С откинутой головой, с плотно сдвинутыми губами, холодно глядя перед собой, явился Грибоедов в пятницу к Стурдзе, в самом деле нарочно в тот миг, когда ударила пушка.

Александр Скарлатович, просияв довольной улыбкой, указав на невысокого человека, сидевшего подле стола, торопливо и громко сказал:

   — Вот, Семён Иваныч, представляю вам — Грибоедов, о котором я вам говорил. Надеюсь, он понравится вам, как и мне, а я вас оставлю на время, Карл Васильич ожидает, и тоже, тоже именно по этому делу.

Мазарович, с гладкой лысиной от самого лба до макушки, с короткими чёрными волосами на впалых висках, с ершистыми, густыми бровями, с проницательным взглядом небольших чёрных глаз, с подвижным, чувственным ртом, чем-то походивший на Мефистофеля, которого, впрочем, Александр никогда не видал, живо поднялся, открыто улыбаясь ему, пожал крепко руку и тотчас твёрдо по-русски сказал:

   — Александр Скарлатович говорил о вас много лестного, рад познакомиться с образованным человеком и буду рад ещё больше, ежели приобрету помощника в вашем лице. Садитесь, и станем беседовать. На каком желаете языке?

Прямо опустившись на стул, глядя твёрдо и холодно, понимая, что до соблазна ещё не дошло, однако уже начались испытания, Александр заговорил по-английски, скрывая улыбку — знай, мол, наших, у вас-то в Венеции как:

   — Надеюсь, Александр Скарлатович также довёл до вашего сведения, что я ничего ещё не решил.

Заложив ногу на ногу, держа на вздёрнутом колене сплетённые пальцы, блеснувши довольно глазами, Мазарович подхватил на хорошем английском:

   — Да, Александр Скарлатович и этого обстоятельства не скрыл от меня. Однако дозвольте узнать, какие существуют преграды отправиться вам со мной в Тегеран?

«Ах, сукин сын, в Венеции тоже чему-то учился — так ведь чему-то учились и мы». Грибоедов тотчас перешёл на немецкий:

   — Я полагаю, что судьба поленилась сделать меня прилежным путепроходцем, по натуре я более домосед.

Дёрнувши ухо, весело засмеявшись, Мазарович так же свободно заговорил по-немецки:

   — Поверьте, недосмотр судьбы — пустяки. Я довольно скитался по свету, так вам доложу, что путешествия развлекают; к тому же наше путешествие продлится недолго. Нам предстоит обитать в нашей миссии года два или три, пока генерал не затеет новой войны. И мне бы хотелось весьма, если нельзя путешествовать, иметь поблизости остроумного собеседника.

«То есть толкового канцеляриста, который станет исправно строчить донесения, не разгибая спины, об том да об сём», — думал Александр, переходя с подчёркнутым щегольством на итальянский язык:

   — Участь чиновника не располагает, по моему убеждению, к остроумной беседе, так что нам пришлось бы скучать, если бы своим собеседником в миссии вы избрали меня.

В ответ Мазарович заговорил по-французски:

   — Отлично. Персидский и арабский вам тоже известны?

«Венецианец, конечно, а всё молодец!» Александр улыбнулся по-русски:

   — Ни единого звука — большая потеря для миссии, имеющей быть среди персиян.

Вновь дёргая ухо, с лучами мелких морщин в углах хитрых, воровских глаз, Мазарович лукавым, мефистофельским взглядом обмерил его с головы до ног, улыбнулся, беспечно проговорил, точно уже видел насквозь:

   — Ну, владея двумя-тремя языками, я вижу, не составит для вас затруднений овладеть и более. К тому же в миссии довольно досугов. Что же касается до участи вашей, то, если, разумеется, вы наберётесь терпения немного попутешествовать, мы будем с вами товарищи и вместе разделим труды и досуги. Впрочем, обязан вам сообщить, что климат там жаркий и хуже нет, как с персиянами дело иметь — ни в одном слове положиться нельзя, в оба надо за ними глядеть.

   — Жаль, я ни к климату, ни к этого рода трудам не привык.

   — Да вы понимаете ли цель нашей миссии?

   — Вы уже изложили её в самых общих чертах: сидеть в миссии, проводить время в трудах и на досуге ожидать новой войны, которую непременно начнёт генерал, иначе какой же он генерал. А миссия, чего доброго, угодит персиянам в заложники, на персиян же ни в чём положиться нельзя, и поминай как звали, как русские говорят.

   — Вы правы в одном — на то он и генерал, чёрт возьми. Да постойте, знаком ли вам Гюлистанский трактат[116]?

   — Разумеется.

   — Также в самых общих чертах?

«Изволит шутить, неразлучный любитель остроумной беседы». Александр улыбнулся язвительной, тонкой улыбкой:

   — Отчего же? Не обнародованный до сего времени из тайных видов правительства, подписанный в Гюлистане 12 октября 1813 года, трактат утверждает за нами ханства Карабагское, Ганджинское, Шекинское, Ширванское, Дербентское, Кубинское, Бакинское и Талышское — эти главные пункты, как я полагаю. Впрочем, слушаю вас.

   — Вы правы в общих чертах. Однако правительство шаха уже весьма и весьма сожалеет о столь многих и важных уступках и выражает желание несколько передвинуть на север совместную с нами границу.

   — По наущенью хлопотливых британцев, надобно полагать.

В другой раз пристально поглядев на него, Мазарович серьёзно проговорил:

   — Возможно, и так, впрочем, на этот счёт мы не располагаем довольно точными сведеньями, однако ж правительство шаха для урегулирования Спорных пограничных вопросов назначило со своей стороны английского офицера, что, натурально, не может не навести на мысль о происках английского кабинета, а ежели так, все трудности у нас ещё впереди. Я имел честь сопровождать генерала, когда он осматривал земли, по которым нынче пролегает наша граница, а также те области, на возврате которых настаивает правительство шаха, и выслушивал пожелания жителей. Генерал признал границы с точки зрения военной не совсем совершенными, однако нашёл, что они предоставляют достаточные возможности для ведения обороны и могут обеспечить спокойствие местным жителям и способствовать их процветанию в будущем. Во время переговоров с непоколебимостью, присущей ему, генерал заявил, что передвижение границ нарушило бы порядок вещей, который укрепляется изо дня в день благодаря состоянию мира; осложнило бы существующие отношения между двумя заинтересованными державами; пробудило бы неуверенность в массе народов, подвластных обеим державам, вновь возбудило бы надежды преступные и открыло бы источники неурядиц, которые неизбежно ведут к последствиям характера общего. Генерал подчеркнул, что вместо того, чтобы упрочить достигнутый блистательный мир, мы заронили бы зерно новой войны между нашими странами, которые призваны вкушать все блага счастливого согласия. Надо сказать, что его демарши имели как будто успех. В ответной ноте великого визиря говорится, что правительство шаха отказывается от возможных преимуществ, которых оно намеревалось добиться. Однако бесценное время ушло, в горах, где пролегает граница, прошёл снегопад; уточнение пограничной линии перенеслось на весну; и кто знает, достанет ли целого лета лазить по этим горам, чтобы её уточнить.

«Венецианец, венецианец, хлопочет об наших границах и взял верный тон, без промедления вводя Александра в обстоятельства предстоящего дела, должно быть предугадав, что верней всего пробудит к нему интерес, если обременяешься мыслью в секретари его заполучить. И в самом деле интерес пробудил». И Александр довольно живо спросил:

   — Уточнение границ неукоснительно по пунктам трактата и должно для миссии сделаться главной заботой и главным трудом на три года?

