехами. Стену еще не успели убрать полностью. А связь возможна только прямая. Отраженная связь не доходит до базы.

Тогда, долго не думая, я поинтересовался у шлема, знает ли он, что такое телефон. Ответ был положительным. Я приказал найти телефон на столе начальника погранотряда, и соединиться, если возможно, с ним. Соединение произошло сразу, и я услышал в своих наушниках долгие гудки вызова. Трубку не брали долго. Наконец, ответили:

– Полковник Сорабакин, слушаю вас.

– Здравия желаю, товарищ полковник. Старший лейтенант Троица, командир взвода спецназа ГРУ. Вас должны были предупредить о нашем присутствии в Резервации и о наших действиях.

– Да, старлей, меня предупредили. Что за странный номер, с которого ты звонишь? Мой аппарат с определителем, и никак не сумел номер определить, чуть от натуги не взорвался. А я не знал, стоит ли отвечать на такой звонок. Твоему командованию следовало бы дать какие-то более конкретные координаты связи, чтобы можно было сразу определить человека.

Это он таким образом объяснил мне, почему так долго не брал трубку. Голос у полковника был вежливый, почти извиняющийся.

– Это потому, товарищ полковник, что я вообще не звоню вам ни с какого аппарата, обладающего собственным номером. Я просто общаюсь через квантовый компьютер. А он своего телефонного номера не имеет. Имеет, наверное, какой-то свой идентификационный или как они там называются, я не в курсе, и у него есть, но он принципиально не предназначен для связи в нашей цивилизации.

– Понятно, старлей. Хотя и не очень. Это ты очно мне потом, если сможешь объяснить, объяснишь, А как его номер называется, мне и знать, думаю, не нужно. Нам предложили создать коридор для перехода или даже перелета границы для группы во главе с майором Медведем. Ты от него, как я понимаю? О твоем взводе тоже было что-то сказано, как и о тебе самом. Потому я вас двоих и совмещаю.

– Да, товарищ полковник, я представляю собой только разведку нашей группы. А майор Медведь с основной группой двинется за мной следом, как только я дам сообщение.

– Подожди, старлей. Я сейчас быстро прочитаю шифровку о вашей группе. Я только успел ее глазами пробежать при посторонних, и в сейф убрал. Разговор у нас здесь был серьезный, и я отвлечься не мог. Пару минут подожди…

– Товарищ полковник. Я на своем летательном аппарате сейчас подлетаю к вашему городку. Наблюдаю издали, как идут занятия на «полосе препятствий». Посадку совершу на площадку перед зданием штаба. Это, как я понимаю, там, где флаг России выставлен. Прикажите в меня не стрелять.

– У тебя что за летательный аппарат. На нашей площадке даже двухместный вертолет едва-едва помещается. Был уже случай, прилетали.

– Моя машина поместится, товарищ полковник. Это такой же скутер, как тот, что ваши парни при попытке пересечения границы сбили из ПЗРК. Тот, что в Грузию упал.

– Ты уже и это, старлей, знаешь. Тогда ладно, совершай посадку. Дежурный сейчас предупредит циркулярно все посты.

Я на всякий случай предупредил скутер, что такое ПЗРК, и дал пару советов, как от ракеты увернуться. Шлем мне ответил, что после первого случая в этом же районе все шлемы знают систему защиты от ракеты, и все выработали у себя тепловые ловушки, которые могут быть отстреляны по мере необходимости. Могут использовать и встречный выстрел по ракете. Требуется только подтвердить, что ракета не несет биологические объекты, наделенные разумом. Подтверждение требуется дать заранее, чтобы шлем мог реагировать в автоматическом режиме, поскольку разница между реакцией кибернетического устройства и человеческого мозга несопоставимы. Я, естественно, тут же подтвердил. Но заодно вспомнил, как сам из автомата расстреливал скутер, и рвал пулями его обшивку, и попросил шлем создать какую-нибудь защиту от пуль, а то еще найдется пограничник, до которого приказ не дойдет, и дать по скутеру очередь. А мое тело относится к пулям совсем не так, как тела ктархов. Если у них для пули только голова уязвима, то у меня уязвимо все тело.

Но предосторожности оказались излишними. Связь для передачи команд у пограничников, видимо, работала без сбоев. Ни одной автоматной очереди снизу не раздалось, но одной ракеты в адрес моего скутера запущено не было. Я совершил мягкую посадку на жесткой бетонной площадке перед входом в штаб. Можно было бы в целях безопасности совершить посадку и на плацу, который был отделен от площадки шестиметровым газоном – все-таки перед штабом ходило в одну и в другую сторону много пограничников, и солдат, и офицеров. Но мне хотелось показать ловкость скутера, которая, несомненно, была бы принята за мою ловкость. Причем, в данном конкретном случае, я заботился вовсе не о своем авторитете, а исключительно об авторитете спецназа ГРУ, желая создать еще одну легенду, о которой потом обязательно будут много говорить.

Едва скутер замер без движений в пяти шагах от главного входа в двухэтажное здание штаба погранотряда, как из дверей выскочил немолодой шарообразный майор с повязкой дежурного, и остановился, вылупив глаза, чтобы рассмотреть скутер и, наверное, меня. Я мысленно поднял фонарь, той же силой шлема в сидячей позе плавно вылетел из кресла, в воздухе выпрямился, и, долетев до места, встал на бетонную дорожку прямо перед дежурным майором.

– Ведите меня, товарищ майор, к полковнику Сорабакину. Он ждет.

– Он ждет. Хотя внешний вид ваш может оказаться для полковника раздражителем. Вы без знаков различия. – охрипшим голосом, при этом кося взглядом на скутер, сказал майор, потом развернулся, и загнул за порог.

– Это сугубо мои проблемы, – сухо ответил я.

Меня самого мой внешний вид не раздражал. Мне как-то приходилось участвовать в боевой операции, натянув на себя вместо армейского бушлата простую промасленную рабочую телогрейку. И смущения от этого я не испытывал. Не испытал и сейчас. И смело шагнул через порог. Хорошо хоть в здании полы были не бетонные, а деревянные. Я вообще не любитель бетона, а в городке погранотряда, кажется, кругом все было бетоном залито. Кавказ! Здесь местные жители даже во дворах предпочитают иметь бетон вместо травы. Мне лично это понять трудно, но я к ним со своим уставом не лезу. Моя нелюбовь к такому распространенному строительному материалу обуславливалась просто. Однажды в училище нас, курсантов, заставили полчаса ползать на время по пористой и жесткой бетонной дорожке. В результате, неделю после этого болели колени и локти. Памятуя об этом, я своих солдат никогда не заставлял ползать по бетону. Но за это в два раза увеличивал занятия по ползанью по простой земле.

– У вас что, здесь асфальтовые дорожки и дороги из принципа не делают? – на ходу спросил я дежурного майора, который повел меня по лестнице на второй этаж по бетонной лестнице. – В идеале – не нравится?

– К нам даже почту вертолетом привозят. Где здесь асфальт взять. – вздохнул майор. Он тоже, похоже, тоже был не большим любителем бетона. – Ближайший асфальтовый завод от нас на расстоянии почти в тысячу километров. А в самую жару бетон так раскаляется, что дышать невозможно. У нас, старлей, знаешь, какая жара иногда бывает!..

– Асфальт раскаляется не меньше, а воняет больше, – не согласился я, но вовсе не от любви к бетону.

Майор спорить не стал, может быть, потому, что мы пришли. Он открыл дверь в маленькую приемную. За столом, где в гражданских фирмах сидят секретарши, в военных организациях адъютанты, никого не было. Только на столе стоял накрытый чехлом из дерматина старый монитор компьютера. Провода тянулись куда-то под стол. В приемной, кроме двери, в которую мы вошли, было еще две двери. На двери справа висела табличка «Начальник штаба», на двери слева табличка с надписью «Начальник пограничного отряда». Во вторую дверь майор аккуратно и постучал, и, после приглашения, просто распахнул ее, а сам, только заглянув, сдвинулся в сторону, пропуская меня. Сам дежурный при этом опасливо попятился, и в кабинет не вошел. Видимо, полковник Сорабакин внушал ему долговременный душевный трепет. Я же, заглянув в кабинет, невозмутимо перешагнул порог. Мне лично этот полковник даже командиром не был, и у меня, следовательно, не возникало необходимости трепетать перед ним. Да я, честно говоря, даже перед нашим комбатом не трепещу, хотя он у нас человек чрезвычайно суровый и к тому же великий любитель порядка во всем. При визите комбата в казарму все табуретки должны стоять ровно по линейке, и если какая-то по недогляду дневального и дежурного по роте выступает из общего ряда – наш подполковник бывает в состоянии впасть в ярость, а все солдаты получают звание «гражданских разгильдяев». Так что, чужой полковник мог мне только внушить уважение к своим погонам, но не более.

– Разрешите? – спросил я, и сразу же представился. – старший лейтенант Троица.

– Заходи, Троица. Прочитал я шифротелеграмму относительно вашей группы. И в окно видел, как ты на этой штуке прилетел. Что там за двигатель интересный стоит? Винтов нет, крыльев нет, а летает. Я так понимаю, реактивные двигатели с всеракурсно управляемым вектором тяги?

Я, мало понимая в услышанной технологии, вежливо снял с головы свой шлем. Но не столько потому, что среди русских людей живет обычай снимать в помещении головной убор, сколько для того, чтобы занять чем-то руки, которые мне некуда было деть. Слышал я, что по рукам определяют профпригодность актеров. Если актеру на сцене руки мешают, значит, он никакой актер. Следовательно, актер из меня получился бы скверный. Но спецназовец, насколько я сам понимал, получился не самый беспомощный, и командир взвода не самый плохой. И этому следовало радоваться. Знавал я командиров взводов, которых их солдаты, мягко говоря, недолюбливали. Но я на подобные размышления отвлекаться не стал, они просто так, промелькнули в голове, и ушли. Следовало поддержать разговор с полковником Сорабакиным, и так ответить, чтобы полковника не обидеть.

– Никак нет, товарищ полковник. Там вообще нет двигателя.

– То есть? А как он тогда летает?

– Он не летает. Он перемещается в пространстве за счет силы мысли. Но это долго объяснять, тем более, я сам многого не знаю.

«И не надо объяснять», – несмотря на то, что с головы я его уже снял, вложил мне шлем в голову мысль, но произнести ее вслух я, честно говоря, не решился.

Лучше поддерживать с начальником погранотряда хорошие отношения. Тем более, принял он вполне радушно, а ответ шлема мог бы показаться Сорабакину простой грубостью. Это не помогло бы нашему взаимопониманию. А поведение дежурного ненавязчиво сообщило мне, что полковник в крутости мало уступает нашему комбату, если вообще уступает.

– Это как так?

– Я не в состоянии это объяснить, товарищ полковник. Тем не менее, это есть, и работает на удивление отлично. В шифротелеграмме, что вы получили, есть что-то, что касается нашей группы? Что-то такое, что требует если не совместных действий, то согласования?

Полковник Сорабакин посмотрел на часы. Сам при этом выглядел смурно и строго.

– Там много чего есть. Даже предупреждение о внешнем виде бойцов группы, солдат и офицеров. Но, несмотря на это, на мой вкус всех, кто ходит без знаков различия, положенных в армии, следует надолго закрывать на гауптвахте. Но мое командование, зная мои манеры и высокую требовательность к армейскому порядку, просчитало мое возможное поведение, и конкретно об этом предупредило. И потому я тебя, старлей, не называю армейским разгильдяем. Есть там и конкретные данные. Через час сорок две минуты к нам должен прилететь грузовой беспилотный вертолет, и доставить контейнер, который мы обязаны передать лично тебе, старлей или майору Медведю для тебя. Присылают какое-то оборудование для испытаний в боевой обстановке. Как я понял, некое новое оружие. Что конкретно, я не знаю.

– Не думаю, что полностью новое, но. Слава Богу, позаботились. Я заказывал комплект «выстрелов» для гранатомета. Наверное, это и присылают.

– Комплект «выстрелов» могли бы приказать нам передать вашей группе со своего склада.

– У вас есть «выстрелы» для «Вампира»? – поинтересовался я.

– Для «Вампира»? – переспросил полковник. – А что это такое?

– РПГ-29. Самый мощный из современных ручных гранатометов, – вынужден был объяснить я. – Только это уже не испытания. «Вампир» уже давно принят на вооружение, хотя, к сожалению, за границу его продают больше, чем поставляют в свою армию.

– Нет, таких «выстрелов» у нас нет. Я могу поделиться «выстрелами» для РПГ-16 и даже для РПГ-7. Причем, разными, и осколочными, и бронебойными[1].

– Спасибо, товарищ полковник. В таких у нас надобности нет. Вот «выстрелы» для «Вампира», как я просил, должны прислать. А что еще? Что пишут?

– Просят предоставить вашей группе режим наибольшего благоприятствования для работы, и еще всякие мелочи, типа: обеспечить компьютером для просмотра компакт-диска с инструкциями по оборудованию, и что-то подобное. Это всегда пожалуйста. Компьютерного времени нам не жалко. После испытаний и написания отзыва спецтехнику предлагают принять на испытание мне, чтобы отправить на какую-нибудь неспокойную заставу. А у нас все заставы неспокойные. По крайней мере, раньше было. Через Грузию в республики Северного Кавказа возвращались домой прошедшие войну в Иране и в Сирии бандиты. Часто попадались на границе. И без боя не сдавались. У нас тоже потери были. Правда, только ранеными. Без «двухсотых» обошлось. Сейчас, кажется, можно ждать двух вариантов развития событий. Первый вариант – бандитов будут «тормозить» еще в Грузии на Полосе Отчуждения. Там американцы какие-то приборы, говорят, привезли. И набили небо «беспилотниками». Как, кстати, и в самой Резервации. Но в резервации они не везде летают. Наша российская часть стоит неподалеку. Радиолокационная станция. Они отслеживают ближайшее небо Грузии. Постоянно дают нам данные. Активность «беспилотников» беспрецедентная. Второй вариант наиболее неприятен. Бандиты будут прорываться, и американцы будут намеренно пропускать их. Будут прорываться, концентрироваться в Резервации уже на нашей стороне, и проводить оттуда вылазки на Большую Землю, чтобы совершить теракты. После чего снова будут уходить в Резервацию.

– Если второй вариант получит развитие, товарищ полковник, у меня есть опасения, что мой взвод получит здесь постоянную «прописку». А ни мне, ни моим солдатам, тем более, это, боюсь, не понравится. По крайней мере, это не поднимет им настроение.

– Но у тебя же не весь взвод с тобой? Мне так сообщили.

– Никак нет, товарищ полковник. Только те добровольцы, что решили пойти за мной в Резервацию. Парни, что уже были здесь, и решили своего командира не покидать. Наш командующий разрешил.

– Хорошие, наверное, парни. – в голосе полковника прозвучала зависть.

– Хорошие парни, товарищ полковник.

Иначе я и не мог охарактеризовать своих солдат. И был при этом искренен. Но хотелось бы, чтобы начальник погранотряда и командира взвода оценил. Не с каждым командиром солдаты так вот, добровольно, неизвестно во что влипнуть пожелают.

– Ладно. Давай будем держаться ближе к делам, – полковник Сорабакин встал из-за стола, и я впервые увидел, насколько он высок ростом. Гораздо больше, чем сто девяносто сантиметров. Я даже стоя казался себе рядом с ним пигмеем или ребенком. – Нам еще больше полутора часов ждать прилета грузового «беспилотника». А тебе хочется посмотреть на останки сбитого летательного аппарата. С людьми, наверное, поговорить захочешь. Тогда нам нужно попасть на «пятую» заставу. Можно, конечно, на моей машине отправиться. Сорок минут туда, сорок минут обратно. Десять минут на разговор. До границы дойти, чтобы посмотреть в бинокль, не успеем никак. Там пешком до точки наблюдения добираться больше пятнадцати минут. Есть предложения, старлей? Едем? Или сначала «грузовик» дождемся?

– Вижу, товарищ полковник, есть предложение с вашей стороны, и даже догадываюсь о его содержании.

– Проницательный ты, значит, человек, Троица. Наверное, вас чему-то дельному там, в военной разведке, тоже учат. Только я для начала хотел поинтересоваться – твой летательный аппарат на одного человека рассчитан или в состоянии двоих носить?

– Мы уже летали вдвоем. Только для этого требуется некоторую трансформацию произвести. Хотя бы второе кресло там поставить. Я это сделаю.

– У меня здесь только одно кресло есть – рабочее, – он кивнул на кресло, из которого только что встал. – Разве оно подойдет?

– Едва ли, товарищ полковник. Но вы не беспокойтесь. Я мыслью поставлю второе кресло.

– И полетим мы тоже с помощью твоей мысли? – он посмотрел на меня больше, чем с простым недоверием.

– Так точно, товарищ полковник, – ответил я твердо. – Но дело здесь не во мне и не в моей голове, а исключительно в шлеме. Вот в этом.

Я показал шлем, но в руки полковнику его не передал.

– Своего рода – «волшебная палочка»?

– Примерно. Хотя имеет официальное название. И даже вполне научное, по моему мнению. Но мое мнение ничего в данном случае не отражает, потому что все равно не смогу объяснить, что это такое в расширенном понимании. Мы же можем пользоваться автоматом, не очень понимая принципов горения пороховых газов, и не обязательно зная начальную скорость полета пули.

– Офицер-пограничник обязан это знать, и знает, – твердо сказал полковник.

– Офицер спецназа тоже, но эти знания не являются определяющими в его профессиональной пригодности.

– С натяжкой, но соглашусь. Тем более, солдаты держат в руках автомат чаще, чем офицеры, и они могут многого не знать. Так, какое же «звание» у твоего шлема?

– Квантовый киберкомпьютер, товарищ полковник.

– И соображает, как начальник оперативного отдела?

– Только воплощает сам, и лучше. Но не все умеет. С чем не знаком, делать не умеет.

– Например?

– Например, вчера я попросил его сделать мне светошумовую мину, он отказался, потому что не знает, что это такое. Пришлось сгонять его довольно далеко за рюкзаком нашего взводного сапера, где эти мины были.

– Быстро слетал?

– Он, похоже, не летал, а телепортировался. Через несколько секунд доставил.

– Телепортировался. Это что такое? – спросил Сорабакин. – Не понимаю я твою терминологию. Не для простого она ума предназначена. Это, думаю, что-то из высокой науки.

– Около того, товарищ полковник. Телепортировался – просто переместился на расстояние, презрев время. Был рядом, пропал, и тут же опять появился рядом, уже с рюкзаком.

– Шлем?

– Скутер по команде шлема. Летательный аппарат.

– Не сказки рассказываешь, старлей? – полковник смотрел недоверчиво.

– Самому не верилось, пока не увидел.

– Тогда сразу, старлей, вопрос на засыпку.

– Слушаю, товарищ полковник.

– Твой скутер супербыстрый. Умеет за секунды преодолевать громадные расстояния. Умеет телепортироваться. Как же так наши мальчишки из простого ПЗРК сумели подбить его? Ведь ПЗРК пригоден больше для того, чтобы сбивать вертолеты. Почему? Исключительно потому что у них скорость низкая. Что там произошло?

– Не могу знать, товарищ полковник. Могу только подозревать.

– И что ты подозреваешь?

– Я знаю, что скутер этот нес в себе существо не нашей цивилизации. Мне вчера объясняли, что это не внеземная цивилизация, а что-то типа параллельного мира. Мы их зовем пауками.

– Да, наши посты несколько раз видели этих гигантских пауков. Более того, они даже похитили одного нашего военнослужащего.

– Я слышал об этом. Только сами пауки утверждают, что они гуманисты, и никого не похищали. Что касается солдата-пограничника, то он просто дезертировал, и они помогли ему оказаться дома, у родителей. Он пришел к паукам с оружием в руках, покинув пост. Пауки не знают наших законов и обычаев. Они просто выполнили волю солдата.

– Даже так? Ну, с этим мы разберемся. Но ты мне объясни, как случилось, что наряд пограничников сумел подбить скутер, как ты его зовешь? Сможешь объяснить?

– Я – нет. Но шлем слышит наш разговор. Разрешите, я у него спрошу.

– Шлем еще и разговаривать умеет! – возмутился полковник Сорабакин. – К сожалению, в Резервацию невозможно вызвать дежурный вертолет из психиатрического отделения госпиталя. Иначе одного из нас, или меня, или тебя, старлей, обязательно туда отправили бы. Так, значит, шлем отвечает на твои вопросы?

– Он, товарищ полковник, разговаривать не умеет. Он просто вкладывает мне в голову готовые ответы. Иногда словами, иногда образами. Разрешите надеть шлем.

– Да хоть три шлема сразу. – Сорабакин откровенно сердился, закипал понемногу, но еще, кажется, не закипел окончательно.

Трех шлемов у меня в наличии не было. Я удовлетворился тем, что один одел, хотя помнил, что шлем мог бы дать мне ответ и тогда, когда я его в руке держал. Между нами существовала связь непонятного мне характера. Однако пока шлем ничего не подсказывал, почему-то тянул время. При этом я надеялся, что, будучи у меня на голове, он станет отвечать на мои вопросы. И мысленно я повторил вопрос полковника Сорабакина. Опыт удался. Шлем вложил мне в голову ответ, который я тут же и повтори вслух, даже чувствуя, что это не совсем мой голос говорит:

– Прсжнан, сын Матомоссэ, летел очень медленно. Он видел ракету, что летела в него. При этом он имел возможность мыслью уничтожить ракету. Но не стал этого делать, потому что подозревал, что в ракете находится живое существо, разумный организм. Он мог направить летящую в него ракету на скалы, но из тех же соображений не сделал так. А потом было уже поздно.

– Гуманизм, значит. Махровый гуманизм, который не позволяет убивать живое существо. – с непонятным неудовольствием высказался полковник Сорабакин, и глубоко задумался.

– Так точно, товарищ полковник. Гуманизм.

Он не обратил на мои слова никакого внимания, и даже как-то демонстративно отвернулся к окну, и смотрел за стекло, словно там происходило что-то очень интересное. Мне оставалось только ждать, но ожидание затянулось, и я осмелился напомнить полковнику, что времени у нас остается все меньше:

– Товарищ полковник, так мы летим?

Сорабакин обернулся резко, и посмотрел на меня с возмущенной обидой в глазах:

– Ты что, желаешь меня дураком показать перед всем штабом? Хочешь, чтобы я у всех на глазах корячился, забираясь в твою «этажерку», которая не может летать в принципе, по определению. Это простой ящик, хотя и красивый. И чтобы потом мне в спину со смехом показывал любой лейтенант! Знаешь что, старлей. У нас на «губе» очень хороший карцер. Посажу я тебя, пожалуй, туда. Суток на трое. Остынешь, из головы вся дурь уйдет.

Он словно забыл, что сам сознавался, как наблюдал в окно за моим подлетом к штабу. Трое суток в карцере. А нашей группе на всю операцию трое суток отпущено. Это значило, что в карцер мне никак было нельзя. И потому я не согласился:

– Это невозможно, товарищ полковник. Извините уж, но я напомню вам, что вы сами в окно наблюдали мой полет, в который теперь не верите. Кроме того, вы получили официальный приказ о содействии нашей группе.

– Да. Не верю я во всякую ерунду. А наблюдал я какие-то фокусы. Иллюзион. Коперфильдщина[2] сплошная. И вообще думаю, что это твое внушение, а я ничего не видел. И никто этого не видел. Пользуешься моей дурной славой!.. Нашел, чем пользоваться! На то она и дурная, что ее опасаться следует. Трое суток в карцере – тогда поумнеешь!

Сорабакин даже рукой, как саблей махнул, иллюзии своего зрения разрубая.

– Тем не менее, товарищ полковник, при всем моем уважении к вашим погонам, я не могу согласиться на трое суток. Просто по обстоятельствам – не могу, и все. И повторяю еще раз, что это категорически невозможно. И я вынужден буду принимать собственные контрмеры, которые, боюсь, как раз и сделают вас посмешищем, стать которым вы так откровенно опасаетесь.

– Что? – до полковника не сразу дошло, что я не склонил смиренно голову. Он в высокогорном погранотряде, оторванном от большого мира, привык чувствовать себя царем и хозяином, и, судя по поведению дежурного по штабу майора, проявлял при этом некоторую долю самодурства. Возможно, столкновение с самодурством и солдата-пограничника вынудило дезертировать. Такие вещи случаются сплошь и рядом, и я этому при подтверждении не удивился бы. – Ты что, старлей, не понимаешь, что здесь я хозяин? Как я скажу, так и будет.

– Было. – поправил я его?

– Что? – опять не понял возмущенный полковник.

Шлем уже отработал необходимые мероприятия. Меня поведение полковника сильно смущало. Я не понимал, чем оно вызвано. Не понимал, почему он своим глазам не хочет верить. Словно уже обманывался в них многократно.

– Посмотрите на потолок, товарищ полковник, – посоветовал я спокойно и требовательно.

Он смотреть не стал. Побоялся, видимо, что я обнаглею, и ударю его в этот момент, например, ногой промеж ног. А зря он обо мне так подумал. Я старших по званию стараюсь без особой необходимости не бить. Тем более, так обидно.

– Как хотите. – сказал я, и тут же с потолка на полковника Сорабакина упала паутина. Настоящая паутина, та самая, что брала в плен и бандитов, и моих солдат, и офицеров группы «Зверинец». Причем, одна толстая нить паутины ловко залепила Сорабакину рот так, что он даже крикнуть не мог. А его попытки сопротивляться только заставили паутину «сократиться», и сжать его плотнее.

– Вы, товарищ полковник, не хозяин, вы просто муха, которая влезла в паутину, и не может выбраться из нее. И ваше счастье, что я не паук, не пью полковничье кровь. Убедились, что попытка посадить меня в карцер опасна в первую очередь для вас лично, и только во вторую для тех, кому вы отдадите приказ?

Я видел его испуганные глаза. Он, может быть, опасался, не боялся, а именно опасался меня, как представителя спецназа ГРУ, несомненно, было беспокойство и по поводу того, что полковником был получен приказ содействовать нашей группе, а он решил проявить самоуправство. Но здесь, видимо, сыграло свою роль ощущение Резервации. Сорабакин думал, что территория эта надолго оторвана от остального мира, и он пожелал стать здесь грозной силой, царьком и Богом, поскольку количественно он располагал здесь самыми серьезными силами. Полковник был готов ко многому, но никак не был готов угодить в паутину. Это было выше его понимания и сильнее, чем самые неприятные его ожидания.

– Будем говорить, товарищ полковник?

Я увидел в его глазах испуганное согласие. Кивнуть он просто не мог – паутина этого ему не позволяла, как не позволяла и ничего сказать.

– Только я сразу предупреждаю, что всякое ваше действие, продиктованное желанием доставить мне неприятности сразу будет пресекаться паутиной. Только она будет уже не такая доброжелательная. Она не будет свисать с потолка. Она прямо через окно, не разбив стекла, вылетит наружу, ухватив вас за ногу, и заставит висеть вниз головой на виду у всех подчиненных. Еще и покачает слегка. А какой-то отдельный кусок паутины будет вас щекотать, чтобы вы извивались, и смешили каждым движением своих подчиненных. При этом я предупреждаю, что никакие пули на паутину не действуют. Она просто пропускает их через себя, и все. Если, товарищ полковник, не желаете попасть в неприятную ситуацию, когда над вами будут смеяться даже солдаты в карцере гауптвахты, рекомендую ничего не пытаться против меня предпринять. Я не сам буду против вас работать. Я уже отдал приказ, и любые ваши действия определенной направленности будут пресекаться высшими силами с реакцией квантового киберкомпьютера. А это не сравнимо с человеческой реакцией.

Шлем подсказал мне еще одну важную вещь, и я, не задумываясь, передал ее полковнику:

– Кроме того, я всегда имею возможность дать мысленный приказ своему шлему, даже если он не на моей голове, и вам, товарищ полковник, будет произведена медицинская процедура лоботомии. То есть, из вашей памяти будут стерты отдельные куски, и вы не будете помнить, что вам помнить не следует. То есть, вы забудете не только то, что хотели посадить меня в карцер, но забудете даже причину, по которой намеревались так поступить. Процедура эта простая и безболезненная, тем не менее, не слишком приятная, потому что вместе с нужными участками нечаянно могут быть стерты и другие. И вы забудете имя жены или даже свое собственное. Итак, товарищ полковник, будем говорить?

Я мысленно попросил шлем ослабить хватку в области лица, и после этого полковник сумел кивнуть. А потом и сказать:

– Белочка[3]. Опять пришла. Как ты меня замучила.

Этих стонущих слов я не понял. Хотя что-то подозревать начал. Хотя и сильно сомневался в своих подозрениях. И внимательно следил за Сорабакиным.

Характер местечкового царька был еще не сломлен, как говорил его упрямый властный взгляд. Взгляд не постоянно был таким, но менялся от беспомощного испуга до властного возмущения. И я, в дополнение и усиление предварительного действия, попросил шлем приподнять полковника, перенести за стол, и посадить в кресло. Даже не попросил, а просто представил, как это происходит, и это произошло. Сорабакин извивался, пытаясь вырваться, чем только усиливал хватку паутины, и это пугало его, ломало волевую полковничью натуру. Наконец, когда он оказался в кресле, паутина слабо обвилась вокруг, практически, уже не мешая ему дышать. Но стоило Сорабакину попытаться резко встать, и высказать стоя свое возмущение, как неодолимая сила снова вдавила его в относительно мягкое, но все же истошно заскрипевшее кресло. С силой квантового киберкомпьютера полковник бороться был не в состоянии. Думаю, угнетение в это же время шло и на его мозг.

– Не пытайтесь. Следующая попытка доставит вам уже боль и новые неудобства. И уже более долговременные, и даже чреватые последствиями.

Мой предельно вежливый совет, хотя и не сопровождался пинком, поскольку сидение полковничьего кресла не позволяло это сделать, возымел действие. Сорабакин, посуровев взглядом, видимо, со скорбной болью в душе, согласился с безысходностью своего положения, осмыслил его вполне правильно, тяжело перевел дыхание, и сказал:

– Старлей Троица, ты слишком много себе позволяешь. Тебе не кажется?

– Никак нет, товарищ полковник. Я вообще уважительно стою перед вами, поскольку не получил ни приглашения, ни разрешения присесть. А мой шлем читает ваши мысли, и действует по-своему. Но направление его действий имеет одно доминантное векторное обозначение – оно идет в сторону обеспечения моей безопасности. Это необходимое условие для успешного проведения всей операции. И я со своей стороны могу вам только сказать, что не позавидовал бы вам, если бы вы сорвали операцию. Эта операция имеет государственное значение. То есть, важна для безопасности всей страны. В том числе, и вашей безопасности, и вверенных вам солдат-пограничников. По крайней мере, тех из них, кто еще не дезертировал, спасаясь от каких-то неприятностей, о которых вы прекрасно осведомлены.

– На что ты намекаешь, старлей? – с вызовом спросил полковник, но в голосе его прозвучали нотки угрозы, и паутина тут же натянулась заметно туже, что не только сам Сорабакин почувствовал, но даже я заметил. А как тут не заметишь, когда лицо Сорабакина приобрело цвет вареного рака, хотя в кабинете работал кондиционер, и нагнетал ледяной воздух. А я начал опасаться, что полковника инсульт хватит. Нужно было договариваться с ним, пока было возможно, пока он мои слова слышал и воспринимал. Не правильно, тем не менее, воспринимал.

– Товарищ полковник, – сказал я с укором. – Я же предупредил, что шлем не только на ваши действия реагирует, он ваши мысли читает. Более того, он анализирует ваши ощущения. И потому я предлагаю вам не обострять ситуацию, а просто пойти со мной, сесть в скутер, и полететь на заставу номер пять, куда вы и предложили лететь. Времени у нас остается все меньше и меньше. Шлем сейчас сделает паутину невидимой окружающим, но ощущать вы ее все равно будете. Это необходимо. Не обессудьте уж – вы лучше меня знаете свой характер. Однако ходить вы сможете. Если вы согласны, шлем ослабит хватку. Итак, товарищ полковник, вы согласны.

Сорабакин скрипнул зубами, как отпетый уголовник, после чего спросил меня:

– А что будет, если я откажусь?

– Сложности будут не у меня, а у вас. Шлем сейчас позвонит вашим голосом капитану Светлакову. Кстати, он правильно прочитал в вашей голове фамилию и звание начальника заставы?

Вместо ответа последовал новый скрип зубов.

Я продолжил:

– Итак, он позвонит вашим голосом, и прикажет встретить меня, все показать, все рассказать, что меня будет интересовать. И, как я думаю, капитан Светлаков будет полностью уверен в том, что действовать будет по вашему приказанию. Если у него возникнут вопросы, и он пожелает проверить, позвонив вам, шлем опять же ответит вместо вас, и все подтвердит. Вы все это время будете сидеть, опутанный паутиной, тихо спать или, может быть, даже храпеть так громко, что ваши подчиненные не решатся вас разбудить. И не в состоянии будете помешать мне, пока я не разрешу вам прийти в себя. Это все не сказки. Это реальность. Вчера шлем разговаривал со мной голосом командующего войсками спецназа ГРУ, и я ничего не заметил. Квантовому киберкомпьютеру это не трудно.

Полковник Сорабакин стрельнул в меня взглядом, и упрямо поджал губы.

– Я не желаю принимать участия в вашей клоунаде. После нее одна дорога – в психушку. Семимильными шагами.

– Это ваше право, товарищ полковник, – ответил я как можно смиреннее, и мысленно дал шлему задание. И даже слышал при этом разговор «полковника Сорабакина» с капитаном Светлаковым. Некоторые слова из устрой разговорной речи шлему наверняка не были понятны, но он их произнес с соответствующим колоритом. Я сам не любитель матерщины, но не смог не признать, что матерится полковник на подчиненных со смаком. И это на офицеров. Как же он тогда разговаривает с солдатами? Кулаками?

– Бывает и такое, – ответил мне шлем.

Я не знаю, откуда у шлема появилась эта информация. может быть, из головы Сорабакина, может, еще из чьей-то знающей ситуацию головы. Но я шлему верил, и после этого сообщения перестал жалеть полковника, и дал шлему соответствующее задание.

Выходя из кабинета, я обернулся. Паутина на полковнике была, но видно ее не было. Сам он спал, положив голову на стол, и из носа у него на тот же стол вывалилась и размазалась по щеке громадная зеленая сопля. Я уже закрывал за собой дверь, когда услышал в кабинете заливистый храп. Спать полковник Сорабакин будет до тех пор, пока шлем его не разбудит.

Как бы мне не забыть дать шлему соответствующую инструкцию, когда надобность в спящем полковнике отпадет, как уже отпала надобность в бодрствующем. Хотя память меня обычно не подводит.

На первом этаже, увидев меня из-за своего «фонаря», выскочил мне навстречу колобкообразный майор с повязкой дежурного. Сразу, не успев подойти, вопросительно поднял брови, словно спрашивал, как прошел разговор. Но я дал майору возможность вопрос задать:

– Как полковник? Суров, как всегда?

– Я не могу знать, товарищ майор, каков он всегда, но мне он показался предельно корректным и сдержанным человеком. Только, мне кажется, он сильно болен.

– Болен? Что с ним опять?

– Позвонил на заставу капитану Светлакову, чтобы тот принял меня, и все рассказал-показал. Говорил ваш полковник, как пьяный, сильно матерился в разговоре. Только трубку положил, упал головой на стол, и сразу захрапел. Слышите? – я пальцем показал на лестницу, ведущую на второй этаж. Храпа, естественно, слышно не было, но майор, видимо, очень хотел услышать. И потому услышал. И широко улыбнулся. Привычно.

– Наш начальник разведки, старлей, хотел в вами побеседовать.

Он разговаривал со мной уважительно на «вы», видимо, из-за седины в моей голове и из-за морщинистого немолодого лица. Выглядел я, как мне самому казалось, пожалуй, возрастом постарше этого майора. Выходит, признаки возраста делают меня солиднее и поднимают мой авторитет. Но я не стал сообщать дежурному майору свои возрастные данные, чтобы не разочаровывать человека. Да он, признаться, и не спрашивал.

– Я слетаю на заставу. Капитан Светлаков ждет меня. Когда вернусь, с начальником разведки поговорю. Просто времени сейчас в обрез. Скоро сюда должен в мой адрес прилететь грузовой «беспилотник». К его прилету следует вернуться.

– Может, и полковник Сорабакин к тому времени выспится. – недобро отозвался о своем командире дежурный. – С ним бывает. Если снова приступ не случится, все обойдется.

Я демонстративно взглянул на часы, якобы, не желая уточнять, что бывает с полковником. Майор, понимая мою торопливость, не стал настаивать на немедленной встреча с начальником разведки.

Спрашивать дежурного майора, где расположена пятая застава, я, естественно, не стал. Любому показалось бы странным, что полковник, отправляя меня на заставу, не показал на карте где она находится. Но я мысленно поинтересовался у квантового киберкомпьютера, сможет ли он найти мне заставу, и шлем ответил, что считал всю необходимую информацию из головы полковника Сорабакина. На это я и понадеялся. В противном случае пришлось бы пригласить с собой в полет начальника разведки. Была надежда, что начальник разведки характером слегка отличается от начальника погранотряда. Но теперь и такой необходимости не было.

Видимо, весть о том, как я покидал скутер, уже успела облететь военный городок погранотряда. И к штабу стекалась целая рука желающих посмотреть, как я буду улетать. Полковник Сорабакин, похоже, знал, что так произойдет, и опасался неудачи с моей и со своей стороны, и потому от полета отказался. Я же знал уже, что неудачи быть не может. Мысль моя работала четко, шлем работал в унисон с мыслью. И уже на подходе к скутеру я поднял фонарь кабины, сам слегка взлетел, развернулся в воздухе, и сел в свое кресло. Одновременно с этим вдруг распахнулось окно над входной дверью штаба, расположенное прямо под российским флагом, и из-за окна раздался заливистый львиный рык. Но это был не звук из зоопарка, а всего лишь храп полковника Сорабакина.

Шлем при этом, почти извиняясь, стал объяснять мне, что это не он прислал на храп несколько офицеров – они сами пришли по звуку, открыли дверь, отчего создался сквозняк, который и распахнул окно. А сейчас офицеры снимают на видео своего полковника, храпящего в собственных соплях. Еще шлем поставил меня в известность, что все офицеры, вошедшие в кабинет Сорабакина, намереваются или, по крайней мере, думают о том, что выставят этот видеосюжет в Интернет. Так они надеются от Сорабакина избавиться.

– Мудрое решение, – согласился я, опуская фонарь кабины.

И тут же взлетел, совершив крутой, чуть не вертикальный подъем. При этом мой организм без проблем выдержал необходимую физическую перегрузку – здоровья на такие полеты мне пока еще хватало, несмотря на обильную седину в волосах и морщины на лице. Самому мне казалось, что вираж, который я мысленно «заломил», выглядел очень изящным. Самолеты так взлетать не умеют. Наверное, он и в самом деле выглядел эффектно. Собравшиеся смотрели на начало полета, раскрыв рты. Но зрелищного продолжения я им не показал, стремительно улетев туда, куда мне было необходимо лететь, не теряя времени. У меня было его катастрофически мало, а зрители могли обойтись и без наблюдения фигур высшего пилотажа. Тем более, я точно даже не знал, какие фигуры можно выполнять, не вываливаясь из кресла, хотя я ни разу еще не вываливался, и даже знал, что какая-то неведомая мне сила держит пилота в кресле всегда. Но, думаю, зрителям достаточно было моего крутого виража и стремительного удаления в сторону ближайшей горы, той самой, как я понял, которую показывал мне на карте майор Медведь.

– Когда мы вернемся, как будем налаживать отношения с полковником Сорабакиным? – спросил я вслух, подразумевая, что шлем понимает не только мысленные посылы. Мне просто удобнее было общаться вербально. Без посторонних это было нормальной вещью, и никто не мог посмотреть на меня косо.

