Роман "*Скитники*" известного сибирского писателя Камиля Зиганшина посвящен истории жизни староверческой общины, зародившейся в ветлужских лесах в середине XIX века, одолевшей трудный путь через Сибирь и обосновавшейся в Забайкальском крае, оттесненной затем в глушь Алданского нагорья и там хоронящейся по сию пору.
СКИТНИКИ
История Варлаама
Потомок старинного княжеского рода Василий Шмурьев с малых лет жил в захолустном поместье близ Твери. Родители, измученные бесконечными болезнями своего последыша, отправили его туда к престарелой одинокой тетке, когда сыну не было еще и двух лет…
Тихая размеренная жизнь в деревенском имении способствовала не только укреплению здоровья, но и развитию в ребенке самых добродетельных свойств характера и устремлений души. Да и сама тетушка, глубоко верующая, просвещенная женщина, всячески поддерживала в племяннике первородную чистоту и ласку ко всему живому.
Огражденный от пороков своего сословия, Васятка вырос одним из тех редких и немного странных людей, у которых напрочь отсутствуют не только самолюбие, но и проявления обиды и ненависти: его смиренная душа нежно любила всех и каждому желала добра.
Вернувшись в 1816 году по настоянию отца в столицу, повзрослевший, обладатель густой русой шевелюры и бархатного пушка над пунцовыми губами поступил на службу, которая оказалась совсем не по нутру его вольной, чистой душе. Отец, пытаясь привить сыну великосветские манеры, постоянно брал его с собой на рауты и балы. Роскошь и блеск, царившие там, поначалу ошеломили и восхитили юношу. Но мало-помалу у Василия открывались глаза. За внешним лоском и довольством аристократического общества, все еще смаковавшего триумфальную победу над Наполеоном, он стал примечать хитрословие, чванливость, притворство, блуд и мотовство.
Это поколебало, а вскоре и вовсе разрушило его наивную веру в особое предназначение своего сословия. Будучи неприхотливым и в высшей степени набожным человеком, он легко отказался от дарованных знатным происхождением благ, принял постриг и с новым именем - Варлаам - удалился в монастырь. Сей решительный шаг определил всю его дальнейшую судьбу.
Изучая православие по старинным текстам, коих в хранилище святой обители было великое множество, он был умиротворен спокойной и благочинной жизнью в монастыре. Ладил с игуменом* и братией, но оказалось, что и здесь, средь божьих служителей, обитали все те же, только более умело утаиваемые пороки и завуалированная борьба за власть. У Варлаама подспудно вызревало решение удалиться от этой суеты, пожить в уединении. И спустя год, испросив благословения настоятеля, он покинул пределы монастыря, отправившись в места дикие, малолюдные.
В первые дни страннической жизни юношу особенно поражало то, что в лесу даже ломоть черствого хлеба стал несравненно вкуснее и аппетитнее: запахи цветов, щебет птиц, горьковатый дым костра - эти бесхитростные приправы необычайно скрашивали скудные трапезы. Под вольным небом, среди лесистых холмов и чистых речушек, Варлаам стал ощущать себя частицей окружавшего его мира. Это с каждым днем крепнущее чувство слитности с ним доставляло душе странника особую усладу.
Отдыхая как-то под могучей, пронизанной солнечным дождем медноствольной сосной, Варлаам рассеянно поднял шишку, лежавшую на рыжей попоне из старой и плотной хвои. Из нее на ладонь выпало небольшое семя. Разглядывая его, юноша невольно подумал: “Экая крохотулька, а какой исполин из нее вырастает! Сколь же велика творящая сила Господня, таящаяся в семени, ежели она дает жизнь такому богатырю?! “
В дальнейшем, размышляя о гармонии и благодати, царящих в окружающем его мире, Варлаам пришел к убеждению, что именно в главном творении Создателя - Природе-матушке и есть вечный источник жизни для всего сущего и именно через нее, через Природу, Создатель одухотворяет человека, пробуждает и развивает в его душе любовь и доброту.
В поисках пристанища по сердцу скиталец добрался до кондовых лесов Ветлужского края, в которых издавна селились раскольники, люди цельные и непокорные. Первые из них пришли сюда, спасаясь от антихристовых “Никоновых новин” , еще в семнадцатом веке, вскоре после раскола.
Варлааму сразу приглянулись суровые старообрядцы усердием к труду и почитанием древнерусского православия. Каждый день, кроме двунадесятых праздников, в их поселении с утра до ночи кипела работа. Пряли шерсть, ткали холсты и даже сукно; тонко шили золотом, переписывали книги старозаветного содержания; искусно писали иконы. Все поступало в общину, на себя работать никто и не мыслил. Перед началом любого дела и по завершении его усердно молились, благодарили Создателя за щедрую милость.
От веры не отступали ни на шаг. Не признавали здесь ни государевых ревизий, ни податей и никаких иных повинностей. Про себя они говорили: “Мы хранители истинного православия, мы не в воле царя-антихриста”.
Глядя на строгое соблюдение общинно-жительного устава, писанного еще Сергием Радонежским, лад в семьях, почитание старших, Варлаам уверовал, что там, где следуют первородному православию, где царит дух добросердечия и братской взаимовыручки, цветет и дышит земля русская.
Решив обосноваться поблизости, юноша нашел тесное, но надежное пристанище в чреве дупла почтенной сосны, росшей в версте от староверческого скита. Землю возле нее густо перевили мускулистые плети корней, а сам ствол был столь мощным и объемным, что дупло, образовавшееся у комля, казалось пещерой.
Обустроив временный приют, Варлаам принялся потихоньку валить лес для своей первой хижины. Добела шкурил стволы, рубил венцы. Умения и сноровки ему, конечно, недоставало, но он возмещал их упорством и старанием. Кровяные мозоли на руках постепенно сошли, кожа загрубела. К Рождеству Богородицы он перебрался в светлостенное жилище, напитанное густым смоляным духом и солнцем.
Пышнобородые поселенцы поначалу не допускали в свою общину незваного пришельца ибо ко всякой новизне и перемене были недоверчивы. Иначе и нельзя - попробуй-ка более четырех столетий хранить устои веры попранной нехристями. Но со временем молодой пустынник своим благочестием и прилежанием к труду смягчил их настороженность и даже некоторых расположил к себе.
Удаление от мира и его греховной суеты, физический труд, молитвы, земные поклоны до изнурения, строгий пост, чтение книг старого письма, беседы с праведниками общины мало-помалу открывали перед Варлаамом всю глубину и гуманность почитаемой этими людьми веры.
Изучая рукописную книгу “Травознаи древней Руси”, он познавал божественные силы, скрытые в былинках, овладевал искусством варить из них зелья от разных хворей. Любовь ко всему живому, пытливый ум и зрячая наблюдательность Варлаама, исподволь развивали в нем дар целительства.
Читал Варлаам вечерами при свете лучины, после любимого чая из листьев и ягод сушеной земляники. Поскольку лучины сильно коптили, и от их дыма горчило в горле, да к тому же они быстро сгорали, и их часто приходилось менять, он придумал масляный светильник: вставил в плошку губчатую сердцевину камыша. Она, впитав масло, горела долго чистым, ровным, без чада пламенем.
Участливые, не по летам разумные, благочестивые проповеди, внимание и обходительность к убогим, влекли к нему страждущих. Плату за труды свои Варлаам не брал, а ежели кто настаивал на вознаграждении, тех корил: “Христос завещал: “Даром получили, даром давайте”.
Первые годы хижина Варлаама стояла одиноко, но по мере того как множилось число исцеленных и через них ширилась в округе молва о даровитости новопоселенца, рядом появились сначала землянки, а затем и более основательные жилища.
Однако, со временем целителя стало тяготить шумное окружение. Стремясь к строжайшему монашеству и пустынножитию, он перебрался в глубь тайги версты за четыре от выросшего вокруг его первой обители селения, уже получившего в народе к тому времени имя Варлаамовка.
Новое пристанище располагалось в пихтаче, в подковообразном ложке под защитой громады серо-бурой скалы. Из под нее, вскипая песчаными султанчиками, бил жизнерадостный ключ. Убегая по ложку, он крепчал, шумел, сердился крохотными водопадиками и замирал на малюсеньких плесах. Вода в нем была студеной и очень вкусной.
Прямо возле своей пустыни Варлаам соорудил часовенку во имя особо почитаемой им Семистрельной Божьей Матери.
Шли годы. С неослабной теплотой и душевным рвением отшельник помогал всем страждущим, кто приходил к нему за помощью, словом и делом. Никто не знал отказа, для каждого, по мере сил он старался сотворить добро. Тихими и кроткими словами врачевал самые загрубелые и ожесточенные сердца; примирял враждующих.
Послушать его просветляющие проповеди или излечиться от недуга по-прежнему приходило множество страждущих и немощных, но теперь из почтения к пустыннику, ревнителю древнего благочестия, рядом никто не осмеливался селиться.
Осенью 1863 года, когда Варлааму перевалило за шестьдесят, воздал Творец преданному человеку - даровал сироту: привел прямо к порогу обители мальчонку лет десяти-одинадцати, покрытого сермяжными лохмотьями, и даже креста нательного не имевшего. Стоял он сизый от холода, переступая босыми ногами на прихваченной инеем листве, и смотрел на Варлаама взглядом зрелого человека, познавшего всю горькую изнанку жизни. Но тяжесть пережитых невзгод не придавила его, не сделала униженно-заискивающим или недоверчиво-злобным. Напротив, малец выделялся самостоятельностью: кормился не подаяниями, как большинство бродяжек, а промыслом. Копал съедобные коренья, собирал орехи и ягоды, умело ставил силки, плетенкой ловил рыбу.
Варлаам, понимая, что житие его на земле клонится к закату, в этом стойком, немытом создании узрел того, кто способен будет перенять и понести накопленные им знания, опыт далее и принял отрока как родимое чадо. Да они и схожи были. Оба сухопарые, высокие, с серыми глазами на узких, благородных лицах, окаймленных волнистыми прядями волос.
Любознательному подростку, нареченному Никодимом, учиться понравилось. Он с легкостью осваивал не только грамоту, но и Божественное писание. Успешно постигал основы строго соблюдаемого в этих краях первоисточного православия. Всего за три года изучил Часослов, Катехизис, Октоих. Наизусть читал псалмы из Псалтыря, до никоновой поры писанного. Книги старославянские возлюбил. Особенно “Житие” и “Книгу бесед” протопопа Аввакума. Наряду с этим усердно вникал в азы врачевания. Запоминал, как готовятся и употребляются настои, отвары; что из них применять внутрь, что наружно.
- Молодец, сынок! - часто хвалил, поглаживая воспитанника по голове за понятливость и прилежание, Варлаам. В такие минуты счастливая улыбка озаряла строгое лицо старца.
“-Как непостижимо велик мир отмеченного Богом человека! Он и время употребляет по-иному. Там, где простой смертный его бездарно теряет, такой без пользы для души и ума не проведет ни минуты, - думал он, наблюдая за переменами в Никодиме. - Сколько в этом малом добра, разума, трудолюбия, как он созвучен природе и вере нашей”.
Как-то, гуляя по лесу, парнишка услышал треск повалившейся от старости ели. Падая, та надломила ствол росшей рядом осины.
- Больно, больно! - донеслось до Никодимки.
Он кинулся на помощь, но ни под деревом, ни возле, никого не обнаружил. Перепуганный мальчонка рассказал о странном крике Варлааму. Выслушав воспитанника, тот несказанно обрадовался:
- Запомни: мертвого на земле ничего нет. Все вокруг живое. Коли ты услышал боль дерева, стало быть, дан тебе дар чувствовать чужое страдание… Думаю, из тебя хороший целитель выйдет.
Однажды, тихим июньским вечером, у хижины отшельника остановились две ладно сработанные повозки. В сумерках было слышно, как пофыркивают, отмахиваются от назойливых комаров лошади. К вышедшему на порог хозяину обители приблизился, на ходу снимая шапку, крепыш лет восемнадцати, с умными, проницательными глазами. Назвался Маркелом. Сопровождавшие его двое мужиков тоже сняли ермолки и учтиво поклонились старцу.
Выяснилось, что путники прибыли к Варлааму с милостивой просьбой от преподобного Константина - всеми почитаемого в округе настоятеля потаенного староверческого монастыря, расположенного неподалеку от устья Ветлуги, отправиться к нему по срочному делу, непременно захватив лекарские снадобья и принадлежности.
Выехали чуть рассвело, под шепот начавшегося мелкого и въедливого дождика. Погрустневшие деревья понуро склонили тяжелые от влаги ветви. Колеса вязли во мхах, покрытых упругими плетями брусники, но сильные, откормленные лошади тянули ровно, без надсады. А когда съезжали с увалов, то и вовсе бежали резво.
Варлаам с одобрением отметил, что возницы ни разу не хлестали коней, хотя у каждого на руке висела сыромятная плетка. Понятливые животные и без принуждения старались вовсю.
На пологой хребтине дорогу путникам как-то пересекли лоси. Они остановились, повернув головы в сторону обоза. Слабые зрением, сохатые долго водили головами, всматривались в нечеткие силуэты и, разглядев наконец в пелене дождя людей, пустились наутек. Надо заметить, что лоси бегут иноходью, и так быстро, что догнать их в лесу никому не под силу.
Довольно часто поднимали с ягодников дичь: то тетеревов, то глухарей. Шумно ударяя крыльями, они отлетали поглубже в чащу и, рассевшись на ветвях, покачивались, сторожко озираясь.
На четвертый день, когда на смену мрачноватым елям появились бронзовые сосны, наметилась перемена и в погоде. Тучи, обнажая прозрачную синь, отползли к горизонту. Путники подъезжали к монастырю. В версте от него их облаяла** косуля.
- Чего это она бранится? - удивился Никодим.
- Знамо дело, шумим сильно, вот и намекает: потише, мол, надо в лесу-то, - пояснил старец.
Располагался монастырь в глухолесье, в удалении от рек и дорог. За стенами из дикого камня блестели свежо умытые купола церкви, возвышающейся над всеми остальными постройками.
Постучали в, сколоченные из толстых лиственных плах, ворота. В ответ предупреждающе залаяли собаки, послышалось ржание коней. Через некоторое время глухой голос спросил:
- Кого Господь дарует?
- Молви настоятелю: старец Варлаам прибыл.
Ворота отворились. Просторный двор покрывала мягкая трава-мурава. Обнюхав чужаков, собаки, чуть покрутившись, зевнули и забрались в конуру. Из-за неплотно прикрытой двери церкви неслось красивое пение.
Остановились у крыльца под березами возле отдельно стоящего строения, соединенного с другими крытыми переходами. Крестясь, отвесили входные поклоны. Поджидавший их монах провел Варлаама в келью. Войдя, старец остановился, вновь перекрестился три раза в передний угол, где стояла деревянная божница с образами, затем прошел дальше.
На кровати полулежал, полусидел прикрытый огромным медвежьим тулупом, остроносый, изможденный человек с бледным лицом, в серой рубахе с расстегнутым, под далеко выпирающим кадыком, воротом. Из-под густых бровей смотрели ввалившиеся глаза. Оправив черную, с легкой проседью бороду, он оглядел вошедшего цепким, все понимающим взглядом и тихо произнес:
- Прости, отец, что не могу приветствовать тебя должным образом. Спасибо, уважил мою просьбу… Молва докатилась, что ты обладаешь даром чудотворения. Покорно прошу, помоги, Христа ради, и мне от хвори избавиться. С весны занедужил. В ногах ломота замучила, да бессонье одолело, а теперь и вовсе сил лишился.
Варлаам, омывши руки и лицо, не торопясь, осмотрел настоятеля.
- Это вовсе и не хворь у вас - недруги порчу наслали. Вот снимем ее, и силы вернутся, - заключил Варлаам и попросил монахов оставить их на едине. Несколько часов он провел в келье настоятеля и вышел оттуда настолько обессиленный, что чуть стоял на ногах.
И - диво дивное! - на радость всем игумен со следующего дня пошел на поправку.
Надо заметить, что преподобный Константин, выходец из именитого княжеского рода Смоленской губернии, был весьма почитаем в раскольничьей среде, и уже много лет являлся настоятелем монастыря, славившегося особым усердием к древнему православию. Знать не хотели здесь ни новой церкви, ни ее архиереев.
В стародавние времена, когда после очередного царского указа “скиты порешить, старообрядцев в новую веру крестить”, государевы слуги принялись силой брать непокорных священнослужителей, не желавших признавать власть государя-антихриста над церковью и, заковав в кандалы, держать их в земляных ямах до покаяния, предки князя, не жалея средств, скупали древние святыни, драгоценные рукописи и церковную утварь старой Руси, спасая эти реликвии от поругания. Бог к ним был милостив. Сумели они с верными людьми переправить собранные сокровища в сей глухой монастырь и укрыть их в недрах его хранилищ.
Выздоравливающего настоятеля Варлаам после простой снеди, принимаемой в общей трапезной, стал выводить гулять. Беззаветная преданность идеалам старозаветного православия и глубокие познания в нем быстро расположили их друг к другу.
Погуляв по монастырскому двору, они, как правило, уединялись в тихом закутке, в тенистой прохладе берез и подолгу обсуждали, толковали книги священного писания, сочинения отцов православия, патерики и предания старорусские. Особенно дотошно разбирали “Златоструи”, “Пролог”. Услаждали души нескончаемыми беседами о наболевшем.
Во время одной из таких прогулок разразилась гроза. К ним тут же подбежал Никодим: принес рогожу, чтобы укрыть от дождя. Под ее защитой собеседники перебрались в келью настоятеля.
- Почтительный у тебя ученик! - благосклонно заметил игумен. - А то знамо, каковы теперь молодые! Истинную веру покинули. Бороды побрили, заветы отцовы да дедовы забыли.
- Да что бороды … Не в том ересь. Зелье проклятое курить чуть не все принялись. И что ужасно - за достоинство сей грех выставляют! Срамота!
- Сам-то табак такая же божья травка, как и всякая другая, а вот то, для чего ее используют антихристы, - это точно, от диавола. И пыхают ведь дымом из уст яко диавол.
- Вестимо уж, своеволие и непослушание на Руси от Никона пошло! С той поры народ наш больно слабостям подвержен стал. О будущем не мыслит, страха не ведает. Что есть - враз пропьет, али в кости проиграет. Иной даже детям своим крошки не оставит. Трудиться своей волей разлюбил. Все из-под палки. Завистливые и вороватые народились. Ушли от истинного православия, и раскололось, растлило наше племя! Встарь на Руси-то не ведали такого воровства да пьянства, - с болью продолжил настоятель.
- А коснись нас, беспоповцев, - живем мы в мире со всеми, зла никому не делаем. Оне сами по себе, мы сами по себе - оставить бы пора в покое наши общины. Так ведь нет, все пуще и яростнее теснят щепотники нашего брата, загоняют в глушь трущобную. Кто в лесах непроходимых, кто на островах речных укрылся, кто в пещеры мрачные, словно кроты зарылся, кто в самые дальние, людям не доступные, скиты ушел. А кто и вовсе Рассею-матушку покинул… Ведь из-за чего еще воспротивились Никоновым новинам предки наши: это ж надо придумать - кукишем крестное знамение творить! Запамятовали, что решением Стоглавого Собора 1551 года двуперстие запрещено было менять под страхом анафемы… Срам, да и только! Старые обряды были куда благочестивей.
- И то верно, двоеперстие свято!
- До Никона-отступника и церковь была не мятежна.
-Справедливы речи твои. В Рассеи в те времена православие было чисто и непорочно… У нас все есть для достойной жизни, но не хватает, не достает нам, русским, благородной гордости, самоуважения. В этом, я полагаю, основная причина нынешних бедствий и несчастий.
-Однако в каком еще народе найдешь такую готовность помочь ближнему, такое радушие и такую силу. Согласен: чрезмерно терпеливы, неприхотливы мы. Но ведь именно терпением собиралась и созидалась земля Русская, величаемая в дониконову пору - Третьим Римом. Возводились храмы, обустраивались города. Так что терпение, быть может, и есть наше ценнейшее национальное качество! - подытожил старец.
- Но вместе с тем может и горе, - мягко возразил игумен…
Подобные беседы происходили почти ежедневно. Общность взглядов все крепче связывала родственные души этих людей. И неудивительно, что вскоре Варлаам стал у настоятеля особо доверенным лицом - духовником. Доверие князя к старцу было столь велико, что он решился открыть ему свою сокровенную тайну. Повел через потаенный ход в скрадень, где в кованых сундуках хранились святыни старой веры: кресты, золотые кадила, схима и иконы, в их числе главная - древняя икона Святой Троицы в серебряной ризе, украшенной жемчужной подвеской. Икона та была освящена для предков князя еще Сергием Радонежским перед битвой на Куликовом поле. Благоговейно взяв ее в руки, Константин обратился к Варлааму:
- Отец, за то, что исцелил меня, благодарен безмерно, но, - наставник понизил голос, - чует душа моя погибель близкую. Коли и вправду Господь приберет до срока, не дай сгинуть этим святыням. Сдается мне, что в нашем монастыре их уже не уберечь. Надобно уходить за бугры Уральские, за реки Сибирские в далекий Байкальский край. Там немало нашего брата осело. Думаю, только в таком удалении и возможно сохранить их и поддержать чистоту нашей веры праведной.
В монастыре у нас разные особы есть… Но в ком я уверен, так это в Федоре и его сыне Маркеле. Тебе ведь ведомо, что отец Федор семь попов к нам привел. Не убоялся он ни закона ” О наказаниях”, ни ссылки в Сибирь, ни каторжных работ. Ежели что, он меня заменит, а Маркел с людьми особо верными и стойкими в Сибирь пусть идет. Да и на Никодима твоего, я думаю, положиться можно. А чтобы не угас огонь веры нашей, пусть обоснуются они там жить не по монастырскому уставу, а по мирскому - семьями, но в жены берут девиц только из единоверцев.
Прошла неделя. После полнощной службы, когда иноки читают в своих кельях по несколько сот молитв и творят поклоны, Варлаам, проживавший в боковушке подле покоев настоятеля, был разбужен невнятными, но требовательными голосами. Почуяв неладное, старец бросился к двери, но та не отворялась. Он принялся стучать и звать на помощь.
Когда наконец на шум прибежали монахи, они с удивлением обнаружили, что дверь в келью Варлаама подперта снаружи колом. Еще больше они удивились, когда освобожденный старец, растолкав их, бросился прямо в покои игумена. Зайдя следом, монахи при свете свечей увидели залитого кровью преподобного Константина лежащим на полу. Рядом валялся топор. Ящики в столах выдвинуты, повсюду в беспорядке разбросаны вещи, бумаги.
У старца перехватило дыхание. Мелко крестясь, упал он на колени подле убиенного и зарыдал:
- Господи, прости меня, грешного! Не сберег богомудрейшего человека, а ведь он ведал, предупреждал!.. Господи, образумь извергов, сгубивших его, муками вечными в геенне огненной!..
Литургия по усопшему длилась сутки. Отпев “вечную память”, погребли отца Константина в одном ряду с могилами прежних настоятелей монастыря. На надгробном камне высекли: “Он жил во славу Божию”.
Душегубов князя, скрытно проникших в монастырь, так и не поймали. Обнаружили лишь на задках высокой стены веревку, свисавшую наружу, в сторону глухого леса.
На следующий день, после заутрени, Варлаам призвал Никодима. Долго вглядывался он в очи воспитанника и, подчеркивая важность момента, положил руку на его плечо.
- Сын мой, место здесь теперь не крепкое. Того и гляди, царевы прислужники заявятся. А в монастырских тайниках хранятся святые реликвии, и в их числе главная - икона Святой Троицы древлего письма. Не уберечь нам их здесь. Выведают, сожгут либо разграбят. И веру нашу в чистоте здесь не сохранить. Обложили кругом. Одно спасение - вывезти святыни в страну Забайкальскую, безлюдную, почитателям истинного благочестия полюбившуюся. Так великомученик Константин перед страшной своей смертью завещал. Готов ли ты, чадо мое, сообща с сотоварищами исполнить дело сие многотрудное, аль не зрел еще? - Варлаам испытующе вглядывался в лицо ученика.
За годы, прожитые у старца, Никодим сильно переменился. От прежнего худощавого отрока сохранился лишь задорный чуб. Был он теперь высок ростом и широк в плечах. Но выделяли юношу не столько эти внешние достоинства, сколько духовная сила, исходившая от него.
Никодим в глубочайшем волнении встал перед старцем на колени, горячо поцеловал его руку:
- Отец, твоя воля - святая воля. Не посрамлю. Все исполню в точности, как велишь. Реликвии бесценные, с Божьей помощью, до места доставим. Сбережем, живота не жалея.
Произнеся это, он взял в руки богато украшенную книгу Ветхого Завета в бархатном переплете с золотыми тиснеными наугольниками и прочными пергаментными страницами из тонко выделанной телячьей кожи и приложился к ней сначала губами, потом лбом.
Из красного угла на эту сцену внимательно и строго взирал лик Христа.
Растроганный Варлаам, счастливый, что не ошибся в воспитаннике, продолжил:
- В зиму, думаю, вам трогаться не резон. Отправитесь весной. А покуда я Устав составлю, людей верных подберем. Наставником вам еще при жизни преподобный Константин определил Маркела. Хочу, чтобы он тебе заместо старшего брата стал. Там, в глуши Забайкальской, обоснуйтесь, живите праведно, в согласии и оберегайте древнии святыни пуще жизни. Уверен, придет время - востребуются они для воскрешения истинного православия на обширных пределах государства Российского… Во всех нуждах и тяготах обращайся с молитвою к единственному подателю - Великому Творцу нашему.
Всю зиму продолжалась скрытная подготовка к нелегкой, дальней дороге. Варлаам тягучими студеными вечерами рассказывал воспитаннику во всех подробностях историю своей жизни, которую Никодим, обладающий редкостной памятью, впоследствии, через много десятков лет, подробно отобразил в своих рукописях; продиктовал составы травяных сборов от всех возможных недугов, раскрыл все известные ему секреты целительства.
Весна пришла поздно, но пронеслась быстро и неудержимо. Окна келий, еще недавно покрытые толстым слоем льда, протаяли. Сразу после того, как спала вешняя вода и подсохли дороги, ночью втайне погрузили на подводы скарб, инструмент, в основном топоры, пилы да лопаты, провиант, сундуки со святынями; отслужили напутственный молебен и еще затемно тронулись. Медленно пробуждаясь ото сна, утро поднимало с земли молочные веки предрассветного тумана. С ветвей густо капала холодная роса. Продрогшие Варлаам с новым игуменом Федором напоследок наставляли любимых чад:
- Заповеди Господни и заветы прадедов исполняйте неукоснительно и стойте за них неколебимо, навековечно. Все делайте сообща, посмирно, без перекоров. Кого в нужде встретите - помогите: вера без дел - мертва! Чем больше благих дел свершите, тем больше щедрот вам воздастся. Но со всяким скобленым да табачным рылом не водитесь. Помогай вам Бог, Аминь…
Впереди обоза на коне ехал статный красавец Никодим. Он как-то враз преобразился. Стал собранней, суровей. Казалось, что даже его курчавая юношеская бороденка, подковой обрамлявшая прямоносое лицо, загустела и стала жестче. Молодой годами, Никодим чрезвычайно гордился, тем, что она у него окладистей и гуще, чем у сверстников. Всем известно, как старообрядцы дорожат бородой, и что ни один из них добровольно с ней не расстанется.
Долго стояли у ворот старец и игумен Федор в армячках, накинутых на плечи, беспрестанно шевеля губами и творя напутственные молитвы. Они неотрывно глядели в сторону, где скрылся обоз с девятнадцатью лучшими послушниками. Оба понимали, что никогда уже больше не увидят этих, столь дорогих им, людей. Лишь моления и беспокойство за судьбы ушедших остались на их долю…
Путь до Байкальских гор предстоял долгий, трудный, по глухим чащобам и буеракам. Встречали в дороге и беглых варнаков, и вольных промысловиков, и обиженный работный люд; видели и горе людское, и радость нечаянную. Двигались медленно. От единоверцев узнавали безопасные тропы, проходящие вдали от тракта и царских застав к Камню”.
Никодим, с малолетства привычный к дальним переходам, научил сотоварищей перед сном, держать ступни намозоленных ног в отваре из дубовой коры. Через несколько дней кожа у всех настолько продубилась, что путники забыли про мозоли.
Наконец к середине августа показались оплывшие от старости мягкие предгорья, а за ними и вершины Уральского хребта, окутанные голубоватой дымкой, отчего те казались седеющими великанами. Караван незаметно вошел в невиданное ранее царство вздыбленной тверди, покрытой темнохвойным лесом. Время изрубцевало склоны гор шрамами, осыпями, промоинами. Отроги, унизанные, словно пасть хищного зверя, потрескавшимися зубцами, устрашали путников. Они как бы предупреждая об опасностях и лишениях, ожидавших их впереди.
Добравшись до беспоповского скита, приткнувшегося к подножью высоченного отрога, люди остановились на неделю: чинили одежду, обувь, приводили в порядок снаряжение.
Вместо телег, непригодных для движения по бездорожью горных склонов, соорудили из березовых жердей узкие волокуши и, перегрузив поклажу на них, в сопровождении местного схимника** двинулись к невидемому рубежу, отделяющему Европу от Азии.
Разлом, по которому они поднимались на перевал, клином врезаясь в горы, круто загибался, ветвясь на более тесные и короткие ущелья. Их склоны украшали выветрившиеся живописные руины серых скал. По дну одного из этих ущелий караван и поднимался на водораздел. Почти достигнув перевала, люди к несчастью уперлись в непроходимый для лошадей свежий ветровал из упавших друг на друга в перехлест, стволов. Путникам пришлось вернуться обратно и повторить подъем по соседнему ущелью.
Перевальная седловина оказалась гладкой, словно вылизанной переползавшими через нее облаками. Лишь вокруг разрушенной временем скалы на северном скате обручем лежали обломки угловатых глыб. Полуденное солнце хорошо освещало открывшуюся панораму.
На востоке, вплотную подступая к предгорьям, насколько хватало глаз, волновался зеленокудрый океан, кое-где рассеченный витиеватыми прожилками рек и щедро украшенный перламутровыми блестками больших и малых озер. По изумрудной ряби не спеша плыли тени облаков. Торжественное спокойствие и бескрайность открывшегося простора внушали благоговение. Какое приволье! Сибирь!!! И тянется она сплошняком от Урала до Тихого океана. На южной и северной окраинах сибирская тайга редеет, а средний, весьма кстати широкий пояс в одну-две тысячи верст - это натуральные дебри, заселенные людьми только по берегам великих сибирских рек и, отчасти, по их притокам. Русский люд живет там, отрезанный от всего мира. Лишь одна постоянная ниточка соединяет эти огромные пространства Российской империи с Москвой и Санкт-Петербургом - Сибирский тракт.
Взобравшись на скалу, Никодим сел на обомшелый уступ. Камень был теплым, и путник невольно погладил его шершавый бок ладонью. Душевное волнение, охватившее его, усиливалось. Простиравшиеся дали действовали завораживающе. Никодима переполняло желание воспарить в бесконечную синеву неба, и лететь вслед за плывущими по ветру рваным парусам облаков и бесконечно долго созерцать эти горные вершины, грани отрогов, ущелья с бурливыми ручьями, зеленую равнину, уходящую за горизонт. Ему казалось, что сейчас он различает все запахи земли: бодрящую свежесть ручья, гремящего по дну расщелины, настой трав, цветов, хвои и тончайший, едва уловимый аромат горных вершин. Впервые оказавшись так высоко, Никодим упивался их красотой, словно ключевой водой в жаркий день и как-то сразу, на всю жизнь, страстно полюбил горы - самое потрясающее и величественное творение Создателя.
Обнаружив за скалой крохотное озерко с ледяной водой, братия, посовещавшись, решила остаться ночевать прямо на перевале. Солнце к этому времени уже зависло над самым гребнем отрогов. Уже не лучи, а темно-красные полосы кроваво растекались по склонам хребта. И такая тишина воцарилась в мире, будто не было в округе ни птиц, ни зверей, ни деревьев. Казалось, что слышно, как перешептываются про меж собой горы-великаны.
Возбужденным путникам не спалось. Лежали молча, в ожидании чего-то сверхъестественного: каждый сознавал, что здесь, в поднебесье, он намного ближе к Богу. Но все было, как всегда: высыпали те же звезды с Большой Медведицей во главе, медовая луна, недолго поскитавшись между них, скрылась за горой. Сразу стало темно - хоть выколи глаз, а над головой зажглось узорчатое сито новых звезд.
Под утро край неба на востоке, еще не начав светлеть, стал как бы подмокать кровью, но солнце еще долго не покидало своих невидимых покоев. Наконец проклюнулась пунцовая капля, и от нее брызнули пока не жаркие лучи. Капля на глазах наливалась слепящим свечением и в какое-то неуловимое мгновение она оторвалась от обугленной кромки горизонта и, на ходу раскаляясь до бела, поплыла, пробуждая мир, погруженный в томную, сонную тишину. Только гнусавый крик высоко пролетавшего ворона потревожил царящий в горах покой.
Отстоявшийся и процеженный за ночь густой хвоей воздух стал настолько прозрачным, что утратил вечернюю, густеющую вдали сизую дымчатость, и путникам удалось обозреть восточные земли на много верст далее, чем давеча. Но и там простиралась все та же зеленая равнина без конца и края, без края и конца.
Сознание того, что до самого Тихого океана многие тысячи верст дикой, почти безлюдной, тайги - будоражило и волновало воображение. Все понимали, что здесь граница, черта, отделяющая их от прежней жизни. На западе от нее хоть и привычный, но враждебный мир, на востоке же - неведомая, пугающе бескрайняя, страна Сибирская, в которой не мудрено сгинуть.
Маркел достал аккуратно завернутую в холстину икону Семистрельной Божьей Матери, которая хранила их в дороге, и поставил ее на камень. После обязательной утренней молитвы путники еще долго стояли на коленях, думая каждый о своем.
Когда, через несколько дней, спустились с гор, то остановились у подножья далеко вышедшего на равнину отрога, на высоком берегу излучины безвестного притока Сосьвы. Внизу на перекате тихонько постукивала по дну мелкая галька, трепетно играли, скользили по воде солнечные блики, между которыми сновали бойкие пеструшки*. Небольшие волны мягкими кулачками то и дело окатывали песчаную косу. Братия, оглядевшись, единодушно решила, что это место, защищенное отрогом от северных ветров, идеально подходит для зимовки.
У самого подола отрога путники вырыли под землянки обширные ямы. Закрыли их накатником, завалили сухой травой и листвой, а сверху еще и толстыми пластами дерна. Земляные стены, что бы не осыпались, укрепили толстыми жердями. У дверей с обеих сторон оставили маленькие оконца. В центре из камня и глины сложили печи.
Завершалась унылая осень: дождь, хмарь, утренние заморозки. Но успевшая наладить свой быт братия не тужила и занималась последними приготовлениями к зимовке. В один из промозглых вечеров их всполошил нарастающий гул. Люди повыскакивали из землянок. Чуть выше лагеря, с грохотом прыгая по скальным уступам, разрушаясь на части, летели с гребня отрога крупные глыбы.
- Всем на песчаную косу! - скомандовал Маркел.
Когда камнепад стих, с опаской вернулись к лагерю. К великой радости староверов краем осыпи завалило лишь навес из корья, под которым вялилась рыба. Разглядывая утром широкое полукружье скатившихся камней, люди невольно содрогнулись: окажись землянки на саженей двадцать ближе к осыпи, вряд ли бы кто из них уцелел.
- Бес нас пугает, но Господь хранит и призывает к осторожности и многотерпению, - истолковал происшедшее Маркел.
Впоследствии даже перед кратким привалом мужики всегда придирчиво посматривали на скалы и кручи, стараясь располагаться на безопасном удалении от них.
За Каменным поясом кое-где имелись разрозненные обители раскольников-старообрядцев. Но Маркел, исполняя завещание князя, должен был вести братию еще несколько тысяч верст, за озеро Байкал. И потому весной староверы вновь тронулись в путь, через чащобы немереные, через топи, мхами покрытые, через реки полноводные, рыбой богатые.
Провидение и непрестанные охранные молитвы святого старца Варлаама помогали им в пути, а местные жители указывали верную дорогу.
Сколько уж поколений русских людей входит в эту Сибирскую страну, а все пустынна она - до того необъятны и велики ее пределы. Но как дружны, добры люди, ее населяющие.
Сибирская отзывчивость и взаимовыручка! Эти качества следует отметить особо. Терпишь бедствие - все бросятся спасать тебя. Голоден - чуть ли не каждый разделит с тобой последний ломоть хлеба. Взаимовыручка - непреложный закон этих суровых таежных мест - иначе не выжить! И неудивительно, что в душах сибиряков столько сострадания и сердечности!
Останавливались у единоверцев на зимовки и ветлужцы.
Весной братия снова трогалась, продвигаясь все дальше и дальше на восток, навстречу солнцу, начинающему новый день с неведомых пока им окраин великого Российского государства.
Местные староверческие общины принимали пришлых как своих и делились всем, что сами имели, но и ветлужцы усердно помогали хозяевам чем только могли: справляли конскую упряжь, плели чуни - сибирские лапти, гнули сани, мастерили телеги, валили лес. Осенью били кедровые орехи - в Сибири мелкосемянная сосна сменяется кедром, родящим шишки с вкусными, питательными семенами.
В Чулымском скиту два брата - Глеб и Кирилл за зиму крепко сдружились с ветлужцами и особенно с Никодимом. В их глазах странники были подвижниками, отважными хранителями чистого православия. Весной, немало удивив родню, братья ушли вместе с ними, не убоявшись неизвестности и тягот дальнего перехода.
Следуя уставу, на каждой зимовке один, а то двое или трое обзаводились семьями. И что любопытно, первым женился самый молодой - Никодим. Женился он на юной, с милоовальным лицом девице Пелагее - быстроглазой дочери Феофана, настоятеля беспоповской общины, приютившего их в зиму 1871 года на берегу Убинского озера. Еще в дороге она родила ему сразу двойню: сына Елисея и дочку Анастасию.
Путникам не единожды пришлось сменить изъезженных коней и волокуши, прежде чем добрались они наконец к исходу четвертого лета до стрельчатых гор Байкальского края, с давних пор облюбованного раскольниками. Миновали они по утомительному бездорожью многие сотни верст монотонности равнинного пространства и переплыли на плотах немало могучих рек, кипящих водоворотами так, словно в их глубинах беспрестанно ворочаются гигантские чудища.
Натерпелась братия в дороге лишений с избытком. Те, кто послабже, остались лежать под могильными холмиками. К счастью, в пути не померла ни одна из десяти молодух - супружниц переселенцев и ни одно народившееся в дороге дите. Видно, сам Господь заботился о преумножении их общины. Из самих ветлужцев дошло пятнадцать самых крепких духом и телом.
Только достигнув цели, путники осознали, сколь рискованное и тяжелое странствие они завершили. Ведь на немереных и нетронутых просторах дикой Сибирской стороны могут разместиться десятки иноземных государств! А раскольники с Божьей помощью одолели эти невообразимые пространства.
Место для поселения нашлось как-то само собой. Пройдя между нагромождений исполинских валунов и обломков скал, закрывавших вход в широкое лесистое ущелье, они увидели среди насупленного ельника чистый пригожий березняк. На беловатых ветвях там и сям чинно восседали тетерева. Люди, утомленные угрюмостью байкальской тайги, невольно заулыбались, оживились. Тут же текла речушка с прозрачной водой. Вдоль берега тянулась поля янтарно-пламенной морошки, едва ли не самой вкусной и сочной, просто тающей во рту, ягоды, совмещающей в себе вкус спелой дыни с тонким привкусом земляники.
Новопоселенцам предстояла большая и тяжелая работа по устройству скита, но все понимали, что как на голом камне трава не растет, так и без труда жизнь не налаживается.
Выбрав для строительства скита пологий увал, неподалеку от речушки, Маркел объявил, - “Не гоже нам, православным, ютиться в сырых землянках. Избы будем ставить добротные, дабы потомство наше вольное крепчало. Зимы здешние суровей расейских, потому и готовиться надобно основательно. Рыбы в достатке ловить, мясо вялить, орехи колотить, дрова готовить, коренья копать. Хорошо потрудимся - выживем, послабу себе дадим - пропадем!”
Освятили облюбованное место, отслужили молебен и споро взялись за дело. С расчищенного от леса увала с утра до вечера несся дробный перестук топоров, звон пил. Через три недели, когда мягкую густоту лиственниц уже покропили рыжими пятнами первые утренники, поднялось несколько желтостенных, слезящихся янтарной смолой построек. Среди них и просторный, с расчетом на подрастающее пополнение, молельный дом. Теперь можно было служить по чину. Место для дома выбирали так - раскладывали на земле куски толстой коры и через три дня смотрели - если под корой пауки да муравьи - плохое место, если дождевые черви - хорошее, подходящее.
Но раньше всех у студеного ключа, впадавшего в речушку, выросла курная баня с каменкой для томления в жарком пару - первейшая отрада русского человека. После ее посещения, исхлеставши тело духмяным березовым веником, всякий молодел, светлел: морщины разглаживались, хворь отступала. Недаром на Руси говорят: “Кто парится - тот не старится”.
Можно только удивляться тому, что, по заветам византийских монахов, мытье с обнажением тела считалось грехом. Слава Богу, этот неразумный для северной страны посыл русским православием не был принят, и вековые обычаи мыться в бане с веником не только держатся, но и укрепляются, несмотря на греческие проклятия.
Время пролетало в каждодневных хлопотах: труд до седьмого пота и молитвы, молитвы и снова труд. На трапезу уходили считанные минуты. Отдохновение? О нем и не думали - приближалась зима!
С Божьей помощью успели насушить грибов, изрядно навялить рыбы, собрать брусники, клюквы, набить орехов. Потом, уже по снегу, заготовили дрова, построили для трех лошадей и четырех коров, купленных у усть-ордынских бурятов, бревенчатый сарай. И даже соорудили из врытых стоймя в землю и заостренных сверху бревен ограду. Получился настоящий скит.
Однако наипервейшим делом поселян всегда было: служить Господу и угождать Господу. Служить и угождать не словами, а делами, ибо в Соборном Послании святого Апостола Иакова сказано: “Вера без дела мертва есть”.
Зима явилась в одну ночь. Вчера еще было довольно тепло, сухо шелестели опавшие листья, и - на тебе! - за ночь тайга и горы покрылись белым глубоким саваном, загнавшим в теплые норы и дупла все живое.
Через пару недель ударил лютый мороз. Лед на речушке от вцепившейся стужи трескался, а ненадолго выглядывавшее солнце, еле пробиваясь сквозь изморозь, не согревало.
Первая зимовка на новом месте протекала тяжко. Хлеба не хватило даже на просфоры. Маловато заготовили и сена для скотины: зима оказалась длиннее и студенее, чем предполагали. К весне люди стали страдать и от нехватки соли. Слава Богу, хоть дров было с избытком.
После крещенских морозов не выпадало и пары дней без пурги. Двери в домах пришлось перевесить с тем, чтобы они отворялись внутрь избы. Не то за ночь так наметало, что их заваливало почти до самого верха. Во время метелей ветер гнал снег с гор, заметая сугробами все, что еще возвышалось над белым покровом. Скитники, попервости пытавшиеся днем прокапывать между домами траншеи, со временем бросили это бессмысленное занятие и стали ходить за дровами и к сараю покормить коров и лошадей чуть ли не по крышам.
Спасла поселенцев охота. На лосей и зайцев в основном. Свежатина с лихвой покрывала нехватку других продуктов. Так, благодаря терпеливости, усердному труду и приобретенному в пути опыту, студеную снежную пору пережили все же без потерь.
Весна! Ее живительный натиск разбудил ручьи. Оттаявшая земля источала густой дух прелых листьев. На ветвях набухали смолистые почки. Вербы у реки покрылись нежным, желто-серым пухом. Молодая травка, с трудом пробивая сплошную коросту прошлогодней листвы, торчала изумрудной щетиной, особенно яркой среди белых наледей. Над разлившейся речкой и старицах буйствовали на утренней и вечерней зорьках перелетные птицы. Треск крыльев, свистящий шум прилетающих и улетающих стай, плеск воды заполняли на это время воздух. После многомесячной тишины и спячки это было подобно извержению жизненной страсти.
Новоселы радовались, как дети, весне, первой травке и сочным побегам дикого чеснока, желтеньким цветкам мать-и-мачехи, расцветшим на южных склонах распадков, обилию птиц. Еще бы: только что закончился строгий пост, и они все основательно исхудали. К счастью, охотник Игнатий разыскал глухариный ток и наладился промышлять, слетавшихся на любовные утехи, грузных, краснобровых таежных красавцев. Для их поимки он соорудил между кустами невысокие загородки с воротцами и настораживал ловушки. При охоте же на оленей и коз его выручала старая добрая кремневка.
За лето внутри скитской ограды вырасло еще с десяток крепко рубленных изб, с широкими крылечками под навесом. В каждой избе три окна на лицо и по одному сбоку. Лицевые окна и карнизы убраны резными узорами. Их рисунок ни на одной избе не повторялся. Наученные горьким опытом прошедшей снежной зимы, поселенцы соорудили между всеми постройками крепкие крытые переходы.
Сами дома покоились на высоких подклетях. Неподалеку летники, амбары. У крайних изб торчали смотровые вышки. Посреди поселения красовалась часовня с иконостасом внутри и деревянным “билом”, подвешенным над крыльцом: для призыва на службу или сход. На задах устроили огородные грядки под капусту, лук да репу с редькой.
Приверженцы старых порядков обрели, наконец, желанное убежище.
За частоколом, опоясывавшим скит, еще с весны начали валить деревья, корчевали, вырубали толстые ползучие корни: очищали под пашню первые лоскуты “поля”. Потом каждый год его всем миром расширяли, защищая от набегов диких зверей лесными засеками.
Самый возвышенный увал сразу отделили от пашни. На нем содержались в загоне, под охраной собак, лошади и коровы. Возле дома Маркела под приглядом петуха рылись в земле три курицы.
Как только сходил снег и прогревалась земля, начиналась полевая страда. Трудились в эту пору все. Бабы на огородах сажали овощи. Мужики на отвоеванных у тайги делянах пахали, разваливая сохой бурые, темные от влаги комья густо пахнущей земли, потом боронили и приступали к севу. Тут уж и подрастающей детворе приходилось потрудиться - бегать по пашне и гонять грачей, чтобы те не успели склевать зерна ржи, ячменя и проса до того как борона не прикроет их землей. Засеяв, снова боронили, заваливая семена. Одну деляну оставляли под драгоценную картошку. Удавалась она здесь на славу.
Из-за малости пашни, в первые годы в ржаную муку для выпечки хлеба добавляли размолотые в ступе корневища высушенной белой кувшинки. Питались же в основном похлебкой из мяса, ячневой кашей, да ягодами с орехами.
Трудно давался хлеб в этих краях. Одна только корчевка сколько сил отнимала! Но как благостно было видеть среди хвойной чащобы небольшую, колышущуюся волнами золотой ржи деляну - летом или сложенные крестцами снопы - осенью. Все это живо напоминало родные края. Уже в первую жатву новопоселенцы были необычайно удивлены: хлеба здесь не только вызревали, но и давали завидный, гораздо лучший, чем на Ветлуге, урожай.
Боголюбивые скитники строго соблюдали посты, учили и воспитывали детей в беспрекословном послушании, без своенравия, смиренной любви ко всему живому. Свободное от молитв время без устали трудились: кроме заготовки съестных припасов занимались тем, что ладили домашнюю утварь, выделывали кожи, кроили и шили из них одежды, занимались рукоделием, кололи дрова, ремонтировали или достраивали скит.
В пору редких посещений уездного городка, отстоявшего от них на две сотни верст, они с грустью отмечали там пьянство, слышали речь, обильно испоганенную словами постыдными. Все увиденное еще больше укрепляло их веру в то, что обособленность разумна, а соблюдаемое ими вероисповедание единственно праведное.
Так прожили они без малого тринадцать лет и полюбили угрюмую байкальскую тайгу и окружавшие их горы, как отчий дом. Щедро поливаемая потом земля в ответ благодарно кормила их.
Правда, однажды случилось несчастье, наделавшее немало убытку и беспокойства. В горах прошли обильные дожди, и до скита докатился паводок невиданной силы. Ревущий поток, несший на себе коряги, валежины, камни, подмывал, цепляющиеся изо всех сил плетями корней за берег, деревья. Корни от натуги с треском лопались. Зеленые великаны, склоняясь все ниже и ниже, в конце концов, разрывая сердца предсмертным стоном, с плеском рушились в ослепшую в необъяснимом гневе воду.
Наводнение унесло баню, но больше всего огорчило то, что смыло часть пашни с уже налившимися колосьями ржи. Однако эти потери, в сравнении с последовавшими через два года событиями, показались пустячными…
Налетела беда на скит нежданно-негаданно. Удалой люд разведал в окрестных горах на галечных косах студеных речушек богатые россыпи золота, и тихий, благодатный край в однолетье охватила золотая лихорадка*.
Потянулся сюда разношерстный лихой люд. Кто мыть золото, кто скупать, кто, собравшись в ватаги, грабить и тех и других. По ручьям росли, как грибы после дождя, стихийные поселения. Следом для проведения описи и сбора налогов пришли и государевы чины. Неспокойно стало в дремавшей прежде округе.
Добрались казаки в начале апреля, по прелому снегу перед Пасхой и до скита.
- Отворяй ворота, ревизия, по приказу генерал-губернатора, - зычно проревел подъехавший на санях в новехоньком мундире, перетянутом скрипучими ремнями, молодой есаул.
За ограду вышли Маркел, Никодим и трое из братии.
- Ты уж прости, чуж-человек. К нам в скит не можно. Мы с миром дел не имеем. Над нами одна власть - Божья! - степенно и твердо заявил Маркел.
- Я тебе покажу, чертова образина, “не можно”! - заорал разъярившийся чин и приставил остро заточенную саблю к шее ослушника. - Бунтовать вздумал? Прочь с дороги! На каторгу захотел?
Стоявший сбоку Колода, детина медвежьей силы, не стерпев прилюдного оскорбления наставника, так хватил увесистым кулаком обидчика по голове, что свернул тому шею. Есаул рухнул на снег замертво. Перепуганные казаки подхватили тело начальника и повернули обратно.
- Еще пожалеете, двоеперстцы треклятые, отродье недобитое, - прокричал один из них, удаляясь.
Маркел, осознав весь ужас и нелепость происшедшего, наградил Колоду полновесным подзатыльником. Верзила воспринял внушение как должное, не посмев даже рта открыть.
Никто не заметил, как во время этой стычки с дальних грузовых саней скатился на снег и заполз под разлапистую ель связанный мужик. Когда ржание коней и гиканье казаков стихли, беглец несмело подал голос:
- Эй! Почтенные!
Все еще топтавшиеся у ворот скитники невольно вздрогнули:
- Спаси Исусе и помилуй! Кто здесь? - прогудел Колода.
- Лешак я - казачий пленник. Развяжите, благодетели!
Колода с Никодимом опасливо приблизились и, перекрестившись, сняли путы с рук лежащего.
Со снега поднялся крепкотелый, простоватый с виду мужик, в вонючем коричневом зипуне, в грязных чунях и онучах**. Весь квадратный с короткими, словно обрубленными, руками, с торчащими, черными от въевшейся грязи пальцами. На загорелый лоб из-под плотно надетой шапки выбивались немытые вихры густых темно-рыжих волос. Взъерошенная бородища, медно поблескивая в лучах заходящего солнца, укрывала широкую грудь. Из-под мохнатых бровей хитровато бурили скитников прищуренные глазенки. Судя по повадкам, человек бывалый и ухватистый.
- Воистину лешак! Кто таков и откель будешь?
- Вольный я человек, без роду и племени. В старателях счастья пытаю.
- И давно промышляешь?
- Да где уж - мне от роду-то всего двадцать три.
Мужики удивленно переглянулись: на вид бродяге было за тридцать.
- За что ж повязали?
- Да золотишка чуток намыл. Хозяин питейного заведения прознал про то, не погнушался, пройдоха, и по бражному делу обобрал, а утром, шельма, сам же и указал на меня, яко на беглого колодника с Ангары реки, холера ему в дышло. Правды-то в этих чащобах не сыщешь - поди дятлу жалуйся. Но Господь милостив - вас, спасителей, послал. Благодарствую вам, люди добрые! - Лешак отвесил обступившей его братии низкий земной поклон, - А есаула ты, дядя, крепко огрел! Силен! - уважительно добавил он, обращаясь к Колоде, - Только вот что я скажу: теперича оне от вас не отвяжутся. Одно слово - бунт! Как пить дать вышлют карательную команду. Иха власть велика! Надоть уходить вам отсель, покуда не поздно. Иначе не миновать смертной казни зачинщикам, да и остальных в кандалы и на каторгу. А скит в разор пустят.
- Спору нет, грех свершен великий, да ведь ненароком, не по злому умыслу - не впускать же шепотников в скит. Молитвами и покаянием искупим его. А казаки вряд ли скоро явятся: через пять-шесть дней пути не станет - распутица, до уезда же только в один конец неделя ходу. Но что верно, то верно: оставаться нам здесь не след - житья проклятые кукишники теперь тем паче не дадут, - рассудил Маркел.
После совета на сходе решено было по речке выйти на Лену и там, забравшись подальше, искать своих.
По распоряжению наставника братия не мешкая отправилась готовить лес для лодок. Никодим, выбирая подходящие для роспуска на доски деревья, заметил Лешака, кружившего неподалеку.
- Дозволь, почтенный, слово молвить, - вместо приветствия выпалил старатель, поспешно стянув с головы шапку. - Может, негоже мне в ваши дела соваться, да помочь ведь могу. Прибился к нашему прииску схимник, вашего староверческого роду-племени, человек души ангельской. Так вот, сказывал он мне однажды, что ведом ему на севере скит потаенный, Господом хранимый… Я что подумал: ежели хотите, могу доставить того схимника к вам для расспроса, тока с условием, что коли столкуетесь, то и меня в те края прихватите. Авось золота самородного там сыщу. Мне тамошние места слегка знакомы: с казаками из Алдана в острог ходил, а скит тот сокровенный где-то в тех краях.
- Надо с братией обсудить, - сдержанно ответствовал Никодим.
Вечером скитники долго ломали головы над предложением Лешака, взвешивая все “за” и “против”. Сошлись на том, что все же не лишним будет встретиться с тем монахом: вдруг он и вправду скажет что дельное.
Поутру вышли к уже стоявшему у ворот Лешаку.
- Вези своего знакомца, послушаем его самого. Только вот как ты его доставишь? Снег-то поплыл, того и гляди вода верхом хлынет!
- Пустячное дело! До нашего прииска напрямки не так уж и далеко. Коли дадите коня и хлеба, то мигом обернусь.
Через день Лешак действительно привез худого высокого человека неопределенного возраста с голубыми, прямо-таки лучащимися добром и любопытством глазами на прозрачном, кротком, точно у херувима, лице, в драной рясе из мешковины и длиннополой домотканой сибирке.