   — Отчасти. Главной заботой миссии станет укрепление доверия к нам со стороны правительства шаха, весьма несклонного нам доверять, чтобы мир в этом пункте стал, по возможности, прочным и долговременным — однако именно прочности мира весьма трудно достичь. Между нами ещё остаются спорные пункты: самый трудный и острый касается до возвращения на родину русских дезертиров и пленных, а также подданных, самовольно переселившихся или насильственно переселённых из приграничных селений. Мы со своей стороны этот параграф трактата исполняем исправно, с персидской же стороны возникают беспрестанные трудности, едва ли преодолимые. Дело в том, что из наших пленных и дезертиров составлен батальон гвардии шаха, наши подданные женского пола большей частью попали в гаремы в качестве жён и наложниц; а многие подданные-мужчины в тех же гаремах сделаны евнухами, и, как вы понимаете, у правительства шаха не имеется никакого желания расставаться ни с теми, ни с другими, ни с третьими. Генерал настаивал на неукоснительном исполнении этой статьи, однако, понимая все трудности разрешения этого спора, со своей стороны предложил направить в Персию офицеров и унтер-офицеров российских, которых правительство шаха могло бы использовать для регулярного обучения своего войска и наблюдения за его вооружением, особенно артиллерией. Как видите, нашей миссии предположена опасная, трудная, но благородная цель: от нас русские люди получают свободу от рабства. Однако ж и это, поверьте, не всё. Генерал указал, что расширение и укрепление торговли между двумя дружественными державами отвечает не только непосредственным нуждам их подданных, но и служит самой благотворной гарантией отношений союзных и мирных, и предложил допустить, как было прежде, консулов и торговых агентов и открыть русские торговые фактории на основе полной взаимности. Но его предложение отодвинуто было до срока, пока стороны не обменяются поверенными в делах. Следовательно, возобновление торговли станет нашей заботой. Так что же, вы согласны поступить мне в товарищи в такого рода сложных и многообразных трудах?

«Венецианец хитрец, дипломат, сочинитель соблазнов...» Многозначительные труды миссии в самом деле всё более соблазняли его, да всё-таки, всё-таки Александр медлил с ответом, не то с лукавым расчётом поводить за нос своего обольстителя, не то от души не решаясь так круто переменить свою никчёмную жизнь, может быть по-прежнему опасаясь томительной, трижды бесцветной канцелярской рутины; может быть зная, кроме того, что поспешность ему повредит.

Его выручил Стурдза, бойко вступивший с сияющим важным лицом, слишком громко отрапортовавший — чуть не отбарабанивший, — прямо обращаясь к нему, потирая ладони, сладко прижмуривая глаза:

   — Приготовьте себя, Карл Васильич примет вас через час.

Александр улыбнулся, под беспечным видом скрывая, что неожиданность приглашения на смотрины к министеру смутила его.

   — Приготовить себя? Для чего? Я готов хоть сейчас.

Обширнейшая квартира, отведённая Нессельроде в здании Главного штаба, обращена была в дипломатическое подворье, в котором давались большие и малые дипломатические обеды, а для самого тесного круга назначались музыкальные вечера — шептались: главным образом для того, чтобы блеснула талантами племянница графа — настоящая виртуозка, говорили об ней — кто удостоился восхитительной чести слышать её. Разумеется, самого Нессельроде повсюду принимали с горячими чувствами, с подчёркнутым уважением, большей частью притворным — следствие зависти. Да министр, может быть, враг показного внимания, бывал в слишком немногих домах; любил общество самое тесное, в своём кругу казался весел и оживлён; любил страстно музыку и сам иногда, как передавали, смеясь, вездесущие языки, участвовал в хорах — натурально, ежели хор и слушатели подбирались совершенно свои. Маленький ростом, с умным, тонким, красивым лицом, которое несколько портил большой крючковатый нос хищной птицы, сверкнув сквозь большие очки удивительными глазами; в своём тёмном фраке, украшенном единственно портретом государя в алмазах, Нессельроде принял его без важности большого сановника и без показной, отвратительной простоты генерала-рубаки и, давши сесть, тотчас, следя беспрестанно за ним, сдержанно, хрипло по-французски заговорил:

   — Итак, вы испрашиваете назначить вас секретарём в нашу миссию, которая высочайше утверждается в Персии?

Странно было услышать, что он об чём-то просил — экий глупый обозначился поворот — Стурдза придумал или сам Нессельроде, и Александр слишком резко сказал:

   — Напротив, ваше сиятельство, ни о чём подобном я не прошу и не собираюсь просить.

Нессельроде даже запнулся, хоть нисколько и не изменился в лице — верно, много повидал и к разным завихрениям жизни привык.

   — Однако, позвольте, Мазарович мне вчера доложил представление и Александр Скарлатович только что...

Он умышленно перебил:

   — Так это Семён Иваныч просил обо мне?

Нессельроде сдвинул брови, взгляд точно направил в себя, должно быть прилагая силы понять, что за промах он допустил, да не впуталось ли что-то ещё.

   — Вы что же, служить не намерены в миссии?

Александр со всей искренностью стал возражать с самым простодушным лицом, вопрошая себя, с какой стати он затеял сюда сватовство; желал или не желал он в самом деле в дипломатической и какой угодно службе служить?

   — Помилуйте, ваше сиятельство, я сроду видов честолюбия не имел и теперь ничего сродного с ним в себе не имею.

   — Это похвально. Тем более что мы вас посылаем служить России, а не вашим выгодам личным, что много удобней было бы здесь. И, смею сказать, служба предстоит не только почётная, но и, обратите внимание, трудная. Да имеете ли вы довольно понятия о наших персидских делах?

   — Имею понятие в самых общих чертах; однако, по моим убеждениям, не довольно обширное для того, чтобы ехать.

Нессельроде склонил голову благосклонно, видимо вдруг отыскав порядочный выход из внезапного затруднения, как привык всюду разные выходы находить.

   — О, я так и предполагал, ознакомясь с вами через беседы. Наша цель состоит в том, чтобы полностью гарантировать сохранение нашей нынешней системы в отношении Персии и вытекающих из неё мирных отношений независимо от потрясений, которые угрожают будущему Персии как из-за предстоящего назначения наследника престола, так и вследствие английского вмешательства во внутренние дела этой несчастной страны. Рассмотрите этот важный вопрос с точки зрения незыблемых принципов, которые составляют основание политики нашего августейшего государя. Поскольку его императорское величество в своих суждениях исходит из договоров и руководствуется ими при решении любого вопроса, проблему, о которой зашла у нас речь, непременно надлежит обсудить с точки зрения соответствующих положений Гюлистанского договора. Они вам известны?

   — Откуда, ваше сиятельство?

   — Вы правы, так оно и должно быть. Тем не менее интересующие здесь нас положения содержатся в четвёртой статье, которую полезно привести вам дословно. Позвольте, где это у меня?