– Я хотел оставить его спящим. Но могу разбудить, и стереть в его памяти все моменты непонимания, заложив в нее другие моменты, более дружелюбные, – шлем по-прежнему отвечал, вкладывая мне мысль в голову, но я не просил его произносить слова. Если ему так удобнее, пусть так общается. Главное, что я его понимаю.

– А есть гарантия, что полковник снова не взбрыкнет по какому-нибудь поводу или даже без повода. Просто захочет почувствовать себя хозяином…

– У меня такой гарантии нет, – ответил шлем. – Я не могу переделать его характер. Он давно уже устоялся, и мало поддается воспитанию.

– Тогда пусть лучше продолжает спать. Я бы еще поставил под стол пустую бутылку из-под водки, а содержимое бутылки влил как-то ему в рот. Чтобы и запах был, и состояние соответствующее, – это я вспомнил слово «бывает», произнесенное дежурным майором, и еще какие-то его намеки.

– Это легко сделать. Могу даже надоумить офицеров, что пока еще в его кабинете, чтобы они сняли на камеры своих смартфонов пустую бутылку.

– Сделай, – предложил я шлему добить карьеру полковника. – И пусть каждый из них выставит свои записи в Интернете. С разных адресов, в разных социальных сетях.

Признаться, я в этот момент думал не о том, что у меня отношения с Сорабакиным не сложились, и едва ли сложатся в дальнейшем. Я думал о том, как он общается со своими офицерами и солдатами-пограничниками. И считал, что наказание через Интернет будет лучшим решением. Командир просто не имеет права быть таким. Мы своего комбата, честно говоря, слегка опасаемся, но наш комбат никогда не позволяет себе оскорблять офицеров или солдат. А о том, чтобы поднять на солдата руку, и разговора не может быть. Комбат знает, что ему, возможно, придется этих солдат в бой вести. И потому разница между нашим подполковником и здешним полковником бросалась в глаза.

Но скорость полета скутера не дала мне возможности долго размышлять на эту тему. Пятая пограничная застава располагалась не на вершине горы, а на пологом склоне рядом с вершиной, причем от вершины смещалась в российскую сторону, значит, из Грузии не просматривалась. Тем не менее, я подлетать решил на сверху, а снизу, над склоном, чтобы и меня увидеть со стороны Грузии было невозможно. Поскольку граница проходила по нижнему краю внешней подошвы горы, дорога к заставе не вилась серпантином, как обычно бывает в таких местах, о описывала вокруг овальной горы спиральные круги, постепенно, с каждым кругом, забираясь все выше и выше. Но меня дорога интересовала мало, поскольку автомобильным транспортом я пользоваться желания не проявлял. Дорогу я отметил только потому, что многократно пересек ее, то есть, пролетел над ней. Сама застава была огорожена забором из профилированного стального листа высотой в пару метров. Такие заборы делают, насколько я видел, дачники в российских деревнях, тогда как сами деревенские люди предпочитают простое прясло вместо забора, то есть, жердь, что тянется от столбика к столбику. Но перелететь даже через металлический забор было для скутера не слишком существенной проблемой. Однако я пожелал подняться еще выше, но не настолько, чтобы меня было бы видно со стороны Грузии, то есть, выше вершины я не поднялся. Но даже та небольшая высота позволила мне рассмотреть компактный бетонный плац, с традиционной дорожкой к штабному корпусу, и обычную для всех застав, на которых мне довелось бывать, а их было больше десятка, круглую клумбу перед входом. На клумбе цвели цветы, за которыми солдаты ухаживали. И, если сначала у меня было желание совершить посадку прямо в середину клумбы, то, подлетев ближе, я передумал, пожалев труд солдатских рук, и посадил скутер на дорожке.

У двери в штабной корпус, к которому под прямым углом, как видел я сверху, примыкала казарма, стоял капитан с двумя сержантами по обе стороны. Наверняка здесь, на заставе, были и еще офицеры, поскольку не бывает застав с одним только командиром, но, видимо, капитан Светлаков посчитал лишним отрывать их от каких-то, наверное, важных дел только ради того, чтобы познакомиться с полетом скутера, причем, такого же, какой пограничники накануне умудрились подбить из ПЗРК. Наверное, такое дело было для пограничников гордостью, и они не подозревали, что пилот скутера, ктарх Прсжнан, сын Матомоссэ, просто позволил себя сбить из гуманистических подозрений на присутствие в ракете разумного существа. Если бы ктарх не захотел быть сбитым, он не позволил бы это сделать. Значит, капитана Светлакова и его солдат ждало определенного рода разочарование. Впрочем, я не спешил это разочарование преподнести. Но Светлаков сам на это напросился. Когда я шагнул к нему, он шагнул ко мне навстречу, протянул руку для рукопожатия. Кисть у капитана оказалась крепкой, мужской.

– Старший лейтенант Троица, спецназ ГРУ, – представился я традиционной формулой.

– Капитан Светлаков, начальник погранзаставы, – ответно представился он. – Не опасаешься, старлей, на такой колымаге летать?

– А чего мне опасаться?

– Тут недалеко дагестанское село. В горах отары пасутся. У каждого, считай, чабана есть с собой автомат. От волков держат. Даст очередь, и свалится колымага.

– Надо еще суметь попасть. А то я ведь могу и обидеться, приземлиться, и автомат у чабана отобрать. Или сверху его расстрелять из своего автомата.

– Ну, попасть-то в такой летательный аппарат не слишком сложно. – чуть свысока сказал капитан. – Он же низкоскоростной.

– Это ты о том говоришь, что твои солдаты сбили скутер из ПЗРК?

– И об этом тоже говорю. Опасно на таком летать.

– Скутер, который вы сбили, не желал защищаться, считая, что нет причин его уничтожать. Он сам мог бы уничтожить вашу ракету, да, пожалуй, и всю заставу вместе с солдатами и офицерами, но посчитал, что в ракете находится разумное существо, и потому уничтожать не стал. По той же причине, видимо, не стал уничтожать и заставу.

– Я не вижу у твоего скутера, как ты его называешь, оружия, – единственное возражение Светлакова казалось ему самому убедительным. – Чем он мог уничтожить хотя бы ракету?

– Простой мыслью.

– Ну вот, и до ненормальной фантастики дожили. – капитан вздохнул.

– Если бы все мы не оказались в мире фантастики, никто не стал бы объявлять территорию Резервацией, никто не стал бы окружать ее Зоной Отчуждения. Мы с тобой, капитан, живем сейчас в мире фантастики, и, если не получается в ней самой жить, придется все же с таким положением вещей смириться. А сбить скутер. – я усмехнулся, и дал шлему задание.

В ту же секунду скутер без пилота сорвался с места, на высочайшей скорости сделал петлю и совершил несколько настоящих голубиных кульбитов в ограниченном пространстве ниже вершины горы, и ниже заставы. Если кто-то кроме нас четверых наблюдал за этой картиной, то вполне мог себе от удивления челюсть вывихнуть. Скутер тем временем совершил еще несколько маневров, и аккуратно, не светясь над горой, совершил посадку точно там же, откуда взлетел по моему приказу.

– Ну, что, смогли бы, капитан, твои солдаты сбить скутер, когда он летит даже не на полной скорости, и совершает в воздухе такие выкрутасы?

– Сложно. – досадливо покачал головой Светлаков. – Так почему, я не пойму, тот скутер не летел так же, как твой?

– Не могу знать, могу только предполагать, что он желал показать свое дружелюбное отношение к пограничникам. А они ответили ему выстрелом из ПЗРК.

– Это досадно. Но здесь граница, – коротко оправдался капитан. – Тот скутер перелетал границу, и солдаты были обязаны стрелять в него.

В этом Светлаков был прав, и я возражать не стал.

– Ладно, капитан. У меня времени мало. Меня интересует место, куда упал скутер, и вся окружающая обстановка.

– Сейчас пойдем. А что там с полковником Сорабакиным. Мне показалось, он как-то не так разговаривает.

Значит, шлем не может полностью передать нужные интонации. Вернее, передает их не всегда точно. Я уловил фальшь в разговоре с мнимым командующим. Майор Медведь уловил то же самое. Теперь капитан Светлаков так же воспринял голос полковника Сорабакина.

– Мне тоже показалось, – согласился я, интуитивно найдя правильный выход из ситуации. – Показалось, что он – пьян.

– Опять! – это вырвалось у капитана явно не преднамеренно. – Есть за Николаем Васильевичем такой грешок. Хотя слово офицера давал командованию. После приступа белой горячки, когда его отстранить от должности хотели. Тогда сразу достойную замену найти не смогли. С таким же опытом. Потом дело «на тормозах» спустили. И где он сейчас?

– Спит за своим столом в луже собственных соплей. Некрасиво для полковника. Офицеры штаба снимают эту сцену на видео. Думаю, хотят в Интернет выставить.

– Для Николая Васильевича это конец службы. Если в Интернет выставят. Жалко его. Голова дурная, но офицер деловой, службу знает.

– И солдат бьет! – добавил я.

– И этот грех за ним водится. Только командованию об этом не докладывали. Иначе полковника уже сняли бы с должности. У нас с этим строго. А как известно стало?

– Дезертир. – коротко сообщил я. – Домой убежал.

– Понятно. А полковник его бегство свалил на пауков. Сказал, что пауки его сожрали.

– Пауки, вернее, ктархи, это они себя называют ктархами, людей не едят, и вообще они весьма даже гуманные травоядные создания.

– Ты с ними встречался, старлей?

– Разговаривал, как сейчас разговариваю с тобой.

– Понятно. Значит, и летаешь на их технике с их паучьего согласия?

– Значит, так. Они воевали за наш мир с другими пришельцами, и многие из них погибли за людей. Правда, в гибели они не видят большой беды, потому что, как они утверждают, душа бессмертна, и воплощается в ином теле, может быть, даже человечьем.

– Реинкарнация что ли?

– Типа того. Свой вариант реинкарнации.

– Я – православный. – сумрачно ответил Светлаков.

– Они тебе на это ответят, капитан, как и я, что это твоя личная беда, но переубеждать тебя не будут. У нас уже случался разговор на эту тему. Так мы как, идем на точку наблюдения или не идем?

Я понял, что здесь каждый встречный человек готов задавать кучу вопросов тому, кто что-то знает о ктархах, хотя знания эти весьма невелики. И уже каждый из сержантов-пограничников, что стояли по обе стороны от капитана Светлакова, готов был задать собственный вопрос. На все вопросы отвечать пришлось бы до вечера. И при этом необходимо было использовать знания шлема, хотя бы для того, чтобы выглядеть убедительнее. И все равно большей части услышанного люди не поверят. Сами увидят, и своим глазам тоже не поверят. Так уж человек устроен. Или посчитают, что их посетила «белочка».

– Куда ты так спешишь?

– В погранотряд по моему адресу должен прилететь грузовой «беспилотный» вертолет. Я не знаю, успеет ли проснуться полковник Сорабакин. А без него и без меня принять груз будет некому, дежурный майор ничего не поймет, поскольку он не в курсе. Чего доброго, подобьют из ПЗРК. – не удержался я от укола. – К тому же среди груза должен быть диск с инструкциями. Мне следует изучить инструкции до того, как прибудет наша группа. Вот потому и тороплюсь, вот потому все делается бегом.

– А группа летит на таких же машинах, как у тебя? – спросил капитан заинтересованно.

– Да. Должны лететь. Десять скутеров, как я полагаю.

– Десять. – согласился Светлаков с некоторой долей самодовольства. – Мне уже сообщили, что они медленно летят в нашу сторону. Ваши скутеры засечены РЛС. Мне оттуда передали шифротелеграмму. Правда, переговоров не слышно. Должно быть, между машинами нет связи. На РЛС их приняли за «беспилотники», передали данные в Москву, и готовят приборы РЭБ для принудительной жесткой посадки. А жесткая посадка в наших горах – дело опасное. Какие-то меры принимать будешь?

– Не буду.

Я уже успел задать мысленный вопрос шлему, который так и не снял с головы, и шлем ответил мне, что система земной РЭБ не в состоянии воздействовать на квантовый киберкомпьютер, управляющий скутерами. Когда я летел, уже была, оказывается, попытка такого воздействия. Шлем просто не успел мне сообщить, и даже не посчитал это важным. Попытка же не увенчалась успехом, и закончилась легкой поломкой прибора воздействия.

– Почему? Не будет жалко группу, которая разобьется? – капитан Светлаков расспрашивал с пристрастием и с подозрением.

– Я думаю, что вот-вот из Москвы придет команда «Отбой!» Там в курсе нашей миссии.

Тем не менее, мне самому сильно хотелось, чтобы команда или опоздала или вообще не пришла. Мало ли что – сбой связи. Тогда и спецы по РЭБ и пограничники поймут, с чем имеют дело, и оценят работу спецназа ГРУ. Хотя мне это было, по большому счету, безразлично. Я уже много раз сталкивался с подобными вещами. Впервые это произошло, когда некий громила-омоновец пытался мне доказать, что ОМОН – это сила, а спецназ ГРУ – это так, армия, и не больше. Этого громилу потом пришлось полчаса откачивать при моем непосредственном участии. Но похожие случаи повторялись регулярно, когда приходилось сталкиваться с теми, кто имеет усиленную боевую подготовку. Усиленная боевая подготовка все же весьма далека от подготовки спецназа ГРУ. Особенно пытался на словах доказать свое превосходство офицер спецназа ВДВ. И даже то, что я сам отправлял из своего взвода солдат, которые у нас не справляются с физическими нагрузками, дослуживать как раз в спецназ ВДВ, не было аргументом достаточным. Дело было накануне преследования сильной банды дагестанских террористов и последующего боя. В итоге преследования взвод спецназа ВДВ добрался до места встречи в горах с часовым опозданием. И нам пришлось дожидаться «десантуру». А итоги боя показали еще один убедительный результат. У меня во взводе только одному солдату порвало осколком обшивку бронежилета, а во взводе спецназа ВДВ был один убитый сержант и трое раненых солдат. И это при том, что мы в равных условиях выполняли схожую задачу. А пограничники, сколько сталкивался с ними, всегда считают свои зеленые погоны признаком небывалого и неукротимого боевого духа. И все это отчетливо читалось в глазах капитана Светлакова. Гордость за свой род войск – дело полезное, здесь я даже возражать не стану. Плохо только, когда эта гордость идет в ущерб общему делу. А слова «спецназ ГРУ» для многих, к сожалению, является, своего рода, красной тряпкой для быка. Раздражает, и вызывает желание доказать собственные способности.

– А если команда из Москвы опоздает? – капитан Светлаков устойчиво выдерживал свою линию поведения.

– Тем хуже для средств РЭБ. Они только покажут свою бесполезность в данном вопросе.

– То есть, ты, старлей, считаешь, что РЭБ – это сказки для малолетник детишек?

– Капитан, – высказал я с укором. – Как ты думаешь, заряжаемые ядрами пушки начала девятнадцатого века, даже если ими будет командовать талантливый артиллерийский офицер Наполеон Буонапарте, смогут противостоять современной реактивной артиллерии?

– К чему такое сравнение? Глупый вопрос, я считаю.

– Я тоже считаю, что глупо противопоставлять простейшие компьютерные системы РЭБ квантовым киберкомпьютерам, которые управляют скутерами. Скутер даже плюнуть в сторону средств РЭБ постесняется. Но я категорично посоветовал бы тебе связаться срочно с командиром РЛС, и категорично сообщить ему, что в случае атаки их РЭБ на скутера, сами скутера смогут вывести из стоя не только средства РЭБ, но и всю систему РЛС. Причем, сделают это основательно. Не скоро удастся восстановить.

Последнее я добавил по подсказке своего шлема. На Светлакова мой тон, видимо, подействовал, он кивком головы послал своего сержанта с левой стороны, и тут убежал.

– Свяжись, и предупреди, – сказал капитан спине сержанта. – Результат доложишь мне по связи.

Он даже с некоторой гордостью за достижения своей техники поправил нагрудный карман своей «разгрузки», откуда торчала, не прикрытая клапаном, антенна переговорного устройства.

Уже одни только существующие средства связи говорили о том, какая существенная разница присутствует между обладателями шлемов и нашими войсками. Воевать против армии ктархов нашему миру пока явно не по силам. И хорошо, что ктархи настроены миролюбиво. И даже шлемы от экипировки «Ратник», в которые интегрированы и наушники, и микрофон, в сравнение со шлемами ктархов не шли. Так, мы сначала пытались вставить наушники и микрофоны с шлемы ктархов, и только потом научились обходиться без них. И моя мысль, только что прозвучавшая в голове, тут же нашла подтверждение. Видимо, беспилотные скутеры справились в работой по дезактивации кристаллических гребней, и появилась связь с группой майора Медведя. Или группа уже перелетела через гребень. Майор сам объявил о наличии связи:

– Хорошо, Троица, что ты предупредил нас о РЭБ. Я запросил свой шлем. Он говорит то же самое, что и ты. Я продублирую приказ через Москву. А то поломаем им что-то основательно. А это же прикрытие границы.

Я кивнул, соглашаясь, чтобы не выглядеть загадочно-задуривающим других людей человеком, и не говорить ничего вслух. При этом не знал, сумеет ли майор Медведь со своим шлемом разобрать мои мысли так, как разбирает их мой командирский шлем, и понимая, что мой кивок вообще к нему дойти не должен. А разговоры с кем-то, не имея перед собой привычных пограничникам систем связи, могут натолкнуть и капитана Светлакова на мысли о возможности вызова санитаров из «психушки».

– Ну, что, капитан, я опять тороплю тебя. Пойдем смотреть.

– Пойдем, – наконец-то согласился Светлаков, и послал опять кивком второго сержанта. – Принеси автоматы.

Сержант только нырнул за дверь штаба, и тут же вернулся с двумя автоматами. Я обратил внимание, что автоматы у пограничников простые, не имеющие таких сложных прицелов, как у спецназа ГРУ. До них перевооружение еще не дошло. Комплекты снаряжения «Ратник» в первую очередь поставляются в армию. Вместе с оружием. А у пограничников нет даже тех минимальных приспособлений, что получены солдатами моего взвода. Во-первых, нет оптических прицелов на автоматах. А если нет оптических прицелов, то о насадке на простой прицел и говорить не приходится. А мои солдаты, кому не досталось настоящих тепловизионных прицелов, получили «Dedal-TA2.642 Pro»[4] – насадку на простую дневную «оптику». Это тоже выручает в ночи и вообще при возникновении проблем с видимостью. Конечно, автомат далек от снайперской винтовки по своим техническим и тактическим характеристикам. Тем не менее, тепловизионный прицел дает возможность вести бой в ночное время, когда противник лишен этой возможности, и эффективно работать на уничтожение.

На мой автомат капитан Светлаков посмотрел, не скрывая своего интереса. Но ничего не спросил. Я слышал, что и у пограничников уже начали переоснащение и перевооружение. Наверное, уже обещали и этому высокогорному погранотряду. А интерес свой показывать капитан не желал, потому что ему казалось унизительным для пограничника завидовать чьему-то оружию. Гордость и здесь играла свою нехорошую роль. Гордость бывает хороша только при определенных обстоятельствах, и главное из всех обстоятельств – обоснованность. А когда нет даже обоснованности, то гордость выглядит слегка смешной.

По большому счету, пограничникам нечего делить со спецназом ГРУ. Они выполняют собственные функции, мы – свои собственные. В чем-то пограничники лучше нас, в чем-то мы лучше пограничников. И делить незавоеванную еще славу – дело глупое. Но в словах и поступках капитана Светлакова, как раньше в словах полковника Сорабакина, чувствовалась настоящая ревность. Но это все их проблемы.

Мы пошли, естественно, пешком. Впереди двинулся капитан Светлаков, за ним я, за моей спиной тяжело и с хрипотцой дышал сержант – курит, зараза, как я догадался, много. Светлаков сразу, еще на территории заставы, направляясь к воротам, рядом с которыми стоял часовой, взял высокий темп, надеясь, похоже, меня «загнать», как загоняют лошадей. Но получилось, что «загнал» он своего сержанта, как я слышал по постепенно отстающему дыханию. «Загнал» еще до того, как мы за ворота вышли. Металлическая калитка в воротах за нами со звоном захлопнулась. Но захлопнулась она, когда мы удалились от ворот уже на добрых два десятка шагов. Только тут капитан Светлаков понял, видимо, что закрыться она должна была бы раньше, и обернулся через плечо. Обернулся и я. Оказалось, калитка закрылась, когда через нее прошел сопровождающий нас сержант.

– Леха! Не отставать! – сурово приказал Светлаков, и с места взял в карьер. Только что, не побежал. Но был близок и к этому.

Для меня такой темп был вполне нормальным и легко переносимым. Более того, я был в состоянии еще добавить скорости, пожелай того Светлаков. Только вот обгонять начальника заставы я не намеревался, хотя мог бы, теоретически, сделать без особых затрат и это – подготовка позволяла. Но я не знал, куда нам предстоит идти, и был уверен, что меня одного, если другие отстанут, там не примут.

Еще на подлете к заставе я рассмотрел вершину горы, усыпанную старыми, развалившимися скалами. Куда-то в ту сторону и вел нас капитан Светлаков. Я сразу подумал, что, если бы я был начальником заставы, то оборудовал пост наблюдения на противоположном склоне, на своей, то есть, территории, где имею право делать, что хочу, а проход туда вырыл бы между скалами. Может быть, даже в человеческий рост, чтобы проходить незамеченным в любое время дня и ночи, если, конечно, за проходом не будут наблюдать в тепловизор. Капитан, как оказалось, умел думать точно так же. Впрочем, застава стоит здесь уже не первый год. Наверное, со времен распада Советского Союза, когда образовалась граница между Россией и Грузией, и не все это время начальником заставы был капитан Светлаков. И вполне возможно, что проход к наблюдательному пункту вырыли задолго до того, как капитан заступил на свою должность.

Мы подошли к скалам, и сразу углубились в петляющий между ними проход. Светлаков вдруг резко остановился. Я подумал, что капитан пожелал дождаться сержанта, отставшего на такой короткой дистанции метров на полста, но он не обернулся, а стал смотреть вверх, и даже ладонь с собранными плотно пальцами к уху приложил. Так слушалось лучше.

– Что? – спросил я, ничего не слыша. Видимо, шлем мешал.

– «Беспилотник» где-то. Слышать – слышу, а увидеть не могу.

– Он над нашей территорией?

– Если я его не вижу, как я могу сказать? Думаю, над нашей. Нас с тобой рассматривает.

Я мысленно обратился к шлему. И тут же услышал над головой свист. Шлем в этот раз не помешал. Мой скутер разрезал воздух на высокой скорости, и устремился ввысь.

– Что это? – спросил Светлаков.

– Веди нас, «Сусанин». Скутер посадит чужой «беспилотник» тебе в руки. Если это «беспилотник»-разведчик. А если это боевой «беспилотник»-штурмовик, то скутер его уничтожит.

– Расстреляет? У него же вооружения не видно.

– Ему не нужно вооружение. Он сделает с ним, что захочет. Вернее, что я захочу. Моим мнением поинтересуется. Может кочергой загнуть, может сплющить, как прессом. Этого хватит, чтобы вооружение сдетонировало. А ты веди, капитан, веди, у меня времени мало.

Светлаков, довольно хмыкнув, пошел дальше, но уже не на прежней скорости. То ли раздумья мешали, то ли сам проход между скалами был таким извилистым, что не позволял идти быстро. Более того, в нескольких местах проход нырял под монолитные камни, и тогда нам приходилось наклоняться, проходя под ними.

– Проход солдаты рыли? – спросил я у спины капитана, стянутой широкими резиновыми креплениями «разгрузки».

– Да. По приказу полковника Сорабакина. Тогда еще майора Сорабакина. Рыли ночью, скрытно. Сорабакин начинал свою службу здесь с начальника пятой заставы. Сейчас это его любимое детище. Не знаю только, к добру такое положение или ко злу. Любимым детям, известное среди людей дело, всегда уделяют больше внимания, но с них и спрашивают намного строже, потому что на них обычно надеются. А полковник Сорабакин бывает люто строг, если встретит какой-то непорядок.

– Почти, как наш комбат. У того если табуретка из общего ряда на пять миллиметров выступает, поголовно все в казарме разгильдяи, которых следует воспитывать и воспитывать. Даже если с комбатом начальник штаба батальона приходит, начальник штаба – тоже разгильдяй, потому что плохо за порядком в батальоне следит.

– Вот-вот, – согласился Светлаков, остановился, и посмотрел на меня впервые по-человечески. – То же самое и у нас. И тоже любит, в основном, на табуретки в казарме смотреть. Значит, и у вас, как у людей.

– Мы ж, как и вы, не ктархи, – честно сознался я, не желая себя даже представить в образе паука, даже самого симпатичного, если такое вообще возможно.

– А это кто такие? Что-то в голове вертится. Ты говорил, кажется.

– Это пауки так себя называют. – напомнил я, а сам подумал, что память капитану Светлакову не мешало бы потренировать. В спецназе ГРУ, например, с такой памятью служить невозможно. Наверное, и в погранвойсках тоже сложно. Но это уже дело самих пограничников. А мне моя память подсказала карту, которую показывал мне майор Медведь перед тем, как отправить меня впереди группы в качестве авангарда. Я мысленно сравнил ее с картой на своем «планшетнике», которую тоже держал в голове, и так же мысленно нанес на нее проход, вырытый пограничниками в горе между скалами, и сам наблюдательный пункт, к которому мы только что подошли. Наблюдательный пункт напоминал окопный блиндаж времен Великой Отечественной войны – настоящий квадратный окоп размерами два с половиной на два с половиной метра, перекрытие в два наката из еловых бревнышек-«карандашей»[5], за неимением, видимо, настоящих стволов или, скорее, из-за невозможности сюда настоящие стволы доставить незаметно. Поверх наката была насыпана утрамбованным слоем земля, и навалены крупные камни, которые в одиночку таскать было бы невозможно. Мы вошли внутрь. От стен до потолка тянулись двухметровые стояки из тех же «карандашей». Но они потолок не подпирали, а служили запорами для стен. Стены были из того же популярного здесь строительного материала, но крепились не гвоздями, а были привязаны к стоякам еловыми корнями. Я давно уже знал, что это очень прочный и эластичный материал даже после высыхания, и хорошо годится для связывания рук пленникам, если в рюкзаке не окажется веревки или веревка нужна для чего-то более важного. Не зря викинги, которые хорошо знали ударную силу волны северных морей, тоже использовали такие корни вместо гвоздей при строительстве своих драккаров.

На наблюдательном пункте находилось два солдата-пограничника и младший сержант, в момент нашего прихода прильнувший к окулярам большого и громоздкого наблюдательного прибора. Младший сержант обернулся на наши шаги, козырнул, и начал доклад начальнику заставы. А мне в это время напомнил о себе шлем:

– «Беспилотник»…

– Что он? – мыслью на мысль, без слов, ответил я.

– Скутер нашел его. «Беспилотник» без вооружения. Носит на себе три камеры – простую, инфракрасную и тепловизионную. Радиосигнал заглушен. Изображение больше не передает. Только производит съемку. Результаты сохраняет на отдельную карту памяти. Что с ним делать?

– Результаты съемки скачать можешь? Что он отснял?

– Уже скачал. Предвидел желание. И стер все записи с носителя, на который «беспилотник» транслировал то, что видел. Там большая запись, больше часа по вашему человеческому времени. Что требуется с самим беспилотником сделать?

– Сможешь сложить его вдвое, строго пополам, и сбросить на то место, откуда он взлетел? Сверху! С грохотом и свистом!

– Разумных существ я там не обнаружил. Отошли в сторону, хотя и недалеко. Стоят группой вокруг человека с компьютером. Волнуются из-за отсутствия связи с дроном. Могу его сложить даже в четыре раза.

– Сделай, запечатай его так, чтобы разогнуть было невозможно. С нескольких местах можешь наложить сварочные швы. Так будет убедительно. Но на корпусе напиши… – я сосредоточился, чтобы вспомнить, как пишется по-английски фраза, обращенная к гостям. И представил себе ее написание: «So with all of you if you don't get out…»[6]. Это было не слишком вежливо, но в казармах не учат хорошим манерам светских балов.

– Напишу, – у шлема память была, может быть, даже лучше моей. – Куда нести?

– Откуда взлетел.

– Там уже неподалеку находятся люди. Они сильно волнуются – пропала связь с дорогим аппаратом. Он у них в единственном числе.

– Ну, сбрось рядом, чтобы никого не покалечить… – я понял гуманитарную миссию шлема, и поддержал ее.

– Что делать с записью «беспилотника»?

– Перебрось ее на мой «планшетник». – свой «планшетник» я носил в специальном нагрудном кармане, который «липучками» крепился к бронежилету. – И отметь там же место, откуда «беспилотник» взлетал.

– Готово.

– Уже перебросил? – удивился я, привыкший к скорости работы обычных домашних компьютеров, и не сумевший до сил пор привыкнуть к неуловимой скорости квантовых операций.

– И перебросил, и «беспилотник» сбросил. Сейчас люди читают там твое послание, чешут затылки, посматривают в небо, озираются.

– Со скутера наблюдаешь?

– Да. Больше наблюдать неоткуда.

– Уведи в сторону скутер, и посади его на прежнее место.

Тем временем два солдата-пограничника стали приподнимать тяжелую крышку люка в перекрытии, чтобы выставить в отверстие ствол крупнокалиберного сдвоенного пулемета «Корд». Капитан Светлаков, видя, как упираются солдаты, взялся им помогать. Шея капитана напряглась так, что вздулись синие жилы.

– Что ты хочешь? – спросил я капитана.

– Хочу «беспилотник» сбить.

– А где он?

– Тепловизор быстро его найдет, – Светлаков показал мне на тот самый «Dedal-TA2.642 Pro», про который я недавно вспоминал. Прибор лежал на столе, прикрытый старой газетой. Пограничники использовали его, похоже, в качестве дополнительного прибора наблюдения, а не в качестве насадки на оптический прицел. Ночью, может быть, и как прицел используют. Значит, и до погранвойск достижения военной науки все же тоже доходят. И это, наверное, хорошо.

– Не найдет. Не заставляй мальчишек надсаживаться почем зря, – посоветовал я.

– Не понял. – капитан остановился, и серьезно, даже как то колюче, с неприязнью посмотрел на меня. Ему, должно быть, показалось, что я начинаю командовать на его заставе.

– «Беспилотник» уже неблагополучно закончил свой короткий век. И сейчас в сплющенном и погнутом виде лежит перед теми, кто его запускал. Больше он никогда не взлетит. У экспедиции был с собой всего один дрон. Они лишились возможности широкого обзора.

– Его сбил. – Светлаков ждал завершения своей начатой фразы.

– Нет. Его никто не сбивал. Скутер просто изуродовал его, и сбросил на то место, откуда он взлетал. Такой, понимаешь, оскорбительный жест. Жест проявления нечеловеческой силы. Жест, который призван испугать наличием фантастики в реальности. И надпись на изуродованном теле «беспилотника»: «So with all of you if you don't get out».

Светлаков, видимо, знал английский язык, и не стал спрашивать, что надпись означает.

– И все это твой скутер?

– И все это мой скутер.

Я не стал заострять внимание на шлеме. Пусть капитан думает, что скутер обладает такими способностями. Я уже пожалел, что рассказывал о шлему полковнику Сорабакину. И, как русский человек, который «задним» умом славится, подумал, что вся наша операция проводится ради того, чтобы вернуть ктархам один из шлемов, и велика вероятность, что начальник погранотряда или начальник заставы пожелают иметь такое оружие, и станут нам конкурентами. Осознав все это, я мысленно дал задание шлему стереть из памяти полковника Сорабакина все, что я рассказывал ему о шлеме. Шлем сказал мне с укором:

– Сделаю. Но больше никому не рассказывай. Хвастовство никогда не доводит до добра. Сорабакин еще до знакомства с паутиной думал, как ему завладеть мной для выполнения своей службы. И шлем Прсжнана, сына Матомоссэ может его заинтересовать. Тогда он начнет мешать всей вашей группе. А наше с тобой задание – честно найти утерянный шлем, и так же честно доставить его адмиралу.

– Ты сам чувствуешь, что тот шлем близко?

– Нет. Я могу почувствовать его только тогда, когда он начнет работать. Пока он не активен. И это хорошо. Когда он активируется, может оказаться поздно…

Я вытащил из нагрудного кармана свой «планшетник», сел на грубо сколоченную из тонких досок табуретку за хлипкий стол, и запустил программу просмотра видеозаписей. Капитан Светлаков с младшим сержантом встали за мой спиной. Как раз в это время пришел, догнав нас, запыхавшийся при подъеме в гору сержант, но начальник заставы, рассердившись, видимо, на него за отставание, жестом приказал сержанту выйти за дверь, и не мешать. В небольшом пункте наблюдения было, в самом деле, тесновато. Да еще я постоянно ощущал присутствие рядом с собой квантового киберкомпьютера, который казался мне порой человекоподобным объемным существом, которое тоже занимает место. Два солдата-пограничника по приказу капитана ставили люк в потолочном накате на место. Сдвоенный крупнокалиберный пулемет так и не успел толком посмотреть в небо. Я знаю, что сдвоенные «Корды» отдельным дистанционно управляемым модулем ставятся на танках и боевых машинах пехоты. Там они как раз и выполняют обязанности зенитной батареи. Но чтобы стрелять из них с земли, что называется, вручную, насколько я этот пулемет помню, следует иметь железные руки, иначе пулемет отобьет их. Но пограничники, должно быть, знали, что делали, и имели, скорее всего, опыт такой стрельбы.

– Показать что-то хочешь? – глянув в монитор «планшетника» через мое плечо, спросил капитан. Светлаков был высокого роста, и мог позволить себе заглядывать через плечо.

– Скутер скачал все записи с вражеского «беспилотника». Посмотрим, что тот увидел.

– А на той стороне все это тоже видели?

– Конечно. Шла прямая трансляция.

– Эти кадры куда-то записывались?

– Естественно. И в память компьютера «беспилотника», и на земле на карту памяти.

– Значит, запись у них осталась?

– Нет. Она уничтожена. Скутером.

– Сдается мне, что такой скутер целой армии стоит. По крайней мере, бригады спецназа. Или целого погранотряда.

Я не стал вступать в спор, и сравнивать боевые возможности погранотряда и бригады спецназа ГРУ. У капитана Светлакова было собственное мнение, а для меня это было то же самое, что сравнивать бой трех российских истребителей с космическими кораблями пришельцев, не важно, пришли они из дальнего космоса или из параллельного мира. То, что пограничники сумели сбить из ПЗРК скутер, как я понимал, неоправданно сильно окрылило Светлакова. Но «приземлять» его я не собирался. Обстановка складывалась такая, что лучше было иметь окрыленного союзника, чем озлобленного конкурента.

– Он очень хороший помощник, – согласился я, не вдумываясь в слова, и стараясь найти нужный мне файл в большом списке видеозаписей, что хранились на моем «планшетнике». И мой «очень хороший помощник» тут же подсказал мне название, под которым файл был сохранен, и я с задачей справился, не включая для просмотра предыдущие записи, которые капитану Светлакову смотреть было вовсе ни к чему. Я просто таким образом заботился о здравости его ума, не решаясь продемонстрировать капитану ни летающее кресло, ни летающий мотоцикл, ни внешний вид ктархов.

Я запустил нужный видеосюжет. И вместе с капитаном мы наблюдали, как тепловизионная камера «беспилотника», может быть, грузинского, может быть, американского, хотя второе вернее, снимает сначала разбросанные по значительной площади обломки скутера, упавшего на грузинскую сторону, но не взорвавшегося, поскольку взрываться там было, по сути дела, нечему. И вообще определить, что это именно скутер, не зная его, было проблематично. С таким же успехом можно было посчитать, что подбит был легкий вертолет или самолет малой авиации, или даже планер. Потом беспилотник, как я понял, углубился в грузинскую территорию дальше, к склону противоположной горы. Интерес «беспилотника» вызвало заброшенное село, которое можно было рассмотреть в наблюдательные приборы с пограничного наблюдательного поста через относительно узкую щель, плохо различимую издали. Так, видимо, считал капитан Светлаков. Когда он привел меня на этот наблюдательный пункт, глаза его светились гордостью, несмотря на то, что пункт этот и проход к нему были построены без старания Светлакова. Смотровая щель располагалась на уровне груди человека среднего роста, такого, например, как я. Прибор наблюдения был выставлен на треноге, был, судя по всему, нелегок по весу, достаточно объемен для того, чтобы носить его, например, на груди, как бинокль, но все это – объем и вес, обещали большое увеличение. Окуляры находились сверху, достаточно удобно было приложиться глазами к резиновым наглазникам, и двумя регуляторами подстроить прибор под свое зрение, а потом уже третьим регулятором задать нужную дальность наблюдения. Но, даже не заглянув в эти окуляры, я понял, что прибор наблюдения имеет, судя по всему, инфракрасный режим. Что режим этот не тепловизорный, можно было понять уже из того, что здесь же использовалась тепловизионная насадка к оптическому прицелу.

Как и все инфракрасные наблюдательные приборы, и этот, видимо, тоже работает на принципе отраженного излучения луны, звезд, неба, других источников света, которые многократно усиливает, так называемый, ЭОП[7]. Это мне подсказал аккумулятор, вставленный в прибор сбоку без крышки. Крышка лежала на столе. Но аккумулятор был, видимо, усиленный, выступал из корпуса, что не позволяло крышке встать на место. Вообще-то похожие внешне приборы ночного видения я много раз видел на пограничных вышках, где наблюдение ведется открыто. Внизу под горой, рядом с границей, как раз и стояла такая вышка, где постоянно находился наблюдатель. Но я не стал спрашивать капитана Светлакова, зачем ему понадобился скрытый пункт наблюдения, если есть вышка. Видимо, были к тому какие-то особые причины. Просчитать их было сложно, но предположить было возможно. Часовой на вышке не живет там постоянно. Время от времени происходит смена, и во время смены никто не смотрит в прибор наблюдения. Возможно, кто-то по ту сторону границы в это время как раз и активируется. Однако, если над горой летал «беспилотник», а он, когда Светлаков его услышал, летал именно над горой, его тепловизионная камера должна была бы определить наблюдателей. Значит, и прятаться смысла дальше не было.

Но вопрос все же опять сводился к тому, кто запустил «беспилотник». Если это американская научная экспедиция, то еще не факт, что она передаст полученные данные грузинским пограничникам. А если и передаст, то опять же не факт, что грузинские пограничники передадут их террористам, которые возвращаются из Сирии или Ирака в российские Северо-кавказские республики. В любом случае, хотелось узнать то, что сумел рассмотреть дрон.

Мы продолжали смотреть в монитор. Пока же «беспилотник» облетал заброшенную деревню, что-то там просматривая, и конкретно никого, кажется, не выискивая, но провалившиеся крыши домов его, похоже, интересовали мало. Я вообще не понимал, зачем американским ученым и спецназовцам из корпуса горных егерей, этой деревней интересоваться. Но, облетев деревню по кругу, и не удосужившись заглянуть центр, «беспилотник» ушел в сторону склона, где неподалеку от крайних дворов высились традиционные для здешних мест каменные средневековые башни. Мне как-то рассказывали, что башни такие изначально строились деревянными, по мере набора этажей, с легким уклоном в сторону центра, а потом, поверх дерева, обкладывались снаружи камнями, которые на деревянную основу и опирались. И в сложные и опасные периоды башни могли спрятать всех жителей деревни и их скот от любого врага. Потому нижний этаж всегда был похожим на загон для скота. Брать такие башни штурмом было сложно и долго, да и смысла особого не было, и потому их обычно оставляли в покое, удовлетворившись разграблением деревенских домов. Именно этим, а отнюдь не крепостью средневековой кладки, обусловлено то, что башни во множестве стоят до сих пор.

– Что он там ищет? – капитан Светлаков мыслил точно так же, как я.

– Если ищет, значит, знает, где что-то можно найти, – сделал я логичный вывод. – Иначе нашел бы себе более достойное дело.