После обмена приветствиями “Здорово живешь!”, принятого у староверов, мужики зашли к Маркелу и долго, дотошно пытали монаха:
- Правда ли, что есть на севере потаенный староверческий скит? Бывал ли ты сам в нем? Далеко ли до него? Крепко ли то место? И верно ли, что беспоповцы там живут?
- Святая правда, есть такой беспоповский скит. Живал там - я ведь тоже беспоповец, только бегунского толка*. Сторона та гожая. Отселя верст, поди, девятьсот до скита будет. Дорогу я вам обскажу в подробностях, но прежде хотел бы потолковать очи на очи. - При этом схимник указал на Никодима и вышел из избы.
Отсутствовали они не очень долго. О чем беседовали - неведомо. Вернувшись, схимник принялся рисовать карту, давая по ходу подробные пояснения к ней.
- А сам скит-то где будет?
- Вот здесь, во впадине… Только нет к нему иного пути, акромя водного. Поторапливайтесь. Даже до прииска слух дошел, что как вода спадет, к вам карательный отряд из уезда вышлют.
Монах отвесил поясной поклон и со словами “Храни вас Бог, братушки” уехал обратно на Никодимовой лошади.
Покамест мужики мастерили лодки-дощанки, конопатили, смолили бока, крепили мачты, женщины паковали скарб, сшивали для парусов куски полотна, собирали провиант в дорогу. Лошадей и коров пустили под нож, а нарезанное тонкими ремнями мясо прокоптили, навялили в дорогу.
Как только проплыли крупные льдины, снесли приготовленное к реке. Дружно волоком подтянули к ней и суденышки.
Наконец все было готово к отплытию. Уже и бабы, с тепло одетой ребятней, собрались на покрытом галькой берегу.
Никодим с Маркелом покидали скит последними. Они окинули прощальным взором скит, горестно переглянулись: Эх, жаль предавать огню такое ухоженное хозяйство, но не оставлять же его христопродавцам! Запалили избы и скрылись в лесной чаще…
Караван плоскодонок, подхваченный весенним половодьем, несся по стремнине реки. Волны, разбиваясь о дощаные борта, то и дело захлестывали лодки, орошали беглецов ледяными брызгами. Женщины и детвора от них зябко ежились, а мужики не обращали внимания: они едва успевали отталкиваться шестами от покатых глыб, норовящих своими мокрыми плешами опрокинуть утлые суденышки.
Позади постепенно разрасталось жуткое зарево с клубами черного дыма, поднимавшегося высоко в небо. Оглядываясь, время от времени на него, суровые скитники смущенно сморкались, иные не скрывали своих слез, а бабы и вовсе ревели как белуги: великих трудов и обильных потов стоило общине укорениться, обстроиться в этих диких местах.
Поутру, обгоняя караван, вдоль берега пронеслась белой метелицей, оглашая округу трубными криками, стая лебедей. Вслед ей ринулся холодный ветер: предвестник ненастья. По воде побежала кольчужная рябь. Отражения берегов покоробились, закачались. Вскоре зашептал частый, мелкий дождь. Река потемнела, нахмурилась. Мохнатые тучи, слившись в сплошную череду, беспрерывно сыпали студеную влагу на унылую пойму, рассеченную извивами реки. Временами дождь, словно очнувшись, начинал хлестать напропалую, ниспадая колышущимися завесами.
Все промокли и замерзли. Опасаясь за здоровье ребятни, Маркел распорядился причаливать к берегу и разбить на взгорке лагерь. Спешно соорудили из жердей шалаши, покрыли лапником и залегли в них в ожидании лучшей погоды. Прошло два дня, а дождь все лил и лил.
К вечеру третьего вода в реке стала прибывать особенно резко, на глазах раздвигая берега. Здешние реки в паводок представляют собой неукротимую стихию с бешенным, не предсказуемым норовом: вышедший из берегов поток в слепой ярости смывает на своем пути все подряд, громоздя на излучинах огромные завалы, перекрывающие основному стрежню прежнюю дорогу. Большой воде приходиться пробивать новое русло прямо через вековой лес, оставляя старому, забитому стволами ложу удел тихой и мелководной протоки, зарастающей со временем.
Лагерь находился на мысу, окаймленном длинным извивом реки и поросшим сплоченными рядами лиственниц. Кроме них на мысу, вдоль берега росли береза, рябина, шиповник. Казалось бы, здесь, на таком лесистом возвышении ничто не могло угрожать путникам. Каково же было их удивление, когда, проснувшись утром, обнаружили, что находятся на острове, со всех сторон окруженные водой: своенравная река за ночь промыла перешеек излучины и, укоротив свой путь к морю на пару верст, отрезала людей от берега новым полноводным руслом.
К счастью, дождь, медленно ослабевая, отшумел и удалился. Сквозь вороха туч ударили истомившиеся в заточении лучистые столбы. Лес, залитый желтым светом, загорелся празднично, весело.
Караван, не мешкая, покинул “свежеиспеченный” остров. Замутившаяся вода, грозно поблескивая золотистой чешуей, увлекла, понесла дощанки мимо вздрагивающих под напором воды подтопленных деревьев. Искусство кормчего теперь состояло лишь в том, чтобы не сойти с основной струи.
Беспрестанно собирая притоки, река раздавалась вширь. Да и местность изменилась. Горы расступились, смягчились их очертания. Появилась возможность поднять паруса. Хлебнув попутного ветра, они повлекли суденышки на север, мимо крупноствольных лесов, чередующихся разводьями унылых марей, покрытых пружинистыми мхами, куртинами низкорослой голубики и чахлыми лиственницами.
Сколь жалко выглядели эти сутулые деревца, вступившие в схватку с безжизненной заболоченной почвой: вершины засохшие, стволики хилые. Растут, бедные, заваливаясь в разные стороны, с трудом держась корнями за мягкую моховую подушку. Некоторые, словно собираясь купаться, вошли в воду и остановились. Иные уже упали, и только растопыренные веером корни высовываются из воды, как руки тонущих.
Встречались и обрывистые берега с льдистыми выходами вечной мерзлоты. Кое-где огромные куски дерна лохмотьями свисали прямо в воду .
Берега безлюдны. Только однажды раскольники увидели три коптящих небо остроконечных берестяных чума коренных обитателей Прибайкалья - эвенков. Чуткие глазастые собаки кочевников первыми высыпали на берег разношерстной стаей и дружным лаем подняли переполох в стойбище. Из чумов вышли пестро одетые круглолицые эвенкийки и детвора. Увидев белоснежный караван, они от изумления застыли, будто припаянные морозом.
Чтобы не заполучить лишних свидетелей, осторожные старообрядцы не стали останавливаться. На ночевку пристали далеко за полночь верст через семнадцать.
Шел двадцать третий день сплава, когда в речном просвете вновь замаячили острозубые гребни хребтов. Люди сразу оживились: из дорожных наставлений схимника следовало, что скоро сворачивать вправо в приток, вливающийся в основное русло сквозь узкое, словно прорубленное мечом, ущелье.
Все сошлось. К полудню следующего дня подплыли к островерхому камню, одиноко торчащему посреди реки. Сразу за ним завернули вправо и зашли в каменную теснину, начинающуюся “воротами” из громадных скал, похожих на лица каменных богатырей, грозно и угрюмо взирающих на незваных гостей. Саженей через семьсот стены теснины расступились, по берегам появились косы и отмели, но вскоре межгорная долина, сжимаемая горами, вновь сузилась.
Отсюда вверх по течению только на шестах можно было подниматься. Вот уж где попотеть пришлось! Мужиков выручала отработанная слаженность в движениях: все, кто стоял с шестом, одновременно и как можно сильней отталкивались от галечного дна. Лодка рывком, под надсадный крик людей, уходила вперед и за этот миг мужикам следовало без промедления вновь перебросить шесты вперед, почти под себя, и опять дружно, что есть мочи, отталкиваться.
Утром четвертого дня, с начала подъема, обогнули отвесный отрог, за которым речка разделялась на два рукава. Неукоснительно следуя дорожным наставлениям, “флотилия” дощанок вошла в более полноводный рукав, с прозрачной, изумрудистого отлива, водой.
По берегу, вдоль самой кромки воды, давя пеструю цветную гальку, навстречу им брел медведь. Заметив караван, подслеповатый зверь встал на задние лапы и, приложив переднюю козырьком к глазам, пытался разобрать, кто же вторгся в его владения. Сослепу приняв лодки, по-видимому, за плывущие коряги, он успокоился и продолжил прерванное занятие - ворочать валуны, слизывая с их влажных боков любимое лакомство - личинки ручейника. Следом показался второй косолапый. Тоже уставился на караван и для острастки заревел, объявляя: я, мол, тут хозяин.
Дальше на отмели стояла, нахохлившись и нацелив вниз клюв, цапля. Она подозрительно покосила желтым глазом и на всякий случай отлетела в глубь заводи, обрамленной деревьями с городищем гнезд, по три-четыре на каждом.
Лодки меж тем упрямо продвигались к громадам пепельных хребтов, изрезанных лабиринтами ущелий. В глубоких разломах и нишах виднелись белые отметины снега. Горная, неприступная страна! Все здесь было необычно. Дико, очень дико и голо кругом. На скалах выживали одни желто-серые лишайники.
Там, где русло прорезало нагорье, берега вздымались ввысь на сто пятьдесят-двести сажен и были так близки друг к другу, что солнце в эти каменные теснины заглядывало лишь в полдень. В эти часы на речных бурунах, высоко подпрыгивая, метались слепящие блики. Береговые стены изрисованы ломаными слоями пород: то светлых, то темно-желтых, то красных. Перед путниками как бы раскрывалась своеобразная летопись, запечатлевшая несчетное число лет жизни на земле, но люди не задумывались об этом и видели просто теснину, через которую надо побыстрее пройти.
Попав в столь мрачное, неприютное царство, они даже оробели от обступившего их холодного, неприступного величия.
На каждой стоянке шебутной Лешак бегал по ключам мыть в поисках знаков золота песок. Но ничего путного в пробах не находил: в лучшем случае выпадали один-два знака.
Сжимаемая хребтами, река становилась все напористей и бурунистее. Кипя и пенясь, без устали мчала она свои воды по каменистому ложу. Сила течения местами была столь велика, что сквозь шум потока доносились глухие удары перекатываемых водой валунов.
С утра шлось полегче. К полудню же оживал дремавший в верховьях речки ветер, который, разгоняясь по узкой трубе ущелья, в союзе с течением, старался повернуть лодки вспять. Вероятно, другие впали бы от навалившихся преград в отчаяние, но непреклонные старообрядцы, невзирая ни на что, упорно продвигались вперед. Было в этих людях нечто превосходящее силу мускулов - это сила ДУХА, позволяющая совершать невозможное. Разом, наваливаясь на шесты, они рывками, толкали лодки вперед. Соленый пот заливал глаза, рубахи липли к спинам, а груженные дощанки вершок за вершком ползли к цели.
В местах, где течение было особенно стремительным, за шесты брались и бабы. Ловко орудовала им даже супружница Кирилла - толстушка Марфа. Несмотря на солидный вес и неповоротливость, она не уступала иным мужикам. Когда все изнемогали от усталости, делали остановки для отдыха.
На одном из порогов лодку с Никодимом развернуло поперек русла и, подхваченную мощным течением, разбило о скалистый прижим. Слава Богу, никто не утоп. Однако водой унесло немало полезной утвари. Больше всего расстроила утрата двух топоров и пилы.
Чем выше поднимались, тем строптивее, норовистее становилась речка. Вскоре она превратилась в череду водопадов. Упругие, лоснящиеся потоки, низвергаясь со ступенчатых уступов, ударялись о скальное дно и иступлено бушевали в выбитых за многие века каменных котлах, сотрясая своим ревом округу.
Над всем этим многоголосием висело белесое облако водяной пыли, орошавшее скалистые склоны гор. Путникам повезло. Выпал как раз тот редкий час, когда солнце заглянуло в теснину и над каждым водопадом зажглась лучезарная радуга - ворота в сказочный, но недоступный мир, из которого то и дело выпрыгивали хариусы, с цветистыми, словно отражения этих радуг, спинными плавниками. А вокруг со всех сторон отвесные стены, контуры которых теряются во влажной дымке. Сверху беззвучно ниспадают бело искристым бисером водопадики.
- Неужели все, дальше не пройти?!
Братия пригорюнилась. Дергаясь, подползла последняя, восьмая, лодка, с Маркелом. Осмотревшись, он, стараясь пересилить шум воды, прокричал:
- Будем искать волок. Я и Колода пойдем вон к той расщелине, а Никодим с Тихоном переплывайте речку и осмотрите противоположный берег. Потом решим, где сподручней обходить. Остальным пока отдыхать.
Разведчики вернулись только к вечеру. По правому берегу, который обследовали Никодим с Тихоном, обход оказался неудобным - расщелины слишком крутые. Решили пробиваться волоком по левому. Из стволов, застрявших во время паводков на береговых уступах, изготовили катки. К днищам лодок для большей сохранности подвязали полозья - обтесанные плахи. Подъем начали с утра.
Чтобы выбраться на пологий волок, пришлось часов семь затягивать лодки в верховья ключа, а потом уже покатили их по каменному плато до обширного снежника, образовавшегося в котловине между скальными грядами. Одна скала в этой гряде напоминала циклопическую голову плосколицего идола. Он уставился на людей, кривя рот в злорадной ухмылке.
На макушке скалы стояли грациозные бараны-крутороги. Залюбовавшись ими, путники невольно остановились. Табунок насторожился и бросился вниз. Самый лихой баран, забежав на наледь, покрывавшую одну из “щек” идола, вдруг сел на круп и лихо покатился в низ. Люди были уверены, что он непременно разобьется о камни у подножья наледи, но в самый последний момент животное ловко вскочило на ноги и, оказавшись уже впереди всех, как ни в чем не бывало скрылось за грядой.
От оледеневшего снега, годами копившегося и прессовавшегося здесь, веяло холодом и сыростью. Люди из лета как бы попали в зиму. Зато плоскодонки скользили по природному “катку”, длинным языком сползавшему к берегу в двух верстах от водопадного места, как по маслу.
Речка приняла их приветливо, кипучая толчея волн здесь угомонилась. Лешак, не мешкая, промыл в лотке песок. В шлихе собралось около семидесяти крупных зерен пластинчатой формы. Сгрудившись в головку, они, как угли угасающего костра, испускали тускло-желтый свет. Глаза старателя лихорадочно заблестели. А когда он нашел среди гальки угловатый самородок размером с картофелину, то он и вовсе в раж вошел: принялся плясать, подняв в невообразимом восторге руки, запрокинув голову и вопя на все ущелье. Наконец Лешак угомонился и, шмыгая мясистым носом, объявил:
- Благодарствую братушки, что уговор соблюли. Я здесь останусь. Место баское. Не на один сезон хватит. Вам же желаю обрести то, чего ищете!
- Ну что ж, вольному - воля, а спасенному - рай. - Дивясь, и в то же время тайно радуясь, ответствовал Маркел. - Может, еще и свидимся когда… Отдели ему, Марфа, снеди без обиды.
На следующий день на шестах отмахали сразу четырнадцать верст. Но радость была недолгой: речка вошла в очередной горный узел. Горы! Кругом горы! И справа и слева горы, горы, горы, вершины которых теряются в клубах тумана. По мрачным склонам угрожающе торчат зубья скал. С неровных каменистых уступов низвергаются жемчужными ступенями ручьи. А в тесном ущелье мчит, беснуется обезумевший поток, супротив которого медленно ползут лодки.
Вскоре речку перегородили пороги: гряды базальтовых “сундуков”, выставивших из воды мокрые, отполированные крышки. Чистая, студеная вода неслась между них так быстро, словно торопилась согреться.
Мужики, одолевшие уже столько препятствий, зароптали:
- Может, тот схимник со злым умыслом нас сюда спровадил?
- Да и Лешак, похоже, неспроста отстал!
Уловив перемену в настрое общины, Маркел воскликнул:
- Терпите, братцы, Господь нас испытует. Не гневайте нашего Владыку и Благодетеля. Будем веровать в Его милость. Прежде здесь люди проходили? Проходили. Так неужто мы не сдюжим, отступимся? Мы ведь почти у цели!
Уверенность наставника благотворно подействовала на путников. Все сразу приободрились, усталые лица посветлели, в глазах вновь загорелась надежда.
На шестах по порогам подниматься немыслимо. Поэтому потянули лодки по-бурлацки, на веревках, привязанных к носу и корме. Бородачей выручало то, что речка за лето обмелела, и вдоль одного из берегов всегда можно было идти вброд. Но продвигались медленно, так как приходилось то и дело проводить лодки меж камней, одолевая мощные сливы.
Наконец на третий день бичевания* речка неожиданно круто повернула, и истерзанные путники увидели перед собой обширную лесистую впадину, защищенную с севера и юга мощными острозубыми хребтами. Более высокий, северный, венчался цепью снежных шапок, вокруг которых разбрелись отары кучерявых облаков. Над самой же падью небо было чистое, нежно-синее.
Их норовистая речка, берущая начало с ледника на дальнем, невидимом отсюда стыке хребтов, сбегая по уступам предгорий, здесь во впадине успокаивалась и дальше пошли по ней на шестах играючи. Не заметили, как отмахали несколько верст. Перед двугорбым холмом спохватились и зашли в длинную заводь, окаймленную на всем протяжении полосой белого песка. С него нехотя взлетел жирный, лоснящийся глухарь, клевавший мелкие камушки.
На светлом, как русская горница, склоне холма, покрытом могучими кедрами, подступавшими прямо к широкой речной косе, было покойно и уютно. Вокруг разлита такая вселенская тишина, что у изнуренных путников невольно возникло ощущение, будто мир сотворен здесь только что, перед самым их появлением.
- Братушки, лепота-то какая! Прямо земля обетованная, - восторженно выдохнул Глеб. - Сдается мне, что это та самая впадина, о которой сказывал схимник!
- По всему выходит, что так оно и есть. Передохнем, а там обсудим, как далее быть, - распорядился Маркел, вынимая топор, заткнутый за пояс.
Надорванная небывало тяжелым переходом, братия с нескрываемой радостью повалилась на теплый, крупнозернистый песок. Женщины принялись кто разжигать огонь, кто готовить стряпню из остатков ржаной муки и проса. А детвора, истомившаяся в тесных лодках, натаскав кучу хвороста для костра, пустилась играть в догонялки.
Самые нетерпеливые мужики, не мешкая, отправились обследовать окрестные леса. Места им открылись богатые. Изумляло обилие следов и помета дикого зверя. Как выразился охотник Игнат:
- Дичи тута - что мошкары!
- Всех пород звери есть - не оголодаем! - согласился Кирилл.
С деревьев то и дело слетали стаи непуганной дичи: спесивые тетерева, грузные глухари, бестолковые рябчики. Тараня кусты, шумно разбегались олени. Спасаясь от их копыт, из травы стремительно выпархивали куропатки. По ветвям кедров сновали жизнерадостные белки. Время от времени порывы верхового ветра срывали увесистые, смолистые шишки. Они глухо шлепались о землю, расцвеченную солнечными пятнами. Ноги мягко пружинили на толстом ковре из хвои. За холмом, в низинке, на прогалинах, окруженных елями, взор радовали заросли голубики, усыпанной матово-синими ягодами, красные россыпи поспевающей клюквы, брусники.
Понимая, что искомый скит где-то поблизости, очарованный не менее других, Маркел обратился к Никодиму:
- Каково благолепие! Здесь бы и обосноваться, да своих братьев сначала найти надобно.
Несколько растерявшийся Никодим напрягся, помрачнел. Собираясь с духом, он тяжело вздыхал, мял пальцами пучок кедровой хвои.
- Не гневайся Маркел. Взял я на себя грех, утаил, по уговору со схимником, что община та поголовно вымерла… С ярмарки к ним холеру занесли, а тут, как на грех - пурга. Люди, в пещерах безвылазно сидемши, так и перемерли один за другим. Только монаха того Бог и уберег: он в ту пору на месячное моление удалялся, а когда вернулся, узрел ужасную картину. Ладно сообразил - сразу утек… Обители их вон на той горе были, - Никодим указал рукой на каменистую плешину, видневшуюся на склоне северного хребта верстах в шести-семи. На ней легко можно было различить ряд черных точек, - Это и есть их пещерный скит. Впадина велика и зело скрыта, а пещеры, сам видишь, далеко, не опасны. Только ходить нам туда не след - потому как зараза та шибко живуча.
В этот момент с небес полились торжественные, трубные, берущие за самое сердце звуки. Они заполнили собой все пространство. Собеседники запрокинули головы и увидели журавлиный клин.
- Всевидящий Господь благословляет! - взволнованно произнес Маркел.
Собравшись у костра, братия, с надеждой глядя на наставника, взахлеб восхваляла прелести и достоинства Кедрового урочища.
- Краше и скрытней пристанища не сыскать, - поддержал Никодим.
- Ну что ж други мои, решено: скит здесь будем ставить, - подытожил Маркел.
- А как же искомый скит?
- Чужой скит - он и есть чужой.
-Ничего, и здесь обживемся, нам не привыкать, - согласился, колебавшийся до того, Пахом.
- Да что братушки обсуждать - место-то и впрямь отменное, одно блаженство жить здесь, - поддержал бодро Никодим.
- Слава Богу! Наконец-то. А то ведь, того и гляди, по земле ходить разучимся - все по воде, да по воде, - встряла повязанная до бровей черным платком словоохотливая Агафья, жена Глеба.
За ужином съели все без остатка, облизав, как всегда, чашки и ложки.
Сидевший на валежине Маркел поднялся:
- Братья и сестры, помолимся и спать. С утра за дело. Да благословит нас Господь. Аминь.
Путники наконец уразумели, что ставшая привычной бесконечная и изнурительная дорога закончилась, и даже несколько растерялись от мысли, что утром никуда не надо будет плыть. Постепенно сердца староверов наполнялись радостью от сознания, что они достигли цели и в этой тяжелой дороге не потеряли ни единого человека. Значит, и вправду шли Богом ведомые.
Истомленная продолжительным переходом община быстро угомонилась. Над становищем воцарилась тишина, прерываемая лишь всхрапыванием мужиков. Луна, разворошив тучи, осветила стан. Только два человека, охраняя покой спящих, не сомкнули глаз: Маркел и Никодим.
Летом ночи коротки. Как не устали новопоселенцы, а привычка вставать с первыми лучами солнца взяла верх. Отслужили благодарственный молебен Господу за милостивое соизволение на обживание земли новой. Продолжался он несколько часов. Мужики стояли на коленях отдельно от женщин. По завершении благодарений, дружно принялись за работу.
Подходящее для скита место выбрали саженях в ста от берега, на взгорке, где кедры росли довольно редко. Поскольку до снега оставалось всего полтора месяца, а путники были измотаны тяжелым переходом, новоселы решили ограничиться пока устройством курных землянок со стенами из сухостоин, сосредоточившись в первую очередь на заготовке припасов для зимовки.
Бабы и дети разбрелись по лесу собирать в берестяные кузова и лукошки ягоды, грибы, орехи. Ребята постарше ловили рыбу. Когда завершился Петров пост, Маркел дозволил охотникам заклать диких зверей. Из кишков оленей, заполненных молотым орехом и залитых кровью, делали колбасы. Мужики, кто по здоровее, рыли землянки, вмуровывали в печи котлы для варки пищи.
На счастье поселенцев урожай в тот год выдался редкостным. Особенно уродилась любимая всеми брусена. Ее красные, глянцевые, кисловатые ягоды обладают замечательным свойством: моченые, они не портятся годами. Поэтому хранят их прямо в кадках с водой, подслащенной медом.
Белая кувшинка, с крахмалистыми корневищами, здесь не росла, и для выпечки хлеба копали рогоз, заросли которого опоясывали все заводи: около двадцати фунтов ржи берегли на посев к весне. Нарезанные, высушенные, затем измельченные в ступе, корни рогоза давали питательную муку. Пух из его черных, как бы обгорелых, початков добавляли для тепла в подклад зипунов. Длинные листья тоже употребляли в дело: из них плели рогожи и легкие корзинки.
Первая зима, надолго поселившаяся в стынущей Впадине, прошла для скитников в тяжких трудах: наряду с будничными хлопотами с утра до вечера готовили лес для будущих построек. Материал для срубов подбирали бревно к бревну. Волочили их издалека, поскольку вокруг места, выбранного под скит, росли лишь громадные кедровые свечи в полтора-два обхвата. Иные так вымахали, что задерешь голову на вершину поглядеть - шапка валится. Вот и приходилось искать стволы потоньше на закраинах бора. Свалив подходящее дерево, одни обрубали сучья, другие шкурили, третьи по снегу веревками волочили розоватые стволы к скиту.
Зима в этих краях длинна, утомительна, а главное необычайно студена. Что бы не заморозить детей, землянки топили часто. Одна из них от огня, перекинувшегося с очага на обложенную сухостоинами стену, выгорела дотла. Слава Богу никто не погиб. Укутавшегося в уцелевшее тряпье Кирилла с супружницой и четырьмя детьми забрал жить к себе наставник: его землянка была самой просторной, с расчетом на проведение службы.
В ожидании тепла и Святой Пасхи скитники все чаще посматривали на оживающее солнце, сосульки, свисающие с крыш, прислушивались к повеселевшим голосам синиц. Наконец вокруг стволов крупных деревьев появились воронки. С каждым днем они углублялись и расширялись, обнажая лесную подстилку.
На березах из образовавшихся за зиму морозобоин начался “плач”. Под ближайшими к скиту березами расставили кадки. В них, особенно когда припекало, обильной струйкой бежал сладкий березовый сок. Все с удовольствием пили его, а женщины борясь с морщинами, даже умывались по несколько раз на дню.
Как только сошел снег, первым делом раскорчевали и засеяли небольшую делянку рожью. Свободный остаток пустили под огород: благо, что семян морквы и репы было вдоволь. А там и стройка закипела. Посреди двора воздвигли красивый молельный дом. Установили старинный иконостас, привезенный в одном из ольховых, кованных железом сундуков. В центре - икона Святой Троицы в серебряной ризе. Рядом поставили особо чтимую икону Семистрельной Божьей Матери, оберегавшей их общину от бед аж от самого Ветлужского монастыря.
Семейным дома рубили отдельные. Неженатым воздвигли просторный дом с украшением в виде конской головы на охлупе. Ладные избы ставили к ограде глухим задом, лицом с оконцами к центру - “круговое поселение” в традициях общинной жизни. Для братии дома рубили из кедра, а молельню и обитель наставника из спелых бревен лиственницы. Внутри жилищ такая свежесть - не надышишься.
Потолки из тесаных плах глиной промазали, а позднее, осенью, засыпали еще и толстым слоем сухой листвы. Венцы конопатили мхом. Оконца, с крепкими рамами, затягивали тайменьевыми пузырями. В передней половине изб клали из дикого камня большие печи. Рядом подвешивали к потолку оструганные жерди-перекладины для сушки одежды и обуви. А под потолком, за печью, устраивали полати - помост для сна.
В красном углу киот с образами, а под ним широкие лавки вдоль продолговатого стола. Над ними деревянные гвозди для одежды, домашней утвари, пучков травы; небольшие полки для хранения мелких предметов. Возле домов ледники, сушильные навесы: скитники давно приноровились под их защитой сушить рыбу и нарезанное тонкими ломтями мясо. Обнесли все это временной оградой.
После работ и служб по Часослову** скитники, следуя правилам Варлаамова устава, собирались в избе Маркела. Вели душеполезные беседы. Вслух читали священное писание, жития святых, пели духовные песни и псалмы во славу Господа, милостивого к ним каждодневно. Порой под настроение слушали игру на свирели доморощенного музыканта Онуфрия, заводили на голоса старинные песни. Их знатоками и непревзойденными исполнителями были Марфа и жена Онуфрия - Ксения. Остальные душевно подпевали им.
В пору обживания нового пристанища в мир не выбирались. Работы всем хватало.
Выделывали шкуры добытых зверей, сучили волокно и на самодельных станках ткали из него полотно, шили одежды; ладили всевозможную утварь; выращивали за короткое, но жаркое лето репу и рожь. Ржи, из-за нехватки пашен, сеяли, понемногу, больше для просфоры и для выпечки в дни двунадесятых праздников. Повседневно же использовали муку из корня рогоза.
Несколько дуплистых деревьев, заселенных пчелиными семьями, разведали еще в прошлом году. В разгар лета, когда зацвели главные медоносы, оберегаясь дымарем, осторожно вынимали часть заполненных янтарным медом сот.
Так и зажили поселенцы, в трудах и моленьях, радуясь вновь обретенному надежному убежищу, воздавая Создателю благодарения.
Посещение ярмарки
Громада безлюдного пространства и непроходимые горы надежно укрывали новорожденный скит от мира. Раскольники прочно укоренились в щедром кедровом урочище, постепенно расширяя для себя границы приютившей их Впадины.
Четыре года они не покидали ее пределов. Но на пятый, в аккурат во время Великого Поста, все же пришлось снарядить ватагу из четверых мужиков в острог* на ярмарку за мануфактурой, инструментом, порохом и свинцом. Помянули добрым словом схимника, который не забыл изобразить, как из Впадины пройти к нему.
Чтобы иметь возможность менять товар, скитники еще с лета собирали самородки, мыли, наученные Лешаком, золотоносный песок, с осени взялись промышлять пушнину, в основном ценного соболя и крепкую, носкую выдру.
Путь к острогу пролегал через восточный стык Южного и Северного хребтов. Ходоки шли на снегоступах вдоль глубокой тропы-борозды, набитой горными баранами. Местами встречались их лежки, клочья шерсти, старый и свежий помет. Похоже, животные обитали здесь давно, добывая корм на малоснежных, прогреваемых солнцем террасах.
Тропа вилась по отвесным кручам, узким карнизам, нередко зависала над глубокими безднами: вниз глянешь - невольно дрожь пробирает до пят.
Наконец головокружительные участки остались позади. Путники выбрались на перевальную седловину и, перейдя на восточный склон, нашли безветренное место. Вырыли в снегу яму. Расстелили мягкие оленьи шкуры, поужинали и легли спать, прижавшись друг к дружке. Сквозь меховые одежды холод не проникал, спалось крепко. С восходом солнца, надев снегоступы, начали спуск.
Появились первые ели. По противоположному склону ущелья цепочкой, изящно прыгая с уступа на уступ, не обращая внимания на людей, продвигались хозяева здешних мест - бараны.
Сойдя на пойму большой, хотя явно уступающей размерами той, по которой раскольники уходили из Забайкальского скита, реки, путники соорудили на нижних ветвях старой березы лабаз. Сложили в него припасы для обратной дороги: лепешки, вяленое мясо, а сверху все укрыли корьем, придавили обломками сухостоин. От лабаза двинулись вверх по белой ленте реки, на которой четко выделялись многочисленные нартовые следы - оленные эвенки на ярмарку проехали. Воспользовавшись накатанной полозьями нарт колеей, ходоки сумели добраться до острога к середине следующего дня.
Располагался острог на высоком береговом куполе у подножья, изъеденного дождями и ветрами кряжа. В начале ХVII века здесь был заложен казачий пост, разросшийся со временем до деревянной крепости с двумя сторожевыми башнями: “воротной” - с выходом к реке и “тынной” - с бойницей в сторону леса. Они служили больше для устрашения, чем для огненного боя.
В этих диких и безлюдных местах острог был важным опорным пунктом для продвижения промышленного люда на север и на восток к Алдану, и дальше, на Колыму. Он издавна был известен во всей округе. В обязанность служивых также входил сбор податей и ясака с местного населения. Сюда, в начале каждой весны, по снегу, съезжались на оленьих упряжках все окрестные кочевники-эвенки и хитроглазые купцы-молодцы с Алдана. Шумное многодневное торжище проходило прямо на реке, перед крепостью.
В эти дни к десятку столбов печного дыма из острога, подпиравших остекленевший от мороза небесный свод высокими белыми колоннами, прибавлялось до двух сотен дымовых столбов из чумов понаехавших кочевников и промысловиков. Дым поднявшись до вершин горных гряд, обрамлявших острог, потоком воздуха смешивался в одну теплую белесую крышу, неподвижно зависшую над ярмаркой, словно специально для защиты многоликого торжища от стужи.
Пространство перед острогом заполняли нарты с товаром. Кругом лежали пухлые связки мягкой рухляди, туеса с мороженой брусникой, мешки с орехами, мороженой дичью, тюки с чаем и табаком, котлами и сковородами, топорами и ножами, ружьями, свинцом и порохом, гвоздями и скобами, сукнами и холстами.
Тут же ходили поп с дьячком. Читали проповеди, беседы вели, увещевали потомков многочисленного когда-то эвенкийского племени креститься в православие.
Торговые люди тоже времени даром не теряли. Поили “сердитой водой” доверчивых инородцев и скупали у захмелевших за бесценок таежные дары. С особым усердием выманивали соболей. Видя такой грабеж, скитники брезгливо отворачивались:
- Экая срамота! Не по совести поступают, а еще православные!
- Ровно басурмане какие. В прежние времена такого нечестия и в мыслях не допускалось.
А эвенки, дивясь пристрастию русских купцов к собольему меху, посмеивались над ними промеж собой:
- Лучи - глупый люди. Соболь любят, а оленя - нет. Соболь - какой толк? Мех слабый, мясо вонючий. Олень - много мяса, мех крепкий.
Непривычные к обилию народа, многоголосому гомону и пестроте скитники, чтобы побыстрее покинуть шумное скопище, не торгуясь, поменяли самородное золото и пушнину на искомый товар и ушли из острога кругами - следы путали.
Вернувшись с ярмарки, “опоганенные”, не заходя в избы, долго мылись в бане, стирали облачение - скверну смывали. Доставленный товар осеняли крестным знамением.
Того, что они принесли, хватило общине на два года. В очередной поход в острог определили Изота - старшего сына Глеба, повзрослевшего сына Никодима - Елисея и Колоду, назначенного у них старшим.
На обратном пути, утром второго дня, когда скитники переходили по своим следам замерзшую речку, неподалеку от устья впадавшего в нее ключа, Елисей заметил, что впереди вроде парит, и предложил обойти опасное место.
- И то верно, прямо только вороны летают, - поддержал Изот. Но Колода, не любивший долго размышлять и осторожничать, в ответ прогудел:
- Коли давеча здесь прошли, стало быть, и нынче пройдем.
Истончившийся под покровом снега лед все-таки не выдержал тяжело груженных ходоков, и они разом оказались по грудь в воде. Течение теснило к краю промоины. Мужики без лишних слов мигом перебросали на снег тяжелую поклажу, затем освободились от снегоступов. Теперь надо было как-то выбираться самим. Первым вытолкнули на лед самого молодого - Изота. Следом Колода подсобил Елисею.
- Живо оттащите поклажу подальше и киньте мне веревку. Она сбоку торбы приторочена, - скомандовал он.
Исполнив все в точности, Изот с Елисеем принялись вытягивать из промоины старшого. Когда тот был уже по пояс на льду, закраина не выдержала скитского богатыря, скололась, а веревка выскользнула из его окоченевших рук. Подхватив добычу, течение затянуло ее под лед…
Мокрые Изот с Елисеем встали на колени и принялись истово молить Бога за товарища, но крепкий мороз быстро принудил их подняться.
Поскольку до дома было еще далеко, закоченевшие скитники решили бежать по следу эвенкийских упряжек, проехавших накануне, в надежде достигнуть стойбища, расположенного где-то неподалеку у подножья Южного хребта. Перетащив всю поклажу к приметному своей расщепленной вершиной дереву, закопали ее в снег…
В тех местах, где нартовая колея проходила по безветренным участкам леса, она то и дело проваливалась под ногами бредущих к стойбищу парней. Оледеневшая одежда хрустела и затрудняла движение. Путники, похоже, чем-то сильно прогневили Господа: откуда ни возьмись налетела густеющая на глазах поземка - поднимала голову пурга.
- Сил нет… Остановимся! - прокричал, захлебываясь ветром и колючими снежинками, Изот.
Чтобы окончательно не застыть, парни свалили прямо на нартовую дорогу ель и забрались под ее густые лапы. Дерево быстро замело. Внутри, под пухлым одеялом, стало тихо и тепло. Чтобы согреться, ребята обнялись. А над ними со свистом и воем неистовствовала разыгравшаяся стихия…
Припозднившаяся оленья упряжка, ехавшая с ярмарки, уперлась в высокий сугроб. Собаки, что-то почуяв, принялись рыться в нем. Эвенк Агирча с дочерью Осиктокан разглядели в прокопанной собаками норе меховой сапог, торчащий из хвои. Раскидав снег и раздвинув ветви, они обнаружили людей. Вид их был ужасен: безучастные лица, заиндевевшие волосы. Но люди, похоже, были живы. Переложив их на шкуры, устилавшие упряжки, эвенки развернули застывшие коробом зипуны, распороли рубахи и принялись растирать замерзшие тела мехом вывернутых наизнанку рукавиц, затем драгоценным спиртом. Грудь Елисея постепенно краснела, и вскоре он застонал от боли. А бедняга Изот так и не отошел. В чум привезли только Елисея…
Глядя на покрытое водянистыми пузырями, багровое тело обмороженного, в стойбище решили, что лучи не выживет, но черноволосая, смуглолицая, с брусничного цвета щеками, Осиктокан продолжала упорно ухаживать за Елисеем: смазывала омертвевшую кожу барсучьим жиром, вливала в рот живительные отвары. И выходила-таки парня! И даже когда “воскресший” совсем оправился, она не отходила от него ни на шаг, старалась быть рядом.
Пролетел месяц-другой. Елисею давно следовало возвращаться в скит, но молодые никак не могли расстаться. Агирча уж стал лелеять надежду породниться с высоким, статным богатырем. Но Елисей, воспитанный в правилах строгого послушания, не смел, не получив дозволения, привести в скит хоть и крещеную, но не их благочестивой веры, девицу. Поэтому, добравшись на оленьей упряжке Агирчи до приметного дерева, он раскопал поклажу и, отобрав самое необходимое, вернулся в скит.
Уже и не чаявшая увидеть его живым братия прониклась особым сочувствием к чудом уцелевшему ходоку. Погоревали о погибших, отслужили по ним панихиду. Однако, просьба Елисея дозволить жениться на эвенкийке вызвала в общине возмущение:
- Окстись! Да как ты мог удумать такое? Не по уставу то!
Влюбленный юноша совсем потерял голову. Через несколько дней он попытался вновь заговорить с отцом и матушкой, чтобы заручиться пониманием и поддержкой хотя бы с их стороны, но получил еще более резкий отказ. Будучи не в силах терпеть разлуки с любимой, он тайно ушел к эвенкам и остался жить там с Осиктокан вопреки не только желанию родителей, но и воли всей общины.
На очередном скитском сходе братия единодушно прокляла Елисея за самовластье и непочтение к уставному порядку.
Прошло еще два года. Когда снаряжали очередную ватагу в острог, Никодим, крепко переживавший за сына, обратился к Маркелу:
- Не гневайся, хочу снова об Елисее поговорить. По уставу оно, конечно, не положено в супружницы чужих, но где девок-то брать! Сам посуди, своих мало - все больше ребята родятся, а эвенки чистый народ, Никоновой церковью не порченный. Добры, отзывчивы, не вороваты - чем не Божьи дети?
- Размышлял и я о том. Книги старые перечитал. Дева-то молодец - нашего спасла!.. Думаю так: коли решится она пройти таинство переправы” и дать обет, что никогда не покинет пределы Впадины, то, пожалуй, и повенчаем. Бог ведь един над всеми человеками, - согласился наставник.
Собрали сход. Долго обсуждали сей вопрос. Много было высказываний “за”, не меньше “против”. Но тут встал отец замерзшего Изота - Глеб:
- Братья, вдумайтесь: когда с нашими чадами случилось несчастье, эвенки не посмотрели, что они другого рода-племени - старались спасти. Теперь случилось счастье: двое нашли, полюбили друг друга - мы же губим их. Не по христиански это.
После таких слов сердца и противников смягчились.
Ватага, отправленная в острог, на обратном пути завернула в эвенкийское стойбище. Одарив Агирчу многими полезными в хозяйстве вещами, староверы увезли счастливого Елисея и его суженую в скит. Совершив все установленные обряды и повенчав по старому обычаю, молодых определили жить в поставленный накануне пристрой под крышей родительского дома. В положенный срок Бог дал новокрещенной Ольге и прощенному Елисею дочку.
Божья кара
Появление молодой эвенкийки привнесло в быт скитников немало новин. Она научила баб выпекать хлеба и лепешки из муки сусака”. Он был питательней, а главное вкусней, чем из корневищ рогоза, и назвали его в скиту “Ольгин хлеб”. Еще вкусней оказались ломтики корня сусака, поджаренные на светло-желтом масле кедровых орешков.
Ольга также научила русских баб шить из шкур совсем молодых оленей превосходные двойные дохи и так называемые парки: особый вид зимней одежды, имеющей покрой обыкновенной рубашки, без разреза, так что их надевают через голову. Эти парки были чрезвычайно теплы и сразу полюбились скитникам. Из осенней шкуры лося выучились шить торбасы**. Они были настолько крепкие, что служили до пяти зим без починки. На подошву употребляли кожу с шеи лося, как наиболее толстую и прочную.
Как повелось, через два года вновь снарядили троих ходоков в острог. Один из них, по имени Тихон, впервые попавший на торжище, пробурчал себе в бороду в адрес священника, склонявшего эвенков принять христианскую веру:
- Кукишем молится, а Божьего Помазанника поминает!
Эти слова, сказанные мимоходом, вполголоса, казалось, никто не мог услышать, а получилось, что не только услышали, но и мстительно донесли. Казаки тут же взяли голубчиков под стражу и увели в крепость.
- Сколь можно с этими упрямцами возиться. Давно надоть их кончать, чтоб честному люду глаза не мозолили.
- Оне все одно выживут. Така порода.
- А мне, братцы, все едино: хоть христь, хоть нехристь. Лишь бы человек уважительный был, по правде жить старался.
- Ты, паря, язык-то попридержи, еще припишут нам крамолу. Мало ли что ты думаешь. Служим-то государю, - одернул говорившего служивый в годах.
Сколь ни пытались казаки на допросе выведать у старообрядцев, откуда они явились и много ли их, те молчали, как истуканы. Один Тихон сквозь зубы всего и процедил: “Не в силе правда”.
Изъяв золото и мягкую рухлядь в казну, ослушников, до приезда казачьего атамана, заперли в холодной, темной клети.
Бесстрашные, кряжистые бородачи в ней сразу как-то оробели.
- Ох и погано тут, - произнес после долгого молчания Тихон.
- Что в скиту скажем? Товару-то теперича взять не на что. Одно слово - ротозеи! - откликнулся Мирон.
- Не о том горюешь. Сперва придумать надо, как отсель выбраться.
- А может, нам покаяться: якобы отрекаемся от веры нашей, а как выпустят - так и чесать домой? - предложил Филимон.
- Типун тебе на язык. Укрепи дух молитвой! Не можно так даже помыслить, великий то грех перед Богом! - возмутился Тихон.
На следующий вечер казаки бражничали по случаю именин старшины. В клеть через дверную щель потянуло сивушным смрадом.
- Неужто такую гадость пить можно? Даже от запаха рвать тянет.
- Одно слово - поганцы!
Гуляли казаки долго, но к середине ночи, вконец одурманенные, все же уснули. Оставленным без надзора арестантам удалось, накинув кожаный поясок на дверную чеку, сдвинуть ее и бежать.
До скита оставалось два дня пути, когда Мирон с Филимоном захворали, да так, что не могли даже идти. Тихону пришлось, запалив под выворотнем костер, уложить сотоварищей на лапник.
Больные всю ночь бредили от сильного жара. У обоих перехватило горло. К утру, от удушья, помер Филимон. Расчистив место под кострищем, Тихон топором и сделанным тут же заступом выкопал могилу и похоронил товарища. Мирону же немного полегчало, и они с Тихоном решили двигаться дальше. С трудом одолев двенадцать верст, отделявших ходоков от лабаза с припасами, остановились на ночевку. Впервые со дня заточения поели.
Тихон соорудил из сухостоин жаркую нодью, из снежных кирпичей - защитную стенку и лег рядом с Мироном. В тепле сон сморил обоих - благо нодья горит долго и жарко. Когда Тихон проснулся, его спутник был уже мертв…
К скиту Тихон подходил в поздних сумерках. В густом кедраче было темно, но над небольшими лоскутами пашен, укрытых осевшим крупнозернистым снегом, еще держался бледно-серый свет. У тропы, в незамерзающем роднике, как всегда, услужливо качался берестяной ковш. Пахнуло терпким дымом родных очагов. Между кедровых стволов проступили знакомые очертания скитских построек, над которыми, предвещая хорошую погоду, поднимался прямыми столбами дым.
Тихон прошел вдоль зубчатого частокола к воротам. Отодвинул потаенный засов. Собаки признали и голос не возвысили. Из молельного дома неслось красивое пение: “Аллилуйя! Аллилуйя! Слава тебе, Боже! Аминь!”. Взволнованный путник отворил дверь, но до того враз обессилел, что еле вволок ноги во внутрь.
Скитники тут же обступили исхудавшего, обтрепанного собрата:
- Остальные-то где?
- Бог прибрал, - едва прошептал Тихон и, словно стыдясь того, что вернулся живым, виновато опустил голову, перекосил плечи. В изнеможении опустившись на лавку, он коротко рассказал о постигших бедах.
- Господи, да за что же наказание нам такое?!
Все истово закрестились, ожидая, что скажет наставник.
- Сие недобрый знак. Не стоит нам боле в острог ходить, - заключил Маркел.
- И то правда, в остроге том одна нечисть, - поддержал Никодим.
Но нашлись среди братии и не согласные.
- Крот и тот на свет Божий выбирается, а мы все от мира хоронимся. Опостылела такая жизнь, - с жаром выпалил младший брат Филимона Лука.
Глава общины, всегда спокойный и чинный, вспыхнул от негодования. Он устремил на охальника взор, от которого тому вмиг стало жарко.
- Поразмысли, человече, что из твоих крамольных речей проистекает?! От истинного православия, от веры предков отойти возжелал? С нечистью спознаться надумал? Судьбу брата повторить хочешь?
Перепуганный Лука покаянно пал ниц.
- Прости, отец родной, бес попутал, прости Христа ради!
- В яму нечестивца! Для вразумления! Пусть остудится, грех свой замолит. В нашем скиту ереси сроду не бывало!
Праведник хотел еще что-то сказать, однако от сильного волнения запнулся, а, овладев собой, воскликнул:
- В том миру одна скверна!
Братия одобрительно загудела, закивала:
- Житие у нас, конечно, строгое, но иначе не можно. Одному послабу дай, другому - дак соблазнам уступят, про веру, про Бога забудут, а там и к диаволу пряма дорога. Не может быть прощения отступникам.
- И то верно. Со смирением надобно принимать то, что уготовано Творцом во испытание наших душ.
Притихший народ разошелся по избам, а наставник меж тем долго еще отбивал земные поклоны:
- Много в нас человеках гордыни и своенравия. Помоги, Господи, единую крепость держать! Дай сил нам веру в чистоте сохранить. Убереги рабов неразумных от греховных мыслей.
Из глубокой земляной ямы весь день неслись причитания объятого ужасом отступника:
- Простите, братья! Нечистый попутал. Христом-Богом молю: простите! Пожалейте, околею ведь на холоде!
Сострадая, сбросили грешнику охапку кедровых лап и широкую рогожу. На следующий день к нему втихаря пришла сердобольная Прасковья, жена Тихона. Спустила в корзине еду и воду. Но на второй и на третий день она не явилась. Опечаленный, Лука не ведал, что опасения Маркела сбывались. В скиту начался лютый мор, и Прасковья, несмотря на старания Никодима, преставилась одной из первых.
Уловив на четвертый день отголоски псалма за упокой души, Лука уже не сомневался в том, что это его богохульное высказывание навлекло гнев Господа на обитателей скита. Дрожа всем телом, он истово зашептал синими губами покаянные молитвы. Расслышав и назавтра обрывки отпевания, Лука и вовсе перепугался. Он понял, что в скиту происходит нечто ужасное и общине не до него. Чтобы не умереть от холода и голода, отступник решил выбираться из ямы самостоятельно. С упорством обреченного он принялся упорно выковыривать в стенке обломками веток углубления, поднимаясь по ним наверх. Когда до кромки ямы оставалось четверть сажени, несчастный сорвался и упал, но столь неудачно, что повредил позвоночник…
Крестов на погосте прибавлялось. Умирали все больше дети. У Никодима со сведущими в лекарском деле супружницей Пелагеей, дочерью Анастасией и невесткой Ольгой в эти дни не хватало времени даже поесть. Они дотошно вчитывались в лекарские книги, пытаясь по ним составить подходящее снадобье от косившей братьев и сестер болезни. Зараза не пощадила и самих врачевателей: свалила и в несколько дней скрутила Пелагею.
Здоровые обитатели скита денно и нощно молились:
- Владыка вседержитель, Святой Царь, наказуя не умервщляй, утверждай низ падших, поднимай низверженных, телесные человечьи скорби исправляй, молимся Тебе, Боже наш, рабов Твоих немоществующих посети милостью Твоей, прости им всякое согрешение вольное и невольное. Боже наш, Тебе славу воссылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь…
После мора, изрядно опустошившего скит, Маркел собрал всех излеченных и объявил:
- Боле Впадину не покидать! Запрещаю даже думать о том! Кто ослушается - тому кара смертная!
Когда, наконец, вспомнили о посаженном в яму вероотступнике Луке и вытащили его, он уже чуть дышал. Овдовевший Никодим, схоронивший во время мора еще и внучку, из сострадания забрал увечного к себе и выхаживал его как малое дитя, ежечасно растирая и разминая бесчувственные ноги, отпаивая целебными настоями и питательным молочком из кедровых орешков. Несчастный поправлялся медленно, а ходить начал и вовсе лишь через год. Но поврежденную спину согнуло-перекорежило так, что Лука при ходьбе перстами касался земли.
За долгие месяцы неподвижности, обличаемый совестью, он укрепился в вере необыкновенно и теперь ни единым помыслом не допускал сомнения в ней. Выучил на память многие своды Библии, составляющие священное писание христианства. Особенно близки ему были божественные откровения первой части Ветхого Завета. Сей библейский текст стал для болящего образцом абсолютной и непогрешимой истины. Перечитав все имевшиеся в скиту книги, иные по нескольку раз, он многое осмыслил и глубоко прочувствовал, сделавшись одним из самых лучших знатоков и ревностных поборников истинного православия.
Господь же великодушно вознаградил его за усердие, наделив способностью понимать самые мудреные тексты. Даже наставник Маркел стал советоваться с ним по затруднительным разделам в трудах проповедников старообрядства.
Рождение Корнея
Шел 1900 год. Как раз в ту пору, когда обезноженный Лука появился в доме Никодима, у Елисея народился сын - головастый, крепкий мальчуган. Покончив с родовыми хлопотами и уложив младенца на теплую лежанку, домочадцы помолились за здравие новоявленного раба Божьего и матери его Ольги.
Малыш оживил жизнь Никодимова семейства. Привнес в нее радость и отвлек от горечи недавних утрат. Нарекли новорожденного Корнеем. Малец не доставлял родителям особых хлопот. Никогда не плакал. Даже когда хотел есть, лишь недовольно сопел и ворочался. Подрастая, всегда сам находил себе занятие: пыхтя, ползал по дому, что-то доставал, поднимал, передвигал по полу, а устав, засыпал где придется. К тому же он не боялся холода. Уже на второй год бегал босиком по снегу. Став постарше, на удивление всем, нередко купался зимой прямо в промоинах.
Это был удивительный ребенок. От него исходили волны тепла и доброты. Не только дети, но и взрослые тянулись к нему. Их лица при виде Корнейки озарялись улыбкой, как будто перед ними был не ребенок, а маленький ангел. К тому же рос он не по годам сообразительным и понятливым. Внешне мальчуган сильно походил на деда. Лишь прямые, жесткие и черные, как смоль, волосы выдавали текущую в нем эвенкийскую кровь. Несмотря на то, что через два года у Елисея родилась премилая дочка Любаша, для Никодима внук на всю жизнь остался любимцем.
Прижившийся в их доме бездетный Лука тоже с удовольствием возился с шустрым, любознательным мальчонкой. Калека так живо описывал Корнейке Жития Святых и подвиги великих пустынников, что тот, несмотря на непоседливый нрав, слушал эти пока мало понятные для детского разума истории, затаив дыхание, не сводя завороженного взгляда с выставленных, словно на показ, длинных желтоватых зубов горбуна.
Как-то летом Лука неожиданно исчез. Первые дни его усердно искали, но потом решили, что калека сорвался в речку, на берегу которой он просиживал часами, и его, немощного, унесло течением. Пожалели бедолагу, помолились за него, но жизнь не терпит долгой остановки: повседневные хлопоты отодвинули это трагическое событие на второй план, и скитники постепенно забыли о несчастном.
Первая охота
Весна 1914 года пронеслась быстро и неудержимо. Щедро одарив Впадину теплом, она умчалась на крыльях нескончаемых птичьих стай на Север. Таежный край на глазах оживал, гостеприимно зеленел молодой травой и листвой, полнился ликующим гомоном птиц, дурманящим ароматом сиреневых клубов багульника и белых облаков черемухи. Вдыхая пьянящие запахи, даже сдержанные скитники ощущали радость и волнение в сердце: начинался новый круг жизни.
Ожило и унылое моховое болото, поросшее чахлыми елками, березками и окаймленное по закраинам черемушником. Сюда, на небольшие гривки, по зову любви, с первыми намеками на рассвет, слетались, нарушая тишину тугим треском крыльев, глухари и глухарки. Сюда же медленно тянулись с пологого холма, пощипывая на ходу лакомые кудри ягеля, олени. В следовавшем за ними звериной поступью пареньке без труда можно было признать Никодимова внука - Корнея.
От деда он взял и рост, и силу, и сноровку, и покладистый нрав, а от лесом взращенной матери-эвенкийки - врожденное чувство ориентировки, выносливость и способность легко переносить стужу. Все это помогало Корнею чувствовать себя в тайге уверенно и свободно.
Сегодня первая в его жизни настоящая охота, благословленная Маркелом. Паренек страстно жаждал вернуться в скит с добычей, чтобы заслужить похвалу, признание старших и наконец получить право величаться кормильцем.
В руках у него тугой лук из лиственницы, а ноги облачены в мягкие кожаные торбасы, скрадывающие звук шагов.
Бесшумно, согнувшейся тенью переходя от дерева к дереву под прикрытием кустов можжевельника, Корней затаился у полусгнившего пня, обвешанного мхами. Табун был совсем близко. Отчетливо слышался мягкий шелест отрываемого ягеля, чавканье влажной почвы под копытами.