Легко поднялся, точно, первым, решительным, плавным движением взял из открытого высокого шкафа плотную чёрную папку с белым ярлыком в правом верхнем углу, раскрыл, полистал не спеша и ровным голосом, словно, пользуясь случаем, обдумывал статью ещё раз, прочитал:

   — «Его величество император всероссийский, в оказание взаимной приязненности своей к его величеству шаху персидскому и в доказательство искреннего желания своего видеть в Персии, в сём соседнем ему государстве, самодержавие и государственную власть на прочном основании, сим торжественно за себя и преемников своих обещает тому из сыновей персидского шаха, который от него назначен будет престолонаследником персидской монархии, оказывать помощь в случае надобности, дабы никакие внешние неприятели не могли вмешаться в дела персидского государства и дабы помощью высочайшего российского двора персидский двор был бы подкреплён. В протчем, если по делам персидского государства произойдут споры между шахскими сыновьями, то Российская империя не пойдёт в оные до того времени, пока владеющий тогда шах не будет просить об оном».

Бережно закрыв папку, точно на миг соприкоснулся с великим, смысла громадного, обыкновенному смертному непосильного, возложивши её перед собою на стол, как зерцало, Нессельроде не воротился на прежнее место, а, закидывая голову, выгибаясь в спине, подобно актёру, играющему роль повелителя, таким способом верно надеясь несколько поувеличиться в росте, с увлечением принялся изъяснять:

   — Какие следствия явствуют из этого важного пункта трактата? Явствует следующее: во-первых, тегеранский двор пожелал ради сохранения собственного достоинства избежать употребления слов «официальное признание», заручившись, однако, таким обещанием со стороны Российской империи, что подтверждается если не буквой, то, по крайней мере, духом данной статьи; во-вторых же, допуская возможность возникновения раздоров, связанных с произвольным порядком престолонаследия, сам тегеранский двор стремился укрепить положение будущего наследника, которого изберёт персидский монарх, с помощью весомой гарантии, обещанной его самым могущественным соседом; и, наконец, сознавая, что Персия является объектом влияния иноземного, тегеранский двор не хотел давать лишнего повода для прямого вооружённого вмешательства, считая возможность вторжения только в случае крайней необходимости.

Поглядел со вниманием сквозь большие стёкла очков, строго спросил, точно делал экзамен ему на должность секретаря, уже за ним закреплённую, видно без особой нужды, чтобы он согласился:

   — Принимая во внимание такое, и только такое, толкование четвёртой статьи и то серьёзное обстоятельство, что назначение наследника персидского трона, говоря строго, не может служить предметом какого-либо соглашения между обоими государствами и что кабинетом шаха не было предпринято никакого официального демарша на этот счёт, что нам с вами выяснить надлежит?

Александр ответил в то же мгновенье, напустивши такую серьёзность, точно уже вступил в переговоры с иноземной державой:

   — Нам с вами выяснить надлежит, какого образа действий должна придерживаться Российская империя при означенных обстоятельствах, ежели, разумеется, в обстоятельствах этого рода я несколько разбираюсь.

Продолжая стоять перед ним с закинутой назад головой, рассудительный и чрезмерно серьёзный Нессельроде подтвердил с благосклонной улыбкой, только так давая понять, что молодого соискателя крохотной должности всё же не принимает всерьёз:

   — Вы, как с удовольствием вижу, вполне разбираетесь в означенных обстоятельствах, однако необходимо постоянно соображаться именно с тем, что означенные обстоятельства чреваты всевозможными осложнениями, причём и малоприятного свойства, чего вы не можете знать, тогда как Российской империи надлежит, несмотря на осложнения самые малоприятные, оставаться неукоснительно верной принятым на себя обязательствам, не ставя при этом под угрозу безопасность своих новых границ и благополучие своих новых подданных, которых Провидение подчинило её могучему скипетру, вне сомнения, для-ради целей более значительных и величественных, чем второстепенные комбинации политиков и дипломатов, что является основой и принципом нашей внешней политики, указанной нам его величеством императором.

Неторопливо прошёлся вдоль дальней стены, изящно облокотился на невысокую хрупкую этажерку точёного чёрного дерева с фарфоровой статуэткой богини Победы на ней, скрестил ноги, обнаружив чрезмерно высокие каблуки, значительно проговорил:

   — Правда, время разрешает любые, самые сложные из проблем — именно неторопливо идущее время; но человеческая мысль призвана обогащать его, распространяя идеи мудрости и справедливости, и, наконец, сеять семена событий, взрастить которые может опять-таки лишь всемогущее, невозмутимое время.

Сделал паузу, словно бы ожидая, пока его глубокие мысли дойдут до сознания желторотого, неоперённого соискателя и в разум его падут семенем, которое время взрастит, и деловито-уверенно продолжал:

   — Старший сын шаха и младший его сын Аббас Мирза являются ныне, по-видимому, единственными претендентами на шахский престол, на которых может пасть выбор отца. Первый, гордый своим правом первородства, обеспокоенный предпочтением, которое шах отдаёт его сопернику, представляет в Персии партию оппозиции. Будучи противником нововведений, поскольку всё его существование основывается на древнейшем из прав, страшась, может быть, в силу самой натуры своей, преобладания Англии, старший принц склонен повсюду искать могущественной поддержки на случай междоусобной войны.

Вновь приостановил свою длинную речь, обращаясь строгим взглядом к нему, призывая слушать внимательно, слова не проронив.

   — Аббас Мирза, гордый в свою очередь обращённой на него благосклонностью, поощряемый покровительством Англии, назначенный управлять провинциями, наиболее доступными победоносному влиянию России, вынужден также, учитывая своё всё ещё непрочное положение, напротив, стремиться к нововведениям и опасаться влияния Российской империи. Он надеется либо заручиться нашей поддержкой, либо создать прочный барьер против нас.

Вспыхнул очками:

   — Кого вы решились бы поддержать?

Александр спокойно сказал:

   — Никого. Я бы стал ждать, каким образом сами собой развернутся события в Персии.

Нессельроде воскликнул, не изменив своей позы, должно быть любимой, с улыбкой поощрительного удовлетворения на тонких губах:

   — Прекрасно, молодой человек! В самом деле, ознакомившись с этой весьма точной оценкой двух претендентов, достаточно явственно предвещающих будущее своего государства, в том убедиться легко, что избрание старшего принца в большей степени отвечало бы законам природы, справедливости и подлинным интересам как Персии, так и Российской империи. Я произношу «подлинным», ибо чуждый персам дух нововведений, возбуждавшийся в них ранее бурбонской Францией, а ныне алчностью Англии, не отвечает ни истинным интересам Персии, ни интересам всего человечества.

Весело рассмеялся:

   — Вы удивлены, молодой человек? Вы почитаете меня ретроградом? Не возражайте — молодые люди все ныне, едва из пелён, жаждут только нововведений, не помышляя о том, отвечают ли нововведения интересам государства и человечества, — заблуждение слишком прискорбное, — а между тем интересы государства и человечества превыше и дороже всего.

Вскинул руку, полусогнув и раздвинув тонкие пальцы, как дирижёр, точно давал событиям такт.

   — В самом деле, разве лучше для этой страны возвыситься в своём собственном мнении и тем самым в глазах Российской империи ценой своего полного подчинения нескольким офицерам генерального штаба его величества английского короля? И станет ли счастливо всё человечество, чей голос призван заглушать голос мелочной, сиюминутной политики, мнимыми успехами Персии в военном искусстве, если эти успехи, вместо того чтобы быть результатом постепенного развития цивилизации в нравственном и религиозном отношениях, оставляют народ в состоянии варварства и, вкладывая ему в руки меч, поддерживают в нём вековечные заблуждения диких племён?