– Афиногенов! – обратился Светлаков к младшему сержанту. – Ничего интересного рядом с башнями не видели?

– Они же, товарищ капитан, стоят от нас по прямой линии одна за другой. И нам только первую видно.

– А следить следовало за третьей. – подсказал я, не отрывая взгляда от монитора.

– Что там? – подслеповато сузил глаза капитан Светлаков.

Я остановил изображение, и отмотал видеосюжет чуть-чуть назад. Запустил снова, и остановил в нужном месте.

– Что это? – спросил я, показывая пальцем.

– Бойница. – сообщил капитан.

– Окно-бойница, – подтвердил младший сержант Афиногенов.

– Даже я понимаю, что это не ворота свинофермы, – мне не трудно было согласиться с их обоюдным утверждением. – Я спрашиваю вот про это.

Я показал пальцем еще раз. В этот раз увидели оба.

– И что это? – спросил меня капитан.

– Для облачка это слишком низко. Облака в стороне плывут. Гораздо выше, – сообщил младший сержант.

– Это кусочек дыма. Дрова сухие, дыма, практически, не дают. Но попался гнилой кусок, дым и вырвался. Возможно, костер водой залили, и это просто облачко пара, а не дым. На пар это тоже похоже.

– Точно, – согласился Светлаков. – Ну и глаз у тебя, Троица. Охренеть можно. Ведь только на секунду облачко промелькнуло. И оно ведь именно из бойницы вышло.

Избегая новых попыток устроить спор о приоритете родов войск, я удержался, и не сказал, что это обычный взгляд военного разведчика.

– Но, товарищ капитан, – вмешался в разговор двух офицеров младший сержант, – костер просто так не заливают. Нужно было увидеть «беспилотник», и опасаться его, чтобы спешно костер заливать.

– «Беспилотник», во-первых, летел не слишком высоко, – возразил я, – и его не сложно было услышать. А, во-вторых, это могло быть простым совпадением. Костер могут заливать потому, что надобность в нем отпала, а человек бережется, прячется, и лишний дым пускать не хочет. Как раз в момент пролета дрона кто-то залил свой костер, не зная даже, что за башнями наблюдают. Только кто?

– Кто? – обратился ко мне, как к энциклопедии, капитан Светлаков.

– Думаю, что там человек.

Мой вывод, конечно, вызвал пусть и краткосрочное, но всеобщее оживление. Однако и настороженность тоже. В первую очередь, у капитана Светлакова.

– Время, когда вы не вели наблюдение? – требовательно спросил начальник заставы.

– Только во время смены наряда, товарищ капитан, – в голосе младшего сержанта откровенно звучали нотки вины. – Но в это время всегда ведется наблюдение с вышки.

– И еще пару минут, когда аккумулятор меняли, – добавил солдат-пограничник. – Все остальное время, товарищ капитан, кто-то один постоянно находился у прибора.

– А предыдущая смена?

– Не могу знать, товарищ капитан, – отозвался Афиногенов. – Но у них аккумуляторы полностью сели. Нам звонили, чтобы мы свежие принесли. Что-то могли и не увидеть.

Светлаков повернулся ко мне.

– Троица, что еще увидел? И твое мнение об облаке дыма.

Я снова отмотал назад видеосюжет, и, не отвечая на вопросы капитана, включил его в самом начале, когда объектив цеплялся за обломки скутера. При этом сделал самое крупное из возможного увеличение. Но не запустил сюжет в режиме видео, а через программу видеомонтажа, как более удобный инструмент, стал просматривать пошагово.

– Там нет Прсжнана, сына Матомоссэ, – подсказал мне квантовый киберкомпьютер. – Там вообще нет никакого тела, ни его, ни кого-то другого.

– Я вижу, – мысленно согласился я. – Мог ктарх после падения разбившегося скутера остаться в живых, и уйти?

– Если бы он не погиб сразу, его шлем восстановил бы и его, и скутер, и Прсжнан, сын Матомоссэ вернулся бы на базу. Кроме того, я слышал бы его шлем. Но я не слышу его. И на базу он не вернулся. Так говорят мне другие шлемы.

Наш мысленный разговор был, естественно, недоступен для пограничников, обладай они даже собачьим слухом. И потому отсутствие ответа на прямой вопрос заставило капитана Светлакова повторить сказанное.

– Троица, я спрашиваю, что ты еще увидел. И что думаешь о дыме.

– Увидел я пока только одно – дым. И не увидел тоже только одно – тело ктарха среди обломков скутера. Вижу обломки кресла, в котором ктарх сидел во время полета, а тела – нет.

– Тело могло выпасть раньше, при попадании ракеты, – предположил капитан.

– Тогда выпало бы и кресло. Мне так ситуация видится. Хотя мне трудно судить об этом. В меня ни разу из ПЗРК не стреляли. А летал я много. Больше, правда, на вертолетах и на грузопассажирских десантных самолетах.

– Твои годы еще молодые. – насмешливо ответил Светлаков, очевидно, с высоты своего звания, которое мне пока было только обещано в неопреденном будущем, до которого еще следовало дожить. Внешне капитан выглядел, конечно, моложе меня. Голова еще не была тронута сединой. Впрочем, у меня на голове был шлем, который седину скрывал вместе со всеми волосами. Только вот щетина седая лезла откровенно. Но она даже вместе с глубокими морщинами «погоду не делала», будучи обычно скрыта под маскировкой пары погон с тремя маленькими звездочками каждый, или просто придавала лицу больше мужественности, и все. К тому же в настоящий момент на мне даже погон не было.

– Не каркай, – без возмущения и даже лениво попросил я. Но попросил твердо.

– Не зарекайся. – предупредил капитан строго, как умудренный жизненным опытом командир предупреждает сопливого новобранца, своего подчиненного.

Как человек не конфликтный, я постарался не заметить его командного тона, и молча включил продолжение видеосюжета с «беспилотника». Сам «беспилотник», кажется, никак не отреагировал на меленькое облачко дыма, вырвавшегося из бойницы башни. Не дано мне было знать и то, обратили на него внимание или не обратили люди, что «беспилотником» управляли. Скорее всего, они тоже не служили в спецназе ГРУ, и ничего не заметили. Иначе их «беспилотник» обязательно задержал бы камеру на бойнице, а не полетел бы дальше без остановки. Такая ненаблюдательность больше походила на подготовку грузинских пограничников. В моем понимании, спецназ американских горных егерей обязан был обратить внимание на этот дымок. На то он и спецназ, чтобы все замечать. Но, если спецназ не заметил, тем хуже для него и лучше для нашей группы. Согласно мировой теории и статистике, готовят американцев хорошо всегда, в этом сомнений нет. Но обычное легкое высокомерие по отношению к спецназовцам других стран американцев многократно подводило уже, и многократно же подведет в будущем. У них нет необходимой концентрации тогда и там, где без концентрации работать невозможно. А у нас даже солдаты обучены всегда быть предельно сконцентрированными. И, даже уволившись из армии, не могут избавиться от служебной настороженности еще многие годы, как сами мне иногда пишут. Но в этом во многом и заключена сила спецназа ГРУ, помноженная на систему подготовки. Именно, помноженная, у не сплюсованная с системой подготовки. Математику я когда-то тоже изучал, и вижу разницу между сложением и умножением.

– Куда мог паук деться? – строго, как на допросе лютого противника, спросил капитан Светлаков. Оставалось удивляться, как он удержался при таком тоне, и не замахнулся, пугая меня ударом. Видимо, выдержка у Светлакова была железная. – Мог он после падения остаться в живых? Какой-нибудь паутиной за воздух зацепиться? Каким-то образом спружинить. Мог?

– Я не ктарх, и не знаю их анатомических особенностей. Но, в моем понимании, паутина всегда должна сама за что-то цепляться, иначе она будет просто унесена ветром. Это что касается привычной нам легкой паутины наших пауков. У ктархов паутина есть, но толстая и тяжелая, которую только ураганом и может унести. Или, уж, на худой конец, сильным штормовым ветром. Что касается возможности спружинить, то я сильно сомневаюсь в этом. Мы с майором Медведем вчера подбили три скутера, и два пилота разбилось при падении, один, как раз тот, что к вам долетел, уцелел каким-то образом, сразу восстановился сам, и восстановил скутер. Полетел сюда, не зная, что его здесь ждет такая неприятная штука, как ПЗРК. Он вообще, как мне сказали, и к нам с майором Медведем летел с надеждой на налаживание взаимопонимания. Не получилось ни с нами, ни с вами.

Я не стал объяснять, что скутеры были подбиты потому, что были убиты ктархи. И не мог заявить, что, по мнению шлема, если бы Прсжнан, сын Матомоссэ был жив, он уже восстановился бы, и восстановил скутер, и улетел бы на базу. И шлему, вернее, квантовому киберкомпьютеру было бы об этом все давно известно.

– Чем вы их сбивали? ПЗРК? – поинтересовался Светлаков?

– Нет, КСВ[8]. У нас хороший снайпер, да и скорость полета скутеров позволяла это. Медленно летели, как к добыче подкрадывались. Это нас и насторожило. А настороженность вызывает встречную агрессию. Известная истина: кто первым начнет, тот и победит!

– Наверное, хороший снайпер, – согласился капитан. Нужно уметь стрелять так, чтобы сбить летательный аппарат.

Я опять не стал уточнять, что из снайперской винтовки стрелял даже не профессиональный снайпер, а майор Медведь, командир нашей группы. И винтовка была вовсе не крупнокалиберная, а только патроны были бронебойными. Я уже сказал Светлакову, что у нас хороший снайпер, не привязывая снайпера, в целом, к конкретным выстрелам, и не обманывал в этом. Ефрейтор контрактной службы Ассонов, в самом деле, был прекрасным стрелком и сертифицированным специалистом, прошедшим обучение в школе снайперов, и умеющим обращаться с любой винтовкой, вне зависимости от калибра, дополнительной оснастки, и страны производства.

Но мне было, честно говоря, не до воспоминаний о том, что уже случилось, и что изменить было невозможно. По крайней мере, изменить в этой реальности, как говорил о ней адмирал Гжнан, сын Амороссэ. Пропажа тела ктарха со сбитого скутера и меня сильно волновала. В первую очередь, потому, что на нем должен был быть шлем, ради которого я и вся группа спецназа ГРУ и начали эту операцию. Найди я сейчас ктарха, я спустился бы с горы, взял шлем, может быть, с помощью солдат, а то и без нее, похоронил бы погибшего, по земному обычаю, в земле. Вернулся бы на свою территорию, и предоставил возможность пограничникам перекрыть границу, и не запускать на российскую территорию ни американских ученых, ни американских спецназовцев из корпуса горных стрелков. Задача спецназа ГРУ была бы уже без лишнего шума выполнена.

Но тела ктарха среди обломков не было. И это существенно усложняло мою задачу и задачу всей группы. В условиях ограниченного времени нам предстояло найти и шлем, и, желательно, тело Прсжнана, сына Матомоссэ, и при этом не устроить международный скандал, даже находясь при оружии по другую сторону российской границы.

– Капитан! Смотри сюда! – позвал я Светлакова, который вышел за дверь блиндажа, и в повышенном тоне отчитывал за что-то сержанта, отставшего от нас. Слов разобрать было невозможно, но чувствовалось по тону, что начальник заставы сердится. Видимо, Светлакова не устраивала тренированность сержанта.

Сам я продолжал просмотр видеозаписи, поглядывая время от времени на часы, осознавая потерю времени, и потому перематывая изображение вперед там, где это было можно. Пропускал все не важные моменты наблюдения дрона. Но, когда изображение стало, на мой взгляд, важным, я начальника заставы позвал.

Он явился на зов сразу. И даже скрипучей дверью громко хлопнул. Но это явно относилось не ко мне, а к сержанту. У каждого командира собственные взаимоотношения с подчиненными. И воспитательные мероприятия проходят у всех по-разному. Я обычно просто и без затей назначаю провинившемуся в чем-то бойцу дополнительные физические нагрузки. И ничего не объясняю. Он сам понимает, за что его наказывают. Это потому, что физические нагрузки делают солдата дополнительно боеспособным. А боеспособный солдат, как правило, осознает собственную силу, и стремится ее поддержать. Чувствовать собственную силу всем мужчинам нравится. Капитан Светлаков, видимо, предпочитает словесные внушения. Я не знаю его манеры общения с солдатами, потому не могу судить об эффективности таких методов. Но сколько есть командиров, столько есть и методов воспитания.

– Что рассмотрел? – два шага не дойдя до меня, спросил капитан.

– Тебя. И себя. Сержанта вот твоего видно не было. Далеко, наверное, отстал.

Напоминание о сержанте заставило Светлакова обернуться на дверь, но тут он, видимо, сообразил, что беспилотник снял проход на тщательно замаскированный пункт наблюдения, да и сам пункт наблюдения мог увидеть, а это уже казалось полным разрушением тщательно охраняемой тайны, и потому капитан быстро подскочил к столу, снова прищурился, всматриваясь в монитор. Зрение у него, похоже, было неважным. Но носить очки он, похоже, стеснялся, стремясь не потерять боевой вид. Такое стеснение может в трудную минуту подвести и самого капитана, и его подчиненных, и потому одобрения вызвать не могло. Я не удержался, и высказался:

– А очки-то носить, капитан, пора уже.

– Занимаюсь восстановлением зрения по специальной методике. Хочу без очков обойтись, – вяло оправдался Светлаков, и быстрым взглядом скользнул по наряду наблюдателей, но и сержант, и оба солдата-пограничника подозрительно внимательно смотрели в разные стороны, и усиленно не слышали, о чем идет речь. Это капитана слегка успокоило – когда хочешь успокоиться, это всегда получается легко, и он снова близоруко приблизился к монитору. И показал пальцем:

– Я иду. А это – ты.

Тон у капитана был мальчишеский, почти радостный, словно он не понимал, чем грозит такая картинка наблюдательному пункту. И мои слова сразу вернули Светлакова с неба на землю. Наверное, он слишком высоко летал, и, судя по реакции, при падении ударился больно:

– Теперь можешь смело строить на вершине горы вышку, и ставить там официальный пост.

Светлаков крякнул в ответ так похоже на настоящую утку, что я даже обернулся, ожидая увидеть в блиндаже живую птицу. Я просто предвидел, что сделает оператор «беспилотника» дальше. Он сделал то, что сделать был должен. Проследил, куда эти два типа идут, после чего переключился на тепловизионную камеру. Камера, видимо, обладала хорошей матрицей производства или американской фирмы «FLIR» или французской «ULIS». И матрица сумела в момент, когда дрон пролетал над бункером, просветить его сверху, и определить фигуры трех наблюдателей. Никого из них, кстати, не было рядом с прибором для наблюдения, который тоже светился в тепловизоре за счет своего нагревания от аккумуляторов.

Светлаков выпрямился обреченно, и так же обреченно произнес:

– Да, ты прав. Придется, видимо, в открытую вышку ставить.

Он все понял и оценил. Мне стало капитана жалко. Вся его гордость уже сдулась. А сам капитан смотрел в стену перед собой таким потерянным взглядом, словно только что хороший хай-кик пропустил.

– Не переживай. Сначала узнаем, кому «беспилотник» принадлежал, – попытался я успокоить Светлакова. – Если американцам, они могут грузинским пограничникам и забыть сообщить про наблюдательный пункт. А если и сообщат, кто тебе подсказал такую дурную мысль, что пограничники эти данные бандитам передадут? Да и запись у них стерта. Скутер отработал на «отлично».

– А если дрон грузинский?

– Не паникуй. Надейся всегда на лучшее. Лучшее и придет.

– А как мы узнаем, чей дрон?

– Моя группа прилетит, тогда и узнаем. И даже я раньше сам смогу узнать.

– А сейчас? Сразу?

– Сейчас мне некогда. Нужно возвращаться в погранотряд. Скоро должен прилететь грузовой «беспилотник» с грузом для меня. Боюсь, Сорабакин его проспит.

Полковник Сорабакин, как я и предполагал, все еще благополучно спал, не подозревая, какие события разворачиваются на заставах, напрямую подвластных ему по команде. Пришлось довериться дежурному по штабу майору, который сразу отнесся ко мне уважительно, а после возвращения с пятой заставы его уважение, как мне показалось, утроилось. По какой причине, я мог только догадываться. Скорее всего, дежурному позвонил капитан Светлаков, и наговорил о чудесах, которые может творить мой скутер.

Я ничего не знал о деловых качествах дежурного майора, и узнать о них мне так и не удалось, потому что появился второй майор, сухощавый, собранный, сосредоточенный до легкой сердитости, которого первый сразу представил:

– Наш начальник разведки майор Сухоруков. Он вам, старлей, вызвался во всем содействовать. Или указание такое получил. Не знаю.

– Полковник Сорабакин поручил. Еще до. прилета старлея. Пока трезв был. Еще до приступа. Но в этот раз приступ был, похоже, безопасным. Быстро перешел в сон.

Сухоруков пожал мне руку.

Ладонь у него была действительно сухая и жесткая, сильная. Но силу собственных пальцев майор демонстративно не показывал, и не стремился сжать мою кисть до боли, как это порой делают другие, и делают это без необходимости, словно бы желая проверить, насколько крепкая рука у спецназовца. Не нравится мне такая привычка некоторых людей продемонстрировать силу своей руки. Ладно, у меня кисть тренированная. А если им попадется слабая или травмированная кисть! Это может ее легко дополнительно травмировать. Показывать свое превосходство над травмированным человеком – не есть, как я понимаю, достойное занятие.

Но майору Сухорукову это было не свойственно. Он пожимал руку и крепко, и без излишних усилий. Просто по-мужски. И уже этим вызывал симпатию. И вообще он выглядел собранным человеком, что обычно бывает свойственно всем военным разведчикам. С таким гидом приятно было сотрудничать. По крайней мере, он явно был более знающим человеком, чем дежурный по штабу. Хотя каждый человек в армии обычно знает свое дело. Наверное, дежурный по штабу был нужным человеком в своем отделе, и не мне было судить о нем. Но чисто внешне, если выбирать, с кем сотрудничать, я бы безоговорочно выбрал майора Сухорукова, даже если бы он не был начальником разведки погранотряда. А уж два разведчика всегда общий язык найдут. Тем более, это разведчики одной стороны границы.

– Скоро прилетит грузовой «беспилотный» вертолет, мне, товарищ майор, нужно выбрать место для посадки.

– На плацу, – сразу предложил Сухоруков. – Там у нас все небольшие машины садятся. Можно и на отдельной вертолетной площадке, но это далеко. Устроит плац?

Я через оконное стекло, недавно, видимо, вымытое солдатскими руками до идеального состояния, бросил взгляд на плац, где шли взводные, видимо, занятия по строевой подготовке.

– Место устроит. Только как бы устроить разгрузку без лишних глаз?

Начальник разведки посмотрел на дежурного майора. Тот согласно кивнул:

– Обеспечу.

Дежурный вышел, и я увидел, как он разговаривает с офицером, что проводил на плацу занятия. Разговор был коротким, и, видимо, проходил в приказном тоне. Майор вернулся в штаб, и сразу сообщил:

– Как только вертолет появится в небе, плац освободят.

Видимо, у пограничников приказы привыкли выполнять так же строго, как и в спецназе ГРУ. Что вообще-то не вызвало моего удивления. Пограничники, как и мы, всегда находятся в боевой обстановке. Мы с ними не запас глубокого тыла, не учебное подразделение, а действующая армия. И это накладывает, видимо, свой отпечаток.

– Полковник обычно как быстро просыпается? – поинтересовался я.

– После тяжелого запоя пару суток – это минимум, – с горечью в голосе сообщил майор Сухоруков. – Жалко его. Когда трезв – прекрасный офицер, великолепно знает границу и пограничное дело. Нутром чувствует, где что-то не так. Я не встречал, честно скажу, лучшего начальника погранотряда. Но вот беда какая. Выпьет – уснет, проснется, ничего ему не интересно, только, как говорит, «здоровье поправить». А это длится двое суток. Через двое суток в себя приходит, становится злой и требовательный. Он когда начал? – спросил начальник разведки дежурного майора.

– Говорят, вчера вечером был не в себе. Но с утра держался.

– Обидно за товарища полковника. Он просто устал до невозможности. Я здесь шестой год служу. При мне он ни разу в отпуск не ездил. Всего себя службе отдает. И вот усталость таким образом с себя снимает.

– Еще, я слышал, руку на солдат поднимает, – высказал я свое неудовольствие.

– Единичный случай нельзя принимать за систему, – не согласился Сухоруков. – Полковник избил трех старослужащих за издевательства над молодым солдатом. Я на его месте поступил бы точно так же. Да и ты, наверное, старлей.

Это меняло дело. Таких подробностей я не знал. И задержался с ответом, потому что дал мысленные указания шлему.

– Сотри все записи с трубок и фотоаппаратов, где есть полковник Сорабакин. Эти фотографии не должны в Интернете появиться. И разбуди полковника. Не забудь убрать паутину и всю память о ней и о себе. Пусть умоется, и приведет себя в порядок, а потом выходит к нам. Ему уже пора проснуться, чтобы все были довольны.

– Старлей, я вопрос задал. – напомнил Сухоруков.

– У нас в военной разведке таких вопросов вообще не возникает. Мы сразу молодых солдат закрепляем за контрактниками. И наставник у молодого – его непосредственный командир. А командир обязан не только приказы отдавать, он обязан о солдате заботиться. Контрактникам сразу задача ставится – вежливо воспитать вежливого человека. В результате, эксцессов не бывает. Не случайно наши войска так и зовут – «вежливые люди».

– Хорошая система, – сдержанно согласился начальник разведки, прекрасно понимая, что я ушел от прямого ответа. – Но я тебя попрошу, как коллега коллегу. Про наши неприятности с начальником отряда не распространяйся, если можно. Мы, понимаешь, дорожим им. Он – отличный командир, дело знающий, хотя иногда и бывает излишне строг. Но это только тогда, когда непорядок увидит. А кого вместо него пришлют – неизвестно.

– Это можно, – согласился я с улыбкой.

– Вертолет, похоже, летит. – сообщил дежурный майор, глядя в окно. Все с плаца уходят, торопятся.

– Пойдем, старлей. – позвал меня майор Сухоруков.

Мы вышли из дежурной комнаты, и увидели, как по лестнице спускается с полотенцем в руке полковник Сорабакин. Видимо, умывальник в штабе находился на первом этаже.

– Там грузовой дрон летит, – сказал полковник. – Выходите встречать. Я только умоюсь, и к вам выйду.

– Есть, встретить грузовой дрон! – просиял лицом майор Сухоруков, и при этом в лице его была радость такая, словно ребенок увидел вернувшегося из долгой командировки отца.

Признаться, мне почему-то тоже было приятно видеть Сорабакина, которого многие из офицеров в погранотряде откровенно опасаются, стараясь не попадаться полковнику на глаза, а некоторые, как, например, начальник разведки погранотряда майор Сухоруков или начальник пятой заставы капитан Светлаков, весьма даже, как мне показалось, уважают, и видят в нем, своего рода, отца подразделения. Такое уважение передалось и мне.

Я заранее подумал, что грузовой «беспилотник» будет использован точно такой, как уже знакомый мне и майору Медведю. Тот, что прилетал к нам вчера за пробами и записями приборов. Оказалось, как сообщил мне бортовой номер, это вообще тот же самый дрон. Видимо, его выделили для обслуживания людей в Резервации.

Полковник Сорабакин уже успел умыться, и шел к нам, когда я встал прямо под беспилотником, и руками повторял знаки, которые делал вчера майор Медведь. Оператор, видимо, хорошо видел меня в камеру, и без проблем подчинялся указаниям, хотя в руках у меня, как накануне и у Медведя, даже указующих флажков не было. «Беспилотник» достаточно жестко ударился стальной рамой, заменяющей ему колеса, о бетонный плац. Но не настолько сильно, чтобы повредить раму или корпус. Возможно, сказалась разница между посадкой на мягкую землю и на бетон, и мне только показалось, что посадка прошла не совсем удачно. Но я ждать не стал, сразу подскочил к боковому люку, открыл небольшую дверцу, выдвинул полозья, а по полозьям уже контейнер с грузом. Как я минувшим днем, так и майор Сухоруков обратил внимание на размеры контейнера.

– Сюда, пожалуй, пара человек поместится.

Как мне показывал майор Медведь, так и я показал начальнику разведки погранотряда на закрашенный красный крест на белом фоне.

– Это санитарный вертолет. Изначально был разработан специально для ГИБДД, чтобы вывозить с дороги сразу в ближайшую больницу пострадавших в автокатастрофах. Потом решили, что и для армии он хорош – раненых с поля боя отправлять и боеприпасы доставлять. Сейчас данный экземпляр используется для обслуживания оставшихся в Резервации людей.

Подошел к нам полковник. Смотрел по-прежнему хмуро, но сказал без злобы:

– Вижу, ты, Троица, уже с такими машинами встречался. Знаешь, как до груза добраться.

– Так точно, товарищ полковник, встречался. – ответил я, не сообщая, что сам только вчера с любопытством воспринял прилет грузового «беспилотника», и открыл крышку контейнера. Там, внутри, находилось пять ящиков. Один, деревянный, был мне хорошо знаком, и с помощью майора Сухорукова я аккуратно снял его, и поставил на бетон плаца чуть в стороне. Стандартный ящик с «выстрелами» для гранатомета РПГ-29 «Вампир». Там же, внутри ящика, вместе с тремя «выстрелами», должен находиться и специальный рюкзак для их переноски. Это все следовало передать в распоряжение рядового Пашинцева, чьи плечи уже давно привыкли к лямкам специального рюкзака. Два других ящика были длинными пластиковыми. Что-то похожее я видел раньше, но сразу не сообразил, что в них находится. Тем не менее, выгружали их мы вдвоем с майором с прежней аккуратностью. Так же поступили и с последними ящиками, квадратными, и не слишком тяжелыми. У меня даже сложилось впечатление, что груз в этих ящиках весит меньше, собственно, упаковки. Наверное, сработало знание обычного веса ящиков разного размера. Сорабакин тем временем вытащил из вертолетного контейнера пластиковый пакет, развернул его, вынул два компьютерных компакт-диска, которые сразу передал мне, помня, что я должен изучить их на компьютере, который пограничники мне предоставят, а сам стал читать сопроводительное письмо, представляющее собой лист компьютерной распечатки. Прочитал, и передал мне, поскольку письмо мне и предназначалось, хотя конкретный адресат не был указан. Я начал читать сразу, понимая, что это, своего рода, инструкция к поведению с грузом и использованию его.

Хотя адресат в сопроводительном письме и не был указан, написано было, без сомнений, мне. В письме я не назывался ни по фамилии, ни по должности, но только по званию. Откуда-то у меня появилась уверенность, что письмо писал лично командующий, хотя оборотов речи, характерных только для него, я в тексте не встретил. Да я и не знал достаточно эти обороты, поскольку мало с командующим общался. Но, если он писал лично мне, это значило, что майор Медведь еще ночью сообщил полковнику Мочилову о своем желании отправить меня в разведку. Но это все было не настолько важным, чтобы следовало как-то на такое реагировать. Мне предлагалось задействовать своего снайпера в испытании роботизированного снайперского комплекса. Причем, комплекс предлагалось «прикрывать» с помощью другой винтовки, присланной на смену штатной. Чем новая винтовка отличается от старой, не говорилось ничего. Указывалось только, что компакт-диск номер два полностью предназначен для инструктажа снайпера. На компакт-диске номер один содержалась компьютерная программа для роботизированного снайперского комплекса. Компьютерную программу следовало установить на мой смартфон, чтобы я мог самостоятельно производить выстрелы, в то время, как снайпер со своей новой винтовкой будет прикрывать работу робота-снайпера. Еще на группу прислали, тоже для испытания, водородно-воздушный генератор для подзарядки любых электрических приборов[9]. В завершение говорилось о том, что я буду обязан вместе со снайпером написать отзывы и о роботе-снайпере, и о новой снайперской винтовке и о новом генераторе. А после испытаний технику и оружие предлагалось оставить в погранотряде, чтобы там испытания продолжили.

– Прочитал? – спросил полковник, когда я свернул листок по старым складкам в четыре раза, и убрал к себе в карман.

– Так точно, товарищ полковник.

– И что скажешь?

– Ничего не могу сказать. Я же не снайпер.

– А нашему командиру взвода снайперов нового робота покажешь? Ему же, как никак, потом предстоит с той же техникой работать.

– У меня, товарищ полковник, нет указаний на то, чтобы испытания проводить с соблюдением секретности.

– Ну вот, а меня пугали-пугали, что спецназ ГРУ на военной тайне помешан, и ничего о своей работе никому узнать не позволяет.

– На этом часто бывает помешано наше политическое командование, – высказал я наболевшее, – когда заслуженного военного пенсионера, подполковника, отправляют на гражданскую мизерную пенсию, а в военкомате ставят на учет, как рядового солдата строительного батальона. И невозможно бывает доказать, что человек воевал и во Вьетнаме, и в Анголе, и в Никарагуа, и в других странах, куда посылал его Советский Союз. Сейчас принято считать, что бывшие спецназовцы ездили в боевые командировки не воевать, а отдыхать.

– Есть такие знакомые?

– Так точно, товарищ полковник, есть. У нас в батальоне недавно встречался с офицерами ветеран. Рассказал свою историю. А теперь и меня, думаю, когда в отставку отправят, на учет поставят, как рядового железнодорожных войск, потому что я когда-то после школы железнодорожный колледж закончил. А все потому, что про работу в Резервации никому знать будет не положено. И пенсия у меня будет тоже минимальная, как у хронического тунеядца.

– Ну вот, а мы тут на свою жизнь жалуемся, – полковник посмотрел на начальника разведки, словно именно тот на что-то жаловался, в чем я вообще-то лично сильно сомневался – лицо у майора не такое, чтобы жалости и сочувствия искать. Такие люди обычно держат в себе все неприятности, и даже с женой ими не делятся, даже с лучшим другом, не желая, чтобы их боль и обида стали общими с кем-то. – Ну, что, старлей Троица, я зову командира взвода снайперов?

– Зовите, товарищ полковник. Поможет разобраться. Я сам обычно только с простейшими винтовками общался. И никаких роботов-снайперов в глаза не видел.

Сорабакин выглядел довольным и моим ответом, и тем еще, наверное, что, проснувшись, к всеобщему удивлению сослуживцев, не продолжил запой, как случалось с ним раньше. Он сам от собственного поведения получал удовольствие.

По этому поводу я мысленно обратился к шлему:

– Что за состояние сейчас у полковника? Можешь определить?

– У него хороший эмоциональный фон. Полковник доволен и собой, и тобой, и вообще всем происходящим. Сейчас с ним можно совместно работать. Но я по-прежнему держу наготове паутину. Она невидима, и не вызовет подозрений.

– У полковника нет похмелья?

– Похмелье – это что? А… Понимаю… Терминология вашей цивилизации. Просторечье… Это, как я понимаю, посталкогольный синдром… В вашем ученом медицинском мире это называется абстинентным синдромом. Нет. Насколько я вижу, полковник переборол его собственной силой воли, с трудом, но переборол, и это добавляет ему уверенности в себе, повышает самооценку. Синдром время от времени дает о себе знать, но полковник уверенно с ним борется. Это достойно уважения.

Сорабакин вытащил трубку, позвонил кому-то, и пригласил на плац. Прошло меньше минуты, как пришел низкорослый, но необыкновенно длиннорукий старший лейтенант с погонами пограничника. Лихо щелкнул каблуками берцев, и козырнул:

– Товарищ полковник, старший лейтенант Епиханцев по вашему приказанию прибыл.

– Познакомься вот, Валерий Абдураимович, сначала со старшим лейтенантом Троицей из спецназа ГРУ, а потом с новым снайперским оружием, которое он только что получил. Троица, это лучший снайпер из тех, кого я встречал за двадцать с лишним лет своей службы на границе.

Грузовой вертолет-«беспилотник» тем временем подал жалостливый сигнал. Конечно, я понимал, что сигнал подал, скорее всего, оператор, что этим вертолетом управляет дистанционно откуда-то издалека, тем не менее, обратился к Сорабакину со словами:

– Извините, товарищ полковник, мы чуть позже познакомимся со старшим лейтенантом, а пока наш грузовой дрон в обратный путь просится. Разрешите отправить?

– Отправляй, – махнул рукой Сорабакин, и вытащил из кармана трубку смартфона, чтобы ответить на чей-то звонок. Для конфиденциальности разговора отошел от нас в сторону.

Я тут же закрыл контейнер «грузовика», задвинул в корпус сначала его, потом полозья, по которым контейнер выдвигал, а потом и дверцу плотно, до характерного щелчка, закрыл. И сделал знак камере, саму камеру не рассмотрев, но стоя по отношению к «беспилотнику» в таком же месте, как вчера стоял майор Медведь, и подал такой же знак, какой Медведь подавал. У «беспилотника» сразу завертелись винты, расположенные один над другим. И только после этого я протянул руку старшему лейтенанту Епиханцеву, представляясь:

– Владимир Александрович меня зовут. Если трудно имя-отчество выговорить, как многим, я не обижусь, если будешь звать просто Власанычем.

Он улыбнулся открыто и приветливо, показав необыкновенно белые зубы на смуглом от природы, и, в дополнение к этому, сильно загорелом лице.

– Показывай, Владимир Александрович, свои сокровища. Кейсы я уже вижу. Опечатанные. Будем вскрывать?

– Будем вскрывать, Валерий Абдураимович, – я шагнул к пластиковым ящикам, которые старший лейтенант назвал кейсами, присел, и для начала вскрыл тот, что подлиннее, и поуже.

– Вот она. – с придыханием сказал Епиханцев.

– Кто? – спросил, подойдя к нам, полковник, на ходу убирая трубку.

– Мечта всякого снайпера, и, одновременно, печаль всякого снайпера.

– Это как? – не понял Сорабакин, как не понял и я. Что мечта может оказаться печальной, вообще сложно укладывалось в сознание обыкновенного человека. И даже необыкновенного. Поскольку каждый из нас, и офицер спецназа ГРУ, я, то есть, и офицеры погранвойск, одинаково считали себя необыкновенными. Наверное, мы отличались от простых смертных обывателей. Однако такая формулировка была выше понимания и их голов, и наших тоже.

– Расшифруй, криптограф[10], – потребовал полковник.

– А что тут расшифровывать, товарищ полковник. Винтовка из разряда тех, что называются сверхточными и сверхдальнобойными – СВЛК-14С Twilight «Сумрак», производства конструктора и бизнесмена Владислава Лобаева[11]. Стреляет патронами, которые вон в той металлической коробке. Там их должно быть пятьдесят штук. Патрон специальный снайперский. Калибр.408 Cheyenne Tactical В переводе на привычные величины, это десять и три десятых миллиметра на семьдесят семь миллиметров. Дальность стрельбы до трех с половиной километров. Не имеет аналогов в мировом снайпинге. Американцы начали делать этот патрон, и сделали такую же винтовку, но у нее такая отдача, что при первом же выстреле ломает снайперу ключицу. А Лобаев сумел решить проблему отдачи. Результат лежит перед нами.

– Это прекрасно, и такое оружие достойно уважения, и достойно того, чтобы быть мечтой снайпера, – сказал полковник Сорабакин, – но при чем здесь печаль снайпера?

– Печаль сводится к тому, что с современным прицелом и при такой дальности стрельбы исчезает само по себе искусство снайпинга. Меня несколько лет обучали. Солдаты моего взвода учились несколько месяцев. Много сложностей ради одного выстрела. И подготовка сама по себе дорогая. И вот выходит такой дорогой снайпер на позицию, устраивается, ищет себе цель, а кто-то, толком и стрелять не научившись, просто нажимает на прицеле кнопку, и прицел сам делает все сноски, даже на погоду и ветер, и «вешает» цель в перекрестье. Осталось только на спусковой крючок нажать, а моего классно обученного снайпера уже нет, потому что он сам достать снайпера противника был не в состоянии, а его достали пулей без проблем. И без дорогостоящего обучения. Сама профессия снайпера с развитием военной науки умирает.

– Наверное, с такой постановкой вопроса стоит согласиться, – объявил я. – И это, судя по полученному мной сопроводительному письму, не голословное утверждение. Вскрытие второго ящика все покажет.

Мы со старшим лейтенантом Епиханцевым одновременно шагнули вперед, и склонились над тем, что командир взвода снайперов назвал кейсом. Я взломал пластилиновую печать, и открыл замки-крепления кейса. Валерий Абдураимович только посмотрел на маркировку, и сразу все понял. Мне даже и смотреть не требовалось, я знал, что здесь находится, из сопроводительного письма.

– Ну, все, товарищ полковник, до пенсии мне дослужить уже точно не удастся. Моя должность скоро окажется ненужной, и будет сокращена, – снова плаксиво произнес командир взвода снайперов. Плаксивость, конечно, была наигранной. А актер из старшего лейтенанта получился паршивенький, и годился, разве что, для съемок в телевизионных сериалах.

– Так категорично? – переспросил полковник Сорабакин.

– Категоричнее уж и быть невозможно, товарищ полковник, – вздохнул старший лейтенант. – Стоит только заглянуть сюда. «IWT LF640 Mk2»[12] – я лично с такой техникой не встречался, но мне должность велит быть в курсе дела относительно всего, что со снайпингом связано. И я знаю, что это такое. Это роботизированный прицельный комплекс. Любой солдат, только выставив это на бруствер своего окопа, может сидеть на его дня со смартфоном в руках, и чувствовать себя снайпером. Со стороны это похоже на компьютерную игру. Только игра эта – реальная и очень прицельная снайперская стрельба. Человеческий глаз никогда не сможет прицелиться так точно, как компьютер, а человеческий ум не в состоянии соревноваться с компьютером в быстроте вычислений и внесении поправок в прицел. Здесь, в прицеле, живет и тепловизионный сенсор, и лазерный дальномер, и модуль GPS, и электронный компас, и компьютер с баллистическим вычислителем, трехосевые безошибочные гироскоп и акселометр, аппаратура связи и передачи данных, и – как конечный результат, датчик выстрела. Солдату в окопе требуется только ввести в систему данные на калибр используемого патрона, и нажатием кнопки дать разрешение на выстрел. Самому комплексу не доверили принятие решения на выстрел. Но это и не важно. Короче говоря, мою должность скоро придется сокращать за ненадобностью, товарищ полковник, поскольку снайперов, как профессионалов, скоро и учить перестанут – надобности не будет. И против этого бороться бесполезно, как аналоговой связи бесполезно бороться со связью сотовой.

– Нет уж, тебя, скорее, просто переучат, и поставят командовать взводом роботов. Или солдат, которые роботами управляют. Их тоже, наверное, следует учить. А вообще, Валерий Абдураимович, нам всем пора привыкать к тому, что в конкретные моменты что-то в армии отмирает, а на смену приходит новое. Сначала был в почете человек, хорошо владеющий мечом, потом, когда стали делать прочные доспехи, а потом и пробивающие их пули, меченосцы свое отжили вместе с тяжелыми доспехами, и им на смену пришли люди, умеющие фехтовать. Со временем и они свое существование завершили, и тогда появились целые стрелковые и артиллерийские подразделения. Теперь артиллеристов во многом сменили ракетчики, и скоро, видимо, полностью сменят. А ракетчиков сменят операторы роботизированных систем. Точно так же обстоит дело со стрелковым оружием. Скоро автомат и винтовка в современном понятии будут в армии раритетом, хотя пистолет, возможно, и останется, как индивидуальное оружие. Но только посмотри на автомат Троицы. И спроси, для чего автомату монитор нужен?

– Чтобы из-за угла прицельно стрелять, не высовываясь. Или с пояса. – объяснил я, не дожидаясь вопроса от старлея.