Сейчас главное - не дать обнаружить себя. Все движения охотника сделались замедленными, плавными, едва уловимыми. Стадо все ближе. Вот лишь несколько суковатых деревьев, в беспорядке поваленных друг на друга, отделяют Корнея от ближайшего к нему оленя, но полоса некстати наползшего тумана мешала прицелиться. Мускулы вибрировали от напряжения, сердце билось мощно и часто. И в эту самую минуту неподалеку с треском повалилась сухостоина. Табунок всполошился. Олени отбежали, к счастью недалеко. Охотник замер с занесенной для шага ногой.
Наступило решительное мгновение. Выручил союзник ветер - зашуршал листвой. Человек змеей проскользнул сквозь завал и сблизился с молодым рогачом на расстояние верного выстрела. Как только бычок стал поднимать голову, Корней отпустил стрелу вместе с туго натянутой тетивой. Олень рухнул, не сделав и шагу, - железный наконечник угодил в самое сердце.
Табун в течение какого-то времени в недоумении стоял неподвижно, насторожив уши и осматриваясь. Потом вдруг, словно подхваченный внезапным порывом ветра, лавиной понесся прочь, а за спиной охотника в это же мгновение раздался хриплый рев. Корней резко обернулся. Над кустами мелькнули бурые мохнатые уши. Ветви раздвинулись, и показалась огромная клинообразная морда. Зло блеснули налитые кровью глазки. Обнажив желтоватые клыки, медведь двигался прямо на него. Косолапый тоже скрадывал оленей и был разъярен тем, что двуногий помешал его охоте.
Давая понять, что он здесь хозяин медведь на ходу устрашающе рыкал. Корней, хорошо зная, что звери способны чувствовать настроение и мысли на расстоянии, держался уверенно и не отводил взгляда от приближающегося хищника. Это несколько остудило косолапого: стоит ли нападать на могущественное существо, свалившее быка, даже не прикасаясь к нему и без страха смотрящее ему в глаза?
Хозяин тайги в замешательстве затоптался и, рявкнув для острастки, повернул обратно. Но и удаляясь, он то и дело оглядывался, угрожающе ворчал, надеясь, видимо, что соперник оробеет и уступит добычу.
Торжествуя двойную победу, Корней осмотрел оленя. Рогач оказался довольно упитанным для этого времени года. Его широко раскрытые глаза выражали, как показалось Корнею, немой упрек: “Я не сделал тебе ничего плохого. Зачем же ты лишил меня жизни?”.
Смущенный этим укоризненным взглядом, охотник поспешно закинул выпотрошенную добычу на спину и, зашагал в скит.
Несмотря на некоторое душевное смятение, ему все-таки не терпелось похвалиться знатным трофеем: добытого мяса обитателям скита теперь вполне хватит на три дня. И только по истечении этого срока Маркел, быть может, даст мужикам благословение на следующую охоту.
В дороге парнишке все чудилось, что кто-то следит за ним. Но сколько ни осматривался он, прощупывая цепким взглядом кусты и деревья, ничего подозрительного не обнаружил. И все же ощущение, что за ним наблюдают, не покидало его.
“Неужто медведь идет следом? Не может быть - он свой выбор сделал”.
Корней уже достаточно глубоко изучил повадки обитателей тайги и был убежден, что никто из зверей не станет обострять отношения с человеком, признавая его особое превосходство, и не в силе даже, а в чем-то им самим недоступном и непонятном, дарованном свыше. Но ведь кто-то все же следит за ним! Он это чувствовал!
До самого скита Корней ощущал взгляд таинственного существа-невидимки. Мысли все чаще возвращались к той минуте, когда он прочел мягкий укор в глазах оленя. “Неужто это его душа следует за мной? Тятя ж говорил, что у зверей, как и у людей, она бессмертна. Что убитая тварь теряет только телесную оболочку, а душа продолжает жить. Ей видимо сразу тяжело расстаться с телом, вот и сопровождает нас”.
Лютый
Лето выдалось знойным. Легкий ветерок покачивал сонные от жары вершины деревьев. Завершив порученные дела, Корней скользящей рысцой побежал к восточному стыку хребтов в Чертову пасть на каскад водопадов искупаться. Хотя до них было верст девять, легкий на ногу парнишка одолел путь всего за час с небольшим.
Обнаружил этот каскад Корней давно, еще лет пять назад, и влекло его к нему не столько желание искупаться (было много удобных мест и ближе), сколько возможность полюбоваться на красоту череды белопенных водопадов.
Уже за версту от них можно было расслышать волнующий сердце гул. По мере приближения он нарастал, и вскоре воздух начинал вибрировать от утробного рева воды. Сквозь деревья проглядывал крутой склон, широкими уступами спускавшийся во Впадину. По промытому в них желобу и низвергалась с заснеженных вершин речка, пролетавшая порой одним скачком по двадцать пять саженей.
Над самым мощным, четвертым по счету, уступом, к которому и направлялся Корней, всегда висели завесы водяной пыли. В солнечные дни в них трепетала живая многоцветная радуга. Верхняя часть более высокого, противоположного от Корнея, берега была утыкана круглыми дырочками стрижиных гнезд. Обитавшие в них птицы стремительно носились в воздухе, охотясь за насекомыми. Из-за рева воды их стрекочущих криков не было слышно. Казалось, что это и не птицы вовсе, а черные молнии разрезают радужную арку на бесчисленные ломтики.
Низкий каменистый берег, на котором стоял Корней, никогда не просыхал. Порывы ветра, налетавшие с водопада, обдавали его волнами мороси, от которой прозрачнокрылые стрекозы, висевшие над травой, испуганно вздрагивали и отлетали на безопасное расстояние.
Скинув одежду, Корней нырнул в быструю, прозрачную воду с открытыми глазами и, соперничая со стайкой пеструшек, поплыл к следующему сливу. Саженей за десять до него взобрался на теплый плоский камень. Лег на шершавую спину и, не слыша ничего, кроме утробного рева верхнего и нижних водопадов, бездумно наблюдал за рыбешками, сновавшими в глубокой яме за валуном.
Подошло время возвращаться в скит. Выбираясь к тропе, Корней чуть было не наступил на что-то светлое, пушистое. Отдернув ногу, увидел в траве маленького рысенка. Его мамаша, лежала поодаль, в двух шагах.
Парнишку удивило то, что она не только не бросилась на защиту детеныша, но даже не подняла головы. Такое безразличие было более чем странным. Приблизившись, Корней понял, в чем дело, - рысь была мертва. “Что же делать с котенком? Пропадет ведь! Может, еще один где затаился?”
Парнишка пошарил в траве, но никого больше не нашел. Протянул руку к малышу - тот смешно зафыркал, зашипел и вонзил острые, как иглы, зубки в палец.
- Ишь ты, какой лютый!
Прижатый теплой ладонью к груди, пушистый комочек, пахнущий молоком и травой, поняв, что его уносят от матери, поначалу отчаянно пищал, но ласковые поглаживания по спине постепенно успокоили.
Вид симпатичного усача привел сестру Любашу в неописуемый восторг. Она еще долго играла бы с ним, но малыша первым делом следовало покормить. Дети, не долго думая, подложили рысенка к недавно ощенившейся собаке в тот момент, когда та, облепленная потомством, блаженно дремала. Полуслепые щенята приняли чужака за брата и не протестовали. Котенок быстро освоился и даже сердито шипел, если те пытались оттеснить его от полюбившегося соска.
Когда у Корнея или Любаши выпадало свободное от работ и молитв время, они бежали на поветь позабавиться потешным малышом. Особенно любила играть с Лютиком Любаша.
Поначалу поведение котенка мало отличалось от поведения молочных братьев, но к осени у него все явственней стали проявляться повадки дикой рыси.
Маленький разбойник частенько затаивался на крыше сарая или на нижней ветке дерева и спрыгивал на спину ничего не подозревавшего “брата”, пропарывая иногда его шкуру до мяса. Бедные собачата стали ходить по двору с опаской, то и дело нервно поглядывая вверх.
За домом, под навесом, на жердях все лето вялились на ветру разрезанные на пласты вдоль хребта хариусы и пеструшки. Как-то неугомонная сорока, усевшись на конек крыши, воровато за озиралась по сторонам. И когда убедилась, что во дворе все спокойно, слетела на конец жерди, потом, кося глазами, вприпрыжку, подергивая в такт длинным хвостом, бочком приблизилась к аппетитно пахнущим связкам. Вытянула шею - далеко! Скакнула еще раз, и в этот миг затаившийся Лютый совершил стремительный прыжок - воришка даже не успела взмахнуть крыльями. Кот слегка сжал челюсти и, удовлетворенный наказанием, выплюнул пакостницу.
В конце февраля, в один из тех первых дней, когда явно чувствуется, что весна уже не за горами, Корней не обнаружил Лютого на подворье. Поначалу никто не придал этому особого значения, полагая, что тот, как всегда, где-то затаился. Но кот не объявился ни на второй, ни на третий день. Мать успокаивала детей:
- Лютый не забыл и не предал вас. Просто люди живут среди людей, а звери - среди зверей. Лютый тоже хочет жить среди своих. Его место в лесу.
Молодая рысь, цепляясь острыми когтями, взобралась на склонившуюся над заячьей тропой лесину и распласталась на ней неприметным, благодаря пепельному с бурыми и рыжими отметинами окрасу, суковатым наростом. Напрягшись, точно натянутый лук, Лютый поджидал добычу. Глаза прикрыл - их блеск мог выдать его. Однако бывалый заяц в последний миг все же распознал затаившегося хищника и пулей метнулся в сторону. Силясь в отчаянном прыжке достать косого, кот угодил округлой головой в развилку березы. Попытка развести упругую рогатину лапами лишь усугубила положение: съехав под тяжестью тела еще глубже, шея уперлась в узкое основание развилки. Зверь захрипел от удушья.
По воле Божьей, Корней в это время собирал неподалеку березовый гриб чагу. Привлеченный странными звуками, он бесшумно подкрался и… увидел безжизненно висящее на березе тело Лютого. Выхватив из-за пояса топор, парнишка осторожно надсек одну из ветвей и вынул зверя из коварной ловушки.
Кот, тяжело дыша, распластался на земле, не сводя желтых, с черными прорезями, глаз с освободителя. Корней присел на корточки рядом и погладил друга по пепельной спине, ласково попрекая:
- Вот видишь, ушел от нас и чуть не погиб. А так бы жил, не зная забот.
Переведя дух, Лютый поднялся и, пытаясь выразить чувство признательности, принялся, громко мурлыча, тереться о ноги спасителя.
- Ну вот, слава Богу, очухался. Пошли, если можешь. Мне еще надобно собрать чаги для настоев.
Кот завилял хвостом-обрубком и пошел рядом. Когда котомка до верху наполнилась черными, бугристыми кусками лекарственного гриба, Корней повернул к дому. Лютый проводил его до самого крыльца, но в скиту не остался, сразу ушел в лес.
Через несколько дней они вновь свиделись. Кот приветливо мякнул, и Корнею показалось, что Лютый в этот раз намеренно поджидал его у тропы.
С тех пор они стали видеться довольно часто. Скитник даже приучил рысь являться на свист. При встрече он старался побаловать приятеля свежениной, кормя прямо с ладони. Лютый, даже если был сыт, никогда не отказывался. Перед тем, как взять угощение, кот, басовито мурлыча, всегда терся щекой о руку, и только после этого начинал есть.
Кот оказался, к тому же и внимательным слушателем. Корней подолгу рассказывал ему о себе, о сестре Любаше, о своих друзьях, новостях в скиту. Лютый, подняв голову с ушами-кисточками, сосредоточенно внимал, а когда слушать надоедало, вставал рядом и толкал лобастой головой приятеля: мол, хватит, пойдем погуляем.
Снежок
Вечно угрюмый волк Бирюк процеживал воздух носом. Густо пахло прелью, разомлевшей хвоей, дурманяще кадил багульник. И вдруг сквозь этот густой дух очень знакомое, желанное ударило в ноздри. А может, это только почудилось с голода? Но запах становился все явственней. Волк присел. Сосредоточившись, он так глубоко вобрал в себя воздух, что шкура плотно обтянула ребра. Вожделенный запах, перебивая все остальные, надолго застрял в ноздрях. Теперь волк мог точно определить, откуда он исходит. Припадая к земле, осторожно обходя завалы, лужи талой воды и сучья, зверь пошел на запах.
Лосиха, покормив теленка, два дня назад явившегося на свет, дремала, а сытый несмышленыш затаился неподалеку в сухой траве между кустов.
Бирюк подкрался совсем близко. Он уже отчетливо, до волоска, видел гладкий лосиный бок. Волк, поджав под себя задние лапы и напружинив передние, приготовился к прыжку. Он даже не волновался - добыча была верной, но мамаша почувствовала неладное и, тревожась за теленка, подняла голову. В этот миг на нее обрушился тяжелый серый ком: лосиха увидела клыкастую пасть и ощутила мертвую хватку на горле.
Истекая кровью, несчастная, стремясь отвести угрозу от детеныша, поднялась и, волоча вцепившегося волка, побрела в чащу, стеная, как человек. Сумев сделать несколько десятков шагов, она упала на колени, повалилась на землю. Волк, рыча от возбуждения, зарылся мордой в пульсирующей горячей кровью шее.
Насытившись, хищник поднялся на скалистый утес, где улегся в затишке, освещенном лучами солнца поблаженствовать.
- Жизнь прекрасна, - сказал бы серый, будь он человеком.
На остатки лосихи, местонахождение которых разглашалось безостановочным треском сороки “Сколько мяса! Сколько мяса!”, тем временем набрел Лютый. Он, конечно, не преминул полакомиться на дармовщину свежениной и, желая поделиться с другом найденным богатством, привел к мясу Корнея.
Обследовав место трагедии, парнишка сразу понял, что здесь поработал серый разбойник. Саженях в десяти в кустах кто-то шевельнулся. Раздвинув ветки, скитник обомлел - в траве лежал лосенок. Все телята, виденные им прежде, были буровато-коричневые. Этот же имел совершенно иной окрас - его покрывала шерстка, белая, как снег.
- Какой ты у меня умница, - обратился паренек к Лютому,- Смякитил, что дите без матери пропадет, меня позвал. Неужто помнишь, что и тебя так же спасли?
Кот тем временем тщательно обнюхал малыша, лизнул в морду. Теленок, покачиваясь, с трудом встал на широко расставленные вихляющие ножки-ходули и, вытаращив громадные глаза, потянулся к “родителю”. Лютый, как бы предлагая свое покровительство, принялся вылизывать его белую шерсть шершавой теркой языка.
В скиту отнеслись к появлению необычного лосенка по-разному. Кто-то настороженно, кто-то спокойно. А вот Любаша с радостью. Она увидела в нем беспомощное дите, нуждающееся в ее заботе.
Следует заметить, что люди, живущие в тайге, волей-неволей относятся к ее обитателям почти как к домашним животным. И не удивительно, что время от времени то в одном, то в другом дворе нет-нет да появлялись осиротевшие барсучата, лисята, медвежата, зайчата или же покалеченные взрослые звери. И это было нормально. Сама жизнь побуждала людей бережно относиться к окружавшим их обитателям тайги. Скитники и охотились-то только тогда, когда возникала необходимость в мясе, и то с дозволения Маркела. А в посты, а это не малый срок, зверей и дичь вообще не промышляли, поскольку ничего скоромного, то есть животного происхождения, употреблять в пищу в эту пору нельзя.
Подрастая или залечив раны, питомцы уходили. На смену им, время от времени, появлялись новые. Но белых лосят досель не видывал никто даже из стариков.
- Выродок! Как бы беды не навлек, - ворчали некоторые из них.
Корней с Любашей этим высказываниям не придавали значения, полагая, что никакого греха в цвете шерсти нет. Наоборот, грешно оставлять беспомощного в тайге.
Дети с удовольствием нянчились с малышом, однако, когда на дворе появлялся Лютый, лосенок неизменно отдавал предпочтение коту. Снежок так и считал его своим родителем, и пока “папаша” был рядом, ни на кого не обращал внимания. Кот тоже любил лосенка и опекал его как мог.
В разгар лета, возвращаясь домой с полными туесами жимолости, притомившиеся Корней с Любашей и соседским Матвейкой прилегли на полянке. Снежок пасся рядом, пощипывая мягкими губами сочную траву. Любаша с Матвейкой задремали, а Корней, лежа на спине, раскинул руки в тени березы и жевал дикий чеснок, наблюдая, как плывут по голубому океану белые, ярко освещенные солнцем, льдины облаков, как парит среди них беркут.
Вот он, опускаясь, закружил над обширной гарью, заросшей багульником. Круги стягивались все туже и туже. В решительный миг птица, сложив крылья, камнем упала в кусты и почти сразу взлетела. Мерно взмахивая крыльями, она набирала высоту, держа в когтях зайца.
Провожая пернатого налетчика взглядом, Корней приподнялся и от изумления раскрыл рот: возле их голенастого лосенка смирно сидел здоровенный волчище. Хищник, встретившись с взглядом человека, не проявил ни тени беспокойства и продолжал с любопытством разглядывать теперь их обоих поочередно.
- Ну вот! Пророчили, что белый лосенок к беде, а он наоборот, даже серого перевоспитал!
От этой мысли Корней тихо засмеялся. Бесстрашный дуралей лосенок недоуменно закрутил большими ушами и доверчиво поглядывал темно-синими глазами, окаймленными длинными ресницами, то на волка, то на человека. Серый, словно смутившись, не спеша поднялся и с достоинством удалился.
На третье лето подкармливаемый всеми Снежок превратился в могучего великана. Горбоносая голова на мощной шее, широкая грудь, длинные мускулистые ноги с крупными и острыми копытами, белая шерсть слегка сероватая в паху. Весь этот благородный облик вызывал восхищение.
Пасся он обычно неподалеку от скита, а зимой в сильные морозы и вовсе приходил ночевать в клеть, где специально для него держали душистое сено. Даже старики пообвыклись и больше не ворчали на белоснежного красавца. А после того, как Снежок продемонстрировал свои недюжинные физические способности, перетаскав на волокуше изрядное число ошкуренных бревен для постройки дома оженившемуся Матвейке, в скиту и вовсе зауважали его.
Постепенно Снежок в семье Никодима стал незаменимым помощником и выполнял работы по хозяйству с явным удовольствием. Любаша возила на нем на речку корзины белья. Ольга, обнаружившая в дальних заводях богатые заросли сусака, вьючила лося и доставляла оттуда мешки с корнями для всей общины. Елисей на санях, запряженных Снежком, привозил из тайги дрова. А Корней вообще разъезжал на друге как лошади.
Когда, одаренный превосходным слухом, лось улавливал призывное улюлюканье или свист приятеля, он иноходью бросался на зов, не разбирая дороги, тараня грудью подлесок и легко перепрыгивая через огромные валежины. Корней запрыгивал на спину непревзойденного таежного вездехода, и, разыскав Лютого, они все вместе отправлялись на прогулку. Со стороны троица выглядела весьма колоритно: впереди свирепого вида рысь, а за ней огромный белый лось с черноголовым наездником!
Иногда Корней ласково поглаживал шею горбоносого богатыря и почесывал за ушами. В такие минуты Снежок замирал, и его мягкая губа расквашено отвисала от удовольствия.
Перед заходом солнца, когда спадал и овод и жара, друзья обычно спускались к глубокому плесу, где купались до изнеможения. Снежок научился плотно прижимать уши к голове и нырять не хуже Корнея. Один Лютый только делал вид, что купается: зайдет в воду по колено и бродит тихонько вдоль берега.
Постоянное общение с лесными приятелями развило у Корнея способность по выражению глаз, морды, движению ушей, хвоста, повороту головы, скрытому напряжению и еще чему-то трудно объяснимому, улавливать чувства и желания не только Лютого и Снежка, но и других зверей. В его голове все эти мелкие штришки складывались в понятные ему фразы и Корней научился, со временем, переговариваться со зверьем взглядами.
Каждый год, с наступлением темных августовских ночей, когда звездам на небосводе нет числа, на холмах Впадины то здесь, то там раздавался отрывистый и низкий рев рогачей, рыскающих по тайге в поисках невест, застенчиво прячущихся в глухомани и выдающих себя нежным пофырканиванием.
Как-то в эту пору молодой скитник, колотивший кедровые шишки, припозднился и возвращался домой в сумерках. День уже оставил Впадину. Лишь багровые отсветы на западе напоминали о нем. Со склона донеслось страстное мычание-стон незнакомого быка. На его вызов тут же откликнулся другой. Корней сразу признал по голосу - Снежок!
Бесшумно ступая, скитник направился к месту предполагаемой встречи быков-соперников и вскоре услышал не только стук рогов, но и яростное всхрапывание. Следом затрещали ветки. Треск приближался, и мимо Корнея по тропе пробежал, мотая серьгой*, посрамленный противник. Похоже, бились быки крепко: у беглеца вместо правого рога-лопаты торчал лишь короткий пенек.
Подойдя поближе к месту побоища, Корней увидел стоящего на вытоптанной полянке Снежка. Он торжествующе взирал на мир и был вдвойне горд тем, что есть свидетельница его триумфа: стройная важенка тихонько приближалась к нему. Снежок нетерпеливо хоркнул. Она тут же отозвалась мычанием. Встав рядом, они принялись нежно покусывать друг друга за уши, за холку. Терлись скулами, пофыркивали и улыбались. От избытка чувств лось водрузил массивную голову на трепещущую от волнения шею подруги. Это были сладчайшие минуты! Снежок ощущал, как под нежной шкуркой пульсирует горячая кровь избранницы. Ее тепло переливалось в сердце кавалера, наполняя его блаженством. Они были счастливы и не замечали ничего вокруг…
Корней осторожно, чтобы не потревожить влюбленных, удалился.
Барсук
Пряный запах вянущих листьев и трав заполнил лес. Спокойные зеленые тона Впадины и склонов хребтов подкрашивались разноцветной мозаикой, сочность которой подчеркивалась чистотой прозрачного воздуха. Заполыхали багрянцем рябины. Оранжевыми кострами запламенели лиственницы. Отливали золотом кроны берез. Порывы ветра срывали отмирающие листья, укладывали их на мягкое ложе из уже опавшей листвы. Среди этой пестроты царили зеленокудрые кедры, украшенные гирляндами шишек, а выше по склонам и в хитросплетениях ущелий темнели островерхие ели и пихты. Хвойные деревья бесстрастно взирали на лесной карнавал, но сами в нем не участвовали, наверное из-за своего колючего характера.
Урожай брусники в этот год выдался небывалым. В один из погожих сентябрьских дней почти все обитатели скита разбрелись по кедровому бору собирать любимую брусену, усыпавшую низенькие кустики с мелкими яйцевидными листочками. Доя веточки двумя руками, сборщики быстро наполняли корзины.
Корней, имевший привычку забираться в самую глухомань, приметил затаившуюся под обрывом у барсучьей норы лису. Забыв о ягодах, парнишка стал наблюдать за ней. Когда хозяин квартиры выбрался из норы и отошел справлять нужду, кумушка тут же юркнула в нее. Побыла там немного и выскочила обратно. Вскоре из норы послышалось недовольное похрюкивание вернувшегося барсука. Опрятный хозяин, любящий чистоту и уединение, брезгливо щуря маленькие глазки, очищал квартиру от зловонных испражнений, оставленных лисой. Нахалка на этом не успокоилась: она взялась подбегать к норе и лаять, разрывать лапами отнорки, продолжая беспокоить хозяина.
Добродушный увалень, хотя и был крупнее и сильнее кумушки, терпеливо сносил все эти пакости. Но, похоже, что наглость и упорство рыжей бестии в конце концов принудят беднягу оставить просторное жилище и рыть новое. Корней сочувствовал барсуку, но вмешиваться не стал: сам виноват - сильней лисы, а постоять за себя не может. Дома же он получил нагоняй от матери за то, что насобирал брусены меньше, чем его младшая сестра…
Отшельник
Стареющий Никодим на девятое, после смерти жены, лето, когда Корнею шел лишь восьмой год, а внучке Любаше шестой, уговорил таки наставника Маркела благословить его на пустынножитие, дабы отойти от мирских забот и сосредоточиться на писании истории общины, наставлений по лекарскому делу, молитвах за здравие скитожителей и сбережения веры в первородной чистоте.
Со своей Пелагеей он прожил душа в душу долгую жизнь и, оставшись без нее, несмотря на то, что был окружен любовью и заботой домашних, чувствовал себя сиротой. Старец еще в ту пору замыслил удалиться в пустынь. При каждой встрече с Маркелом он снова и снова заводил разговор об уединении. И наставник сдался, внял уговорам и благословил на отшельничество, тем более что Никодим обещал не отгораживаться от братии и продолжать лечить и наставлять их при нужде.
За три дня Никодим с Елисеем и соседом Проклом сладили лачугу с двумя окошками у подножья Северного хребта на горном ключе под серой, покрытой пятнами лишайника скалой. Переезд же затеяли в самое предзимье, когда злой ветер-листодер срывал с деревьев остатки ярких осенних нарядов. Место нового проживания называлось Верхи. Находилось оно не так уж и далеко - всего в трех верстах от скита.
Жилище свое Никодим держал в чистоте и опрятности. Половину стены его обители заняли полки с книгами старинного письма из библиотеки князя Константина, отобранные для общины еще старцем Варлаамом, а вторая половина была заставлена его собственными рукописями и черновиками.
Здесь, в пустыни, Никодим, для пользы дела стал еще больше внимания уделять наблюдениям за явлениями природы. Ничто не ускользало от его пристального взора и слуха, а великолепная память, подкрепленная записями в черновых бумагах, позволяла сопоставлять и осмысливать все виденное и слышанное, делать верные умозаключения о последствиях каждого явления. Отшельник с каждым годом все точнее и точнее определял, каким будут лето, осень, зима, что лучше сажать по весне и когда, какой ожидать урожай; куда откочуют олени, удачен ли будет сезон на пушнину, какие ловушки будут уловистей.
Для усмирения плоти старец неделями воздерживался от пищи, ходил босым, зимой и летом в одном рубище. Со временем он так овладел собой, что, сидя на ледяном ветру, не мерз, а напротив, сосредоточившись, добивался такого состояния, при котором ему становилось жарко. В скиту, где его изрядно почитали, стали поговаривать, что сие доступно только святым.
Скитожители хаживали к нему: кто за советом, кто поплакаться, кто за снадобьями, а кто просто порассуждать о жизни, о Боге. Он привечал всякого с неизменной улыбкой и вниманием. Но самым желанным гостем для него был, конечно, внук Корнейка.
Никодим не жалел времени его воспитанию и просвещению, ибо давно пришел к твердому убеждению, что нет важнее дела, чем растить милых сердцу чад так, чтобы они жили в любви, по заповедям Христа и беззаветной преданности истинному православию.
Корнейка относился к деду с детским обожанием, считая его самым добрым, самым мудрым человеком на земле.
Поначалу, пока внук был желторотым птенцом, дед подробно рассказывал ему об их великом переходе через всю Сибирь, о жизни в Байкальском скиту, читал вслух предания старины. Слушая, малыш любил трогать медные и серебряные пластины накладок дорогих книг и напрестольного Евангелия, разглядывать темные кожаные переплеты, вдыхать ни на что не похожий, особый запах пергамента.
Когда Корней немного подрос, Никодим и живший тогда еще у них Горбун, стали беседовать с мальчиком о Боге, рассказывать о мученической смерти Христа, его заповедях, о христопродавцах, поднявших руку на веками проверенную и богоугодную русскую обрядность, третье столетие гонимую и попираемую. Читали ему вслух книги Священного Писания Ветхого и Нового Заветов, несшие в себе Слово Божье.
- Мир донельзя изалчился, сынок. Бога в людях не стало. О душе забыли. Совесть потеряли. Помни: все бренно - и плоть и творения людские. Одна лишь душа бессмертна. Держи ее в чистоте, не пятнай, чтоб не гореть ей потом за грехи в аду, а вечно блаженствовать в Царствии небесном.
- Вот бы глянуть хоть одним глазком на то Царствие.
- Сие в земной жизни не исполнимо, но ежели твое житие будет по совести, по Христовым заповедям, то Господь, по завершении земного пути, может допустить в него.
Азбучке Никодим начал обучать внука сызмальства, когда ему едва стукнуло четыре года. Чтобы заслужить похвалу деда, мальчонка усердно водил пальцем по страничкам, пытаясь сложить из букв слова. Но не только кровные узы, а и простота, сердечность отношений, взаимная потребность друг в друге способствовали их необыкновенной привязанности.
Когда Никодим удалился в пустынь, Корней частенько ходил к нему помогать по хозяйству. Вместе с дедом готовил на зиму дрова, собирал орехи, ягоды, коренья, попутно познавая лекарскую науку. Зимой он, бывало, жил в дедовой хижине, заваленной снегом неделями. Что это за чудные дни были! Сколько полезного и интересного узнавал он общаясь с дедом!
В одно из посещений Корней принес резвого щенка по имени Простак. Дед радовался подарку как малое дитя.
- Спаси тебя Бог, Корнюша, угодил старику. Давно хотел собаку у себя поселить. Да все не досуг было щенка в скиту взять. Собака она ведь самое преданное существо и даром бескорыстной любви к человеку наделено щедро. Теперь мне повеселей будет.
Они тут же соорудили у входа в лачугу теплую конуру и покормили собачонка свежей рыбой.
Осень. Со стороны Северного хребта неслись пласты сизых туч. Старец сидел на пороге хижины, выдвинув плечи вперед, что придавало его позе схожесть с орлом. Ветерок трепал седую бороду и волосы. Простак, свернувшись на коленях, сладко дремал. Вокруг время от времени шлепались на землю созревшие кедровые шишки.
По лежащему на земле стволу громадной лиственницы к Никодиму деловито подбежал коричневый, с черными полосками на спине, симпатяга бурундучок - земляная белка. Встав на задние лапки и вытянув вверх тонкое тельце с прижатыми к груди передними, он, посвистывая, принялся клянчить угощение.
Старец насыпал горку орешков и с детским интересом наблюдал, как бурундук распихивает их в защечные мешки. Вскоре он набил их так много, что уже с усилием удерживал голову, но тем не менее продолжал торопливо заталкивать в рот остатки угощения: зима долгая, запас не повредит. Только после того, как орешки стали вываливаться изо рта, он, потешно ковыляя, понес драгоценный груз к норке.
Вечерело. Прибежавший из скита внук-сорванец сбил метким броском камня сидящего на березе рябчика. Мгновенно снял с него шкурку с опереньем и, насадив тушку на заостренную палку, завертел ее над жаркими углями.
- Скоро будет готово, - сказал он, наблюдая, как запекается белое мясо. Старец в ответ с укоризной глянул на внука. Пожевал губы, но от внушения воздержался.
- Чего-то не так, деда?
- Огорчил ты меня, Корнюша. Почто тварь Божью без нужды сгубил?
- Так поесть ведь…
- Ежели проголодался, орехов или меду в кади возьми. Не по нраву - масла лещинного с лепешками отведай, сливок из кедровых орешков попей. Рябцы ведь мне как братья. Целыми днями летают, посвистывают, взор радуют, а ты удаль никчемную кажешь. Запомни: “сам себя губит, кто живое не любит”! - наставлял старик. - Все сущее жить рождено. Даже дерево рубишь, помолись, дозволения испроси, по крайней нужде, мол, позволь, Создатель, воспользоваться, а потом в три раза больше семян посей и непременно поблагодари Создателя за дары. Это рачительно, по-хозяйски будет, без убытку, по любви и согласию.
Погладив бороду, дед продолжил:
- По молодости я, дурень, тоже, бывало, промышлял… Лет, поди, пятьдесят тому назад, тогда чуть постарше тебя был, сидел я как-то на зорьке в шалашике на берегу озера. В матерой Расеи то еще было. Смотрю, опустилась на воду парочка крякв: селезень с уточкой. И так они нежно стали обхаживать друг дружку, такая радость и любовь, такое счастье сквозило в их поведении, что внутри у меня все перевернулось. Ружье подниму, прицелюсь - а стрелять не могу… С тех пор охоту и бросил. Лучше уж погляжу, полюбуюсь на дичь. До чего они все красивые и ладные! И ведь у каждого свой характер, свой порядок, свои привычки.
Не надо под живот жизнь подлаживать! Главное в жизни - добро творить, тогда благодать в душе поселится.
Беркут
Отчетливо видимые в синеве неба орлы то скользили кругами друг за другом, то поднимались так высоко, что превращались в две черные точки, то зависали на одном месте, то пикировали и вновь взмывали в небесную высь.
Посреди Впадины, где кружили орлы возвышалась скалистая гряда, напоминавшая сгорбленного медведя. На одну из ее обнаженных зазубрин наконец и опустились величественные птицы, замерев, как гранитные изваяния.
Лет десять назад, тогда еще молодой паре беркутов приглянулась эта одинокая скала, и они устроили на ней гнездо. Сейчас оно представляло собой огромную кучу веток, вперемежку с перьями и костями. Подстилкой служил мох и верхушки пахучих веточек багульника. Располагалось гнездо весьма удачно: орлы могли спокойно обозревать окрестности, их же убежище снизу никому не было видно.
Как обычно в конце мая в нем появилось яйцо, через неделю - второе. Теперь орел добывал пищу один. Высмотрев жертву, он камнем падал вниз, тут же, мерно взмахивая крыльями, поднимался уже с поживой в когтях и устремлялся к сидящей на яйцах подруге.
Иногда орлица сходила с гнезда, и тогда на ее место спешил присесть супруг. А она разворачивала огромные крылья, потягивалась и взмывала в небеса размяться.
Настал момент, когда одно из яиц треснуло, и в щелочке показался клювик. Он жалобно пискнул. Заботливая мать, осторожно отламывая скорлупу, помогла первенцу выбраться на свет.
Боже! До чего он был жалок и безобразен! Как беспомощно дрожало покрытое белым мокрым пухом тельце! Но мать с гордостью и нежностью глядела на него. Правда, недолго: вместительный, малиновый внутри, клюв-колодец уже раскрыт и требует пищи. Отрыгнув птенцу мяса, орлица прикрыла его теплой грудью. Вскоре вылупился второй.
Птенцы были необычайно прожорливыми и непрерывно требовали новых порций. Чтобы заполнить их бездонные утробы, одному из родителей приходилось без устали промышлять леммингов, тетеревов, зайцев и прочую живность. Зато и росли малыши не по дням, а по часам, постепенно покрываясь бурыми перышками.
Чем старше они становились, тем бесцеремонней требовали пищу. Вконец измотанные родители пытались не обращать внимания на их раскрытые кульки, но, не в силах слушать душераздирающие вопли, опять отправлялись на поиски корма уже вдвоем.
Когда солнце пекло особенно сильно, кто-нибудь из взрослых вынужден был оставаться на скале, чтобы, расправив зонтом крылья, создавать для птенцов тень. Таким же способом укрывали их и от дождя.
В тот тихий, безветренный день уставшая от бесконечных поисков корма орлица парила над Впадиной, поджидая возвращения неутомимого супруга.
Тем временем беркутята, взобравшись на камень, беспрестанно хлопали крыльями и, подражая взрослым, пытались издавать грозный клекот. Старший, считавший пронырливого братишку главным виновником постоянного чувства голода, вероломно подскочил и столкнул его с уступа. Бедняга, то планируя, то беспорядочно кувыркаясь, полетел вниз.
Семья волков, пригнув головы к земле, рыскала в окрестностях горы Медведь. Они внюхивались в попадавшиеся следы, выуживая свежие запахи дичи.
Остромордый волчонок, по примеру отца, гонял в кустах туда-сюда, туда-сюда, неотвратимо приближаясь к затаившемуся в кустах беркутенку. Пролетавшая в это время над скальной грядой орлица обратила внимание на то, что в гнезде копошится всего один малыш. Зорко оглядев окрестности, она заметила рыскающих у подножья гряды волков. Опустившись пониже, обнаружила пропавшего птенца. Волчонок шел прямо на него. Мать, не раздумывая, спикировала, но, кусты помешали слету прикончить молодого хищника. Орлица опустилась в стороне и, отвлекая внимание на себя, предостерегающе защелкала клювом.
Волчонок оскалил клыки и визгливо затявкал, призывая старших на помощь. Родители примчались тотчас. Они с двух сторон набросились на не успевшую взлететь грозную птицу, и волк, изловчившись, точным ударом клыков ополовинил ей крыло.
Забив что было силы целым крылом, орлица попыталась подняться, но лишь неуклюже завалилась на кровоточащую култышку. Воодушевленные звери вновь ринулись в атаку. Чувствуя, что в небо ей уже не подняться, птица опрокинулась через хвост на спину и, громко клекоча, выставила страшные когти-крючья. Столь устрашающая поза остановила атакующих. Но, быстро сориентировавшись, звери оббежали орлицу, чтобы напасть с тыла.
Услышав призыв подруги, с неба на спину волка черным вихрем обрушился беркут. Восемь когтей-кинжалов вонзились в загривок и, приподняв, опрокинули зверя наземь. Мощный удар стального клюва оглушил его. Бесстрашный орел рвал когтями живот серого, когда ринувшаяся на выручку волчица, сомкнув челюсти, обезглавила пернатого рыцаря. Добив и раненую орлицу, она подозвала перепуганных волчат.
Вскоре от царственных птиц остались лишь две груды перьев.
Порыскав вокруг, волчица обнаружила и затаившегося птенца. Не помогли тому ни хранимое им молчание, ни полная неподвижность. Слегка придушив орлика клыками, мать отнесла еще живую добычу выводку для забавы.
Истерзанный же волк заполз под выворотень, чтобы никто не видел его последних мучений.
Ольга, ходившая с бабами по грибы, сообщила сыну о кучах бурых перьев у подножья горы Медведь. Когда Корней вскарабкался на орлиную скалу, то обнаружил в гнезде уже совсем сникшего от жажды и голода птенца. Увидев человека, малыш с надеждой раскрыл клюв…
Через неделю орленок встал на крыло, но Корней еще долго подкармливал нового питомца - Рыжика, подзывая его к себе особым пересвистом. Орленок так привязался к парню, что безбоязненно ел с его руки. Впоследствии, завидев с высоты благодетеля, он трепещущей тучей налетал на него и, довольный произведенным эффектом, с трудом размещаясь на плече, складывал крылья, демонстрируя темно-коричневую с рыжинкой грудь. Собрав золотистые заостренные перья на голове в великолепный хохолок, птица заглядывала в лицо Корнея и, поблескивая желтыми глазищами, щелкала клювом. Парень ласково гладил приятеля и угощал чем-нибудь вкусненьким: рыбой или дичью. Со временем Рыжик так избаловался, что, если в котомке для него не находилось лакомства, сердито подергав друга за волосы, обиженный улетал. Пристыженный Корней шел к реке, вынимал из ближней морды пару рыбин и свистом возвращал любимца. Мир восстанавливался.
Свора
В один из долгих июльских вечеров волки, обитавшие в окрестностях Каскада, томились под каменистым утесом среди сумрачного леса в ожидании сигнала разведчиков.
Наконец от подножья Южного хребта донесся вой, густой и немного расхлябанный. Он не срывался на последней ноте, а завершался плавно гаснущим звуком, возвещавшим - “чую добычу”. Спустя некоторое время вой вновь полетел над тайгой, наводя на все живое безотчетную тоску.
Отвечая вразброд, потянулись ввысь голоса встрепенувшихся хищников: “Слышим, жди!”
“Видящие” носом не хуже, чем глазами, волки затрусили цепочкой, то опуская, то вскидывая морды, стремясь не пропустить ни единого значимого запаха.
Мягко перепрыгивая через поваленные стволы и рытвины, бесшумно проскальзывая сквозь таежные заросли, они готовы были в любой миг замереть или молнией кинуться на жертву.
Стая приближалась к подножью хребта. Тучи липучей, надоедливо-звенящей мошкары преследовали ее. Волки трясли головами, на ходу совали морды то в траву, то в еловый лапник, чтобы согнать кровососов.
Вел стаю матерый волчище - Дед. Он даже издали заметно выделялся среди прочих более мощным загривком, широкой грудью и проседью по бокам.
Волки поначалу семенившие не спеша, учуяв вожделенный запах добычи, перешли в намет. Густой лес нисколько не замедлял их бега: помогая хвостом-правилом, они ловко маневрировали среди стволов.
Горбоносый лось, дремавший в нише обрыва, заслышав вой, вскочил, беспокойно затоптался на месте. Увидев множество хорошо заметных в темноте приближающихся огоньков, он понял, что схватки не избежать. Встав задом к выворотню и опустив голову, вооруженную рогами, бык приготовился к смертному бою.
Опытные волки взяли сохатого в полукольцо. Дальше все должно было развиваться по хорошо отработанному сценарию: вожак, отвлекая жертву, всем своим видом демонстрирует готовность вцепиться ему в глотку, а остальные в это время нападают с боков и режут сухожилия задних ног. Но, разгоряченный бегом и предвкушением горячей крови, Дед совершил ошибку: прыгнул на быка с ходу, угодив под сокрушительный встречный удар - острое копыто пробило ему грудь. Зато подскочившие с боков волки сработали четко: лось повалился на землю. Воспользовавшись промашкой вожака, его давний конкурент Смельчак первым сомкнул мощные челюсти на глотке быка и, дождавшись, когда тот, захлебываясь хлынувшей кровью, перестанет бить ногами, взобрался на поверженного гиганта. Мельком глянув на раненого Деда, Смельчак понял, что тот не жилец, и победно вскинул голову: наконец пробил и его час. “Отныне я вожак!” - говорила его поза и грозный оскал.
Смельчак несомненно выделялся смелостью и силой. Он был настолько ловок, что умудрялся прямо на ходу отрывать куски мяса от бегущей жертвы. А главное, обладал способностью подчинять стаю своей воле.
Воцарив, он утвердил свой закон - “как хочу, так и ворочу”, поправ справедливые порядки, устоявшиеся в стае за годы предводительства Деда. Стая безоговорочно подчинилась Смельчаку, что доставляло новому вожаку особое, ранее не веданное, удовольствие.
Уступчивость стаи была вызвана еще и тем, что в первые два года правления Смельчака сложились весьма благоприятные условия для сытой жизни. Оленей во Впадине расплодилось так много, что хищники безо всяких усилий резали их каждый день. Богатая и легкая добыча упрочила власть Смельчака и нескольких приближенных к нему угодников: вокруг него постепенно образовалась как бы стая в стае.
Власть и заметное превосходство над всеми в силе, к сожалению, довольно быстро растлили Смельчака. Предпочитая, чтобы, высунув языки, рыскали и охотились рядовые волки, Смельчак со своей свитой выходил из-за деревьев только тогда, когда жертва уже дымила кровью. Поначалу они отнимали ее силой, но мало-помалу добытчики свыклись с этим беспределом и, завершив охоту, отходили в сторону и ждали своей очереди. Изредка, когда охота предвиделась особенно легкой, “шайка” Смельчака, чтобы размяться, тоже участвовала в набеге.
Питались они так хорошо, что их шерсть приобрела особый блеск, от чего при свете луны казалась серебристо-белой. Ум и хитрость Смельчака давали возможность успешно завершать все налеты, отличающиеся бессмысленной жестокостью. Легкие победы привели к тому, что и остальные волки втянулись в этот дикий разбой. Они почувствовали себя хозяевами всей Впадины и бесцеремонно промышляли даже возле скита: затравленные олени, ища в людях защиту, тянулись к поселению.
Скитники то и дело натыкались в лесу на зарезанных, но не тронутых телят. Как-то даже обнаружили растерзанного волками медвежонка. Рядом, уткнув морду в живот, сидела оглушенная потерей медведица. Безвольно опустив передние лапы, она раскачивалась из стороны в сторону, как человек. Тяжело вздыхала и горестно поскуливала. Мужики, хотя и проклинали серых, в тоже время полагали, что “на все воля Божья”.
Однажды олений табунок, в надежде, что волки не посмеют подойти вплотную к скиту, расположился на ночь прямо под бревенчатым частоколом. Не успели олени задремать, как встревоженно захоркал вожак. Олени испуганно вскочили, прижались друг к другу. Один из них, ни с того ни с сего начал с силой, словно от кого-то отбиваясь, лягать воздух. Но сколько олени ни всматривались в безмолвный мрак, они не смогли ничего разглядеть. Тем временем самый крайний, взвившись на дыбы, упал и стал, хрипя, кататься по траве. Воздух наполнился запахом крови.
А серые тени, уже не таясь, выныривали из мрака со всех сторон, и вскоре табунок превратился в метущийся хаос: обезумевшие олени вставали на дыбы, падали, хрипели, захлебываясь кровью. Все это продолжалось не дольше десяти минут. Когда поднятые лаем собак в скиту мужики сообразили в чем дело, все было закончено.
Утром при виде множества истерзанных туш, лежащих на примятой, черной от крови траве, потрясенные скитники окаменели. Казалось, что даже белоголовые горы и те с немым укором и осуждением взирали на столь бессмысленное зверство.
- Сие - проделки диавола в волчьем обличии! Пора дать ему укорот! - возгласил Маркел.
Еще до этого события, время от времени, читая по следам события, происходившие в стае, Корней понял, что в ней верховодит умный и кровожадный зверь. Скитник был уверен, что если ему удастся выследить и уничтожить вожака, то разбой прекратится. Распутывая паутину следов, он не единожды выходил на место отдыха волков, но вожак, умная бестия, всегда уводил стаю раньше, чем он мог увидеть ее и сделать верный выстрел. Смельчак тоже наблюдал за скитником довольно часто. Корней чувствовал это, и несколько раз их взоры даже скрещивались, но за то мгновение, пока он вскидывал ружье, зверь успевал исчезнуть. Словно таял в воздухе. Просто дьявольщина какая-то!
Жестокость стаи давно вызывала негодование у молодого скитника, поэтому он, не колеблясь, первым присоединился к святому делу восстановления справедливости и покоя в их Впадине, надеясь, что всем миром быстро удастся избавиться от шайки серых разбойников.
Зная район обитания стаи и наиболее часто посещаемые ею места, скитники устроили ночью засады на всех возможных проходах. Елисею с сыном досталось место возле ключа, отделявшего кедрач от осинника.
Натеревшись хвоей, они сели в кустах, не смыкая глаз и держа ружья наготове. Тишину нарушали ночные шорохи, редкие крики птиц. Вот серым привидениям проплыла над их головами сова. На прогалине мирно паслись олени. Сопя и пыхтя, карабкался по косогору жирный барсук. Забавлялись бесшабашные зайцы. И только волков не было видно, хотя стая все это время бродила неподалеку, искусно минуя засады.
Среди ночи у Корнея на несколько минут возникало знакомое ощущение чьего-то взгляда, испытанное им еще во время первой охоты, но он так и не заметил Смельчака, вышедшего почти прямо на него. Волк некоторое время понаблюдал из за куста за давним соперником и увел стаю в недоступную глухомань.
Последующие засады также не дали результата. Попробовали насторожить самострелы. Одного из волков стрела пробила насквозь. Живучий зверь с четверть версты бежал, временами ложась на траву и пытаясь зубами вытащить стрелу, но рана была смертельной, и он вскоре околел. Скитники нашли его по голосу ворона-вещуна, каркающего в таких случаях по-особому. Шкуру снимать не стали - от нее исходила невыносимая вонь.
- Питаются хорошим мясом, а пахнут дурно, - удивлялся Тихон.
- Они ж слуги диавола, - пояснил Корней.
После этого случая стая словно испарилась. Ставшие уже забывать о ее существовании люди через несколько месяцев вновь были потрясены кровавым набегом на оленей. Но и в этот раз волки бесследно затерялись в путаной сети отрогов и распадков. Повторные облавы, пасти, луки на тропах и на привадах теперь вообще не давали результата. Видимо, предыдущий урок не прошел даром. Поднаторевший Смельчак запросто разгадывал хитроумные замыслы охотников и всегда обходил ловушки.
Смекалка вожака проявлялась порой самым неожиданным образом. Он, например, догадался, как избавляться от постоянно мучивших волков паразитов.
Как-то раз, переплывая речку, Смельчак заметил, что сотни блох, спасаясь от воды, собрались у него на носу. Выйдя на берег, волк взял в зубы кусок коры и стал медленно погружаться с ним в воду. Дождавшись, когда все блохи переберутся на кору, Смельчак разжал зубы.
А однажды зимой волки, обежав в поисках оленей все распадки и отроги, обнаружили наконец-то небольшое стадо, но никак не могли подкрасться к нему для успешной атаки: бдительные олени не позволяли приближаться, догнать же их по глубокому снегу узколапые хищники не могли. Вот если бы весной, да по насту!
Инстинкт подсказывал Смельчаку, что стаю выдает резкий волчий запах. И тогда перед нападением звери, следуя примеру вожака, долго терлись о снег, политый мочой снег и помет оленей. Эта немудреная процедура позволила подойти к табуну настолько близко, что удалось зарезать разом важенку и престарелого рогача. Стая попировала и залегла на долгожданный отдых. Случайно наткнувшиеся на место трапезы охотники вспугнули зверей. Объевшиеся волки убегали поначалу медленно, тяжело, но, когда меткий выстрел уложил одного из них, они тут же изрыгнули съеденные куски мяса на снег и оторвались от преследователей. Одна из пущенных вдогонку пуль настигла замыкавшего цепочку волка. Раненый зверь зашатался. Промокшая от крови и снега шерсть слиплась клочьями. Изнемогая, волк повернулся к бегущим на снегоступах стрелкам и, оскалившись, спокойно, с достоинством встретил смерть. Остальные члены стаи укрылись в окрестностях пещер, куда скитники никогда не заходили.
Корней, хорошо изучивший повадки Смельчака, давно уверовал, что вожак стаи - слуга дьявола. Не мог же Творец наделить столь выдающимися способностями такое чудовище!
Но и Смельчак тоже хорошо знал своих гонителей, особенно Корнея, чуя в нем сильного противника, тушуясь даже от одного его уверенного и проницательного взгляда. Волк привык видеть в глубине зрачков любого встретившегося ему на пути существа затаившийся страх, часто панический, в глазах же этого парня горел особый огонь, а взор был спокойный и неустрашимый. Хотя он и смущал Смельчака но, вместе с тем, непостижимо притягивал, вызывал желание вновь скреститься …
Осмотрительно избегая прямой стычки с Корнеем, Смельчак, чтобы доказать свое превосходство, задумал прикончить его верного товарища - Лютого. Да и сама стая давно точила клыки на слишком независимого и ловкого кота. Но предусмотрительный Лютый спал только на деревьях, а уж чуткости у него было несравненно больше, чем у волков. Однако удобный случай своре вскоре представился.
По следам волки поняли, что кот повредил лапу. И действительно, когда они вскоре увидели рысь, она сильно хромала. Не воспользоваться этим было глупо, и вожак с ближайшими сподручниками пустились в погоню по склону крутого отрога. Спасаясь от преследователей, рысь побежала, заметно припадая на переднюю лапу. Бежала она с трудом и дважды даже неловко растянулась на камнях. Свора, вдохновленная доступностью жертвы, прибавила ходу и уже предвкушала скорую расправу, но, почти настигнутый, Лютый успел заскочить на узкую горную тропу и скрыться за скалистым ребром, где в засаде стоял Корней с дубиной. Он пропустил рысь, а затем по очереди молча посшибал в пропасть всех волков, выбегавших из-за поворота.
Благодаря понятливости и бесстрашию Лютого, хитроумный замысел удался на славу. Кот, гордый убедительной игрой, подошел к другу. На дне пропасти грудой лежали разбившиеся о камни разбойники. Но самым невероятным во всей этой истории было то, что Смельчак, повинуясь своему особому чутью, остался внизу. Увидев сияющего Корнея, спускавшегося с вполне здоровым Лютым, он понял, что предчуствие его и на этот раз не обмануло. Проводив недругов ненавидящим взглядом, Смельчак осторожно поднялся по тропе и обнаружил, что все его сподручники погибли.
Утрата верной шайки была для него сильнейшим ударом. Лишь на следующий день, оправившись от потрясения, он разыскал основную стаю в глухом распадке. Волки дремали, лениво развалившись в самых немыслимых позах, в тени деревьев. Заметив Смельчака, они по привычке встали, но смотрели на него напряженно, даже враждебно. Воспользовавшись его отсутствием, верховенство в стае захватил Широколобый. Видя, что вожак один, без свиты, он осмелел и подчеркнуто демонстрировал свое непочтение.
-Что, хочешь помериться силой? Давай! - говорил он своим видом.
Смельчак понимал, что должен во что бы то ни стало осадить самозванца, но праздный образ жизни последних лет не прошел даром: он утратил былую силу и ловкость. Однако, даже отдавая отчет, что может уступить Широколобому, Смельчак не мог добровольно сдать власть: гордыня не позволяла.
Склонив набок голову, Широколобый настороженно следил за каждым движением вожака. Чуть приоткрытая пасть придавала его морде выражение уверенности в победе. Взбешенный Смельчак подскочил к нему. Соперники, ощерившись, встали друг против друга, демонстрируя решимость отстоять право быть вожаком. Стая напряженно наблюдала за соперниками.
Уже были показаны белые, как снег, клыки, поднята дыбом на загривке шерсть, гармошкой сморщен нос, неоднократно прозвучало устрашающее рычание, а они все стояли, не двигаясь с места. Наконец Широколобый, отступая назад, принудил Смельчака пойти на сближение, а затем сделать бросок. Широколобый только и ждал этого: отпрянув в сторону, он неуловимым боковым ударом лапы сбил противника с ног и, нависнув над ним, принялся остервенело трепать его загривок.
Смельчак вырвался, но сильно ударился головой о сук дерева и, метнувшись в чащу, помчался прочь. Еще никогда он не чувствовал себя таким униженным и опозоренным.
Давно заглохли последние верховые запахи стаи, а Смельчак все шел и шел, кипя от бессильной злобы. Наконец он добрался до местности, где зияли темные глазницы пещер. Эта окраина Впадины была богата зверьем, а следы пребывания людей здесь вообще отсутствовали.
Постепенно Смельчак свыкся с участью изгоя и стал жить бирюком. Иногда, правда, наваливалась невыносимая тоска, но, не желая выдавать себя, он воздерживался от исполнения заунывной песни о своей горькой доле. В такие минуты он лишь тихо и жалобно скулил, уткнув морду в мох.
Как-то стая Широколобого, перемещаясь по Впадине в след за стадом оленей, случайно столкнулась со Смельчаком. Волки с демонстративным безразличием прошли мимо низвергнутого вожака. Даже бывшая подруга отвернула морду. От унижения Смельчак заскрежетал зубами так, что на одном из них скололась эмаль. Ему, всю жизнь одержимому стремлением к главенству, жаждой превзойти других, видеть такое нарочитое пренебрежение было страшной мукой, но приходилось терпеть. Невольно вспомнилась волчица Деда: та не отходила от смертельно раненого супруга ни на шаг, а когда тот околел, еще долго тихо лежала рядом, положив передние лапы на остывающее тело.
Потеряв за время царствования охотничью сноровку, Смельчак вынужден был довольствоваться мелкой и, как правило, случайной поживой. Зато, хорошо разбираясь в оттенках голоса ворона-вещуна, он легко определял, когда тот находил поживу, и, получив подсказку, не гнушался сбегать подкрепиться на дармовщину.