Нессельроде тут голос возвысил и стиснул тонкие пальцы в небольшой кулачок:

   — Какое уродливое явление в общественной и политической жизни представляет собой народ, в котором стараются разжечь слепые страсти, не просвещая его разум, не облагораживая его инстинктов и нравов! Но именно таков, к несчастью, характер поспешных нововведений, орудием которых служит Аббас Мирза, который когда-нибудь может их жертвой сделаться сам. Столь ложное и ненормальное положение вещей противно воле Провидения. Оно не отвечает возвышенным и бескорыстным чаяниям мудрого человеколюбия. Оно не соответствует истине и противоречит опыту. Наконец, оно требует неусыпной бдительности со стороны державы, которая желает прежде всего добра, но не мнимого добра, которое на самом деле, как нам известно, рождает единственно зло.

Взглянув на кукольную, рукой фривольного ваятеля изготовленную головку богини Победы, точно у неё черпал возвышенные и бескорыстные силы на неусыпную бдительность, обязанность службы и свойство его ремесла, сложив ладони в некоторое подобие остроносой ладьи, держа это сооружение перед собой на весу, видимо позабыв, где он и с каким малозначащим собеседником позволяет себе так пространно излагать свои представления о сущности и возможностях человеческого прогресса, всё более воскрыляясь собственным возвышенным красноречием, отчеканил нравоучительно и раздельно:

   — Так вот, молодой человек, следует ли из основополагающих суждений о пользе государства и человечества сделать практический вывод о том, что уже в ближайшее время, безусловно, необходимо войти в секретные сношения со старшим принцем, организовать один заговор, чтобы тем самым устранить другой, и тайно подготовить центр сопротивления группировке, которую может когда-нибудь возглавить принц младший, Аббас Мирза?

Александр не видел необходимости отвечать, не имея сомнений, что этот звучный запрос риторический, всеми учебниками рекомендованный для убедительного течения правильно построенной ораторской речи, лишь прямым, полным невинности взглядом показав философствующему министру, что с надлежащим вниманием следит его основополагающую мысль, и Нессельроде, закидывая назад голову с ещё большим желанием подрасти хотя бы на дюйм, взмахнувши рукой, торжественно подтвердил полнейшую справедливость своего пространного рассуждения:

   — Разумеется, нет, нет и нет — ибо вмешательство в дела Персидской державы с помощью заговоров означало бы, несомненно, нарушение статьи четвёртой Гюлистанского договора, которая обязывает правительство Российской империи поддержать избранного шахом престолонаследника, кто бы он ни был, а не противодействовать заранее его назначению или оспаривать законность такого избрания.

Как-то встряхнулся весь, точно собака после купания, выгнул шею в высоком воротнике, верхней частью тела несколько поклонился к нему и понизил несильный, но приятной артикуляции голос:

   — Между тем существует нечто среднее между этими двумя опасными крайностями. Правильно понятая выгода не является здесь несовместимой с долгом правителя. Какую линию поведения избрали бы вы?

Предугадав, что ему предоставляется единственная возможность с глубоким вниманием и, если он желает служить, с очевидным почтением выслушивать великодушно расточаемые на него наставления, Александр призадумался довольно удачно, затем пожал чуть приметно плечами и, мысленно улыбнувшись, — какие он выписывает фигуры, ещё не попав в дипломаты, — вопросительно поглядел на министра; и Нессельроде, мимолётно осветившись довольной улыбкой, дирижируя себе правой рукой, предоставил право отвечать себе самому:

   — Средней, то есть прямой, линией поведения между пассивностью и злым умыслом является непосредственное воздействие на разум шаха, энергичное и умелое. Важно проникнуть в его намерения, показать ему опасности, которые таит в себе необдуманный выбор, объяснить наконец, какими мотивами руководствуется Российская империя в своей политике, стараясь, однако, не оттолкнуть от себя младшего принца и не скомпрометировать его соперника.

Широко улыбнулся, показывая ряд крепких зубов, явным образом довольный своей проницательностью дипломата дружественной державы, тоном доброжелательного покровительства заключил:

   — Задача трудная, прямо скажу; нюансы тонкие, превесьма. Таким образом, перед вами открывается поприще, на котором вы сможете развернуть ваши таланты, о наличии которых мне только что донесли.

Александр уже прямо приглашался вступить в разговор; он и вступил, предлагая малоприятный вопрос:

   — И жить в глуши целый год?

Нессельроде снисходительно улыбнулся:

   — Пожалуй, что два.

Грибоедову внезапно явилась дерзкая мысль, и он поднял голову, стремясь выразить полное и наивное удивление на лице:

   — Ваше сиятельство, дозвольте мне вам напомнить, как было бы жестоко мне свои самые цветущие лета провести между дикообразными азиатами, в добровольном изгнании — иначе моё отправление к шаху персидскому не назовёшь; отлучиться от близких друзей на слишком долгое время, от родных; отказаться от литературных успехов, которые я был бы вправе здесь ожидать; от всякого общества с людьми просвещёнными; с приятными женщинами, которым, ваше сиятельство, я сам могу быть приятен!

Тень замешательства скользнула на красивом лице Нессельроде, что сделало его на миг даже милым.

   — Позвольте, молодой человек, какие женщины? О чём вы толкуете? С какой стороны здесь они?

Увлекаясь идеей сомнительной, но перспективной, Александр с мнимым жаром бросился изъяснять:

   — Ваше сиятельство, не извольте смеяться: я молод, я влюбчив, я музыкант, я охотно говорю всякий вздор, явившись в обществе дам, — чего ж им ещё?

Заложив руки за спину, сделав несколько неровных поспешных шагов, Нессельроде опустился в кресло, стоявшее против него, и быстро, в каком-то смущении заговорил, старательно отстраняя кого-то рукой:

   — Позвольте, Бог с вами, при персидском дворе нам надобен именно такой человек, я вижу ясно своими глазами. Что касается вашей литературы, — вверьтесь опытности моей, — в уединении вы усовершенствуете свои наличные дарования, когда они у вас есть, в чём, кажется, я бы нисколько не сомневался.

Грибоедов поднял брови, вытянул губы, усилием скрывая усмешку, почти умоляюще поглядел на своего нанимателя:

   — Нисколько, ваше сиятельство. Поэту и музыканту надобны слушатели, а в Тегеране или Тебризе нет никого, кроме наглых суходушных британцев, да и те, сколько я знаю, следя по газетам, сплошь торгаши, то есть люди тупые, — поэзия и торгашество не дружили вовек. Поэзия, согласитесь, аристократка по природе своей — что делать ей за прилавком или за стойкой трактира?

   — Что ж, может быть, но тем ревностней вы отдадитесь государевой службе.

   — Однако же, ваше сиятельство, мне служить доводилось только в гусарах, по дипломатической части ещё не доводилось служить, кроме дежурства по канцелярии, курьеры, пакеты и прочее... Разве я вам подойду?

Всё не понимая, куда он клонит, несколько вытянув шею, что делало его похожим на птицу, Нессельроде, не привыкший к сопротивлению, заговорил напористей и быстрей:

   — Позвольте, мне говорили, что вы обучались в трёх факультетах, готовились к испытанию на звание доктора прав, а у меня во всём министерстве едва ли найдётся чиновник, который знает законы, тогда как при дворе персидского шаха наши интересы исполнятся благополучно только в том случае, если восторжествует законность, то есть если мы неукоснительно выполним все статьи Гюлистанского договора и таким согласным с разумом способом станем полезными даже врагу. Изучая сложившееся соотношение сил и обстановку в окружении младшего принца, мы не можем считать, что он благожелательно к нам расположен; но не переменится ли там положение, если он найдёт у нас реальную поддержку, которую предполагает получить у правительства Англии?