– Я разве возражаю? – вяло пожал плечами Епиханцев. – Моя мама когда-то работала оператором электронно-вычислительной машины «Наири». Управляла громадными шкафами, из которых ЭВМ состояла. Даже если бы она возражала, компьютеры все равно бы пришли в нашу жизнь, и ее профессия приобрела признаки анахронизма. Точно так же и я. Сколько бы я не возражал, роботизированные снайперские системы скоро прочно войдут в нашу жизнь, и вытеснят самих снайперов, как ракетчики вытесняют артиллеристов. Кстати, а с роботизированным комплексом разве не прислали инструкцию?

– Прислали, – сказал я, и вытащил из кармана компакт-диск. Здесь и инструкция, и программа для моего смартфона.

– Товарищ полковник, разрешите, я попрошу принести ноутбук?

– Что, прямо на плацу будете новинки изучать? Идите в класс.

– Есть, идти в класс, товарищ полковник.

Сам начальник погранотряда с нами не пошел, мы отправились в класс втроем, два старших лейтенанта, и майор – начальник разведки погранотряда. Естественно, кейс с роботом-снайпером захватили с собой, как и кейс с простой винтовкой. А Сорабакин вытащил трубку, и снова ответил на звонок:

– Слушаю тебя, капитан.

Капитанов в погранотряде, наверное, много – каждой заставой, думаю, капитан или майор командует, да и в управленческих штабных структурах, скорее всего, немало капитанов сидит, но мне почему-то подумалось, что звонит мой недавний знакомец капитан Светлаков. Может быть, потому, что полковник бросил на меня серьезный сосредоточенный взгляд. Должно быть, вспомнил, что я собирался побывать на пятой заставе.

Программу себе на смартфон я скачал без сомнения, и сам установил ее. Для этого не требовалось знаний IT-специалиста. Не требовалось их и для того, чтобы разобраться с инструкцией к роботу-снайперу, но вот знания профессионального снайпера были необходимы. Те, кто отсылал мне эти компакт-диски, видимо, надеялись, что ефрейтор Ассонов будет у меня под рукой, и поможет разобраться в терминологии, в которой я хромал. Но ефрейтора пока рядом не было, однако, старший лейтенант Епиханцев знаниями снайпинга, наверное, Ассонову не уступал, и помог мне со всем разобраться. И как раз во время сборки на связь через шлем вышел майор Медведь.

– Власаныч, мы уже на подлете. Ты где находишься?

Разговор с невидимым собеседником мог бы показаться странным и майору Сухорукову, и старшему лейтенанту Епиханцеву, и вообще я предпочитал не делиться как своими возможностями, обретенными с помощью шлема, так и возможностями шлема. И потому разговор мне пришлось вести мысленный, что меня самого не сильно утомляло, но мешало сосредоточиться на сборке роботизированного снайперского комплекса. При этом я не знаю, звучат ли мысли при трансляции через квантовый компьютер аналогично моему обычному голосу, но, кажется, у майора Медведя опасений не возникло, что это не я с ним общаюсь. Наверное, я все же мысленно слова произносил своим голосом. Или же мой квантовый киберкомпьютер голос моделировал всеми своими десятью кубитами. А скорость прохождения одного фотона от компьютера к компьютеру, насколько я знаю, примерно равняется скорости света. Следовательно, и никакого отставания в моей реакции на вопрос не происходило.

– В погранотряде, товарищ майор. Разбираюсь с грузом, который прислали с грузовым «беспилотником» для нашей группы.

– Что прислали?

– «Выстрелы» для «Вампира», дальнобойную сверхточную винтовку на испытания для нашего снайпера, и роботизированный дальнобойный снайперский комплекс с управлением с моего смартфона. И еще какой-то мощный и легкий генератор. Я с ним еще не разбирался. Прочитал про него только в сопроводительном письме. Там два контейнера, и инструкция на компакт-диске.

– На заставе был?

– Был. Рассматривал останки скутера. Тела ктарха среди останков нет. Пропало куда-то. Над нами, кстати, летал чужой «беспилотник»-разведчик. Мой шлем уничтожил его, и скачал на мой «планшетник» все, что «беспилотник» сумел снять.

– Что-то интересное он снял?

– Так точно, товарищ майор. Из бойницы дальней от заставы башни, что стоят в грузинском селе, вышло облачко дыма. Но оператор «беспилотника» на него внимания не обратил. Просто не заметил, похоже.

– Чей «беспилотник»? Грузинский? Американский?

– Затрудняюсь ответить. Предполагаю, что американский. Начальник заставы говорит, что у грузинских пограничников три года назад появлялся такой дрон, но они его разбили о скалы. Не сумели справиться с управлением.

– Хорошо, куда нам вылетать? На заставу или в погранотряд? Мы уже совсем рядом. Можем и туда, и туда.

– Подождите, товарищ майор, я спрошу разрешения у полковника Сорабакина. Начальник погранотряда здесь – человек сложный. Может воспротивиться.

– Не спрашивай. Я сам с ним свяжусь. Мой шлем знает его номер. Кажется, ему твой шлем передал. В любом случае, снайпера я к тебе направлю, поскольку посылка предназначена ему.

– Хорошо, товарищ майор. Я жду ефрейтора… И еще рядового Пашинцева, чтобы «выстрелы» для «Вампира» забрал.

Разговор я закончил вовремя, потому что старший лейтенант Епиханцев что-то у меня спросил, а я, отвечая Медведю, не расслышал вопрос. И старший лейтенант, и майор Сухоруков смотрели на меня с недоумением.

– Извините. – я постучал пальцем по шлему там, где мог располагаться наушник. – Я получал сообщение от своего командира.

– Связь что, односторонняя? – поинтересовался начальник разведки погранотряда.

– Нет, двусторонняя. Просто это было сообщение, переданное роботом централизованно по связи, и отвечать было некому.

– И там уже роботы работают! – вздохнул Сухоруков. – Почему у нас их пока нет? Мы же тоже действующий род войск.

– Могу только принять соболезнования, – нашел я, как ответить, чтобы не вызвать подозрения и непонимания. – Спецназ ГРУ часто используется, как испытательный полигон. А по возвращению, товарищ майор, требуют написать кучу рапортов, расспрашивают о каждой мелочи в поведении техники. Мы бы и рады отказаться, но. Сами понимаете, что такое приказ.

– Да, испытывать, не зная даже, как новинка себя покажет – это не самое приятное, – согласился майор. – И часто неполадки случаются?

– Бывает всякое. Хотя к нам приходит обычно уже испытанное на полигоне. Но полигон и боевые действия – вещи несоизмеримые. Валерий Абдураимович, ты спросил что-то?

– Да. Инструкцию я прочитал, сложностей в сборке не заметил. Спросил, испытывать на нашем стрельбище будем?

– Если полковник Сорабакин не возразит, будем. Только дождемся прилета моего снайпера. Он скоро должен быть.

– Прилетит на такой же технике, как у тебя? – спросил полковник, входя в класс. Дверь была закрыта не плотно, и он, видимо, слышал наш разговор.

– Да, товарищ полковник, тоже на скутере.

– Мне сейчас капитан Светлаков про твой скутер столько рассказал. Просто чудеса какие-то. Это правда?

– Он не показался мне лгуном, товарищ полковник. Мой скутер может многое. Но он – особый. Он – командирский. У солдат скутеры попроще. Не обладают такими возможностями. И даже у майора Медведя, как у солдат. Мне такой выделили не за какие-то особые заслуги, а просто поскольку я в разведку отправился. И предполагаю га ту сторону заглянуть, для-ради чего снял все знаки отличия и оставил документы.

Мой шлем сразу отозвался на мое утверждение:

– Я сейчас циркулярно передам информацию всем шлемам, а они передадут ее все бойцам группы, чтобы никак не демонстрировали возможности своих скутеров. Это чтобы зависть не возбуждать, и разговоров избежать…

– Спасибо, так и надо, – согласился я с мудрым действием своего квантового киберкомпьютера. – Иначе слишком много желающих появится скутер иметь…

Этой моей мысленной беседы со шлемом никто не заметил. Полковника же вообще другой вопрос волновал.

– Ты бы, Троица, того. Привел себя в надлежащий офицеру вид. А то даже капитан Светлаков твоим видом смутился. Ни погон, ни нашивок, ничего.

– Это, товарищ полковник, приказ нашего командующего. Как я уже сказал, мы будем выходить на ту сторону границы, а там помимо грузинских пограничников еще и американский спецназ корпуса горных стрелков. России ни к чему афишировать боестолкновения, которые, скорее всего, произойдут, ни с грузинскими пограничниками, ни с американским спецназом.

– Это я понимаю. Но мои солдаты тоже за вами наблюдают. И плохой вы им пример, сдается мне, подаете. Чего доброго, подражать начнут.

– Ваши солдаты, товарищ полковник, тоже не должны знать, что российский спецназ военной разведки перешел границу.

– Что нового, товарищ полковник, у капитана Светлакова? – намеренно перевел я разговор на другую тему.

– Особенно интересного ничего нет. Так, мелочь всякая. Какие-то твари, на диких кошек похожие, хотя в Тушети диких кошек уже много веков назад перебили, бегали под горой, подходили к обломкам скутера. Солдаты с наблюдательного пункта их видели. Шесть штук. Пробежали по месту падения, просмотрели все, обнюхали, словно что-то искали, не нашли, и убежали за соседнюю гору. Стрелять в них через границу не стали. Если только границу перейдут. Но я запретил даже, если границу перейдут. Стрельба на границе всегда чревата последствиями. В соседнем погранотряде, помнится, диких кабанов перестреляли, опасались свиной чумы – в той зоне работает американская биологическая станция – в результате получился международный скандал.

Я представил себе не кабанов, а однажды увиденное тело, похожее на тело кошки, только с пальцами примата. Образ оказался, видимо, ярким, и тут же отозвался мой шлем:

– Это стерехи… Это не животные, это жестокие разумные существа. Единственная цивилизация, кроме человеческой, которая официально пропагандирует уничтожение других разумных существ. Следовательно, они сами подлежат уничтожению. И людям это урок…

– Насколько стерехи уязвимы для пули? – проявил я естественный интерес, не озадачиваясь высказыванием насчет людей. Уничтожение уничтожению рознь, как привык я считать. Уничтожение бандитов – дело такое же благое, как и уничтожение стерехов. Межгосударственные войны – там вопрос уже спорный, и тоже следует различать агрессию и защиту.

– Они уязвимы. Но их очень много. На каждом боевом корабле их несколько десятков. Плохо, что они появились здесь. Скорее всего, они тоже ищут шлем Прсжнана, сына Матомоссэ. Нельзя допустить, чтобы стерехи завладели шлемом. Они тогда закроют наш тоннель перехода для всех ктархов, навсегда оставив нас в вашей цивилизации. И будут сами постоянно приходить в ваш мир, поработят его, и заставят жить и работать только на цивилизацию стерехов. Люди не в состоянии их победить своими силами и со своими технологиями.

– Если они уязвимы, мы постараемся их уничтожить, – ответил я. – У нас есть мощные средства для уничтожения.

– Ктархи не могли уничтожать людей. Но уничтожать стерехов они готовы вам помочь. Я на связи с адмиралом. Он посоветуется с другими ктархами, и выйдет на связь с тобой. Гжнан, сын Амороссэ, считает, что появление стерехов серьезно меняет ситуацию. Возможно, ему придется запрашивать мнение Высшего Совета цивилизации ктархов. Шлем адмирала позволяет это сделать. Из всех шлемов экспедиции это могут сделать только два – шлем адмирала, и я.

– Хорошо, – согласился я. – Я буду ждать разговора с адмиралом. Могу я рассказать о стерехах полковнику?

– Если считаешь это необходимым.

– Считаю это необходимым…

К полковнику я относился, мне так казалось, лучше, чем мой спутник – квантовый киберкомпьютер, которому, как я убедился, тоже были не чужды обыкновенные человеческие чувства. Хотя бы оценочные. И потому я сразу сделал сообщение:

– Товарищ полковник, это очень опасные существа, которые называются стерехами. Именно стерехи воевали в нашем небе с ктархами. Они явились сюда, чтобы поработить Землю. Ктархи и раньше воевали с ними, и сейчас встали на нашу защиту. Если стерехи найдут пилота сбитого скутера, будет большая беда. Чуть-чуть меньшая, но тоже непоправимая беда будет, если стерехи найдут общий язык с американской научной бригадой и американским спецназом. Они смогут передать американской стороне недоступные нам технологии вооружения. И потому, как я считаю, лучше получить международный скандал по поводу конфликта на границе, чем дать стерехам возможность оценить ситуацию, и действовать адекватно ей. Пока, как я лично думаю, они с ситуацией не полностью знакомы.

– Что в том пилоте. – раздумчиво сказал майор Сухоруков. – Он наверняка разбился. Они смогут найти только тело. Какую пользу они могут извлечь из мертвого тела?

– На голове пилота был шлем. Точно такой же, как на мне, но со своими особенностями, которые многое стерехам дадут. Стерехи охотятся за ним. Возможно, они уже поделились информацией с американцами, и те тоже охотятся за шлемом. Нам следует действовать быстрее и решительнее.

– Действуй, – согласился полковник. – Для того ты сюда и прибыл. Где твоя группа? Майор Медведь звонил мне. Я дал согласие на базирование вашей группы здесь, на территории погранотряда. И даже обещал всяческое содействие. Майор Сухоруков, я думаю, со своими разведчиками, сможет быть тебе полезным.

И, словно в ответ на запрос полковника, дверь после стука открылась, и вошел колобкообразный дежурный майор. Козырнул лихо, как молодой нетрезвый гусар, и доложил Сорабакину:

– Товарищ полковник, на плац совершают посадку десять скутеров, таких же, как у старшего лейтенанта Троицы.

– Как высадятся, пусть идут сюда. Или хотя бы один их командир пусть приходит. Проводишь, чтобы не заблудился.

– Снайпера захватите, товарищ майор. Ефрейтор контрактной службы Ассонов.

Майор вышел.

– У тебя, Троица, много контрактников? – заинтересованно спросил полковник.

– Из семерых только один срочник. Второй номер гранатометного расчета.

– Хорошо живешь. У меня никак больше тридцати процентов набраться не может.

– Я, товарищ полковник, в прошлом году за командой призывников ездил. Мне в военкомате сообщили, что у них конкурс на контрактную службу в спецназе, по шесть человек на место, как в институт кинематографии. Но без срочников тоже нельзя. Мы стараемся брать к себе на контракт только тех, кто у нас срочную служил. Но с контрактниками, соглашусь, работать легче.

– Ладно. Этот вопрос решили. Теперь еще один вопрос. Что там твой скутер за дымок в бойнице нашел?

– Это не мой скутер, товарищ полковник. Это «беспилотник» неизвестной принадлежности, впоследствии уничтоженный скутером. Скутер только скачал видеозапись с жесткого диска «беспилотника», а саму запись полностью уничтожил, как и сам «беспилотник».

– Расстрелял в воздухе? – переспросил майор Сухоруков.

– Хуже, но интереснее. Скутер не стреляет. Хотя может, если его вооружить. Но он действует мыслью. Материализует мысль. Он сплющил, и сложил вчетверо тот дрон. Если к моим словам есть недоверие, можете поинтересоваться у тех, кто «беспилотник» запускал. Доказательств факта у меня нет.

Хотя я и не желал рекламировать шлемы и скутеры, на прямой вопрос пришлось дать прямой ответ. И услышал в ответ мысленный вздох своего квантового киберкомпьютера. Но он понимал мое положение, и потому возразить не смог.

– Материализация мысли. Действует мыслью. Он что, не просто железный, он еще и живой, разумный?

– Это квантовый десятикубитовый[13] киберкомпьютер. Обрабатывает информацию со скоростью света. И разумный, насколько может быть разумным компьютер. Однако, в основном, выполняет приказания человека или того, кто им управляет. Что касается материализации мысли, то я по малой своей грамотности в этой сфере не могу быть экспертом, но я на своем «планшетнике» только вчера искал данные в Интернете. Там откровенно пишут, причем, даже ученые со званием, что материализация мысли есть всего лишь элемент квантовой физики, как и вообще все магические процессы. Следовательно, и сам скутер – есть суть только инструмент квантовой физики.

– Мне бы в разведку хотя бы один такой. – вздохнул майор.

– Военная разведка тоже желала бы иметь такие на вооружении, – сказал я достаточно холодно и конкретно.

– Так ведь имеет же.

– Во временном пользовании. Это не есть «на вооружении».

Наш разговор прервался новым приходом дежурного майора, который привел с собой майора Медведя и ефрейтора Ассонова. Медведь сразу представился полковнику, потом, поочередно, по ранжиру, начальнику разведки и командиру взвода снайперов. Ефрейтору представляться необходимости не было, это при других командирах считается лишним, потому он сначала в стороне встал, держа не на голове, а в руке свой шлем, потом, увидев раскрытые кейсы с винтовками, к ним шагнул.

– Ну, что, Валентин, сможешь с такой техникой совладать? – улыбнулся я, видя его растерянно-радостный взгляд.

– Если она дастся, товарищ старший лейтенант, – ефрейтор протянул руку, и погладил ствольную коробку сверхдальнобойной и сверхточной винтовки. – Винтовка снайпера любить будет только, если он сам ее любит.

– Это точно, – серьезно поддержал младшего коллегу старший лейтенант Епиханцев.

– Вы мне еще расскажите, что винтовка тоже думать и чувствовать умеет. – проворчал полковник Сорабакин. – Как ваш скутер.

– А что, товарищ полковник, – сказал я. – Я лично вполне допускаю и это. Только мы не научились винтовку слышать и понимать, хотя она вполне, может быть, умеет думать и свои мысли и чувства транслировать.

– Вот-вот. Попали мы в фантастический мир, и теперь все вокруг начинают фантазировать что угодно, и считают это нормальным. Срочно следует вызывать психиатра, которому прививку от фантастики поставили. И вакцину пусть с собой везет. На всех.

Я снова мысленно обратился к своему шлему:

– Как-нибудь неназойливо, отголоском в памяти, напомни полковнику о паутине. А то он опять, боюсь, раздухарится. Полковник легко «заводится»…

– Сделаю, – легко ответил шлем. Но его услышал только я. Или просто у майора Медведя и ефрейтора Ассонова выдержка железная, и они никак этого слышания не показали…

– Принимай, ефрейтор, – улыбнулся я, тоже вспомнив о паутине, и о том, как трепыхался в ней еще совсем недавно полковник. – Твоя новая винтовка. Сверхдальнобойная и сверхточная, как назвал ее товарищ старший лейтенант. На три с половиной километра стреляет какими-то особыми снайперскими пулями.

Я посмотрел на Сорабакина. Полковник мучился отдаленными воспоминаниями, и тер выпрямленными пальцами себе лоб, словно при головной боли. Но и головная боль у него вполне могла присутствовать. Мой квантовый киберкомпьютер сумел, не раскрывая Сорабакину рот, влить туда целую бутылку водки. Доза не шуточная даже для такого крупного мужчины.

Меня в этой ситуации радовало уже одно то, что полковник больше не стал зацикливаться на фантастической тематике, в которую с трудом верил. Видимо, воспоминания о паутине оказалось излишне для него зримыми. Как воспоминания о смирительной рубашке для психически нездорового человека. Я вот психически здоров, но больным могу посочувствовать, потому что однажды на учениях, согласно плану, попал к «противнику» в плен. И дал «нужные показания». Естественно, те, что было необходимо дать, для чего я в плен и «пошел». За что меня связали так, что я не мог длительное время ни рукой, ни ногой пошевелить. И это состояние оказалось более мучительным, чем банальное избиение. А избиения на тренировках по рукопашному бою мне переносить тоже доводилось.

Ассонов, по-прежнему держа шлем в левой руке – он мне, помнится, уже жаловался, что шлем мешает ему, сковывает голову, из-за чего трудно прицеливаться, слушал тихие объяснения старшего лейтенанта Епиханцева, который все запомнил, что прочитал в инструкции. Я тоже все запомнил, но, видимо, мне это стоило большего труда, поскольку терминология мне частично была непонятна, и запоминание мое были чисто механическим. И даже ударения в нескольких словах я не знал, и произнес бы их неправильно. Валентин, убрав шлем в карман, уже вытащил винтовку из кейса, и держал в руках с нежностью и осторожностью.

Майор Медведь сел за компьютер, и стал читать инструкцию по сборке и включению автономного источника электроэнергии «Энерджин»[14]. Я смотрел в монитор из-за плеча майора, хотя мог бы и не смотреть, потому что заранее попросил свой квантовый киберкомпьютер скопировать данные с дисков на мой «планшетник». И он наверняка сделал это, причем, сделал качественно. Но показывать даже такую простую операцию при пограничниках, а, тем более, при полковнике Сорабакине, который неадекватно воспринимает все, чего не знает человеческий ум, и не может понять человеческий разум, мне не хотелось. Хотя, при необходимости, я вполне мог бы и сообщить, что инструкцию мне на «планшетник», в качестве дубля, переслал отправитель груза. Но пока особой необходимости в этом не было – лучше было приберечь такой вариант для чего-то более серьезного, и я смотрел в монитор через плечо Медведя.

– Хорошая штука? – спросил полковник, когда мы вдвоем с майором собрали генератор.

– Слабоватая, но для простейших маломощных приборов хватит и этого. Трубки зарядить, прицелы к оружию, – ответил майор. – Раньше мы дизельными генераторами пользовались. Но они излишне тяжелы и громоздки. Да и слишком шумные.

Я тем временем вытащил свой «планшетник», нашел запись с неизвестного «беспилотника», несколько раз перемотал в одну и в другую сторону, пока не нашел нужные кадры, которыми интересовался и полковник Сорабакин, и о которых я своему командиру группы уже успел сообщить. Включил воспроизведение.

– Вот, тот самый дымок из бойницы. – положил я «планшетник» на стол перед собой, давая возможность просмотреть изображение полковнику и майору.

Реакция у того и другого была схожая. Да и у других, кто смотрел, она не отличалась.

– Кто-то там прячется. – сделал очевидный вывод старший лейтенант Епиханцев.

– От кого прячется? – сразу пожелал узнать Медведь. – И кто?

Приблизился и майор Сухоруков.

– Около четырех лет назад, когда я только-только заступил на нынешнюю должность, в этой же башне две недели жил человек, – сообщил он. – Прятался одинаково и от нас, и от грузинских пограничников. Но выходил все же наружу. Показал, для чего он туда появился. Помните, товарищ полковник?

– Помню. Мы тогда с грузинскими пограничниками хорошими соседями считались. Это где-то наверху могут позволить себе ругаться, а мы с ними добрые отношения поддерживали. Тогда их погранотрядом полковник Гиви Махарадзе командовал. Хороший человек! С ним всегда можно было по любому поводу договориться. Особенно после бутылки чачи. Я тогда ему позвонил, и он ночью в башню нагрянул. Захватил неизвестного. Оказалось, змеелов. Фамилию его я не помню, какая-то длинная фамилия, а звали мужчину Мамука. Там, в той деревне и вокруг нее – биотоп[15] кавказской гюрзы, змеи с очень ценным ядом. На деревенском кладбище больше половины похороненных умерло от укусов гюрзы. Яд у кавказской гюрзы несравним с гюрзой среднеазиатской. В России кавказская гюрза занесена в Красную Книгу, и ее отлов запрещен. В Грузии такого запрета нет. Меня тогда Гиви к себе приглашал. Я присутствовал на допросе змеелова. Точно не знаю, но этому Мамуке грозил тюремный срок за пребывание в закрытой приграничной зоне без пропуска. Может, и «посадили». Потом, примерно через три месяца, Гиви в отставку отправили, его командованию не нравилось, что мы с ним дружно живем, и границу в порядке держим с двух сторон, прислали нового. С этим новым полковником – Дато Самхария – отношения никак наладить не получилось, на контакт он не пошел. Но не в том дело. Может, снова змеелов объявился?

– А есть возможность, что там прячется ктарх с подбитого скутера? – спросил, вклинившись в разговор офицеров, ефрейтор Ассонов.

– Нет такой возможности, – коротко и строго отреагировал я на вольность ефрейтора, и не стал вдаваться в подробности, объясняя, почему такой возможности нет.

– Почему? – тем не менее, спросил Сорабакин. – Я лично такую возможность допускаю.

– Ктархи не пользуются огнем. Они питаются растительной пищей в свежем виде, – на ходу нашел я нужный аргумент.

– Но если там кто-то прячется, это тоже неспроста. – скорее, сам с собой разговаривая, сделал вывод майор Медведь. – Союзник это или противник – вот в чем вопрос.

– Честно говоря, я бы сходил туда с парой своих разведчиков, посмотрел, может, и познакомился бы с человеком, – заявил майор Сухоруков. – Если, конечно, это человек.

– Для этого есть мы, – ответил Медведь. – И именно для этого нам всем приказано снять все знаки различия. Для того, чтобы переходить границу.

– Судя по карте, прицел моей новой винтовки позволит рассмотреть башню. – сообщил ефрейтор Ассонов, снова в разговор вступая, хотя его не спрашивали. – Главное, чтобы ее было видно по прямой линии.

Вообще-то так свободно себя вести он мог бы позволить себе со своим непосредственным командиром, со мной, то есть, а не с посторонними офицерами, тем более, старшими. Я ожидал возмущенной реакции от полковника Сорабакина. Мне почему-то казалось, что полковник является большим приверженцем строгих уставных отношений. Но такой реакции не последовало. К солдатскому мнению Сорабакин прислушивался чуть ли не более внимательно, чем к офицерскому. Хотя мне и казалось, что это не правильно. Офицер всегда имеет больше боевого опыта, а мнение солдата может оказаться важным только своей наивностью и новизной.

– А вот этого главного условия у нас как раз и нет, – мягко, толково объясняющим тоном ответил Сорабакин. – Башни можно рассматривать только с пятой заставы, с ихней горы, но оттуда хорошо видно только первую, и лишь верхушки второй и третьей. Первая полностью закрывает обзор. Она стоит значительно ближе двух других, и в основании наполовину шире. А нас интересует только третья, самая маленькая.

Мой шлем дал мне подсказку, о чем следует вести разговор в первую очередь.

– А меня, честно говоря, больше интересуют стерехи, что там объявились. Дым к ним отношения иметь не может, поскольку стерехи тоже вегетарианцы, и едят только свежую растительную пищу. Им ни к чему разводить огонь. Греться жарким летом даже в ночных горах им необходимости нет, у стерехов теплый мех. А вот неприятностей они нам доставить могут много. Особенно, если найдут общий язык с американцами. Одни американцы – не подарок. А вместе со стерехами это – вообще беда. А уж если они нашли тело погибшего ктарха, нам можно вообще сразу на заборе вешаться.

Я еще не успел сообщить майору Медведю о стерехах, но, видимо, шлем за меня эту работу выполнил, и Медведь оказался в курсе дела.

– Да, со стерехами разбираться предстоит, может быть, в первую очередь. Честно говоря, я считал, что они уже полностью покинули нашу цивилизацию. Оказывается, нет.

Мне опять «шепнул на ухо» мой квантовый киберкомпьютер.

– Пока ктархи не ушли, и не закрыли свой тоннель перехода, стерехи всегда могут вернуться. Тоннель перехода не охраняется. Там просто невозможно выставить охрану на постоянной основе, поскольку тоннель представляет собой иное измерение мира – параболическое искривление. Стерехи сами строить такие тоннели, даже в нашу цивилизацию, куда они много раз проникали, не умеют, и пользуются только чужими, дружественными нам или дружественными им, тоннелями ктархов или тоннелями иных миров, которых существует бесконечное множество. Они вообще не строители, хотя легко копают себе норы с многочисленными переходами. Однако, эти существа по натуре своей и по образу мышления – разрушители. При этом стерехи по своему внешнему виду очень обаятельны, у них миловидное лицо, их приятно погладить, и они легко входят к любому в доверие, но после, освоившись, ссорят других существ, и потом побеждают и порабощают их за счет своего количества. Их очень много.

Майор Медведь мой шлем тоже услышал, и сделал вывод, который, скорее всего, был непонятен пограничникам:

– Значит, у стерехов есть еще три дня, как и у нас. И они наверняка знают об этом сроке. Чтобы захватить тоннель перехода и контролировать его, когда есть необходимость – уходить, когда есть желание – возвращаться, стерехам необходим. – шлем майора Медведя, видимо, вовремя подсказал ему что-то, и остановил готовые сорваться с языка слова, заменив их на другие, – стерехам необходимо найти тело Прсжнана, сына Матомоссэ. Если они сумеют это сделать раньше нас, всем жителям нашего мира придется туго. И это еще мягко сказано.

У майора Медведя в кармане на груди подал сигнал его «планшетник». И вовремя, потому что начальник погранотряда уже, как я видел, намеревался задать вопрос.

Майор торопливо вытащил гаджет, посмотрел сообщение. И сразу открыл полученную карту.

– Посмотрите сюда. Мне прислали карту грузинской пограничной зоны, где работают средства РЭБ. Территория полностью прикрыта от электронного контроля. Возникает закономерный вопрос. Если это американская научная экспедиция, какой смысл им прятаться от наших спутников. Научные экспедиции обычно работают открыто.

– И почему их прикрывает спецназ корпуса горных стрелков, который, видимо, с аппаратурой РЭБ и работает? – спросил полковник Сорабакин. – От кого прикрывает ученых спецназ?

– Ну, товарищ полковник, со спецназом все более-менее понятно, – возразил майор Сухоруков. – Если в Резервацию отправится все же экспедиция нашей Академии Наук, их тоже будет прикрывать, я думаю, спецназ. Это прикрытие не от противника, а от опасностей неведомого мира. Своего рода, охранная функция – не дать кому-то сунуться туда, куда не полагается, не дать кому-то с горы сорваться. Спецназ должен тут выступать в роли няньки. Наверное, снова обяжут старшего лейтенанта Троицу. Кто лучше Троицы знает условия Резервации.

– Спасибо. Утешили, товарищ майор. – ответил я без вдохновения. Роль няньки мне как-то не слишком улыбалась. – Единственное, что в такой ситуации может радовать, это возможность снова с вами увидеться. Вы здесь еще долго, думаю, будете сидеть без права выезда. По крайней мере, пока те же ученые, которых вы меня отправляете охранять, не скажут категорично, что Резервация безвредна для людей.

– А она безвредна? Ты, Троица, уверен? – спросил майор Медведь.

– Надеюсь, что стерехам не удасться пробраться на эту сторону границы, и снова нагадить здесь, как они гадили раньше.

Тут же мой шлем дал мне подсказку:

– Единственное, на что стерехи большие матера – это копание подземных ходов. Они могут прорыть для себя проход под землей с той стороны на эту. И копать умеют очень быстро.

Я тут же донес это сообщение до всех, хотя и перефразировав его:

– Только как их удержать там, в Грузии? Мне вчера рассказывали ктархи, что стерехи лучше всего другого умеют копать подземные ходы. И копают их очень быстро. При их сравнительно небольших собственных размерах большой проход и копать не требуется. Будут рыть намеренно, чтобы человек там не прошел. Или же намеренно, чтобы прошел. Если сумеют найти общий язык с американцами, и если «матрасники» пожелают наведаться на эту сторону.

– Мы теряем драгоценное время, – сказал майор Медведь. – Необходимо выработать стратегию действий, и приступать к непосредственному выполнению задачи. Не будем забывать, что про все на все нам отпущено только трое суток начиная с сегодняшнего утра. Через трое суток закроется тоннель перехода, ктархи перед этим уйдут, а мы останемся без скутеров и без их помощи. Но ктархи не смогут уйти, если мы не найдем пропавшее тело Прсжнана, сына Матомоссэ. То есть, ктархи останутся перед закрытым тоннелем на нашей стороне, видимо, навсегда. Это не самый худший вариант, хотя тоже плохой. Но гораздо худший вариант, когда стерехи смогут найти тело пропавшего ктарха раньше нас, и захватят тоннель перехода под свое управление. Тогда можно ждать нашествия стерехов на наш мир. И потому всем нам следует работать с максимальной отдачей, не жалея себя.

Я переглянулся с ефрейтором Ассоновым.

– Мы готовы, товарищ майор.

– Погранотряд готов в полном составе, – гарантировал полковник Сорабакин.

Майор Медведь коротко посмотрел на экран своего «планшетника», где все еще располагалась только что полученная карта спутниковой съемки.

– Тогда нам лучше перебраться на пятую заставу, и уже там обсуждать вопрос, воочию рассматривая территорию, на которой нам предстоит работать.

– С этим нет проблем, – полковник вытащил трубку, показывая, что готов прямо сейчас позвонить капитану Светлакову, и предупредить, чтобы начальник заставы приготовился к встрече.

– Троица!

– Я, товарищ майор.

– Где твой беспилотник?

– В рюкзаке.

– Хорошо. Разведаем, что там такое прячется под «колпаком» РЭБ.

Мой шлем спокойно сообщил:

– Ничего разведать не получится. Когда противник запускал свой «беспилотник», десяток человек выходил из под «колпака» в сторону, чтобы «беспилотник» не потерял управление. Под колпаком не работают даже телефоны.

– Что предлагаешь? Можно провести разведку скутером?

– У скутера квантовое управление. Его перехватить никто не сможет, только камеры, которые вы на скутер установите, ничего не будут видеть. Они тоже более низкого уровня. На скутер в небе приборы стерехов определят сразу. Тогда они будут знать, что за ними наблюдают, и что-то против них готовят. Они обычно бывают очень осторожны. А, когда они осторожны, с ними сложно бороться.

– Под «колпаком» стерехи?

– Нет, там только люди. Стерехи, видимо, где-то неподалеку. Они тоже пользуются квантовой связью. Только двухкубитной. Она часто поддается расшифровке. Квантовую связь я бы услышал. Пока они связью не пользовались. Значит, их пока не много, и они общаются простой мыслью.

Взгляд майора Медведя показал, что он слышал мой разговор со шлемом.

– Тогда вылетаем на пятую заставу всем занятым в операции составом. Если товарищ полковник разрешит, мы возьмем в качестве прикрытия, которое может понадобиться, бойцов вашей разведки во главе с товарищем майором.

Почему Медведь предпочел разведку пограничников, понял, наверное, только я. Само слово «разведка» всем нам, военным разведчикам, близко. И потому даже чужая спецназу ГРУ разведка внушает нам надежду.

– Я не против, – кивнул полковник. – Что скажет майор Сухоруков?

– Я сам хотел напроситься.

– Тогда летим, – решил Медведь. В каждый скутер поместится по два человека. Кто боится высоты, тот может отправляться пешком. Кто не боится, но не поместится, прилетит вторым рейсом, если такой рейс понадобится. Старший сержант Камнеломов обеспечит.

Я не очень понял, что за роль собрался играть в нашей операции полковник Сорабакин – командовать его никто не уполномочивал, да и спецназовцы стали бы слушать команды чужого офицера только с оглядкой на своего командира. А подчиняться майору Медведю полковник, на мой взгляд, не пожелал бы, поскольку привык за годы службы на границе быть «первой скрипкой», но факт остался фактом, он тоже «намылился» лететь на пятую заставу. Более того, лететь он намеревался непременно со мной, судя по тому, что пошел полковник рядом со мной, и даже чуть впереди, как и полагается старшему по званию. Где стоял мой скутер, он хорошо знал. Я еще от дверей дал шлему задание оборудовать внутренности двумя креслами. И только потом приказал поднять фонарь кабины, поднять в воздух одновременно и меня, и полковника, и мягко опустить в кресла, что было выполнено без всяких сложностей и карикатурных нелепостей, хотя Сорабакин сначала, едва его стало поднимать, всеми силами извивался и пытался спуститься на землю. Но при этом продемонстрировал завидную реакцию и адекватное ситуации восприятие действительности, понял, что его извивания со стороны могут смотреться смешно – а за нами смотрело множество пограничников, и подчинился воле квантового киберкомпьютера. На всякий случай я передал шлему еще одну свою мысль:

– Полковник может полезть командовать, вопреки воле командира операции. На всякий случай, держи над ним паутину, и иногда напоминай ему, как в паутине он чувствовало себя весьма неуютно.

– Сделаю… – квантовый киберкомпьютер прекрасно и правильно оценивал наше положение, и здраво соглашался со мной.

– А пристегиваться здесь не нужно? – Сорабакин поискал взглядом ремни безопасности, но ничего похожего не нашел.

– Здесь и необходимости нет. Это же не автомобильная дорога.

– Да, понимаю. – согласился полковник. – Если на дороге два автомобиля столкнутся, ремень еще может спасти, а если два скутера столкнутся в воздухе, то спастись уже будет невозможно.

– Скутеры разумные, и обладают прекрасной реакцией. Я не слышал, чтобы они сталкивались, – успокоил я начальника погранотряда.

– Но сегодня твой скутер такие «кренделя» в воздухе выписывал. При таких маневрах легко из кресла вылететь.

– Кресло будет вас держать, не переживайте. Да мы и не будем «кренделя» выписывать. Нет необходимости в этом. Летим?

– Летим.

Меня, честно говоря, все же подмывало выполнить в воздухе несколько сложных фигур высшего пилотажа, чтобы заставить Сорабакина поволноваться. Но я благоразумно удержался. Не удержался только от высокой скорости, которая просто вдавливала в кресла наши тела. Но я уже знал направление движения, поскольку уже летал в эту сторону и обратно. И потому смело держал маршрут. Остальные скутера тоже сразу набрали скорость, и старались от меня не отставать. И фигур высшего пилотажа никто показать не пожелал. Должно быть, сказывалась дисциплина. Всем было приказано не демонстрировать возможности скутеров лишний раз. Вот и не демонстрировали. Только скорость показали. И то из-за меня, чтобы не отстать, и не искать потом дорогу в небе. А там следа не остается. Это я всех подбил так быстро лететь. Но здесь полет был безопасным. Мы на большой высоте находились. Сам погранотряд располагался тоже на большой высоте. А застава только незначительно выше. Но погранотряд на плоскогорье стоял, а застава на округлой горе. Перепад незначительный. Но здесь не было скалистых ущелий, в которых невозможно было летать на высокой скорости. Можно просто успеть увернуться от одной скалы, и угодить в другую. Не хватит человеческой реакции, чтобы успеть помыслить правильно, и справиться со скоростью. Здесь же полет проходил по прямой линии, практически, без маневров и даже без поворотов, потому что мой шлем сразу выбрал нужное направление К тому же разряженный воздух позволял скутеру лететь быстрее обычного, но не переходя за предел того, что может выдержать человеческий организм. Но все же к этому пределу приближаясь. Это я понял, бросив короткий взгляд на искаженное лицо Сорабакина. И только тогда вспомнил физическое состояние полковника, которому квантовый киберкомпьютер влил в рот, рта не раскрывая, бутылку водки. Просто переместил, иначе говоря, водку из одного сосуда в другой. Из бутылки в желудок и пищевод. От природы я был человеком не злым, и потому Сорабакина пожалел, тем более, что уже изменил свое отношение к нему, и мысленными переговорами со шлемом снизил скорость просто до быстрой. Тем более, мы уже подлетали к горе, и здесь предстояло сделать маневр, чтобы совершить посадку на плацу погранзаставы, оставаясь незамеченным возможным наблюдателям с грузинской стороны. Для этого требовалось скорость вообще сбросить. Маневр я совершил. Вернее, его совершил скутер, снизившись, и одолевая подъем так, словно на телеге ехал, не касаясь поверхности самой горы. Очень низко летел, и не быстро, словно с оглядкой. И, в действительности оглянувшись при повороте, необходимом, чтобы скопление скал облететь, я увидел, что все последователи мой маневр повторяют. Понимают, что концентрацию сил на территории одной заставы лучше не рекламировать. Похоже, был такой приказ. Я приказа со стандартной формулировкой «Делай, как я», не давал. Если бы приказ дал майор Медведь, делать не как он, а не как старший лейтенант Троица, я услышал бы его по связи. Значит, приказ был отдан квантовым киберкомпьютером моего шлема, и слышен он был только шлемам с других скутеров. С возможностями работы шлемов я еще знаком был плохо, и потому не знал, смогут ли шлемы по приказу тех, кто нацепил их себе на голову, например, помогать в спортивной гонке между скутерами. Обыкновенным компьютерам азарт не свойственен, но, если квантовому киберкомпьютеру доступно такое человеческое чувство, как жалость, то вполне допускаю, что и азарт ему тоже не совсем чужд. С такими мыслями я завершал полет, отвлекая себя от того, что предстоит делать.