Однажды, переев протухшего мяса, Смельчак чуть не околел. А после поправки уже не мог даже приближаться к падали - его тут же начинало рвать. Разучившись быстро бегать, он приноровился размеренно и упорно, с присущей волкам выносливостью ходить за добычей часами, а порой и сутками. Безостановочно шел и шел, не давая намеченной жертве возможности передохнуть, подкрепиться. Преследуемое животное поначалу уходило резво, металось с перепугу, напрасно тратя силы. Постепенно у него тяжелели ноги, клонилась к земле голова. Расстояние между хищником и добычей медленно, но верно сокращалось. Страх близкой смерти парализовывал жертву, лишал последних сил. А Смельчака же близость добычи наоборот возбуждала, придавала бодрости. Наконец наступал момент, когда вконец измотанная загнанная жертва, чуя неминуемую погибель, смирялась и останавливалась уже равнодушная ко всему. И, когда Смельчак подходил к ней, как правило, даже не пыталась сопротивляться. Покорно расставалась с жизнью.
Волк потихоньку восстанавливал былую форму и к следующей зиме нехватки в пище не испытывал: мало, кто мог уйти от его клыков.
В один из знойных полудней дремавший на лесине Смельчак проснулся от хруста гальки и плеска воды: кто-то переходил речку. Похватав налетные запахи, волк уловил волнующий аромат стельной лосихи. Точно. Брюхатая осторожно брела по перекату прямо на него. Волк сглотнул слюну. От предвкушения возможности поесть свеженины в голову ударила кровь.
Когда лосиха остановилась под обрывом, чтобы дать стечь воде, Смельчак выверенным прыжком оседлал ее, вонзил клыки в шею. Очумевшая от неожиданного нападения лосиха, оберегая бесценное содержимое живота, опрокинулась на спину и с ожесточением принялась кататься по волку. Тот, разжав челюсти, чуть живой отполз к воде, а потрясенная мамаша удалилась в лесную чащу.
Выполняя просьбу деда-травозная, Корней после Тихонова дня, когда солнышко дольше всего по небу катится и от долгого света Господня все травы животворным соком наливаются и вплоть до Иванова дня высшую меру целебности имеют, шел по высокому берегу речки, собирая лапчатку серебристую, необходимую для приготовления лечебного сбора прихворнувшему Проклу. Приседая на корточки, он с именем Христовым да с именем Пресвятой Богородицы срывал ту траву аккуратно, чтобы не повредить корни.
Неожиданно Корней ощутил на себе до боли знакомый взгляд. По голове и спине аж озноб пробежал. Неужели Смельчак? Он резко обернулся и внизу у воды увидел невзрачного, всклокоченного волка, но глаза, вернее один приоткрытый глаз, сразу выдал его. Точно, Смельчак!
- Вот это встреча! Так ты, старый вурдалак, оказывается, жив?! - воскликнул Корней.
Зверь вздрогнул, еще сильнее прижал к затылку уши и втиснул голову в речную гальку. В его взгляде засквозили испуг, тоска, чувство полной беспомощности: не было сил даже оскалить когда-то мощные клыки. Глаза заслезились: то ли от жалости к самому себе, то ли оттого, что трудно было смириться с участью обреченной жертвы.
А Корней глядел на старого, сильно поседевшего зверя сочувственно, можно сказать, с грустью. Смельчак отвел глаза, тяжело вздохнул. Они поняли друг друга. В какой-то момент во взгляде Корнея вместе с жалостью невольно мелькнула мстительная удовлетворенность. Смельчак, словно почуяв перемену в настрое человека, тут же едва слышно заскулил.
- Нечего плакаться. Получил ты, браток, по заслугам.
Но просьба волка о пощаде была настолько открыто выраженной, что человек даже смутился. Корней спрыгнул с обрыва на прибрежную галечную полосу и направился к зверю. Тот сжался, дернул грязным, как метелка, хвостом и будто всхлипнул от ужаса. Шумно вздохнул еще раза два и замер…
- Не робей, лежачих не бьют, - Корней склонился над зверем и наткнулся на угасающий взгляд … Волк был мертв…
Набрав травы, Корней вернулся в хижину и рассказал деду о неожиданной встрече.
- Все как у людей, - задумчиво растягивая слова, проговорил отшельник. - Кто затевает раскол, от него сам же и гибнет.
Златогрудка
Чуткий Лютый, похоже, что-то услышал: остановился, покрутил ушами и побежал к подножью вытянувшейся длинным языком серой осыпи. Подошедший следом Корней разглядел под камнями рыжую лисью мордочку.
Освободив заваленную кумушку, он положил ее на траву, ободряюще погладил по спине:
- Ну, беги, рыжая!
Та попыталась встать, но, сморщив нос, сразу легла: видимо, боль была невыносимой (лисы, как и волки, терпят ее молча).
Корней не мог оставить покалеченного зверя - погибнет, и понес рыжую в скит.
Златогрудка поправлялась чрезвычайно быстро. Кормили ее хорошо, но тем не менее любимым лакомством оставались все-таки мыши, которых специально для нее Корней добывал ловушками. Прошла неделя или немногим более. Поврежденные кости перестали болеть, и лиса, прислушиваясь к мышиному писку, шороху стала сама караулить юркие бурые шарики. Вскоре она переловила почти всех мышей сначала в сарае, а потом и на подворье. Делала она это ловко и изобретательно. У лис вообще есть талант обращать любые обстоятельства в свою пользу. Там, где волки, например, берут добычу за счет своей неутомимости, лисы - хитростью и сметливостью.
Как-то Златогрудка увидела у ограды ежа. Он тотчас свернулся в клубок, сердито растопырив жесткую щетину. Лиса долго катала колкий шар по земле, надеясь, что еж раскроется, но упрямец не сдавался. Окажись поблизости вода, лиса докатила бы до нее колючий клубок. Лиса вспомнила иной проверенный способ: став над ежом подняла заднюю лапу с тем что бы обдать его вонючей мочой, однако на этот раз попытка не удалась: она выжала из себя лишь несколько капель. Расстроенная лиса ушла, а недоверчивый еж еще долго не расправлял колючую спину.
Скитские собаки не очень жаловали кумушку и Корней, как только она перестала хромать, выпустил ее за ограду…
Зимой в один из ясных, студеных дней, возвращаясь от деда, парень увидел, что прямо на него, не таясь, бежит лиса.
Медно-рыжее пышное веретено, сияя на солнце, эффектно плыло над белоснежной пеленой среди елочек. Пушистый хвост кокетливо стелился следом.
- Какая красавица! Уж не Златогрудка ли это?
От слепящего солнца Корней так резко и оглушительно чихнул, что с бородки даже слетел иней. Но лиса, ничуть не испугавшись, подбежала и встала рядом.
- Признала! - просиял скитник. - Эх, какая благодать, что не дали сгинуть такой красе!
А Златогрудка, выражая радость, лизнула Корнею руку и заюлила между ног. Потом еще с полверсты неторопливо трусила рядом, ставя задние лапы так аккуратно, что они попадали в след передних с точностью до коготков. Дойдя до кромки белой ленты замерзшей речки, она повернула и, проворно прыгая по заснеженным валежинам, умчалась обратно к той жизни, для которой и была рождена.
- До встречи! - крикнул ей вдогонку Корней.
Лиса в ответ звонко пролаяла.
Горное озеро
Впадину, приютившую скит, обрамляли два вытянутых с запада на восток хребта: Южный - более низкий, пологий и Северный - высокий, величественный, в бесчисленных изломах и трещинах, с чередой снежных пиков по гребню.
Излазивший Впадину вдоль и поперек, Корней прекрасно ориентировался среди холмов, ключей, чащоб и болотин, покрывавших котловину. Никто лучше его не знал, где нынче уродилась малина, где гуще морошка, а где уже пошли грибы. Зверье настолько привыкло к нему, что без опаски продолжало заниматься своими делами даже если он проходил совсем близко. Скитник на ходу разговаривал с ними, и ему казалось, что они понимают его.
К шестнадцати годам Корней столь подробно изучил все окрестности, что ему стало тесно во Впадине. Он все чаще обращал свой взор на горные пики Северного хребта, манящие своей мощью и неприступностью. В погожие вечера он любил наблюдать, как заходящее солнце красит скалистые грани его отрогов то в пурпурно-алые, то лилово-сине-зеленые, а чаще всего в золотисто-желтые цвета.
Корней не единожды делился с дедом своей мечтой подняться на самый высокий пик, но старик сердился на внука, запрещая даже помышлять о том.
- Деда, объясни - почему мне нельзя в горы? Я ведь уже взрослый и быстрый - за один день обернусь! - уговаривал Корней.
Понимая, что одними запретами не обойтись, Никодим вынужден был, взяв с внука обет молчания, рассказать ему историю про монаха и про страшный мор.
- Помни: ведаем о том только я да Маркел. Ты третий, кроме того самого схимника, кому сия страшная тайна доверена. Так что, не отпускай ее далее себя. Человеки, известно, зело любопытны, а последствия этого свойства для нас всех могут быть ужасными: найдется непоседа-ослушник, на вроде тебя, заберется туда, и тогда всем нам смерть. Потому и наложили мы с Маркелом строгий запрет на посещение тех мест. - Никодим внимательно оглядел внука, словно видел впервые. - А ты и впрямь вырос, возмужал. Пожалуй, дозволю тебе подняться в горы. Но тех пещер сторонись, не приближайся к ним.
Незадолго до восхождения Корней, намечая путь к вершинам, раза три взбирался на скалу неподалеку от Верхов и внимательно разглядывал широкий предгорный уступ, упиравшийся в крутые скаты хребта, иссеченные лабиринтами ущелий, таинственными нишами, пронзенные стрельчатыми шпилями, намечая путь к вершинам.
На уступ-террасу Корней взобрался легко и быстро. Она была намного шире, чем казалось снизу. Ее устилала тучная, по пояс, трава, среди которой крупными, мясистыми листьями выделяется медвежий лук - черемша. Сочная трава разваливалась под ногами на обе стороны, оставляя за путником глубокую траншею. От окружавшей безмятежности и раздолья Корнею даже захотелось повалиться с разбегу на перекатываемые ветром изумрудные волны и лежать на них, внимая голосу ветра и щебету птиц. Дальше за террасой дыбилась твердь высоченных гольцов с каменными проплешинами, покрытыми кое-где пятнами разноцветного лишайника и зелеными заплатками кедрового стланика. Над всем этим господствовал трехглавый пик, от которого несло прохладой и свежестью.
Там, где терраса упиралась в горы, перед взором путника неожиданно возникла почерневшая от долгих годов часовня с кровлей, поросшей уже белесоватым мхом. Рядом, из высокой груды камней, торчал потрескавшийся крест высотой сажени в три, а может и более. Подойдя ближе, Корней увидел, что поперечины креста покрыты резьбой со скорбными словами из Евангелия. На камнях, подле креста, лежал… свежий букетик луговых цветов.
“Господи, помилуй! Неужто из пещерного скита еще кто жив?” - со страхом и благоговением подумал путник.
Помолившись на потускневшую, изрядно облупившуюся икону, висящую над входом, Корней с опаской заглянул в древнее святилище. Темное снаружи, внутри оно излучало теплый медовый свет обтесанного дерева. В часовне было пусто. Лишь в углу резное распятие. Еще раз сотворив молитву, скитник направился дальше и через шагов шестьдесят вышел к озерцу с неподвижной водой в каменной оправе. Разморенный нараставшим зноем, парнишка, не раздумывая, скинул одежду и, хотя в глубине души шевельнулось какое-то нехорошее предчувствие, нырнул с высокого берега в слепящее отражение солнца.
Холодная вода обожгла, вызвав в теле приятную свежесть и бодрость. От плеска волн между береговых стен заметалось гулкое эхо. Проплыв туда и обратно, Корней стал высматривать место, где можно было бы подняться наверх. Но безобидные сверху берега снизу выглядели совершенно по-иному: они, склонившись к центру, буквально нависали над Корнеем.
Проклиная неуместную прихоть, из-за которой он оказался в каменной ловушке, Корней лег на спину и, чуть шевеля ногами, тихонько поплыл. Глядя в голубой овал неба, Корней просил у Господа милости и помощи, но в ответ, с небосвода, словно унося с собой последнюю надежду, уплыло даже одно-единственное облачко.
Вода в озере была такой студеной, что даже закаленный парнишка вскоре стал ощущать неприятный озноб, проникающий все глубже и глубже. Холод подбирался к венам, достиг костей, заскреб сердце. В голове застучало - это конец!
Другой на месте Корня закрыл бы глаза, выдохнул воздух и погрузился в многометровую толщу, дабы без долгих мучений обрести вечный покой, но Корней был не из тех, кто сдается без борьбы.
Он упорно плавал вдоль берегов, высматривая площадку или уступ, на который можно было бы взобраться, но тщетно…
Вдруг спину что-то царапнуло. Перевернувшись, Корней увидел в воде, прямо под собой, гряду камней. Она тянулась несколько саженей и, резко обрываясь, терялась в глубине. Приободрившись, пловец стал нырять и переносить, перекатывать легкие в воде камни в одну кучу. Когда из них сложился островок, парнишка выбрался на него погреться, но прежде преклонил колени, творя молитву:
- Господи Всемогущий! Не отведи милость Свою от раба Твоего неразумного. Отче наш, вразуми меня грешного, спаси и сохрани. Во всем полагаюсь на волю и милость Твою. Аминь!
Вот уже и солнце скрылось за кромкой проема. Воздух сразу охладел. Подкрадывалась ночь. Промозглая сырость вновь смыкала свои леденящие объятия. Чтобы не замерзнуть, Корней стал перекладывать с места на место камни, приседать, размахивать руками, хлопать ими по бокам.
Стремясь поддержать спокойствие духа, молодой скитник не переставал страстно молиться, веря, что Господь не даст сгинуть. Ведь он уже дал надежду - островок.
Утром солнце хотя и выглянуло из-за отрога, сам островок осветило только к полудню. И сразу будто чья-то теплая, ласковая рука согрела съежившегося на угловатых камнях человека. Уняв дрожь, Корней еще раз с надеждой прощупал цепким взглядом отвесные берега озерца и, в очередной раз убедился, что самостоятельно отсюда не выбраться.
Перед его мысленным взором неожиданно возник скромный букетик у креста. Ведь кто-то же положил его туда! И совсем недавно! Корней принялся еще истовей просить Бога ниспослать ему в помощь того ангела или человека, который положил цветы, но мир оставался безучастным к его мольбам.
Все требовательней заявлял о себе голод. Его когти раздирали пустой желудок на части. Темноспинные рыбины, как бы дразня, то и дело подплывали к островку, и сноровистому Корнею удалось таки камнем оглушить одну из них. Сырое мясо чувство голода притупило, но от холода не спасло. К тому же к вечеру зарядил дождь. Он лил то ослабевая, то набирая силу почти сутки. Корней продрог настолько, что уже не был в состоянии не только бросить, но и поднять камень - судорожная дрожь сотрясала скрюченное на островке тело…
Властелин неба - громадный золотистый беркут, широко распластав крылья, парил в промытом дождями лучезарном поднебесье, наслаждаясь своей способностью подниматься выше самых высоких пиков, не прилагая к тому видимых усилий. Рыжик обожал эти полеты в последние погожие дни скоротечного лета.
В овальном зеркале озерца рядом со своим отражением беркут увидел островок, которого прежде не было, и лежащего на нем человека. Острое зрение позволило орлу даже с высоты признать своего кормильца и друга - Корнея.
Рыжик радостно заклекотал и, отвесно спикировав, сел рядом. Как всегда, подергал клювом за волосы. Человек приоткрыл глаза, но и это усилие оказалось для него чрезмерным: воспаленные веки тут же сомкнулись. Подождав немного, беркут повторил попытку разбудить приятеля, но ответом был едва слышный стон.
Сообразив, что друг в беде и ему необходима помощь, орел решительно расправил крылья и одним великолепным взмахом поднялся в воздух. Расстояние до скита он одолел за несколько минут.
Шумно опустившись перед Ольгой, занятой выделкой оленьих шкур, птица ухватила клювом подол ее юбки и потянула.
- Что, Рыжик? Проголодался? - Ольга вынесла с ледника мяса, но беркут, не обращая на угощение внимания, тревожно клекоча, потянул еще требовательней. Отлетая и вновь возвращаясь обратно, он как бы звал за собой. Такое необычное поведение встревожило женщину.
- Неужто с сыном что стряслось? - подумала она и кликнула мужа. Рыжик сразу переключился на вышедшего из избы Елисея и стал тянуть его за штанину. Было очевидно, что Рыжик просит следовать за ним. Сердца родителей сдавил обруч недоброго предчувствия.
Кликнув соседа Прокла с сыном Матвейкой, Елисей, спешно побросав в котомку еду, связки веревок, сплетенных из сыромятины, сунув за кушак топор, побежал следом за птицей.
Когда мужики смекнули, что беркут ведет в сторону запретных пещер, они несколько оробели и замедлили шаг. Но птица настойчивым клекотом требовала продолжать путь.
С опаской поднявшись на уступ-террасу правее пещер, люди увидели, что беркут сидит на шпиле невесть откуда взявшейся часовни у самого подножья вздыбленного хребта. Потрясенные скитники, не сговариваясь, бухнулись на колени и принялись истово креститься, класть поклоны.
Рыжик тем временем, слетев с часовни, скрылся в траве.
Мужики переглянулись, но, пересиливая страх, осеняя себя крестным знамением, двинулись к тому месту, где исчез беркут, и вскоре уперлись в лежащие на траве вещи Корнея, их взору открылся провал озера. Елисей ринулся вперед. Посреди зеркальной глади на камнях распластался сын. С берега казалось, что он спит, положив ладошки под щеку. Рядом сидел Рыжик.
Елисей скинул одежду, достал моток веревок и, передав его Проклу, спустился к воде, держась за конец веревки. Добравшись до островка, он обвязал сына и, поддерживая его, поплыл обратно. Стоящие наготове Прокл с Матвейкой вытянули наверх сначала Корнея, а следом и самого Елисея.
Влив в рот горе-путешественнику живительный настой золотого корня, скитники долго растирали окоченевшее тело. Наконец на лбу парнишки выступила испарина. Он задышал глубже и приоткрыл глаза.
- Слава Богу! Ожил!
- Тятенька, Матвейка?! Откуда вы?
- Помолчи, родимый! - произнес Елисей и в приливе нежности крепко прижал к груди силящегося улыбнуться сына, порывисто поцеловал.
Елисей безмерно любил сына, но внешне чувств никогда не проявлял. А тут прорвало. Скупые слезы покатились по загорелым щекам в густую бороду.
- Доброе сердце у тебя, вот и послал Господь за нами твоего спасителя - Рыжика. Кабы не он, не свиделись бы мы, пожалуй, боле на этом свете.
Покормив Корнея и беркута, счастливые скитники долго возносили Вседержителю молитвы, не стесняясь изливать благодарность и любовь к Нему.
- Корнюша, а что это за чело в бреге? Мне поблазнилось даже, что там лестница лежит, - вспомнил Елисей, когда они уже спускались во Впадину.
- Какое чело, тятенька? Я не приметил.
- И то правда, его с воды, пожалуй, и не видно… Похоже, озерцо-то не простое, - задумчиво пробормотал себе под нос отец.
Горбун
В скиту было много пересудов о случившемся. Каждый на свой лад толковал происхождение часовни, креста у нее, озера-западни. Долго обсуждали и удивительные обстоятельства спасения Корнея.
- Смотри-ка, птица, а и та с понятием! Добро помнит! - говорили они про Рыжика.
Братия справедливо полагала, что после столь сурового урока непоседа Корней наконец угомонится. Некоторое время он и впрямь далеко не отлучался, а работы по хозяйству исполнял с особым усердием и рвением. Но душа кочевника не могла долго терпеть однообразия. Да тут еще слова отца о странной дыре разбередили воображение. Остроконечные горные пики пуще прежнего манили Корнея к себе.
Природа щедро рассыпала по склонам отрогов свои самоцветы - яркие костры увядания, последний дар щедрого бабьего лета перед зимним сном. В эту благодатную пору у Корнея, как и у перелетных птиц, возникло неодолимое желание к перемене мест, и он, отпросившись на несколько дней к деду, сызнова замыслил восхождение на самый высокий пик Северного хребта.
К хижине отшельника молодой скитник подходил в темноте. Из оконца приветливо струился мягкий золотистый свет. И таким уютным и желанным показалось ему дедово пристанище! Сколько счастливых воспоминаний таилось там, за мутным пузырем, натянутым на крепкую раму.
“Сейчас дедушка наверняка записывает глухариным пером, под тихое потрескивание фитиля в плошке, в лежащую на коленях рукопись свои наставления” - прикинул Корней и не ошибся. Все было именно так.
- Здравствуй радость моя, - встретил его дед, поднимаясь с топчана, - Ты как будто мысли мои прочел. Помощь твоя нужна. В “Травознаях” вычитал про одно замечательное растение. Судя по описанию, в наших горах оно должно расти. Посмотри, вот она эта травка изображена. Сможешь отыскать ее?
Корней просто остолбенел. Всю дорогу он изобретал убедительный повод для отлучки, а тут на тебе - дед сам отправляет в горы! И уже на второе утро, спозаранку, несмотря на то, что макушки Северного хребта за ночь покрыл снег, отправился в путь.
Достигнув злополучного провала, он обошел озеро и, вглядевшись в неровные стены, обнаружил на одной линии с часовней зияющую дыру. Но как ни напрягал Корней глаза, так и не разглядел в ней ничего похожего на привидевшуюся отцу лестницу. Зато обратил внимание на то, что трава на берегу над челом почему-то редкая, как бы вытоптанная. Корнея подмывало тщательно обследовать это место, но он понимал, что время дорого, и начал подъем к далеким белоснежным пикам, плотно скучившимся на головокружительной высоте. Узловатые, низкорослые, перекрученные ветрами и морозами пихты, отважно карабкавшиеся вместе с ним по камням, вскорости отстали. Дальше путь пролегал по обнаженным скалистым склонам. Корней поднимался медленно, осторожно обходя опасные участки, чтобы не сорваться в расщелины. К вечеру он достиг лишь кромки снежной шапки.
Солнце, на несколько минут показавшись из-за полосы туч, незаметно потонуло алой каплей в щербинке между белых зубцов. Пора было позаботиться о ночлеге, но сказочная красота заката отвлекла путника. Завороженный, он созерцал, как вершины и склоны на глазах разгораются нежнейшими переливами пурпурного и багряного цвета, плавно переходящих, со временем, в темно-лиловый и фиолетовый. Купол неба при этом излучал роскошное, медленно густеющее, зеленоватое свечение. Такого необычайного сочетания красок Корнею еще не доводилось видеть. Его душа и сердце долго не могли успокоиться от восхищения перед этой неземной красотой. Мысленно отметив место, где скрылось солнце, скитник с трепетом подумал: “Может, завтра с вершины удастся заглянуть в почивальню светила”.
Унося последние отголоски дня, по небу проплыл запоздалый клин красных, от лучей невидимого уже солнца, лебедей. В сгущающейся тьме растворялось, исчезало неисчерпаемое богатство форм пиков, ущелий, отрогов. В тишине отчетливо различался звон далекого ключа. Зеленоватое небо, неуловимо меняя цвет, стало темно-фиолетовым, а вскоре и вовсе почернело. Вызрели первые звезды…
Вместе с рассветом сплошным войлоком наползли низкие тучи, но смелый путник не повернул обратно, а упрямо карабкался к скрытому за ними горному массиву. Поднимаясь все выше и выше, он с волнением ожидал момента, когда сможет дотронуться до серых туч: вдруг они такие плотные, что сквозь них он не сможет пройти?
Достигнув, наконец, облачного покрова, Корней с удивлением и облегчением обнаружил, что облака - это обычный туман, только очень густой.
С трудом на ощупь, пройдя сквозь влажную муть, он через пару часов вновь увидел синее небо, слепящий диск солнца. А внизу под ногами простиралось во все стороны белое бугристое покрывало, из которого торчали заснеженные пики хребтов, ослепительно и нежно сиявшие под синевой неба. Корней стоял на подступах к самому высокому - трехглавому.
На севере и северо-востоке просматривались еще более величественные хребты, сверкавшие серебром зубчатых корон. Все вместе это напоминало вспененные гребни речных шивер. Когда-то мать рассказывала Корнею эвенкийские предания, в которых говорилось, что за этими горами, через много дней пути - тундра: ровная земля с бесчисленными стадами оленей, а еще дальше - Край суши, обрывающийся в Соленое море с бесконечными полями льдов и торосов…
По мере того как он взбирался к заветной много главой вершине, хрустальный купол неба вопреки его ожиданиям не приближался, а, напротив, темнея, удалялся, становясь еще более недосягаемым. Трудно было поверить, что внизу, под сугробами облаков, сейчас пасмурно - так ярко здесь полыхало солнце, слепил глаза снег. “Вот он - мир ангелов и архангелов! Где-то выше должно быть Божья обитель” - благоговейно подумал скитник.
Гора оказалась не трех, как виделось снизу, а пятиглавой. Невесть откуда прилетевший ветер погнал по снежным перемычкам, соединяющим пики горы, седые пряди поземки. Колючие порывы все крепчали. Снег слепил глаза, бил в лицо жгучим потоком. Дивясь тому, сколь быстро переменилась погода, Корней зашел под защиту суставчатых скал-останцев, частокол которых, словно вешки, указывал дорогу к его давней мечте - самой высокой вершине. Оглядев уходящую вверх ложбину, он застыл от удивления: по ее склону медленно двигалось черное существо, похожее на человека. В этот миг налетел жесткий шквалистый ветер, и на время все потонуло в белой мгле. Когда порыв ослабел и видимость улучшилась, скитник с облегчением отметил, что видение исчезло.
“Пожалуй, лучше отдохнуть, а то мерещиться всякое стало. Да и подкрепиться пора”, - решил путник и заполз в нишу у основания скалы. Метель тем временем разыгралась не на шутку. Вскоре даже ближние скалы растворились в вихрях снежной круговерти. “Как бы не пришлось возвращаться”, - подумал Корней. Он привалился к податливому надуву: усталость, а главное, непривычная высота все же давали о себе знать.
Под завывание ветра незаметно подкралась дрема, приятная и неподвластная воле человека. Веки смежились…
В полусне Корнею привиделся снежный пик. Он стоял на нем почему-то босиком и тянулся руками к слепящим бокам солнца.
“Хорошо-то как! Ох как хорошо! А светило, оказывается, вовсе и не жгучее, а напротив, теплое и ласковое!”
Корней осторожно взял и понес раскаленный шар, ступая босыми ногами по острому, как бритва, гребню, но от нестерпимой боли в ступнях проснулся…
Над ним склонилось волосатое чудище с выставленными вперед, словно напоказ, желтыми зубами. Оно растирало ступни его ног ладонями с жесткой, грубой кожей.
- Господи Исусе, неужто я у пещерников?!
“Пещерник”, заметив испуг, поспешил успокоить:
- Не робей, это я, Лука-Горбун… Не признал, что ли?
По тому, как медленно и отчетливо человек выговаривал слова, было понятно, что он отвык от общения.
Перед глазами Корнея сразу ожила давняя картина: горбун, с выставленными зубами и длинными, висящими до земли руками, рассказывает ему сказки. Корней мало, что понимает в них, но крупные желтые зубы невольно притягивают взор. Он не осмеливается отвести от них глаз. Боится: вдруг они выпрыгнут изо рта и укусят?
- Да, да, дядя Лука. Признал! - облегченно вымолвил скитник, - Простите, Христа ради, попервости за пещерника принял - уж больно вид у вас одичалый.
Согревшись, паренек огляделся. Они находились в сухом, теплом гроте. Саженях в семи выход, за которым свирепствовала пурга. Вдоль неровных стен угадывалась хозяйственная утварь, вороха сена. Колеблющееся пламя светильника гоняло по шероховатому своду длинные причудливые тени. Очага не было. Озадаченный, Корней поинтересовался:
- Дядя Лука, а отчего у вас так тепло?
- Ишь, пытливый какой… Ноги-то отошли, что ль? Пойдем, покажу…
Лука запалил факел, и они перешли в другой, еще более теплый зал. То, что увидел там Корней, на долго лишило его дара речи. Вокруг стояли колонны с переливчатыми потеками. С уступчатого потолка свешивались перламутровые сосульки. Навстречу им с пола тянулись остроконечные шпили, рядом росли цветы из крупных белых кристаллов. По своду зала местами высыпала изморозь из хрупких кремовых и розовых игл. Стены сплошь покрывали извилистые наплывы, очень похожие формой на щупальца невиданных животных. С одного длинного уступа свешивалась волнистая занавеска огромных размеров. Пожалуй, в воображении даже гениального художника не могло родиться такое диво.
Справа, из трещины в плитняке, била струя парящей воды. Под ней образовался горячий водоем, на дне которого лежали гладко отполированные, с янтарным свечением шарики разной величины: от ячменного зерна до перепелиного яйца.
- Боже, а это что?
- Пещерный жемчуг! Нравится? То-то!.. Я каждодневно созерцаю сию красоту…
Вернувшись в жилой грот и поев нарезанного ломтиками мороженного белого мяса куропатки, Корней поведал Горбуну обо всех значимых событиях, произошедших в скиту за последние годы. Закончив рассказ, и сам полюбопытствовал:
- Дядя Лука, как вы отыскали меня в такую метель? Ведь не видно было ни зги!
- Трудно объяснить… На все воля Божья… Мне удивительно другое: как я тебя, такого детину, дотащил сюда…
- Храни вас Бог, дядя Лука! Можно сказать, отвели от верной смерти.
По слегка побледневшему выходу пещеры собеседники поняли, что светает, но пурга не стихала.
- Экий ветрина. Еще дня два покрутит, - определил Лука.
- Неужто так долго! - расстроился Корней.
- А че горевать… Поживешь у меня…
- Не можно мне. Деда тревожиться будет.
Корней подробно рассказал Горбуну о своих недавних злоключениях на озере и о чудесном спасении. Когда очередь дошла до привидевшейся отцу лестницы, Лука загадочно заулыбался и сказал:
- Путь твой к вершине столь многотруден неспроста… Господь тебя испытует… Слабый человек давно бы отрекся от этой затеи, а ты не отступаешь. Молодец!.. Ну что ж, ежели нельзя задерживаться - собирайся… Провожу тебя …
- Вы же сказали, что еще дня два покрутит.
По лицу Горбуна вновь скользнула загадочная улыбка:
- Где мы пойдем - пурги нет.
Вконец растерявшийся скитник надел котомку. Горбун запалил факел, два запасных передал Корнею и … направился в глубь пещеры.
За поблескивающей от света факела влажной стеной зала открылась полого уходящая вниз, галерея. Ее стены покрывали натечные складки, трещины, бугры. Шли по ней довольно долго, сворачивая то влево, то вправо, то, как бы поднимались, то опускались. Однажды галерея разделилась. Более широкий рукав сворачивал вправо, но Горбун повел прямо.
- Дядя Лука, а куда правый ход?
- Тебе-то что? Иди куда ведут, - недовольно промычал тот.
И хотя Горбун не получил ответа, он не сомневался, что это ответвление ведет в пещерный скит.
Своды пещеры опускались все ниже и ниже. Рослому парню теперь приходилось идти согнувшись, и он, из-за света факела, не сразу заметил, что тьма понемногу отступает. Лишь когда Лука устало присел на корточки подле лежащей на каменном полу лестницы из жердей, молодой скитник понял, что они достигли цели.
Корней подошел к выходу. Яркий свет ослепил, парень невольно зажмурился.
- Смотри еще раз не утопни, - засмеялся Лука.
Осторожно выглянув из лаза, Корней обомлел: под ним лежало памятное озеро. В прозрачной глубине, среди серых камней, шевелили плавниками знакомые темноспинные рыбины.
“Так вот откуда чело в стене, - сообразил парень, - и лестница отцу, стало быть, не померещилась. Теперь ясно, и кто вытоптал траву на берегу, и кто оставил цветы у креста”.
Лука закинул Г-образную лестницу на край обрыва. Выбравшись на плато они молча подошли к часовенке. Помолились, каждый о своем: удивительно, но здесь, несмотря на облачность, ни ветра, ни снега не было.
- Дядя Лука, может, вернетесь в скит?
- Не могу… Обет дал. Да и привык я к уединению. А главное - здесь в горах особая мыслеродительная атмосфера… Своему деду передай от меня вот это, - Лука протянул Корнею довольно увесистый комок горной смолы. - Ему для лекарственных снадобий сгодится. Скажи, что молюсь за всех вас денно и нощно: ведь от моего логова намного ближе до небесных сфер Божьей обители. Обо мне никому не сказывайте. Коли надумаешь проведать - приходи.
- Великое спасибо, дядя Лука, вам за доброту и участливость. Бог даст, наведаюсь.
Скалистые террасы, уступами спускавшиеся к лесу, вывели Корнея к знакомой тропке, ведущей к хижине деда-отшельника.
Косой
Косой почуял наступление непогоды загодя. “Не мешало бы до ненастья подкрепиться”, - решил он.
Привстав на широко опушенных задних лапах, заяц пошевелил ушами, покосил по сторонам глазами. Все спокойно. Выпрыгнув из ямки, мягкими скачками, потешно вскидывая зад, он направился по утрамбованной тропке в осинник, полакомиться сочной горьковатой корой.
Там уже кормилось немало окрестных собратьев. Обглодав с недавно поваленного ветром дерева несколько веток, сытые зайцы долго играли в догонялки, а под утро разбежались кто куда. Наш косой направился в укрытый снегом многоярусный бурелом.
Пробежав по нему несколько раз туда и обратно, сделал скидку, петлю, затем снова скидку и вдруг громадным прыжком сиганул в сторону, нырнув в снег между валежин. Одновременно сбоку звонко щелкнул промороженный ствол. Заяц хоть и привычен был к таким прострелам, все же невольно вздрогнул.
Надеясь вновь повстречаться с приглянувшейся ему в прошлом году кокетливой рысью, Лютый в эти дни частенько посещал эти места и еще издали приметил предательски торчащие из снега темные кончики ушей. Заяц лежал не шевелясь. И не беда, что идет снег. Под ним тепло. От горячего дыхания снежинки перед его носом уже растаяли и не мешают дышать. Услышав легкое похрустывание сминающихся под лапами крадущейся рыси снежинок, заяц выскочил из лунки и так припустил вниз по склону, что поднял белый шлейф снега. Кот, хотя и был сыт, повинуясь инстинкту, бросился следом.
Косой домчался до обрыва и кубарем покатился вниз. Внезапно, пронзительно вереща, он растянулся на снегу.
Налетевший Лютый занес когтистую лапу. Заяц, съежившись от ужаса, тоненько и жалобно запричитал. Кот, вспомнив, как спасали заваленную камнями лису, желая заслужить похвалу Корнея, взял горемыку в пасть и понес в скит. Беляк, оцепенев от страха, только изредка всхлипывал.
Увидев Лютого, несущего живого зайца, Корней сразу догадался, что косой нуждается в помощи. Осторожно ощупав съежившегося трусишку, скитник обнаружил у него вывих задней лапы.
- Ну ты, Лютик, молодец. Никак в лекари метишь?! - И одним движением руки вправил сустав на место. Косой даже не успел пикнуть. Он повертел головой, присел на снег и умчался со всех ног прочь от спасителей.
Кот громко заурчал. По его морде заблуждала довольная улыбка.
Этой же зимой произошло событие, заставившее скитников изрядно поволноваться. Зато благополучное завершение чуть было не грянувшей беды заметно прибавило уважения не только к Корнею, но и его верному другу - Лютому.
Началось все с безобидной вылазки ватаги ребятишек на Лысую горку. По своим старым следам детвора довольно быстро добралась до нее и с гиканьем принялась кататься на салазках, не обращая внимания на снегопад и все усиливающиеся порывы ветра. Забыв обо всем на свете, ребятня без устали взбиралась на горку и вновь и вновь скатывалась с нее, соревнуясь, кто выше взлетит на ухабах и чьи санки укатятся дальше всех.
Самый старший Егорка, желая щегольнуть перед малышней, сиганул с самого крутого откоса. Разогнавшиеся салазки взлетели так высоко, что встали дыбом, и Егорка, рухнув с них на сучкастую валежину, сильно поранил ногу.
Дети помогли парнишке подняться, но идти самостоятельно он не мог. Ребята связали двое санок и уложили на них раненого. Пока возились, пурга разыгралась в полную силу. Перепуганные дети, впрягшись в лямки, двинулись по заметаемой на глазах тропе, но впопыхах пошли не по той, что следовало. Вскоре они поняли, что заблудились, но уже совсем стемнело. Хорошо еще, что хватило ума и не стали плутать всю ночь в поисках дороги, а сразу забрались под густые лапы огромной ели и, обнявшись, дожидались там утра.
Вечером, когда никто из ребят не объявился, в скиту поняли, что они в беде. Мужики, не мешкая, разошлись на поиски, но обнаружили лишь наполовину занесенные снегом одни сломанные салазки. Поиски продолжили в той стороне, куда смотрел их передок.
Женщины и старики, оставшиеся в скиту, истово молились и отбивали без устали поклоны, прося у Господа милости и сохранения жизни их любимым чадам.
Пурга не унималась, и поэтому ель, под которой спали замерзающие дети, разыскали уже на исходе дня, и не кто иной, как Корней, правда, по подсказке Лютого. И, слава Богу, не опоздали - все были живы, хотя и пообморозились.
Перелом
Закончилась еще одна студеная, долгая зима. Бурливая, клокочущая весна быстро и незаметно сменилась размеренным летним покоем.
Теплым июньским днем неутомимый скиталец Корней отправился к озеру, затаившемуся между трех холмов в юго-восточной части Впадины. Он обнаружил его в прошлом году, в пору массового пролета птиц. В скиту весть о существовании озера вызвала изумление: “Сколько лет живем, а не ведаем!”. И в самом деле, если учесть, что водоем имел почти полверсты в поперечнике, было удивительно, как до сих пор никто не наткнулся на него. Корнею же помогла его наблюдательность: собирая перезимовавшую клюкву, он заметил, что стаи птиц то и дело исчезают и появляются из-за холма. Когда скитник поднялся на его макушку, до него стали доноситься крики множества пернатых. Внизу блеснула гладь озера с небольшим островком посередке. Корней, что бы получше разглядеть открывшийся водоем спустился ниже. Озеро кишело жизнью. Мелководье бороздили утки всех мастей: степенные кряквы, юркие чирки, горластые клоктуны. Места поглубже облюбовали важные гусаки, особняком - лебеди. Одни птицы резвились в воздухе, выделывая замысловатые пируэты, закладывая крутые виражи, другие куда-то торопливо улетали, третьи возвращались. Пернатых было такое множество, что от их криков, гогота и хлопков крыльев сам воздух казался беспрерывным, радостно-ликующим стоном. Галдеж и плеск воды не прекращались ни на минуту. Все птицы славили весну, начало нового круга жизни…
Сейчас же вода в озере с затонувшими в нем облаками блестела, как полированная: основная масса птиц улетела на север, а оставшаяся, пережив радость встречи с родиной, погрузилась в тихие заботы по высиживанию потомства - не до пений.
Корней шел по обрывистому берегу, когда прямо перед ним с шумом выпорхнула сидевшая в гнезде куропатка. Чтобы не наступить на кладку с пестренькими яичками, скитник шагнул в сторону, но, угодив в свежую медвежью лепешку, поскользнулся и, не удержав равновесия, сорвался с обрыва. Вставая, почувствовал острую боль: левая голень согнулась так, словно в ней появился дополнительный сустав. Перелом!!!
Корней лихорадочно соображал: что делать?
В надежде, что Снежок или Лютый где-то поблизости, он поулюлюкал, оглушительно посвистел, призывая друзей. Окружавшие озеро холмы ответили многократным эхом, так и не выпустив его призыв из своих объятий. Повторяя свист в течение получаса, так никого и не дождался. Рассчитывать следовало только на себя.
Дед как-то рассказывал, что одна сметливая лиса, сломав лапу, закопала ее в мягкий грунт и терпеливо лежала, дожидаясь, пока кость срастется.
“Надо тоже попробовать”, - решил скитник и, превозмогая боль, сполз поближе к воде. Снял со сломанной ноги чуни, смотал опорки. Выкопал рукой в жирном иле канаву и бережно уложил туда ногу. Стиснув зубы, на ощупь состыковал сломанную кость. Переведя дух, завалил ногу илом, ладонями утрамбовал его. А чтобы удобнее было лежать, нагреб под спину сухой береговой хлам, под голову сунул котомку с припасами.
Наконец взмокший Корней мог удобно вытянуться на устроенном ложе. Оставалось набраться терпения и ожидать подмоги. Скитник огляделся. За спиной, в пяти-шести саженях поднимался ощетинившийся перестойным лесом крутояр. На вершине старой, с обломанной верхушкой лиственницы, словно шапка, нахлобученная на ствол, гнездо скопы - заправской рыбачки. Слева и справа небольшие заводи, поросшие осокой. Чуть колыхнул ветерок, и сразу слабая рябь широкими пятнами легла на озерную гладь.
Корней на всякий случай еще несколько раз посвистел, призывая друзей, но кроме двух грузных, блестящих, словно ваксой намазанных ворон, алчно вглядывавшихся в беспомощное существо, да подтянутого куличка, беззвучно семенившего по влажному илу, на его призыв никто не обратил внимания.
Прикованного к одному месту Корнея стало донимать нимбом колыхавшееся над головой комарье. Они набрасывались на парня с таким остервенением, что можно было подумать, будто в окрестностях кроме него не осталось ни единого живого существа. Слава Богу, Корней всегда носил с собой банку вонючей дегтярной мази с какими-то добавками, приготовленной дедом. Достав ее из котомки, он натер руки, шею и лицо. Кровопийцы с сердитым писком продолжали кружиться вокруг, но кусать перестали. Под их докучливый звон Корней даже задремал.
Проснулся от влажного толчка в щеку.
- Лютый, ты?
В ответ шершавый язык лизнул его.
Скитник обнял поджарого друга, потрепал за пышные бакенбарды, взъерошил дымчатую, с коричневатым крапом шерсть.
- Умница! Нашел таки! Давай, брат, выручай! Видишь, я не ходячий. Беги в скит, приведи отца… Давай, иди… Чего стоишь - иди…
Но Лютый в ответ демонстративно отвернул морду и бесстрастно наблюдал за носившимися над озером стрижами.
После весенней стычки с Маркелом кот в скит не ходил. Хотя то, что между ними произошло, и стычкой-то назвать трудно. Так, небольшое недоразумение…
В самом начале апреля Маркел, истосковавшийся по солнечному теплу, вышел на крыльцо. Сел на припеке и, водя узловатым пальцем по строчкам, стал перечитывать любимые “Златоструи”. Эту книгу старец берег пуще других, даже в руки никому не давал. Положив ее на скамью, он зачем-то отлучился в дом. Лютый, лежавший рядом на ступеньке, прищурившись, наблюдал за медленным бегом переворачиваемых ветром страниц. Когда те побежали, по его разумению, слишком быстро, кот, пытаясь остановить их, махнул когтистой лапой и невзначай вырвал одну.
Вышедший Маркел, увидев уносимый ветром листок, схватил стоящую у двери метлу и огрел ею Лютого.
Кот от негодования - ведь он не сделал ничего плохого - оскалился и, обдав холодным, непроницаемым взглядом, удалился. С того дня в скиту его ни разу не видели. К одному Корнею только и сохранил расположение…
- Ну, ладно. Не хочешь идти в скит, так хоть напиться помоги. Пить хочется, придумай что-нибудь, Лютик!
Выслушав просьбу с самым глубокомысленным видом, кот зашел в озеро. Шлепая лапой по воде, он забрызгал Корнея по грудь.
- Спасибо, дружок, но я пить хочу, а не купаться, - Корней изобразил, как он глотает воду и как ему от нее становится хорошо.
Лютый отряхнулся и озабоченно забегал по берегу. Заскочил на обрыв, спустился обратно и усердно заскреб когтистыми лапами податливый ил. Корнея, внимательно наблюдавшего за котом, осенило. Он углубил и расширил ямку. Когда добрался до песка, на дне выступила вода. Парень смочил лицо и, дождавшись, пока муть немного осядет, попил, черпая воду ладошкой.
- Ну, ты голова! - с восхищением произнес скитник и прижал кота к себе, готовый от счастья тоже замурлыкать.
На морде рыси заиграла улыбка: Лютый умный - всегда что-нибудь придумает.
Надо сказать, что кот был хоть и независимым, но в тоже время на редкость ласковым существом. Он проявлял свои чувства приглушенным рокотом и покусыванием друга. Иногда даже обнимал передними лапами. Но если Корней сам начинал тискать его, то независимый характер Лютого тут же давал о себе знать: он отходил в сторону и взгляд его становился отрешенным и холодным, смотрящим как бы насквозь.
Сейчас же рысь, растянувшись во весь рост, лежала рядом с другом. Корней благодарно почесывал и поглаживал пышные бакенбарды приятеля. Лютый от блаженства неумолчно порокатывал, но как только наползающая с востока ночь погасила алое сияние одиноких облаков и на небе замигали первые звезды, он степенно поднялся и удалился в лес.
Первый день невольного заточения завершился. Сколько Корнею еще предстоит пролежать так на берегу? Самолюбивый Лютый в скит ни за что не пойдет, а отец, привычный к отлучкам сына, раньше чем через три дня тоже не хватится. Хорошо еще, что Корней, уходя из дома, сообщил ему, куда направляется.
Почувствовав голод, скитник достал из котомки кусок вяленой, приятно пахнущей дымком оленины и стал медленно, растягивая удовольствие, жевать.
Мир, погруженный во мрак, казался пустынным и безжизненным. Лишь звезды, просвечивающие сквозь ткань размазанных по небу облаков, ободряюще подмигивали. Озеро тоже будто уснуло: лежало неподвижное, маслянисто-черное. Но Корней прекрасно знал, что окружающий его покой и тишина обманчивы.
С приходом темноты жизнь замирала только у дневных животных и птиц. На смену ей постепенно пробуждалась несуетливая жизнь ночных обитателей, кажущаяся таинственной и непонятной лишь из-за того, что недоступна взору человека. Вообще же, она такая же активная, как и у дневных животных: кто-то выслеживает добычу, кто-то резвится, кто-то чистит логово. В лесу при этом тихо. Ночная тайга любит покой и неприметность.
Когда из-за холма выползла круглая, с ямочками на щеках, медовая луна, Корней, неплохо видевший в темноте, стал различать в ее бледном свете шныряющих в прибрежной траве, крепко сбитых лесных мышей. Интересно было наблюдать, как крохотные призраки, неслышно перебирая лапками по земле, играли в одни им понятные игры. А вон с вершины громадной ели сорвался сероватый лоскут. Распластавшись в воздухе, он спланировал на ближнее к Корнею дерево, с любопытством уставился на лежащего человека. Близость белки-летяги приободрила парня - у скитников существовало поверье, что эти зверьки приносят счастье и удачу.
Немного погодя до Корнея донесся хруст сочных водорослей, аппетитное чмокание, плеск воды бредущих по заливу лосей. Парнишка, в надежде, что среди них есть его друг, окликнул Снежка, но сохатые испуганно шарахнулись и убежали под защиту леса…
Ночь на исходе. Мрак стал рассеиваться, в воздухе замерцал свет пробуждающегося утра. Где-то вдали, на другой стороне озера, загоготали дикие гуси. Зарождающийся туман застелился над глянцевой водой молочными лохмотьями. Незаметно густея, он, еще до восхода солнца, затянул поверхность водоема плотным покрывалом. По мере того как разгоралась заря, туман, оторвавшись от воды, стал медленно подниматься. Вскоре проявились зыбкие очертания скалистого островка. Они менялись на глазах. Казалось, островок, прячась от солнечных лучей, перемещается, то исчезая, то вновь воскрешаясь в порозовевших клубах тумана.
Когда солнечный сквозняк окончательно растворил туман, появился Лютый. Привалился рядом с другом и, мусоля лапы, стал усердно умываться. Потом, немного погуляв по берегу, опять исчез.
Днем Лютый еще несколько раз наведывался, ложился поблизости, мурлыча лесные новости, и пропадал когда заблагорассудится. В один из таких визитов он принес куропатку. Тронутый заботой, Корней нежно потрепал кота за крепкую, мускулистую шею и чмокнул в прохладный нос. Подтянув суковатой палкой валявшийся по берегу хворост, он запалил костерок и испек угощение.
Вынужденное заточение имело и свои достоинства. Никогда прежде скитник в течении одного дня не видел столько потаенных сцен из жизни обитателей тайги.
Вон на соседний мысок вышла семья: медведица, два пестуна и медвежонок. Оглядев берег, они зашли в воду. Молодежь стала с шумом плескаться, гоняться друг за дружкой. Мать, лежа в воде, умиротворенно созерцала их забавы. Накупавшись, косолапые скрылись в зарослях. Через некоторое время, неподалеку от этого места, устроили соревнование по скоростному спуску на глинистом, скользком от сочившейся воды берегу две выдры.
Не обошлось и без трагедий. Зоркий Корней ближе к вечеру разглядел робкую мордочку зайчишки. Смешно опустив одно ухо, он с любопытством поглядывал на человека из-за мохового бугра, усыпанного янтарными ягодами морошки. Внезапно, расстилаясь серой вуалью, перед ним возник филин. Стиснутый смертоносными когтями, косой отчаянно завопил, но после увесистого удара клювом по темени затих. А пернатый налетчик, как бы устыдившись вероломности своего нападения, торопливо скрылся вместе с трофеем в чаще.
Вот спустилась с обрыва старая, с облезлой сивой шерстью росомаха, косолапая, точь-в-точь как давешний медвежонок. Попила воды и принялась что-то искать, швыряясь в береговом хламе. Увидев Корнея, замерла, но не убежала, а, потоптавшись, неохотно развернулась и побрела в другую сторону.
Каждое утро облетала озеро скопа. С шумом, касаясь воды, она выдергивала из нее жирных извивающихся муксунов. Напрягая силы, частя крыльями, долетала до берега, с высоты бросала рыбину и тут же возвращалась за следующей. Поев богатый улов, остатки уносила в гнездо.
На второй день дедова мазь кончилась, и по мере того, как с потом и ветром с кожи сходили ее остатки, все наглее и злее становились мстительные кровососы. Подтащив палкой остатки дров и листья вперемешку с травой, скитник устроил дымарь. Окуная голову и руки в дым, он на некоторое время почти избавился от зудящих укусов гнуса. Но когда дотлели последние головешки, оголодавшее комарье и мошкара атаковали с удвоенной свирепостью. Измученный войной с их несметными полчищами, Корней укрыл лицо снятой со сломанной ноги опоркой и впал в забытье.
Очнувшись, открыть глаза уже не смог: лицо покрывала густая, солоноватая на вкус маска. Скитник не сразу сообразил, что это кровь: опорка сильно мешала дышать, и он во сне, по всей видимости, сам сбросил ее.
Над ухом кто-то горячо задышал и осторожно лизнул. С трудом разлепив один глаз, Корней увидел Лютого. Черпая пригоршнями воду, парень осторожно смыл с лица кровь и рыхлые струпья. Лицо поначалу за зудело от нестерпимой боли, но вскоре она стала ослабевать. Зато оба глаза открылись и Корней мог нормально видеть. На его счастье Господь удостоил его вниманием и поднял сильный напористый ветер, загнавший гнус в глубь леса. По заволновавшемуся озеру сразу заболтались тысячи осколков солнца. Встревоженно зашумели деревья. Частые и резкие порывы раскачали крутые волны. С шипением накатываясь на берег, они уже доставали ноги скитника. Корней забеспокоился: не ровен час разгуляется стихия и придется тогда откапывать сломанную ногу и отползать повыше, чтобы не захлестнула волна. Но велика милость Господня: до страдальца донеслись голоса людей. Корней что было силы крикнул. Самолюбивый Лютый тотчас исчез…
Соорудив носилки, мужики унесли покалеченного парня в поселение. Наблюдавшие это вороны долго кричали с досады, что не дождались поживы.
Кость срасталась медленно. По настоянию деда, Корнея перенесли к нему. Лишь только к осени парень начал потихоньку подниматься и, опираясь на дедов посох, ходить возле хижины.
Дни вынужденного лежания для Корнея не пропали даром. Они с дедом часто и подолгу беседовали о Боге, предназначении человека, заповедях Христа. Никодим также продолжал посвящать внука и в тонкости лекарского искусства, и в который раз подробно рассказал ему о своей юности, о завещании святого Варлаама, о бесценных реликвиях, хранимых в скиту. Душевная близость, которая всегда объединяла деда с внуком, за эти месяцы постоянного общения возросла многократно. И Корней решился наконец поделиться с дедом сокровенной мечтой - повидать эвенкийскую родню.
- Ишь, чего удумал! Али забыл, что сколько раз наши люди покидали пределы Впадины, столько же раз Господь наказывал нас.
- Деда, я это все понимаю, но и общине как-то надо дальше жить. Ты ведь лучше меня знаешь, что все равно рано или поздно кому-то из Впадины выйти придется: соль на исходе и взять ее негде. В острог идти - только поганиться. А вот за перевалом, в долине Большой реки, там, где кочует моя родня, отец сказывал, солончаков великое множество. Я ведь мог бы соли там и заготовить.
Отшельник от такого неожиданного довода надолго замолк. Вспоминал историю женитьбы своего сына. И когда внук уже решил, что дед не желает обсуждать эту тему, произнес:
- А что? Пожалуй, стоит потолковать с Маркелом. Даст Бог, вымолю согласие.
Но наставник был непреклонен. Побеседовав назидательно прежде еще и с Елисеем, призвал он к себе беспокойного крестника.
- Сказывали мне про твое желание навестить родню кочевую. Что правда, то правда: предков грех забывать, но это благое желание может обратиться в пагубу всей общине.
- Так я ведь не к нечестивым острожникам, а к непорочным детям леса прошусь, на благое дело. Святой отец, Господь милосерден, будьте же и вы милостивы! Свершите богоугодное дело, не откажите в моей просьбе принести пользу общине.
Маркел сурово отрезал:
- Похоже, ты забыл, что послушание и покорность не только перед Богом, но и наставником, и всеми старшими в нашей общине святы? Ступай! Не зрел еще!
Корней смиренно выслушал и, попросив прощения за дерзость, со слезами на глазах направился к выходу. Удовлетворенный старец остановил его:
- Повремени. Я испытывал твою благочинность. В писании сказано: “Искуси и познай”.
Тут Маркел замолчал, как бы раздумывая. Поколебавшись, все же продолжил:
- Было мне давеча во время вечери видение. Явился святолепный Варлаам и молвил: “Ступайте и несите имя Божье иноплеменцам лесным! Молодыми укрепится скит ваш”. И помыслилось мне, что неспроста сие сказано и, выходит, не грех нам общаться с местными инородцами. Похоже, тебя сам Господь надоумил к эвенкам проситься. А теперь ступай и хорошо подумай, кого возьмешь в напарники. Одного не пущу… Да покрепче выбирай.
Наставник встал, взял образ в богатом окладе и благословил Корнея.