   — Только предполагает?

   — Отчасти уже получил, но достоверных сведений мы пока не имеем. Так вот, что поддержка англичан ему может дать? Поддержка англичан отдаляет его от народа, усиливает ему враждебную партию, ведёт неминуемо к затяжной гражданской войне, то есть к резне, — как иначе не может быть по их нравам; принуждает нас проявлять необходимую и постоянную бдительность. Воспользуется ли он когда-либо этой поддержкой, чтобы в один прекрасный день преодолеть все преграды, закрывающие ему дорогу к престолу? Будет ли он служить интересам Персии, находясь в зависимости от иноземной политики и становясь авангардом державы, которая желала бы ополчиться на нас? Вот те вопросы государственной важности, которые надлежит ему разъяснить, показав ему выгодность союза с Российской империей. Полагаясь на возможность и средства, которые мы готовы предоставить ему, чтобы помочь постепенно совершенствовать установления его страны и сочетать эти улучшения с успехами персидской армии в области военного искусства, он оказал бы подлинную услугу своему народу, упрочил бы свой авторитет на твёрдой основе и получил бы реальную власть, которую никакая иноземная держава не могла бы оспорить и извратить.

Сглотнул, так что судорожно двинулся острый кадык, и с увлечением принялся выдвигать и отбрасывать предположения о развитии отношений в самой Персии, отношений между Персией и Англией, Персией и Россией, пересыпая их афоризмами, которые, должно быть, страстно любил:

   — Ежели младший принц бросается в жестокие объятия Англии, чтобы обезопасить Персидскую державу от якобы присущего Российской империи духа завоевания, то наши предложения, равно как и наши действия, которые бы последовали за предложениями, должны, видимо, рассеять все его опасения и внушить самое глубокое доверие к нам. Ежели же он поступает таким образом единственно для того, чтобы отвоевать у Российской империи территории, которые в результате успехов нашего оружия оказались под скипетром российского императора, то нет ничего проще, чтобы показать всю нелепость подобных иллюзий.

Распрямился с разгорячённым лицом и, сильно картавя, с прямым, остановившимся взглядом, настойчиво, с убеждением, настоявшимся, неоспоримым, проговорил:

   — В человеческом обществе имеется сила, которая значит больше, чем сила оружия или политических притязаний. Судьбы народов неизбежно определяются могучей силой и высшей волей, вызывающей эти события. К явлениям этого рода относится и цивилизация. Страна, однажды вкусившая блага цивилизации, и, больше того, страна, вкусившая высшее благо христианской цивилизации, уже не вернётся во власть тьмы. Эта истина доказана историей всех времён и народов. Так вот, почему бы не попытаться, опираясь на убеждение в благе цивилизации и на чистоту принципов, на которых основаны умозаключения о положении младшего принца, сделать так, чтобы принц сам проникся убеждением в благе цивилизации и оценил по достоинству принципы нашей внешней политики? Такая возможность предоставляется нам в связи с переговорами, которые начаты генералом Ермоловым с целью выдачи нам военнопленных и дезертиров. Мы имеем право требовать возвращения этих лиц. Однако этим не исчерпываются наши возможности, о нет!

Легко поднялся и, возбуждённо жестикулируя, пошёл в сторону от него, с удивительным пафосом излагая свои далеко идущие планы, не то из мелкого желания иметь сотрудника в миссии, не то сам заворожённый ими:

   — Вы только представьте себе, молодой человек: привлекая к счастливой Грузии все надежды и взоры, поднимая благосостояние наших подданных, как православных, так и армян и язычников, мы непременно вызовем у народов Кавказа и народов, которые ещё томятся под дикой властью ханов сопредельных земель, естественное стремление разделить с нашими подданными столь благословенную судьбу. Его величество император не претендует на то, чтобы самовольно распространить на них свою власть. Его императорское величество всего лишь желает быть им полезным. Представляя этим народам все возможные преимущества, одну-единственную дружбу их он просит взамен. Основанная на приобретённом этими народами счастье и их неизбежной признательности, эта дружба будет истинной и прочной. Итак, на вашу миссию возлагается задача почётная: по мере возможности возводить на нашей границе барьер благоденствия, которое зиждется лишь на справедливости и на той святой вере, к которой столько веков взывают вершины Кавказа и торжества которой можно добиться только с помощью системы, основанной на трёх принципах: покровительство слабому, распространение Евангелия и устройство поселений — естественных очагов европейской цивилизации.

Круто оборотился к нему, невысокий, складный, прямой, и, сверкая очками, тряся головой, произнёс возмущённо, ощутивши, должно быть, себя на залитых ярким светом подмостках всемирной истории:

   — Сохранить мир! Стремиться к прочному миру без всякой задней мысли, не вынашивая никаких планов, не желая отвоевать что-то в будущем у Персидской державы! Прямой дорогой шествовать к нашей цели, где наши национальные интересы не расходятся с нравственным долгом!

Нахмурился, должно быть внезапно припомнив, с чего начал изложение столь звучных и возвышенных планов мира и чуть ли не братства на южных окраинах стремительно растущей империи, и строго сказал, заложив руки за спину, от чего тотчас приметно уменьшился ростом:

   — Таким образом, я не вижу ни малейших препятствий для вашего назначения.

Как тут было увидеть судьбу литератора, приятность жизни в столице, женщин, мелочи, вздор, — при мысли об этом лишь неукротимей вскипела его лукавая дерзость, и Александр с видимым сожалением возразил, точно брызнул холодной воды:

   — Помилуйте, ваше сиятельство, препятствий именно тьма, и первейшая среди них — мой малый чин.

Нессельроде норовисто вскинулся, готовый греметь, но тут же, чем-то смущённый, замялся:

   — Если не ошибаюсь...

Ах, вот оно что: ни Мазарович, ни Стурдза об этом не донесли, о его чинах не заботясь — единственно о своих, — свои чины к телу ближе; и Александр подсказал, для верности даже с тихим шумом вздохнув:

   — Губернский секретарь.

Нессельроде пожевал губами, повёл в сторону головой, почесал щёку от виска к подбородку, словно обдумывал небывалое положение и подходящий выход искал:

   — Согласен, в ваши лета вы мало успели. Не скрою, я удивлён, однако станем считать, что отныне у вас всё впереди. Служите честно и преданно, даю вам слово — вас не забудут.

«Ну, у нас всегда забывают именно тех, кто служит честно и преданно». Александр вытянул длинные губы, поразмыслил, с какого тут боку зайти, склонил несколько голову, точно сожалел о себе, протяжней вздохнул:

   — Однако же, ваше сиятельство, по моему глубокому убеждению, согласитесь, для престижа Российской империи на тщеславном и пышном Востоке, где только тот человек, кто шах, визирь и хан, секретарю нашей миссии следует быть...

Сомнения улетучились, выход был найден, Нессельроде остановил его небрежным и величественным жестом руки:

   — Не утруждайте себя продолжать, я слежу вашу мысль. Что ж, мне будет нетрудно во время доклада представить его величеству императору о вашем производстве в следующий чин.

Ему очень понравился этот полный и скорый успех на ещё новом и неизведанном дипломатическом поприще. Выиграло и поприще, открывая перспективы в разные стороны — в сторону ума, без сомнения, — но и в сторону разумного благоприобретения. И он продолжал, приподняв в некотором изумлении брови:

   — Простите, я не ослышался, в титулярные советники, ваше сиятельство?