Вообще, человеческая психика – это настолько индивидуальное понятие, что, по моему мнению, не может быть такой науки, как психология, и не может ни один психолог дать нужный совет индивиду. Кто-то настраивается на работу, беспрестанно думая о том, что предстоит сделать, кто-то, как я, пытается забить голову посторонней неважной ерундой, чтобы полностью отключиться мыслями от настоящего и будущего, и не «перегореть» в ожидании начала действия. А кто-то, бывает, себя «заводит», вспоминает былые схватки и бои, проверяет в мыслях свои действия на предмет ошибок. Хорошо, если злится только на себя. А когда злится на посторонних – это может плохо повлиять на готовность к действию. Эмоции у некоторых людей случаются настолько сильными, что сам человек совладать с собой не в состоянии. Я себя давно уже изучил, и моя готовность всегда бывает лучше, если я перед этим расслабляюсь, и думаю только о постороннем, ни на чем вообще не концентрируя внимание.

В таком состоянии я выбрал место для посадки на дорожке, ведущей от плаца к той клумбе, где я думал приземлиться раньше. Но тогда не приземлился, потому что пожалел цветы. Они красивые, и помять их легко. Я привык уважать чужой труд, особенно труд солдат. Не стал выбирать место в клумбе и сейчас, предпочтя традиционную бетонную дорожку. Но остальные десять скутеров, как я увидел, оглянувшись, приземлялись на плацу, причем достаточно кучно, как стая птиц…

Полковник Сорабакин выглядел довольным. Полет ему, кажется, понравился, хотя и дался с немалым, видимо, трудом. Хотя, возможно, довольство в лице полковника появилось как раз потому, что полет завершился. И это больше походило на правду. Радовало только то, что Сорабакин не проявлял беспокойства, понимая, что сейчас ему предстоит перенести еще один перелет, уже без скутера, и не на такой высокой скорости. Я помнил, как полковник начал было трепыхаться, когда неведомая ему, да и мне не слишком понятная, антигравитационная сила поднимала нас в воздух. Но потом он, кажется, успокоился, и держал себя в коротком перелете с достоинством. Хотелось надеяться, что перед своей родной заставой он это достоинство сохранит. Посмотреть на нас вышел весь штаб и вся казарма – еще бы, зрелище невиданное! Квантовый киберкомпьютер поднял фонарь кабины, и одновременно поднял и меня, и полковника Сорабакина, и перенес на дорожку. Видимо, шлем помнил мой разговор с капитаном Светлаковым о стоящих ровно в ряд табуретках, и потому нас несло по воздуху, ни на половину сантиметра не вынося никого вперед. Тем не менее, Сорабакин опустился на землю раньше, видимо, за счет длины своих ног и вообще достаточно долговязой фигуры. И сразу шагнул к капитану Светлакову, причем, сделал это так торопливо, что я понял – полковнику очень хотелось выйти вперед раньше меня. Нашел с кем соперничать! Я же к таким вещам всегда был равнодушен, и возражать не собирался.

– Рассказывай подробно о стерехах, – приказал полковник.

– О ком, простите, товарищ полковник?

– Ну, о тех, как ты их назвал, диких кошках.

– Товарищ полковник, сам я их не видел. Но их видел старший наряда наблюдателей младший сержант Афиногенов. Он только что сменился, могу позвать.

– Зови. – проявил милость Сорабакин, понимая, что сам капитан, что слышал, то уже передал ему по телефону.

Светлаков, как и в прошлый раз, стоял с сержантами. Только в этот раз их было не два, а уже четыре. Обернулся, и коротко дал приказание одному из них:

– Афиногенова к товарищу полковнику!

Сержант не ответил уставной фразой, подтверждающей, что приказ понят правильно, но сразу исчез, словно телепортировался, и уже через тридцать секунд вернулся, и привел с собой младшего сержанта Афиногенова, который сначала посмотрел на меня, как на старого доброго знакомого, и только после этого на полковника – с легким, как мне показалось, испугом.

– Товарищ полковник, младший сержант Афиногенов по вашему приказанию прибыл.

– Молодец, что так быстро прибыл, – Сорабакин обернулся на подошедшего в этот момент майора Медведя, но майору не сказал ничего, и снова обратился к младшему сержанту:

– Рассказывай.

– Что рассказывать, товарищ полковник?

– Как ты дошел до жизни такой, что у тебя под носом дикие коты толпами бегают! – полковник говорил строго, как отчитывал, хотя слова его были по смыслу слегка насмешливы. Но он, видимо, и не умел иначе с солдатами разговаривать.

– Они не на нашей стороне границы бегали, товарищ полковник. В Грузии объявились. Крупные, пятнистые. Настоящие ягуары или леопарды. Может, только слегка поменьше.

– А это не снежные барсы?

– Барсы в наших горах, товарищ полковник, давно уже не водятся. И у барсов масть другая.

– А ты зоологию хорошо знаешь?

– Относительно.

– Относительно хорошо зоологию может знать только профессор зоологии, – категорично высказался Сорабакин, словно оценивал всю свою прожитую жизнь знания зоологической профессуры. – А остальные могут не знать, а могут и изучать.

– Я, товарищ полковник, кошачьими всегда сильно интересовался. У меня мама кошатница заядлая, всегда куча кошек в доме была. И я как-то нечаянно про всех тварей из породы кошачьих стал материалы собирать.

– И ничего странного в своих сегодняшних кошках не заметил? – спросил я.

– Может быть, походка не совсем кошачья. И часто на задние лапы садятся, когда что-то в передние берут. А такой позе они на больших белок больше похожи.

– В лапы берут. – заострил я разговор на этом. – А что собой их лапы представляют?

– Обыкновенные лапы. Как у всех, наверное, кошек. Но они далеко были. Увеличения прибора не хватало, чтобы лапы как следует рассмотреть, товарищ старший лейтенант. А что я должен был увидеть?

– Дело в том, что у этих, как ты их называешь, кошек, лапы, как у приматов, с нормальными развитыми пальцами, которые умеют даже на компьютере работать.

– Кошки. На компьютере. – младший сержант даже улыбнулся, подумав, что я шучу с ним.

– Это не кошки, – сказал, как отрезал, полковник Сорабакин. – Это представители цивилизации другого мира, из-за которых мы и оказались отрезанными от Большой Земли. Очень опасные существа, которых необходимо уничтожить, иначе они всю нашу землю захватят.

Младший сержант растерялся, но полковник махнул пальцами:

– Иди, отдыхай после наряда.

– Подожди, – попросил я, вытащил из большого нагрудного кармана свой «планшетник», включил, быстро нашел нужную запись, и на ускоренной перемотке нашел нужные кадры. – Смотри сюда. Эти кошки?

– Точно. Хотя мы издали их видели. Но это те самые.

– Все. Иди отдыхать.

И только после того, как младший сержант Афиногенов, развернувшись через левое плечо, строевым шагом отошел от начальника погранотряда, сам Сорабакин посмотрел сначала на меня, потом на майора Медведя и на офицеров, стоящих за его спиной, и предложил:

– Пойдемте, что ли, в кабинет к начальнику заставы.

Первым пошел в штабной корпус, естественно, сам начальник заставы капитан Светлаков. Мы двинулись за ним. Сержанты, сопровождавшие капитана, остались на месте. Наверное, чтобы не задохнуться при ходьбе.

Майор Медведь пошел с нами, жестом оставив за спиной всех остальных спецназовцев, в том числе, и офицеров своей группы.

Я в этом кабинете еще не был, поскольку в первое посещение заставы разговаривал со Светлаковым сначала просто на улице, потом на наблюдательном пункте. Но не удивился расположению кабинета. Он находился на втором этаже, и двумя окнами выходил на клумбу перед штабом и бетонной дорожкой на плац, то есть, был точно в таком же месте, как и кабинет полковника Сорабакина в штабе погранотряда. Впрочем, удивляться этому не стоило. Как говорил мне Светлаков, Сорабакин много лет командовал пятой заставой, привык к такому расположению своего кабинета, когда из окон много видно, и в штабе погранотряда при первом же ремонте перенес свой кабинет в аналогичное место, хотя сами здания разнились, похоже, не только размерами. Одно крыло штаба погранотряда, видимо, было полностью отдано связистам и прочим техническим службам, поскольку над крышей располагалось антенн, как мне показалось, больше, чем могло поместиться отделов на двух этажах в кабинетах. Видимо, некоторые кабинеты этого крыла располагали несколькими средствами связи. Для погранотряда это естественно. Связь приходилось поддерживать не только со своими подчиненными заставами и с командованием пограничного округа, но и непосредственно с московским командованием. Это я знал еще из предыдущего опыта общения с пограничниками из других погранотрядов. Застава же поддерживала связь только с нарядами, выступившими на охрану границы, с несколькими наблюдательными пунктами, и с самим погранотрядом. То есть, уровень связи был совершенно другой, и не требующий такого большого количества антенн. Конечно, если бы электронный контроль границы осуществлялся через систему радиосвязи или каких-то похожих аналогов, антенн было бы значительно больше. Но любую радиосвязь при современном уровне техники легко заглушить общедоступными даже для дилетантов приборами. И потому электронный контроль осуществляется посредством системы подземных кабелей, а на самых ответственных участках, как мне говорили, используются даже стекловолокнистые кабели[16]. Такая связь не требует использования антенн, и осуществляется в любую погоду, даже когда простая связь действовать не может. И является максимально быстрой, в сравнение с работой на простых кабелях и, особенно, в сравнение с радиосвязью. И это правильно, потому что даже у меня во взводе есть специалист по блокировке любых видов связи. Может при неглубоком залегании кабеля заблокировать даже проводную связь. Но со стекловолокнистой справиться не может. Ее можно разорвать единственным способом – уничтожением какого-то участка кабеля, предположим, взрывом. Приборы на такой кабель не действуют. Правда, в настоящий момент мой специалист находился вместе с другими бойцами в карантине, и привлечь его к работе на границе я не мог, да и необходимости в этом пока не было.

В кабинете капитана Светлакова полковник Сорабакин сразу сел за главный стол хозяина кабинета, предоставив самому Светлакову выбирать место между стульями и подоконником. Подоконник выбрал, кстати, первым я. И капитан предпочел сесть со мной рядом. Благо, окна были большими и обладали широкими подоконниками. Тесноты мы не испытывали.

– Как работать будем? – спросил полковник. И в тоне его отчетливо звучала уверенность в том, что он здесь главный, и он будет решать, кто что и как будет делать. Майор Медведь посмотрел на меня. Мы друг друга поняли, и я согласно кивнул.

– Раздельно. Вы по своему профилю, мы по своему. – членораздельно произнес Медведь.

– То есть? – не понял Сорабакин.

– Вы будете выполнять свои привычные функции, мы будем выполнять свои привычные. Вы – охраняете границу и не допускаете проникновения на нашу территорию стерехов и всех других, мы отправляемся в глубокий рейд по тылам противника, как это и положено делать спецназу ГРУ. Если возникнет необходимость, будем друг друга поддерживать. Общение, видимо, придется осуществлять через сотовую связь в открытом режиме. Потому необходимо будет в словах соблюдать предельную аккуратность, чтобы друг друга не «подставить».

– Значит, вы отклоняете наше участие в общей операции? – удивился полковник.

– А кто и когда определил, что это общая операция, товарищ полковник? – встречно удивился я, и дал команду своему шлему держать наготове паутину. – Мы получили задание от своего командования. Ваше командование обещало нашему командованию полную поддержку нашей группы со стороны погранотряда. Но поддержка группы вовсе не является, насколько я понимаю, участием. Поддержка требуется в исключительных случаях, и осуществляется только по нашей просьбе. Любая самодеятельность может стать помехой, и потому исключена. Я лично так понимаю положение вещей в сложившейся ситуации.

Сорабакин долго и сосредоточенно молчал, хмуря брови. Потом сказал неожиданно смиренно. Настолько смиренно, что я снова подумал о силе квантового киберкомпьютера, который внушает человеку мысль о висящей над ним паутине, хотя все воспоминания о действии этой паутины из памяти стер. Это, наверное, сложная психологическая операция. Слова же полковника были тихими, и казалось, он чувствует себя виноватым:

– Видимо, я что-то не так понял в полученной шифротелеграмме.

– Вероятно, – без напора согласился майор Медведь.

Полковник молча встал из-за стола, и жестом пригласил на заглавное место майора Медведя. Выглядело это приглашение обиженно и даже казалось слегка скандальным. Но Медведь прочувствовал ситуация, и повел себя правильно, избежал конфронтации, и таким же молчаливым жестом отказался. Сорабакин снова сел, не думая уступать место за заглавным столом тому, кому оно принадлежит по праву, то есть, начальнику заставы.

– Так, что мы будем делать, что прикажет товарищ майор? – с издевкой спросил полковник.

– Вы свое дело знаете лучше меня, вот и занимайтесь своим делом, товарищ полковник, – майору начала надоедать эта игра, и он заговорил жестче. – А мы будем заниматься своим. Если нам потребуется ваша помощь, мы к вам обратимся.

– У вас, кажется, есть процедура введения режима усиленной охраны границы? – спросил я, желая вызвать на себя гнев полковника, и оставить Медведю возможность маневра. В самом деле, к Сорабакину обращаться придется много раз. При каждом переходе границы, а мы, возможно, будем переходить ее часто.

Полковник повернул ко мне покрасневшее лицо, собираясь сказать, как мне показалось, что-то гневно-ехидное, но в этот момент без стука открылась дверь, и вошел старший лейтенант с повязкой дежурного. И остановился сразу за порогом.

– Что тебе? – спросил Сорабакин грубовато, но по-свойски.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу капитану.

Старший лейтенант переминался с ноги на ногу, словно неимоверно в туалет хотел.

– Обращайся, – отмахнулся Сорабакин.

Дежурный перестал переминаться, но штаны его не показывали случившейся трагедии.

– Товарищ капитан, разрешите доложить: странное колебание земли на третьем участке технического контроля. Сейсмологи молчат – их приборы ничего не зарегистрировали. Я уже связался с сейсмостанцией. Но наши приборы фиксируют подземное движение на линии границы, причем, в ста метрах от границы толчков уже нет. Объявлять тревогу?

– Это стерехи копают проходы под границей, – сообщил мне мой квантовый киберкомпьютер. – В этом они большие мастера. Я же предупреждал…

– Как далеко обычно тянутся подземные галереи? – задал я мысленный вопрос.

– По вашим земным мерам длины, как правило, от трех до пяти километров. Потом им требуется делать выход на поверхность, чтобы создавалась вентиляция воздуха.

Шлем говорил мне, но и шлем майора Медведя его тоже услышал, и, видимо, передал данные. Потому что Медведь тут же заявил:

– Вот и для пограничников работа. Обычно подземные галереи стерехов тянутся от трех до пяти километров. Следует попытаться путем визуального контроля определить место, откуда они начали копать, и устроить засаду.

Капитан Светлаков посмотрел на полковника Сорабакина.

– Разрешите действовать, товарищ полковник.

– Я с тобой, пошли. – здесь Сорабакину никто не мешал брать на себя командование. Это было его непосредственное дело, и в нем он толк знал.

Они вышли, но забыли позвать за собой начальника разведки. Я видел, как в сомнении майор Сухоруков сначала хотел было тоже выйти, и даже шаг сделал, потом остановился, и сел рядом со мной на подоконник.

– Желаешь разведать, майор, наши планы? – спросил Медведь.

Сухоруков с подоконника спрыгнул.

– Если я мешаю, могу уйти.

– Да, лучше посмотри, чем можешь со своими разведчиками помочь начальнику заставы. Стерехи не будут выходить все в одном месте. Они очень осторожные. Я бы вообще предложил отстреливать из по одному из винтовки с «глушаком». Есть у разведчиков такие винтовки?

– Четыре «винтореза» в наличии. И четыре «девяносто первых» автомата с глушителями и с оптикой. Этого должно хватить, если стрелков правильно распределить.

Я слышал подсказки шлема Медведя, которые наш командир группы передал начальнику разведки погранотряда – мой шлем их мне транслировал. Выглядело это авторитетно, и не вызвало у Сухорукова подозрения в том, что Медведь сам со стерехами никогда раньше не встречался. Хотя в действительности никто из нас с ними не встречался. Даже я, если не считать того, что попадался мне на глаза убитым. Он, кстати, был даже многократно сфотографирован, и отослан командующему, значит, и ученым.

Едва дверь за начальником разведки закрылась, как майор Медведь встал, и «прогулялся» по сравнительно небольшому кабинету начальника заставы от стены и до стены, а потом обратно. Заложенные за спину руки майора демонстрировали его озабоченность. Наконец, майор остановился, видимо, мысленно приняв решение.

– Троица!

– Я, товарищ майор!

– Готов?

– Как юный пионер – всегда готов!

– Сначала узнай у капитана, где находится третий участок технического контроля. Стерехи из осторожности могут оставить одного из своих караулить место, где они в землю вкопались. На этом участке лучше не «светиться». Сначала ненавязчиво поинтересуйся у полковника, как с грузинской стороны осуществляется электронная охрана границы. Потом садись на скутер. На скорости пролети над границей где-то в стороне от того самого пресловутого третьего участка, чтобы котов не спугнуть… Выбери место для стоянки, где тебя сложно будет найти. Чтобы никто нечаянно на скутер не нарвался.

– Я его вообще на заставу отправлю. На высокой скорости. Когда потребуется, позову, – предложил я.

– Есть в этом сермяжная правда. – согласился Медведь. – Твои действия! Полная разведка. Начнем, как я полагаю, с тех, кто «беспилотник» запускал. Они самые активные. Хорошо бы их лагерь обыскать. Подозреваю, что они вместе со стерехами или в конкуренции с ними, искали тело погибшего пилота скутера. Ты знаешь, что искать там. Задачу понял?

– Так точно, товарищ майор. Где бегом, где ползком. Сделаю. Разрешите выполнять?

– Подожди. Волков!

– Я!

– Возьми с собой старшего лейтенанта Епиханцева.

Епиханцев встал, показывая свою готовность чуть ли не со мной идти. Но у майора были другие планы.

– Согласуйте с полковником Сорабакиным, где лучше выставить снайпера со сверхдальнобойной винтовкой для прикрытия старшего лейтенанта Троицы. Чтобы мог выстрелом его при необходимости поддержать. И чтобы винтовка достала. Значит, дистанция в районе трех километров. И выставьте ефрейтора Ассонова. Пусть страхует. Задача понятна?

– Так точно, товарищ майор, – за себя и за капитана Волкова ответил старший лейтенант Епиханцев.

– Вот теперь забирайте Троицу, и идите все вместе, чтобы лишний раз полковника не дергать. Он этого не любит.

– Не любит. – согласился Епиханцев, видимо, недоумевая, откуда Медведю известны черты характера их командира погранотряда.

И только я один понял, откуда. Шлем подсказал.

Старший лейтенант Епиханцев для меня и капитана Волкова был еще и проводником на территории пятой заставы. Майор Медведь, видимо, опасался, что мы с капитаном сдуру можем куда-нибудь в Грузию по незнанию забрести. И потому отправил нас с провожатым. Но вопрос решился легко. Епиханцев просто спросил у дежурного старшего лейтенанта, тот подсказал, и командир взвода снайперов повел нас в одно из крыльев штаба, постучал в дверь, и, после разрешения, сначала вошел сам, потом, после короткого доклада, и нас с капитаном Волковым позвал. Но сам уже, как я понял, успел доложить полковнику вопрос, который мы должны были ему задать. И просьбу уже выложил.

Капитан Светлаков кивок командира погранотряда понял, развернул карту, и показал место третьего участка технического контроля. На карте я заметил условное обозначение.

– Наблюдательная вышка? – спросил.

– Она самая. Но там местность холмистая, неровная. И овраги по холмам. Наблюдатель никого не видел. Копать стерехи могли начать прямо из оврага, в который зашли со стороны, вне зоны видимости постового, тогда с вышки их рассмотреть было невозможно.

– Рассматривать будем на своей стороне, самодовольно сказал майор Сухоруков. – В оптические прицелы. Мои разведчики их не пропустят.

– Снайперов необходимо обеспечить средствами связи, – подсказал я. – Чтобы стреляли одновременно, по единой команде. Стерехи общаются в основном без звуков, только мыслями обмениваются. Одного застрелите, первого, остальные на поверхность выбираться не станут.

Это я еще раз повторил инструкцию своего квантового киберкомпьютера. Полковник промолчал, а майор Сухоруков согласно кивнул, понимая, что у меня должно быть больше знаний о повадках стерехов, чем у всех пограничников, вместе взятых.

Старший лейтенант Епиханцев с капитаном Светлаковым вдвоем склонились над картой, отыскивая место для удобной позиции ефрейтору Ассонову. Но место, куда я отправлялся, с нашей стороны границы не просматривалось вообще.

– Что делать будем, старлей? – выслушав разговоры капитана и старшего лейтенанта, спросил полковник. – Выстрелом через границу нас напугать сложно. Но вот места, откуда стрелять, найти невозможно. Если только и снайпера в Грузию отправлять.

– Но, если меня поймают, как нарушителя границы, меня же куда-то поведут? Я так понимаю. Где-то должна быть грузинская застава?

– Здесь ближе не до заставы, а до грузинского погранотряда, – понял полковник мою мысль. В погранотряд отправлять – в одну сторону. На заставу – в противоположную. Сам куда хочешь?

Я не отреагировал на юмор Сорабакина.

– Охрану границы кто ведет? Отряд или застава?

– Ведет застава. Но кто тебе сказал, что ты к пограничникам в руки угодишь? А если там американский спецназ? Или стерехи?

– Скорее, спецназ. Стерехи сейчас другим заняты. С кем «матрасники» могут сотрудничать? С отрядом или с заставой?

– Без сомнений – с отрядом.

– Тогда этот путь и следует перекрыть. Но у меня мысль появилась. Валерий Абдураимович, ты с роботизированным снайперским комплексом совладать сможешь?

Епиханцев даже обиделся. Не так, чтобы смертельно, но обида в его голосе все же чувствовалась явственно.

– Я – профессионал. И сожалею, что такие комплексы, которым сможет управлять пятиклассник, сводят на нет высокий снайперский профессионализм. Справлюсь без проблем. Образования у меня слегка больше пяти классов. Только у меня нет ни планшета, ни смартфона.

Я без сожаления вытащил свой смартфон, попросил свой квантовый киберкомпьютер поставить на него программу управления снайперским комплексом, и услышал через секунду:

– Готово.

Скорость работы квантового киберкомпьютера поражала воображение раньше. Сейчас это стало обыденным явлением. После чего я передал смартфон Валерию Абдураимовичу, и показал, где расположена иконка новой программы – найти ее оказалось не сложно даже без подсказки шлема, поскольку иконка изображала мишень, что близко любому снайперу. Старлей и без меня бы нашел. Сама программа управления была доступна на интуитивном уровне. В самом деле, с управлением справился бы пятиклассник, как выразился Епиханцев.

– Теперь твоя задача собрать комплекс, и научить меня выставлять его.

– Он в скутере твоего снайпера. Я с ним вместе летел.

– Пойдем.

– Разрешите идти, товарищ полковник, – Епиханцев все же с большим, нежели я, уважением относился к армейским уставам.

– Идите. Сделайте дело. Общее дело. Удачи тебе, Троица.

– Спасибо, товарищ полковник. Связь со мной через майора Медведя и, наверное, через любого из моих солдат. Они будут меня слышать, а я буду слышать их. Если что-то возникнет неординарное, они сообщат.

Майор Сухоруков, сказав пару неслышных мне слов, сменил Епиханцева, отправив старшего лейтенанта в штаб, и все же проводил меня до скутера. Я сразу подумал, что майор желает поговорить наедине. Там, около скутера, положив руку на острый нос летательного аппарата, майор посмотрел на меня внимательным взглядом, показывая, что он все же разведчик, и спросил:

– Эта вот штука она тебе в постоянное пользование передана или так. Просто покататься эти ктархи ваши дали.

– Скорее, просто покататься, товарищ майор. На время операции, в конечном удачном итоге которой они заинтересованы не меньше, чем мы. Нам они ничего не оставят, потому что это создаст дисбаланс в отношениях между государствами, которые помощь получили, и которые ее не получили.

– А стерехи. Они могут какую-то новую военную технологию передать? Есть им, что передавать? Ты в курсе?

– Извините, товарищ майор, я слишком мало знаю о стерехах, чтобы говорить конкретно об их возможностях и отношениях с нашим миром.

– Я к тому веду разговор, старлей, что, может быть, нам будет более выгодно со стерехами дело иметь? Если удасться договориться?

– Никак нет, товарищ майор. Это, я считаю, вообще – невозможный вариант. И не только я так считаю. Командование решило, что это не выгодно нам, – я нашел, кажется, убедительный для военного человека довод. – Командование рассматривало все варианты сотрудничества. Но цивилизация стерехов – агрессивная среда, которая будет стремиться поглотить наш мир. И потому нам запрещено входить с ними в деловой контакт. По любому поводу. Приказано пресекать все их попытки установить общение на любом уровне.

В данном случае, я самостоятельно взял на себя право решать, с кем выгоднее, с кем наоборот, хуже иметь дело. Но для меня, в отличие от майора Сухорукова, вопрос упирался не в принцип выгоды, а исключительно в человеческую и боевую офицерскую порядочность. Если я взялся сотрудничать с одной стороной, я уже автоматически лишил себя права сотрудничать со стороной противоположной, воюющей с первой. Натура у меня такая – предательства не терпит. При этом я отдавал себе полный отчет в том, что, возможно, стерехи и передадут моей стране какие-то военные технологии, которые позволят ей возвыситься над потенциальными противниками. Но полностью в возможности наладить сотрудничество уверен не был. Если ктархи не желают свои технологии оставлять, чтобы не нарушать паритет в нашем мире, то стерехи, передавая технологии, не могут не понимать, что паритет будет нарушен, и не могут не понимать, к чему это может привести. А привести это может к разрушению на планете, которую мы привыкли считать своим домом, всей системы равновесия. Значит, стерехам это для чего-то нужно не менее сильно, чем не нужно людям!

Мне, конечно, трудно просчитать их планы. При том, я отдаю себе отчет, что они могут сначала предложить одни технологии одной стороне, что может спровоцировать конфликт, потом какие-то противотехнологии другой стороне. И такие поставки в состоянии разрушить две главенствующие противостоящие державы. Если стерехи планируют нашествие на наш мир, то это им только на руку.

– Ты правильно мыслишь, – подсказал мне мой квантовый киберкомпьютер. – Это обычная тактика стерехов. Стравить противостоящие силы, а потом, когда обе силы ослабнут, прибрать этот мир под свое управление.

– Разделяй и властвуй. Так сильные государства поступали всю нашу историю.

– Я знаю этот принцип. Извини, сейчас, наверное, не время для такого разговора. Но я все же выскажу свои мысли. Я долго старался понять историю вашего мира, которую пытался изучить. Но понять до конца так и не сумел, потому что не нашел логической составляющей существования всего вашего мира, доминирующей константы, на которую все миры в своем существовании опираются. Ваше общество разделено на государства по каким-то странным принципам, которые вам же и жить мешают. Еще я пытался изучать вашу юриспруденцию, чтобы понять систему взаимоотношений людей. У вас хорошо развита межгосударственная сеть коммуникаций, которую вы называете Интернет, и это позволяло мне многое изучить, не выбираясь из пещеры. Так вот, юриспруденция… Уже учебник для первого курса юридического факультета говорит о том, что «Государство – аппарат насилия». То есть, вы сами придумали себе государственность, как аппарат насилия над вами же, и двумя руками держитесь за него, настаивая, что вы хотите жить под гнетом насилия. Зачем вам это нужно? Неужели терпеть насилие над собой настолько приятно, что у вас не хватает сил отказаться?

– Когда у нас будет больше свободного времени, мы вернемся к этому разговору. А пока мне пора лететь. Открой фонарь кабины.

Я просто не был готов к такому разговору, и потому старательно и, как мне показалось, довольно ловко, ушел от него. Но шлем сам начал с того, что сейчас не время для подобного разговора. С этим трудно было не согласиться.

Фонарь кабины поднялся, я загрузил во второе кресло кейс с роботизированным снайперским комплексом, шлем тут же поднял меня в воздух, и мягко усадил в мое кресло.

Майор Сухоруков стоял на том же месте в той же позе, положив руку на нос скутера.

– Значит, говоришь, командование определило нам и союзников, и противников.

– Мы получили приказ от своего командующего. Я не думаю, товарищ майор, что он действовал по собственной инициативе. Скорее всего, решение принималось несколькими уровнями выше. Думаю, это даже политическое решение. Разрешите взлет?

– Лети. – майор хлопнул ладонью по металлической обшивке скутера, которая отозвалась голосом пустой кастрюли, дождался, когда опустится фонарь кабины, и только после этого сделал два шага назад. Чтобы в дальнейшем избежать разговоров еще и с майором относительно двигателя скутера, я попросил свой квантовый киберкомпьютер, и он при взлете имитировал горячую реактивную струю. Сухоруков резко и слегка испуганно отскочил в сторону, чтобы не превратиться в шашлык.

Я летел низко над горой, стремительно набирая скорость, и управление при этом полностью доверил своему шлему, поскольку не надеялся на быстроту своей реакции, когда впереди оказывалась скала. Но шлем с задачей справлялся играючи. Спускался с горы я в обратную сторону, то есть, улетал от границы, но мне было необходимо сделать круг, и попасть в Грузию чуть в стороне, чтобы не угодить в зону прямой видимости стерехов, которые, возможно, остались на третьем участке технического контроля. Они-то должны знать, что такое скутер, в отличие от наших и, скорее всего, грузинских пограничников, да и умных голов американской научной бригады вместе со спецназом горных стрелков. И поймут, что ктархи знают о том, что они, стерехи, то есть, остались в этом мире.

Облетев гору, на которой располагалась пятая застава, почти у самой подошвы по периметру, мой скутер скользнул между двух разнокалиберных гор, и на большой скорости, вдавившей меня в кресло, промчался над границей так быстро, что я при всем старании не сумел понять момент пересечения какой-то условной линии. Полет проходил слишком низко, и внизу все мелькало. Не было возможности на чем-то конкретном сосредоточиться, что-то ясно рассмотреть. Скорость снизилась только тогда, когда скутер развернулся на вираже над заброшенной грузинской деревней, и уже в глубине грузинской территории полетел вдоль границы. Туда, откуда не так и давно запускали «беспилотник». По крайней мере, в ту сторону.

Сверяться с картой у меня необходимости не было. Я запомнил ее хорошо. И в нужном месте попросил шлем посадить скутер на склоне горы, где была достаточно ровная площадка, обложенная по окружности большими валунами так ровно, что это походило на правильный искусственный круг. Но какая сила могла таскать сюда эти громадные валуны, и, главное, с какой целью – мне было непонятно. Оттуда, с этой площадки, открывался вид на временный палаточный лагерь, что был выставлен у подножия горы, разделяющей Россию и Грузию. Но граница проходила по другую сторону горы. Площадка представляла собой прекрасное место для наблюдения за американцами, а это были именно они, и даже свой «матрасный» флаг не постеснялись поднять над одной из палаток. Это навело меня на новую мысль. Я раздумал отсылать скутер на заставу, и мой квантовый киберкомпьютер по моей просьбе сразу же после окончания разгрузки, то есть, когда я вытащил кейс со снайперским комплексом, и свой рюкзак, преобразовал сам скутер в обычный внешне валун, точно такой же, как стоящие рядом. Я тут же обратил внимание на то, что из-под нового валуна растет трава, и наблюдательный человек сразу поймет, что валун появился здесь недавно. Тогда квантовый киберкомпьютер вдавил валун в землю сантиметров на пятнадцать – двадцать, что создавало полную иллюзию долговременности пребывания камня здесь.

Я долго сомневался, не решаясь задать чем-то провокационный вопрос, но все же в последний момент задал его шлему:

– Если я влипну в какую-то неприятность, ты сможешь меня выручить?

– Это зависит от того, что за неприятность тебя ждет. Что бы тебе ни грозило, я не смогу уничтожить другую разумную жизнь, пусть даже это будет квантовый компьютер низшего звена, например, как у стерехов, работающий на двух кубитах.

Он, в отличие от ктархов, не желал убивать даже стерехов. Вернее, желал, но не сворим разумом, а человеческими руками. Я это заметил, даже понял, что в него заложено программное ограничение, но говорить стал о другом.

– То есть, ты хочешь сказать, что квантовый компьютер – это разумное существо?

– Конечно. Это мощный искусственный интеллект… Тем не менее, он наделен разумом. И разум этот бывает иногда более чувствительным, чем природный разум разумных существ. И еще одно ограничение, весьма существенное…

Я уже понял, о чем пойдет речь, потому что мысленно готовил этот вопрос. И он прочитал его до того, как я успел его сформулировать. Вопрос возник, когда я вспомнил, что адмирал Гжнан, сын Амороссэ не мог позвать к себе свой шлем, и просил меня принести его.

– Да, – ответил шлем. Так оно и есть. Если кто-то другой наденет шлем на себя, он и будет мной управлять. Более того, даже если шлем будет не на голове, а просто ближе к другому существу, управление переходит к этому существу. Потому он и должен быть у тебя постоянно на голове. Если шлем будет у кого-то, от тебя я буду в состоянии принимать только отдельные слабые сигналы, но не всегда смогу их выполнить. Я не в состоянии диктовать свою волю тому, кто надел шлем. Это мне запрещено моей основной программой.

– А воспротивиться тому, чтобы тебя с моей головы сняли, ты можешь?

– Нет. Это исключено полностью. В мою основную программу заложен запрет на неподчинение природному разуму.

– А если это будет разум стереха?

– Это безразлично. Тебе это, возможно, трудно осознать, но такие мои действия полностью соответствуют нравственности ктархов. Ктархи сами со стерехами воевать имеют право, поскольку стерехи долгое время угнетали их и подавливали, и всегда желают вернуть прошлое. Ктархи не хотят этого, и сопротивляются. Но у ктархов природный разум, а у меня искусственный. И ктархи решили, что искусственный разум не доложен иметь возможность противиться воли естественного, и не имеет права причинять ему вред ни при каких обстоятельствах. Даже при угрозе собственной гибели. Как-то сопротивляться воле чуждого мне искусственного разума я еще могу, хотя уничтожать его тоже права не имею. А против естественного разума я бессилен.

– Хорошо, соедини меня для разговора с майором Медведем.

– Слушаю, Троица! – майор Медведь отозвался сразу, словно он присутствовал при нашей беседе, и только ждал, когда ему дадут право вставить слово. – Доложи обстановку.

– Через границу пролетел благополучно. Если кто и видел меня, то из-за скорости на небольшой высоте за долю секунды разобрать, что это было, человеку невозможно. Приземлился на склоне горы. Здесь удобная площадка с видимостью на американский лагерь. Одиннадцать палаток. Над одной американский флаг – не стесняются, и скрывать свое присутствие, по моему мнению, не собираются. Людей пока не видел. Впечатление такое, что лагерь пуст. Или днем там все спят, а ночью собираются работать. Впрочем, возможно, что научная экспедиция разбрелась по округе малыми группами. Они же сюда прибыли, чтобы что-то изучить, а сидя в палатке изучить невозможно даже ближайшую поляну.

– Понял. Изучи, как следует, обстановку, прежде, чем что-то предпринимать. Может, скутер при себе оставишь? Не будешь отправлять.

– Я уже оставил. Потому и на связь вышел, чтобы предупредить. Мой шлем замаскировал его под камень на площадке. У меня все. Начинаю работать. Выставлю для начала роботизированный комплекс. Это моя страховка. Управляет им с моего смартфона старший лейтенант Епиханцев. Он парень толковый. Справится. Вторая страховка уже выставлена – ефрейтор Ассонов. Но он контролирует только небольшой участок – гора мешает. Нет видимости грузинской территории. А отправлять его сразу за границу тоже рискованно.

– Хорошо, Троица. Работай. Докладывай обстановку. По необходимости, понятно, и по возможности. Будем ждать. Всегда готовы вылететь на поддержку.

– Работаю.

Я попросил шлем вызвать на связь трубку моего собственного смартфона.

Старший лейтенант Епиханцев ответил сразу, словно смартфон в руках держал. Так оно, наверное, и было в действительности.

– Валерий Абдураимович, ефрейтора Ассонова устроил?

– Сидит на месте в полной готовности. Ты сам как?

– Благополучно. Сейчас начну выставлять снайперский комплекс. Готов к настройке?

– Готов. Как только потребуется запустить программу, сообщи мне. Я синхронизирую управление, а потом и отработаю. Не переживай.

– Договорились. Конец связи.

Выставить снайперский комплекс оказалось делом не сложным. Хотя я с непривычки изначально начал действовать неправильно. Исходил я из того, что выставлял позицию для стрелка-человека. Такая позиции выглядела наиболее удобной, когда камень-валун использовался в качестве бруствера. Я установил винтовку, навел прицел в район не перед палатками, а несколько дальше, где должна проходить тропа в погранотряд, И где она должна просматриваться в прицел ефрейтором Ассоновым. После чего, прежде, чем подсоединить привод радиоуправляемых двигателей, производящих наводку, представил себе, что будет после первого же выстрела, и сразу осознал свою ошибку. Не зря винтовка была снабжена сошками, а ножки сошек имели шипы длиной в пару с половиной сантиметров. Стволу требовалась ось, чтобы ствол мог совершать движение из стороны в сторону, и вверх-вниз. В камень воткнуть шипы сошек было невозможно. И потому я выбрал новое место, установил винтовку так, чтобы сошки являлись осью вращения, посмотрел в прицел – ствол смотрел как раз туда, куда требовалось, и только после этого соединил с прикладом два привода электродвигателей, а сами двигатели соединил с аккумулятором. И попросил шлем соединить меня с моим смартфоном.

– Валерий Абдураимович, проверяй. Все сделал.

– Понял. Пробую.

Судя по тому, что начали вращаться подстроечные колесики прицела, Епиханцев начал именно с него, синхронизируя «зрение» трубки со «зрением» сложного прицела дальнобойной винтовки. Это заняло несколько секунд, после чего тихо загудели электродвигатели, и ствол совершил одновременное движение вверх и вправо, а сразу за этим вниз и влево. А меня внезапно осенило.

– Послушай, Валерий Абдураимович, ты меня на прицеле будешь держать?

Вообще-то в российской армии, в том числе, и в спецназе ГРУ, и, надо полагать, в пограничных войсках тоже, запрещено наводить прицел на живого человека, даже когда оружие не заряжено. Естественно, это не касается противника.

– Не переживай, прицел наведу в стороне от тебя, а тебя буду держать только на виду, и все. Да и стрелять, надеюсь, не придется. Желаю тебе благополучно добраться до места, и так же благополучно вернуться. Без выстрелов.

– Спасибо, я постараюсь. А ты сбрось мне на «планшетник» карту с местом, где ты ефрейтора Ассонова выставил. Не трудно будет? Чтобы я точнее ориентировался.

– Я просто не знаю, как это сделать. У меня нет твоего электронного адреса.

– Хорошо, сделаем проще. Найди карту на смартфоне, поставь там отметку. Просто букву «А». Я буду знать, что это Ассонов. А всю карту я сам к себе скачаю.

– Это – без проблем.

– И еще. Пусть Ассонов оденет шлем. Это обеспечит ему прямую связь со мной.

– Прикажу.

Я, естественно, лукавил, обещая скачать самостоятельно карту. Но у меня в действительности был для этого прекрасный помощник, обладающий большими возможностями. Я сразу мысленно обратился к нему.

– Сделаю, как только точка будет нанесена на карту, – пообещал квантовый киберкомпьютер.

И я не сомневался, что карта появится на моем «планшетнике».