Маркел, твердый и непреклонный в вере, в жизни был человеколюбив и правосуден. Скитники обожали наставника не только по долгу, им привычному, но из святой благодарности за ладно устроенную жизнь, умение решать проблемы без обиды, по совести.
Из семнадцати дворов в скиту ровней Корнею было только пятеро ребят. Остальные либо много старше, либо совсем еще отроки.
У самого близкого друга Матвейки недавно народилась двойня, и отрывать его от семьи было грешно. Поэтому Корней сговорился идти за солью с внуком Марфы - Захаром, рослым увальнем, полной противоположностью своей шебутной бабке.
Строгая, обособленная жизнь скита не давала возможности братии расслабиться даже зимой. Хозяйственные дела требовали много сил и времени. Понятно, что Корнею с Захаром с трудом удавалось выкраивать время для подготовки к дороге. А тут еще, как только морозы немного поутихли, их с тремя самыми дюжими мужиками отправили на заготовку леса для замены обветшавшего частокола и скитских ворот.
Чтобы за короткий день успеть сделать поболее, лесорубы ночевать оставались в зимушке, сооруженной прямо на деляне.
Работали усердно. Безостановочно валили, шкурили деревья. К несчастью, один кедр рухнул прямо на бурелом в котором устроил берлогу медведь. Разбуженный косолапый, разъяренный тем что, его потревожили, сердито заревел и, выворачивая глыбы снега, вылез наружу; поднялся во весь рост и, вскинув когтистые лапы, пошел на скитников.
Слава Богу, Корней не растерялся и столь ловко и крепко саданул обухом топора по его лобастой голове, что оглушенный зверь рухнул на снег. Убивать медведя без благословения Маркела не полагалось, да и пост не кончился. Поэтому мужики, от греха подальше, пока косолапый не пришел в себя, воротились в скит, тем более что пора приспела мыться в бане.
Очнувшись, медведь походил по кругу, осмотрелся и, успокоившись, забрался обратно в берлогу. Начавшийся к вечеру снег укрыл ее пухлым, теплым одеялом.
После снегопада лесорубы вернулись на деляну. По чуть приметной струйке пара, слабо курившейся над сугробом, и инею на кустах они поняли, что потревоженный лежебока уже спит. Мужики, жалеючи медведя, перешли на другую деляну и стали валить лес в удалении от берлоги.
Первое странствие
Когда ветер весны, ворвавшийся во Впадину, пробудил ото сна все живое и по жилам деревьев двинулся живительный сок, а зима дружной капелью оплакала свою кончину, ребята уже были готовы к походу. Но отправились в путь лишь в начале лета, после того, как спала талая вода и немного подсохла земля.
Тропа повела их на восток, к месту, где смыкались Южный и Северный хребты, мимо скрытого холмами озера, каскада водопадов и дальше, через перевал, к Большой реке. Снежок всю их поклажу нес на себе, до первого отрога. Когда склон пошел круто вверх, он остановился так как не хотел покидать родную Впадину. Разгрузив его, ребята поделили поклажу между собой равным весом и дальше пошли одни. Чтобы побыстрее выйти к перевалу, молодые скитники решили подниматься напрямик, через обширные, ровные поля зеленокудрого кедрового стланика. Но они на самом деле оказались настоящей западней. Ноги то и дело цеплялись за ветви или проваливались в пустоты между камней, незаметных под обманчиво густым ковром стланика. Путникам пришлось несколько часов продираться по этим трудно проходимым зарослям, кляня себя за неоправданное решение спрямить дорогу.
Отец, не раз ходивший здесь на снегоступах в острог, не мог знать о коварстве этих зарослей кедрового стланика и предостеречь сына от этой ошибки, ибо они в ту пору укрыты снегом.
Перевальной седловины скитники достигли лишь к исходу дня. С нее открылись новые волны хребтов с девственными лесами и голокаменными, а кое-где и заснеженными, вершинами. Лишь на юге между отрогов просматривалось расширяющееся вдали горное ущелье, а на севере и востоке вздымались друг за другом цепи еще более неприветливых громад, лишенных какой бы то ни было растительности.
- Боже милостивый! И здесь горам нет конца! - воскликнул Корней, увидев зубчатые гряды скал, многие тысячи лет сражающиеся со временем: грызущим их зубами, изводящим морозами, ураганами, разрывающим льдом в каменных трещинах до такой степени, что образуются раны, с которых в долину стекают, осыпями, струпья острых камней.
Захар же вообще от этой, впервые виденной картины онемел. Встал как столб, разинув рот и выпучив от восхищения глаза.
- Погоди, это еще не все. Иной раз на закате так цвета разыграются, что и слово опасаешься вымолвить, - добавил, удовлетворенный произведенным эффектом, Корней.
Потом они еще долго стояли, размышляя каждый о своем. Первым прервал затянувшееся молчание Захар.
- Корней, мне почему-то здесь так легко и благостно. Просто душа поет.
Корней, вспомнив Луку, подумал, что тот, пожалуй, прав, и ответил Захару его словами:
- В горах души праведников да святых обитают и к Господу как-никак поближе. А все земное, суетное остается далеко внизу. Потому и благодать здесь нисходит на человека.
В высокогорье лето приходит с опозданием. В долинах уже жухнет, темнеет трава, грубеет на деревьях листва, а здесь жизнь только пробуждается, в иных расщелинах снег лежит до середины лета. Корней остановился над одним-единственным княжиком, обвившим серый курумник, не в силах отвести взгляд от желтовато-белых мужественных цветков: как будто еще раз повстречался с ушедшей весной.
Растительность на перевале была крайне скудная. Узкими языками растекается кое-где кедровый стланик; жадно цепляется за каменистую почву карликовая береза, и лишь где-нибудь в затишке можно увидеть невысокую, скрюченную студеными ветрами лиственницу.
Прямо перед ребятами, на гребне увала, среди огромных валунов и отвесных скал паслась семейка снежных баранов. Вожак, высоко подняв голову, с круто загнутыми ребристыми рогами, картинно выделялся на фоне алого заката. Сколько гордой силы чувствовалось в его напряженной фигуре! Рядом с вожаком две овечки, такие же высокие и бурые. Их головы украшают маленькие дугообразные рожки. Тут же и ягненок, едва по колено отцу. Он повторяет все движения родителя. Тот притопнул ногой, и малыш тоже. На перевальной седловине и крутом спуске с нее угадывались хорошо заметные даже на камнях бараньи тропы.
Скитники, видевшие этих животных впервые, наблюдали за ними затаив дыхание до тех пор, пока те не зашли за утес.
У горизонта, где дыбились лиловые облака, тихо гас закат. Наступающая ночь сглаживала зубчатые контуры хребтов, заливала тьмой ущелья, прятала в ней деревья.
Переночевав в безветренном скальном кармане, с первыми лучами солнца парнишки продолжили путь. Им предстояло спуститься в ущелье, выходящее на пойму Большой реки. За ней простирались оленьи пастбища Корнеева деда.
Спускаться по крутому склону, испещренному серыми языками осыпей, приходилось частыми, быстрыми шажками. Мелкие угловатые камни катились из-под ног, так и норовя стащить путников вниз. Поэтому, едва ступив, следовало делать следующий скользящий шаг.
Чем ниже спускались молодые скитники, тем чаще встречались деревья: елочки и пореже березки. Некоторые лепились прямо на голых скалах. Путники с нескрываемым уважением и изумлением взирали на этих неприхотливых храбрецов, вцепившихся корнями в каменную плоть. Причудливо изогнутые стволы тянулись в небесную высь, бодро топорщились хвоей и, похоже, что эти деревья вовсе не горевали, что так неказисты и уродливы. Ближе ко дну ущелья стали появляться крупносвольные ели.
Смеркалось. На небе вызревали первые звездочки. Опустившаяся на землю тьма потушила багровый закат. Горы помрачнели и взирали угрюмо, неприветливо. Дохнуло холодом. В тишине все отчетливей звенел сбегавший с уступа на уступ ключ.
Пока Захар собирал сухой ягель для постели, Корней достал трут, высек кресалом искру, разжег костер. В его колеблющемся свете деревья то выбегали из темноты, то вновь скрывались в ней. Хотя Корней родился и вырос в старообрядческой семье, эвенкийская кровь давала о себе знать. И не удивительно, что костер представлялся ему живым существом. Когда он, жарко дыша, полыхал, Корней чувствовал себя рядом с верным “рыжим” другом уверенней и спокойней.
Предвкушая встречу с ним, парень всегда с особым удовольствием вытаскивал кремень и высекал искры. После того, как огонь расползался по сучьям весело приплясывающими язычками и, лаская теплом, согревал все вокруг, Корней ощущал себя самым счастливым человеком на земле.
Вот и сейчас, уткнув подбородки в колени, друзья, вспоминая события минувшего дня, умиротворенно блаженствовали в тепле, зачарованно наблюдали за переменчивой игрой пламени. А вспомнить было что: впервые видели снежных баранов, насладились видом грандиозной горной панорамы и обширной долины, по которой когда-то кочевала мать Корнея.
- Для костра главное - обогревать, а для человека что? Наверное - познавать новое, - сказал Корней, зачарованно глядя на языки пламени. Костер, словно соглашаясь с ним, одобрительно протрещал, выстрелив в черную бесконечность сноп искр.
- А я не задумывался, что для меня главное. Живу просто по вере и совести, - откликнулся, задремавший было Захар.
Сняв с огня котелок, парни перекрестились на восток и принялись за похлебку.
Проснулся Корней от предрассветного холода. Захар еще спал. Слабые, синюшные светлячки устало блуждали по почерневшим головешкам. Во мгле еще дремали горы, а сквозь ткань туч поглядывала последняя бледная звездочка. Корней подкормил костер хворостом, послюнявил указательный палец, макнул его в теплую золу и принялся энергично чистить белые, как перламутр, зубы. Потом спустился к ключу и, присев на корточки, хватая пригоршнями ледяную воду, умылся, фыркая от удовольствия. Вернувшись, просушил мокрое лицо и руки у разгоревшегося костра. Разбудил сотоварища.
Подкрепившись вяленным мясом и горстью кедровых орешков, продолжили путь. Солнце, заполняя все вокруг золотистым светом, всходило из-за гор. Оживший ветерок нанес свежесть хвойного леса и терпкий запах багульника.
По дну ущелья идти было легче - по нему, мотаясь с одного берега ручья на другой, пролегала торная звериная тропа. Правда, иногда ее перегораживали свежие осыпи или остатки еще не растаявших наледей, но они почти не затрудняли ходьбу.
К вечеру скитники достигли широко раскрытого устья ущелья, выходившего на пойму Большой реки. Корней оценивающе глянул на зависшее над горизонтом светило: успею ли до темноты подняться на ближний отрог, чтобы с его высоты отыскать на равнине столбы дымокуров дедова становища?
“Если поторопиться, то в самый раз”, - прикинул он. Наказав Захару развести костер и готовиться к ночевке, он побежал вдоль берега, тараня прибрежные кусты. Вдруг земля под ногами провалилась и, не успев что-либо сообразить, Корней с головой погрузился в воду. Отчаянно работая руками и ногами, он вынырнул на поверхность, стащил с себя мешавшую заплечную котомку. Увидев, что та не тонет, обхватил ее левой рукой и, загребая правой, поплыл к более пологому берегу. Но мощное течение не выпускало.
Впереди показались вздрагивающие от напора воды ветки застрявшего посреди реки дерева. Через несколько мгновений пловец врезался в их гущу. Цепляясь за гибкие ветви, он с кошачьей ловкостью взобрался на вибрирующий под напором воды ствол.
- Господи, как Ты добр ко мне, торопыге! Благодарю Тебя за бесконечную милость!
Перебравшись по дереву поближе к отмели, Корней вброд достиг берега и первым делом высыпал на землю содержимое котомки, дабы убедиться, что ничего ценного не подмокло. Слава Богу, молодой, но уже опытный таежник не зря паковал боящиеся влаги вещи и продукты в специально отмятые мочевые пузыри оленей, лосей и туго завязывал их горловины сухожилиями - все было сухим.
Уже смеркалось, и Корней поторопился вернуться к Захару.
Эвенки
Поутру их ожидал сюрприз: из-за реки донесся отдаленный лай собак, следом вездесущий сплетник ветер нанес запах дыма и едва уловимый аромат вареного мяса. Найдя брод через реку, ребята пошли против ветра. Вскоре показались остроконечные обители эвенков - чумы, понурые олени возле дымарей.
Собаки, а среди них были и настоящие волкодавы, первыми почуяли чужаков и бросились навстречу, устрашающе рыча. Корней с Захаром, не останавливаясь, прошагали к чуму, возле которого стояли пустобородые тщедушные эвенки в оленьих кафтанах с коротко, по-летнему, остриженной шерстью и сыромятных улах на ногах. Их лица выражали изумление от неожиданного появления огромных лучи с поклажей на спине.
- Уу, совсем бедные - даже одного орона для вьюка купить не могут.
- Конечно бедные, ружей нет, просто палки, - толмачили они промеж собой, пуская из коротеньких трубок обильные клубы дыма, пока незнакомцы шли к ним.
Недоходя несколько шагов скитники остановились, поклонились в пояс и поприветствовали кочевников по-эвенкийски:
- Дорова!
Те дружно откликнулись:
- Дорова! Дорова, хэгды луча!
Окружив путников и возбужденно лопоча по-своему, они осторожно трогали пришельцев за рукава курток. Скитникам показалось чудным, что эвенки похожи друг на друга, как братья: с продубленной желтовато-смуглой кожей, узкими разрезами глаз, широкой, как будто продавленной переносицей и одинаково приветливо улыбающимися лицами.
Вдруг седой старик с быстрыми, живыми глазами, вытянув сухую морщинистую шею, возбужденно закричал, точнее почти заверещал:
- Есейка! Есейка! Смотрите! Мой кутэ Есейка пришел!
Не доставая до плеч, он обнял Корнея за пояс. Тот, догадавшись, что перед ним его дедушка, подхватил старика и закружил, как пушинку.
- О, какой сильный! Настоящий луча хомоты! Как живешь? Как моя дочь? Почто с собой не взял?
- Амака, я ведь не Елисей, а внук твой. Корнеем меня кличут.
- И то гляжу, молодой больно. Я старел, а кутэ не старел. Вот глупый, ум терял, страшное дело. Внук, однако, тоже хорошо!.. А это кто?
- Наш скитской. Захаром кличут.
- Родня, стало быть. Духи правильно сказали олешка варить. Пошли! Встречу отмечать будем, страшное дело!
Согнувшись, по очереди вошли в чум. Крепко пахнуло шкурами, дымом и аппетитным варевом. Друзья осмотрелись. Посреди очаг, над ним большой котел. Дым поднимается прямо вверх, в отверстие. Свод чума опирается на каркас из жердей, скрепленных кожаными ремнями-веревками. Под сводом на поперечинах развешаны вещи, сушеное мясо, рыба. На земле, вдоль стен - сундуки, домашняя утварь, посуда. Спальный угол загорожен пологом из оленьих шкур. Оттуда поблескивают любопытные глазенки ребятни.
Гостей усадили у низкого столика со светильником - каменной чашей с жиром, посреди которого пылал фитиль из скрученного мха. Эвенки расселись вокруг на камаланах - маленьких меховых ковриках, скрестив ноги.
Старшая дочь Агирчи, женщина с густым брусничным румянцем на щеках, в платье с широким подолом и шароварах, заправленных в легкие, из мягкой замши, олочи, подала большое берестяное блюдо с грудой светящегося янтарным жиром мяса и мозговых костей.
Во время еды никто не проронил ни слова. Мерно работали челюсти, мелькали длинные, узкие ножи, ловко отсекавшие мясо кусок за куском прямо у рта. Довольно урчали желудки, почмокивали губы, хрустели обгладываемые кости: культ еды воцарился в чуме. Масленые от сытости и удовольствия глаза эвенков сладко щурились и превратились в совсем узкие щелочки. По губам и подбородку стекал жир.
Корней с Захаркой, заразившись поэзией первобытного довольства, покорились царящей стихии чревоугодья. Им, как почетным гостям, на отдельном подносе подавали самые лакомые куски, включая олений язык и сладкие, сочные губы.
Блюдо уже несколько раз заполнялось вареной олениной доверху, но Агирча ласково просил у женщин еще. Наконец все наелись, и на месте медного таза с обглоданными костями появился большущий, закоптелый чайник. Пили ароматный напиток неторопливо, долго. Обливаясь тройным потом, прижимали к груди жиденькие бороденки и, прихлебывая, покрякивали от наслаждения. Корней, распробовав плиточный чай, не заметил, как опорожнил несколько чашек.
И только после окончания чайной церемонии хозяин, подправив угли открытого очага, обратился к внуку:
- Теперь говори, как живете. Все говори. Страшное дело, много говори.
Корней, раздав в подарок хозяйственную утварь из бересты, подробно поведал про мать, отца, сестренку. Про их ладный быт, про большой, теплый дом в котором они все вместе живут.
- Пошто старика забыли? Так долго не приходили?
- У нас устав строгий. Из Впадины не отлучаемся, чтобы никто не проведал, где мы хоронимся. Особливо острожники.
- Э-э-э, острог теперь ведь нету. Новый шибко далеко. Одни тут кочуем. Ниже род Сапкара кочует. Лучи совсем нет. Худо стало нам. За припасом далеко ходи. Страшное дело.
Миновал полдень, когда наевшиеся ягеля олени волнистым, серо-бурым потоком потекли сквозь лес к речке. Далеко неслось шумное дыхание, шлепанье копыт, густое похрапывание важенок. Шерстистые летние рога вскидывались и опускались, напоминая раскачиваемые ветром ветки кустарника, опушенные инеем.
При виде такой лавины Корнея охватило восхищение и гордость за деда, который легко управлял этой несметной ратью. Агирча, довольный произведенным эффектом, сиял:
- Своим скажи: куда как хорошо живем… А у вас много оронов?
Узнав, что у зятя до сих пор нет собственного стада, старик помрачнел. Морща широкий лоб, он то и дело огорченно приговаривал:
- Бедный хутэ, бедный, ой бедный!
Корней принялся успокаивать деда, объясняя, что олени им просто ни к чему - ездить на них некуда, для еды же во Впадине в достатке диких зверей.
- Э-э-э…- старик несогласно махнул рукой, - люди без оленя хорошо не живи, пропадай быстро. Моих оленей бери, хорошо живи.
Тронутый заботой и добротой, Корней не стал спорить с дедом.
Ягельные поля вокруг стойбища истощились, и эвенки через два дня свернули закоптелые берестяные покрышки с жердей чумов, и, сложив их на грузовые нарты, откочевали верст на пятнадцать вниз по реке к следующему лагерю. Как раз туда, где находились мощные солончаки.
В дороге повстречали медведя. Агирча уважительно поприветствовал его:
- Дорова, брат!
А Корнею пояснил:
- Хомоты тоже люди. Только рубаха другая. Иногда сердится, - при этом старик поднял вверх волосы и обнажил на затылке красный, бугристый от уха до уха, шрам - след от медвежьих когтей.
Прошло дней десять. Все это время тридцати летний сын Агирчи - Бэюн помогал гостям заготовлять соль. Набрали около шести пудов. Скитники, готовясь к возвращению, стали паковать груз. И женщины к этому времени закончили шить кухлянки и рукавицы в подарок русской родне. Агирча, после долгих споров, убедил все же внука взять трех вьючных оронов, чтобы тяжелую соль везти на них.
В последний вечер перед отъездом Корней и Захар долго совещались и решили, что, поскольку груз понесут олени, Захар в скит отправится один, а Корней останется на пару недель в стойбище, чтобы долечить больных оленей.
Утром, узнав об этом, Агирча даже расплакался от радости:
- Хороший внук. Добрый. Любит Агирчу. Страшное дело.
Совсем освоившись в стойбище, Корней старался, как можно больше помогать оленеводам, и не только лечил оленей, но и, к восторгу кочевников, научился ловить арканом важенок, править упряжкой; помогал ставить вершки на хариусов и ленков; по ночам ходил лучить тайменя с доски. На дикого зверя почти не охотились, так как Агирча, помешанный на оленях, имел огромное стадо и уход за ним отнимал уйму времени.
Больных животных Корней выхаживал, используя те же снадобья, что и дед при лечении людей. И надо сказать с хорошим результатом. Эвенки, видя, как быстро поднимаются на ноги хворые олени, прониклись к гостю особым почтением и стали величать его на свой лад - шаманом.
Гордый Агирча, похлопывая себя по засаленным штанам, важно говорил:
- Внук, ученый! Страшное дело! Большой шаман.
Вечерами, когда стойбище собиралось у костра, Корней рассказывал о старообрядстве, жизни Христа, его заповедях. Кочевники слушали и одобрительно кивали - “Ая Христос илэ”. Пожалуй, эвенком был”.
Настало время и Корнею возвращаться домой. Но на небесах распорядились по-своему. Ночью на стадо напали волки, и, когда Бэюн стрелял в них из берданки, один патрон дал осечку. Утром он сел выковыривать шилом негодный капсюль, а тот, как на грех, воспламенился, и заряженный патрон выстрелил, вогнав картечь в пах оленевода.
Рана, к счастью, оказалась неглубокой, но весьма болезненной: бедняга не был в состоянии даже шагнуть. В такой ситуации Корней конечно не мог покинуть стойбище. Прежде следовало поставить дядю на ноги одновременно помогая деду управляться со стадом.
Агирча в тот же день уехал на родовое святилище: повез туда голову специально забитого рогача, чтобы духи помогли сыну побыстрее оправиться от ранения. За многие десятилетия на капище собралась целая гора ветвистых рогов с белыми черепами …
Пока у Бэюна заживала рана, эвенки еще два раза откочевывали на свежие пастбища. Все народившиеся весной оленята выжили и заметно подросли. Да и среди взрослых оленей не пало ни одного, хотя волки порой крепко досаждали, но собаки и оленеводы всегда были начеку и стадо в обиду не давали.
Когда хвоя лиственниц начала отливать золотом, кочевье вышло на южную границу пастбищ Агирчи. Дальше простирались владения его соседа и свата Сапкара. Здесь оба рода каждый год встречались и несколько дней пировали или, как говорил Агирча, “отмечали дружбу”.
От Сапкара узнали, что главного русского начальника - царя Николая убили, и сейчас вместо него правит какой-то Совет. Люди на Большой Земле поделились на “красных” и “белых”, и они смотрят друг на друга сквозь дула винтовок, повсюду льется кровь. Многие южные эвенки и якуты, спасая жизни, откочевали на север. Здесь, слава Богу, все текло своим чередом, по старому.
“Опять раскол, - тревожно подумал Корней, - Благодарение Создателю, что никому неведом наш скит. Старцы-то, оказывается, ох как правы. Нельзя общаться с миром. Одно зло в том миру”.
Агирча втихаря завидовал соседу Сапкару. Дело в том, что у Агирчи было пятеро дочерей и всего один-единственный сын - Бэюн, тогда как у Сапкара наоборот - аж пятеро сыновей и лишь одна дочь.
Старший из них, жилистый, высокий, с глазами цвета густого чая, темными, как безлунная ночь, волосами и неподвижным, без тени улыбки скуластым лицом, казался среди соплеменников настоящим великаном. И имя у него было соответствующим - Хэгды. Не оленевод, а охотник, в стойбище он приезжал только ночевать. И сейчас, целыми днями разъезжая на упряжке, парень промышлял зажиревших за лето гусей и уток.
Услышав свист крыльев, Хэгды вскидывал ружье и стрелял, ориентируясь лишь на звук. Обученная лайка быстро находила сбитую дичь и приносила ее прямо в нарты. Для любого настоящего промысловика это было естественно и просто, но то, что это умел делать Хэгды, вызывало восхищение - он был слепым. С пятилетнего возраста зрение у него стало ухудшаться, и сейчас Хэгды вообще не видел. В стойбище говорили:
- Его уши, руки и ноги вместе видят лучше наших глаз.
У слепого охотника, как и у Корнея, тоже был пернатый друг и помощник, только не беркут, а сокол сапсан.
Когда утром Хэгды выходил из чума, тот, взмахнув сильными серповидными крыльями, слетал с дерева и садился ему на плечо. Водил по сторонам головой, зорко целя немигающие, с желтым окаемом, глаза, доверительно приспускал крылья и тихо клекотал в ухо.
Охотник отвечал:
- Дорова,Клюк! Дэги гэлэктэдеми.
В ответ сокол, со свистом рассекая воздух крыльями, проносился над кочевьем и скрывался в выбранном направлении. За ним, радостно взлаивая, убегала собака, а следом на упряжке, запряженной оленями, трогался охотник. Возвращались они тоже вместе, обычно уже перед закатом и всегда с добычей.
Корней с Хэгды быстро сдружились, и вечера проводили вместе. Как правило, все их беседы были о Боге. И неудивительно, что Хэгды стал первым из рода Сапкара, решившим принять старообрядство.
Перекочевка
Морозы ударили рано. Красное, будто стыдясь, что плохо греет, октябрьское солнце плыло над рекой в ожидании ледостава. Шурша и позванивая, шуга - лоскутки обмороженной воды - двигалась сплошной массой, с каждым часом замедляя свой бег. Редкие просветы воды парили. Все тише и тише движение белых лепешек, и наконец все замерло - река, покрывшись буграми и торосами, встала!
Обратно на верхние пастбища род Агирчи возвращался уже по льду. Провожать их вышло все кочевье Сапкара. Люди долго стояли на берегу и кричали, махали руками, пока не скрылась последняя упряжка:
- Аят бикэллу!
Следующая встреча лишь через год…
Караван двигался в клубах пара, вырывавшегося из оленьих ноздрей, и мраморной пыли, брызжущей из-под полозьев. На шее хорея побрякивали гирлянды белых костей. Накрыв голову меховым капюшоном, Корней вглядывался в проплывавшие лесистые берега и склоны гор, пытаясь рассмотреть признаки жизни, но напрасно. Все живое словно вымерзло. Однако это было обманчивое впечатление. Жизнь продолжалась, только стала еще более незаметной для беглого взгляда.
Вот туманной тенью мелькнул заяц-беляк, за ним, сверкнув серебристой изморозью меха, неторопливым галопцем проследовал соболь. А вон вдруг посыпалась с ветвей снежная кухта. Это пронеслась белка. Под береговым надувом едва приметные следы горностая, рядом рубиновые капли застывшей крови. Неожиданно оглушительный треск расколол безмолвие: это впереди лопнул от мороза лед. Соболь, мышковавший под снегом, выскочил из белой толщи наружу, громадным прыжком вскочил на седую ель и умчался по стволу. В морозной тишине было даже слышно, как царапали сухую кору его острые коготки. Раскатисто крукая в вышине, торопливо пересек реку таежный вещун - ворон. Провожая его взглядом, Корней почему-то вспомнил родителей. “Поди, заждались меня. Обещал ведь, что приду следом за Захаром”.
Пока еще неглубокий белый саван, покрывавший лед, не мешал быстрой езде, и кочевники добрались до верховьев реки, несмотря на частые остановки на ягельных полях, за пять дней. Не успели обустроиться, как из стойбища Сапкара, откочевавшего в таежное глухолесье промышлять пушнину к ярмарке, примчалась упряжка.
- Хогды крепко заболел. Отпусти Агирча внука. Жалко Хогды. Молодой ведь, - чуть не плача просил белый от куржака гонец.
Мигом снарядили Корнея, и нарты понеслись обратно.
Травами и кореньями, заговорами с крестом да молитвою юный лекарь за несколько дней поставил на ноги друга.
Счастливый Сапкар подарил луче лучшую упряжку из пяти оронов и проводил домой с великим почетом. Уже привыкший управлять оленями, Корней подхватил остол и гаркнул: “Геть, геть!” Объезженный хорей, не оглядываясь, прижал уши, куснул нерадивую пристяжную, и нарты стрелой понеслись по реке по твердому от постоянных ветров снегу, обстреливая Корнея белыми комьями, вылетавшими из-под копыт.
На третий день пути нарты пересекли странный след. Скитник остановился. Вмятины справа свидетельствовали - прошел косолапый, но слева тянулась, непонятно от чего возникшая, глубокая борозда. Раздираемый любопытством, Корней пошел вдоль следа вверх, по склону увала. Вот здесь зверь долго стоял. Четкие, оледеневшие отпечатки правых ступней не оставляли сомнений - точно медведь. Медведь-шатун. Что же он так упорно тащит? В это время со стороны реки донесся рев медведя и хорканье оленей.
Путник бросился назад, но когда подбежал к месту, где оставил упряжку, ее там не нашел: перепуганные шатуном олени умчались в сторону родного стойбища. Судя по следам, и медведь побрел за ними.
К счастью для Корнея, нарты при резком развороте перевернулись, и котомка, вывалившись, осталась лежать на снегу.
Что делать? Скитник оказался перед затруднительным выбором. То ли возвращаться за оленями, в стойбище Сапкара, то ли идти в стойбище деда?
Поскольку до дедова стойбища было ближе - верст сорок, если считать по извивам реки, а напрямик, через отрог, так и вовсе не более двадцати, скитник выбрал второе.
Одолеть сорок верст по глубокому снегу без снегоступов даже выносливому Корнею было не под силу, и он пошел напрямки, через невысокий с виду отрог.
Оторвав рукава оленьей кухлянки, скитник надел их на чуни, чтобы, увеличив площадь опоры, меньше проваливаться в снег. К тому же жесткие волосы оленьего меха, играя роль камуса*, должны были облегчить восхождение по крутому склону.
День уже оставил долину и был осязаем лишь по отсветам заката, а скитник все шел и шел без остановок. Первые версты дались легко, но, когда начался подъем по дну распадка, много сил и времени потерял на ледопаде, застывшем мраморными наплывами. На всем его протяжении изо льда сочилась, клубясь паром, грунтовая вода. Обойти его было невозможно, так как распадок в этом месте сжимали крутые склоны.
Чтобы одолеть неожиданное препятствие, Корнею пришлось вырубать топором во льду ступеньки. Меховые “рукава-снегоступы” от парящих повсюду родничков быстро оледенели, и при любом неверном шаге он мог соскользнуть вниз, и тогда подъем пришлось бы начинать сначала.
Одолев ледопад, скитник сбил со “снегоступов” намерзшие комья и продолжил восхождение. Смерзшийся мех теперь не держал и сильно скользил по снегу. От постоянного напряжения парень взмок. Вокруг деревья трещат от мороза, шапка и воротник забелели от инея, а от Корнея пар валил так, как будто он только что выскочил из бани.
Моля Господа о милости, он шел и шел, изредка останавливаясь перевести дух. Мохнатые звезды на черном небосклоне, казалось, дивились упорству человека. “Зачем он поднимается к нам? Что возле нас можно найти?” - наверное недоумевали они.
Взобравшемуся на отрог Корнею показалось, что подъем длился целую вечность. На востоке проявились первые признаки рассвета. Морозные колючки звезд постепенно таяли на светлеющем небе, и вскоре пришел черед дивиться всходившему солнцу: ему навстречу, вздымая ногами снежные вихри, несся восседавший на кухлянке, как на санях, человек. Лавируя между деревьев и кустов, он лихо скатился на пойму: а отсюда уже рукой было подать до дедова стойбища.
Эвенки, пораженные тем, что луча сумел вернуться к ним пешком, через отрог, долго цокали языками и качали головами, разглядывая то, что осталось от кухлянки после скоростного спуска.
- Внук мой не шаман, он лось, страшное дело, - бахвалился гордый Агирча.
За время отсутствия Корнея, Бэюн с одним из зятьев уехали в далекий острог за мануфактурой и огнестрельными припасами.
Расчетливый Агирча предложил внуку дождаться их, с тем чтобы возвращаться в скит не с пустыми руками. Поразмыслив, Корней решил, что в этом предложении есть резон и согласился.
Возвращение в скит
Подобревшее весеннее солнце щедро раздаривало скопившееся за долгую зиму тепло. Под жаркими лучами оседали, таяли сугробы, гремели ручьи. Обнажалась мягкая сверху, но еще мерзлая внутри земля. На вспухшей реке начался перезвон разрушающихся торосов. Собирая талую воду, она готовилась сбросить тяжелый панцирь, защищавший ее от стужи всю зиму. Ледяные поля местами уже разошлись трещинами, угловатые осколки зашевелились, расталкивая соседей, - “проснитесь”.
Подтаявшая вдоль берегов “броня” не устояла, дружно тронулась и, дробясь, поползла, потянулась вниз по течению. Сначала спокойно, чинно, но, застревая на излучинах, зеленоватые льдины образовали первые заторы. Что тут началось! Сталкиваясь, они наезжали друг на друга, переворачивались, бултыхались в воде как расшалившиеся звери. А вновь, прижатые сильным течением к затору, вставали на дыбы, громоздя хрустальные замки, истекавшие на солнце прозрачными слезами. Наплывавшие сверху громады новых льдин, выталкивали “стариков” на берег. Те, что были толще и попрочней, срезали все на своем пути, тонкие же крошились, как стекло.
Купаясь в ласковых лучах, летели на родной север первые вереницы крылатых странников. Радость и ликование звучали в их надсадном крике и бередили сердце Корнея. Как бы он хотел сейчас улететь вместе с ними в родную Впадину!
Когда река вошла в берега, скитник, провожаемый всем стойбищем, переправился на свой берег и зашагал к перевалу знакомой звериной тропой вдоль речушки, вытекавшей из широкого ущелья.
Морщинистые склоны, по мере приближения Корнея к перевалу, сходились все ближе и ближе. Вскоре они ниспадали почти отвесно. В глубоких каменных складках еще лежали узкими языками пласты снега. От них веяло холодом, промозглой сыростью.
Дорога домой всегда короче, чем из дома.
Не трудно представить, какое ликование в скиту вызвало возвращение всеобщего любимца, сколько было разговоров и радости. Весть о том, что казачий острог опустел, всех поразила, но вместе с тем и успокоила. А в то, что царя убили и теперь правит не царь, а какой-то Совет, не поверили.
- Брешут всякое. И ране царей убивали, но заместо убиенного всякий раз другой садился. Как же без царя? Рассеи без царя беда!
Больше всех, не считая конечно родителей Корнея, радовались его возвращению женщины и охотники. Для первых он принес нитки, иголки и прочую мелочь, а для вторых - бесценные огнестрельные припасы. Луки ведь хороши когда сухо, а при влажной погоде тетива вытягивается, слабеет, да и сама дуга теряет упругость.
Но никто не догадывался, что возвращение Корнея сделало самым счастливым человеком русоволосую Даренку, давно тайно вздыхавшую по недогадливому парню…
Святолепный старец Никодим сидел под деревом и глядел на тропинку, когда на ней показался любимый внук. Посветлев лицом, он поднялся и шагнул навстречу:
- Здравствуй, радость моя! Красно солнышко! Чуял, что сегодня явишься…
- Доброго здоровья и долгих лет жизни, деда.
Слегка отстранив внука и внимательно оглядев, Никодим пожурил:
- Ну и погулял ты, голубчик, заставил всех поволноваться… Я уж подумал, что ты совсем эвенком стал.
Сказал это старец вроде с внушением, а глаза его сияли от радости, радости безмерной.
- Между прочим, эвенки очень даже славные люди! И тебе они премного благодарны.
- За что же честь?
- За премудрости лекарские, которым меня обучил.
- Отрадно знать, что практика моя людям на пользу идет.
Что-то мягкое, теплое коснулось ноги Корнея. Простак! Уже лежит рядом, легонько бьет хвостом и заглядывает в глаза. Корней принялся ласково поглаживать собаку, счастливо вздрагивающую от каждого прикосновения тяжелой ладони. При этом глаза Простака светились блаженством и такой бескорыстной преданностью, которая свойственна лишь собакам.
- Тоже послушать нас хочет. Мы тут с ним за зиму летопись нашего скита дописали. Все главы ему прочитал. Так что Простак у нас теперь весьма просвещенный пес. А знаешь, как он чувствует мелодию?! Совсем как человек. Запою псалмы, так он нота в ноту подвывает. Чисто дьякон вытягивает! Зимой к нам Лютый приходил. Простак поначалу не признал его, чуть было не сцепились. Здоровенный котяра, но что-то исхудал больно. Пытался покормить, так он ни крошки не взял. Так и ушел, не поев. С тех пор его не видели, следов даже не встречали… Да что я все говорю да говорю. Давай-ка, голубчик, сам рассказывай.
Внук подробно, день за днем поведал старцу о ненароком затянувшемся гостевании.
- Молодец, внучок. Рад, что ты употребил время для добрых дел, -похвалил Никодим, - без доброты человек не может зваться человеком.
Корней пробыл в пустыни всего один день, но и этого времени хватило, чтобы заметить, как сильно сдал дед за лето. Говорить стал совсем мало. Скажет слово и молчит, улыбаясь, как будто продолжает с кем-то беседовать. И выражение глаз переменилось. Стало просветленно-детским. А в глубине их залучилось нечто особенное, возвышенное, молодым недоступное.
Обратно в скит Корней уехал на Снежке, наконец, явившимся на свист. А Лютый так и не объявился…
Второе странствие
Жизнь в общине текла своим чередом. В будничных хлопотах прошло два года, но тяга к странствиям по-прежнему будоражила воображение Корнея, не давала покоя. Он жил надеждой, что ему когда-нибудь еще удастся отправиться в невиданные края - пределы Впадины были малы для его вольной души.
В скиту тем временем назрела новая проблема. В первые годы со дня основания поселения в Кедровой пади почему-то рождались большей частью мальчики, и теперь для подросших ребят не хватало невест. Посему на общем сходе решили искать поселения единоверцев и сватать невест оттуда. О том, что такие скиты есть где-то на юго-западе, раскольники были наслышаны от эвенков.
Начали было спорить, кому поручить столь ответственное дело, но поскольку из мужчин лишь Корней знал эвенкийский язык, что для успеха могло сыграть решающую роль, чаша весов сразу склонилась в его пользу.
- Пора бы и тебе, Корнюша, - напутствовал отец, - хозяюшкой обзавестись.
Рассвет чуть забрезжил, а Корней, сопровождаемый веселым пересвистом рябчиков и поклонами малиновых метелок кипрея, уже переходил речку по окатышам, с хрустом расползавшимся под тяжестью его ног.
Сердце парня сладко замирало, лицо сияло. Перед мысленным взором Корнея стояло зардевшееся, как маков цвет, смущенное лицо Даренки. Она только что догнала его, сунула в руку вышитый рукодельный платочек. Не проронив ни слова, глянула ему в глаза так, что обожгла сердце, и тут же умчалась обратно в скит. “Господи, неужели это та самая худющая, нескладная девчонка, которая пялила серые, огромные, как плошки, глаза и дрожала от холода, когда я нашел замерзающих детей под елью. До чего стройна и красива! И когда это она успела так расцвести! Живет-то вроде по соседству. Как же это я до сих пор не примечал ее!” - думал Корней.
У подножия Южного хребта, более приземистого по сравнению с Северным, путник притянул поплотней к спине котомку, поглубже заткнул за пояс топор и начал подъем по крутому ущелью, обрамленному торчащими в беспорядке гранитными зубьями.
С другой стороны хребта, навстречу ему, спешило отдохнувшее за ночь солнце. Ущелье, словно специально громоздя на пути скитника поваленные стволы и обломки серых глыб, оттягивало время их свидания. Наконец Корней и солнце увиделись и оба радостно заулыбались.
Выскобленный ветрами и иссеченный бараньими тропами водораздел покрывала крупная щебенка. В отличие от округлых речных окатышей она была острой, угловатой, с шершавой поверхностью, местами усыпанной узорчатыми пятнами лишайника. Открывшиеся взору южные склоны хребта рассекали глубокие, как следы от ударов гигантского меча, прорези ущелий. По их дну мчались пенистые потоки.
Не успел Корней разобраться и решить, по какому из ущелий удобней будет спускаться, как черным вороньем налетели полчища брюхатых туч, стремительно поглотивших все вокруг. Выбора не оставалось: пришлось воспользоваться ущельем, начинавшимся прямо у его ног.
Грозовые тучи проседали от скопившейся влаги все ниже и ниже, пропитывая все сумрачностью и нарастающим напряжением. Дно ущелья сплошь покрывали шаткие камни, и Корней рисковал в любой момент сломать не только ноги, но и шею. Вскоре тучи догнали и поглотили его вместе с камнями. Путник заторопился вниз, надеясь, что там, внизу удастся вырваться из мути, сделавшей его незрячим и найти убежище от готового вот-вот начаться дождя. Но, вопреки ожиданиям, муть становилась все плотнее. Продвигаться приходилось уже почти на ощупь, ориентируясь на шум ручья. Корней понимал, что дальше так идти не только бессмысленно, но и опасно. Тут весьма кстати подвернулась скальная ниша. Путник решил укрыться в ней и подождать, когда пронесет грозу и вместе с ней уползут тучи, поглотившие все вокруг.
Нагребя нанесенный весенним паводком древесный хлам, Корней достал из котомки прядь сухого мха. Ударом кресала о кремень высек искры и запалил костерок. Робкие язычки, разгораясь, побежали, затрещали по сухим веткам и через минуту слились в трепещущее рыжее полотнище. Видимость немного улучшилась. Корней осмотрелся. Ниша была довольно просторная. Дно ее имело заметный уклон в сторону ручья. Усталый путник, поблагодарив Господа за прожитый день, пробормотал, обращаясь к ворочающемуся в хворосте другу-огню:
- Извини, брат, я что-то притомился, - свернулся калачиком и тут же уснул.
Но то, что вскоре началось, подняло бы на ноги даже мертвого. Дело в том, что скитника угораздило расположиться на ночевку в самом центре вызревшей к тому времени грозы.
Первые же раскаты грома, усиленные многократным эхом, были настолько мощными, что оглушили парня. Корней вскочил на дрожавший под ногами гранитный монолит и ошалело завертел головой.
- Сохрани, Господи, и помилуй, - торопливо зашептал он.
Непроницаемая тьма, окружавшая его, то и дело озарялась мутно-белыми всполохами сатанинского сияния. Они следовали один за другим: то ослепительно яркие, то чуть видимые. Канонада не затихала ни на секунду. Ущелье накрыли потоки воды. Застучали, срывавшиеся со склонов от раскатов грома и ударов молний, камни.
Внезапно черноту, в саженях двух от скитника, расколол слепящий ствол. Корнея подбросило. Край ниши на глазах покраснел и застывающей лавой сполз по склону. Одновременно раздался столь резкий и сильный треск, что путник на какое-то время перестал слышать.
Вакханалия света, грома и воды длилась в течение часа. Наконец, утробно порыкивающая гроза, пошла на убыль, но ливень не ослабевал. Раскаты грома теперь заглушал нарастающий рокот вышедшего из берегов ручья. Судя по силе рева, он превратился в неукротимый клокочущий поток. Корнея все чаще обдавали брызги подступавшей воды. Скитник поежился: не ровен час, смоет и так измолотит, что даже воронам ничего не останется. Пока не поздно, надо выбираться из этой ловушки!
Нащупав рукой границу подступившей воды, он мысленно представил форму ниши и понял, что спохватился поздновато: теперь, чтобы перебраться из “убежища” на склон ущелья, следовало сначала зайти в воду.
Надев котомку, Корней осторожно, не отрывая ступней от покатого дна и одновременно упираясь рукой в потолок ниши, двинулся к ее краю. Пока вода не достигала колен, он уверенно противостоял ее напору, но не кончающийся каменный свод принуждал скитника заходить все глубже и глубже. Еще чуть-чуть - и поток вместе с несущимися в нем камнями снесет его. Но Господь, наконец, смилостивился: боковая стена ниши, плавно загибаясь, открыла пленнику проход на склон.
Ощупывая в кромешной тьме шершавые выступы скалы, скитнику удалось подняться на несколько саженей. Но вскоре он вынужден был остановиться - боялся сорваться с почти отвесной стены, скользкой от дождя. Здесь, на крохотной площадке, мокрый Корней простоял, вслушиваясь в не утихающий рев воды, несколько часов. Стоял и без устали повторял слова молитвы:
- Отче наш Всемогущий! Молю тебя о милости Твоей! Ты, Господи, столько раз посылавший спасение рабу Твоему, обрати взор Свой на раба Твоего. Не о себе молю, а лишь о братьях и сестрах, пославших меня в дальнюю дорогу с единственной надеждой найти других сестер и братьев, столь же крепких в нашей вере. Молю Тебя о милости: помоги пройти этот трудный путь, не дай погибнуть рабу Твоему, приведи к тем, кого ищу. Укрепи мой дух! Помоги мне, Господи, исполнить волю братьев моих! Вера моя крепка и нерушима! Аминь!
В голове гудело от рева воды, ноги подкашивались, но Корней продолжал молиться.
Светало. Ливень утих, ночная тьма рассеялась. Оглядевшись вокруг, парень пришел от увиденного в восхищение и ужас одновременно. Он находился на склоне расщелины с отвесными стенами, уходящими в поднебесье. Склоны, смятые в огромные складки, местами вздыблены почти вертикально.
А вот и солнце! О, это Великое Живительное Солнце! Как ты преображаешь все вокруг и меняешь настрой чувств и мыслей человека!
Сразу воспрявший духом Корней даже подумал: “Не все так худо!”
Пережив за свой короткий век уйму разных опасностей, он воспринимал их как нечто само собой разумеющееся и неизбежное. Если иному происшедшее за эти сутки могло бы отбить охоту к странствиям на всю жизнь, то для него эта ночь была памятным и захватывающим дух приключением.
Внизу по-прежнему надсадно ревел, клокотал горный поток. Скоро его грозная мощь конечно иссякнет и вода пойдет на убыль, но стоит ли ждать, когда этот строптивец утихомириться? Пожалуй, разумней попытаться прямо сейчас выбраться наверх, к теплу и свету, поближе к светилу.
Эта мысль понравилась Корнею, и он, карабкаясь по уступам, словно горный козел, сумел одолеть почти неприступную стену и выбраться на плато, от края до края покрытого густым хвойным лесом, пропоротым местами суставчатыми перстами скал.
Сквозь еловые лапы солнечные лучи почти не пробивались, поэтому здесь стоял вечный полумрак и не росла трава, но, зато, сколько пухлых мхов и лишайников! Изумрудными коврами устилали они землю, седыми прядями поднимались по стволам, свисали с ветвей.
После ливня все вокруг было пропитано влагой. На кончике каждой еловой иголочки играли капельки. Редкие лучики, сумевшие пробиться к ним, зажигали их, превращая в драгоценные камни. Ноги глубоко проваливались в толстый моховой ковер, скользили по сырым мускулистым корням. Тихо и безжизненно было в этой чаще. Только кабарожкам, небольшим, сгорбившимся, будто от страха, олешкам мила сумрачность и сырость ельников. Темные силуэты этих пугливых созданий и их негромкие вскрики “чиф-фый” оживляли угрюмую тайгу.
Два дня продирался Корней сквозь нее, то и дело пригибаясь и разводя руками колючие лапы. Наконец тайга расступилась и выпустила путника на открытый простор: плато закончилось ступенчатым подъемом на каменистое нагорье, окруженное лысоватыми горами. Редкие лиственницы, карликовые березы, кустики багульника, растущие здесь, тоже не радовали взор.
Одолев нагорье и перевалив щуплый, изогнутый дугой хребет, Корней спустился в долину, приютившую несколько пригожих озер. Из ближнего, самого большого, вытекала резвая речушка.
“Буду держаться русла - люди всегда селятся по берегам”, - подумал Корней и пошел по звериной тропе вниз по течению. И правда - вскоре на галечных косах стали попадаться кострища, ямы, кучи песка вперемешку с галькой. Будь Корней знаком со старательским промыслом, он бы сразу смекнул, что здесь мыли золото. К полудню за кустами разглядел надгробные кресты, уныло наклонившиеся к земле. Выходит, люди где-то поблизости?!
До скитника донеслись необычные, швыркающие звуки и плеск воды. Бесшумно прокравшись, Корней увидел невысокого загорелого старика, с седой копной кучерявых волос, покрывавших даже плечи, и разлохмаченной на всю грудь бородищей, в холщовых залатанных штанах, линялой рубахе. Мурлыча что-то под нос, усыпанный оранжевым крапом неистребимых веснушек, он, держа корыто над водой, покачивал его круговыми движениями, одновременно понемногу сливая то, что в нем находилось. Скитник подошел ближе и, осторожно крякнув, поприветствовал:
- Бог в помощь, мил человек!
- Благодарствую, коль не шутишь, - ответил корытник, ничуть не удивившись внезапному появлению Корнея. - Не зря ворон встречь летел, вот и гости! Откель явился, ангел божий? Подобру ль, поздорову?
- Издалече, - ответил Корней и неопределенно махнул рукой.
- Да ладно, паря, не темни. Пожалуй, из Варлаамовского скита будешь. Колодка твоя мне знакома. Никодимова порода.
Ошарашенный путник не знал, что и сказать. Безотчетно осенил себя крестным знамением, попятился.
- Да не пужайся. Знакомец я. Мужикам вашим, почитай, жизнью и волей обязан. До Бешеных порогов с ними хаживал.
Тут Корнею припомнился рассказ деда о шебутном старателе, оставшемся на богатых россыпях золота у порогов реки Глухоманки.
- Уж не Лешак ли вы, дядя?
- Вот видишь, и ты меня знаешь! - обрадовался старик. - Один мудрец говорил: “Свиделся раз - товарищ, свиделся два - приятель, свиделся три - друг”. Так что я вашей братии теперь в друзья гожусь. Велика тайга, но тропы нет-нет да пересекаются.
Действительно, надо же такому случиться, чтобы свел Господь Вседержитель этих двоих, возможно единственных на сотни верст людей, на этом неприметном ручье. “Неспроста все это”, - невольно подумал Корней.
Старатель, словно читая его мысли, с явным удовольствием, и даже с некоторым пафосом, произнес:
- А ты ведь, голубчик, тут не случайно. Тебя мне Господь пожаловал. Дело есть. Подсобишь?
- Отчего ж не подсобить, дяденька, ежели дело богоугодное.
- Дело по твоим понятиям, пожалуй, и не совсем богоугодное, но управиться с ним может только божий человек. А ты, сразу видно, душа непорочная, пред Богом чист, яко младенец, тебе все врата открыты. Так вот: обнаружил я тут недалече, в брошенном староверческом монастыре, тайник, но один остерегаюсь спускаться в него. Моего напарника, известного грешника, давеча у входа враз завалило. Айда, голубчик, прямо сейчас, разведаем, что там схоронено.
Лешак повел на вершину холма, где в окружении лиственниц стояла монашья обитель, обнесенная крепким бревенчатым палисадом. Внутри - приземистое строение казарменного вида с узкими бойницами-прорезями окон. К нему примыкало несколько построек поменьше. Напротив них - часовня, а позади обложенные дерном ледники, кузня, сушильные навесы - вот и все хозяйство.
Зайдя в какую-то лачугу, Лешак взял кирку, загодя приготовленный факел и провел к полузаваленному подземному ходу. Расчистив его, они помолились и, запалив огонь, спустились в подземелье. Через семь-восемь саженей они уперлись в сырую квадратную каморку. Стены ее были выложены плитняком, на полу стояло несколько кованых сундуков, пустых внутри. Старатель передал Корнею факел, а сам, долго не гадая, стал бить киркой по полу. После одного из ударов она чиркнула о металл. Сняли слой земли и, подняв лиственные плахи, увидели яму, в которой стояли четыре плотно закрытых бидона и три кадушки. С трудом подняли тяжелые сосуды на верх. Открыли одну из кадушек. В ней лежала дорогая церковная утварь стародавних времен. Бидоны же были до верха заполнены золотыми и серебряными монетами.
- Бери, паря, сколь хошь! - прошептал, обалдевший от восторга, старатель.
- Нам не можно чужого. Да и наш наставник всегда поучал - через злато слезы льются.
- И то верно. Нет в нем счастья. Вот сколько уж лет бьюсь, бъюсь, мою, мою его и что с того? С Бешеных порогов, когда выбирался, целых полпуда золотого песка утопил… А сколь обманывали, грабили - не счесть. Видать больно нагрешил я, пропащая душа. От того Господь и не дает счастья. Вот у вас все строго по чести, по нерушимому порядку и твердым правилам. Без обману, без обиды трудитесь во благо общины. За то ваших и уважаю!
- Так отчего ж не бросите свой бедовый промысел?
- Пробовал, да больно уж азартное, фартовое дело!
- Жаль мне вас, дяденька.
- А почто жаль-то?
- Странный вы. Сами говорите, что злато счастья не приносит, а всю жизнь липнете к нему.
- Понимаешь, это вроде болезни, холера ей в дышло. Знаю, что беда от него, а совладать, бросить не могу. Темная сила в золоте есть… Было время, мечтал в Расею, на матерую землю вернуться. Явиться в родную деревню одетым по-барски, в рессорном экипаже с тремя жеребцами и кучером, да устроить гулянье на всю округу. Чтоб знали, что Лешак не пропащий человек и что душа у него щедрая! Землицы выкупить, зажить как все люди. Да, видать, уж не суждено. Золото не отпускает, приворожило насмерть.
- Дядя Лешак, вы ведь тут, поди, всю округу излазили. Наверное, знаете, где какие поселения?
- А тебе они почто?
- Я ж не от скуки брожу. По делу община послала. Единоверцев велено найти.
- Ну что сказать?.. Много их здесь вокруг раскидано, да все, как и сей монастырь, пустые. Людей ни в одном не встречал… Однако хватит нам лясы точить. Айда, паря, лучше в мои хоромы. Попотчую. Там и поговорим досыта.
Они прошли мимо бревенчатого кладезя к постройке, где прежде располагались трапезная со стряпушной. Посреди ее громоздилась закопченная печь, подле которой, на столе, красовался позеленевший от древности медный самовар.
- Вот тута я и живу. Здесь на печи сплю, кости застуженные грею.
Залили в самовар воды. Она была столь холодна, что бока сразу густо запотели, и мелкие капельки, сливаясь друг с другом, медленно скатывались на столешницу. Бросив в трубу горящий завиток бересты, Лешак набил ее доверху сухими шишками. Пока закипал самовар, достал из еще теплой печи чугунок с душистой грибной похлебкой. Из ледника принес увесистую оленью лопатку, настрогал промороженное мясо.
- От сырого-то вся сила и идет, - пояснил он. - Особенно от сырой печенки. Ее поешь, так цельный день ходи - не стомишься. От сырого всегда так…
Ели с удовольствием. Старатель, возбужденный встречей, говорил без умолку. Вспоминал, как Маркел с Колодой спасли его. Как плыли по реке, корячились на порогах. Без устали восхищался умом и начитанностью Никодима.
- А вы знаете, Колода-то давно утоп, еще до моего рождения.
Лешак сразу переменился в лице и, крестясь, пробормотал под нос:
- Вот так всегда! Сведет судьба с хорошим человеком, ан его уж и нет…
Переночевав, Корней стал собираться в дорогу.
- Своим кланяйся. Передай, что поминаю добром! Я тут с год еще поживу. Там видно будет. Ну а ты, паря, что надумал? Куда теперь двинешь?
- Эвенков поищу, может, у них что выведаю.