Нессельроде милостиво кивнул, верно считая каждый новый чин достаточно щедрым подарком судьбы, тем более когда роль судьбы играет он сам:

   — Вы поняли меня верно.

В самом деле, он понял с первого слова: на большее и рассчитывать было смешно, да как тут не потягаться с испытанным дипломатом, и он, подстрекаемый озорством, беспечно смеясь про себя, неожиданно выговорил с совершенно постным лицом, точно в монахи вступал:

   — Видите ли, ваше сиятельство, простите мою откровенность, мой малый чин всё-таки служит важной преградой: секретарь русской миссии, по моему крайнему убеждению, должен быть никак не ниже, чем коллежский асессор: это Восток.

Нессельроде окончательно вышел из роли, изумился от всей души:

   — Как? Вы просите два чина разом!

Уж когда ехать, так отчего не просить, в особенности не обзаведясь чувствительной наклонностью к охам и вздохам, да кажется, и склонный к охам и вздохам историограф испрашивал и получил пенсион, и Александр постарался как можно солидней сказать:

   — Невозможно получить два чина разом, ваше сиятельство, натурально, вы видите сами.

Задумавшись глубоко, скрестивши руки на маленькой узкой груди, чем заразил всю Европу возмутительный Бонапарт, пройдясь к стене и обратно, Нессельроде в замешательстве проговорил, не взглянув на него:

   — Позвольте, молодой человек, секретарю русской миссии, может быть, и пристало иметь этот чин, соглашусь. Однако вам для чего? Вы, кажется, уверяли меня, что вовсе не страдаете несносным грехом честолюбия?

Вот так ошибаются и великие дипломаты — в каких-нибудь мелочах. Эту истину необходимо запомнить — мало ли что впереди. Но замешкался он только на миг, в другой миг нашёлся и признался с видом наивнейшим:

   — Ради матушки, ваше сиятельство, в глазах которой я обязан быть основательным.

Нессельроде так и застыл на полшаге, озадаченно протянул:

   — Ради матушки — разве что так. У вас матушка есть?

Трудно было не хохотать, но ни одна черта не дрогнула у него, и он с самым серьёзным лицом подтвердил:

   — Матушка есть — исключительно ради неё.

Пожевав в нерешительности губами, дёрнув несколько раз ухо вниз, Нессельроде вдруг от души рассмеялся:

   — Вы мне положительно нравитесь, молодой человек. Я об вас доложу.

Он неторопливо прошёл под аркой Главного штаба, улыбнулся на выходе, весело искрящимся взглядом осмотрелся по сторонам.

День кончался уже. Было сумрачно, сыро. Нева ещё не прошла. Под ногами месилась какая-то мерзкая дрянь из снега и грязи. Чиновники спешили из департаментов с бледными, помятыми лицами, в единообразных чёрных шинелях — не дальше как завтра он мог причислиться к ним.

Но он был доволен, что заставил так долго просить себя занять место в миссии, впрочем всё ещё толком не разобрав, хотел он ехать или остаться; только чувствовал, что довольно устал.

В самом деле, отчего бы не ехать? Именно на Кавказ? Кстати, на Кавказе важное дело у него с Якубовичем. Не бросать же его — для чести несносно, и без того изгажена честь языками смертельными. И что бы бесценное, незаменимое он в самом деле здесь потерял? Славу водевилиста, которая не прельщала его? Крикливых женщин, которые после измены Элизы были несносны ему?

Он огляделся ещё раз:

«С кем жил? Куда меня забросила судьба?»

Ему сделалось так одиноко, но он не мог не сказать про себя, что от одиночества в придачу с глупостью общества бегут на край света одни дураки.

Чего же ради ему-то на край света бежать? Не играть же ему несносную роль дурака?

Если бежать, так гнаться за делом.

Очутившись на Офицерской, он было прошёл мимо дома с небольшими колоннами по фасаду, с громадными аркадами служб, но, внезапно ощутив волчий голод, прислушался, согласился, что до рези в желудке, почти машинально воротился назад, толкнул дверь под стёртой вывеской «Северный трактир», принадлежавший подвижному толстяку итальянцу Джулиано Сеппи, с которым он изредка упражнялся в живом языке Данта и Тассо, неторопливо пообедал в сытном тепле, не заговоривши ни с кем по привычке, укоренявшейся в нём, расплатился и вышел, но вдруг вновь воротился, взошёл по узенькой лестнице на второй этаж и стукнул набалдашником трости, как делал всегда, в неопрятную дверь и едва расслышал расслабленный, словно из колодца доносившийся голос:

   — Входите.

Почуяв недоброе, он быстро вошёл.

Сосницкий беспомощно лежал на диване, застеленном смятой, сбившейся под ним простыней, укрытый до самого подбородка пёстрым ваточным одеялом, — исконная принадлежность чиновников и мещан, с пылающим лицом и пересохшими, едва прошелестевшими губами навстречу ему:

   — А, Грибоедов, я рад.

   — Что с вами?

   — Кажется, жар.

Александр выскочил в коридор, поймал коридорного за рукав, сунул в холодную, влажную руку три рубля и строго скомандовал — пригодились резервы:

   — Живо за доктором, да гляди у меня!

Воротился, скинул шинель, приложил ладонь к голове: лоб Сосницкого так и пылал.

Александр намочил полотенце под умывальником, наложил на страдальческий нахмуренный лоб, сел рядом на стул и заговорил, принуждая того отвечать, опасаясь, что больной потеряет сознание — что в жару было бы хуже всего, тоже пригодились резервы, где немало новобранцев погибло от жара:

   — Давно это с вами?

   — Третий уж день.

   — И никто не зашёл?

   — Да кто же зайдёт?

   — А в театре-то что?

   — Страстная неделя, не играет театр, кто куда.

   — Как умудрились вы простудиться? Довольно тепло.

   — Сапоги.

   — Что сапоги?

   — Протекают, исхудились совсем, решето.

   — Чёрт знает, в какую прорву у вас деньги летят, экономите на сапогах, дикари!

   — Да ведь жизнь наша...

   — Знаю я вашу жизнь!

Доктор явился — добрый немец с полным, мучнистым лицом и в очках, выслушал тощую, тяжко западавшую актёрскую грудь, выстукал спину, прикладывая к ней то тут, то там два пухлых пальца, и негромко по-немецки сказал:

   — Воспаление лёгких, я полагаю, крупозное.

Убрал стетоскоп в саквояж, вынул оттуда, заглядывая в широкий карман на подкладке, несколько узких листиков, аккуратным, мелким, неторопливым почерком выписал по-латыни лекарства и двумя пальцами придвинул к нему:

   — Давайте вот это, завтра заеду, около десяти.

И, спокойно одевшись, спокойно приняв десять рублей, удалился, оставив после себя один едва различимый запах больницы.