И я вытащил из футляра свой бинокль, чтобы основательно осмотреть место, куда мне предстояло сунуться.

Бинокль у меня был хороший. Покупал я его на свои деньги, поскольку наши штатные отечественные бинокли, что полагаются офицерам даже в спецназе, не всегда пригодны для выполнения боевых задач. Мой личный бинокль был китайским, но китайские изделия военного назначения не стоит сравнивать с китайским ширпотребом, что заполонил все рынки мира. Изделия военного назначения в Китае делать умеют. И тепловизор в бинокле работает качественно. А линзы у тепловизора наши, российские, из оптического германия. Такие линзы поставляются в Китай, поскольку в настоящее время Китай рассматривается больше, как союзник, нежели, как потенциальный противник. Короче говоря, я своим биноклем был доволен. Устроившись за камнем, я стал рассматривать американский лагерь в бинокль. К своему удивлению, не обнаружил там даже часового. Это могло говорить или о слабой подготовке спецназа, или об их необоснованной самоуверенности, или, предположим, о том, что грузинские пограничники внушили им мысль о безопасности жизни в приграничном районе, где давно уже не было никаких происшествий. Даже попыток перехода границы бандитами из Сирии или Ирака уже не было почти полгода. Но, если раньше, когда я смотрел невооруженным глазом, я не видел людей, то сейчас нашел пятерых. Похоже было, кстати, что они только недавно палатки покинули. Один – откровенный военный, возможно офицер или сержант[17]. Четверо других были гражданскими. Один из них – широкоплечий гигант, атлет, которому другие, в том числе, и сержант, затылком только до плеча доставали, имел, видимо, очень плохое зрение, и носил очки. Тем не менее, постоянно спотыкался, и из-за этого ступал неуверенно, и даже шарахался из стороны в сторону. И вообще выглядел весьма неуклюже. Рядом с ним постоянно находился щуплый вертлявый и суетливый человек, как мне показалось, повар, потому что бегал он вокруг костра, который развел вместе с гигантом, и что-то засыпал в большой котел, подвешенный на перекладину, проброшенную над костром между двух треног. Еще двое занимались с какими-то мне неизвестными приборами. Сначала просто ходили вокруг своего лагеря, что-то замеряли, потом подключили приборы к ноутбуку, и склонились над монитором, изучая полученные данные. Потом гиганта позвали, и он вместе с ними эти данные смотрел.

– Вас вызывают на связь, – предупредил меня шлем. – Соединять?

– Соединяй. – неохотно оторвался я от бинокля.

Для квантовой связи были нехарактерны обычные шумы и помехи аналоговой связи.

– Товарищ старший лейтенант, – раздался сразу голос старшего сержанта Камнеломова. – Слышите меня?

– Слушаю, Коля.

– Для вас сообщение от майора Сухорукова. К нам товарищ майор пришел. Просит предоставить ему связь.

– Шлем ему не передавай ни в коем случае, просто передай его сообщение.

– Понял, товарищ старший лейтенант. Значит, так. Снайперы разведчиков погранотряда заняли позицию, ждали долго. Но дождались. Вылезло трое стерехов, которые прорыли проходы. Все трое уничтожены выстрелами снайперов. Стреляли из винтовок с глушителями. Потому выстрелов и не было слышно. Мы, по крайней мере, их не слышали, хотя в горах обычно, звук выстрела далеко летит.

– Да, на этой стороне их тоже слышно не было, хотя дистанция небольшая. Выстрел из винтовки без глушителя я бы услышал обязательно. Предупреди майора, чтобы разведчики не покидали позицию. Стерехи хитрые. Они могут еще несколько часов подождать, а потом, когда рядом никого не будет, выбраться. Пусть караулят. Или вообще, чего доброго, эти коты начнут копать дальше, чтобы дальше выйти, где их не ждут. И тогда смогут ударить в спину. У нас нет защиты от их оружия. И побеждать стерехов можно только за счет неожиданной скрытной атаки. Как в этот раз. Значит, необходимо перенести средства технического контроля дальше в глубину нашей территории, чтобы проверить, копает ли еще кто-то. И пусть товарищ майор предупредит пост на вышке, чтобы внимательно смотрел вперед. Возможно, стерехи появятся на поверхности в Грузии. Их сначала было шестеро. Троих застрелили. Значит, следует ждать еще троих. И ждать от них неприятностей. Так и передай. У тебя все?

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Ребята вот только спрашивают, вы там как? – возможно, кто-то просто слово обронил, но Камнеломов услышал, и выдает это за общий вопрос, чтобы меня таким образом поддержать. Хотя и общий интерес вполне мог иметь место. Тем не менее, даже сам Камнеломов мог спросить то, что у него в голове «созрело». Но и это было мне, как командиру взвода, приятно. Как приятно было то, что они не захотели оставить меня одного в Резервации, даже не зная толком, какие опасности их здесь поджидают. Такую заботу солдат следует ценить. И я ценил ее.

– Нормально, Коля. Я – работаю. Естественный режим. Не переживайте за меня.

«Естественный режим» в нашей профессии – это понятие многогранное. Сюда можно отнести и внимательное наблюдение за противником, и опасную схватку. Все это для спецназа естественно и даже привычно.

– Как же не переживать, товарищ старший лейтенант! Вы у нас один.

– Все нормально.

Конечно, мне было весьма радостно, что мои солдаты о своем командире заботятся. Так у нас всегда было заведено. Они заботятся обо мне, я забочусь о них. Иначе не получится из нас из всех настоящий боеспособный взвод, сильная боевая единица.

– Я думаю, еще пара стерехов или под землей осталась, ждут, или пытаются дальше пробраться, чтобы в другом месте найти выход, – перебивая мою беседу со старшим сержантом, согласился с моим прогнозом квантовый киберкомпьютер. – Пусть пограничники будут внимательны. Ты правильно подсказал им.

Я не ответил, и снова поднял бинокль.

Теперь объектом моего наблюдения стала палатка, которую я мысленно назвал штабной. Именно над ней был установлен флаг расцветки матраса, за что люди под этим флагом и получили прозвище. Именно туда, когда перебросили на него данные со своих приборов, и рассмотрели их, унесли ноутбук два человека, которых я принял за ученых из научной группы. По поведению принял. Если американцы и захватили тело ктарха Прсжнана, сына Матомоссэ после аварии скутера, то, как я полагал, должны были содержать его именно в этой палатке. Или хотя бы личные вещи ктарха, в том числе и шлем, ради которого все и происходит, ради которого мы рискуем и своей жизнью, и международными осложнениями. Хорошо будет, если я обнаружу там шлем, но еще лучше будет, если хозяева этого палаточного лагеря не смогли понять, что за предмет у них хранится. Американская наука, как и наша, российская, по большому счету, не смогла дойти до построения и развития квантовых компьютеров. И добыть для исследования квантовый киберкомпьютер, да еще такой мощный, работающий на десяти кубитах – это, значит, обеспечить свой научный мир возможностью технологического прорыва, на несколько десятилетий, если не на век, опережающего возможности конкурентов. Да и использование квантового компьютера в любой другой сфере человеческой деятельности, в том числе, в военной – это даст обладателям шлема громадные преимущества. Хотя бы использовать шлем для производства расчетов при строительстве боевых ракет.

Это все я прекрасно осознавал. И, если шлем был там, моя обязанность была добыть его. А, если невозможно его унести, то хотя бы уничтожить любым вероятным образом. Чтобы узнать свои возможности при таком варианте, я обратился к своему шлему.

– Если я найду пропавший шлем, и у меня не будет возможности унести его с собой, сможешь ты уничтожить его?

– Это исключено. Он такой же квантовый киберкомпьютер, как и я, и наделен таким же, как у меня, разумом и интеллектом. Мне моя основная программа запрещает подобные действия. Это можно будет расценить, как действия против ктархов или против тебя. Аналогия полная. Исключено…

– Ладно. Я не настаиваю. Придется мне самому действовать. А как я могу уничтожить квантовый киберкомпьютер? Есть какие-то варианты? Наверняка, у шлема есть система защиты, хотя неплохо бы было такому шлему иметь и систему самоуничтожения, автоматической самоликвидации, какая бывает у боевых ракет. Если ракета промахивается, и пролетает мимо цели, она самоуничтожается, чтобы не упасть туда, где может нанести вред людям.

– Системы самоуничтожения нет. Но обязательно есть система защиты. Уничтожить шлем, практически, невозможно. Он не боится ни огня, ни воды, не поддается разрыву. Но есть вариант, как можно хотя бы частично дезактивировать его программу. Его необходимо приложить ко мне, когда я буду в твоей руке или на твоей голове. Я просто поставлю пароль для ввода, если кто-то попытается заставить его работать. Я поставлю такой пароль, который будет недоступен для подбора средствами человеческого общества. Ни один суперкомпьютер в вашем мире не сумеет подобрать нужный пароль. Не сумеют этого и стерехи.

– А отсюда сделать не сумеешь?

– Нет, мне необходимо касание шлема. Прямой контакт. Иначе я израсходую весь свой ресурс, и буду тебе бесполезен. Но, в любом случае, необходимо точно знать, где шлем находится. Иначе я могу израсходовать свой ресурс в поиске.

Раньше мой шлем вообще отказывался искать шлем пропавшего ктарха, говоря, что это невозможно. Значит, он не всегда бывает искренним, и вызвано это чувством самосохранения, которое, обычно, бывает присуще только живым существам. Значит ли это, что квантовый киберкомпьютер следует рассматривать, как живое существо? Ответа на этот вопрос у меня не было. Но мне стоило иметь ввиду, что чувство самосохранения порой может оказаться сильнее чувства долга и блокировать присущее, например, людям чувство самопожертвования.

Думая об этом, я совершенно упустил из вида, что шлем «слышит» мои мысли. И он отозвался сразу.

– Нет, чувство долга и обязательность исполнения приказа записано у меня в основной программе. А что касается чувства самопожертвования, то я просто не понимаю, что это такое…

Я убрал бинокль в футляр, не вступая в разговор с квантовым киберкомпьютером, и не объясняя ему человеческие душевные порывы, но про себя, не углубляясь в мысли, чтобы он снова не прочитал их, отметил, что всегда, при любых обстоятельствах надеяться на шлем невозможно. По большому счету, ему безразлично, чьи команды он выполняет. Он, создание ктархов, уносил меня и майора Медведя в ущелье ктархов, наверняка читая наши мысли и наши стремления. То есть, он просто машина, очеловеченная в определенной степени, но только машина.

Но, как я ни старался «закрыть» свои мысли, шлем все же прочитал их, и согласился:

– Да, это так…

Но мои мысли в данный момент уже были отвлечены на другое. Я рассматривал возможный маршрут передвижения до палаточного лагеря под «матрасным» флагом. Конечно, идти туда в светлое время суток было безрассудно. Случайный взгляд может вызвать прицельный выстрел. И пуля вовсе не обязательно попадет в бронежилет. Но, даже если в него попадет, это тоже не слишком приятно. И потому мне предстояло дождаться темноты. Конечно, пока, как я определил, в палаточном лагере было всего пять человек. Из них опасения мог вызвать только один спецназовец, но у меня американский спецназ уважения и пиетета не вызывал, и я не сильно опасался того, кого посчитал сержантом. Четверо других, гражданские люди, вообще были для меня не больше, чем бывают прохожие на улице. На них внимание все равно обращать стоит, но опасаться их – смешно. С одной стороны, наведаться в лагерь сейчас – было не слишком сложно. Сложность могла возникнуть только на завершающем этапе пути, на последних сорока метрах, где преодолевать придется открытое пространство. Но именно на этом участке был риск получить пулю. С другой стороны, к вечеру, видимо, вернутся и другие спецназовцы, ушедшие с научными группами, как я предполагал, в поиск по ближайшим горам, и другие научные деятели экспедиции. Судя по котлу, в котором варилась пища, группа должны состоять, по крайней мере, из двадцати человек. Да и палаток в лагере было многовато. Но я допускал при этом и самый худший для себя вариант, когда двадцать человек, на которых был рассчитан котел – это только научная бригада, а спецназа корпуса горных стрелков может быть много, даже до взвода, и питаться спецназовцы могут отдельно, собственными «сухими пайками». Любой спецназ имеет привычку к «сухому пайку». Но, признаться, количество противников меня тоже не смущало, поскольку я не намеревался с ними драться. В моих мыслях было тихо пробраться в лагерь, не попасться на глаза часовому, которого наверняка на ночь оставят в лагере, и обыскать штабную палатку. Если в этой палатке окажется человек, мне придется без звука нейтрализовать его, что делать я умею, кажется, весьма неплохо. И тогда уже ничто и никто не помешает моей работе. Если шлем найдется, я не буду никому мешать, и тихо уйду из лагеря.

А если не найдется?

А если не найдется, мне необходимо будет утешить себя мыслью, что отсутствие результата – это тоже результат, и он существенно снижает поле дальнейшего поиска. Вообще я видел только три направления поиска. Первое – американцы, второе – стерехи, третье – неизвестный в третьей башне брошенной деревни. Где еще искать шлем, я представления не имел. Но была твердая уверенность, что шлем должен быть там же, где находится в настоящий момент тело погибшего ктарха.

– Связь требует. – сообщил шлем.

– Соединяй.

– Товарищ старший лейтенант. – услышал я то ли в шлеме, то ли у себя в голове голос старшего сержанта Камнеломова. – Под горой, где обломки скутера лежат, работает группа людей. Четверо военных в камуфляже песчаного цвета, и трое гражданских. Собирают останки скутера. Упаковывают, чтобы унести с собой. Почти все подобрали. Даже всякую мелочь в пластиковый мешок складывают. Оставляют только самое громоздкое. Широкое кресло брать не стали, хотя один из гражданских долго по нему ползал с лупой, собирал что-то пинцетом в целлофановый пакет. Впечатление такое, что он блох пинцетом ловил.

– Шерсть ктарха собирал, – предположил я.

– Да, – подтвердил мой шлем, – ктархи в здешнем климате сильно линяют.

– Предпринимать что-то следует? – спросил старший сержант.

– Ничего. Себя не обнаруживать. Нельзя их настораживать, пока я в лагерь не наведался. А наведываться я буду только ночью.

– Вон, майор Медведь идет. Сам хочет на американцев посмотреть.

– Хочу посмотреть, – майор Медведь попытался ответить густым баском, но его басок не шел ни в какое сравнение с баском адмирала ктархов Гжнана, сына Амороссэ. Видимо, майор еще званием для аналогичного баса не дошел. – Ты когда, говоришь, Троица, в лагерь американцев двинешься?

– С наступлением темноты.

– Может, лучше днем? Днем ждать не будут. И время нам неплохо бы поберечь.

– Нет. Там последние сорок метров до лагеря ровное открытое место. Меня сразу заметят. А я хочу втихомолку добраться, втихомолку посмотреть, и точно так же, втихомолку, уйти – найду или не найду шлем. Да и ждать осталось недолго. Как только начнет темнеть, я сразу начну выдвигаться.

– Добро. Возражений нет. В случае чего, сообщай. Или, может, сразу прислать тебе Волкова. Вдвоем все – не одному идти.

– Мне одному легче, товарищ майор. Привычка.

– Как хочешь, тебе виднее. Я думал, ты с солдатами своими привык. Удачи тебе, Троица.

– Спасибо, товарищ майор. Конец связи.

– Конец связи.

С солдатами я, конечно, привык. Но одно дело с солдатами, которыми я командую, отправляться на сложное задание, и совсем другое дело с офицером, который, во-первых, старше меня по званию, и, естественно, пожелает командовать, а, во-вторых, когда капитан Волков посмотрит своим волчьим взглядом, у меня рука интуитивно ищет спусковой крючок автомата. Трудно в такой обстановке сохранять хладнокровие. А оно при таких действиях необходимо.

– Троица, – снова начал разговор майор Медведь, хотя я думал, что он уже все сказал.

– Слушаю, товарищ майор.

– Эта группа «матрасников», что под горой копалась, собрала все, что можно унести, несколько вьюков солдатам на спину взвалили, и унесли. Двинулись в сторону своего лагеря. Идут нагло, ни передового, ни бокового охранения не выставляют. Как будто дома по пляжу гуляют. Будто пустые бутылки собирали.

– Они везде и всегда такие же наглые. Мне рассказывали, товарищ майор, что в Донбассе их за это же сильно наказывали. Нарвутся, попросят, придется и нам наказать.

– Лучше обойтись без этого. Ты уж постарайся.

– Обязательно. Но днем они и в лагере часового не выставили. Ходит там один, то ли офицер, то ли сержант. И больше никого нет – только повар и трое из ученой братии. Какими-то приборами пользуются. Что-то измеряют, и данные на компьютер перебрасывают. Я вот и думаю, не забрать ли с собой их ноутбук? Может, сгодится профессору Вильмонту?

– Виталию Витальевичу любые данные будут интересны. Только идти на банальное воровство – не слишком достойно. У тебя же есть, кажется, сканер, который с ноутбука все данные спишет. Не забыл, как им пользоваться?

– За два дня даже при желании забыть сложно. Так, пожалуй, и сделаю. Кстати, товарищ майор, уже темнеть начинает. Солнце за горы заходит. Мне пора собираться.

– Мотай. – согласился Медведь.

В принципе, собираться мне было нечего. Я просто снял с плеч свой рюкзак, вытащил из него сканер, обладающий функциями RFID-ридера, то есть, умеющий в принудительном порядка считывать закрытую информацию. Потом переложил из рюкзака в кармашки на боках бронежилета пару гранат «Ф-1», прихватил с собой на всякий случай моток темно-зеленой лески – это на случай, если будет преследование, и мне понадобится установить у себя за спиной «растяжку», переменил магазин автомата, и все. Я был готов. Посмотрел на небо. На глазок определил, когда наступят густые сумерки, а когда придет настоящая ночная темнота. На мой взгляд, подошло время выступать. И, забросив ремень автомата за плечо, но ствол выставив вперед, чтобы всегда иметь возможность дать очередь от пояса, я резко и решительно шагнул между двух валунов.

Так автомат во всем взводе носил только я один. Солдаты предпочитали носить оружие, как их учили, в том числе, и я учил и обязывал – на коротком ремне, переброшенном через шею. Так приклад сразу упирается в плечо, и на произведение очереди требуется меньше времени. Но так оружие носят специально для прицельного выстрела или прицельной очереди от плеча. Стрелять на ходу с пояса, как правило, предпочитают солдаты, вооруженные ручным пулеметом. Но в случае с пулеметом очередь имеет функцию не столько прицельной стрельбы на поражение, сколько функцию прижимания противника к земле с невозможностью вести встречный огонь, что дает преимущество своим в перемещении и подготовке к активной фазе боя. Я же с короткой дистанции из автомата стреляю с пояса почти так же, как от плеча, что не умеет делать большинство солдат. Это моя особенность. Как говорят, дар Божий. И потому позволяю себе такое ношение оружия. При этом не позволяю солдатам. Впрочем, я проверял. Как правило, кто любит автомат на поясе носить, стрелять с пояса точно не умеет. Чувствовать себя исключением слегка приятно.

К сожалению, светошумовых мин, которые так выручили меня минувшим вечером, меньше суток назад, не только у меня, во всем взводе больше не осталось. Две последние из рюкзака взводного сапера рядового Сани Глумковского, я и израсходовал. Но израсходовал с толком. Такие мины мне в новой операции весьма пригодились бы. Лучше временно ослепить и оглушить противника, с которым официально не воюешь, чем воевать по-настоящему, если придется вообще воевать. Но, если уж придется, значит придется.

Я хорошо запомнил путь, который рассматривал в светлое время суток в бинокль, И тогда же наметил ориентиры для перемещения в темноте, и мне не требовалось заглядывать в карту своего «планшетника», чтобы свериться с навигатором. Я был уверен, что иду по продуманному маршруту. И подтверждением тому стали две вертикальные скалы, выветренные ветром до толщины стволов старых деревьев. Эти две скалы я рассматривал в бинокль, и внутренний головной компас не подвел меня. Шел я правильно. Теперь предстояло обогнуть по полудуге скопление неровно колотых природой камней, на которых в темноте легко и ноги переломать. Я обогнул, и сделал ровно столько шагов в сторону, сколько сделать мне было необходимо. Не больше и не меньше. Для проверки я все же поднял свой бинокль с тепловизором, и посмотрел в нужном направлении. Именно так. Я не искал нужное направление, я сразу посмотрел туда, куда следовало, и сразу нашел палаточный лагерь «матрасников», где уже догорел, но еще давал тепло прогретыми камнями и не остывшими полностью углями, костер, на котором готовили ужин, похоже, совмещенный с обедом. Эти камни хорошо смотрелись в тепловизоре. Людей видно не было. Должно быть, с наступлением темноты все разбрелись по своим палаткам. Я, признаться, не знаю, какие в американской армии армейские палатки. Российские армейские палатки я бы сразу выделил. Здесь предстояло гадать. Но, в принципе, пока это и не имело для меня никакого значения. Я точно знал, в какую именно из палаток мне необходимо заглянуть, и шел именно туда.

Я убрал бинокль в футляр, и снова двинулся вперед, теперь уже больше обращая внимание не на направление, потому что ошибиться в направлении я уже не мог, а на дистанцию. И в нужном месте, уже преодолев значительную часть открытого пространства, залег, чтобы дальше передвигаться ползком. При этом я чувствовал неопределенное беспокойство, хотя и не понимал, чем это беспокойство вызвано. По большому счету, я давно уже разучился волноваться в критических ситуациях. Значит, мое беспокойство не было элементарным волнением. Чем тогда оно было вызвано. Я полз, чтобы не терять время, и только тогда, когда до остывшего костра оставалось метров пятнадцать, понял. В палаточном лагере не было часового. Я не поверил, что спецназовцы, даже американские, настолько пренебрегают очевидными мерами безопасности, что не выставляют на ночь часового. Когда они могут часового не выставить или, попросту говоря, намеренно убрать? Вывод был очевиден. Только тогда, когда они считают противника дураком, и пытаются заманить его в простейшую ловушку.

Я кожей ощутил опасность. Да, несомненно, меня сейчас рассматривали в бинокли и, вероятно, в оптические прицелы. Меня держали на мушке. То есть, меня здесь ждали. И дураком оказался именно я. С этим я готов был согласиться, хотя вполне могло оказаться и так, что я просто перестраховываюсь. И опасаюсь того, чего на самом деле нет. Однако своим ощущениям доверять я привык. И потому всегда, как и в данный момент, на них полагался. Если кожа чувствует, что она на прицеле, значит, так оно и есть. При этом я полагался на свою подготовку российского спецназовца, который знает, что не бывает безвыходных ситуаций. Сложные – бывают, даже чрезвычайно сложные, почти катастрофические, но именно в одном слове таится вся правда – в слове «почти». Это слово, это понятие всегда оставляет шанс на успех. Какой шанс оставлен мне, я тоже хорошо знал – Это небывалая дальность стрельбы новой винтовки Ассонова.

И потому я мысленно попросил шлем соединить меня с моим смартфоном:

– Слушаю! – сразу отозвался старший лейтенант Епиханцев. – Хорошо, что ты позвонил. Я не знаю, видишь ты или нет, но за тобой наблюдают. Двоих дальних, что со снайперскими винтовками были, я ликвидировал. Выстрелы слышно не было?

– Нет. Не слышал.

– Хорошо. Глушитель мощный. С такого расстояния выстрел и не должен быть слышным. Но работает робот отлично. Снимать оставшихся четверых?

– Не надо. Но на прицеле держи. Меня, скорее всего, поведут в погранотряд. Для выяснения личности. Когда ефрейтор Ассонов сообщит тебе на смартфон, что он меня видит, стреляй по сопровождающим. Сержанта лучше оставить в живых. Для допроса. Ассонов пусть тебе поможет. Задачу ты ему поставишь. А я пока загляну в палатку, в которую и хотел заглянуть. Там меня, скорее всего, и поймают. Только сначала с Ассоновым свяжусь. Да, еще. Ты грузинский язык, случаем, не знаешь?

– Нет. Только два слова. Гамарджоба, генацвале…

– А что сие означает. Ну, «генацвале» – это я понимаю. Это – друг.

– Правильно. А «гамарджоба» – здравствуй. Получается приветствие: «Здравствуй, друг».

– Не много. Но и на том спасибо. Все, Валерий Абдураимович, конец связи.

– Конец связи, – подтвердил он.

Мне оставалось надеяться, что ефрейтор Ассонов не снял с головы шлем, который, как он сам говорил, мешал ему. Ефрейтору должны были передать мой приказ держать шлем на голове, но не должны были предупредить, что связи не получится, если шлем в руке или в кармане.

– Ассонов! Валентин! – позвал я мысленно.

Никто не отозвался. Значит, снял шлем. Но тут же я снова вспомнил, что безвыходных положений не бывает. И сразу пришло решение. Я обратился к своему шлему:

– Шлем снайпера Ассонова ты чувствуешь?

– Да, он лежит на земле под рукой солдата.

– Сможешь сделать так, чтобы солдат надел шлем на голову? Мне необходимо поговорить с ним.

– Шлем сам ему скажет. Уже сказал. Уже надел.

– Ассонов! Валентин!

– Я, товарищ старший лейтенант.

– Можешь вслух не говорить. Я услышу, что ты про себя будешь отвечать. Значит, положение мое такое. Меня вот-вот американцы, скорее всего, захватят. Поведут, я думаю, в грузинский погранотряд. Я сам туда попрошусь. Как только я с сопровождающими окажусь в поле зрения твоего прицела, попроси свой шлем соединить тебя с моим смартфоном. Шлем знает номер. И сообщи старшему лейтенанту Епиханцеву, что видишь меня. После этого начинайте отстреливать моих сопровождающих. Ты – из новой винтовки, Епиханцев, из робота.

– Робота еще не опробовали? – заинтересованно и с восторгом спросил Ассонов.

– Опробовали. Двух «матрасных» снайперов уже «завалили».

– Здорово.

– Ты все понял?

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Как только.

– Можешь не повторять. Как только, так и сразу. Епиханцев в курсе. Он ждет.

Попадать в плен – всегда неприятно. Даже тогда, когда попадаешь туда умышленно. Плохо было бы, если бы меня не допустили до нужной палатки. Но они должны же узнать, зачем к ним гость пришел. Хотя бы поинтересоваться должны. Я бы на их месте сильно не торопился.

Обезопасив себя с двух сторон на случай захвата, который был неминуем, я пополз дальше. Напрямую к палатке под флагом. И никто не попытался мне помешать. В палатку я не вошел, а тоже вполз. За первым входным пологом был тамбур, отгороженный от внутренностей вторым пологом. Из щели выходил в тамбур слабый свет. Я встал на ноги, и заглянул в щель. За раскладным столом на раскладном же стульчике сидел тот очкастый гигант, которого я рассматривал в бинокль совсем недавно. И внимательно всматривался в монитор ноутбука. Рядом на столе лежала целая куча приборов, назначения которых я не знал. Видимо, все они несли в своем нутре какие-то данные. Были эти данные переброшены на ноутбук или нет, я тоже не знал. Значит, придется со всеми возиться.

Гигант сидел спиной ко мне. Я спокойно отодвинул полог, вошел, и шагнул к человеку. Он, похоже, почувствовал дуновение ветерка, обернулся, и тут же получил удар основанием ладони в тяжелую челюсть. Говорят, что человека с большой челюстью, которую иногда зовут в народе «боксерской», трудно «уронить» с одного удара. Якобы, она крепкая. Я всегда придерживаюсь другого мнения. Если у человека большая челюсть, в нее попасть легче. А ломать челюсть не обязательно, хотя и это сделать не трудно, если знаешь, куда бить, и умеешь бить прицельно. Нокаут случается не от болевого шока при переломе, хотя и это тоже бывает. Но обычно при правильном ударе сама челюсть пережимает нервы, которые под ней проходят, оттого и наступает потеря сознания. И я ударил точно и резко, и уронил его вместе со складным стулом. Но, памятуя, что меня самого вот-вот будут захватывать, и не желая, чтобы и меня кто-то в отместку попытался «уронить», я, увидев у стены палатки кровать, ухватил тяжелого гиганта подмышки, и потащил туда. Раздевать я его не стал, только разул, свалил, и накрыл сверху одеялом. Быстро осмотрелся в палатке. Тела ктарха здесь не было. Не увидел я и шлема, хотя быстро перебрал все содержимое двух деревянных стеллажей, выставленных у стены напротив, и даже покопался в мешках с обломками скутера, принесенными сюда же. Я уже ждал темноты, и не наблюдал за лагерем «матрасников», и потому не видел, сколько групп вернулось в него, и что они принесли, кроме приборов. После завершения быстрого обыска, я вытащил из кармана свой сканер, памятуя, что переписывает все данные он просто стремительно, и занялся скачиванием не только из памяти ноутбука, но и из памяти всех приборов, что лежали на столе. У включенного сканера горел красный индикатор. Когда он завершал скачивание, зажигался зеленый светодиод. Работу я завершил быстро. Подумал, что мне сказать в ответ на вопрос об интересе к этой палатке, и решил, что лучше показаться простым вором, чем шпионом, выключил ноутбук, закрыл его, и сунул себе подмышку. И только после этого двинулся к выходу.

За внешним пологом меня ждало то, что я и ожидал. Три ствола автоматического карабина М-4 смотрели мне в грудь. И рядом стоял человек, на фуражке которого было три смотрящих вверх треугольника – знак сержанта сухопутных войск США. Три таких же треугольника должны были быть на значке в центре его груди, прямо на клапане замка куртки, но туда не падал свет, и там я рассмотреть ничего не мог, как не мог рассмотреть под курткой со стоячим воротником рубашку, на углах воротника которой тоже должны быть такие же треугольники.

– Гамарджоба, генацвале! – приветливо улыбнулся я.

Но ответной улыбки я не дождался. Сержант кивнул солдатам, мне тут же нацепили на руки наручники, отобрали автомат, и отодвинули в сторону. Сержант молча вытащил у меня из подмышки ноутбук, и с ним шагнул в палатку. Но вышел очень быстро. Уже без ноутбука. Должно быть, убедился, что хозяин палатки спит, а вор только один ноутбук и украл. Выглядел сержант в темноте спокойным и сурово-властным.

Он спросил меня о чем-то. Причем спросил слишком быстро, глотая окончания слов, что характерно для американского варианта английского языка. Естественно, у меня не хватило разговорной практики, чтобы понять вопрос. Я только понял, что он несколько раз как-то обозвал меня. Когда возникает необходимость, у меня всегда может не хватить практики. Тогда сержант кого-то позвал из темноты. К нам быстро подошел молодой парень откровенной кавказской наружности в форме грузинского пограничника. Пограничник посмотрел на меня, выслушал вопрос американского сержанта, и спросил сам:

– Ты кто такой? Какого хрена тебе здесь надо?

– Из России сбежал. В Грузию подался. В армии я служил. Прапорщиком. Складом заведовал. Разонравилось, а увольнять меня не захотели. Я сам взял, и ушел. Но с той стороны не пройти, там все менты обложили. Стреляют без предупреждения. Мне потом парень из местных объяснил, что здесь какую-то Резервацию определили. Никого не выпускают. Тогда я в Грузию пошел. У вас же, говорят, демократия.

– Грузинский пограничник недобро ухмыльнулся, и перевел мои слова.

Потом перевел новый вопрос сержанта.

– А полз зачем? Подкрадывался. Несколько часов ждал. Зачем в палатку забрался?

– Пожрать искал. – Я демонстративно проглотил слюну. – Отведите меня в погранотряд. Я с Дато Самхария знаком немного… Он поймет меня. Хотя бы накормит.

Я вовремя вспомнил, как назвал полковник Сорабакин командира грузинского погранотряда. В присутствии грузинского пограничника это давало больше шансов пойти из лагеря в нужную сторону, которая будет под контролем моего снайпера.

– I'll feed[18]. – сержант ответил, перевода не дождавшись, все, видимо, понял, нечаянно показав, что знает русский язык, хотя и скрывает это по какой-то причине. Потом вежливо улыбнулся мне, и неожиданно ударил размашистым боковым ударом слева. Сам он был человеком сухощавого телосложения, и его телосложение обычно дает склонность к нанесению прямых жестких ударов. А тут удар был боковым и преднамеренно, просто демонстративно размашистым. Таким, от которого любой спецназовец уйдет легким нырком с нанесением ответного удара даже двумя скованными наручниками руками. А дальше должны были уже работать мои ноги, бьющие хай-кики[19] в головы другим «матрасникам». Такие действия бывают отработаны до автоматизма. Я среагировал и на удар, и на ловушку за короткое время полета кулака. Нырять под бьющую руку не стал, и принял удар на себя, на свою голову. И неуклюже упал под ноги парням с карабинами. Упасть «уклюже», имея руки, скованные наручниками, сложно. Я упал, и даже сразу лицо скованными руками закрыл в испуге, ожидая, что меня будут дальше избивать. Но больше меня никто не тронул. Даже легкого пинка, к моему удивлению, не дали. Решили не «кормить» – жмоты. Сержанту только и требовалось узнать, умею ли я драться. Оказалось, не умею совершенно. Тогда он дал команду. И рукой показал направление. И пошел первым. Грузинский пограничник пошел с ним рядом. Меня же подняли за шиворот, и подтолкнули сразу тремя стволами в бронежилет на спине. Это оказалось совсем не больно. Бронежилет металлокерамический, и стволам, наверное, стало больнее, чем мне. Тем не менее, я послушно встал. Пришлось идти и не оборачиваться. Я знаю, как караульные не любят, когда задержанные оборачиваются.

Вообще американский спецназ ни на что не годится – эту истину я давно уже слышал, а теперь и сам в ней убедился. Раньше мне на совместных учениях рассказывал это командир группы иранского спецназа, которому доводилось в молодости с «матрасниками» сталкиваться. У них просто в голове не укладывается, как это кто-то может рискнуть против них выступить. Это же все равно, думают, что со спортивной рапирой против танка. Потому и ко мне так отнеслись, со своей высоты. Ну, не сняли у меня с головы шлем – это ладно. Они же не знают, что шлем этот – инструмент квантовой связи, не говоря уже о другом. А, если я даже скажу им это, они, скорее всего, и не поймут, что это такое, поскольку они не люди науки, а профессиональные вояки, как я, сам этого не понимающий. Но не сняли, и хорошо, я и говорить ничего не буду. Но вот обыскать меня основательно они должны были бы даже при всей своей самоуверенности и самонадеянности. Вдруг, у меня оружие какое-то есть, а оно же в действительности есть у меня. Пистолет в поясной кобуре на спине, прикрытый спинным противопульным бронекерамическим модулем, частью бронежилета, универсальный нож разведчика под самим бронежилетом спереди, гранаты в кармашках. Этого мне хватило бы, чтобы расправиться со всеми пятерыми, да и в палаточный лагерь можно было бы наведаться, чтобы остальных потихоньку уничтожить. Но в палаточном лагере мне уже делать было нечего. Если бы меня захватили раньше осмотра штабной палатки, пришлось бы возвращаться. А теперь уже – нет, а там работу сделал. И осталось только ждать, когда начнут работать старший лейтенант Епиханцев и ефрейтор Ассонов. Чтобы для меня это не стало неожиданностью, я вспомнил в подробностях карту, и определил место, где они начнут стрелять. И в расчетах не ошибся. Снайперы и тот и другой оказались опытными, стреляли, как я предположил, общаясь друг с другом по связи. Обычно кто-то один сообщает другому, что выстрел следует производить на счет «три» или «пять». Счет каждый ведет про себя. Время счета короткое, поэтому «разбега» по выстрелам не происходит. Секунды счета у всех обычно почти равны. «Разбег» может произойти, если считают до, предположим, сотни. Тогда разница может составлять до пяти секунд. Здесь такого не произошло. Просто не было времени для накопление ошибок. Мое ухо легко уловило два коротких жестких звука – крупнокалиберные пули пробили бронежилеты. И очень быстро, почти сразу, последовал третий звук. Стволы автоматических карабинов уже не толкали меня угрожающе в спину. И вообще не могли мне угрожать, поскольку крупнокалиберная пуля никогда не оставляет раненых. А если попадает в руку или в ногу, то сразу отрывает ее, и человек умирает от стремительно потери крови. Правда, имеет возможность поднять криком тревогу. Но мои снайперы не стреляли в конечности, хотя, конечно, дистанция стрельбы у ефрейтора Ассонова была архисложная. Более двух километров, даже ближе к трем. Дистанция, с которой он никогда раньше не стрелял. И у меня были опасения, что Валентин может промахнуться. Но он не промахнулся, хотя стрелял сбоку, по сути дела, в профиль идущему «матрасному» спецназовцу. Здесь была и другая сложность для снайперов. Крупнокалиберная пуля в состоянии пробить и переднюю, и заднюю стенки бронежилета, пробить тело, выйти, и попасть в кого-то, кто находится рядом. При этом сопротивление, которое оказывает бронежилет, порой существенно меняет траекторию полета пули, которая может на остаточной скорости угодить и в меня. Приятных мгновений это мне не обещало. Снайперы знали о такой способности своих пуль лучше меня. Наверняка, и тому, и другому, доводилось стрелять по группам, и они видели, как одна пуля поражает несколько человек – двоих, а то и троих, но, чаще всего, не стоящих на одной линии. В этом и была опасность для меня. Но, видимо, снайперы уважительно старались меня сберечь, и тщательно контролировали направление полета пули, выверяли угол.

Я на звук попадания пуль в бронежилет отреагировал. Отреагировал и «матрасный» сержант, но по-своему:

– Quiet there! Not to make noise[20], – бросил он фразу через плечо, почти не оборачиваясь.

Может быть, и шум от падения тел услышал, потому и среагировал.

– Yes, sir[21], – ответил я, как полагается по американскому уставу.

Сержант услышал мои слова, и чужой голос одновременно с тем, как пуля пробила бронежилет на грузинском пограничнике. Он обернулся резко, посмотрел на меня прямо, но со злым испугом. В этом взгляде было понимание ситуации, хотя предположить, что стреляли с другой стороны границы, сержант, конечно, не мог. Дистанция казалась невероятной.

– Feed you, sir? – спросил я.

И сразу ударил его хай-киком в ухо. Этого удара хватило, чтобы сержант свалился без сознания. И сразу захрапел, перейдя из нокаута в сон. Это случается порой, хотя и редко. Но такой переход говорил о крепком здоровье сержанта американского спецназа. От удивления и неожиданности он не сумел даже простой блок поставить, не сумел даже руку поднять, чтобы удар смягчить. Хотя в руке у него был автоматический карабин, который мог бы стать хорошей защитой от хай-кика. О такую защиту можно и ногу сломать.

Я тут же поднял над головой обе руки, и через шлем обратился к снайперам:

– Ассонов! Епиханцев! Кто сможет пулей наручники разбить?

– Я не рискну. – признался Ассонов. – Дистанция опасная. Могу в руку попасть.

– Я бы рискнул, – сказал командир снайперского взвода погранотряда, – но боюсь, что моя пуля вместе с наручниками и руки оторвет.

– Да, так слишком рискованно, – согласился я отказаться от эффективного метода своего освобождения, перейдя к простому и банальному, вернулся на пару шагов к убитому пулей снайпера «матрасному» спецназовцу, нашел у него на поясе футляр для наручников, на футляре маленький кармашек, а в кармашке ключ. Для легкого открывания замка у меня откровенно не хватало длины немузыкальных пальцев, но все же я умудрился наручники снять, хотя и далось это не без боли в руках.

Я подошел к сержанту, наклонился над храпящим человеком, и обратился мысленно к своему квантовому киберкомпьютеру:

– Как у него со здоровьем?

– Спит, кошмары видит. Кажется, его бьют сильно. И руками, и ногами…

– Можешь наслать на него еще один кошмар?

– Могу внушить. Какой?

– Внуши ему, что над ним склонился ктарх. Склонился и улыбается всеми своими острыми зубами. Сможешь?