- Эта шатия-братия в той стороне, вон за теми горами бродит, - и Лешак махнул рукой на юг. - Давай с Богом. Хотя постой - не могу я тебя просто так, с пустыми руками, отпустить. Возьми хоть образок в дорогу…
- Сие можно. Божье даренье в радость, тем боле вижу даете от чистого сердца.
- Чудные вы люди… Погоди, возьми еще что-нибудь. Не хошь злата, так возьми вон чугунок аль соли. Тут ее в монастырской кладовой с достатком припасено.
- Вот от соли не откажусь. Наши премного благодарны вам за нее будут. Только сейчас несподручно мне будет с ней по тайге шарахаться.
- Так ты на обратном пути захаживай. Тогда и возьмешь сколь сможешь.
Скиты-призраки
Путь к синеющим сквозь дымку окаменелым волнам отрогов пролегал через старую гарь. Обугленные стволы еще торчали кое-где черными пальцами, но земля уже покрыта брусничником; стайками кудрявились кое - где кустики голубики. Более высокие места облюбовали радующие глаз заросли кипрея с яркими султанами розовых цветков, пахнущих густым медовым духом. Местами поднялась березовая поросль - извечный пионер лесных гарей. Под их сенью скоро начнут пробиваться махонькие сосенки и елочки. С годами они, обогнав своих покровительниц, постепенно выживут их. А следом теневыносливые разлапистые ели заглушат и светолюбивых подружек - сосенок: мало кто из них сумеет выжить в плотной тени елей. В итоге через многие десятки лет на месте веселого смешанного леса встанет сумрачный еловый.
За гарью началась топкая, кочкастая низина, по которой, сонно петляя, текла речка, вернее ее бесчисленные мелководные протоки, перемежавшиеся озерками и болотцами. Белобрюхие кулики, попискивая, вылетали из мокрых трав и с криком кружились над путником, окутанным черной пылью бессчетного гнуса.
Поначалу Корней шел осторожно, но вскоре понял, что топь совершенно безобидна - монолит вечной мерзлоты под ней не давал провалиться глубже чем по колено, и что лучше всего идти по местам, покрытым ягелем, - под ним растительный покров поплотней.
Через пару верст начался участок, покрытый кочками невообразимых размеров. Иные были столь велики, что достигали сажени в обхвате. Их макушки покрывала веером скользкая трава. Прыгать по ним было рискованно. Приходилось петлять в лабиринте между кочек, по чавкающей воде, но, к счастью, недолго: болотина наконец закончилась и Корней выбрался на сухую гряду, утыканную скелетами засохших лиственниц.
Дойдя до предгорий, Корней стал подниматься против течения бойкого ключа. В его журчание красиво вплеталось пение птиц, гнездившихся в береговых зарослях. Ключ был так пригож и так жизнерадостно звенел, что и скитник повеселел.
Принесенный ветром запах протухшей рыбы известил его о том, что где-то поблизости столовая выдры. И точно: вскоре путник увидел ее - плоский валун под небольшим утесом. По пузырчатому следу, пробежавшему по воде, Корней легко обнаружил и саму симпатичную рыбачку. Вот она выставила на мгновение нос, вдохнула, и вновь скрылась. А через полминуты вынырнула уже с хариусом в зубах и, забравшись на валун, принялась есть добычу с хвоста.
Замерший в кустах Корней получил прекрасную возможность разглядеть ловкое и красивое тело выдры, покрытое густым темно-коричневым мехом с восхитительным серебристым налетом на шее, груди и брюшке. Приплюснутая голова с маленькими ушками, короткие лапы с перепонками, длинный мускулистый хвост идеально соответствовали ее полуводному образу жизни.
Покончив с хариусом, она, посвистывая, проскакала по лежащей поперек ключа лесине на другой берег и развалилась там на теплом песке погреться. Корней вышел из укрытия. Застигнутая врасплох выдра вскочила и тут же скрылась в воде, а парень продолжил подъем на хребет.
Притомившись, присел возле ствола старой изогнувшейся березы подкрепиться в изобилии росшей здесь янтарной морошкой. Пока рвал ягоды, на берег ключа вышли олени. Время от времени поднимая головы и оглядываясь, они принялись жадно цедить через мягкие губы залитую солнечными бликами воду. Напившись, легли в холодные струи на белый мелкий песок, вскипавший крохотными облачками бьющих со дна родничков. Насладившись прохладой, рогачи встали и ушли, на ходу пощипывая ягель.
Не успел песок, поднятый копытами оленей, осесть, как к водопою выбежала пара волков. Предупреждая оленей об опасности, Корней гикнул. Те, будто подхваченные ветром, в мгновение ока скрылись в чаще. Волки, взбивая брызги, кинулись следом.
Ночевал путник в сухом дупле на мягкой подстилке из осыпавшихся гнилушек. Утром его разбудил яростный стрекот. Выглянув из убежища Корней увидел результаты неистового побоища. Между кустов на примятой траве лежали окровавленные глухари: взрослая глухарка и два едва оперившихся птенца. Одного из них терзал рыжий колонок. Корней знал, насколько отважен и до невероятности ловок этот маленький хищник, но никак не предполагал, что он способен на такие опустошительные налеты.
В памяти тут же всплыл испуг, перенесенный им в детстве, когда увидел собаку, в морду которой вцепился колонок. Пес, визжа, мотал головой, бил лапами, катался по земле, слепо тыкался по сторонам, а рыжий удалец, пронзительно стрекоча, терзал, рвал когтями нос, глаза собаки. Подоспевший отец точным ударом посоха лишил жизни рыжего дьяволенка. Вот уж злюка так злюка! Но как смел и дерзок!..
Пологий подъем на хребет закончился, и с водораздела Корнею открылась новая, тучная долина. Глядя на пестрящие цветами полянки, зеленокудрые сосновые боры, островки светлых, как невесты, березняков, языки серых осыпей по склонам гор, окружавших долину, пасшиеся там и сям табунки северных оленей, Корней замер от восторга.
В июне на тайгу всегда любо смотреть, но здесь красота была особенной: светлой и торжественной. Золото солнечных лучей, переплетаясь с мозаикой полевых цветов и зеленью деревьев, соткало чарующий узор. Было тепло, даже жарко, где-то вдали за горами прокатывался гром, а здесь над долиной висели округлые белые облака, похожие на огромные пухлявые одуванчики; четко и мерно отсчитывала года кукушка.
Скитник спустился в долину и вскоре вышел на свежую тропу, выведшую его к стоянке эвенкийской семьи.
Кочевники поначалу насторожились, увидев огромного незнакомого лучи. Но, когда тот поприветствовал их на родном языке, успокоились и, обступив, стали оживленно расспрашивать: кто он, откуда и куда путь держит. Узнав, что пришелец - внук Агирчи, стали оказывать ему всяческие почести: даже до них уже докатилась молва о шамане луча - хомоты, который поставил на ноги сына Сапкара - Хэгды и подарил ему картинку Доброго Духа. Хэгды теперь много знает и понимает. Теперь все ходят к нему просить совета.
Гостепреимные эвенки уговорили знатного “русского шамана” заночевать у них.
Чаевничая у костра, скитник выяснил, что в этих краях русские поселения есть только за кряжем на юго-востоке. Когда позапрошлым летом эвенки аргишили там, то видели их, но близко к ним не подходили.
За разговорами засиделись за полночь. Лесные кочевники, осмелев, стали допытываться, в чем сила “картинки”, которая делает Хэгды таким умным.
Корней достал образок, взятый в монастыре. Седая, крепкая старуха, взглянув на изображение Христа, произнесла:
- Сразу видно, добрый луча. А он всем помогает или только Хэгды?
Корней объяснил:
- Его зовут Иисус Христос. Он сын Бога. Он помогает тем, кто любит и верит ему, кто живет как он.
- Оставь его нам. Мы тоже будем любить его.
Когда умерла последняя утренняя звезда, каждый двинулся в свою сторону: эвенки на восток, Корней на юго-восток, к каменистому, покрытому кое-где пятнами кедрового стланика скалистому кряжу. Взобравшись на него, скитник прилег на сухой, колкий ягель перевести дух. Отдышавшись, вскарабкался на стоящую поблизости скалу, чтобы получше осмотреться. Открывшаяся его взору широкая, таежная долина, со слепящими извивами речушек, была со всех сторон защищена от ветров хребтами и сильно походила на его родную Впадину. Облака, проплывавшие над ней, своими тенями то усиливали сочность красок, то приглушали их. Наметанный взгляд Корнея сразу зацепился за нечто странное, возвышавшееся над деревьями посреди впадины. Пригляделся - крест. Родимый восьмиконечный! Не уж то скит?! Горя от нетерпения, парень побросал в котомку нетронутую еду и почти скатился по курумнику вниз… Точно, вон часовня с шатром и любезным крестом, торжественно взметнувшимся в молчаливое небо! Минут через тридцать Корней уже стоял у бревенчатого частокола, окружавшего поселение. За ним, среди тучной, нехоженой травы, дюжина серых, потрескавшихся от дождей и солнца изб.
Сердце возликовавшего было Корнея сжалось: а где же люди? Зашел в одну избу, в другую: на нарах лежали… полуистлевшие мумии, в почти целых одеждах. Вся домашняя утварь на своих местах. У печей груды березовых полений. В самом большом доме на продолговатом столе лежал овальный камень размером с глухариное яйцо. Корней осторожно вытер с него пыль полой рубахи.
В полупрозрачном окаменелом молочном желе угадывались слои, напоминающие странички книги. С верхней глядело голубое око, окруженное, словно нимбом, серыми, жемчужного блеска кругами. От них исходил необыкновенный магический свет.
Корней положил камень на ладонь, чтобы получше разглядеть рисунок. Неожиданно перед глазами поплыли радужные круги и сквозь лазоревое свечение проступили никогда не виданные им прежде картины…
…Зима. У часовни уйма народу. Все угрюмо слушают человека в папахе. За ним стоят вооруженные люди, тянется цепочка саней, запряженных необычными безрогими оленями с длинными гривами на шее. Череда этих ярких, светящихся картинок стала быстро меркнуть, а на смену проявилась бревенчатая стена, лавка, стол, на котором горит свеча. Свеча медленно гаснет, все тускнеет и Корней вновь видит свою ладонь и камень на ней…
Перепуганный юноша бережно положил “всевидящее око” обратно на стол…
В часовне, из угла с древним иконостасом, сквозь паутину с высохшими мухами на вошедшего скитника воззрились огромные скорбные глаза Божьей Матери и суровые лики святых в богатых окладах. В паутине что-то шевельнулось. Приглядевшись, Корней различил единственного живого обитателя часовни - большого коричневого паука, с крестом на спине. При приближении человека он, дабы не искушать судьбу, уполз за ближайшую икону.
За дни, проведенные в долине, Корней обнаружил еще шесть небольших скитов. Все они соединялись между собой уже заросшими тропами. В первых трех он так же увидел истлевшие тела: одни на лежанках, другие на полу. В остальных скитах их не было. Но вещи и посуда во всех этих избах тоже, как и в первом скиту, лежали на своих местах, словно те, кто остались в живых, покинули дома в одночасье.
Корнея все сильнее терзал вопрос, отчего такие крепкие, хорошо обустроенные поселения вдруг обезлюдели. Что здесь произошло? Отчего одни люди поумирали, другие вообще бесследно сгинули? Отчего среди умерших только старые да малые? Куда подевались взрослые?
То ли покосила страшная хворь, то ли еще какая напасть навалилась. Для Корнея это оставалось загадкой…
Бесхозные избы, деревянные часовни с тесовыми куполами казались толпой призраков на погосте. Пологие увалы, разделявшие поселения, покрывали такие высокие травы, что достигали пояса, а местами и выше. Особенно своей мощью выделялся борщевик. Судя по следам-траншеям, медведи постоянно приходят сюда кормиться его мясистыми стеблями: повсюду валялись огрызки, измочаленные зубами зверей. Корней тоже с удовольствием стал срывать и жевать сладковатую, сочную мякоть. В это время из зарослей показалась симпатичная мордашка медвежонка. Он с любопытством разглядывал человека, но парень, от греха подальше, поспешил удалиться, понимая, что мамаша, которая наверняка где-то поблизости, вряд ли потерпит такого соседа возле детеныша.
На самой южной окраине долины, в седьмом по счету ските-призраке, Корней увидел свежо натоптанную тропку, ведущую к одной из изб. С радостной надеждой юноша подбежал к крыльцу и отворил дверь. На скамье сидел седой, но, впрочем, не старый мужчина с высоким, чистым лбом, искрящейся гривой и аккуратной окладистой бородкой. Его благородная внешность никак не вязалась с той обтрепанной, латаной одеждой из самотканого сукна, в которую он был облачен. Мужчина читал вслух книгу сидящему рядом подростку с вопрошающими глазами на удивительно взрослом лице. Увидев Корнея, человек отложил фолиант и начал истово креститься двумя перстами, уставив на вошедшего изумленные глаза.
Корней, смекнув, что его приняли за восставшего из мертвых, сдерживая волнение, произнес:
- Доброго здоровья вам. Не пужайтесь. Странник я. Тоже из старообрядцев.
Улыбаясь сквозь слезы радости и счастья, мужчина кинулся горячо обнимать вошедшего:
- Милости просим. Какими судьбами до нашего двора?..
Вскоре братья по вере знали друг о друге многое. Беседа их, перемежавшаяся молитвами, затянулась, как водится в безлюдных краях, до утра. Выяснилось, что этот благообразного вида человек по имени Григорий, потомок ссыльных раскольников, живет здесь с прошлой осени. При царе преподавал в губернском городе латынь, имел высокое ученое звание профессора. Не желая принимать насаждаемые новой властью порядки, он нашел приют в загородном монастыре. Но его вскорости закрыли, и в святой обители разместили военных. Изгнанные монахи разбрелись по окрестным деревням. Григорий с одним из иноков поплыли на лодке на север, в глухомань, подальше от мест, пораженных революционной заразой.
Путешествие по реке не было утомительным, и даже нравилось профессору, но однажды, наскочив на валун, их посудина опрокинулась. Быстрое в этом месте течение подхватило Григория и вынесло на поросшее тальником мелководье. Выбравшись из воды, он долго искал в прибрежных зарослях своего спутника, но безуспешно. Тот видимо, не умея плавать, скорее всего, захлебнулся сразу и вода уволокла его далеко вниз.
Проблуждав по горам дня три, изголодавшийся профессор наткнулся на стоянку эвенков. Инородцы покормили его, оставили ночевать. Совершенно не приспособленный для жизни в тайге ученый, чтобы не сгинуть, так и прибился к ним.
Быстро освоив несложный язык лесных бродяг, он узнал, что дальше на севере имеется немало потаенных скитов старообрядцев, и по весне двинулся на их поиски. Но, когда наконец добрался сюда, то увидел ту же страшную картину, что и Корней.
А остался он здесь, чтобы исполнить христианский долг - предать земле умерших единоверцев. Переходя из скита в скит, Григорий хоронил их останки. Однажды вечером дверь в избу, где он ночевал, тихонько приотворилась и в образовавшуюся щель просунулась патлатая голова. Григорий молча смотрел, что будет дальше. А голова с ходу предложила: “Давайте вместе жить. Со мной не пропадете”. - И положил на стол двух рябчиков.
“Господи, откуда ж такой объявился,” - подумал профессор, а вслух сказал:
- Ну что ж, я согласен. Давай знакомиться. Меня зовут Григорием. Я здесь живу, а ты где?
- Нет, дядя, это я здесь живу. А вы пришлый. Я за вами давно смотрю. Поначалу боялась, думала, тоже грабить будете. Но когда вы стали хоронить наших, поняла - вы не такой, вы хороший.
- Так ты девчонка, что ли?
- Конечно. Ефимия я или, если хотите, Ефимка.
По Божьей милости, вместе так и живут: профессор и чудом выжившая юная дева.
- Скверно нынче в России, - сетовал профессор, - смута после заговора антихристов великая, бесчинье небывалое. Поначалу я тешил себя надеждой, что революция прояснит умы, но, вместо этого, заводимые новшества и вовсе разум помутили. Дошли до братоубийства. Дети супротив отца с матерью пошли. Полное светопреставление! Наваждение какое-то!
Узнав, что Корней из по сей день здравствующего Варлаамовского скита, Григорий просиял:
- Слыхал про ваш благочестивый скит от эвенков, и про тебя от них знаю. Крепко схоронились вы - никто не ведает дороги в ваше прибежище.
Продолжать поиски жилых скитов более не имело смысла: если двигаться дальше на юг, то там уже начинаются Советы.
Григорий предложил попытаться поискать на востоке, но Корней уже знал от эвенков, что скитов там нет вообще. Решили возвращаться во Впадину. Утешением было то, что возвращаются они втроем. Но прежде следовало захоронить оставшиеся в двух скитах тела единоверцев.
Когда зашли в дом, где на столе лежал странный камень, Корней вспомнил про видение и, в надежде, что профессор увидит то же, что и он, положил камень ему на ладонь.
- О, агат! Да какой красивый! - с восхищением произнес Григорий.
Корней внимательно наблюдал за выражением лица спутника:
- Вы ничего в нем не видите?
Профессор еще раз внимательно оглядел агат и, ничего не обнаружив, вопросительно посмотрел на парня.
- Дядя Григорий, не знаю, как объяснить. Может, это и чудо явилось, но когда я смотрел в камень в первый раз, то увидел внутри него движущиеся картинки, - и скитник словами обрисовал видение.
- Корней, да ты провидец или святой! - воскликнул Григорий потрясенно. - То-то ни в одной избе, ни в одном амбаре, ни в одном погребе нет припасов. А люди, которых ты видел в папахах - это и есть представители новой власти. Взрослых с собой увели либо в расход пустили, а старые и малые с голода поумирали - задумчиво заключил он.
- Выходит, они весь провиант изъяли? Оставили скитников в зиму без крошки? Новая-то власть, похоже, не лучше старой, - расстроился Корней и без того подавленный тем, что скитов единоверцев много, да людей в них нет.
Когда за спиной осталось последнее поселение, путникам почудилось, что кто-то идет за ними. Обернувшись, они никого не увидели. Перекрестились и двинулись дальше. Через некоторое время до них явственно донеслось жалобное поскуливание. Люди остановились, прислушиваясь. Вскоре из травы выбежал худой запыхавшийся медвежонок. Корней, жалеючи, погладил его, вытащил из котомки запеченного хариуса и, покормив с руки, легонько подтолкнул малыша обратно в сторону скитов. Но повеселевший доходяга уходить не собирался.
- Дядечка Корней, это мой друг Потапушка. Он тоже сирота. Медведица еще когда черемуха цвела околела. Давайте возьмем его с собой.
- Малая дело говорит. Грешно бросать несмышленыша, пропадет, - поддержал профессор.
Корнею по душе пришлись слова сотоварищей, и он предложил:
- Понесем пока на руках, пусть передохнет.
Всю обратную дорогу странников мучила установившаяся после недавно прошедших здесь дождей духота. Долгое в эту пору солнце и безветрие превратили насыщенный влагой лес в парную. Когда светило достигало высшей точки, прогретая в полную силу тайга, разомлев, наполнялась такими густыми испарениями, что людям становилось невмоготу. Еще неделю назад сухой и ломкий ягель стал упругим, мясистым. Он рельефно выделялся на зеленом ковре мхов узорчато-белой пеной.
Шли мокрые от пота и влаги, пропитавшей воздух. Дышали часто и тяжело, то и дело откашливая мошку, залетавшую в рот. Ветер, и так едва живой, застревая в верхнем ярусе веток, вниз вообще не проникал. Путники большей частью молчали: слова, произнесенные вслух, отнимали много сил. Только сопение Потапушки, стоически переносившего духоту, нарушало вязкую, липкую тишину.
Питались чем придется. Заходя освежиться в озеро или заводь, они, наученные Ефимкой, надергивали там связки длинных тонких стеблей с висящими на них фигурными водяными орехами, или, как их здесь называли, чилимами. Обрывали черные плоды с острыми рогами и, расколов кожуру, ели вкусную и сытную белую мякоть. Для разнообразия вечером запекали водяной орех в золе. Испеченный, он был еще вкусней.
Как-то вышли на старую гарь, сплошь заросшую малинником. Ягод было так много, что ветви сгибались под их тяжестью до самой земли. Налито-выпуклые, с шаровидными пупырышками, алые, сладкие, они сами просились в рот. Путники, сняв котомки, ели, с интересом наблюдая, как ловко управлялся с малиной с виду неуклюжий Потапушка.
Наконец вышли к брошенному монастырю. Занедуживший Лешак валялся на печи в своей каморке.
- Ах ты, Господи! Каких гостей мне Бог даровал! Много лет вам здравствовать! Простите Христа ради, что вот так лежа встречаю. Угораздило старого дуралея спину на ловле рыбы застудить. Холера ей в дышло. А ты, я вижу, не зря сходил. Нашел-таки, кого искал, - обратился он к Корнею.
- Да не совсем, дядя Лешак. Скитов-то и вправду много нашел, да людей в них нет. Только эти двое. Познакомьтесь: Григорий и Ефимья.
- А мне поблазнилось, что старшой по лицу вроде как из бар.
За Григория ответил Корней:
- Смотри-ка, угадали. Ученый он. Профессор по иноземному. Латынью называется. Нашей к тому же веры человек, а вот девчонка - из местных, скитских. Чудом уцелела. Остальных Бог прибрал.
- Ну что ж, слава Богу, хоть этих сыскал. Все вам прибавка. Я тут еще кое-что тебе приготовил. Прошлый раз забыл совсем. В кладовой запасы пороха и свинца имеются. Это-то, поди, вам можно?
- Благодарствую. От этого не откажемся.
- Да вы давайте к столу. Покушайте тайменя, - предложил Лешак. - Вчерась только поймал. Вон мало солоный лежит. До чего жирный зараза - янтарь янтарем. Только извиняйте: как-нибудь сами о еде похлопочите.
Сердобольная душа Корнея не могла оставить больного Лешака без помощи.
- Придется немного задержаться - поднять старика надо, - объявил парень спутникам.
Непривычные к тяжелым переходам, Григорий с Ефимьей даже обрадовались возможности передохнуть. Несколько дней, пока Корней лечил больного, были проведены ими с большой пользой. Профессор безвылазно просидел в монастырской библиотеке где обнаружил несколько очень редких богословских книг. А Ефимка излазила все закутки и чуть ли не каждый час прибегала к друзьям демонстрировать найденные ею “сокровища”: сломанный нож, маленькую железную коробочку, кованый гвоздь и тому подобное.
Наконец, изрядно нагрузившись, приладив два мешочка с шестью фунтами* свинца даже Потапушке, мужики, сердечно поблагодарив Лешака за щедрость, продолжили путь.
Когда они поднимались на Южный хребет по валунам, устилавшим дно небольшого ручья, многодневная духота стала спадать и отступила вовсе, как только они оказались на продуваемой всеми ветрами широкой седловине отрога. Здесь лес чередовался с горными луговинами, а скальные участки покрывали не лишайники и мхи, как на Северном хребте, а ползучий можжевельник. На светло-желтых ягельных полях паслись олени…
Встреча
После изматывающей дороги, с ночевками в тучах гнуса, вид Впадины, обрамленной зубчатой стеной Северного хребта, и смехотворно маленького с перевальной высоты скита растрогали молодого скитника до такой степени, что он был готов бежать, не щадя ног, к чуть различимому отсюда родительскому дому. Его волнение, по всей видимости, передалось не только товарищам, но и медвежонку. Тот, не ожидая команды, почти покатился вниз. Люди бросились следом.
Когда переходили русло речки, их заметил паривший в поднебесье Рыжик. Он, видимо, признал Корнея, так как крутыми виражами пошел на снижение. Черным вихрем пронесся перед путниками и, сложив огромные крылья, сел на галечный берег. Счастливый Корней подбежал к беркуту и гладя по спине похвалил:
- Ну и глазастый ты, Рыжик. Молодчина!
Не смея нарушить устав общины, Корней первым делом повел профессора к дому наставника. Маркел сидел под высохшим кедром, оставленным посереди скита еще в пору его строительства.
Выбеленный солнцем, ветрами, мощный скелет таежного патриарха с перекрученными кряжистыми сучьями возвышался над зелеными собратьями на пять-шесть саженей. Сколько помнил себя Корней, столько и стоял кедр здесь, без коры, седоствольный летом и зимой. Все вокруг менялось, а он стоял, растопырив узловато-корявые сучья, как символ стойкого и мудрого старца, неподвластного времени.
Сняв и сложив возле крыльца котомки, путники прошли к наставнику. Отвесили земные поклоны. Узнав, что Григорий преподавал в государевом заведении, Маркел сразу насторожился. Однако вскоре у обоих глаза потеплели от симпатии друг к другу. Наставник был зачарован образованностью и глубиной познаний профессора в части старозаветного православия.
Душеполезная беседа грозила затянуться, но заглянул Елисей и позвал путников очистить жаром да паром плоть свою. Спускаясь к курной бане, Корней издалека приметил идущую с речки статную Даренку, несшую корзину стиранного белья.
- До чего же пригожа. А очи, как уголья, так и искрятся, - как бы невзначай обронил отец. - Женихов у нас полно, скоро, поди, сватать начнут, - с надеждой глянув на сына, добавил он.
Корней сразу покраснел до кончиков ушей. Подошедшая Даренка, стрельнув огненным взглядом, смутила еще сильней. Поклонившись всем, она горделиво проплыла мимо.
Баня, вытопленная березовыми дровами, успела прокалиться, выстояться, пропитаться духом свежезапаренных трав и дегтярного дыма. Пол в предбаннике с широкой лавкой устлан пахучим лапником. Пышущая жаром печь завалена горой раскаленных булыжников. В лохани томились благоухающие травы: мята, чабер, донник. В углу, в самом низу, стояла большая лиственная бочка с холодной зольной водой. Рядом с каменкой - другая с горячей, нагретой калеными валунами.
Запарили березовый, вместе с багульником, веник. Отец Корнея черпанул ковшом и плеснул горячий духмяный настой на каменку. Пар словно огнем охватил тела. Вскорости мужиков проняло потом так, что ручьи потекли на обжигающий полок.
Не спеша поддавая парку, разогрели баньку до того, что засмолились черные стены и потолок: здесь любимым на Руси осиновым баням предпочитали сосновые. Словно глаза увлажнились навернувшимися слезинками тягучей смолы сучки прокопченных потолочных плах.
Хлестались изо всей силы жгучими, как огонь, душистыми вениками.
- О-ох! Хорошо-то как! Поддай, поддай еще! - в восторге просил тятьку Корней.
Разогревшись до нутра, парень соскочил с полка и, стремглав вылетев из бани, прыгнул в ямину с ключевой проточной водой. Поостыв, вбежал назад и принялся хлестаться пуще прежнего.
Распарившись, помылись, стирая мочалом скопившуюся грязь.
Выйдя из парилки, все выпили брусничной настойки. Долго сидели на лавке в предбаннике, без конца вытирая обильно проступавший пот. Еще выпили бодрящий настой. И еще потели. И все легче дышалось телу. Оделись во все чистое.
- Нет пуще услады на белом свете, чем баня! Чувствуешь себя после нее словно ангел! - заключил профессор, выходя во двор.
После вечери в чисто выдраенную поташем горницу Маркела потянулась братия.
Корней рассказал собравшимся о том, что повидал. Всех опечалила весть о безлюдстве и запустении южных скитов. Григорий, дополняя, поведал, что династия Романовых иссякла, о новых порядках, насаждаемых в России, о небывалом притеснении Советами церкви, вселенском разброде и крушении всякой морали.
- У вас тут благодать! Народ опрятен, чист, и не только в одеждах, но и душой, - заметил профессор.
- Эх, это все отголоски раскола. Если б не он, то и смуты нынешней не было б! Ведь до него все мы были вместе, как един кулак. Никоновы новины разброд в народе и посеяли. Вот и разладилось все, - с болью высказался наставник.
Горестные вести конечно огорчили братию, но несколько утешило то, что у них появились новые сотоварищи. К тому же все были несказанно рады новым книгам и огневым припасам.
Стариков приятно удивило, что Лешак жив и с благодарностью вспоминает о них.
- Батюшки, а мы уж думали, что он давно сгинул.
-Эта бестия еще нас переживет!
Григорий, с дозволения Маркела, прочитал замечательную проповедь об огнепальном богатыре духа - протопопе Аввакуме. Чем еще паче расположил к себе старцев. От свежезаваренного земляничного чая ученый вежливо, но твердо отказался:
- Вареная вода только в бане хороша!
При виде столь строгого соблюдения уже забытых правил собравшиеся окончательно признали ученого мужа своим. Кто-то из стариков деликатно осведомился у него о происхождении.
Выяснилось, что род Григория возник во времена давние, в летописях теряющиеся. Но самым поразительным было то, что его мать приходилась двоюродной сестрой князю Константину. По вспоминали по этому случаю давно покинутый Ветлужский монастырь, своих единоверцев, оставшихся там. Здравствует ли кто из них еще, или тлен уж косточки выбелил?
Ночью Корнея разбудила неясная тревога. Поначалу смутная, словно невнятный шепот, но чем ближе к утру, тем все более явная и отчетливая.
- Неужто с дедом что случилось?!..
К одинокой обители Корней бежал что есть мочи. Следом трусил Потапушка. Ветер, будто сочувствуя и желая помочь им, дул все время в спину.
Простак поднялся навстречу тяжело и неуклюже. Приличия ради, вяло махнул хвостом и тихонько проскулил.
Старец лежал на топчане со сложенными на груди руками. Костяшки суставов резко выступали на худых кистях. Глаза, казалось, утонули в кустистых бровях. Белые волосы и длинная борода ярко светились под лучами солнца, падавшими на них сквозь раскрытый дверной проем. Корней пощупал лоб - холодный.
- Опоздал!!! Что ж ты деда, не дождался меня?!.. А я ведь привел в скит двоюродного племянника столь любимого и почитаемого тобой князя Константина.
В лачугу осторожно протиснулся пес. Потерся боком с тусклым мехом о ноги Корнея и, переводя грустный взгляд то на лежащего хозяина, то на гостя, вновь заскулил. “Плохо мне, ой как плохо”, - говорили выразительные глаза собаки.
В это время в лачугу буквально вкатился лохматый медвежонок. Подскочив к лежащему старцу, он лизнул ему лицо. Никодим открыл глаза и узрел перед собой… клыкастую пасть:
- Господи, неужто я в аду?
Старец осторожно приподнял голову и, увидев стоявшего рядом Корнея, чуть слышно прошелестел:
- Здравствуй, радость моя!
Ошарашенный Корней бросился к деду, обнял его и, захлебываясь от нахлынувшего теплой волной счастья, восхвалял Создателя за свершенное чудо. Потом они еще долго сидели, прижавшись друг к дружке, на топчане. Никодим нежно погладил внука:
- Ну что, чадо любезное, рассказывай… Хотя погоди, потом. Дай мне высказать, а то боюсь не успею. Господь призывает настоятельно… Прошу тебя, Корнюша, сохрани мои записки: летопись общины, полный травник и особливо лекарские наставления. Богомольные писания неправленые, первоисточные к Маркелу снеси. Простака не бросай. Стар он, да и служил верно… Жизнь впереди у тебя большая. Всяко может повернуть. Но куда бы тебя не бросало, будь великодушен и милосерден… Не укоряй людей даже при сильной обиде… Мой главный наказ тебе таков: в вере будь несломимым. В вере спасение…
Видно было, что дед утомился. Он прикрыл глаза и долго сидел так, не шевелясь. Корнею даже показалось, что старец задремал.
- Деда, - тихонько позвал он.
Никодим приоткрыл глаза, вопрошающе поглядел на внука.
- А знаешь, кого я повстречал за Южным хребтом? Ни за что не угадаешь! Твоего давнего знакомца Лешака! Кланяться велел.
- Боже мой! Не может быть! Пре любопытнейший человече! А я уж думал, сгинула его головушка.
- Чудной он какой-то.
- Поживешь столько лет один - поневоле чудить станешь.
- Так это не все новости. Я ведь привел в скит, не поверишь - двоюродного племянника князя Константина! Вот тебе истинный крест. Дюже благочестивый и даровитый человек. Веру нашу знает и почитает необыкновенно.
- Вот обрадовал. Сие добрый знак! … Эх, Корнейка, так хочется встать и выйти на простор, под яркое солнце, свежий ветер. Пожить бы еще годка два. Да не суждено… Итак, слава Богу, летами не обижен…
На щеку старца выкатилась крупная слеза…
Сказа л, лег и незаметно отошел в мир иной. И странное дело, даже ветер стих, словно уловил, что произошло горе великое, и смирением своим выражал сострадание.
Скорбел Корней безмерно, ибо любил деда всем сердцем. Любил нежно и глубоко. Он потерял близкого не только по крови, но и по духу человека, мудрого учителя и друга.
Оглушенный горем, Корней никого не хотел видеть, ни с кем не желал разговаривать.
Пытаясь отвлечь сына, Елисей увещевал:
- Что поделаешь, сынок. Плоть бренна, лишь дух вечен. Настанет время, коли будешь жить по совести и чести, с дедом на небесах, даст Бог, опять свидишься.. А сейчас сходил бы ты к своим водопадам. Ты же знаешь - вода живость дает.
Добравшись до ревущего каскада, Корней поднялся на береговой уступ. Порывы ветра обдавали влажной пылью.
Сбегавший с гор полноводный поток, достигнув отвесного уступа, срывался с него жемчужной лентой, распадавшейся в воздухе на крупные, а чем ниже, тем все более мелкие искристые гроздья. Исчезнув в клокочущем котле, они выныривали уже белопенными парусниками и с панической торопливостью устремлялись к следующему сливу. Некоторые хлопья, по воле замысловатого течения, забрасывало в заливчик, где они, сбиваясь в большие и малые флотилии, важно курсировали друг за другом. Иные “парусники” вновь выносило на основную струю, и река, подхватывая, увлекала их за собой. Но сверху, на смену им, уже спешило новое пополнение.
Монотонный гул и размеренное круженье хлопьев пены притягивали, завораживали взор. Корнея вдруг осенило: ведь и в жизни во всем так. Одни уходят, на смену им появляются другие. Рушатся старые деревья, но на сдобренной ими почве поднимается еще более сильная и густая поросль молодых.
От этой мысли как-то сразу полегчало.
Корней разделся. Но не поплыл, как обычно, а зашел под уступ и встал под низвергающийся слив. Падающая вода сотрясала тело, массировала каждую мышцу, наполняя их жизненной силой. Хлесткие, упругие удары как бы выбивали, выдавливали из него горестные мысли. Они казалось стекали вместе с эластичными струями на каменное дно, а взамен вливались новые силы и энергия, пробуждавшие острое желание желание жить.
После такого омовения Корней почувствовал себя заново рожденным. Он понял, что жизнь не остановилась, что нужно действовать и что лучшей памятью о деде будет продление начатых им дел.
По дороге в скит Корней решил просить отца засылать сватов к родителям Даренки.
Завещание Маркела
Шли годы. Спустился с гор и вскоре помер Лука-Горбун. Из первооснователей, выходцев Ветлужского монастыря, в живых оставался лишь длиннобородый старец Маркел. Бог хранил его девяносто второй год.
Женился на Даренке и обзавелся ребятней Корней. Григорий с Ефимьей поселились в пристрое к дому наставника. Вскоре и профессор привел в дом хозяйку - овдовевшую тетку Корнея, бойкую, юркую и всегда веселую Анастасию. Выросла и стала невестой проворная охотница - Ефимья.
Маркел, совсем ослабевший глазами, частенько просил домочадцев почитать вслух книги, из монастыря принесенные и Никодимом писанные. Слушая последние, старец невольно изумлялся, сколь подробно и верно описал его друг историю общины, сколь глубоки и точны его умозаключения и наблюдения.
Предания и заветы старины в скиту хранились по-прежнему бережно. Послушание старшим не ослабевало и даже, наоборот, укреплялось. В их душах не было места сомнениям, колебаниям. Истины веры они впитывали с молоком матери, и никто и ничто не могло их поколебать. Жили, одним словом, по заветам истинного православия, оберегавшим их от соблазнов и недугов. Довольствовались, как и повелевал Создатель, малым.
- Воля старцев - святая воля, - считали в общине.
Но время неумолимо. Зимой, после Рождества Христова, слег-таки белоголовый, высушенный годами Маркел. Изрытое морщинами лицо старца еще более сморщилось, туман подкравшейся смерти погасил взор. Иногда наставник все же приоткрывал глаза и начинал говорить слабым, но внятным голосом находившимся при нем неотлучно Григорию и Ефимии:
- Ухожу из этой жизни счастливым: с Божьей помощью все наказы святого великомученика Константина исполнил, не отступил ни на шаг. И людей довел, и скит основал, и реликвии заповедные сберег. И живем в мире, согласии. Рад так же, что могу передать общину в руки надежные. Полагаю, тебя, Григорий, братия определит наставником.
Ученый от таких слов несколько сконфузился:
- Спасибо на добром слове, но верно ли то будет? Знаю, что люди верят мне, не считают чужим, но в общине и кроме меня есть немало достойных.
- Спорить не будем. Братия сама решит. Но я так долго живу, что наперед все знаю. И люди тоже не слепые. Хорошо, что вы дружны с Корнеем. Он, конечно, несколько чудной, но более верного человека не сыскать…
Порой старец замолкал, и лицо его то расплывалось в улыбке, то вдруг становилось озабоченным, брови сдвигались так, что между ними пролегала глубокая морщина. Григорий понимал, что настоятель в такие минуты уносится в своих мыслях далеко. Подтверждая его догадку, Маркел, ни к кому не обращаясь, тихо с чувством произнес:
- Слава Создателю, дозволил пожить полный срок, хотя я так и не насытился жизнью! А только во всем ли я поступал верно?
- Видит Бог, много испытаний ваша община перенесла, но не зря вы жили в строгости, - вклинился в размышления старца профессор. - Вам ведь не ведомо, а я зрел, как богоненавистники кресты сбивали, богохульствовали, прах прародителей оскверняли. Дошли до разрушения храмов Божьих. Почтительную речь славянскую изгадили словами постыдными, охальными. Не может Господь бесконечно терпеть такого блуда в умах детей своих. Боюсь, дорогой будет расплата.
- Правду молвишь, - прошептал старец, - Верую, что первородное православие станет скоро близко и понятно сердцу каждого россиянина. Придет час, встанут на путь праведный заблудшие по неведению. Нам же назначено верно служить на пользу православия, чтобы возродить его на всей нашей многострадальной земле… Слушай главное: пока Чудотворная икона Святой Троицы в нашем скиту, до той поры древлее благочестие будет у нас процветать. Берегите ее. Чую, особый глас Божий грядет, и от него утверждение старой веры отцов наших последует…
Высказавшись, Маркел оправил разлохматившуюся бороду и расслабленно вытянулся на шкурах.
Ближе к вечеру старец послал за своим крестником Корнеем. Тот явился немедля и, отряхнувшись от снега, встал подле лежанки.
Маркел подслеповато улыбнулся:
- Это ты, Корнюша? Послушай мое слово. Сказать много хочу, но смогу ли?.. Пора настала и мне предстать перед Божьим судом… С дедом твоим достойно вели мы общину сквозь все испытания, во славу Господа. Настал ваш черед… Прости, коли чем обидел вольно иль невольно… Строг был потому, что отвечаю за тебя перед Богом…
Осенив Корнея с Григорием двумя перстами, старец, смиренно глядя на лик Христа, замер, готовясь к праведной кончине, но силы вернулись ненадолго, лоб увлажнился и он подал голос напоследок:
- Обо мне не скорбите. Ежели окажет Создатель милость - примет в рай, буду пред Ним вашим ходатаем… Коль придет беда - не сдавайтесь. Боритесь до последнего вздоха…
В этот миг по лицу наставника пробежала тень смутного беспокойства. Он силился вспомнить и сказать еще что-то очень важное, но мысль ускользала от него, как вода сквозь пальцы. Глубокие морщины расправились, и на лик праведника легла печать особой, свыше данной благодати…
Все имеет свой конец. Рождение - дело случая, а смерть - закон. Смерть же праведника - это еще и шаг в бессмертие.
Как и предвидел достопочтенный Маркел, братия единодушно определила Григория своим наставником. Преемник строго следовал заветам старца и ладно вел скитское хозяйство в нетронутом заповеднике старообрядчества. Нарушить установленный порядок было для него невозможным делом. Старикам, детям первоскитников, разменявшим кто шестой, а кто и седьмой десяток, утешительно было видеть усердие нового праведника к делам общины и почтение к ее основателям.
Шел 1935 год…
***
* Игумен - настоятель православного монастыря
* Двунадесятые праздники - двенадцать главных православных праздников.
* Верста = 500 сажен = 1500 аршин = 1066,5 метров.
* Рождество богородицы - христианский праздник, относящийся к двунадесятым праздникам. Отмечается 21 сентября в день рождения Божьей Матери.
* Преподобный - святой из монашествующих, который прославился богоугодными свершениями и строгостью.
* Голос косули зачастую похож на лай.
* Патерик - сборник жизнеописаний “отцов” монахов.
* Никоновы нововведения кроме троеперстия включали в себя много аспектов - сокращалась литургия, а также чины крещения, покаяния, тексты некоторых молитв. Изменялась форма креста (восьмиконечный заменялся четырехконнечным). Вводилось хождение вокруг алтаря “противу солонь” (т.е. против движения солнца) вместо “посолонь”.
* Наставник - служитель культа в беспоповском старообрядчестве.
* Камень - старинное название Уральского хребта.
* Пеструшка - речная форель.
* В староверческих монастырях колоколов, как правило, не вешали. Для призыва на службу запрещенные колокола заменили “билом” - то есть подвешенными досками, в которые колотили деревянными молотками
* Описываемые события относятся к концу XIX века.
* Исус - по первоначальным книгам имя Христа пишется с одним “и”, а не с двумя, как повелел впоследствии Никон.
* Онучи - обмотка на ногу под чуни (лапти).
* Бегунский толк - течение в беспоповском старообрядчестве, возникшее в XVIII веке. “Спасение души” для бегунов - это “вечное странствие”.
* Бичевание - протягивание судна по реке бичевой (веревками).
* Охлуп - конек крыши.
* Часослов - богослужебная книга, содержащая псалмы, молитвы, песнопения и другие тексты суточного обслуживания
* Просфора - небольшие круглые хлеба, употребляемые для причащения, при совершении таинств.
* Острог - казенная деревянная крепость, обнесенная крепким бревенчатым частоколом.
* Рухлядь - пушной товар, меха.
* Лучи (эвенк.) - русские.
* Осиктокан (эвенк.) - звездочка.
* Переправа - обряд обращения в раскол.
* Сусак - растение от полутора метров высотой с бело-розовыми зонтиками цветов, с толстыми крахмальными корневищами.
* Торбасы - мягкие оленьи сапоги.
* Нодья - костер для ночлега: промеж кольев кладут два достаточно толстых сухих ствола; жар и скорость горения регулируют приподниманием или опусканием верхнего ствола.
* Поветь - помещение под навесом.
* Чага - многолетний лекарственный гриб семейства тутовых. Развивается, как правило, на стволах березы в виде бугристого нароста черного цвета.
* Серьга - кожистый вырост под горлом, с кулак величиной, встречается как у лосих, так и у лосей.
* Пустынь - уединенная обитель, лачуга отшельника.
* Беркут - самый крупный орел, обитающий в России.
* Морда - ловушка для рыбы, сплетенная из гибких прутьев ивы или тальника.
* Период рождения телят у лосей растянут. Отел, порой, случается в июне и даже в июле.
* Чело - отверстие, лаз.
* У старообрядцев писать на столе - большой грех.
* Шивера - каменистый перекат на реке.
* Княжик (княжик сибирский) - лекарственное растение, произрастающие и в Восточной Сибири.
* Курумник - скопление глыб горных пород.
* Луча - русский (эвенк.)
* Орон - домашний олень (эвенк.)
* Дорова - здравствуйте (эвенк.)
* Хэгды луча - большой русский (эвенк.)
* Кутэ - зять(эвенк.)
* Луча хомоты - русский медведь (эвенк.)
* Амака - дедушка (эвенк.)
* Хутэ - дочка (эвенк.)
* Ая Христос илэ - хороший Христос человек.(эвенк.)
* Хэгды - большой, крупный (эвенк.)
* Дэги гэлэктэдеми - дичь ищи (эвенк.).
* Аят бикэллу (эвенк.) - до свидания.
* Хорей - бык северного оленя, вожак.
* Камус - шкура с голени лося (можно изюбря, морала), наклеиваемая на лыжи. Короткие, жестокие волосы камуса надежно держат путника на самых крутых снежных склонах.
* Аргишили (эвенк.) - кочевали.
* Фунт(в системе русских мер) = 0,4095кг. = 0,025пуда.
ЗОЛОТО АЛДАНА
ЗАТОП
Отшумела, отцвела весна 1935 года. Минуло почти семьдесят лет с той поры, как семнадцать молодых иноков оставили Ветлужский монастырь и, одолев немеряные, безлюдные пространства, основали в глухомани Забайкалья староверческий скит, который вынуждены были покинуть и перебраться в глушь Алданского нагорья. Здесь, под защитой непроходимых дебрей, старолюбцы хранили отеческие устои православия и одну из главных святынь – образ Божией Матери из покоев самого Владимира Красное Солнышко*.
За эти годы в общине упокоились с миром ее основатели, поседели их дети, возмужали внуки, народились правнуки. Почернели стены домов, порос по низу мхом бревенчатый заплот вокруг скита. Не менялась только приютившая их Впадина.Все так же, словно породнившись со Временем, у которого нет ни начала ни конца, сияли беловерхие пики Северного хребта, все так же темнели на склоне западных гор лазы в запретные пещеры, все так же несла мимо них свои воды Глухоманка, унося дни, недели, годы немятежной жизни, протекавшей по нерушимому порядку…
Благоденствию скита способствовали царившее в общине необыкновенное трудолюбие, неколебимость в вере, здоровый дух согласия и то, что почитание старших соблюдалось как наипервейшая заповедь.
«Та община сильна, где старость в почете», – любил повторять в проповедях наставник Григорий, отличавшийся крайней требовательностью по отношению к себе и безграничной любовью ко всем остальным членам общества. Он следил за неукоснительным соблюдением всех параграфов Устава, писанного благочестивым праведником Варлаамом на основании Домостроя, и сам не забывал регулярно вносить записи в скитскую книгу, начатую его предшественником, старцем Маркелом, в 1873 году.
Туда помимо сведений о брачевании, рождении и смерти вписывались и иные значимые события. У него же хранились и труды пустынника Никодима. В совокупности эти рукописи довольно полно отражали нестяжательную жизнь уединенной общины.
На исходе духовитого июльского дня в канун Иоанна Предтечи братия собралась у молельни на вечернее правило и поджидала наставника, наблюдая, как в лучах закатного солнца тихо тлеют, чуть дымясь, облака. Казалось, ничто не может нарушить сопутствующий всякому летнему вечеру умиротворяющий, льющийся с небес покой, как вдруг земля под их ногами дрогнула. Люди, кто удивленно, кто настороженно переглядываясь, спрашивали друг дружку, мол, было что али поблазнилось? И тут последовали толчки, один сильнее другого. Под конец же тряхануло столь изрядно, что все вокруг пришло в движение: закачалось из стороны в сторону било, стукнула входная дверь, внутри молельни что-то с грохотом упало. Даже могучие кедры встрепенулись, взмахнули патлатыми лапами. С крутояра обрушился, подняв волну, пласт земли. Пав на колени, скитники вразнобой забормотали, крестясь: «Защити и спаси, святой угодник Николай Чудотворец, укрой и оборони подопечных своих…», «Отче наш! Иже еси на небесех…».
Подошел слегка запыхавшийся наставник Григорий. Его голос на фоне всеобщего замешательства прозвучал на удивление спокойно и уверенно:
– Братья, не страшитесь – это землетрясение. Коли толчки не повторятся, Бог даст, начнем службу. А пока, Демьян, возьми ребят и вынесите из избы, от греха подальше, болящую Марфу. Анастасия с Ефимьей уже побежали к ней.
В ожидании – тряхнет, не тряхнет? – мужики нервно трепали бороды, покусывали усы. Прошло с полчаса – толчков не последовало. Успокоившись, осторожно вошли в молельную. То, что они увидели там, повергло людей в ужас – икона Божией Матери в вызолоченном окладе лежала на полу ликом вниз.
– Господи помилуй! Господи помилуй! Беда-то какая! – запричитал седой как лунь дед Тихон.
– Худой знак. Похоже, Божья Матерь серчает на нас, – севшим голосом произнес тоже не на шутку встревожившийся наставник. – Кабы беда не грянула. Надобно большой умирительный молебен провести. Да поможет нам пречестный и животворящий Крест Господень, – добавил он, бережно поднимая образ Богородицы.
*
Ефимия, спустившись к реке за водой, первая заметила, что Глухоманка поднялась. Поначалу значения этому не придали. Заволновался народ, лишь когда затопило мостки, на которых бабы стирали белье.
– Похоже, от землетряски где-то реку запрудило, – продребезжал сквозь завесу усов престарелый Тихон. – Надо бы поискать да ослобонить проток.
Наставник согласился с ним и велел мужикам взять топоры, пилу и обследовать речку.
Спускаясь вдоль русла, скитники отмечали, что уровень воды становился все выше и выше. Местами деревья стояли уже наполовину затопленные. Но лишь подойдя к «воротам» – скальному разлому, через который Глухоманка убегала к Большой реке, – обнаружили причину затопа: земляную, вперемешку с камнями, высокую плотину, образованную обвалившимся склоном. Здесь вода уже залила почти всю пойму, и к стихийной плотине пришлось пробираться гривкой.
Процесс разрушения «ворот» все еще продолжался. От внутреннего напряжения по оголившемуся сколу, потрескивая, расходились змейки трещин, из которых то и дело сыпалась мелкая крошка. Пока обследовали завал, сверху сорвалось несколько обломков, не причинивших людям вреда по чистой случайности. Один из них упал в воду и обдал мужиков зернистыми брызгами.
– Эка напасть! – сокрушался Корней.
– Кабы еще шибче не закупорило. Пришла беда – отворяй ворота, – с опаской прошептал Матвей, отряхиваясь от воды.
– Да туточки, паря, все наоборот – ворота-то как раз закрыли, – с улыбкой хмыкнул стоявший рядом Демьян, но его шутку никто не поддержал – вода прибывала на глазах. Мужики заторопились обратно.
*
Выслушав сказ Корнея, обеспокоенный наставник отложил лестовку:
– Что делать будем? Может, собор созвать?
– На собор времени нет. Да и сколь ни бей языком о кремень – огня не будет. Вода того и гляди в скит зайдет! Пока не поздно, надо дома разбирать и на верхний уступ переносить либо еще чего измыслить. Вон моя Дарья предложила выйти всем миром да попробовать раскопать тот завал.
– А что, дело говорит! Какой он высоты?
– Саженей пять-шесть с дальнего края. А ближе к склону, пожалуй, все
десять будет.
– Не шутейная работа, да сам знаешь: глаза боятся, руки делают. Сзывай народ, помолимся и не мешкая отправимся.
Вскоре все работоспособное население скита – сорок семь душ – шло к воротам. Становище разбивали уже в сумерках неподалеку от плотины. Тщательно обследовав завал, установили, что его основу составляет отколовшийся скальный монолит, легший точно поперек русла, не достигнув, к счастью, противоположной стенки. В том месте он состоял из спрессованной мешанины осадочных пород. Было очевидно, что копать траншею возможно только на этом участке.
На следующий день, как только солнечный луч поцеловал вершины окружавших Впадину гор и те благодарно просияли, скитники дружно принялись грузить землю в корзины, сплетенные из тальника, выковыривать из грунта камни и переносить их на противоположный от водоема край плотины, где все сбрасывали вниз. Чтобы поменьше докучало комарье и слепни, разложили несколько дымокуров. Наплывавшие волны ветра подбирали сизые клубы и разносили по завалу. Люди кашляли, глаза слезились, но приходилось терпеть.
Поначалу дело шло медленно. Скучившись в беспорядочную толпу, люди больше мешали друг другу. Сметливая Дарья предложила выстроиться в цепочки. Работа сразу заспорилась. Раскоп ширился и углублялся с каждым часом.
За три дня удалось прокопать довольно глубокую канаву – не менее четырех саженей. Углубляться дальше не получалось: нижние камни вмяло в грунт столь плотно, что, как ни старались, не могли их даже пошевелить.
Вода все это время поднималась, и уже наутро после завершения работ она, курчавясь мелкими воронками, хлынула в рукотворный канал.
Затопление остановилось. К этому моменту западная оконечность Впадины почти вся оказалась под водой. Наставник, работавший эти дни наравне с братией, тут же на плотине, радостно целуя землю, воспел псалом благодарения Спасу и матери его Пресвятой Богородице. Люди ликовали. Еще бы – спасли скит!
Корней обнял Дарью:
– Какая ты у меня умница!
Жена просияла и легонько прижалась к мужу. Уже тринадцать лет, как живут они вместе. Дарья с годами хоть слегка и пополнела, но красоты не утратила. Всех поражала ее царственная осанка, изящный поворот головы, а в особенности походка. Ходила Дарья не так, как другие. Она как бы несла себя, несла ровно, с неспешной грацией. При этом никакой надменности или высокомерия. Со всеми была простой и приветливой, никогда не чуралась работы, даже самой грязной и тяжелой.
*
Уже в следующую весну на богатом кормами мелководье, усыпанном множеством островков, остались на гнездование сотни гусей и уток. Воздух звенел от их надсадных криков до тех пор, пока птицы не сели на яйца.
В середине лета, когда у гусей началась смена пера – линька, их брали голыми руками. Тут не зевай – коли успеет гусь выправить перо, он уже не твой. Скитники, двигаясь цепью и крича во всю мочь, загоняли птиц в заранее расставленные сети. Таким способом удавалось заготовить столько гусаков, что их хватало на долгую зиму.
Не сразу, а по прошествии трех лет водоем закишел рыбой.
– Славны дела твои, Господи! – Люди восхваляли Создателя за щедрость и корили себя за умственную скудость, не позволившую сразу оценить, какие достоинства таило в себе рождение «моря».
А через четыре года уровень воды постепенно стал понижаться и за лето упал на полторы сажени. К счастью, это мало повлияло на численность птиц и рыб. Их развелось к тому времени столько, что хватило бы прокормить не один десяток скитов.
Причину нового каприза Глухоманки выяснила вездесущая ребятня, ходившая удить рыбу на плотину. Оказалось, что река, промыв в склоне хребта проток в пещеру, ушла в подземное русло, выходя, как много позже скитники узнали, мощным ключом прямо со дна Большой Реки. Русло Глухоманки с десятками мощных порогов обнажилось и превратилось в сухую ленту из громадных валунов и каменных уступов.