Александр выскочил следом, на ходу набрасывая шинель, крикнув степенно-безразличному коридорному, чтобы грел самовар, выбежал в молочный, к вечеру сгустившийся, пахнувший паром, тёплый туман, сочившийся каплями влаги, разглядел что-то с трудом, что медленно, осторожно подвигалось навстречу ему, угадал, что это извозчик, вскочил на ходу, громко крикнул адрес аптеки, долго, как показалось ему, плавал в непроницаемых серых парах, торопил аптекаря строгим голосом несколько раз, не считая денег, не требуя сдачи, заплатил за лекарства, появился в дверях, гнал извозчика сколько глотки хватало, так что извозчик только шеей вертел и молчал, влетел в коридор, крикнул на ходу подавать самовар, терпеливо поил ослабевшего Сосницкого с медной ложечки сушёной малиной, тут же заваривая её крутым кипятком, который с бульканьем и шипеньем вырывался из медного крана, укрыл его всем, что нашлось под рукой, подумав о том, что надо бы было прибавить немного рому к малине, ругая себя, что вовремя не надумал такой чепухи, дождался, пока Сосницкий весь взмок, ловко переодел в сухое бельё, опасаясь, как бы тот в другой раз не простыл, выхватил из ящика хромого комода свежие простыни, закутал старательно, подоткнул кругом одеяло, дождался, пока Сосницкий тревожно уснул, тотчас заметавшись во сне, сбегал в номер, где жила Воробьёва, в которую влюблён был Иван и которая, как болтали в кулисах, в Сосницкого была влюблена, однако дома её не застал и, мгновенно прикинув, где бы она могла быть, поспешил на чердак к Шаховскому, нашёл её именно там, незаметно увёл под грозные взоры Ежовой, рассказав по дороге, что Сосницкий, понимаете, простудился немного, ничего опасного нет, а всё-таки нужен глаз, что напоил его сушёной малиной и что вот надо бы приглядеть за ним эту ночь, за полночь воротился домой и тотчас повалился на постель, и в тяжёлом, каком-то порывистом сне очень явственно приснилось ему, что он снова едет куда-то, а в стороне от дороги церковь стоит, деревянная, небольшая, с крошечной луковицей и с чёрным высоким крестом, старинные берёзы вокруг, под берёзами низкие холмики и тоже кресты да кресты, а на холмиках и между ними согбенные фигуры стоят, ходят, сидят, все в исчерна-чёрном, словно чиновники днём, но в разных костюмах, даже словно бы в шушунах, точно явились издалека, все молчат, не глядя ни на кого, такие оборванные, печальные, одинокие — сердце рвалось, глядя на них, и он, растерянно, не понимая, чего они хотят от него, чего ждут, тихонько тронул возницу и прерывистым, испуганным шёпотом вопросил, чего они здесь собрались, и тяжёлый возница, в медвежьем тулупе, обернувшись к нему со светлым лицом, ответил громовым, раскатистым голосом:

   — Это чтоб ты помнил об них!

Он так вскочил.

Утро настало довольно давно. Солнце, бьющее в окна, слепило глаза.

Он испугался, что опоздал, быстро оделся, выпил наскоро чаю и тотчас вышел из дома.

Было ужасно тепло, градусов до двадцати, снег весь растаял, кругом простиралась непролазная грязь, лёд в канале вздулся и почернел, однако оставался неподвижен, не растопленный внезапным сильным теплом.

Александр добрался до Офицерской. Доктор уже побывал и определил, что больному после вчерашнего значительно лучше, что, верно, ночью кризис прошёл и теперь на поправку пойдёт, а завтра непременно вновь навестит — нельзя упустить.

В самом деле, приложив ладонь ко лбу, он обнаружил, что жар значительно спал. Сосницкий, слабо улыбаясь ему, попробовал было благодарить, но Александр ласково его оборвал, пристыдив, что друзей за то не благодарят, что они сделали то, что обязан сделать каждый христианин, присел рядом на стул и заговорил о ролях, к которым Сосницкому надлежало тщательно готовить себя, не то без истинной практики талант пропадёт, бесчестное дело, мой друг, наперёд предугадывая, как со временем тот станет лучшие роли играть.

Так бывал у него всякий день, только под вечер от него уходил и жил одиноко, всё реже бывая на людях, оскорблённый сплетней грязной и гнусной, пущенной в него дураком Якубовичем — позёром, восторженным проповедником благородства и чести; со странным равнодушием ожидая, чем заключится его превосходная выдумка с продвижением разом на два чина вперёд, ещё наверное не решив, поступит ли в миссию и, если поступит, отправится ли в Северо-Американские Штаты или на воинственный, беспокойный Кавказ, между тем прощал Якубовичу и эту глупейшую сплетню и даже безвинную смерть Шереметева, как и должно прощать даже низким врагам, особенно в эти строгие дни. Однако прощение выходило какое-то странное и в оскорблённой, непримиримой душе он всё настойчивее желал поскорее встретиться с подлецом у барьера.

В первый день Пасхи с утра до вечера валил большой снег, завернул в белое улицы, пышно украсил деревья, клоками повиснув на голых ветвях.

Александр одиноко дремал у камина, возвратившись от утрени, без праздника в сиротливой душе. К счастью, Степан напомнил о себе из Москвы. Встрепенувшись, перебравшись к столу, полувесело, полугрустно он принялся отвечать:

«Христос воскрес, любезнейший Степан, а я от скуки умираю и вряд ли воскресну. Сделай одолжение, не дурачься, не переходи в армию; там тебе Бог знает, когда достанется в полковники, а ты, надеюсь, как нынче всякий честный человек, служишь из чинов, а не из чести...»

Приостановился, раздумался, с какой-то стати поставил тире. Странно, ближе Степана не было у него никого, а и тому не решался высказать всё, что накопилось и клубилось в смущённой душе. Был ли он скрытен? Застенчивость ли мешала ему? Как знать? Только всякий раз что-то поневоле стесняло полетевшее по бумаге перо. Об чём же ещё написать, когда не раскрывалась настежь душа?

С грустной улыбкой он продолжал:

«Посылаю тебе «Притворную неверность» два экземпляра, один перешли Катенину. Вот видишь ли отчего сделалось, что она переведена двумя. При отъезде моём в Нарву Семёнова торопила меня, чтоб я не задержал её бенефиса, а чтоб меня это не задержало в Петербурге, я с просьбой прибегнул к другу нашему Жандру. Возвратясь из Нарвы, я нашёл, что у него только переведены сцены двенадцатая и тринадцатая; остальное с того места, как Рославлев говорит: «я здесь, всё слышал и всё знаю», я сам кончил. Впрочем, и в его сценах есть иное моё, так, как и в моих его перемены; ты знаешь, как я связно пишу; он без меня переписывал и многих стихов вовсе не мог разобрать и заменил их своими. Я иные уничтожил, а другие оставил: те, которые лучше моих. Эту комедийку собираются давать на домашних театрах; ко мне присылали рукописные экземпляры для поправки; много переврано, вот что заставило меня её напечатать...»

Что-то гулко, протяжно зарокотало над домом — невозможно писать.

С недоумением положил он перо и встал у окна.

Было пасмурно. Всё небо закрывали низкие тучи, вдруг освещаясь бледными молниями, за которыми нехотя следовал медлительный гром.

Боже мой, первая гроза в этом году! Да ещё вся в снегу — не часто случается, в столетие раз. Стало быть, зима уж прошла, а он почти не приметил нынче её. Время летит, не оставляя следа, и, без сомнения, так и станет лететь в этом сумрачном городе без глубоких корней и, представилось ясно, без прочного будущего. Как же не покинуть его наконец, если жаждешь беспрестанного движения жизни? Как же оставить его, покинувши хоть и немногих, неблизких, да всё же друзей и надежды сделаться чем-то?

В раздумье и не сразу он воротился к столу и почти искренне и разборчиво написал:

«Однако довольно поговорено о «Притворной неверности»; теперь объясню тебе непритворную мою печаль. Представь себе, что меня непременно хотят послать, куда бы ты думал? В Персию, и чтоб жил там...»