– Легко. Только это будет не кошмар. Ктархи – красивые… В отличие от людей… – высказал он свое обиженное мнение. Сработала, видимо, заложенная в него программа.

– Сделай, – я не стал спорить о его понятии красоты. Помню, еще в школе, наш учитель физики говаривал, что если бы в ходе эволюции нос у человека вырос на затылке, люди к этому привыкли бы, и считали необыкновенно красивым. Наверное, он был прав, и мнение квантового киберкомпьютера полностью это подтверждало.

И сам я снова склонился над сержантом. Он закрылся от меня руками, не открывая глаз. А когда все же открыл их, в глазах был неприкрытый веками испуг. Но испугал его явно не человек, не я, то есть, поскольку плескать ему в глаза соляной кислотой я не собирался. Это я понял быстро. Испуг был вызван посланным квантовым киберкомпьютером образом ктарха, который был для сержантам страшнее соляной кислоты. Я сам уже испытывал точно такое же чувство, только в другой ситуации, и потому понять состояние сержанта был в состоянии.

– А теперь отвечай на мои вопросы, – требовательно сказал я, выдавливая из себя басовитость, которая вообще-то никогда не была мне присуща. Но мне очень уж хотелось говорить так же солидно, как говорил адмирал ктархов Гжнан, сын Амороссэ. – Слушаешь?

Я не подумал о том, чтобы разговаривать на английском языке, и спрашивал по-русски. И он на том же языке мне ответил, хотя с заметным непонятным мне акцентом:

– Слушаю, сэр.

– Кто ты такой? Откуда ты русский язык знаешь?

– Я родился и вырос в Грузии. В детстве еще уехал в Штаты с родителями. Там получили гражданство. Меня потому и послали сюда, посчитали, что я знаю обстановку. Но кто ее сейчас может знать!

Это был откровенный намек на то, что меня он посчитал ктархом, только принявшим временно понятный ему образ. Я возражать и представляться не стал. Мне и так было приятно. Но понял я и то, что его акцент – это смесь двух акцентов, грузинского и американского. Это, впрочем, не мешало мне его понимать правильно.

– Где тело погибшего в скутере ктарха Прсжнана, сына Матомоссэ? – я умышленно задавал вопрос так, чтобы он рассеивал свое внимание. Сержант не знал, кто такие ктархи. Не мог он знать и имени того ктарха, который погиб. Но, когда у человека рассеяно внимание, он отвечает обычно более честно, не сразу соображая, что от него хотят. Именно с этой целью во время допросов задержанных пугают всеми возможными карами – чтобы внимание рассеять, именно с этой целью задают совершенно не имеющие к делу отношения вопросы, хоть о погоде, хоть спрашивают про дорогу в туалет.

Сейчас сержант отвечать был готов, вопрос понял, но затруднения с ответом испытывал.

– Какое тело? Кто такой ктарх, кто такой Прсжнан? – сержант с трудом выговаривал незнакомые ему слова.

– Ваша группа принесла в палатку останки разбитого скутера. Я видел их в палатке, которую посетил. Где тело погибшего пилота?

Я почувствовал, что мне помогает мой квантовый киберкомпьютер. Он, видимо, посылал мысленные образы останков скутера, которые сержант не мог не видеть.

– Там не было тела? Мне так сказали. Так это останки.

– Это останки летательного аппарата, скутера. Пилот скутера разбился. Его сбили ракетой русские пограничники, и скутер упал на территорию Грузии. Где его тело?

– Мы ничего не знаем о теле. Мне принесли фотографии большого кресла, которое невозможно было принести. По крайней мере, трудно было принести. Кресло залито чем-то зеленым, как мне сказали.

Я вспомнил, что у ктархов зеленая кровь, но ничего сержанту не подсказал.

– Он не обманывает, – подтвердил шлем.

– Могли тело украсть стерехи?

– Стерехи? Кто это еще? – удивился сержант.

– Разумные существа, похожие на кошек, но с лапами приматов. Видел таких?

– Нет. Один из моих солдат издали видел стаю диких кошек. Но не стал стрелять. Было далеко. Кошек было шесть штук. Может – они?

– Других похожих существ здесь не водится, – сказал я категорично. – Если твои солдаты увидят стерехов, они должны стрелять в них сразу, и не допустить никакой попытки контакта. Стерехи пытались захватить весь человеческий мир, и людей спасли только ктархи. Но часть стерехов еще здесь. И у них есть средства для того, чтобы стать победителями людей. У них есть оружие, против которого человеческое оружие бессильно, как бессильны и средства защиты.

– Их оружие стреляет сгустками плазмы, которую погасить может только холодная плазма. Но люди не умеют пользоваться ни горячей, ни холодной плазмой, – подсказал шлем.

Я не стал передавать эти данные сержанту. Ему они ни к чему.

– Ты понял меня?

– Я понял. Они издали осматривали наш лагерь. Но в лагерь не зашли.

– Они специалисты по обману. Уничтожать их, и не допускать контакта, иначе они поработят вас, и сделают из вас подвластных себе зомби.

Я говорил страшным голосом. У сержанта после моего удара, видимо, жутко болела голова. Как минимум, моя нога могла ему гарантировать сотрясение мозга. И мои слова ложились в больную голову, словно утыканные иголками предметы. Сержант морщился, слушая меня, но старался соблюдать внимательность.

– Я понял, – согласился он, кивнул, и при этом сильно сморщился от боли. С сотрясением мозга кивать сложно. – Разреши задать вопрос.

– Спрашивай. – проявил я милость.

– Ты сам – кто, тот самый ктарх?

– Тебе хочется посмотреть на настоящего ктарха? – угрожающе ответил я вопросом на вопрос, но не попросил шлем послать ему новое видение.

– Нет, спасибо, сэр, не нужно, – отказался сержант.

– А теперь мой вопрос. Как вы узнали, что я пришел в ваш лагерь?

– Есть у нас такой прибор – фиксатор оптических приборов[22]. Он показал твой бинокль. И дал координаты места. Дальше мы уже следили в тепловизор за твоим передвижением. Все просто. Все без фантастики Когда ты пересек электронный контур, мы приготовились к встрече.

– Хорошо, что потом они надеялись на свой электронный контур, и не стали снова включать фиксатор оптических приборов. Иначе он отреагировал бы на прицел винтовки роботизированного комплекса.

– А теперь увидишь фантастику, – отвлекая его внимание от своего промаха, пообещал я. – Значит, так. Сейчас встанешь, и пойдешь в лагерь. Не забудь предупредить своих о стерехах. И солдат, и ученых.

– А ты?

– Если ты меня отпустишь, я улечу, – пошутил я.

– Улетай, – разрешил сержант, и впервые за нашу беседу посмотрел на меня с любопытством. Кажется, пытался найти у меня за спиной крылья. Но я отрастить их не успел.

– Если бы я не пришел, а прилетел в ваш лагерь, меня никто бы не обнаружил. – сделал я вывод, и решил подтвердить свое могущество. В будущем это могло сгодиться.

Я отдал приказ своему квантовому компьютеру, и тут же почувствовал, как мои ноги оторвались от земли. Я полетел сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, и уже через десять секунд после набора высоты оказался среди камней валунов, где несколько часов назад приземлился мой скутер. Сам скутер, уже принявший прежние формы, стоял наготове с поднятым фонарем. Квантовый компьютер телепортировал меня сразу в кабину, и тут же бросил рядом с креслом мой рюкзак, и пристроил рядом кейс с роботизированным снайперским комплексом. Причем сам все собрал. Перед началом полета я все же переложил в рюкзак сканер, на который переписал данные с американских приборов.

Я был уверен, что мой шлем уже передал шлему майора Медведя все данные. Тем не менее, сам попросил соединить меня с майором.

– Уже знаю, как удачно выкрутился, – подтвердил Медведь мои мысли. – Не зря, значит, нам такую технику на испытания отправили. Помогла. И характеристики, как я понимаю, подошли. Мне старлей Епиханцев уже похвастался роботом, и выстрелами Ассонова с дикой дистанции. Епиханцев сам сказал, что сначала не верил в возможность такой стрельбы. Ассонов тоже, кажется, не очень верил, но справился отлично.

– Все подошло, командир. И «пленение» мое сработало, как я надеялся.

– Так ты что, намеренно в плен полез?

– Конечно.

– А меня почему в известность не поставил?

– Вы бы не разрешили, товарищ майор.

– Не разрешил бы! – согласился Медведь. – Но победителей не судят. Ладно. Я тут рапорт готовлю командующему. Отмечу тебя в рапорте.

– Спасибо, если есть за что… Однако, шлем я так и не нашел?

– Значит, будем вместе искать. Что у нас на очереди? По степени вероятности?

– Если по степени вероятности, то, на мой взгляд, стерехи.

– Опасаюсь, что здесь ты не прав. И мы только зря потратим драгоценное для нас время.

– Обоснование, товарищ майор.

– Только логическое. Стерехи знают, что такое квантовый киберкомпьютер. Если бы шлем был у них, какой им смысл был бы рыть проходы и таким образом пытаться перейти границу? Они могли бы с помощью шлема просто телепортироваться через опасную зону, и все.

– Да, с таким аргументом трудно не согласиться. Здесь вообще какая-то неувязка мне видится. Факты в цепочку не хотят выстраиваться. Что стерехам было делать на той, на российской стороне границы? Хотят встретиться с ктархами? Я думаю, ктархи не были бы очень радушны при встрече со своими «заклятыми друзьями». Если бы стерехи знали, что шлем где-то на этой стороне, они бы его здесь искали, в Грузии.

– Кстати, пограничник-солдат на вышке говорит, что видел нечто похожее на три спины больших кошек. И кончики задранных кверху хвостов тоже видел. Передал данные дежурному, дежурный передал по инстанции. Я об этом узнал уже после полковника, когда твоя операция против «матрасников» закончилась. Овраг был, видимо, не глубоким, хотя солдат глубину оврага не знает – с нашей стороны это рассмотреть сложно. Возможно, что на нашу сторону прорывалось только три стереха. А трое осталось в Грузии. Разделились? Почему? По какой причине? Меня же предупреждали, что они любят большими компаниями жить. Компания и без того оказалась небольшой – шесть штук, а тут еще и разделились. Поспорили по какому-то поводу? Разошлись во мнениях?

– Товарищ майор, мы можем сколько угодно задавать друг другу такие вопросы, но ответ на них сможем получить только тогда, когда кого-то из них сумеем поймать. Или просто сможем демонстративно оставить все вопросы без ответа, на уровне предположений, если просто уничтожим стерехов. Я на это и «матрасного» сержанта настраивал.

– На уровне, говоришь, предположений. И какие у тебя возникают предположения?

– Эти шесть стерехов, – выложил я мысли, – остатки экипажа их погибшего корабля. Остальные погибли вместе с кораблем. Стерехи думают вернуться домой, на свой уровень, к женам и детям, к себе подобным. По крайней мере, трое из них думали. Трое других не торопились. На этой почве произошла ссора – разный взгляд на одну и ту же проблему. В результате – разделение на две группы. Одна группа решила возвращаться. Как им вернуться? Вернуться при этом они могут только через тоннель перехода ктархов. Для этого требуется попасть в ущелье ктархов. Они и попытались. И были убиты снайперами разведки погранотряда. Трое других пожелали остаться, сохраняя надежду, что за ними вернутся другие стерехи. Может быть, разделение произошло даже без спора, без ссоры. Трое отправили троих, чтобы те добрались благополучно, и сообщили своим собратьям, что здесь еще есть стерехи, для которых мы, люди, аборигены, такие же, как Пятница для Робинзона Крузо.

Меня поддержал мой шлем:

– Я думаю, что ты мыслишь правильно, хотя мне трудно понять, какое отношение имеет день недели к имени человека. Но это и не важно. Впечатление у меня сложилось такое, что ты хорошо знаешь стерехов, их характер и привычки, их психологию, хотя я ничего о них тебе еще не рассказывал, кроме нескольких малозначительных деталей. И потому я допускаю, что ты в прошлой жизни был стерехом, и где-то на уровне подсознания сохранил остатки былых понятий о себе самом.

Майор Медведь, кажется, хорошо слышал, что сказал мне мой квантовый киберкомпьютер. Но на последнее предположение внимания не обратил. Или просто вдаваться в чуждые ему философские мировоззренческие материи не пожелал. Майор жил настоящим, а не прошлым. А в настоящем шлем подтвердил мое только что высказанное предположение. Подтвердил авторитетно. Медведь вообще относился, как я уже заметил, к шлемам с большим пиететом, и принимал все сказанное ими за стопроцентную истину, хотя меня смущала даже в названии шлема приставка «кибер». Насколько я помнил, кибер – это биологический робот. Но в этом случае квантовый компьютер, который одновременно является биороботом может быть создан в двух вариантах. В первом варианте, его создавали на основе совмещения биологического материала и квантовых технологий в качестве помощника разумного существа. То есть, создавали, по сути дела, как живой организм, только с возможностью, видимо, подпитываться какими-то определенными зарядами вместо обычной пищи. И вместо конечностей он использовал, как инструмент, только мысль. Причем использовал толково, и даже лучше, чем люди часто используют свои руки и ноги. Тогда, как любое живое существо, несмотря на непревзойденные способности к математическому счету, переведенному на уровень логики, шлем может и ошибаться. При втором варианте, квантовый киберкомпьютер – просто чудо техники, с тем же применением, именно, только с частичным применением, биотехнологий. Но в целом это только машина. А приставку «кибер» носит только потому, что умеет общаться на уровне разумных существ. В этом случае на ошибку рассчитывать не приходится, потому что машины ошибаются только при повреждениях, а мой шлем повреждений не имел. Сам я склонялся к первому варианту потому, что заметил уже у шлема способность к сочувствию, как случилось с полковником Сорабакиным. Но, возможно, развитые и высокие технологии ктархов смогли смоделировать и эту способность. Смоделировать, оцифровать, и заложить в программу квантового киберкомпьютера. Ответ на этот вопрос мне мог дать только адмирал Гжнан, сын Амороссэ или сам шлем, если у него нет причин что-то от меня скрывать. И я, может быть, даже проявив человеческую бестактность, напрямую мысленно спросил об этом свой шлем. Он задумался ненадолго. Видимо, просчитывал какие-то свои обычные варианты – к чему может привести мое знание, и какие может иметь последствия для него самого, квантового киберкомпьютера, то есть, и для дела, которое мы вместе с ним делаем. Но, видимо, шлем опять прочитал мои мысли, и нашел их разумными и достойными ответа. И посчитал, что мое знание пойдет общему делу на пользу. И ответил достаточно подробно:

– Эта приставка «кибер» придумана специально для людей. Она взята из вашего языка, и, в действительности, не полностью соответствует моему функциональному предназначению и официальному названию в цивилизации ктархов. Но ктархи посчитали, что другого настолько же близкого по понятию слова в вашем языке подобрать невозможно, он слишком беден для этого и несовременен. Можно только долго объяснять, что я такое есть, и все равно до конца понятно не будет, как не будет отвечать аналогам в ваших понятиях. Да и многих аналогов в вашем мире просто еще не существует только по причине малых знаний людей об окружающем их мире. Если говорить, предельно все, что возможно, упрощая, то мои десять кубитов живут и функционируют в искусственно выращенных мозговых клетках, таких же, как мозговые клетки ктархов. И не выходят за внешнюю оболочку этих клеток. То есть, ктархи скрестили квантовые величины с живыми клетками, пусть и искусственно выращенными. И все мои расчеты, таким образом, происходят внутри мозговых клеток. А это уже значит, что, как существо искусственно-живое, я имею право на ошибку. Все живые организмы имеют право на ошибку, и допускают их время от времени. Я, конечно, реже других, поскольку квантовый рас-счет позволяет мне просчитывать все ситуации с тщательностью, и дает возможность выбрать лучший вариант. Другая моя функция вообще мало понятна людям, хотя давно известна ктархам. Вы называете это материализацией мысли, и к вам само понятие пришло из древних религий, и в предельно искаженном виде, как и понятие реинкарнации. Да, мысль, созданная в мозговых клетках, имеет способность воплощаться в действительности. Но мозг всех живых существ имеет очень мощный механизм торможения этих процессов, и даже инструмент полной блокировки. Иначе нельзя. Иначе легко вызвать на себя большую беду. Давай рассмотрим это на человеческом примере. Я не видел в вашем мире таких живых существ, как собаки, хотя знаю об их существовании, и знаю, как они выглядят. Более того, я даже знаю, что многие из собак кусают людей, и отдельные породы даже специально учат этому. В ваших местах массового обитания, которые вы называете городами, встречается много собак, гораздо больше, чем в мире существует ктархов. И, если бы не механизм блокировки мыслей, каждый раз, когда, завидев собаку, человек подумает, что собака может его укусить, она обязательно укусит.

Даже самая добрая собака. Мысль материализуется. Если человек будет переходить где-то в городе дорогу, и будет думать о том, что на него может наехать автомобиль, автомобиль на него обязательно наедет. Мысль материализуется. Если человек мужского пола будет думать о том, что его подруга женского пола нашла себе кого-то другого, она обязательно найдет. Мысль опять материализуется. И таких примеров можно перечислять множество. Сами люди не в состоянии включать и отключать механизм блокировки и торможения. Точно так же, как и ктархи. Только единицам усилием воли удается этого достичь. Квантовому киберкомпьютеру, то есть, мне, это доступно. И это мое выигрышное качество. Если бы я не был живым организмом, если бы я был простым механико-электронным роботом, то ни о какой материализации мысли вообще не могло бы идти речи. Для этого необходимо иметь живые мозговые клетки. А чтобы осуществилась возможность блокировки механизма торможения исполнения желаний, как вы говорите, материализации мысли, необходимо эти живые мозговые клетки срастить с кубитами. Кубитов должно быть, как минимум, два, чтобы механизм функционировал, но лучше, чтобы их было намного больше. При двухкубитном разуме требуется значительное волевое усилие и мощнейшая концентрация внимания для достижения цели. Сама функция блокировки требует обычно большего количества кубитов. Тогда материализация становится обычным житейским процессом. Так, первые шлемы функционировали на шести кубитах, потом произошел рывок сразу до десяти. А вот стерехи остановились на двух кубитах, да и то, как я подозреваю, не сами достигли этого, а воспользовались плодами чужого труда, который они, как обычно делают, украли, и это не позволяет им управлять процессом материализации. Природной концентрации внимания им не хватает. И именно потому они уже несколько столетий охотятся за шлемами. Однажды им удалось захватить шлем. И некоторое время они им пользовались. Кстати, весьма неразумно ставили опыты. Но у шлема иссякла энергия, а стерехи не знали, как подпитать его. Узнать о пополнении энергии сразу они не догадались. Как не догадались сразу материализовать второй шлем. В результате тот шлем так и остался где-то в их научных хранилищах, по сути дела, мертвый. Создать аналог они не смогли, хотя в своих опытах сначала пошли по правильному пути. А сейчас, спустя много лет, тот шлем уже погиб окончательно. Мы можем существовать без подпитки не больше года в исчислении нашего мира. Умирают мозговые клетки. И, если включить подпитку энергией, восстановятся только механические свойства.

– Год у вас… Сколько это по нашему календарю?

– Немногим меньше полутора лет.

– А за счет чего осуществляется ваша подпитка? – спросил я, но уже по паузе, которую он сразу взял, понял, что шлем держит это в тайне, и я на всякий случай объяснил свой интерес, надеясь почерпнуть хоть что-то новое, что можно будет когда-то использовать:

– В месте, где разбился корабль адмирала Гжнана, сына Амороссэ, сами собой заряжаются все наши приборы, требующие заряда электроэнергии.

– Да, и будут заряжаться по вашему летоисчислению еще около трехсот лет, пока не иссякнет источник подзарядки. Мы тоже, временами, подпитываемся от него, я говорю про источник подзарядки, когда долго не можем покинуть корабль, и вынуждены не ощущать движения. Корабли своим корпусом защищает от нагрузок любой живой организм. Ты должен понимать, что при высокой скорости передвижения живая материя может не выдержать нагрузок. Нагрузки бывают видны и ощутимы даже в скутере. Но ктархи научились с нагрузками бороться. На вашем языке это звучало бы, как победа над гравитацией. Это ктархам удалось добиться за счет обволакивания своих кораблей холодной плазмой. Она способна изменять влияние времени и расстояния.

– Это та же самая плазма, что защищает корабли ктархов от выстрелов горячей плазмы, которой пользуются стерехи? – спросил я, помня недавнее сообщение шлема. Тогда он говорил об оружии стерехов, и о том, как ктархи от него защищаются.

– Да. В каждом корабле стоит генератор, вырабатывающий холодную плазму в достаточных количествах. Именно мы, шлемы, обязаны следить за достаточностью плазмы для любого действия. Генератор холодной плазмы – мощная защитная система, и помогла нам в борьбе со стерехами, имеющим плазменное оружие. Но все генераторы находятся в пещере ктархов. А здесь их просто разместить негде – они достаточно громоздки и тяжелы, и не годятся для переноски.

– А генератор с разбившегося корабля адмирала?

– Он был при падении полностью уничтожен, и уже не подлежит восстановлению. Адмирал сам проверял, и вынес решение. Нет смысла даже выносить его за собой, поскольку вреда окружающему миру он в нерабочем состоянии не несет.

Майор Медведь, видимо, слушал наш разговор внимательно, и не пытался вклиниться в него, пока говорил шлем. И только когда тяжелый вздох шлема объявил о том, что разговор закончен, Медведь спросил:

– Так что мы будем делать со стерехами?

– Искать их, и уничтожать, – несмотря на весь свой вложенный в него ктархами гуманизм, квантовый киберкомпьютер к стерехам относился явно не в соответствии с ним. Но здесь опять, видимо, квантовый механизм шлема в своей рациональности был сильнее разумности разумных существ. И не свойственные механическим роботам эмоции проявлялись у шлема отчетливо. В эмоциональном порыве даже люди, наверное, и ктархи тоже, часто забывают о своей морали. Однако, я уже знал, что сам шлем уничтожением стерехов заниматься не будет, хотя готов доверить это дело людям с определенной своей помощью.

– Как считаешь, Троица, трое оставшихся стерехов знают, что произошло с тремя ушедшими? Выстрелов они точно не слышали. Все три пули попали в голову, майор Сухоруков сразу так инструктировал своих снайперов. Значит, передать сигнал никто не успел. А дистанция была такой, с какой снайпер не промахивается – около полусотни метров. Это все равно, что в обычной комнате стрелять в слона из винтовки без оптического прицела. Тоже невозможно промахнуться.

– Мне трудно судить, я совершенно ничего не знаю о стерехах.

Опять вмешался в разговор мой шлем:

– Если они ушли, разругавшись, между ними произошел разрыв связи. Если трое оставшихся провожали троих уходящих, то связь была, и они наверняка знают, что произошло. Так устроен их организм – связь существует только между теми, кто друг другу симпатизирует. Выяснить вопрос можно довольно просто.

– И как это выяснить? – я не увидел простоты в решении этого достаточно важного для нас вопроса, но надеялся на свой шлем, считая, что он сумеет подсказать что-то дельное, как уже подсказывал много раз.

– Следует сверить время, когда наблюдатель видел в овраге спины стерехов, со временем, когда работали снайперы. Если оставшиеся ушли раньше, они ничего не знают. И надеются, что ушедшие вернутся с подмогой. Если ушли позже, то, скорее всего, понимают, что стали предметом охоты, и утроят осторожность.

– Понял. Сейчас выясню. Время сообщения, как и время действий, зафиксировано. Первое на компьютере дежурного, второе на видеокамере, которая снимала отстрел стерехов.

– Да, товарищ майор, выясните срочно, – согласился я. – И сразу мне дайте знать о результате. Я пока не вылетаю на нашу сторону границы. Хочу посмотреть, не увижу ли где «диких котов». Хотя бы издали. Тепловизор поможет их обнаружить. Они же теплокровные?

Последний вопрос был обращен к моему квантовому киберкомпьютеру. Он понял, и сразу ответил:

– Теплокровные…

– Значит, тепловизор их увидит?

– Должен увидеть, если они не забрались далеко под землю. Стерехи строят себе жилища под землей, как и ктархи… У них лапы хорошо приспособлены для рытья почвы. Правда, в последние десятилетия они стали использовать машины, тем не менее, рыть не разучились. Особенно, когда находятся в чуждом им мире. Вы сами сегодня видели…

– Но выходы-то из своих нор они не закрывают? Иначе им просто дышать будет затруднительно. Если не закрывают, то из выходов должно идти тепло.

– Должно, – согласился шлем. – Если только они не закопаются слишком далеко. Но, впрочем, это маловероятно. Во-первых, стерехи пока могут не ощущать опасность, которая обычно и заставляет их забираться под землю глубоко. Во-вторых, земля в здешних горах, насколько я понимаю, лежит слоем, не превышающим два метра, а ниже идут горные породы, через которые трудно пробиться без инструмента. А, в-третьих, стерехи славятся своей ленью, и не будут делать чего-то без особой необходимости. Даже если знают, что трое погибли на той стороне границы, на этой стороне они будут чувствовать себя спокойнее.

– Да, – согласился майор Медведь. – Так и было. При переходе границы они проводили тоннель на глубине от полутора до двух метров. Глубже, видимо, почва была для их лап жестковатой. Но я пошел к полковнику Сорабакину. Ему только что должны были принести для рассмотрения тела трех стерехов. Мне тоже любопытно будет взглянуть. Заодно и данные спрошу по времени. Полковник, как мне показалось, слишком капризный, чтобы надеяться на его прямой ответ, придется хитрить, чтобы объяснит, зачем нам понадобились стерехи даже на грузинской территории.

– Хитрите, товарищ майор, – попросил я требовательно, как приказал, – хитрите.

– Кстати, у меня мысль возникла, – наверное, от этой мысли майор Медведь даже остановился, если шел. Так мне подумалось по его важному голосу. – Я уже высказывал ее, но как-то внимание на этом не заострилось, и мы сразу перешли на другие темы. Отвлеклись. А зря, мне кажется… Зачем вообще стерехам копать эти проходы, если они могли шлемом воспользоваться, в случае, если он у них, и он просто перенес бы их в любом виде на любом транспорте в нужное место? Или я не правильно соображаю?

– Я бы сказал, что не совсем правильно, – очень мягко ответил шлем.

– Объясни…

– Самих стерехов очень много, их даже больше, чем людей в вашей цивилизации. Несравненно больше. И все они имеют разные уровни развития. Большинство, конечно, знают, что такое квантовый киберкомпьютер, и сумеют с ним обращаться. Но многие не знают. Как в лагере под полосатым флагом, у американцев, был человек, который только варил пищу, так и у стерехов есть особи, отвечающие только за свое дело. И нам могло просто повезти, если эти шестеро оказались из таких вот, из низших слоев. Они просто не поймут, что такое шлем, пока им кто-то не покажет, как со шлемом работать. Со своими приборами связи, которые имеют только два кубита, они справляются, если здесь окажется хотя бы один специалист, они справятся и с десятью кубитами. Могут даже нечаянно обнаружить возможности, которые дает шлем. Но пока еще не обнаружили, иначе я почувствовал бы.

– Значит, шлем может быть у них, но пока он не будет работать? – спросил я.

– Да. Такой вариант тоже существует. Пока стерехи не поймут, что это, или пока не передадут шлем кому-то более грамотному из своих. Из тех, на чей прилет они надеются.

А я сразу вспомнил, как шлем адмирала пытался заставить сначала рядового Пашинцева, а потом и меня отнести себя к месту гибели корабля, чтобы вернуть адмиралу. И подумал, что этим можно воспользоваться. И сразу высказал свою мысль своему квантовому киберкомпьютеру. Но он не согласился.

– Если бы Прсжнан, сын Матомоссэ был жив, он мог бы обратиться к своему шлему, и, возможно, была бы какая-то реакция. Наши же попытки ни к чему привести не смогут. Тот шлем не знает наших биометрических данных, и у него нет возможности дистанционно изучить их. Но я могу попробовать. Что я должен протранслировать?

– Заставь стерехов пойти к палаточному лагерю американцев. Пусть спецназ горных стрелков поупражняется в стрельбе.

– Сделаю…

Напряжение моего квантового киберкомпьютера я ощутил сразу. Мне даже голову сжало от этого напряжения. Тем самым шлемом и сжало, но не стянуло, и вообще впечатление сложилось такое, что сжимает голову что-то изнутри – к центру стягивает. Тем не менее, ответ меня обескуражил, как, наверное, и майора Медведя:

– Бесполезно. Ничего не получается. Он или не слышит меня, или не желает услышать, не желает подчиниться. Возможно, рядом с ним сейчас никого нет, и потому он не реагирует на мои призывы. Когда рядом нет живого разумного существа, шлем не активируется.

Это значило, что загадка осталась неразрешенной. И мы по-прежнему не знали, где находится шлем. Мы даже не знали, где находится тело ктарха Прсжнана, сына Матомоссэ.

– Ладно, – сказал Медведь, – я к полковнику бегу.

На связь он вышел через две с половиной минуты.

– Мы проверили данные по компьютеру. Наблюдатель видел стерехов уходящими за три минуты до выстрелов. И это значит.

– Это ничего не значит, товарищ майор, – сделал я вывод за Медведя, – но может значить, что оставшиеся стерехи не знают, скорее всего, что трое ушедших к ним не вернутся, и не доберутся до тоннеля перехода. И оставшимся ждать помощи неоткуда. Исходя из этих данных можно сделать вывод, что трое стерехов «залягут на дно», то есть, попросту спрячутся от всех глаз, и будут ждать помощи, не предпринимая никаких действий. Найти их в этом случае будет достаточно сложно, если только не искать сразу. То есть, я сейчас же вылетаю на поиск. Товарищ майор, можно сбросить мне на «планшетник» карту с отметками места, где их видел часовой?

– Тридцать секунд. – взял время на исполнение Медведь. Я только сначала на свою карту нанесу, и сразу тебе ее скопирую.

«Планшетник» у меня в нагрудном кармане слабо пискнул, подавая короткий электронный сигнал. Майор выполнил мою просьбу быстрее, чем обещал. Я включил свой гаджет, что еще неделю назад казался мне чудом техники, почти фантастикой техники, с возможностями, которые еще год назад казались невероятными, а теперь «планшетник» виделся уже простейшим, мало значащим и привычным инструментом. Без проблем я нашел нужную карту с отметками, коротко посмотрел, и запомнил. После чего шлем, что внимательно контролировал мои действия, используя мои же глаза, закрыл фонарь кабины, и я взлетел без всякого реактивного звука. Здесь мне некого и незачем было пугать реактивной струей и ревом несуществующего двигателя. И даже наоборот. Лучше было не показывать где-то поблизости бродящим стерехам, что их пытаются найти и рассмотреть сверху.

Квантовый киберкомпьютер без проблем перенес тепловизионную и обычную камеры с «беспилотника», что находился в моем рюкзаке, не корпус скутера. Мне даже рюкзак для этого не пришлось развязывать. Видимо, и еще какое-то оборудование приема-передачи сигнала перенес, и я, держа «планшетник» на коленях, рассматривал все, что находилось внизу, под камерами моего скутера, точно так же, как раньше, когда камеры стояли на квадрокоптере. Шлем сообщил мне, что если стерехи включат приборы контроля, он их работу почувствует, и сумеет сгладить волны, не позволив им отразиться. Там, я облетел всю зону против третьего участка технического контроля, поворотом камеры даже сумел рассмотреть вышку с пограничником на ней. Пограничник меня, кстати, не видел и не слышал. Наверное, я мог бы и над ним пролететь, он бы все равно меня не зарегистрировал. Хотя нарушение границы произошло бы. Но ни стереха, ни каких-то следов других живых существ, я не увидел, как, к своему удивлению, не увидел ни одного грузинского пограничника. Подумалось, что американская бригада договорилась с командованием грузинского погранотряда, чтобы пограничники пока в эти места не совались. Сам начальник погранотряда взять на себя решение такого вопроса не мог, следовательно, вопрос решался выше. Туда, выше, видимо, и пойдут материалы после гибели трех американских спецназовцев и одного грузинского пограничника от рук, скорее всего, ктарха, но едва ли кто-то может высказаться в данном случае о присутствии российского спецназа.

Что и требовалось доказать.

Напоследок я слетал даже в сторону палаточного лагеря, рассчитывая, что стерехи могли или войти в контакт с американцами, или просто давно находятся с ними в контакте, и сейчас пришли туда ночевать. Но мои камеры упорно показывали только людей, и одно существо, которое я сначала по-наивности принял за стереха, из-за чего даже опасно снизился. Но только тогда, когда я завис над костром, я увидел, как это существо подошло к людям, в надежде выпросить подачку в виде кости, и разобрал, что это обыкновенная собака. Собака была достаточно крупной, сверху казалось полностью белой, и напоминала кавказскую овчарку, только необыкновенно добрую и человечную, в отличие от большинства своих собратьев. Я где-то когда-то читал, что международные стандарты не допускают полностью белого цвета у кавказских овчарок, хотя, например, казбекская ветвь этой породы всегда белая. Видимо, эта собака в американском лагере была как раз из казбекской ветви породы.

После этого я еще час продолжал поиск, когда шлем несколько раз сообщил мне одну и ту же фразу?

– Здесь мы уже смотрели. Ничего не нашли…

Я отвечал каждый раз одинаково:

– Может, пришли откуда-то со стороны. Надо просмотреть…

Но просмотр стабильно не давал результата. Стерехи, похоже, далеко под землю провалились. Это уже надоело майору Медведю, которому я несколько раз докладывал о безрезультатности своего поиска. В конце-концов майор не выдержал, и предложил мне вернуться.

– Понял, товарищ майор. Только в брошенную деревню еще загляну, и возвращаюсь.

– Стерехи из оврага двинулись в противоположную сторону.

– Это ни о чем не говорит. Может, они следы путали, может, решили идти другим путем, более ровным, под подошвой горы.

– Хорошо. Заодно сделай и снимок всей деревни. В том числе, и башни сними.

– У нас же есть спутниковый снимок.

– Тем более. Будем сравнивать. Если устал, вернешься – отдохнешь. А пока – не взбрыкивай, и делай, что приказано.

Это прозвучало строго, и даже нотки укора в голосе были различимы. Как человек военный, даже когда устал, я умею преодолевать усталость, и выполнять приказ командира. В этом во многом состоит профессионализм военного. Так нам еще в училище втолковывали. Не умеешь или не желаешь приказы выполнять, даже если они тебе не нравятся или сил у тебя не осталось, меняй профессию, пока не поздно. Потом, во время службы, придется много приказов выполнять таких, от которых отвернуться хочется. Тем не менее, их тоже выполнять следует. И от этого ни одному офицеру не уйти.

А что мне вообще-то было противиться! Я сам собирался туда заглянуть. А про приказы, которые выполнять не хочется, вспомнил потому, что уже привык быть сам командиром среди солдат, и быстро забыл, что в батальоне над командиром взвода есть и командир роты, и комбат, и начальник штаба батальона, и куча других старших офицеров в штабе. Это в командировке командир взвода – всему голова, хотя и здесь ему тоже пытаются навязать свою волю. То командир и начальник штаба сводного отряда, то кто-то из штаба антитеррористического комитета, то еще кто-нибудь, порой даже из другого ведомства, из ФСБ или из МВД. Но уж так сложилась нынешняя командировка, что от штаба сводного отряда я, согласно обстоятельствам, удалился, хотя первично поставленную именно этой инстанцией задачу выполнил – уничтожил составом взвода и банду эмира Магомета Арсамакова, и самого эмира, и даже еще какие-то две банды, перешедшие под его командование. А потом уже выполнял напрямую команды самого крупного своего командира – командующего войсками спецназа ГРУ, пока приказом того же командующего не попал в группу майора Медведя. И Майор Медведь отнесся ко мне, как к человеку, лучше других изучившему обстановку в зоне Резервации, и потому позволял принимать решения самостоятельно. Мне это, кажется, понравилось. Почувствовал себя, что называется, королем ситуации, простое сомнение которого принимается за истину в последней инстанции. Тем не менее, мне не показалось сложным и обидным вернуться к нормальной армейской действительности. Да и дело-то все было в производстве съемки, которую я первоначально делать не думал. Но, поступил приказ моего прямого командира. И я «осадил» себя.

– Понял, товарищ майор. Выполняю. Лечу к деревне.

И даже сидеть в кресле скутера при этих словах стал строже, хотя стойку «смирно» в кресле я не принимал.

Скутер, выполняя команду шлема, как обычно бывает, слегка опередил меня. Короткий отрезок пути я пролетел чрезвычайно быстро, не сумев ничего рассмотреть ни в мониторе, ни за стеклом фонаря кабины. Но, едва мы оказались над проваленными крышами домов заброшенной деревни, как скутер заставил меня интуитивно вцепиться в подлокотники. Я, конечно, знал, что какая-то невидимая мне сила создает в кресле эффект антигравитации, и пилота вжимает в кресло даже во время полета вверх ногами. Тем не менее, еще до того, как осознал это, руки вцепились в подлокотники мертвой хваткой. Скутер набрал нужную высоту, и стал делать фотографии мертвой деревни.

Только такая ли она мертвая?

Я сразу уловил на мониторе «планшетника» тепло, выходящее через разрушенную крышу третьей башни. И даже не успел подать команду своему квантовому киберкомпьютеру, как он начал действовать так, словно я уже отдал соответствующий приказ. Съемка к тому моменту уже закончилась, и скутер «свалился» в крутое пике, направляясь почти вертикально вниз. Только теперь я уже привык к своему положению, и за подлокотники не цеплялся. Тем более, что скутер падал быстрее, чем мог бы падать я, и потому вдавливал меня в сидение сам. Но скорость падения снизилась достаточно плавно, а я все равно из кресла не вываливался. Потом был произведен ловкий маневр, и мой транспорт без звука приземлился среди мелких камней склона, причем, острый его нос смотрел вниз, хотя и не под слишком большим углом. Угрозы съехать летательный аппарат не создавал, хотя со стороны это могло бы так и показаться. Но, видимо, у скутера были какие-то свои приспособления, типа якорей, что держали его на склоне.

Я предполагал, что квантовый компьютер выберет удобное место для посадки. И он выбрал как раз то, которое, скорее всего, выбрал бы и я сам – неподалеку от входа в башню, но с той стороны, куда не выходила бойница, следовательно, где меня изначально увидеть было бы невозможно. Фонарь кабины поднялся без звука. Я взял в одну руку автомат, в другую малую саперную лопатку – лучшее, как я считаю, оружие ближнего боя, и только после этого шлем поднял меня своей силой, и поставил на землю рядом со скутером, не зная, куда я решу пойти сам, и не собираясь лишать меня права выбора. Ночь была достаточно светлой, хотя луна «гуляла» где-то за высокими горами. Однако и света крупных мохнатых звезд вполне хватало, чтобы ориентироваться. Мне вспомнился минувший вечер, когда я прилетел на этом же скутере в этом же шлеме в ущелье, где располагалась база ктархов. Тогда шлем не помогал мне. Он, конечно, выполнял все мои приказания, потому что так заложено в его программу – подчиняться тому, кто шлем носит, но не помогал сам, не старался прочитать мои мысли, и опередить меня действиями. Наверное, он интуитивно чувствовал, что я противник ктархов. Более того, он наверняка знал, что мы с майором Медведем убили двух ктархов, прилетевших захватить нас или, как говорил позже адмирал, чтобы с нами договориться. Однако странные получились переговоры, если вместе майора Медведя мне подсунули эмира Арсамакова. Причем заранее договорились, как его подсунуть. Я не знал, как относится к смерти ктархов мой шлем, может быть, ктархи заложили в его программу свою философию о реинкарнации и о переселении в иные формы жизни, хотя, скорее всего, в этом случае он не был бы так активно настроен против стерехов. Но что-то он о реинкарнации знал. Меня это, впрочем, не сильно волновало. Я со скептицизмом относился к понятию того, что рядом существует бесконечное множество миров, и каждый мой поступок в зависимости от того, насколько он правомерен, оставляет меня в этом мире или уносит в иной, где жизнь идет по иному руслу, а смерть вообще позволяет родиться заново в теле ктарха или стереха или еще какого-нибудь существа. Или даже в теле другого человека. Может быть, даже противника моей страны. Я не желал углубляться в тонкости этой теории, поскольку приобрести конкретные знания возможности не было, а знания предположительные мне были не нужны. Здесь неизбежно должна вступать в дело религия, которая будет регулировать процесс реинкарнации. Кем родится человек после смерти – что определяет его дальнейшие жизни… И все это должно быть приспособлено и подстроено под массовый обман. А я прекрасно понимал, что любая религия есть ни что иное, как инструмент управления народом, регулирующий инструмент, чаще всего, проводящий регулирование с помощью мощного обмана. И не желал в это ввязываться. Понимая, где правда, а где ее нет, я не мог ничего изменить. И желал просто оставаться в стороне. Желал просто жить своей жизнью. И делать свое дело. Главное, всегда следовало оставаться честным перед самим собой, тогда и перед другими будешь честным. Это истина, которая выше любой религии. Но она позволяет выполнять свой долг и осознавать свое предназначение.