ВЕРНЫЕ ПРИСЯГЕ
Чтобы познакомить читателя с возникшим более десяти лет назад в семидесяти верстах от скита поселением, нам придется вернуться в август 1922 года…
Исковерканный колеями, копытами и тяжелыми сапогами Охотский тракт после затяжных дождей за ночь подветрило. Лошади шли ходко, хотя и тянули вполсилы. Объезжая обоз из конца в конец, краснолицый ротмистр Пастухов окидывал его беспокойным взглядом маленьких зеленоватых глаз и то и дело поторапливал служивых:
– Побойчей, ребятки! Запаздываем. Коли к вечеру догоним голову, всем по чарке выдам! – при этом выразительно похлопал по притороченной сзади седла суме.
Щедрость ротмистра была понятна. Обоз отстал от отряда из-за его вороной в серых яблоках кобылы Фроси – та ожеребилась прямо на марше. А полковник Степанов еще в Охотске всех предупредил: «Брюхатых лошадей в поход не брать». А как оставишь боевую подругу чужим людям в столь ответственный момент? Седьмой год служила она ему верой и правдой и ни разу не подвела! Сосунка пристроили на кошме между ящиков с патронами.
Охотск – патриарх русских городов на Дальнем Востоке. В прошлом – отправной пункт всех тихоокеанских экспедиций. Заложен в 1649 году. Отсюда уходили мореплаватели на Аляску, Чукотку, Русскую Калифорнию, Командорские, Курильские и Алеутские острова. Как порт был неудачным местом из-за отсутствия глубокой, закрытой бухты. Поэтому в 1846 году порт – факторию Российско-Американской компании – перенесли в г. Аян, где был защищенный залив («аян» в переводе с якутского – путь).
Передней подводой правил здоровущий бородач – Иван Дубов. На нем шинель Забайкальского казачьего войска с желтыми погонами, туго перетянутая ремнями, на боку шашка, на лобастой голове – темно-зеленая фуражка с желтым околышком. Черная борода такая пышная и дремучая, что в ней, на зависть даже зрелым мужикам, тонули не только губы, но и глаза. Этот двадцативосьмилетний казак обладал такой недюжинной силой, что в рукопашном бою штыком и прикладом уложил четверых германских солдат и, взвалив на себя трофей, тяжеленный станковый пулемет, принес его в свои окопы, за что и получил медаль Святого Георгия, которой очень гордился и никогда не снимал.
Рядом с ним, положив драгунку на колени, сидел рябоватый, пухлощекий Федот Шалый – рослый, но помельче в кости односелец. Бравый казак, тоже с бородой, но пожиже, с вихрастым белобрысым чубом, упрямо выбивавшимся из-под щегольски сдвинутой набекрень фуражки с треснувшим козырьком. Что-то подкупающее было в его хитровато-задорной улыбке, открытом взгляде. Оба потомки семейских староверов – первых переселенцев на мерзлые земли Восточной Сибири. Их предки уже больше двух веков жили в этих краях.
Глухая, непроходимая тайга, перекрывавшая путь из матерых российских земель к Тихому океану на протяжении шести тысяч верст, и могучие, косматые хребты, увенчанные снежными пиками, вздымавшимися до самых небес, делали эти земли почти недоступными. Но перед упорством и выносливостью казаков, неудержимо торивших дороги на восток, ни горы, ни чащобная тайга не могли устоять. Они даже умудрялись волоком перетаскивать тяжеленные струги через горные перевалы. Прокладывали по берегам рек дороги. И гордость за ширящееся отечество была для бесстрашных землепроходцев практически единственной наградой за неимоверные испытания, которые выпали на их долю в те давние времена на пути к Ламскому морю. Дюжий и смелый это народ – казаки!
– Что за дорога!? Навроде нашей нонешней жизни: разбитая и покалеченная, – бубнил в бороду Дубов, сворачивая цигарку.
– Это ты, Вань, верно подметил… Дай дымнуть! Мстится мне, что в пятнадцатом году тракт куда лучше был.
– Ты-то откель знаешь?
– Мобилизованных в Охотск дважды к пароходам сопровождал, да и мой дед, что на Караульном начальствовал, сказывал, – ответил Федот, то и дело настороженно поглядывая на грузные, хмаристые тучи, толпившиеся над хребтами. – Коли дождь сызнова затеется, худо нам придется, – добавил он с тяжелым вздохом и, медленно вобрав через нос воздух, остро пахнущий кисловатым конским потом, с блаженством промычал: – Хорошо-то как! – И, соскочив с козел, зашагал рядом с подводой, разминая затекшие ноги. И непонятным осталось – что же хорошо-то?
Тракт, пролегавший по хребтине бокового увала, уперся в скат отрога, покрытого гранитными развалами, и стал спускаться вдоль ключа. По нему обоз должен был выйти на обширную падь, где до 1906 года располагался казачий пост «Караульный камень» с постоялым двором – желанным и гостеприимным приютом для проезжавших здесь путников. Назвали его так, по всей видимости, оттого, что пост прилепился к щербатому утесу, по бокам которого торчали, будто часовые, каменные останцы. В XVII – XVIII веках, когда Охотск был опорной базой всех экспедиций по Дальнему Востоку и в Северную Америку, в нем вовсю кипела придорожная жизнь. Сейчас же там было тихо и безлюдно.
Дальше высились громады черных хребтов, похожих на застывший вал перезревших грозовых туч. Дубов глядел на них без тревоги. Даже напротив – с интересом. Его волновали и манили таящиеся за ними пространства. Хотелось, забыв обо всем, стать птицей и улететь туда, сесть на вершину самого высокого пика и, охватив взором бугристые швы хребтов, узорчатую вязь долин, разом увидеть то, что скрыто от медленно ползущего по лесу обоза.
Внезапно тишину нарушил дробный стук пулеметных очередей и шквал беспорядочной стрельбы. Колонна встала. Лошади беспокойно запрядали ушами. Казаки напряженно вслушивались и, с тревогой осматриваясь, то и дело бросали вопросительные взгляды на ротмистра.
Тот спешился, успокаивающе погладил норовистую кобылу по лоснящейся, коричневого цвета шее, снял фуражку с белой офицерской кокардой и, вытирая платком капельки пота с громадной лысины, охваченной пушистым венчиком золотистых волос, пошел к крытой повозке. Здесь надел фуражку, зачем-то спустил на подбородок ремешок, расправил широкие, немного вислые плечи и, вытянувшись по стойке смирно, обратился к начальнику штаба – подполковнику Лосеву Олегу Федоровичу, оказавшемуся в обозе по причине внезапной лихорадки. Выслушав его распоряжения, вскочил на кобылу и сверху вполголоса скомандовал:
– Слушай приказ командира. Сворачиваем на террасу. Ехать по одной колее, след в след. Морды лошадям стянуть, чтоб не ржали, не курить, не разговаривать.
Когда с тракта скатилась последняя подвода, ротмистр с Шалым, пятясь, присыпали следы от колес трухой из листьев и травы. Проделали они это столь искусно и тщательно, что уже и самим не разобрать было, где же проехали телеги.
Сгрудившись за каменным развалом, отряд томительно ожидал – что дальше? Установилась такая тишина, что было слышно позвякивание конской сбруи и чмокание жеребенка, припавшего к вымени матери.
Тут уже сам Лосев, собравшийся, словно тугая пружина, встал на передок повозки и оглядел всех цепким ястребиным взглядом. Обветренное, со стальными, слегка навыкате, глазами, высоким лбом, острым с горбинкой носом и тонкими губами, всегда безукоризненно выбритое лицо подполковника, скупые и точные, несмотря на болезнь, движения выдавали в офицере твердого и бесстрашного воина. На нем была подбитая беличьим мехом и крытая тонким сукном защитного цвета бекеша с серым каракулевым воротником. На ногах хромовые сапоги.
Приглушив голос, он распорядился выставить дозоры, а самых опытных следопытов, Дубова и Шалого, отправил на разведку.
Прошли два бесконечно длинных часа томительного ожидания. Всякий раз, когда от порывов ветра начинала перепуганно лепетать листва, люди настораживались и до звона в ушах вслушивались в доносившиеся звуки.
– Ку-ку, ку-ку, ку-ку (не стреляй, свои), – подала наконец парольный голос «кукушка».
– Ку-ку, ку (понял, проходи), – ответила другая.
Из густого ельника вышло пять человек. Впереди казаки, за ними трое офицеров. Старший по званию, штабс-капитан Тиньков Николай Игнатьевич, загорелый, коренастый, довольно высокий, с гвардейской выправкой, в кителе с изрядно потускневшими золотыми погонами, со скрученной бледно-серой шинелью через плечо, подойдя к Лосеву, резко вскинул руку к козырьку:
– Здравия желаю, господин подполковник! Разрешите доложить.
– Докладывайте, только потише.
– При подходе к Караульному камню попали в засаду. Красные фланговым огнем из пулеметов всех положили на поляне. Я, мичман и юнкер успели укрыться за буреломом. Поднимаясь в горы, встретились с разведчиками.
– И что, много красных?
– Точно сказать затрудняюсь. Судя по плотности огня, человек сорок.
– Так, нас восемнадцать… Маловато… Что с полковником Степановым? Убит?
– Убит. По нему первому и били.
– Жаль… – Лосев снял фуражку, стиснул кулак так, что пальцы побелели.
– Простите, господин подполковник, забыл доложить. Казак Дубов видел среди красных, когда те добивали раненых, денщика полковника – Хохлова.
Лосев нахмурился:
– Вот паскуда! А врал, что занедужил. Теперь ясно, почему вас поджидали и постреляли, как щенят слепых… Сие в корне меняет дело… Хохлов ведь знает, что следом идет обоз с провиантом и боеприпасами, – сам подводы собирал… Надо срочно решать, как нам действовать. Вижу два варианта. Первый – возвращаемся в Охотск, а там по обстановке. Второй – спускаемся по ключу к речке Юдоме и по ней сплавляемся до Аянского тракта. Там ожидаем группировку генерала Пепеляева. Какие у вас, господин штабс-капитан, соображения на сей счет?
– Возвращаться в Охотск – позорно. Полагаю, вариант с Юдомой оптимальный.
– Я тоже склоняюсь к нему – Юдома рядом. Если поднажать, на Аянский тракт дней за пятнадцать выберемся. Но прежде надо нанести урон противнику. Уйти, не отомстив за товарищей, – постыдно для офицера.
– Оно, конечно, так, однакож силенок у нас маловато…
– Согласен, с людьми не густо. Надо прибегнуть к военной хитрости, – Подполковник, преодолевая озноб, поежился и поплотнее запахнул бекешу. Переведя пронзительный взор на Пастухова, сказал: – Господин ротмистр, подойдите к нам, давайте вместе обсудим… Что мы имеем? В двух-трех верстах находится отряд красных, минимум в два раза превосходящий нас по численности. Вопрос: как малым числом совершить акт возмездия?
Ротмистр снял фуражку и, как всегда, по привычке потер лысину.
– Красные обоз наверняка караулят. Скорей всего, на том же месте. Сейчас, должно быть, с поляны убитых убирают, чтоб нас не спугнуть. Думаю, они какое-то время подождут обоз, а завтра-послезавтра сами начнут нас разыскивать – основной-то груз у нас. Так давайте поможем им. Вернемся назад, к ущелью, оно вроде Щеками зовется, оставим повозки на виду, а сами сверху в скалах заляжем. Лошадей выпряжем и в лес уведем. Как только красные зайдут в теснину, так мы их фланговым огнем из пулеметов покосим. Один поставим на входе, другой на выходе из ущелья. Надо только создать видимость, будто обоз разграблен, – чтобы безбоязненно подошли. Для этого можно набить несколько казачьих форм травой и раскидать «куклы» вокруг телег – будто убитые лежат. Пару подвод распотрошим, крышки с ящиков сорвем. Одну лошадку для убедительности придется пристрелить. На такую заманку, думаю, клюнут.
Подполковник слушал, одобрительно кивая головой:
– А что, занятный план. Щеки – западня надежная, ни один не уйдет. Сколько отсюда до ущелья?
– Верст семь, не боле.
– Всего-то два часа ходу! – от радости приободренный Лосев даже звонко щелкнул пальцами и, повернувшись к штабс-капитану, приказал:
– Отправьте казаков обследовать дорогу в обе стороны. Да потщательней!
*
В ожидании скорого боя люди были возбуждены. Все горели желанием отомстить за убитых соратников. Шалый, с любовью поглаживая смазанный и начищенный пулемет, даже балагурил. Дубов слушал с улыбкой и заправлял патронами одну ленту за другой. Возле него лежало уже пять…
Вот на стальных гранях штыков блеснуло выглянувшее в разрыв черногрудых туч солнце, и на дороге показались первые верховые отряда красных. Разговоры в засаде прекратились сами собой. Лица стали серьезны, сосредоточенны, в глазах твердая решимость. Тихо, только ветерок слегка шелестит в кудрях кедров и негромко кокают-переговариваются сидящие на березах тетерева.
Увидев стоящие в беспорядке подводы и лежащих в траве убитых казаков, красноармейцы остановили лошадей, сдернули с плеч винтовки. Поглядывая на нависшие скалы, двое направились к обозу. По их настороженности было заметно, что они почувствовали опасность. Оставшиеся с напряжением наблюдали. Вот красноармеец подъехал к «телу» казака и слегка свесился с лошади. В этот момент Лосев рявкнул:
– Огонь!
Скалы ответили на команду звонким треском пулеметов и сухими щелчками винтовок. Стреляли почти без промаха, по заранее выбранным целям. Тиньков поймал в прицел автомата обезображенное страхом лицо Хохлова. Выпущенной очередью голову предателя буквально разнесло на части.
Подсохшая земля от пуль покрылась клубками пыли. Красноармейцы попытались развернуть пулеметы вверх, но один за другим, взмахивая руками, валились на землю. Некоторые успели укрыться от смертоносных струй за камни и стали осторожно, но метко отстреливаться. Вот затих, даже не вскрикнув, казак рядом с Лосевым. Помянул недобрым словом матушку раненный в плечо Шалый. Пули все чаще цвинькали по камням.
– Гранаты! Кидайте гранаты! – скомандовал подполковник и, сняв чеку, метнул свою. Прогремели один за другим взрывы, и в ущелье установилась нереальная после пальбы и оглушительного грохота тишина, нарушаемая только ржанием нескольких уцелевших лошадей. Они никак не могли успокоиться и ошалело метались среди трупов и повозок.
Из донесения, найденного в документах одного из убитых, по всей видимости командира, узнали потрясшую их новость: повстанческая армия корнета Коробейникова разгромлена. Из Якутска в Охотск направлены два красных эскадрона, и начальнику Аллах-Юньской заставы Ивару Райнису приказано в кратчайшие сроки очистить закрепленный за ними участок тракта от остатков белых.
*
Лосеву, лично руководившему боем и пролежавшему на холодных камнях не меньше часа, на следующий день стало совсем худо. Ротмистр убедил его забраться в крытую подводу и заботливо укутал полушубками. Но подполковника знобило даже под овчиной. Когда приступ лихорадки ослабевал, Лосев в мыслях возвращался к неожиданному известию о разгроме трехтысячной повстанческой армии корнета Коробейникова.
Как могло такое случиться и откуда у красных взялись силы? В Охотске отважный корнет успел стать кумиром горожан. Еще бы – всего лишь корнет, а собрал такое крупное соединение и освободил от красных почти всю Якутию! Рассказывали, что поначалу у него был небольшой отряд, состоявший из одних кадетов и юнкеров. Разбив летом 1921 года красных на Мае, они захватили сорок тысяч пудов провианта и боеприпасов. Это позволило ему принять новых добровольцев и в короткий срок стать значительной военной силой. За несколько месяцев вся область перешла под контроль их армии. Красные удержались только в областном центре – Якутске.
Весной 1922 года в Охотск пришла радиограмма от Коробейникова: «Уничтожен арьергард красного экспедиционного корпуса, идущий из Иркутска на подмогу большевикам. Для их окончательного разгрома просим прийти на помощь всех сторонников монархии».
Полковник Степанов, царствие ему небесное, и он – Лосев, откликнулись первыми: честь офицера не позволила им сидеть сложа руки. Собрав добровольцев, они спешно вышли в Якутск, и на тебе: отряд уничтожен, а сама повстанческая армия уже не существует. Научилась солдатня воевать… Ничего, Пепеляев скоро задаст красным перцу! Сильный командир. Не проиграл ни одного боя, а сколько блистательных побед! И пуля его не берет – будто заговоренный. Вон как Пермь в 1918 году с ним взяли – почти без потерь. Тогда для армии Колчака открылась дорога на Москву. К сожалению, в это время по всей Сибири усилились бунты крестьян, рушился пораженный коррупцией интендантов и зверствами черносотенцев тыл. Учитывая эти обстоятельства, адмирал так и не решился пойти на первопрестольную…
Оживление в голове колонны отвлекло Лосева от воспоминаний: обоз вышел к реке Юдоме. Два дня ушло на то, чтобы напилить сухостоин, связать из них плоты. Низкое, серое небо, видимо жалея путников, так и не распахнуло свои затворы для дождя. Даже напротив – снопы солнечных лучей временами пробивались в узкие разрывы туч и подбадривали ратников своим радостным светом.
До Усть-Юдомы, откуда начинался сухопутный переход на Аянский тракт, сплавились без происшествий, с единственной потерей – на мощном прижиме один из плотов вздыбило и в воду сорвались два ящика с патронами.
Вскоре после того как отряд Лосева добрался до села Усть-Миле, стоящего прямо на тракте, из Аяна прискакали братья Сивцовы, хозяева самых крупных табунов в округе. Они были в приподнятом настроении: дружина Пепеляева уже десантировалась с двух пароходов и готовится выступить на Якутск. Им помогают обиженные купцы, кулаки, тойоны, возмущенные принудительной кооперацией оленеводы и почуявшие возможность прийти к власти эсеры.
Перед братьями была поставлена задача: до подхода пепеляевцев собрать в Усть-Миле табун из двухсот верховых лошадей с упряжью для кавалерийских эскадронов (оленей в дружине достаточно – тунгусы дали) и еще успеть развезти по трактовым станциям фураж, попутно скупая зимнюю одежду – полушубки, малицы, унты.
«И в самом деле все устраивается, – воспрял духом подполковник. – Хозяйка в тесто кладет не много дрожжей, а оно вздымается. Так и дружина генерала по дороге еще обрастет сторонниками и, как уже на Руси не раз бывало, превратится в непобедимое народное ополчение. С Пепеляевым мы всех одолеем!»
У ЭВЕНКОВ
У Корнея с Дарьей подрастало двое справных, работящих сыновей: Изосим и Паша. Старшему, Изосиму, шел четырнадцатый год, а младшему минуло восемь.
Когда дед Елисей с бабкой Ольгой ударялись в воспоминания о жизни в стойбище, в котором бабка выросла, а чуть живой от страшного обморожения дед, тогда молодой парень, впервые увидел ее, Изосим весь преображался: затаив дыхание слушал, боясь пропустить хоть слово. Он давно грезил попасть в те места и увидеть своими глазами кочевой быт оленных эвенков. Его волновало все новое. Таким уж уродился по божьему замыслу.
Изосим стал подговаривать родителя сходить проведать кочевую родню. Корней, и сам истосковавшийся по простодушным, гостеприимным родственникам, обещал, но всякий раз возникали неожиданные препятствия: у кого ветром крышу завалит, кому баню надо помочь обновить, кому дрова готовить.
Разрешился вопрос зимой и самым неожиданным образом.
В скиту, буквально потонувшем после многодневной вьюги в снегу, – пушистая заметь доходила до заостренных кончиков заплота, – вовсю отмечали святки. Парни и девушки после обеда собирались на берегу Глухоманки на игрища, на которых каждый украдкой присматривал себе пару для помолвки. Они прогуливались, барахтались в сугробах, катались с ледяных покатушек. При этом ребята нарочно опрокидывали санки на спуске и как бы нечаянно прижимались к приглянувшейся девице. Вечерами на утоптанной полянке у ворот, под приглядом старших, они водили хороводы, сопровождавшиеся кружковыми песнями. Большинство их имело поцелуйную концовку. По кругу двигались неторопливо, чтоб не нарушить запрет на плясания.
В эту самую пору к скиту подъезжал дядя Корнея – Бэюн, крепкий, несмотря на то, что ему минуло шестьдесят лет, эвенк со смуглым, прокаленным от мороза лицом. На нем чем-то инородным смотрелись опушенные белым инеем густые брови и ресницы. За спиной болталась старенькая берданка 28-го калибра. Сильно поношенная меховая парка и потертые штаны из сыромятной кожи говорили не о бедности, а о том, что этот человек просто мало придает значения своей одежде, все время и все силы отдавая работе.
Ехал Бэюн на четырех упитанных, привязанных друг к другу ременными поводками быках. На первом – сам, второй с вьюками: палатка, меховой спальный мешок, продукты, котелок, чайник. И два оленя с тяжелыми сумами соли.
Игравших на берегу как ветром сдуло: умчались в скит известить о чужаке. Бэюн тем временем, не обращая внимания на яростный лай собак, спешился, потянулся, разминая суставы, и стал устанавливать прямо у ворот свою походную палатку. Калитка отворилась, и к нему вышли бородатые мужики.
– Дорова, Елисей! Узнавал? Это я, Бэюн. Ты не ехал, сам ехал. Гостинцы привез, соль привез. Бери, видишь – много готовил, – с трудом двигая замерзшими губами, проговорил эвенк.
Елисей, признав шуряка, с радостными возгласами обнял его. Отправив Корнея за матерью, сам побежал к наставнику испросить дозволения принять гостя. Григорий посопел, но не отказал. Когда вернулся, счастливая Ольга висела на шее брата.
– Как там наши? – спросила она.
– Хорошо, много хорошо.
Кочевника провели в дом, усадили за стол. Изосим, наслышанный о бабанином брате, теперь с интересом разглядывал его. Темные, как безлунная ночь, волосы, побеленные изморозью седины, спадали на широкие плечи, отчего голова издали походила на черный чум.
Хотя Бэюн не очень хорошо изъяснялся на русском – подзабыл, но с помощью Ольги поняли, что эвенкийской родне срочно требуется помощь: оленей в их стаде косила таинственная болезнь – каждый день умирало два-три орона.
– Наши шаманы камланили – олень все равно умирай. Корней надо. Он сильный шаман, давно хорошо лечил.
Елисей с Ольгой понимали, что значит роду остаться без стада. Олень – главная опора эвенков в тайге. Неприхотливый в пище (мхи да лишайники), он к тому же и непревзойденный ходок по бездорожью. Ему не страшны ни снег, ни болотистые мари – выручают необычайно широкие копыта. Туловище северного оленя удлиненное, шея из-за густой гривы кажется непропорционально толстой, ноги довольно короткие. Все это придает оленям немного неуклюжий вид. Впрочем, при необходимости эти животные способны и на стремительный галоп.
– Все ясно – стадо надо спасать, – произнес Елисей. – Твой отец, помнится, говорил: «Жив олень – жив эвенк». Пойду к Григорию, думаю, отпустит. Ты, Корней, пока собирайся, – велел он сыну.
– Верно понимай. Мало слов сладко, много слов горько. Олень умирай – мы умирай. Олень кормит, греет, возит, – одобрительно закивал Бэюн.
– Тятя, испроси дозволение и на Изосима, – крикнул вдогонку Корней.
Выезжать следовало как можно быстрее. Для спешки была еще одна причина: Бэюн обещал топографам, работавшим прошедшим летом в их районе, пригнать к устью реки Быстрой к 15 марта шестьдесят оленей и девять нарт и оттуда везти отряд со снаряжением и продуктами на север, к Пикам – месту новых полевых работ. Эвенк дал согласие отработать в их отряде до конца сезона: управляться с оленями, кашеварить и смотреть за лагерем, когда топографы будут на съемке местности.
Через час все было готово к отъезду, но по настоянию самого же Корнея задержались, чтобы в полночь на Крещение набрать из проруби освященной воды, приобретавшей противонедужные свойства, – она понадобится для приготовления снадобий.
Груз разложили в кожаные сумы. В отдельную Корней тщательно упаковал дедовы лечебники, в которых описаны способы лечения хвороб и составы зелий, и мешочки с травами и корешками. Подпругами из сыромятной кожи крепко притянули сумы к шерстистым бокам оленей. У ездовых на спинах лежали по две подушечки – маленькие седла без стремян. Эвенк, ловко запрыгнув на своего быка, не дожидаясь, пока усядутся Корней и Изосим, повел крохотный караван, привычно оглашая округу криками «От! От!». Непривычный Изосим, пока приноровился, несколько раз падал с оленя: шкура у оленя ходит, как рубашка на теле, и он скатывался с гладкой шерсти.
*
Разлохмаченные хвосты дыма, тянущиеся вдоль подножья Дальних гор, указали на местоположение стойбища. Переехав покрытую торосами речку, сквозь деревья увидели и сам стан вольных кочевников, раскинувшийся на ровной, как стол, террасе. Низкое, но яркое солнце хорошо освещало покрытые шкурами конусовидные чумы, из дымовых отверстий которых выступали прокопченные концы остова. Между жилищами стояли пустые и груженые нарты с запасными жердями, тюками. На самой крайней в меховом мешке посапывал малыш. Он завозился и подал требовательный голос. Краснощекая мать, чумазая от копоти очага, в широченной юбке и длинных шароварах, заправленных в лосевые унты, расшитые цветистым орнаментом, выбежала из чума и сменила через задний клапан под малышом подстилку – мох пополам с оленьей шерстью. Ребятенок успокоился и вновь сладко засопел. С дальнего края стойбища несся бубенчиковый смех, веселые крики и визги одетой в теплые кухлянки детворы. Здесь, в глуши буреломных лесов, люди сохранили чистоту эвенкийского типа. Лица круглые, чуточку плоские, с узким разрезом глаз.
Еще дальше густилось стадо. Над ним колыхались остроконечные ветвистые рога оленух – они сбрасывают их позже быков, после отела, когда оленята немного подрастут.
В чуме Бэюна всем хозяйством управляла его жена Ирбэдэ – худая, суровая эвенкийка. Когда она наклонялась, в ее иссиня-черных косах звенели серебряные подвески. Она готовила пищу, колола дрова, поддерживала огонь, приносила воду, шила, убиралась, выбивала и сушила на высоких кольях возле чума меховую одежду, доила оленух, разбирала и ставила при перекочевках чум. Бэюн же с сыновьями пасли стадо, охраняли его день и ночь от волчьих стай и занимались охотой.
Корнея в стойбище помнили. Изосиму было приятно видеть, с каким почтением относятся к его отцу. Когда подъехали к чумам, все вышли встречать. Один из сыновей Сапкара, обнимая дорогого гостя, сказал:
– Ухо далеко про тебя слышало, оттого глаз так хочет видеть.
Их усадили на подушки, накрытые пестрыми круглыми ковриками – кумланами, сшитыми из разноцветных обрезков. Женщины перед этим аккуратно скрутили шкуры к прокопченным шестам. На освободившееся место поставили два низеньких столика.
Приятно было после мороза и колючего ветра оказаться в тепле, под защитой стен из оленьих шкур. Чум Бэюна был исключительным по своей величине: в нем могло одновременно устанавливаться три полога! Сейчас два из них проветривались, вымораживались от влаги на солнце.
Изосим впервые видел такую «спальню» и с интересом разглядывал ее устройство. Она была сшита из оленьих шкур и натянута на деревянный каркас мехом внутрь. Этот довольно объемный меховой ящик прекрасно держит тепло, и в нем можно спать в одной рубашке в самые сильные морозы.
Высота полога невелика – стоять можно лишь на коленях. Пол в нем тоже устлан шкурами. У изголовья примитивный жировик – каменная чаша, в которую налит топленый жир, с прядкой мха у края – фитилем. Он горит слабым, уютным, не мешающим спать светом. Днем полог выносят из чума. Выворачивают и выбивают колотушками, сделанными из оленьих рогов. Выколачивают и сушат долго – до тех пор, пока не удалят из шкур не только мусор, но и влагу.
Прежде чем начать угощение, хозяйка помыла лицо и руки, прыская воду изо рта. Сначала подали разогретую оленью колбасу из кишок, заполненных мясом, жиром, кедровыми орешками и прокопченных в ольховом дыму. Пока лакомились ею, в котле сварилось мясо молодого оленя. Его мелко нарубили, посыпали зеленью сушеной черемши и подали на деревянных подносах.
Доев нежное мясо, вытерли жирные пальцы о чистые полоски шкур и принялись за дуктэми – лакомое эвенкийское блюдо, приготовляемое для самых дорогих гостей из свежей рыбы, подсушенной над костром. Перед употреблением дуктэми припорашивают костной мукой и поливают рыбьим жиром.
Изосим, впервые оказавшийся среди эвенков, во все глаза смотрел на происходящее, вслушивался в неторопливый, пока мало понятный, гортанный говор кочевников. Ему, правда, не нравилось, что в чуме было дымно, душно и кисло пахло прелой кожей. Он с интересом наблюдал, как соловеют от сытости эвенки. Их лица становились все более добродушными, на губах, покрытых маслом, заиграла блаженная улыбка. На шее у Бэюна желтыми полосками лоснился натекший с губ жир.
Приученный к чистоте скитник поеживался от вида такой неопрятности. Сам он, как и отец, ел быстро, но аккуратно, бережно смахивая крошки в ладонь. Мать с детства учила: «Кто ест скоро – тот и работает споро».
Обжигающе-горячий чай принесли на маленьком деревянном столике. К нему вместе с лепешками подали колобок масла, взбитого из густого оленьего молока, и халх – сливки.
Эвенки большие мастера поддерживать экономное пламя в камельке так, чтобы кипяток не остывал. Поэтому чайник у них всегда готов.
Чай пили долго, не торопясь, громко втягивая горячий напиток, с наслаждением смакуя каждый глоток, щурясь от удовольствия. Залив чаем мясо, эвенки раскурили трубки. Вскоре табачный дым обволок людей сизым туманом. Староверы морщились, но из деликатности терпели.
– Люблю у вас поесть – все такое необычное и вкусное! – похвалил Корней. – Однако лишка уже. От обильной трапезы плоть пухнет, а дух слабнет.
– Много ешь –дух добрый! – несогласно покачал головой Бэюн. – Еда надо люби, как жена. Языком гладишь, тихо глотай. Не будешь люби – духи сердятся, еда забирай.
– Еда силу дает, – подражая взрослым, важно добавил Васкэ, средний сын Бэюна.
– Но много есть вредно – от обильной трапезы ленивым становишься, – возразил Корней.
За стенкой заскрипел снег – это на широких лыжах подъехал старший сын Бэюна – Орон. Сняв меховую куртку, охотник сел по другую сторону очага и тут же принялся разделывать тушку зайца. Он рассказал отцу, что во время его отлучки приезжали большевики из исполкома и уговаривали его перейти на оседлое жительство в деревянную избу возле какой-то культбазы. Убеждали, что в избе тепло и голодать никто не будет: продукты там дают по нарядке. Детей учат читать буквы и из говорящей бумаги про другие народы все узнавать.
– Что ты говорил больсевику? – полюбопытствовал Бэюн.
– Сказал: «Эвенк не может без кочевок. И едим мы мясо, а не нарядку. Оленя учить надо, собаку – надо, а человека зачем учить? Человек и так умный. Не поедем! В чуме жить будем».
– Правильно сказал. Изба эвенку что клетка – умирай быстро. Эвенка учить больсевик не может, больсевик не знай, как тундра жить, как олень пасти, как чум ставить. Чему он учи? Как он ходи, как он живи? Эвенк не может живи как больсевик. Эвенк умирай такой жизнь.
– Когда уезжал, шибко злой был. Сказал: «Ты не эвенк, ты кулак. На тебя в исполкоме упряжку найду». Отец, он что, из нас оленей хочет делать?
Бэюн расстроился.
– Эвенк не будет олень. Такой позор наш род не надо. Уходить надо. Далеко уходить. Пусть сам исполком оленем будет.
– Еще шаман Оргуней приезжал. Духов звал. Они ругались, что ты лючу поехал звать. Оргуней сказал, что скоро больсевики всех шаманов убьют. Тогда злой дух всех в подземный мир уведет. Жизнь кончится.
– Жадная ворона много каркает. Десять оленей дали – не лечил. Люча хорошо лечит, олень не просит.
*
Запущенная болезнь отступала с трудом. Ослабевшие животные, особенно быки, продолжали умирать.
Корней нервничал, а Изосим, напротив, втайне даже радовался тому, что задерживаются. В стойбище ему нравилось. Он легко осваивал язык, перезнакомился и подружился со сверстниками. Смотрел за стадом, ходил на охоту. Особенно привязался к Васкэ. Несмотря на разницу в возрасте (Васкэ было семнадцать лет, Изосиму – четырнадцать), между ними сразу возникло взаимопонимание.
Ирбэдэ не могла есть жирную оленину, и ребята ходили стрелять для нее тетеревов – у них мясо постное. Молодой эвенк охотился не с ружьем, а с луком, доставшимся от деда. Большой, почти в рост, лук для упругости был оклеен оленьими сухожилиями. Напряжение тетивы было столь велико, что она звенела от малейшего прикосновения. Оттянуть такую тугую тетиву непросто, зато и стрелу она посылает на высоту парящего орла.
На пояс Васкэ вешал красиво вышитый колчан со стрелами. Наконечники – из острого кремня. Хвостовое оперение сделано так, что в полете стрела начинает вращаться, будто пуля, вылетевшая из ствола нарезного оружия. Это придавало ей идеальную устойчивость.
Неслышно ступая мягкими ичигами – легкими кожаными сапогами, перехваченными сыромятными ремешками по голенищу, Васкэ умел подойти к любой дичи. Изосим в первый же выход понял, почему он предпочитает промышлять луком: от ружья много шума. А с луком тетеревов сколько надо, столько и настреляешь: птицы шею вытянут, посмотрят, куда сосед упал, и продолжают кормиться дальше.
Изосиму тоже нашли лук, правда, поменьше. Он бил слабее, и мальчику приходилось подходить к тетеревам поближе. Из-за этого тетерева порой пугались и отлетали в глубь леса.
Но не надо думать, что ребята только охотились. Они помогали и по хозяйству. Много времени занимала подготовка деталей для нарт: обтесывали березовые жерди для полозьев, нарезали тальник, вырубали копылья – стойки. Потом взрослые все это использовали при сборке.
На двух широких, круто загнутых с одного конца полозьях устанавливали копылья, соединенные поперечинами из тальника. Спереди стягивали их дугой – бараном (тоже из тальника). В эвенкийских нартах нет ни одного гвоздя – все связано полосками сыромятины. Нарты получаются легкие и прочные.
Упряжь для оленей мастерили женщины. Оленья упряжь устроена предельно просто: широкая ременная петля надевается на шею, пропускается под ногой и, перебрасываясь через баран, тянется к другому орону. Если один из оленей тянет не в полную силу, второй, добросовестный, сейчас же оттягивает ремень вперед, и лентяй попадает ногами под баран. Таким образом, оба принуждены тянуть на равных. У оронов ветвистые рога, поэтому у ездовых, чтобы не цеплять соседа и деревья, их укорачивают пилой, как правило, наполовину.
Готовя Бэюна к экспедиции, обитатели стойбища работали не покладая рук. Они понимали, что, если выполнят условия договора с топографической партией, то род хорошо заработает.
*
Наконец настал день, когда Корней вздохнул облегченно, – перестал хромать и спотыкаться последний орон. На стадо теперь приятно было посмотреть: упитанные, с лоснящимися боками красавцы. Над широко раскинувшимся по заснеженному пастбищу шерстистым ковром стоял веселый перестук ветвистых рогов оленух (быки сбросили рога еще в конце осени, после гона).
Вот, исполняя команду Бэюна, к оленям подбежали со стороны реки три собаки и с лаем погнали их на свежую, с нетронутым ягелем, марь. Живая лавина тотчас стронулась и хлынула, пощелкивая копытцами, вдоль края леса на новый выпас. Передние летели словно ветер, вытянув длинные головы. Копыта едва касались земли, только снег разлетался брызгами во все стороны да выдуваемый из ноздрей густой пар легким облаком окутывал стадо. Нет в этом суровом крае более быстрого и более приспособленного к местным условиям животного, нежели северный олень.
Убедившись, что болезнь побеждена, Корней сказал сыну:
– Собирайся. Завтра домой.
Заметив, как скуксился Изосим, отец невольно вспомнил то время, когда ему посчастливилось прожить в стойбище целый год.
– Что пригорюнился? Неужто не соскучился по дому?
– Тута, тятя, скучать некогда.
– Небось остаться хочешь?
Изосим встрепенулся:
– А можно?
– Ладно уж, погости еще. Я осенью опять приеду. Только без меня не своенравничай, веди себя пристойно, слушайся старших, – пряча улыбку, ответил отец.
Дело в том, что варлаамовцам пришлась по душе одежда из легкого оленьего меха – самого подходящего материала для зимы. Мягкий, не скатывающийся и необычайно теплый за счет трубчатой полости внутри волос –будто специально создан для суровых якутских зим. К тому же снежная пыль не набивается в густой, плотный мех, и он остается всегда сухим. Поэтому Корней сговорился с Бэюном, что их женщины осенью, после забоя, сошьют из шкур молодых олешков унты и меховую одежду для скитских, а он ближе к зиме приедет и заберет.
Прощаясь с Корнеем, Бэюн напутствовал:
– Пусть твой тропа будет чистый и всегда пересечет нашу. Аят бикэллу!
– А олени больше не хворают, – добавил лекарь.
Помощником для работы в топографической партии Бэюн решил взять Васкэ. Чтобы не разлучать друзей, он предложил Изосиму:
– Идем с нами. Будем костер сидеть, жирный мясо есть, чай пить. Что бывает лучше?
– А это надолго?
– До молодого льда. Когда отец приедет.
– Тогда можно, – обрадовался паренек.
ТАЕЖНЫЙ ГАРНИЗОН
Нескольким горсткам отчаянных рубак, в том числе остаткам отряда подполковника Лосева, после разгрома красными добровольческой дружины генерала Пепеляева удалось укрыться в глухих, малодоступных урочищах Восточной Якутии.
Красноармейцы долго гонялись по пятам команды подполковника, но великолепно ориентирующиеся в тайге Иван Дубов и Федот Шалый увели отряд через мари и болота в такую глухомань, что преследователи потеряли их след. Даже кочующие оленные эвенки и те не имели представления, где тот отряд и что стало с его бойцами. Замерзли в трескучие морозы или утонули на порогах? Заела мошкара или умерли от истощения? Только остроглазый беркут знал о том…
*
Гарнизон, состоящий из двенадцати человек – восьми офицеров и четырех казаков, – обитал в двух полуземлянках. Их вырыли в глухом широком распадке неподалеку от горячего источника, напористой струей бьющего из-под обомшелого валуна, метко нареченного Шалым «Бараний лоб», – вода в нем немного пахла протухшими яйцами.
В морозные дни источник обильно парил и ближние деревья опушались густым игольчатым инеем. Земля и береговые камни вокруг него были теплыми. Особенно это было заметно зимой: кругом бело, а вдоль истока ключа кое-где даже травка проглядывает. Первое время мылись в ручье. Потом обожавшие баню казаки не поленились, выкопали еще одну небольшую землянку и, натаскав туда кучу валунов, устроили там парилку.
Поначалу крохотный военный гарнизон насчитывал пятнадцать человек. В первый же год по недосмотру двое угорели в парилке. При углях зашли, так и заснули: один на полке, второй возле выхода. К числу банных потерь можно отнести и несчастный случай с Лосевым. Когда на камни плеснули воду, раскаленный валун какой-то особой породы стрельнул – и острый осколок вонзился подполковнику прямо в веко, лишив его глаза.
А зимой 1925 года потеряли хорунжего Соболева – мощного, словно скрученного из тугих мускулов, офицера. Охотясь в горах, он сорвался с карниза и сломал позвоночник. Соболев был необычайно совестливым и гордым офицером. Это его и погубило: постеснялся ночью разбудить товарищей для исполнения естественной надобности. К утру в землянке стояла нестерпимая вонь.
– Что за дела! Спишь как в сортире! Сколько можно терпеть! – зло цедил сквозь зубы мичман Темный, худощавый, высокий моряк. Ему было около тридцати, но из-за грубых черт лица и звероватой походки он казался старше. В его манере говорить проступала резкость и строптивость характера.
– Господин мичман, как вам не стыдно! – одернул его Лосев.
– Под ноги смотреть надо, когда по горам ходишь, – вспылил мичман. – И довольно мораль читать. Из-за головотяпства одного страдают все.
Хорунжий, стыдясь своей невольной оплошности, весь сжался, покрылся красными пятнами. Не желая быть обузой для товарищей и терпеть унижения от мичмана, ночью он, скрежеща зубами от нестерпимой боли, раздирая в кровь руки, сумел выползти из землянки. Когда утром хватились, было поздно: раздетый, он промерз уже насквозь.
Его смерть послужила толчком для новой стычки. Надо сказать, что первое время ссорились вообще часто: у каждого был свой характер, свой взгляд на то, как действовать дальше. Одни нападали, особенно яростно мичман:
– Сколько будем отсиживаться? Чего ждем? Во время войны с Наполеоном партизаны вон какой урон врагу наносили. А мы что, оружие в руках держать разучились? Все одно тут подохнем! Так лучше пару-тройку красных с собой прихватить, чем гнить здесь.
Другие сомневались. Молоденький безусый юнкер, например, предлагал:
– Господа, надо попытаться узнать, что в мире творится. Может, амнистия объявлена? Чего прятаться?
– Может, и объявлена, да волк никогда собакой не станет. Тихо сидеть надо, – возразил ротмистр Пастухов.
– Трус вы, господин ротмистр, а не офицер! Тени своей боитесь! – презрительно сплюнул мичман Темный.
– Молокосос, и это ты меня в трусости обвиняешь? Что ты на своем флоте видел? Хоть раз в рукопашную ходил?! – рассвирепевший Пастухов, сжав кулаки, придвинулся к мичману.
Подполковник, видя, что назревает потасовка, решительно встал между ними:
– Господа, успокойтесь! Нам действительно нужно разведать, что вокруг творится. Но куда зимой? Перемерзнем в наших обносках. Да и следы нас выдадут. Весны дождаться надо. Как лес зазеленеет, отправим разведку. Вы, мичман, у нас самый резвый, вот и готовьтесь, – сказал Лосев и, как бы ставя точку, примирительно похлопал его по плечу.
Напряжение спало. Разговор перекинулся на хозяйственные темы. Авторитет Олега Федоровича Лосева был неоспорим. Непреклонная воля, светящаяся в его глазах, ломала встречные взгляды, удерживала людей от открытой конфронтации. Улыбался он редко. И весь был холодно-сдержан, скуп на слова.
*
Когда деревья выпустили листья, мичман напомнил Лосеву об обещанной разведке. Подполковник не рискнул отпустить его одного – отправил в паре с младшим урядником Шалым.
Вернулись лазутчики на удивление быстро – на пятый день, и не одни. Привели с собой бродячего торговца – улыбчивого якута Василия Сафронова с круглым, смуглым, словно прокопченным, лицом и едва видными в узких щелочках маслянистыми глазками, с просвечивающей клиновидной бороденкой. Он перебивался тем, что объезжал одиноко кочующие семьи тунгусов на навьюченных ходовым товаром лошадках и выменивал его на пушнину.
Разведчики встретились с ним случайно на таежной тропе. Слово за слово – разговорились. Сели вместе перекусить у костерка. Тертый якут сразу почуял в них союзников. Осторожно жалуясь на нынешнюю власть, убедился, что перед ним свои люди, и стал откровенней. Купец быстро сообразил, что дружба с отрезанными от мира белыми офицерами сулит хорошие барыши, и безбоязненно предложил им свою помощь, а взамен – пусть попробуют мыть золотишко, а зимой промышлять пушнину.
Обитатели гарнизона повеселели – связь с якутом решала многие проблемы. А сейчас они, пользуясь щедростью торговца, наслаждались забытым вкусом сахара и сухарей. От него узнали, что до ближайшего поселения, его родного улуса, пять дней пути, что других селений в округе нет, что красные выжимают из народа последние соки и лютуют: недавно расстреляли троих белопартизан Артемьева.
Стало очевидно, что в селения пока лучше не соваться, но зато в окрестностях гарнизона им опасаться некого и можно уходить на охоту подальше.
Неугомонный мичман уже на следующее утро отправился вниз по ключу и через пару часов вышел к речке. Увидев, что она буквально кишит рыбой, недолго думая сплел из ивы с пяток «морд» и расставил в узких протоках. С того дня рыба в гарнизоне не переводилась. Запеченные на углях тугие хариусы и ленки в собственном соку (каждого заворачивали в несколько листов лопуха или обмазывали глиной) разнообразили стол и были поистине царским деликатесом. А уж какой наваристой получалась уха!
Непонятно откуда набежали олени. В верхнем ярусе гор появились снежные бараны. Жизнь налаживалась.
Промышлять круторогов на безлесых гольцах было сложно – открытые склоны просматривались насквозь. Но и тут вскоре подфартило: выслеживая баранов, ротмистр Пастухов обнаружил солонец. Он оказался совсем близко – всего в двух верстах от гарнизона. Глинистая темно-серая почва была сплошь истоптана копытцами животных. С той поры один-два барана по мере необходимости регулярно «перекочевывали» в гарнизонный ледник, устроенный на затененном склоне в вечной мерзлоте.
*
Однообразная, замкнутая жизнь, лишенная событий и впечатлений, складывалась из дней, как две капли воды похожих друг на друга. Некоторое разнообразие вносили лишь перемены в погоде, охота на зверя, а особенно – приход торговца. В какой-то степени разнообразили житье-бытье и вечерние задушевные разговоры, начинавшиеся, как правило, сразу после трапезы. Они сближали отрезанных от мира людей и позволяли им почувствовать себя частицей пусть небольшого, но крепкого сообщества.
Самой частой темой разговоров были, конечно, до сих пор кровоточащие воспоминания о горьких поражениях и рассуждения – что делать дальше? Здесь позиции разделялись. Одни по-прежнему являлись сторонниками партизанской войны, другие не видели в ней смысла.
Через Василия Сафронова к ним доходили сведения, что в Нелькане и Аяне уже сами коренные жители под предводительством эвенкийских старейшин вместе с остатками неустрашимых белопартизан Артемьева подняли восстание и учредили Тунгусскую республику. Правда, просуществовала она всего несколько месяцев и была ликвидирована регулярными частями Красной Армии. Что один из видных якутских большевиков Ксенофонтов, пережив революционную эйфорию и утратив иллюзии, навеянные коммунистическими идеями, организовал мощное антисоветское движение. Его вооруженные формирования взяли под свой контроль почти половину территории области, но и он не смог устоять против спешно переброшенных сюда из Иркутска крупных армейских соединений.
К сожалению, а может, к счастью, в гарнизоне Лосева узнавали об этих событиях с большим опозданием, когда все они были уже в прошлом…
ПРИИСК "СЛУЧАЙНЫЙ"
Два месяца назад якут, доставив очередной товар, сообщил Лосеву, что его американские друзья из торговой фирмы «Олаф Свенсон» готовы протянуть им руку помощи. На их складах полно оружия и обмундирования, завезенного еще в 1920 году. Американцы хотели бы передать все это людям, способным поднять население на борьбу с большевиками. Они заинтересованы в этом, так как Советы стали препятствовать их прибрежной торговле.
Василий сказал американцам, что у него есть на примете отряд офицеров с большим боевым опытом, и пообещал переговорить с командиром.
Лосев выслушал купца с интересом, однако готовности возглавить мятеж не проявил. Он прекрасно понимал, что их гарнизон слишком мал для этой цели. Однако опытный переговорщик Сафронов стал бить на то, что в народе растет недовольство политикой большевиков и очередное восстание неизбежно, но у якутов и тунгусов нет грамотных командиров, потому большие потери неминуемы. Олег Федорович призадумался, решил обсудить предложение с соратниками.
Мичман Темный сразу загорелся:
– Такой шанс нельзя упускать! Все мечтали оружие раздобыть, а тут оно само в руки просится! Если поднять всех недовольных, то наверняка сформируем крупное соединение.
– Не верю я в бескорыстие американцев, – отозвался ротмистр. – И якуту этому не верю – уж больно расчетлив, хитрый лис.
– Господин ротмистр прав. По короткому лаю собаку от лисы не отличишь, – поддержал его Дубов.
– А вы, штабс-капитан, что думаете? – обратился к Тинькову подполковник.
– Я – за вооруженную борьбу. А якуту прямой резон нам помочь – он спит и видит, когда вернутся прежние порядки.
– Что-то наши унтер-офицеры все помалкивают.
– А мы что? Мы как все! – за двоих живо откликнулся один из братьев-близнецов Овечкиных, чьи рыхлые лица с водянистыми, небесной голубизны глазами были так схожи, что их никто не мог различить. Поэтому, чтобы не путать, их звали Всеволодо-Владиславами или, сокращенно, Всевладами.
Заручившись поддержкой большинства, подполковник дал торговцу согласие, при условии, что американцы предоставят оружие и боеприпасы в количестве, достаточном для ведения длительной и масштабной военной кампании. Он помнил, что одной из причин поражения генерала Пепеляева была слабость боевого обеспечения.
Воодушевленный Василий пообещал в следующий же приезд привезти первую партию оружия. Только попросил встретить: груза будет много, дорога маристая, одному с гружеными лошадьми в горах сложно управляться.
*
Всхрапывание лошадей известило о приближении каравана.
– Вашбродь, кажись, едут.
– Встаю.
Оружия привезли на четыре полноценные роты. Промасленные винчестеры были аккуратно упакованы в ящики. Неожиданно для всех якут Василий привез и ичиги. Каждому по две пары. Теперь, если одни промокнут, можно будет переобуться в запасные. А самое главное – поберечь сапоги для воскресных построений, на которые они надевали форму, боевые награды, надраивали до блеска яловые и хромовые сапоги – у кого что сохранилось. В этот день утром строились на небольшом плацу в две шеренги для подъема флага 3-го Сибирского полка, спасенного поручиком при отходе из Читы.
С провиантом дело обстояло хуже. Десятка два коробок с галетами, четыре куля муки, четверть спирта и пуд соли. Именно ей, невзрачной, серой, с бурыми крапинками, радовались более всего. После месячного употребления пресной пищи ни у кого не оставалось сомнений, что именно она – соль – и есть наиважнейший продукт.
В предыдущий приезд якут сплоховал – не привез ее. Зато сейчас, пользуясь моментом, поднял цену. Привез еще тетради, карандаши для поручика: тот писал книгу о последнем зимнем походе Белой гвардии и вел летопись их маленького гарнизона.
– Тут одно железо! Где патроны? – возмутился подполковник, закончив осматривать поклажу.
– Вот, смотрите, – Василий открыл небольшой ящик.
– Ты что, издеваешься?!
– Ваше степенство, патронов в фактории больше нету. Сказали, шхуна пошла, привезет. За шхуну платить надо. Золото надо, – сочувственно развел руками якут.
– Ты же говорил, что у них боеприпасов с избытком! – сказал Лосев вроде спокойно, а у самого глаза побелели от бешенства.
– Тогда было, теперь нету.
– Ну так увози свои железки американцам! Пусть сами воюют. Откуда у нас золото?!
– Похоже, вы, ротмистр, были правы – им лишь бы мошну набить, – Олег Федорович с расстройства даже сплюнул.
– Ваше степенство, сердиться не нада, думать нада… Есть прииск Случайный. Богатый прииск. Для такого важного дела у них надо золото взять, – тут же услужливо подал идею якут.
Лосев оглядел товарищей. В их глазах загорелись искорки надежды.
Подполковник задумался. Им владели двойственные чувства. Он понимал: прииск – шанс редкий, но это разбой.
Разрешил сомнения штабс-капитан:
– Господин подполковник, такого случая нам больше не представится. Не до реверансов! Брать надо!
– Тогда уж не брать, а занять на время, с возвратом, и расписку дать, – наконец согласился подполковник.
– Конечно, конечно! В фактории говорили, старатели приходили к ним. Большим фартом хвалились, – обрадованно закивал, засуетился якут. – Скоро туда провиант везу. Буду смотреть, потом скажу, когда пойдем, и лошадок дам.
*
Чем ближе отряд подходил к прииску, тем чаще натыкались на лежащий в отвалах свежепромытый песок, местами перемешанный с черными углями (по всей видимости, отогревали стылую землю), на старательский инструмент: грохота, тачки, бутары.
Из-за наплывавшего с реки тумана видимость в низинах не превышала пяти-семи саженей. Звуки глохли, очертания искажались, все текло, плыло. Наконец из белой мглы проступило стоящее на пригорке длинное приземистое строение с двумя печными трубами.
Тихонько спустившись под берег, привязали лошадей, сняли ичиги, обули сапоги и, одетые по всей форме, неслышной поступью прокрались по росистой траве к бараку. Четверо встали у окон, нацелив в них стволы, остальные у входа.
Дубов осторожно отворил дверь. Посреди барака с перекладины над столом свисала тускло светящая сквозь прокопченное стекло керосиновая лампа. Рядом, сидя на чурке, мирно дремал, зажав между колен берданку, дежурный. Неслышно подойдя к нему, дюжий казак выдернул ружье и гаркнул во всю глотку:
– Всем встать и выходить по одному! Вы окружены!
На дощатых нарах, потягиваясь, зашевелились.
– Что за шутки, Борзой! Наломался, что ль, вчерась? – прохрипел кто-то из дальнего угла.
Вскинув фронтовой карабин с побитым ложем, казак три раза выстрелил в потолок и проревел:
– Молчать! Руки за голову и на выход, не то продырявлю.
– Тихо, тихо, чего шумишь, не глухие, так бы сразу и сказал, – спокойно отозвался все тот же хриплый голос.
Выходящих тщательно обыскивали. С одного сняли кожаный пояс, заполненный золотым песком, у троих нашли ножи.
Приставив к старателям часовых, Лосев со штабс-капитаном зашли в барак. Золото долго искать не пришлось. Оно хранилось в обитом железными полосами сундуке. Сбив замок, увидели тугие кожаные мешочки, заполненные чешуйчатыми пластинками, и берестяной короб с бесформенными комочками самородков. Прикинули вес – пуда на два потянет!
У Шалого проявилось завидное чутье на «рыжуху»: еще около четырех фунтов насобирал из потайных старательских схронов.
Вдобавок к этому на чердаке висели связки «мягкого золота» – собольи и беличьи шкурки.
– Летом же пушнину не промышляют, – изумился поручик.
– Так это с зимы висит. Видите, все «выходные», первым сортом пойдут. Похоже, они тута круглый год живут, – пояснил Иван.
Лосев, выйдя к старателям, поправил погонный ремень и, откашлявшись, объявил, что он, подполковник царской армии, по закону военного времени изымает у них под расписку все золото. Оно пойдет на борьбу с большевистским режимом и будет возвращено артели после установления в Якутии законной власти.
Мрачные старатели слушали молча. Вид казаков и офицеров, облаченных в амуницию, в начищенных до блеска сапогах, произвел на них сильное впечатление. Вместе с тем их душила обида, что вот так, запросто, у двадцати здоровых мужиков отнимают результаты многомесячного каторжного труда.
– А детей малых да баб наших вы, что ль, кормить будете?! – спросил, зло глядя исподлобья на золотопогонников, мосластый, смахивающий на шатуна старатель.