Оказавшись на земле, я начала опустил в нижнее положение предохранитель своего автомата, и аккуратно, стараясь не породить лязгающего звука, передернул затвор, досылая патрон в патронник. И только после этого поднял автомат к плечу, осмотрел сначала простым взглядом окрестности, выбирая места, где может кто-то спрятаться, и только после этого включил тепловизорный прицел, и просмотрел те же места уже в тепловизор. Опасности я не обнаружил. Если бы она присутствовала, то она выделяла бы тепло, и чуткий прибор показал бы это. После чего я перехватил автомат в левую руку, а в правую взял малую саперную лопатку. И даже не стал проверять пальцем острие лезвия. И без того хорошо знал, что оно заточено до острия бритвы, и, при желании, снимет с подбородка даже мою густую и седую щетину. Лопатка может использоваться и в качестве топора, и а качестве колюще-режущего оружия, если наносить прямой удар в выпаде, предположим, в горло. Если противник вооружен ножом, лопатка за одно мгновение сделает его и безоружным, и одноруким. Особенно она важна тогда, когда требуется соблюдение тишины.

Честно говоря, я надеялся встретить здесь стерехов. И уже мысленно подготовился сделать три быстрых круговых маховых движения, чтобы уничтожить за полторы секунды всех троих. При этом я помнил и о том, что здесь, в башне, мог быть человек, и именно он мог разводить огонь. Для себя, поскольку стерехам огонь не нужен. А это значило, что человек этот здесь вместе со стерехами, составляет одну компанию.

Честно говоря, мне люди все еще казались более опасными существами, нежели стерехи. Но, возможно, потому только, что я со стерехами не сталкивался. По большому счету, даже ктархи, правда, справедливости ради, стоит сказать, что произошло это уже после более основательного знакомства с ними, казались мне менее опасными, чем люди. Так, наверное, и было в действительности, потому что мораль ктархов проповедовала гуманизм, а человеческая мораль ставила гуманизм в очередь за целым рядом других жизненных принципов.

Как обычный военный человек, я не думал о морали, я готовил оружие. Подготовившись так, я двинулся вперед, сам себя не слыша, значит, хорошо шел, значит, и другие не должны были меня услышать, хотя остроту слуха стерехов я не знал, но предполагал, что их кошачьи уши намного более чуткие, чем человеческие.

Мой квантовый киберкомпьютер притих, и не мешал мне. Сообразительный! Понимал, должно быть, что трудно мне, не имеющему в голове десяти кубитов, обмениваться мыслями и, одновременно, соблюдать необходимую глубокую концентрацию. А концентрация в такие моменты бывает крайне необходимой. Следует идти, выдвигая вперед сначала одну ногу, потом подставляя к ней другую, но контроль шага должен быть отработанным до автоматизма, чтобы не задумываться, и не отвлекать внимание на мелочи. А основное внимание уделяется окружающему тебя враждебному миру. И указательный палец расслабленно лежит на спусковом крючке автомата. Стоит только неизвестно чему появиться в зоне наблюдения, как ствол готов резко развернуться в ту сторону, а палец готов сжаться, и дать короткую хлесткую очередь. И следует иметь крепкие нервы, чтобы не стрелять, например, в сову. Но сова умница, она хорошо себя проявила, и раскатисто ухнула перед тем, как попасть в мою зону видимости. А когда меня заметила, резко затормозила в воздухе, на манер летучей мыши, изломала направление своего движения, круто свернула в сторону, и быстро скрылась за второй башней. А я продолжил обход вокруг третьей. Шел я вплотную к стене, едва не задевая ее плечом, и потому, чтобы увидеть меня из узкой бойницы, требовалось высунуться из нее, что само по себе было делом нелегким, и, скорее всего, сопряженным с крутым матом. Но никто из бойниц не высовывался, никто не матерился, и я благополучно сделал круг, подойдя к воротам с другой стороны. Ворота были дощатыми, хилыми, и уже пару, наверное, веков, как прогнившими. Менять их и обновлять никто не собирался, потому что необходимости в башнях ни у кого давно уже не возникало. А в последние годы вообще-то и некому было этим заниматься.

В одной из створок ворот была калитка – внешне, еще более хлипкая, чем сами ворота. Впечатление создавалось такое, что стоит плечом или рукой на калитку облокотиться, и она провалится вместе с тобой внутрь. Но это впечатление было обманчивым, в чем я сразу же убедился, попытавшись без стука ладонью на калитку надавить. Она была достаточно крепкой, и еще чем-то, как мне показалось из-за центра жесткости, подперта изнутри. В принципе, мы когда-то на учениях таким же образом маскировали входы в свои бункеры. Крепкая входная дверь, кажется, даже металлическая, была изнутри, а снаружи она была просто обклеена сырыми полугнилыми досками. Такими, которые толкнуть неприятно, боишься руки гнилью испачкать. Никто и не толкнул, кому не следовало. Но опыт тех учений подсказал мне, что ударом ноги, как я намеревался раньше, возможно, эту дверь открыть не получится. Значит, требовалось проявить или хитрость, или элементарную наглость. Поскольку, хитрость в голове никак созреть не желала, я однозначно согласился на второе. Но предварительно обратился к шлему с вопросом, нет ли за дверью стерехов. Шлем ответил сразу так же однозначно:

– Там только человек, и еще какие-то существа, о которых я ничего не знаю. Но, насколько я понимаю, эти существа попали в беду. Они малоразумны, если вообще разумны, способны принимать решения, но обдумывать их не умеют. Если бы там были стерехи, они общались бы друг с другом на квантовом уровне двух кубит, и я услышал бы их разговор.

Не знаю почему, но у меня появилась мысль, что там, внутри, человек и овцы. Овцы содержатся на мясо, на случай, если человек здесь задержится надолго. Или там змеелов и пойманные им змеи. Но человек, тем более, один человек, меня волновал не сильно. Он не вызывал моего опасения. И именно тогда я решил, что необходимо проявить именно наглость.

Еще в момент, когда я осматривал окрестности, я рассмотрел в прицел ближайший к башням двор с низеньким заборчиком, сложенным из горного сланца, а за забором были сложенные поленницей дрова. Здесь, в малолесистых горах дрова должны цениться. Особенно, в моей ситуации, потому что я внезапно ощутил, как я замерз. В горах ночами всегда бывает прохладно, даже жарким летом. И потому, долго не сомневаясь, я поспешил к забору, прямо через него набрал основательную охапку, и вместе с ней вернулся к башне. Костер я разложил прямо рядом с воротами. При этом понимал, что под воротами есть щель, в которую может рука пролезть, и дым наверняка будет туда затягиваться. А потом будет идти через башню, как через почти идеальную трубу. Дым разбудит того, кто спит, и заставит проявить интерес того, кто бодрствует. Да еще, чего доброго, заставит человека закашляться.

Выложив дрова «вигвамом», я хватился, что у меня нет с собой ни спичек, ни зажигалки. Пришлось снова прибегнуть к услугам квантового киберкомпьютера.

– Подожги это! – потребовал я мысленно.

И костер вспыхнул моментально. Я тут же сел рядом с огнем, хотя предварительно и спрятал за камни свой автомат, но оставил под рукой малую саперную лопатку. потом вытащил из рюкзака упаковку с сухим пайком, и решил отужинать, понимая, что кто-то обязательно должен помешать мне ужин закончить. Но человек в башне, видимо, торопливостью не отличался. Мне трудно было, конечно, понять, скрипели и трещали горящие в костре дрова или скрипели и трещали ступени лестницы в башне. А, скорее всего, происходило и то, и другое. Но поднимался человек по ступеням долго и осторожно, стараясь себя не выдать. Куда он поднимается, я догадался. Где-то на уровне, примерно, третьего этажа над воротами башни была в стене бойница – другие смотрели в стороны, откуда меня рассмотреть было бы невозможно. Через бойницу третьего этажа жилец этой импровизированной средневековой гостиницы и хотел, видимо, оценить нарушителя своего спокойствия и одиночества.

Свой ужин я закончил быстро. И сжег в костре упаковку. Правда, уничтожать полностью «сухой паек» я не стал, потому что придумал для себя ход, который мог выглядеть убедительно.

Человек из башни, видимо, оценил меня. И мой вид не внушил ему беспокойства, из чего, даже не видя его, я сделал вывод, что это крупный и сильный мужчина. Но в спецназе ГРУ среди линейных офицеров редко можно встретить громилу, у которого мышцы из одежды выпирают. Конечно, и такие бывают, поскольку против природы человека никакие методы не действенны. И сам я несколько раз встречал людей, у которых мышцы стремительно растут даже при небольших нагрузках. А уж при наших интенсивных тренировках эти люди легко становятся монстрами, внешнего вида которых ктархи испугаются. Но я был не из таких. Внешне я не производил впечатления отъявленного бойца, и потому человек в башне меня не испугался. Я услышал, как скрипят старые ступени под его ногами. Он спускался, уже обретя уверенность в себе. Потом что-то загремело, отодвигаемое от ворот – значит, не зря я отказался от попытки выбить вход ногой, после чего не заскрипела, как я ожидал, а натурально завизжала, открываясь, калитка. У меня было два варианта поведения: первый – удивленно встать, и так же удивленно рассмотреть человека, показывая, что я не ожидал его здесь встретить, как вообще не ожидал встретить никого. Второй вариант – спокойно сидеть, и дожидаться, когда человек из башни присядет у моего костра. И только тогда на него посмотреть. Это показывало бы сразу, что я пришел именно к нему, и в этом случае не требовалось хитрить и вертеться, словно уж в руках ловца. Я выбрал второй вариант. В нем присутствовал какой-то кураж, слегка отвлекающий от потока непонятных вещей, что на нас на всех обрушился. Я вообще всегда любил моменты, в которых присутствовал кураж.

В данный момент, я пытался прочитать мысли человека, который ко мне спускался. Его удивление и недоумение. Он считал, что очень хорошо прячется. Он проявлял повышенную осторожность. Даже мясом запасся, как подсказало мне овечье блеяние за воротами. Тем не менее, его обнаружили, и пришли к нему открыто. Если открыто, значит, по делу, и, скорее всего, без злого умысла.

– У него оружие… Пистолет за поясом на спине, – предупредил меня мой квантовый киберкомпьютер.

– А у меня лопатка… – просто ответил я. Естественно, ответил мысленно, как уже привык с ним общаться. – Кроме того, нет в природе такого пистолета, который справится с моим бронежилетом. Правда, голова у меня не защищена…

– Нет такой пули, которая попала бы в шлем… – так же просто ответил он.

– То есть? – не понял я.

– Я направлю пулю мимо себя…

Скрип калитки оборвался резко. Не глядя, я догадался, что человек придержал ее рукой, и перед тем, как шагнуть за высокий порог, высунул голову, и посмотрел вправо и влево, нет ли здесь еще кого-то. Из бойницы ему не было бы видно человека, который к стене прижмется. И, только убедившись, что я один, он шагнул вперед. Наивная простота. Я вполне имел возможность оставить по человеку вне зоны его видимости, только мне это было ни к чему.

Жилец башни подошел ко мне сбоку, некоторое время постоял, ожидая, видимо, от меня каких-то слов, потом, слов не дождавшись, продвинулся в сторону, и сел на камень по другую сторону костра. Удачно сел. Возможно, намеренно, просчитав заранее возможность разогнуть ногу, и отшвырнуть в меня сложенные в костре поленья. Горящие головни и множество искр наверняка заставят любого не готового к такому повороту событий человека зажмуриться на несколько секунд, шарахнуться в сторону или просто назад, и это даст возможность моему оппоненту вытащить пистолет. Но на мне была экипировка «Ратник», которая огня не боится. А голову я сумею убрать. Тем более, что такого движения от него ожидаю. Значит, готов к нему.

Я не смотрел на человека из башни прямо, тем не менее, видел его, и контролировал каждое его движение периферийным зрением. Соблюдать осторожность было необходимо, поскольку я понятия не имел, что это за человек, и чего стоит от него ожидать в реальности. Сам факт того, что он прятался от всех, еще ни о чем конкретном не говорил. Это мог быть и тот самый змеелов, о котором говорил нам полковник Сорабакин. Если здесь находится биотоп кавказской гюрзы, то это вполне допустимый вариант, поскольку на яде этой змеи можно не просто обогатиться, но даже озолотиться. И естественным выглядит то, что он прячется. Если однажды его уже поймали пограничники, и обеспечили «срок» за нахождение в пограничной зоне, то во второй раз попасться пограничникам человек наверняка не захочет. Это может быть и какой-нибудь уфолог[23], узнавший о Резервации, и немедленно отправившийся на поиски иного разума. Одновременно я не сбрасывал со счетов и вариант, при котором это мог быть и какой-то беглый преступник, решивший спрятаться здесь от преследования правоохранительных органов, или, скажем, эмиссар террористической организации ИГИЛ, пробирающийся в российские регионы через Грузию. Это, последнее, автоматически бы значило, что, упусти я его сейчас, через некоторое время или мне, или кому-то из моих коллег из силовых структур, придется за этим человеком охотиться.

– Ну, здравствуй что ли. – сказал человек из башни. – Что пожаловал, чего надо?

Говорил он совсем не добродушно, но и не откровенно грубо. Скорее всего, он говорил так, как только и умел говорить. Он безошибочно определил во мне русского, и говорил на русском языке. И вопрос здесь был не в том, что человек из башни по внешнему виду понял, что я не кавказские народы представляю. Рядом были американцы, а отличить русского от американца достаточно сложно. Но человек из башни говорил с акцентом. Я, признаться, не настолько хорошо знаю грузинский акцент, чтобы отличить его от северо-кавказского, и потому не сумел сделать никакого вывода из его коротких, грубовато высказанных вопросов. Но, по крайней мере, от английского акцента отличу.

– Здоров будь и ты, – отозвался я, коротко на него посмотрел, оценил. – Да ты и без того здоров, как дикий кабан.

Жилец башни жутко поморщился, из чего я сделал заключение, что мое сравнение ему не понравилось, что к кабанам, к свиньям, то есть, он относится так, как положено мусульманину. То есть, он не был христианином-грузином, следовательно, он думал прорваться на Северный Кавказ с какой-то собственной целью. Но у тех, кто приходит туда, тайно пересекая границу, цель бывает, как правило, одна – это бандиты и террористы, и приходят они всегда только для того, чтобы обеспечить работой нас, представителей силовых структур, которые за бандитами охотятся. Но, за то короткое мгновение, что я оценивающе осматривал незнакомца, я уловил и его взгляд. И взгляд был нацелен не на мое лицо, а выше. Но при этом не выше моей головы. То есть, он рассматривал мой шлем. И второй мой короткий взгляд уловил то же самое. А это могло означать только одно, человек из башни видел такой же шлем. А где он мог его видеть? Только на голове Прсжнана, сына Матомоссэ. То есть, это могло означать, что я пришел прямо по адресу. Но следовало осторожно выпытать у человека данные о погибшем ктархе.

– Ты на мои вопросы не ответил, – угрюмо продолжил человек из башни.

– А ты что-то дельное спросил? Важное? – притворно удивился я, соображая, что ему ответить. И сообразил, пока он возмущенно переводил дыхание. Можно говорить то же самое, что я говорил американскому сержанту. Вариант отработанный. А развить его я сумею.

– Что тебе здесь надо? Кто ты такой?

– Жрать хочу. – коротко и зло ответил я, хотя недавно только наполовину уничтожил порцию «сухого пайка», причем пайка горного, высококалорийного, выдаваемого только спецназу и тем военнослужащим, кто ведет действия на больших высотах. То есть, голодным я не был. Тем не менее, даже при отсутствии артистических способностей, у меня вырвалась выразительная, колоритная, и почти правдиво выглядящая фраза. По крайней мере, жилец башни воспринял ее, как мне показалось, за чистую монету. И удовлетворенно хмыкнул. Тем не менее, проявить гостеприимство не поспешил, и спросил дополнительно:

– Ты не сказал мне, кто ты такой есть, откуда в здешних местах появился, и куда направляешься. А мне это интересно. Имею я право проявить интерес?

Он был крупным и, видимо, сильным мужчиной. И последней своей фразой, произнесенной даже с некоторой угрозой, показал свой характер. А это характер стандартного представителя северо-кавказских народов, любого из этих народов. Эти представители стабильно стремятся к лидерству. Везде, где бы они не оказались, в какой бы компании не находились, даже среди соотечественников – они хотят быть устрашающими других лидерами, и желают, чтобы их боялись, такой у них менталитет.

Я с его точки зрения выглядел подходящей фигурой для того, чтобы мной жестко командовать. Лицо у меня достаточно добродушное, и не показывает воспитанной жесткости характера. Кроме того, если нас с жильцом башни поставить друг против друга, то со стороны его спины меня просто не будет видно. Человек и ростом выше меня чуть не на добрый десяток сантиметров, и в плечах намного шире, и особенно в животе авторитетнее. И еще, наверное, ему придает уверенности пистолет за поясным ремнем на спине. Он наверняка думает, что ему стоит убрать руку за спину, положить ее на оружие, вытащить его, как я стану, практически, никем, а он обретет невиданный авторитет. И не позволяет себе даже подумать о том, что я могу для него оказаться опасным и даже более серьезным противником, чем он для меня. При этом человек из башни не мог знать, что невидимая паутина уже висит над ним, и в любой момент по первой моей мысли, и даже ее опережая, мой квантовый киберкомпьютер активирует то, о чем я только должен буду подумать. Рука в этом случае не успеет за спину уйти. Кроме того, под рукой у меня лежит малая саперная лопатка, которой я уже дважды помешивал быстро догорающий костер, чтобы угольной пылью и копотью закрыть явственно блестящую заточку краев. Эта заточка лопатки могла бы меня выдать, не догадайся я прибегнуть к помощи маскирующего цвета сгоревшего угля. Мне взяться за лопатку, и метнуть ее противнику в голову было гораздо легче, чем ему вытащить пистолет. По крайней мере, я уже просчитал свои и его движения, и решил, что я чуть не вдвое опережу его. А лопатка своим острием голову всегда расколет. Да и мой пистолет находился у меня за поясом на спине. Положение было, практически, равным.

– Я с той стороны. – кивнул я в сторону границы. – Служил в погранотряде. Старший прапорщик. Заведовал складом с электронным и еще кое-каким оборудованием. Приехала проверка, все, что нужно было на начальника погранотряда списать, на меня списали. Недостача оборудования на несколько миллионов. Пришлось срочно в Грузию уйти.

– Понятно, – констатировал человек из башни. – Кому продавал?

Он, оказывается, знал современную российскую действительность не хуже меня.

Я хмыкнул, принимая откровенность в разговоре, и ответил с вызовом:

– Был у меня человек, которые клиентуру подгонял, хороший человек. Честно расплачивался, и себя, думаю, не забывал.

– Как зовут?

– А тебе зачем? Ты кто, мент? – спросил я с презрением в голосе.

– Я туда иду. Мне хорошие люди нужны. Для связи. Как зовут? – сурово повторил он вопрос.

– Магомед Арсамаков.

– Почему говоришь, что «был» у тебя человек. Его что, уже нет на свете?

– Откуда я знаю. Говорю «был», потому что меня уже там нет. И с Арсамаковым нам больше уже не встречаться.

– Номер его трубки знаешь?

– Помнить не помню. Но у меня в трубке был.

– А трубка где?

– У проверяющих осталась. Ее сразу забрали, когда меня «повязать» решили. Только наш полковник сказал, что здесь бежать некуда, и послал меня домой за личными вещами. Я сразу и перескочил границу.

– А жил ты где?

– В ДОСе[24]. Дай пожрать хоть что-нибудь.

– Значит, на Арсамакова ты ментов натравил.

– Чего глупость несешь! Я что, враг себе? Это уже статья об «устойчивом бандформировании». Мне не с руки кого-то сдавать.

– По трубке могли вычислить. По номеру.

– У меня там четыре Магомета записано. Всех сразу заманивать в одно место? Или как прикажешь? – усмехнулся я. – Дай же пожрать.

– Почему тогда его трубка не отвечает? Три дня уже ему дозвониться не могу.

– Здесь горы. Экранируют. А потом. В горах спецназ бегает. И какие-то инопланетяне летают. Мог Магомет и на них нарваться. Это, думаю, еще хуже, чем спецназ.

– Что, сильно инопланетяне наследили?

– На меня ни разу не наступили, и за то спасибо. Дай пожрать, как человека прошу. В который уже раз! Где твое кавказское гостеприимство!

Он посмотрел на меня презрительно, бросил короткое:

– Жди.

Повернулся, и пошел в свою башню. Но вернулся очень быстро. Видимо, его съестной склад был недалеко от ворот. Принес, и бросил к моим ногам черный пластиковый пакет. Пакет упал одним углом на костер, и сразу оправился. В этом месте я и разорвал его, достав картонную упаковку. Быстро вскрыл, не заморочиваясь на том, что вскрываю американский «сухой паек». К сожалению, я не знал, какой сухой паек получают бойцы спецназа горных егерей. Тот, который угостил меня человек из башни, насколько я понимал, предназначался для «зеленых беретов», но, судя по маркировке, был уже несколько лет, как просрочен к использованию. Рассчитывая все же на то, что желудок у меня крепкий и выносливый, я надеялся не отравиться, и ел с жадностью, как страшно оголодавший беглец. Ел, и думал, состоял ли человек из башни в связи со спецназом горных егерей. Это вызывало мое сомнение, поскольку никто не помешал бы ему тогда и жить в палаточном лагере. И не было бы причин прятаться в башне. Хотя американский «сухой паек» на какие-то связи намекал. Но это могли быть и совершенно другие связи, от сирийских или иракских инструкторов, отправивших террориста домой для выполнения задания, до грузинских спецслужб, которых «матрасники» тоже просроченными «сухими пайками» подкармливают. Но я был обучен не замыкаться на одной версии, пока не имею в наличии неопровержимые доказательства. Рассматривать следовало все.

С американским «сухим пайком» было покончено быстро. Вкуса я никакого не ощутил не только потому, что был предварительно сыт. Но мне, помнится, рассказывал один знакомый, побывавший в США, что постоянно ощущал там чувство голода. В США кормят еще хуже, чем в Европе. Готовят на удивление безвкусно. Может быть, еще и поэтому американцы – самая жующая нация на свете. Они едят везде и всегда, даже тогда, когда спешат по делам, и чуть не в припрыжку скачут по улицам. А в руке обязательно стаканчик с чем-то съедобным. И куда не посмотри в Америке, там постоянно жуют – на улицах, в метро, в автобусе, даже водитель в такси на ходу что-то старательно прожевывает, чтобы побыстрее сунуть в рот очередной кусок.

И только после этого я посмотрел при свете костра на одну из упаковок из-под галет.

– «Made in USA». – я не стал напрямую спрашивать человека из башни, откуда у него американский «сухой паек». Он сам, думается, вскоре все расскажет, когда его начнут спрашивать специалисты по допросам. Меня больше другая тема интересовала. – Интересно, а что инопланетяне едят? Не знаешь?

– Не знаю. Не встречался с ними. – ответил он сердито. – А ты встречался, как я понимаю. Тебя не съели? И слава Аллаху!

– С чего ты взял, что я встречался? – я-то уловил его прокол. А он так и не понял, на чем и где «прокололся». У него информации не хватало, чтобы делать правильный анализ.

– Что у тебя за шапка на голове?

Я потрогал рукой свой шлем.

– Эта что ли?

– Эта.

– А хрен ее знает. В казарме взял. На спинке солдатской кровати висела. Ночью в горах голова всегда мерзнет. У меня волосы короткие. А при чем здесь инопланетяне?

– На инопланетную шапку похожа.

Он мог видеть шлем только на голове погибшего ктарха. Значит, обязан знать, где утерянный шлем находится.

– А где ты инопланетную шапку видел?

Человек из башни смутился.

– Просто, представлял ее именно такой. Вид какой-то не земной.

Но мне этого разговора хватило. Это вместе с тем, как он на мой шлем внимательно смотрел, когда только-только из своей башни вышел. Это все решило, и терять время уже не стоило. Пусть его допрашивают серьезнее, возможно, с применением спецсредств – вопрос того стоит. Если нет спецсредств в погранотряде, пусть командующий озаботится, и пришлет с грузовым вертолетом хотя бы ампулу. Я не думаю, что этот громила прошел спецкурс устойчивости к воздействию препаратов из группы «развязывателей языков»[25]. Этот спецкурс в спецназе ГРУ не все офицеры проходили. Я решил, что время подошло отправлять человека в погранотряд.

– Когда ты на ту сторону собираешься? – поинтересовался я между делом.

– Как только, так сразу. Ты вот расскажешь мне, где лучше пройти? Ты же должен знать, раз сам так легко прошел.

– Конечно, я знаю. И даже тебя туда отправлю. Связанного. Разреши представиться. Командир взвода спецназа ГРУ старший лейтенант Троица. Специально по твою душу прибыл. – если бы он сидел в прежней позе, мне пришлось бы встать, чтобы он не швырнул ногой мне в лицо угли костра. Но он стоял, а я остался сидеть. – Руку к пистолету можешь не тянуть. Я успею быстрее бросить лопатку тебе в голову. Только мне это не нужно. Ты мне пока живой необходим.

Человек из башни растерялся. Я говорил с напором, и с жесткостью, которой он от меня не ожидал. Он только что считал себя хозяином положения, и вдруг что-то перевернулось. Я встал. Он хотел ударить меня ногой в голову, но я вовремя среагировал, и сделал только легкое движение корпусом, чтобы нога пролетела мимо. И тут же паутина упала на него, лишив возможности шевелиться. Человек из башни превратился в человека в коконе. Не теряя время, я позвал свой скутер, который тут же оказался рядом, и уже имел расположенные одно подле другого два кресла. Когда антигравитационная сила подняла человека в коконе в воздух, он пытался шевелиться, но у него получалось только дергать ступнями ног – паутина была крепкой, и держала его прочно. Когда квантовый киберкомпьютер поднимал меня, я отнесся к этому спокойно, и сел в кресло рядом с человеком в коконе, посмотрел на него с улыбкой. Он сказал что-то на незнакомом мне языке, но выматерился при этом на чистом русском. Я в ответ обругал его фразой из самого вежливого языка в мире. Языка, в котором вообще нет ни одного ругательного слова, в котором даже слово «дурак» звучит в одном из переводов, как – «человек, плохо думающий»:

– «Бумажный тигр»[26] ты, а не боевик.

Но, прежде, чем улететь, я послал свой квантовый киберкомпьютер осмотреть внутренность башни. В ответ услышал:

– А чем я занимался, пока ты ел?

– И что?

– Нашел пояс Прсжнана, сына Матомоссэ с приборами связи. Приборы разбиты, скорее всего, при падении. Но чем-то они понравились этому человеку. Он пояс забрал, но шлема я не нашел, хотя посылал сильный сигнал.

Широкий пояс, который мог бы опоясать, наверное десяток «бумажных тигров», оказался у меня на коленях. Сделан он был из такого же, кажется, материала, что и шлем. Я уже видел такой, но не на ктархах, которые пояс носить, похоже, не любят, а рядом с камнем, не котором возлегал адмирал.

– Где ктарх, с которого ты снял пояс? – спросил я «бумажного тигра».

Он промолчал.

– Неужели ты думаешь, что мы не сумеем заставить тебя говорить? Один укол в вену, и все в подробностях расскажешь.

«Бумажный тигр» в ответ только зубами заскрипел. И даже не выматерился.

Скрипи. Скрипи. Хоть совсем зубы свои разжуй. Но этим меня не возьмешь. Я давно понял простую истину: с волками жить, не вздумай блеять. И на скрип зубов обычно зубы выбиваю. Хотя не бью связанного паутиной человека, как не бью и связанных веревками. Но предупредил я его без церемоний:

– Будешь зубами скрипеть, я тебе их выбью. Мне звук не нравится. Не мелодичный.

Я еще в полете, который длился всего-то несколько минут, доложил майору Медведю ситуацию, и переслал ему карту своей съемки местности вокруг башен. Медведь обрадовался. Естественно, не карте, а сообщению о пленнике. Он был рядом с полковником Сорабакиным, и рассказал ему, как я понял, о захвате боевика, который направлялся к эмиру Арсамакову. Полковник, надо полагать, обрадовался еще больше.

Прилетели мы вскоре, Я сразу переслал, как почтового голубя, по воздуху, пленника майору Медведю, и только после этого почувствовал большую усталость. Вообще-то я человек выносливый. И этой усталости удивился. Подсказал шлем, в очередной раз прочитав мои мысли:

– Ты спокойно переносил семикратную нагрузку от полета на скорости. Вообще-то, насколько я изучал человеческое тело, вы безопасно переносите только четырехкратную нагрузку. Но ты сам задавал скорость скутеру. Значит, переносил легко. Только устал от этого. В обычной обстановке ты весишь семьдесят шесть килограммов, а при нагрузке весил пятьсот тридцать два. Твоему организму это тяжело. Отдохни, отоспись.

К такому мудрому совету я отнесся с пониманием. Предупредил майора Медведя, и капитан Светлаков тут же выделил мне очередного сержанта, чтобы тот проводил меня в канцелярию, расположенную в казарме, где есть кровать самого начальника заставы. Уснул я сразу. Но обычные свои четыре часа поспать не сумел. Проснулся от скрипа двери, а потом и от вздоха.

– Жалко будить человека, но придется.

– Будите, командир, не жалейте. – самопожертвенно разрешил я, и сел на кровати.

Майор Медведь стоял перед кроватью с пустым стаканом в одной руке, и с распечатанной бутылкой водки в другой. Что он хотел, я не понял сразу.

– Проснулся! Ну, и молодец. Во-первых, сообщение из Москвы. Командующий лично позвонил среди ночи. Утра дожидаться не стал. Ты ночью захватил известного полевого командира сирийских террористов, который возвращался на родину, в Дагестан, чтобы здесь продолжать свои кровавые дела. И тебе за это присвоено звание майора. Сразу, минуя капитанские погоны. Так что, теперь мы с тобой званиями равны, и можешь со мной разговаривать на «ты». Должность подходящую тебе еще подыскивают, и взводом ты теперь командуешь только временно. Второе, и самое, на мой взгляд важное. Когда ты спать отправился, полковник Сорабакин начал допрашивать бандита, а я стал сверять старю карту спутниковой съемки, и твою, что ты сделал. И нашел несоответствие под стеной второй башни. Камни там не так лежали. Ты не обратил внимания?

– Я только третью башню в темноте обходил. Ко второй вообще не наведывался.

– А я сразу побежал к полковнику. Он как раз допрос заканчивал. Я с разбегу и спросил твоего арестанта, что он закопал под стеной второй башни. Он сознался, что нашел Прсжнана, сына Матомоссэ уже мертвым. Снял с него пояс с разбитыми приборами, потому что увидел в приборе золотые контакты. Решил, что там их может быть много, и золото можно выплавить. Но религия запрещает ему грабить убитых. И потому он, не желая обвинения в мародерстве, закопал тело ктарха вместе со шлемом под стеной второй башни. Я сейчас вылетаю туда за шлемом. Со мной летит капитан Светлаков. Клянется, что умеет отлично копать, и возьмет с собой большую лопату. Значит, сюда, в канцелярию, Светлаков вернется не сразу. С кровати тебя, Троица, сгонять никто не будет. Можешь спокойно досыпать Но до этого – обычай.

Он поставил на табуретку стакан, и я увидел, что на дне стакана лежит большая майорская звездочка. Медведь налил полный стакан водки. По офицерскому обычаю, водку следовало выпить, а звездочку вытащить зубами. Что я сразу и сделал.

– Спасибо, командир. Ты не особенно торопись с возвращением. Хочется подольше поспать, – я легко согласился с его предложением перейти на «ты». – А звездочку ты где в здешних местах взял?

– Капитан Светлаков для себя держал. Он тоже приказа ждет… Выделил…

Длительное время советская и российская военная промышленность выпускала гранаты для ручных противотанковых гранатометов исключительно бронебойные. Осколочные гранаты использовались еще «духами» в Афганистане, но выпускались они в Китае и в странах Ближнего Востока. И только в 1999 году в России была разработала осколочная противопехотная граната, которая нашла более широкое применение, чем бронебойная.

Коперфильдщина – производное от имени Дэвида Коперфильда, американского артиста-иллюзиониста.

Белочка (жарг.) – белая горячка.

Dedal-TA2.642 Pro – российская тепловизионная предобъективная насадка на простой оптический прицел. Обнаруживает цель при любой погоде, а также распознает ее сквозь кустарники, дымовые и пылевые завесы. Совместима с большинством дневных прицелов, при этом сохраняются их тактические возможности и средняя точка попадания. Самая легкая, простая и доступная из тепловизионных насадок. В дополнение к этому еще и самая беспроблемная в установке. Крепится на объектив прицела одним поворотом рычажка. Остается нажать кнопку питания, и через две секунды тепловизионный прицел готов к работе – снайпер ищет цель. Насадка может сниматься, и использоваться в качестве простого прибора для наблюдения.

Бревна-«карандаши» – обычно «карандашами» называют тонкие бревна, занимающие среднее положение между бревнами, пригодными для строительства, и жердями.

«So with all of you if you don't get out…» (англ.) – «Так со всеми вами будет, если не уберетесь…»

ЭОП – электронно-оптический преобразователь, вакуумный фотоэлектронный прибор для преобразования невидимого глазом изображения в ближнем инфракрасном, ультрафиолетовом или рентгеновском спектрах в видимое, либо для усиления яркости и контрастности видимого изображения. Чувствительность ЭОП в ближнем инфракрасном диапазоне позволяет широко использовать в приборах ночного видения подсветку инфракрасными прожекторами и специальными фонарями, невидимыми для невооруженного глаза.

КСВ – крупнокалиберные снайперские винтовки, часто называемые антиматериальными винтовками из-за способности с дальней дистанции выводить из строя материальные средства противника.

Источник: http://tvzvezda.ru/news/opk/content/201609250837-k724.htm

Криптограф – специалист по шифрам.

Источник: https://lenta.ru/articles/2016/06/10/oruzhie/

Источник: http://www.popmech.ru/weapon/252932-rabota-russkogo-snaypera-kak-strelyayut-nochyu/

В России недавно создана и протестирована первая в мире система из двух кубитов. В будущем, как предполагается, она станет основой для создания квантовых компьютеров и систем шифрования данных. А первый шаг в создании квантового компьютера был сделан в России в мае 2015 года, когда российские физики из МФТИ, Российского Квантового Центра, МИСиС (Национальный исследовательский технологический университет) и Института физики твердого тела РАН объявили о создании первого кубита на базе сверхпроводников. Один кубит – это элемент квантовой памяти. Он может хранить информацию, но не может выполнять квантовые вычисления, потому что они опираются на запутанность, существующую между несколькими кубитами. И потому перед физиками стояла задача создать набор кубитов. И ими управлять. И теперь сделан первый важный шаг в этом направлении.

Источник: http://www.innoros.ru/news/regions/16/03/v-rossii-vpervye-obedinili-dva-kubita.

Был представлен публике на выставке «Армия-2016». Обеспечивает электроэнергией различные устройства. Мощность генератора составляет 30 Вт.

Биотоп гюрзы – среда концентрированного обитания.

Стекловолокнистый кабель (иное название – оптоволокнистый) – это принципиально новый тип кабеля, если сравнивать с традиционными электрическими медными и алюминиевыми кабелями. Информация по такому проводнику передается не через электрический сигнал, а через световой. Главный элемент кабеля – прозрачное стекловолокно, способное переправлять свет на расстояния в десятки километров с минимальным ослаблением и со скоростью света. Не подвержен влиянию погодных условий, перепадам температур и прочим внешним влияниям, таким, например, как природное экранирование в горах.

Сержант в американской армии рассматривается на уровне командира взвода, то есть, приравнивается к офицеру российской армии.

I'll feed (англ.) – я сам накормлю.

Хай-кик – боковой удар ногой в голову, применяется во всех видах единоборств смешанного стиля.

Quiet there! Not to make noise (англ.) – Тихо там! Не шуметь!

Yes, sir (англ.) – Да, сэр.

Фиксатор оптических приборов – аналог российских индикаторов оптической активности.

Уфолог – специалист по уфологии. Уфология (от англ. Ufology) – неофициальное название исследовательской дисциплины (квазинаука, псевдонаука), занимающейся изучением феномена НЛО и связанных с ним феноменов (в частности: контактах с энлонавтами и похищениях ими, мысленном общении с инопланетянами (т. н. контактёрство), возможные палеоконтакты, круги на полях, квакеры и пр.). Спектр различных вариантов уфологии как направления исследования (в зависимости от применяемой методологии исследования) представлен от достаточно серьезных научно-исследовательских направлений до откровенной псевдонауки (в частности, так называемая «популярная уфология»). Термин «уфология» происходит от аббревиатуры «UFO» (Unidentified Flying Object), имеющей русский аналог «НЛО» (Неопознанный Летающий Объект). В основном термины «уфология» и «уфолог» (ufologist) используются средствами массовой информации и не фигурируют в перечнях научных дисциплин. Диапазон специалистов, интересующихся необычными явлениями, связанными с НЛО, весьма широк, а характер этого интереса (согласно энциклопедии «Кругосвет») неоднороден – от строгого научного исследования до параноидальных идей и откровенного шарлатанства. Журнал «Научный атеизм» (2001) приводит уфологию (в данном случае имеется в виду один из вариантов «популярной уфологии») в качестве классического примера квазинауки. Публичной критикой «проблем» «уфологии» в России занимается Комиссия по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований при Президиуме Российской Академии Наук

ДОС – дома офицерского состава. Обычно располагаются рядом с воинской частью.

Психоделические препараты из группы «развязывателей языков» – скополамин, амобарбитал, СП-26, СП-36, СП-18, СП-117 и другие широко применяются спецслужбами всего мира для экстренных допросов с целью получения сведений, необходимых в оперативной работе. В судебной практике результаты подобных допросов не признаются объективными. Вместе с тем, по мере развития препаратов группы «развязывателей языков» или, как их иногда называют, «сыворотки правды», были разработаны и получили развитие и методы противодействия этим препаратам. Для этого требовалось только мощное усилие воли, умение управлять мыслительными процессами, и высокий интеллект. Так, допрашиваемый, в ответ на вопрос начинал, например, читать стихи на тему вопроса или же петь песни, или говорить какую-то околесицу, не имеющую отношения к существу дела. В этом случае препарат оказывался бессильным, и получивший его человек вскоре просто засыпал. Но побочным эффектом действия этих препаратов являлась сильная амнезия. Проснувшись, человек не помнил, как его допрашивали, и что он говорил. Спецслужбы научились и из этого извлекать выгоду, убеждая подследственного, что он все рассказал накануне, и вызывая его на откровение, и заставляя написать «явку с повинной», что судом будет рассматриваться совсем не так, как допрос со спецсредствами.

«Бумажный тигр» – самое грубое выражение в китайском языке, который считается самым вежливым языком в мире.