– Брось жалиться. Вона сколь пушнины оставляем на прокорм, – отрезал Дубов.
Когда мешочки с золотом разложили по вьюкам и уже собирались уходить, рослый, широкий в кости мужик с густой, темно-русой окладистой бородой по самую грудь, сделал чеканный шаг вперед. Весь его облик говорил о недюжинной силе. Вытянувшись по стойке смирно, он чуть было не козырнул, да спохватился – без головного убора ведь.
– Господин подполковник, честь имею обратиться, – раздался уже знакомый хрипловатый голос.
Лосев с удивлением обернулся:
– Обращайтесь.
– Дозвольте послужить делу освобождения Якутского края от большевиков.
– Кто такой?
– Есаул Суворов. Вот! – протянул он свой паспорт.
Лосев взял документ и прочел, так, чтоб все слышали:
– Суворов Назар Петрович, 1889 года рождения, великоросс, православный, из казаков. Господин есаул, а вы сознаете, что в случае чего красные нас всех повесят?
– У меня с ними, ваше благородие, свои счеты. В семнадцатом пристрелил агитатора за подстрекательство к отказу от присяги престолу и Отечеству. В отместку мою жену ночью в постели топорами изрубили, когда я караулы проверял. Грудничок двухмесячный без матери стаял и помер у меня на руках, – дрогнувшим голосом произнес старатель.
– Ну что, принимаем пополнение? – обратился к соратникам Лосев.
– Как не принять? Свой человек.
Старателей завели обратно в барак и оставили у дверей двоих всадников – чтобы дать возможность отряду уйти подальше. Тут обнаружилось, что есаул исчез. Собрались было организовать погоню, как он вышел из густого ельника с туго набитой котомкой.
– Вы что, есаул, устав забыли? Ушли без доклада.
– Виноват, ваше благородие. Вещи взял.
Офицер раскрыл мешок, и Лосев увидел сложенную казачью гимнастерку с серебристыми погонами, брюки с алыми лампасами.
– Взгляните, господа, – человек форму сберег! Весьма, весьма похвально! – одобрил подполковник.
Отряд двинулся в противоположную от гарнизона сторону, туда, где их дожидался Василий.
Долго путали следы. На одной из лужаек, сплошь покрытой кустиками княженики, не устояли – задержались. Малиново-красных ягод на коротких стебельках было так много, что стоило ступить – под ногой растекался алый сок. Княженика похожа на малину, а по вкусу – земляника, только сочнее и слаще. Недаром зовется – княжени-ка! Княжна среди лесных ягод!
В гарнизоне поважневший Василий подошел к Лосеву и протянул пустой мешочек:
– Ваше степенство, отсыпьте за совет якуту.
– Ох и хитрован ты, Василий!
– Куды черт – хитрован! Трудно стало жить. Немножко зарабатывай надо, – с обиженным видом ответил тот.
Разложив все золото по вьючным сумам и насыпав сверху для маскировки кедровых орешков, якут притянул бесценный груз ремнями к шерстистым бокам низкорослых, мохнатых лошадок. Связал их длинным кожаным ремнем и, осмотрев, ладно ли все в караване, вскочил на переднего жеребца.
В дороге он наматывал на палец жидкую поросль бороденки и пел, на ходу сочиняя, песню о том, какой умный и хозяйственный человек Василий Сафронов. Что ни один якут не может сказать, что его голова мхом набита. Что скоро его друзья офицеры получат много ящиков с патронами, и, когда они побьют красных, он опять станет уважаемым человеком. Что он знает многих, кто пошел бы драться с красными. Что можно быстро собрать для Лосева большую армию и прогнать большевиков. Тогда они не будут открывать свои лавки и мешать ему, доброму купцу. Так пел он в своей бесконечной песне. Но пел на всякий случай тихо, чтобы никто, даже медведь, не услышал и не разнес по тайге его слова…
Монотонная жизнь обитателей гарнизона стала насыщенной и разнообразной. Утренние построения, рукопашные бои и стрельбы по мишеням приобрели конкретный смысл. Теперь только и говорили о скорой военной кампании…
ПОПОЛНЕНИЕ
В гарнизоне якут появился только в конце лета.
– Не ругай, ваше степенство, запоздал маненько – болел.
– Патроны привез?
– Шхуна не пришла. Море скоро мерзнет, шхуна не ходи. Лето ждать надо, – ответил купец, щуря и без того узкие прорези глаз.
– Брешет он все, плут толстомордый. Наверняка «рыжуху» прикарманил, – не сдержался ротмистр Пастухов.
– Куды черт! Зачем так говоришь? Не слушайте его, ваше степенство. Василий Сафронов честный купец.
– Эх, грому на тебя нет, башка торговая, – не унимался, гнул свое ротмистр.
– Твой ум короче комариного шага, – огрызнулся тот, недобро прищурившись.
– Ты, любезный Василий, язык-то прикуси и боеприпасы следующим летом доставь в гарнизон без отговорок. Мы с тобой с избытком рассчитались, и ты уговор выполняй! – поставил на место купца подполковник.
– Хорошо, хорошо, ваше степенство, – тут же миролюбиво закивал Сафронов. – Шхуна не пришла, что могу делать? Ваше степенство, сердиться не надо. Все сделаю, что захотите. Вот привез вам жен. Три якутки, две эвенки. Молоденькие! – с трогательной ласковостью сказал хитрый плут и добавил: – Хорошо, когда всем хорошо!
Василий ненадолго скрылся за деревьями и вскоре вышел с «невестами». Молоденькие, смуглолицые, румянощекие, с черными до пояса косами, девушки искоса поглядывали на мужчин карими глазами.
– Ваше степенство, выбирай первым, – как можно мягче, елейным голоском предложил, низко поклонившись, Василий.
– Откуда они?
– Должники рассчитались. Вам дарю – мужчине нельзя без жены. Вам тоже правильно жить надо. Верно, ваше степенство? Мне денег за них не надо. Василий добрый якут. Людям всегда хорошо делает, поэтому его все любят… Продукты вот вам еще привез. Посуда есть. Бери что надо, рассчитаетесь потом, – суетился купец, подмигивая насупленному ротмистру.
«Да, дураком я был, что понадеялся на якута. Видел же – каверзный человек. Но и ссориться с ним нельзя. Может, оно и неплохо, что он женщин привел. Все надеялись, что скоро на настоящее дело пойдут, а тут опять осечка. Люди и без того раздражительны, задираются – в такой тесноте живем», – пронеслось в голове Лосева. Вслух же сказал:
– И то верно – целый год впереди.
Мужики забыв про патроны, невольно приосанились.
– Ваше благородие, девки-то хороши! Вон какие крепенькие да миленькие. Дозвольте мне вон ту взять, – быстрее других нашелся прыткий Шалый.
– Не суетись. Это дело серьезное и обоюдное. Тут все с взаимного согласия, без понуждения должно быть. Пусть они поживут, к нам присмотрятся, мы к ним, тогда и решим, – ревниво возразил Лосев, которому тоже приглянулась обаятельная якуточка.
– А как без венчания? Грех ведь, – заволновался набожный юнкер Антон Хлебников. Его большие серые глаза смотрели на командира вдумчиво и преданно. Тонкие правильные черты благородного лица говорили о том, что у юноши чуткая, нежная, ранимая душа.
– Не беспокойся. Что в уставе сказано? В военное время старший чин всему голова. Так что я в гарнизоне один во всех ипостасях. Повенчаю как-нибудь с божьей помощью.
Уже через два дня Лосев построил гарнизон и, чтобы избежать конфликтов между мужиками, попросил девиц самим выбрать спутников жизни – кому кто приглянулся. Все как сговорились – указали на него. Тогда подполковник подошел и галантно подал руку понравившейся якутке. Выбор остальных девиц пал на четырех казаков. Своим практичным женским умом они безошибочно определили, что с ними не пропадут.
*
Минуло три года. Поселение стало не узнать. Офицерам, обученным в кадетских и юнкерских училищах только воевать, крайне повезло, что с ними оказались выходцы из казачьего сословия: эти люди не только имели наследственную привычку ко всяким трудностям, но и умели делать буквально все.
Когда в гарнизоне появилось пять супружеских пар и встал вопрос – где жить? – казаки сразу принялись за дело. Свалили на склоне горы, прямо напротив землянок, кондовые кедры. Обрубив сучья, спустили хлысты по каткам вниз. Ошкурили, окантовали. Мастерски выбрали четвертя, срубили в верхнюю чашу углы с выпуском.
На нижние же венцы использовали лиственницы, спиленные на болоте в полнолуние. Такие бревна не поддаются гниению и, делаясь с годами все крепче, служат веками.
Офицеры в этих делах были только на подхвате: принести, подать, подержать. Из них лишь есаул и мичман умели управляться с топором.
Собрали на мох два первых сруба-крестовика. Больше в первую осень не успели. Двускатные крыши на них возвели тесовые. Окна для тепла прорубили маленькие, в два бревна высотой. Дубов украсил их наличниками с долблеными узорами. Для пола и потолка напилили плах. Из дикого камня сложили большие печи. Напротив устья оборудовали закуток для готовки еды. За боковой стеной печи устроили помост для спанья, выше – полати. Посреди горницы поставили стол. Вдоль стен неподвижно укрепили широкие лавки, над ними, выше окон, полки для мелких предметов домашнего обихода. Двери, чтоб не пробил мороз, обили с двух сторон шкурами.
В следующее лето поставили еще четыре избы. Всего получилось шесть: пять для семейных и одна, побольше, для холостяков. Поселение, по предложению поручика, обнесли для порядка и безопасности заплотом: ему хотелось, чтобы их гарнизон походил на настоящую русскую крепость.
У домов на припеке весной копали гряды. Сажали лук, редьку, картошку. Дубов собрал в лесу несколько пчелиных роев и расселил их в заранее подготовленные колоды. К осени соорудил для пчел омшаник. Кроме того, вблизи полян, богатых медоносами, выдолбил в нескольких кедрах полости. Место, через которое вырубал дупло, плотно закрывал деревянной вставкой. Вовнутрь вешал остатки сот. В период роения пчелы-разведчики быстро находили надежные, теплые жилища и приводили в них рои. Уже следующим летом меду накачали столько, что с десяток пудов выделили на обмен с Василием.
Зверя тоже добывали в достатке. Чтобы шкуры не пропадали, казак Шалый стал их выделывать, а его супружница Ульяна – шить из кожи для обитателей гарнизона одежду и обувку. Как-то Федот выделал шкуру добытого в берлоге медведя и попросил Ульяну сшить из нее душегрейку, но та отказалась, замахала на него руками:
– Чур , тебя, чур! Наденешь шкуру медведя, за тобой его дух ходить будет. Накажет за то, что убили амаку. Не надо носить шкуру медведя, худо нам будет.
Купцу Сафронову в обмен на мануфактуру, соль и инструмент они теперь кроме даров тайги сдавали излишки сыромятины и меховую одежду.
Про патроны уже и не поминали. У купца всегда был один ответ: «Шхуна не пришла», и для пущей убедительности он, горестно вздыхая, широко разводил руками. Белогвардейцам же ссориться с якутом не хотелось. Он хоть и обдирал их, как липок, но необходимым обеспечивал. Что ни закажешь, все доставит.
Порой гарнизонных все же посещали робкие мысли о том, чтобы выйти, сдаться на милость властям. Но после рассказов якута о том, какие суровые приговоры выносят даже тем, кто всего лишь сотрудничал с белыми, мысли эти быстро улетучивались. Люди понимали, что купец может и приврать, чтобы не потерять выгодных покупателей, но все равно было боязно.
Оставшиеся без женщин уже на второй год стали просить якута привезти и для них невест, но тот упорно отказывал.
Особенно донимал купца ротмистр.
– Василий, выручи! Окажи милость – мне хоть косую, хоть кривую. А то ведь помру, так и не посеяв семени, как будто и не жил на земле. Страшно мне это. Сколько скажешь, уплачу, выручай!
Но якут, против обыкновения, был тверд и непреклонен. Дело в том, что один из его должников пожаловался участковому милиционеру: мол, Сафронов Василий дочь-красавицу на год взял за долги и никак не отдает. Еле выкрутился. Пришлось самому одаривать жалобщика, чтобы тот говорил, что дочь нашлась, у больной тетки живет, смотрит за ней. Тогда Василий не на шутку струхнул и дал зарок больше живым товаром не заниматься.
*
У Антона Хлебникова отец был священником, и тому с малых лет вплоть до кадетского училища приходилось замещать то заболевшего пономаря, то подьячего, то звонаря, и постоянно петь на клиросе. Привыкший к твердым церковным порядкам, юнкер и здесь старался регулярно выполнять установленные обряды, читал ежедневные псалмы, молился за здравие обитателей гарнизона. Постепенно к нему начали осознанно присоединяться и другие. На главные престольные праздники собирались, как правило, в доме командира.
Перед рождением первого младенца срубили ладную часовенку. Лосев отнес в нее свой походный складень. Вместо лампадки повесили плошку с фитильком из скрученных прядок лишайника и в дальнейшем каждое воскресенье вели службу там.
По первости это воспринималось как привычные офицерские собрания. Но юнкер, знавший наизусть почти все Евангелие, всегда к месту рассказывал что-нибудь из жития святых, пел красивым голосом псалмы. Так исподволь и служба по чину наладилась.
Лосев как-то даже пошутил:
– Ты, юнкер, среди нас самый молодой, а уже учительствуешь.
– Господин подполковник, Боже упаси, я не учительствую. Просто пытаюсь донести до всех слова Господни. Вы же знаете, что все мои предки священнослужители.
– Ты не обижайся, я ведь одобряю твои старания. Помнишь, как у преподобного Серафима Саровского: «Учить других – это как с высокой колокольни бросать камни вниз. А самому исполнять – это с мешком камней на спине подниматься на эту самую колокольню. Посему, чтобы тебя слушали, сам первым исполняй все, чему учишь». Так и ты для нас в этом смысле образец.
СБОРЫ
С появлением в гарнизоне женщин его обитатели незаметно разделились на два дружественных, но с разными интересами лагеря: холостяков и семейных.
Последних установившаяся, размеренная, полная домашних забот жизнь устраивала. Лосев, правда, иногда тосковал по семье, оставшейся во Владивостоке, но вместе с тем понимал, что шансов соединиться с нею нет, а якутка Соня души в нем не чаяла и родила двух замечательных мальчиков. Один уже помощник – носит по одному полешку дрова к печи, второй вьюном в зыбке ворочается, подвесом поскрипывает.
Холостяки же чувствовали себя ущемленными. Им тоже хотелось, чтобы рядом была заботливая женщина, которая даст продолжение роду. Постепенно они стали склоняться к мысли, что для них единственный способ исполнить это желание – эмиграция. В Китай или Русскую Америку – уж как получится. Осуществить это можно было, только выбравшись на побережье Охотского моря. Там они рассчитывали отыскать друзей мичмана по мореходке и с их помощью нанять судно. Но прежде следовало запастись золотом в достаточном количестве: каждый уже строил радужные планы на жизнь.
Штабс-капитан мечтал разыскать оставленную в Харбине семью и заняться разведением скаковых лошадей. Близнецы Овечкины просились к нему конюхами. У мичмана программа была попроще: купить домик с землицей, жениться и заиметь кучу детей. Юнкер грезил служением Богу в православном храме.
С конца мая, лишь только на речушке растаял лед, они, а с ними за компанию и женатые казаки, переквалифицировались в старателей.
У холостяков, не обремененных семейными заботами и живших коммуной, «рыжуха» прибывала намного быстрее. И неудивительно – они посвящали промыслу практически весь световой день.
Старательская работа сама по себе незатейливая, но требует отменного здоровья и выносливости. Стоять часами в воде, от которой уже через минуту ломит ноги, не каждому по силам. Икры, покрытые синими узорами вздутых вен, багровели. Суставы, особенно на ногах, опухали. К концу дня их ломило так, что приходилось каждый вечер прогревать в жаркой бане. Если и это не помогало, тогда уж ничего не оставалось, как томиться несколько дней на теплой печи.
Жалеючи мужей, женщины из выделанных шкур тайменей сшили непромокаемые бродни. (Крепкие нитки они получали из сухожилий: разминали руками и, отделив самые тоненькие волокна, брали два и, старательно мусоля слюной, сучили на голом колене). Женатики теперь, надев под бродни меховые чулки, могли спокойно мыть золото весь день. Чтобы рыбья шкура не рвалась об острые камни, поверх бродней натягивали короткие ичиги из лосиной сыромятины, пропитанной медвежьим жиром. Такая обувка оказалась столь практичной и теплой, что и холостяки заказали ее.
Для своих мужей женщины вышивали на голенищах замысловатые узоры и окрашивали рыбью кожу кто в желтый цвет – отваром коры ольхи, кто в красный – лиственницы. А чтобы краска не смывалась, в отвар добавляли порошок из рыбьей икры. У холостяков бродни были попроще: не расшитые и некрашеные.
Добыча на речушке падала, и сдружившиеся Суворов и Пастухов решили попытать счастья на притоке, верстах в двух от первых промывок.
Начали прямо с устья. Есаул первым зачерпнул галечник лотком – небольшим корытцем, выдолбленным из ствола тополя, с пологими краями и поперечной канавкой посредине. Колыхая его на руках в проточной воде, он смывал песчинки и камушки до тех пор, пока в бороздке не остались только крупинки тяжелого желтого металла. Полученный «улов» порадовал. В следующем заборе он оказался еще больше. Хмелея от азарта, Суворов заорал:
– Ротмистр, быстрей сюда!
Сверкая загорелой лысиной, обрамленной венчиком седеющих волос, Пастухов подошел, гордо неся свою добычу, тускло поблескивающую на дне проходнушки, застеленной для сбора самых мелких частиц ворсистым куском шинельного сукна. Она оказалась заметно больше.
– Ну ты даешь! Превзошел учителя! – восхитился есаул.
Золото тут напоминало хорошо отшлифованные сплюснутые зернышки, тогда как на старом месте оно имело вид тонких чешуек.
Как-то, намыв за день желтых зерен меньше обычного, Суворов пробурчал по дороге в гарнизон:
– Мы думаем, что ищем золото. Нет, это оно ищет нас и превращает в своих рабов. Чем больше его имеешь, тем вернее служишь. Я ведь в отряд потому еще пошел, что надеялся от этой болезненной страсти избавиться. Ан нет, не вышло – и тут достала.
До морозов намыли «рыжухи» около пуда. На каждого получалось почти шесть фунтов. По расчетам, этого должно было хватить для обустройства на новом месте. Решили трогаться в путь, как только сойдет снег.
Мешочки же с золотым песком каждый день упрямо напоминали обитателям гарнизона о долге перед старателями прииска Случайный. Теперь-то они хорошо представляли, какого труда стоило тем намыть изъятые у них два с половиной пуда. Больше всех терзался угрызениями совести подполковник. В конце концов он собрал всех.
– Господа, что будем делать? Держать слово, данное старателям, или махнуть на наше обязательство рукой?
Офицеры, уже настроившиеся по окончании зимы выбираться к морю, приуныли: если возвращать долг, то их эмиграция отложится как минимум на год, а то и два. Но все сошлись на том, что нарушать слово офицера, даже в такой ситуации, им не к лицу.
После принятия этого мужественного решения договорились в дальнейшем намытое делить на две равные части, одна из которых пойдет в общий котел, а вторая на личные нужды.
Наступивший сезон отработали как заведенные и, сами того не ожидая, к осени собрали необходимое количество золотого песка и самородков. Выручила богатая золотоносная жила. Только на ней за две недели намыли почти пуд шлихового золота.
На прииск отправили Суворова с Дубовым. Барак они нашли легко. Тот, правда, стал раза в три короче и казался совершенно заброшенным. Внутри – ни души.
– Неужто разъехались? – расстроился Суворов.
– Да нет, кто-то живет. Вон чайник на печи, вода в ведре чистая. Надо еще разобраться, кто здесь теперь хозяйничает, – сказал рассудительный Дубов.
– И то верно. Только давай от греха подальше в лесочке покуда затаимся.
Вечером появились хозяева – трое усталых оборванцев с пегой, понурой собачонкой. Есаул признал людей и окликнул одного из них по имени.
Те удивленно уставились на человека в казачьей амуниции:
– Суворов, ты, что ль?
– Кто же еще? А где остальные?
– Мы тута одни. Как рыжуха кончилась, так и разошлась артель. Кто к семьям, кто на новые залежи. А нам и податься некуда. Так и живем. Барак токо укоротили, штоб помене топить. Золотишко моем помаленьку – нам хватает. Зимой соболя промышляем… Ты-то как? Важный стал.
– Слава Богу! Грех жаловаться. Мы к вам по приказу подполковника. Поручено долг вернуть.
Есаул вынул из вьюка тугие, увесистые мешочки:
– Держите. Здесь ровно столько, сколько брали.
Старатели онемели. Потрясенные честностью офицеров, долго стояли истуканами, боясь прикоснуться к свалившемуся богатству.
– В акте распишитесь все трое, – ткнул пальцем в бумагу Суворов. – Всех остальных из артели найдите, каждому его долю отдайте по-честному. И не шалить. Про обман все едино узнаем. Руки повыдерем, ежели что.
Пока разговаривали, к собачке подбежали два длинноухих зайчонка-подростка и легли у ее ног. Та сразу оживилась и принялась тщательно вылизывать их. У Суворова с Дубовым от изумления широко раскрылись глаза.
– Что, дивно? И мы дивились, когда Мулька весной их притащила. Видать, зайчиху-то задавила, а мальцов пожалела. Сама щениться уж не могет, а понянчить малых еще охота. Все лето возилась с ними. Насилу выходила. Оне так с нами и живут. Нам-то хорошо: коль сильно прижмет, так провиант под боком.
– Да вы что? Как можно? Они к вам как к родителям, а вы – «провиант»! Не по-христиански это, – заволновался Дубов.
– Да это так, к шутейному слову пришлось… Сами к ним прикипели. День-другой нету, так переживашь, будто за дите малое, а прискачут – праздник, – оправдывался старшой.
*
Вернув долг, офицеры почувствовали, что с души свалилась огромная тяжесть. Теперь они могли с чистой совестью готовиться к отъезду. Всю зиму только и делали, что перебирали вещи, решая, что взять с собой, что оставить. За время жизни в гарнизоне каждый успел окружить себя не только нужными, но и милыми, дорогими сердцу вещицами. Получалось, как ни крути, что вместе с харчами, оружием, боеприпасами груза у каждого из них набиралось по три-четыре пуда.
– И как мы с такими торбами потащимся? – заныли братья Всевлады.
– Может, лучше заплатить Василию, чтоб на лошадках довез? – предложил юнкер.
– До побережья-то он нас довезет, а кто знает, сколько времени еще мыкаться придется, пока судно наймем? Могут и повязать, – высказал свои опасения есаул.
– Послушайте, господа! Может, построим струг и, спустившись по реке, станем дрейфовать вдоль береговой линии? – подал смелую идею мичман. – Рано или поздно кого-нибудь зафрахтуем. Василий говорил, что американцы несколько новых факторий открыли. А не повезет, так на том струге на Сахалин махнем. Компас у меня есть, парусину Василию закажем.
– Хорошо придумал! Тогда и золото сэкономим, – обрадовались Овечкины. Остальным эта идея тоже пришлась по душе.
Лосев, узнав о намерении товарищей, поддержал их и пообещал выделить на подмогу пару казаков, в плотницком деле сведущих.
КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ
Небольшой струг заложили в конце апреля в семи верстах от гарнизона, на берегу речки, несущей свои воды в Ламское море. Лес для постройки готовили там же. Чтобы не тратить драгоценное время и силы на переходы, ночевали на «верфи». Из наносника – сухих стволов, выброшенных на косу половодьем в предыдущие годы, – соорудили временную хижину.
Вставали чуть свет. Работа в предвкушении новой жизни спорилась. Доски для бортов и брусья для остова будущего судна распускали на козлах. Брусья партиями складывали в яму, обмазанную глиной и заполненную речной водой. Потом на большом костре докрасна калили валуны и сталкивали их в водоем. Пробыв в горячей воде с полчаса, лиственничные брусья становились мягкими и податливыми. Из них тут же гнули каркас, а согнув, укладывали под напряжением в тень для просушки. Когда брус высыхал, он сохранял установленный изгиб навечно.
Работалось весело, дружно. И как-то так выходило, что любое дело, любая деталь, заготовка получались с первого раза. Казаки были отменными плотниками и управлялись топором не хуже, чем шашкой. Доски в борта легли одна к одной, словно влитые. Установили и мачту. Квадратный парус приготовили, но решили пока не ставить – на речке в нем нужды не будет. Когда струг немного подсох, его просмолили: дно сплошь, а борта по стыкам. На края бортов приладили упоры для весел-гребей.
Команда состояла из семи человек: штабс-капитан Тиньков, есаул Суворов, ротмистр Пастухов, мичман Темный, прапорщик Орлов, юнкер Хлебников и два унтер-офицера – близнецы Овечкины.
Отплыли в Вознесение, что на сороковой день после Пасхи. Большая вода понесла струг встречь солнцу с такой скоростью, что экипажу оставалось только, налегая на греби и кормовое весло, огибать лобастые камни, торчащие из покрытой упругими завитками водоворотов реки.
Специально пришедшие проводить товарищей казаки вместе с Лосевым и его женой едва успели прощально махнуть, как струг с пассажирами и мичманом, гордо восседавшим на корме в полинялой фуражке с золотым крабом на околышке, скрылся за поворотом.
– Ой, страх какой, – с дрожью в голосе прошептала Соня, прижавшись к мужу, чем вызвала у него некоторое замешательство: жена его отличалась сдержанностью и невозмутимостью. Казалось, не существовало такого события, которое могло бы взволновать ее, а тут вдруг столько эмоций.
Поначалу Лосев относился к супруге как к домработнице. Он устал от неустроенности быта, но в душе его все еще теплилась надежда на встречу с семьей, оставленной во Владивостоке. Однако молодая якутка так заботливо и ненавязчиво ухаживала за ним, что он постепенно всей душой привязался к ней.
*
В первый день, благодаря высокой воде, экипаж прошел почти шестьдесят верст – прибрежные виды менялись с калейдоскопической быстротой. Мелькали каменные оскалы утесов, ощетинившиеся лесом крутые скаты, склоненные к воде деревья. Возбужденные необычностью обстановки и удачным началом сплава, офицеры (пятеро из них впервые плыли на судне) то и дело нахваливали мичмана за хорошую идею. Пешком, пусть даже с лошадками, они в лучшем случае прошли бы не более тридцати верст, да еще умаялись бы вусмерть. А тут благодать – река несет так, что едва успевали рулить.
На следующий день после полудня послышался необычный, нарастающий гул. Мичман встревожился – догадывался, что это может означать. Отдав команду грести к берегу, сам влез на поперечину мачты. С нее попытался разглядеть, далеко ли пороги, но утес закрывал обзор. Скорость течения нарастала, и гребцы, хотя и прилагали все силы, не могли вырваться из стремнины. За утесом русло выпрямилось, и река, словно стрела, выпущенная из туго натянутого лука, устремилась туда, где поток, обрываясь, исчезал в клубах водяной пыли.
Путники оцепенели от ужаса, вперив немигающие взгляды в приближающиеся «ворота», – теперь оставалось только ожидать, чем все завершится. Один юнкер пал на колени и, осеняя себя крестным знамением, стал молить Николая Угодника о помощи.
Могучая сила тем временем стремительно несла неподвластный людям струг.
– Держись, ребята! Авось не пропадем! – прокричал штабс-капитан, но его голос потонул в сплошном реве низвергающейся в пропасть воды. Судно, распластавшись раненой птицей, на миг зависло в воздухе и, сверкнув мокрыми боками, рухнуло в белесую от поднимающихся клубов водяной пыли «глотку дьявола» и исчезло в бесновато-кипящем котле, из которого непрерывно выкатывались и мчались дальше тугие пенистые валы. Они и вынесли вместе с клочьями пены расщепленные доски – все, что осталось от крепкого судна.
Цепляясь за обломки, офицеры один за другим выгребали к песчаной косе. Выбравшись из воды и откашлявшись кровью, бежавшей из разбитого рта, юнкер Хлебников опустился на колени и поцеловал землю, шепча слова благодарности милостивому Николаю Угоднику. Вскоре и остальные один за другим, мокрые, в ссадинах и кровоподтеках, выползли и сгрудились вокруг мичмана.
– Знатно искупались?! – прокричал он, пересиливая рев водопада.
– Кретин! Столько лет врал нам, флотоводец хренов! Не мичман ты, а поломойка! И мы болваны – нашли кому довериться! – заорал на вытянувшегося сразу в струну мичмана озверевший штабс-капитан. Он со злостью сплюнул и замахнулся было, чтобы врезать по носу, но, овладев собой, передумал и только ткнул яростно кулаком мичмана в грудь.
– Я ж говорил, на лошадках надо, так вам свои вещи носить тяжело. Зато теперь и носить нечего, и золота нет, – напомнил юнкер, зажимая ладонью еще одну рану, на плече. – Слава Богу, что Николай Угодник нас самих уберег!
– А я, господа, плавать научился. Такой вот сюрприз! – пытаясь разрядить обстановку, пророкотал есаул.
– Да уж, удивительный сюрприз – лапки кверху, мордой вниз, – с горькой иронией пошутил штабс-капитан. – Зря мы от якута про сплав скрывали. Он, скорее всего, о водопаде знал – предостерег бы.
– Чего теперь, господа, после времени разговоры говорить. Пошли посмотрим, может, что прибило, – позвал есаул и зашагал по берегу.
Как ни странно, гул по мере удаления от водопада нарастал. Вскоре стало ясно почему. Саженях в ста находился следующий водослив, еще более внушительный и страшный. В этих местах тысячи лет назад гигантская сила сместила земные пласты, и под образовавшимися уступами река выбила внушительные котлы. Со стороны могло показаться, что здесь прошел великан и продавил глубокие ямы.
Перед вторым сливом увидели котомку Суворова, зацепившуюся лямкой за сучковатую коряжину. Пришлось опять лезть в воду. Зато теперь у них были пара рубашек, казачьи, с желтыми лампасами, брюки, моток веревки, нагайка, хромовые сапоги, кружка, миска, ложка и никому не нужный дымарь. Одну рубашку сразу разорвали на ленты, чтобы перевязать юнкера.
Глядя на бушующую внизу стихию, офицеры поняли: искать что-либо дальше бессмысленно. Не сговариваясь, повернули обратно к гарнизону. До него было изрядно – верст семьдесят пять, не меньше.
Время близилось к обеду, и все острее ощущалось желание поесть. Известно, начало лета – бесплодное в тайге время. Ягоды, даже самые ранние, не поспели. Орехов и грибов в помине нет. Немного заглушала голод черемша, растущая на полянках.
Попутный ветер гнал солнце на запад, к зубастому горизонту, натягивая на тайгу темнеющее на глазах покрывало.
Чем ниже опускалось светило, тем сильней досаждал гнус. Путникам не повезло – как раз на эти дни пришелся пик вылета этих насекомых. От несметности этой кровожадной рати все живое начало истерично метаться по тайге, ища спасения. Когда ветерок стихал, гнус буквально заедал людей. Проведешь рукой по щеке – она покрывается липкой кровью, перемешанной с кашицей из раздавленных насекомых.
Звери заходили в омуты, и над водой торчали только их головы, чуть освещенные неверным светом луны.
– Господи, что творится? Гнуса, как снега в метель, – почти рыдал гуще всех облепленный кровососами поручик.
– По-моему, больше, – раскатисто простонал Суворов, голова которого была обмотана запасными брюками.
– Есть предложение – последовать примеру сохатых, а заодно и искупаться на сон грядущий.
– А что? Чудесная мысль, – обрадовались братья Овечкины.
Раздевшись донага, с осторожностью прошли по угловатой гальке и кинулись в воду. Стремительное течение, объяв тугими струями, массировало, освежало искусанные тела. Люди почувствовали, как уходит накопившаяся за день усталость, раздражение, а главное – слабеет, как будто смывается, нестерпимый зуд. Офицеры с наслаждением лежали в воде, загребая руками против течения. Из-под них выскальзывали гладкие камушки, какие-то рыбки мягкими губами тыкались в белую кожу. Река возвращала людей к жизни, но, как только они вышли из воды, насекомые вновь атаковали их.
Пригодилось огниво и кремень, найденные накануне. Развели дымокур, иначе о сне не могло быть и речи. Чтобы костер не потух от сырого мха и листьев, наваливаемых для дыма, прежде ему дали хорошо разгореться, накопить жарких углей.
Нарубив лапника, легли спать. Чтобы поддерживать дымокур, установили дежурство. От дыма то и дело кашляли, но выхода не было.
Лишь только набравшее силу солнце разогнало скопившийся в долине туман, офицеры продолжили путь.
К «верфи» подошли на исходе четвертого дня. Счастливые, обессиленно повалились на скамьи под навесом. Кашеваривший во время строительства струга ротмистр, немного отдышавшись, встал. Соблюдая неписаный закон тайги, он оставил на полке немного продуктов: крупу, соль, пластину вяленого мяса. Разожгли костер, сварили похлебку. Тут уж пригодилась посуда из котомки есаула. Единственную ложку пустили по кругу. Варева хватило на четырнадцать кругов.
Сумерки тем временем перешли в ночь. Захохотал, стращая обитателей тайги, филин.
– Господа офицеры, может, сразу в гарнизон? Осталось немного, тропа хорошая. Зато спать ляжем в избе, без мошкары, – предложил поручик.
– Верно, чего здесь всю ночь с кровопийцами воевать, пошли, – дружно поднялись остальные.
Проходя мимо глиняной ямы, в которой запаривали шпангоуты, смекалистый есаул обмазал лицо и руки глиной. Товарищи последовали его примеру. Теперь комары были не страшны. Правда, подсохнув, глиняная маска растрескалась, и крохотные вампиры стали забираться в трещины. Заморосивший дождь поубавил их численность, но прибавил злости. Люди почти бежали – мысль о скором надежном укрытии придавала сил. Вырвавшийся вперед поручик на развилке вместо тропы, ведущей в гарнизон, свернул на хорошо натоптанную звериную тропу. Никто из следовавших за ним в темноте не обратил на это внимания.
Минула ночь. Тяжелые, свинцового цвета тучи обложили тайгу со всех сторон. Провалы между холмов залило туманом, из которого островками проступали макушки деревьев. Зарядил нудный дождь. Он то моросил, то затихал: уже трудно было понять, дождь или туман окружает людей.
– Господа, смею предположить – мы заблудились. Давайте общими усилиями попробуем определить, в какой стороне гарнизон, – произнес штабс-капитан, устало привалившись к дереву.
Люди были настолько измучены ночным броском, что никто не смог в ответ и слова произнести. Они находились в том состоянии, когда все равно, куда идти, – лишь бы сказали куда.
Поскольку никто не представлял, где они сейчас находятся, Тиньков предложил спускаться по распадку вдоль петлявшего среди обомшелых валунов ключа – у воды больше вероятность встретить оленеводов. Пройдя версты две, люди услышали ровный плеск речки, вьющейся сильным прозрачным телом среди гор по каменному ложу. Вдоль русла тянулась звериная тропа. Дальше шли по ней, никуда не сворачивая.
Через час-полтора уткнулись в кладбище: несколько колод – бревен, расколотых вдоль на две половинки и стоящих на четырех, а маленькая, видимо для ребенка, – на двух столбах. На деревьях рядом с колодами висели черепа оленей с рогами. Под одним из них в траве лежал медный котел с пробитым дном, несколько наконечников стрел из мамонтовой кости.
Окрыленные надеждой скорой встречи и с самими кочевниками, офицеры зашагали веселей.
МОНАСТЫРЬ
Речушка наконец вырвалась из горных теснин и вывела путников в широкую долину, упиравшуюся в зеленые холмы, за которыми темнели отроги высокого хребта. Русло здесь разбивалось на несколько рукавов, перекрытых пониже мощными заломами, нагроможденными во время паводков: тысячи стволов, ошкуренных водой и выбеленных солнцем, торчали из них во все стороны, как иголки циклопического ежа. По длинной гривке, разделявшей протоки, с трудом обошли этот хаос и побрели по зеленому, росистому лугу, гадая, куда держать путь дальше. Долина просторная, и если здесь живут люди, то где больше вероятность встретить их?
На самом высоком холме их внимание привлекло скопление бурых пятен. По форме и цвету они напоминали строения. В глазах изможденных горе-путешественников загорелась надежда – вдруг и вправду это жилье? Самый полноводный рукав речушки, как по заказу, вел прямо к подножью этой возвышенности. Вскоре стало очевидно – действительно какие-то постройки.
– Похожи на якутские юрты с хотонами, – сказал ротмистр.
– Кроме прииска, здесь быть нечему, – уверенно возразил есаул Суворов.
– А что если это застава красных? Поскрытней надо бы идти.
Послышались треск сушняка и чьи-то шаги. Офицеры замерли. По противоположному берегу брел, не разбирая дороги, лось светло-бурого окраса. Зверь шествовал так, будто пребывал в глубокой задумчивости, – громадная голова с лопатами не окостеневших еще рогов свисала вниз и болталась из стороны в сторону. Тоже, наверное, достало комарье.
Они переждали, когда гигант исчезнет из виду, и осторожно двинулись гуськом дальше.
– А вон и старательские промывки! – обрадованно указал Суворов на давние, отчасти заросшие травой, рытвины. – Что я говорил?
Когда офицеры крадучись стали подниматься на холм, в проеме между деревьев над одним строением прорисовался крест.
– Господа, да это же монастырь, – прошептал юнкер Хлебников. – Причем раскольничий. Крест-то восьмиконечный! Красных здесь наверняка нет, а то давно б скинули.
– Да что вы, юнкер, такое придумываете, откуда возле монастыря промывки?
– Может, монахи старательством, как и мы, добывают на жизнь.
Напрягая последние силы, держась друг за друга, оборванные, изъеденные комарами, опухшие от голода люди теперь не таясь взбирались на холм, словно боялись, что если сейчас не дотронутся до обросших по низу мхами каменных стен, то мираж этот исчезнет и они опять окажутся один на один с тайгой, где их давно стережет костлявая.
Возле монастырской стены из земли топорщились ровными рядами мясистые ростки с морщинистыми округлыми листьями.
– Господа, это же картошка! Ей-богу, картошка!
Оголодавший до предела поручик первым прошел через калитку во двор и без стука отворил дверь – никого! Пахнуло застоявшимся мужским потом, перемешанным с ароматом копченого мяса, пласты которого висели на деревянных крюках по стенам. Следом зашли отставшие спутники.
– Эй, есть кто? Эй, отзовитесь! – все громче выкрикивали они.
– Господа, в чугунке похлебка. Еще теплая! Вы как хотите, а я сажусь есть. Хозяева, даст Бог, простят. – Поручик снял со стены половник, с полки – разнокалиберные миски.
Никто не возражал. Штабс-капитан проследил, чтобы наливали не более одного черпака на каждого.
– Какая вкуснятина! А нельзя ли еще? – попросили близнецы Овечкины, моментально проглотившие свою порцию.
– Пока хватит – сразу много есть опасно, – запретил Тиньков. – Заворот кишок может случиться.
Во дворе залаяла собака.
– Господа, хозяин идет. Старикан, но какой бравый!
Все разом повернули головы и в узкое окно увидели гривастого человека, походившего на матерого зверя. На левом плече раскачивались длинные удилища, а правая рука далеко вперед выкидывала увесистый посох. Дверь отворилась.
– Спаси Христос, – поздоровался он как ни в чем не бывало, подавая каждому широкую ладонь. – А мне и невдомек, что гости пожаловали. И, кажись, высокородных кровей. – Старик снял лосевую тужурку и пригладил руками взлохмаченные седеющие волосы.
– Сударь, вы уж простите, что мы тут похозяйничали – отобедали без дозволения. Сами изволите видеть, в каком мы состоянии – пять дней не ели. Чуть дошли, – за всех извинился юнкер Хлебников.
– Дык правильно, што похарчевались. Пошто животы терзать? Тем паче, ноне Троицын день… А я вот удумал рыбки наловить – попраздничать. Ан нет, не берет – сыта. Вона сколь ноне комарья. Глотай, хошь лопни, – улыбнулся дед в ответ. Улыбнулся одними глазами, но так радушно, что мгновенно расположил к себе.
Глядя на исхудалые, измученные лица пришлых, не сдержался, попенял:
– Как можно так отощать – в лесу эвон скоко съедобных корений, трав. Нешто не ведаете, сколь питателен борщевик? Сколь хорош татарник, сурепица, желтая лилия? Не ведали? А надоть, коли в лес пошли. Ну да ладно, пока самовар заправляю, сказывайте, откеля и куда путь держите. Можа, советом пособлю. Лучше меня здешние места нихто не знат.
– Простите, отец, как позволите вас величать?
– Родители Лексеем нарекли, но с той поры, как перва борода враз на всю харю отросла, – Лешаком кличут. Все Лешак да Лешак. Гляньте, чем не Лешак, – старик ловко задрал до подбородка низ рубахи, и гости увидели густую, с проседью пополам, рыжую шерсть, сплошь покрывавшую живот и грудь. – Так все ж – што вас сюды завело?
Офицеры в некотором замешательстве переглянулись. Первым нашелся поручик Орлов. Сочиняя на ходу, он поведал о том, что их группа представляет собой часть комплексной экспедиции Академии наук и занимается сбором исторических документов, поиском следов первопроходцев на окраинных землях страны, и что уже есть уникальные находки.
Товарищи, слушая, таращили глаза от удивления. Но поручика уже понесло – не остановить! Хотя впоследствии он и сам не мог объяснить толком, для чего так складно лгал.
– Семь дней назад, – продолжал Орлов, – наш проводник-якут сбежал на лодке со всем снаряжением и провиантом.
При этих словах жевавший клок бороды старик недоуменно вскинул седые, кустистые брови и, недоверчиво покачивая давно не стриженной патлатой головой, пробормотал:
– Однако ж! На якутов не сходно – боязливый народ.
Увлеченный сочинительством, поручик даже не обратил на эту реплику внимания.
– Теперь мы ищем проводников-тунгусов, чтобы с их помощью выбраться на Аянский тракт.
Тут простодушный Лешак и вовсе изумился:
– Это ж далече! И тунгусов ноне не сыскать. Оне сюды своих оленей токо в зиму пригонют. Снега тута помене – оленям ягель сподручно копытить… Во! – осенило деда. – Здеся и дожидайтесь – че вам торопиться? А што до истории – так ее в монастыре хушь лопатой греби.
Офицеры переглянулись – в этот момент им главное было передохнуть и сориентироваться.
– Покорнейше благодарим, отец. Остаемся. Обузой не будем. Мы все отменные стрелки – дичи впрок набьем, были б ружья, – ответил за всех штабс-капитан.
– Эка невидаль! Ентого добра целый арсенал: луки тугие и ружья всех калибров с огнеметным зельем. Монахи хоть и молитвенные люди, но без промысла тута не выжить. Зверя-то Господь на што в лесах поселил? Штоб людям прокорм обеспечить. А можа, и оборону случалось держать. Сам я, правда, таперича больше рыбку ем. Ее сподручней жевать – зубы-то сгнили. Ох и намучался я с ними, как болеть начали. Ажно удавиться хотел – эдак невтерпеж было. Спасал гвоздь: прикоснешься к нему больным зубом, апосля его в дерево забьешь – боль и уходит. Таперича благодать – саднить нечему.
Старик растянул губы в улыбке, и гости сквозь седые искорки окладистой бороды увидели розовенький, как у налима, овал десен.
– Дедусь, а сколько же лет вы здесь живете?
– Небось пятьдесят, а можа и боле. Не считал.
– И все это время один?
– Един. Как бирюк. Зимой токо тунгусы бывают, а летом, быват, и староверы с Варлаамовского скита навестят. Так што премного удоволен, што остаетесь. Покалякать по-человечьи страсть как охота.
– Что ж к людям не переедете? Кто вас неволит?
– Эт ты в точку попал, мил человек. Неволит. Злато неволит. Оно ж как притянет, так не вырвешься… Я уже стоко намыл, што на двух подводах не увезть, а все не брошу – така зараза.
– Знакомая история, – понимающе кивнул есаул Суворов. – Кто хоть немного намыл рыжухи, тот заболевает этим на всю жизнь и вкалывает, как каторжник. Не по приговору, а добровольно, старательно, потому и зовется – старатель. И не только страсть к богатству движет им, но и страсть к риску, азарт – вдруг намою или найду что-либо неслыханное.
– Верно глаголишь. Откель знашь? – удивился старик.
– Довелось два сезона бутарить.
– Я, брат, по первости мыл и все мечтал в деревню козырным тузом возвернуться. А ноне интерес к щегольству остыл. Да меня тама, поди, давно забыли. Годки-то, верно, перемерли. Эт я штой-то задержалси на белом свете. Таперича все голову ломаю, куды с пользой намытое употребить. Душа просит на добро дело, а никак не смякитю на како, прах его побери.
*
Воздух от высоко стоящего светила сделался горячим, духовитым. Даже в Якутии, в краю, где земля проморожена на глубину в сотни сажен, выпадают такие дни, когда хочется спрятаться от палящего зноя. Правда, лишь набежит на солнце тучка, так тут же начинаешь ежиться от холода, сочащегося из оледенелого земного нутра.
Сегодня как раз выдался один из таких солнечных дней, когда тайга нежилась в летней истоме. Мичман, насторожив самострелы на оленьих тропах в верховьях ключа Студеного, возвращался в монастырь. С Лешаком они договорились, что тот будет промышлять понизу. Старика это устраивало – подниматься вверх, к истоку ключа, ему уже было в тягость.
Шел мичман по дну распадка среди угрюмых елей, а перед его глазами неотступно стоял завораживающий блеск невиданных сокровищ. Как ни старался он избавиться от навязчивого видения, эта картина беспрестанно всплывала перед его взором.
Дело в том, что вчера дед не утерпел и показал «академикам» свои богатства, хранящиеся в закрытой на два замка келье рядом с трапезной. Его давно терзало тщеславное желание похвалиться перед людьми. Хотелось, чтобы хоть кто-то по достоинству оценил то, чем владеет он – сын бедняка из Орловской губернии.
«Чего таиться? Покажу-ка своим приживальцам, а то, неровен час, помру – какой тогда от всего этого прок», – отбросил старик сомнения и не пожалел, что открылся. Наблюдая, как округлялись глаза «академиков» при виде мешочков с хрусткой «рыжухой» и чисто вымытых самородков, сваленных прямо на пол, он получил редкое, неизъяснимое наслаждение. Быть может, именно ради таких сладостных минут и стяжают люди богатства?
Мичман, оторопевший от детской доверчивости старика, не сдержался, спросил в лоб:
– А не боитесь, что мы вас ограбим? Вы ведь совсем не знаете нас.
– Дык я, сынок, давно свое отбоялся. И не дано нам знать, как лучше, так али эдак… Как душа попросила, так и поступил…
Увиденные сокровища не давали теперь мореходу покоя.
«Зачем подобное богатство деду? Он им не пользуется и пользоваться не будет. А на такое количество золота можно закупить столько оружия, что хватит вооружить целую армию и изгнать большевиков из Охотска и Аяна. Объявить все побережье свободной зоной. Предоставить всем государствам Тихоокеанской акватории право беспошлинной торговли, а они обеспечат нашей территории – назовем ее Новой Россией – международное признание. Правительство из истинных патриотов создаст там такие условия для жизни, что остальные российские территории сметут большевиков и войдут в состав Новой России».
Сама мысль о том, что он может стать спасителем отечества и даже, может быть, членом правительства, наполнила Темного чувством исторической значимости и высокого предназначения. Но вскоре явились более приземленные мысли: «Еще не известно, чем военная операция завершится. Большевики нашлют войск и перестреляют всех. Уж если такие командиры, как Пепеляев, потерпели крах… Да и вообще большой вопрос – купишь ли оружие? Американцы, шельмы, опять надуют… При таких деньгах лучше просто купить шхуну и уйти хоть в Японию, хоть в Америку, хоть в Австралию, и основать там русскую колонию. Денег на это хватит».
Вечером мичман осторожно поделился своими мыслями с сослуживцами. Идею бескровной, мирной экспроприации сокровищ старика осторожно, с поправкой «не больше половины», поддержали братья Овечкины. Остальные промолчали, а штабс-капитан сказал:
– Угомонись, голубчик. Все это уже было.
Неуемный Лешак вернулся в монастырь последним, уже в сумерках. Запалив в железном светце лучину, он устало сел на скамью. Ротмистр взбодрил самовар и, когда тот напряженно забурлил, разлил всем чай на травах. Первому – старику.
Тот хоть и устал, но не поленился, принес из кладовой туесок меду и поставил посреди стола:
– Угощайтесь! Чай с медом больно хорош с устатку и для сугреву. Назяб я седни.
– Что ж вы, почтенный, так долго? В вашем возрасте не следует перетруждаться, – попенял деду Суворов.
Польщенный заботой Лешак заерзал на скамье и, наконец, хитро прищурившись, достал из-за пазухи тряпицу. Торжественно развернул: на стол глухо брякнулся кусок желтого металла.
– Вот это да! – не удержались постояльцы.
Лешак залоснился от радости. Он вновь испытал сладостную истому от сознания своей значимости:
– Подфартило малость. Што долго? Дак жаждал ишо добыть. Така уж натура, прах ее побери. Озябши, а все бутарю, – и, смакуя маленькими глотками чай, добавил: – Робята, буря, кажись, идет. На дворе чьи-то портки сохнут, сымите, а я пойду. Штой-то ко сну клонит, силенка и впрямь уж не та… умаялси. – И уже в дверях: – О, вспомнил! Днесь сон чудо какой видел. Лежу на полатях и вижу образ в белом одеянии. Возрадовался, поднялся навстречь, а тот: «Спи, тебя охранять стану». Што б то значило?
Старик удалился, и вопрос повис в воздухе. Офицеры разом глянули на Темного, но промолчали. Мичман слегка покраснел, отвел в сторону угрюмый взгляд…
ВОЗРОЖДЕНИЕ
Ранним утром, пройдя через луговину к гряде полуразрушенных гор, мичман Темный стал подниматься к верховью Студеного, проверять расставленные им самострелы. В тайге стояла редкая тишина. Лишь ворон, черный жрец, медленно и четко выговаривал свои суровые заклинания с вершины засохшего кедра.
На дне крутого распадка, разделявшего два отрога, под самострел угодила кабарожка. Раненная навылет, она лежала, зализывая раны. Увидев человека, вскочила и побежала вверх по тропе.
Сдернув с плеча ружье, мичман ринулся следом. В азарте погони охотник запамятовал, что на подъеме у него насторожен еще один самострел. Тот дал о себе знать резким колющим ударом в левый бок. Нестерпимая, жгучая боль повалила человека на землю. Кабарга обернулась на вопль ужаса и отчаяния, исторгнутый преследователем, и прибавила ходу…
Офицеров потрясла неожиданная, трагическая гибель товарища, да еще случившаяся сразу после того, как он замыслил похитить сокровища деда.
– Смерть мичмана и нам укор и наука, – сказал ротмистр.
– А мне по-человечески жаль Темного – офицер он был храбрейший, да и человек, согласитесь, неплохой. А что мысли? Мало ли какие мысли в голову приходят, – заступился есаул Суворов.
– Не согласен. Не причиняй зла никому даже в мыслях – это закон жизни, – возразил ротмистр Пастухов.
– Мой батюшка по этому поводу так говорил: «Кто на добро содеянное учинит зло, тому вековечно на огненной скамье корчиться»,– добавил юнкер Хлебников.
Чтобы трагедия не повторилась, Лешак с есаулом прошли по звериным тропам и длинным посохом рассторожили все установленные мичманом самострелы. К счастью, тот возле каждого сделал на стволах двусторонние затесы.
Офицеры тем временем готовились к похоронам. По предложению юнкера прибрались в заброшенной молельне: помыли пол, стены, протерли божницу. Выгребая из углов хлам, нашли восьмиконечный наперсный крест, отлитый из серебра, с цветными каменьями по краю, сияющими как маленькие солнышки. Его помыли в щелоке, натерли до блеска и положили на аналой.
На третий день справили панихиду по убиенному и предали тело земле.
По завершении сорокоуста по предложению набожного Антона Хлебникова и далее продолжили собираться на вечерние службы. Постепенно эти службы прочно вошли в их полную забот жизнь.
После утренней трапезы принимались за хозяйственные дела. Сначала подремонтировали и отмыли саму трапезную, следом келарню. Поскольку кое-где протекала крыша, перекрыли ее. Навели, как заведено у военных, образцовый порядок на всей, местами сильно заросшей, территории монастыря. Все теперь радовало взор своей ухоженностью. И офицеры время от времени стали поговаривать о том, что этот оторванный от мира благодатный монастырь давно нуждается в хозяевах, которые вдохнут в него новую жизнь. Поэтому никто не удивился, когда Хлебников, завершая вечерню, сказал:
– Друзья, я полагаю, что, потопив струг, Господь спас наши души. Лично я решил, что мое место в монастыре. Согласитесь, господа, будет обидно, если он в полный упадок придет. Ведь здесь для жизни и работы идеальные условия. Добротные здания, земля и леса богатые. Какой смысл ехать куда-то и на пустом месте начинать?
– Кораблекрушение, монастырь, гибель мичмана – все это, похоже, не случайности, а подсказки, толчки к принятию решения, – как бы рассуждая сам с собой, проговорил ротмистр. – Может, и впрямь не стоит рваться куда-то на чужбину – кто знает, как она встретит?
– Господа, а что если нам создать здесь сельхозартель и монастырь вместе возродить? Место намоленное, Господь явно покровительствует ему. За столько лет ничто не порушено, внутри все в целости-сохранности. Сохи есть, зерна в клетях до сих пор полно. Займемся землепашеством. Школу-интернат для тунгусских детей откроем, к православию их приобщим, – размечтался есаул Суворов.
– А что, господа, может, по тайге бродит еще кто вроде нас. Им тоже нужна обитель, где приклонить голову, – сказал ротмистр.
– О чем вы говорите! Планы-то у нас иные были. Не слишком ли быстро меняем? – возмутились братья Овечкины.
– А что, у вас есть альтернативное предложение? Какое? Вернуться в гарнизон? Что нас там ждет, кроме общего дома в глухой тайге? А здесь высокая цель, можно сказать – духовная миссия. Коль не получилось защитить Отечество, так Богу послужим, – отпарировал есаул.
– Как самый младший среди вас,– опять заговорил юнкер,– я, конечно, не могу указывать. Каждый сам должен принять решение. Неволить в этом деле нельзя. Но не следует забывать, что мы сила до тех пор, пока мы вместе. Думайте! Я решение принял – остаюсь!
После недолгого молчания есаул пророкотал:
– Я с вами, юнкер.
Штабс-капитан резко поднялся:
– А чего тут раздумывать. Иных вариантов-то нет.
– Пожалуй, и мы останемся, – неожиданно дружно присоединились близнецы, разом откидывая со лба отросшие пряди.
По лицу Лешака пробежала улыбка – его это решение устраивало больше всех.