Что за притча, отчего так лукаво поворотилось перо? А с другой стороны, как бы растолковал он Степану, что охотой своей покидает его, единственную отраду свою? Да и вправду сказать — у нас на почте письма вскрывают подряд, так не худо бы в эту лукавость поверить и тем, кто ему нынче два чина сряду хлопочет. Без дипломатии, верно, не проживёшь, напролом валят одни дураки, которых у нас предовольно и без него; говорят, голосят, правду-матку режут в глаза, ан поглядь, из правды-то гадость выходит одна. Это, что ли, и прозывается трезвостью мысли, как прошлым годом пьяный Каверин твердил?

И он с весёлой иронией подхватил эту странную ложь, представляя всё, что случилось, в неверном, почти фантастическом свете:

«Как я ни отнекиваюсь, ничто не помогает; однако я третьего дня, по приглашению нашего министра, был у него и объявил, что не решусь иначе (и то не наверно), как если мне дадут два чина, тотчас при назначении моём в Тегеран. Он поморщился, а я представлял ему со всевозможным французским красноречием, что жестоко бы было мне цветущие лета провести между дикообразными азиятцами, в добровольной ссылке...» — вот оно, важное слово! Слово-то всё же сказалось, — добровольная ссылка и есть. За все беспутные проделки свои нельзя своей волей себя не сослать. Верно, никак не осилишь преподлой натуры своей, не приучишь лукавить даже с друзьями — с друзьями лукавить нельзя, — добровольная ссылка — чтоб смысл отгадал. «...На долгое время отлучиться от друзей, от родных, отказаться от литературных успехов, которых я здесь вправе ожидать, от всякого общения с просвещёнными людьми, с приятными женщинами, которым я сам могу быть приятен. Словом, невозможно мне собою пожертвовать без хотя бы несколько соразмерного возмездия».

« — Вы в уединении усовершенствуете ваши дарования».

« — Нисколько, ваше сиятельство. Музыканту и поэту нужны слушатели, читатели; их нет в Персии...»

«Мы ещё с ним кое о чём поговорили; всего забавнее, что я ему твердил о том, что сроду не имел ни малейших видов честолюбия, а между тем за два чина предлагал себя в полное его распоряжение...»

Грибоедов так и присвистнул: в самом деле, что за комедию он отломал! Да и правду сказать, если делать дельное дело — так не ступишь без клоунады ни шагу, если только намерен толку добиться, то есть дельное дело свершить. И не век же ему сложа руки сидеть и без пользы бранить целый свет? Бранить целый свет много ли ума надо?

И он по-иному, деловито и кратко, окончил письмо:

«При лице шаха всего только будут два чиновника: Мазарович — любезное создание, умён и весел; а другой — я либо НН. Обещают тьму выгод, поощрений, знаков отличия по прибытии на место, да ведь дипломаты на посуле, как на стуле. Кажется, однако, что не согласятся на мои требования. Как хотят, а я решился быть коллежским асессором или ничем. Степан, милый мой, ты хоть штаб-ротмистр кавалергардский, а умный малый — как ты об этом судишь?»

Запечатав письмо, отправив с Сашкой на почту, он снова пристроился подремать у камина, вытянул ноги к огню, да вдруг подумал о том, как всё-таки глуп его молодой человек, который, ставши нечаянно персонажем комедии, хотя бы ещё не написанной, уже отделился от него самого и над которым после его пресмешного демарша с чинами стало смешно и полезно смеяться вовсю: горе уму, который имеет постоянное жительство в одних эмпиреях и вечно витает в одних мозглявых туманах Жуковского — вот ужо я ему!

Нет, от трезвости, жёсткой, сухой, никуда не уйдёшь, в жизни с одним благородством души да с просвещённым умом далеко не продвинешь себя; то есть в Персию, конечно, должен удрать, а не то с одним умом и благородством души как раз попадёшь в дураки.

Как бы только об этом печальном событии попрозрачней намекнуть дуракам?

Позволь, из чего намекать? Выйдет ужасная скука, чуть не пропись из азбуки — от азбуки скулы воротит и дураку. А вот как-нибудь так, чтобы самый пошлый дурак, особливо из умных, из крикунов, за чистую бы монету всё принимал и только истинно умный мог бы об истине догадаться и надорвать от смеху живот?

Нет, этот молодой человек, без сомнения, благороден. Как же — из чинов не желает служить, из одного лишь высокого духа; и умница, умница, должен так говорить, чтобы остроты сыпались градом, и от того, разумеется, в остервенении, в противоречии с обществом, которое его окружает. Его не понимает никто, да и трудно понять. Никто из глупцов не в силах простить — на то и глупцы, — для чего он немножко повыше других, подлости не терпит ни явной, ни тайной, остёр на язык, не видит ни в ком ни одной благородной черты оттого, что мало в ком она есть, это призрак в ночи, и так далее.

Задача, признаться сказать...

Может быть так: эта, как её, скажем для краткости, Ферзь, с этим всю ночь напролёт провела, с Сахаром Медовичем со своим, что там и как между них, об этом, ясное дело, потом, пока же кому в толк не взять, из тех, кто вечно в креслах торчит всякий день, какой дьявол сводит нас с ними ночью, всяк на этом месте с приятностью и с пользой бывал, а тут этот умник, бац, три года прошло, впопыхах на порог, едва свет за окном, и с жаром требует вечной любви от неё?

В креслах, натурально, гогот и смех: трезвый опыт житейский велит нам трёх дней сряду не верить лукавому полу: лукавый пол на всякие штуки куда как горазд, а тут три года, помилуй, что за болван, она же с другим ночь всю у нас на глазах!

В таком повороте, пожалуй, имеется смысл, всё дело, выходит, не в пылких словах об истинах прописных, а в тонкой интриге. Умён истинно автор один, на то и комедия, в трагедии истинный подвиг и ум.

Стихи замерещились. Он вскочил, впопыхах записал, стал ходить от стены к стене, чуть не стукаясь лбом, как помешанный, сам с собою бормоча, Сашку пугая. Дни полетели, как ветры, Сашка только моргал.

Между тем Мазаровичу, верно, пришёлся он по душе, Семён Иваныч при встрече продолжал уговаривать, дёргая ухо, на трёх языках:

   — Помилуйте, как не согласиться служить при Ермолове? Любезный, искательный, властный. Владеет Кавказом, замышляет сам войны, не признает никого, в письмах своих читает нотации самому государю, а с Нессельроде прямо до невыносимости груб. Что вам здесь лишний чин? При Ермолове возможность имеете сделаться кем вам угодно, хоть меня возьмите в пример: вчера лекарь, нынче полномочный министр.

Взглянул своим мефистофельским оком, показал в открытой улыбке белые зубы, с удовольствием рассказал:

   — Вы не знаете, как явился он ко двору персидского шаха? Да откуда и знать! Досюда ещё, поди, не дошло.

И прищурился:

   — Ну, само собой, тьма у персиян церемоний — восточные люди, мой друг. Так эти черти уведомили, что в покои наследного принца, тем паче его величества шаха невозможно взойти в сапогах, а надлежит чулки натянуть, красные по какой-то причине — своего рода, должно быть, ихний красный колпак[117], — а свиту оставить снаружи, по той, знаете ли, оказии, что таким образом поступали все европейские дипломаты: французы и англичане. Э, товарищ мой дорогой, видели бы вы в тот час лицо генерала — в этом лице воплотились достоинство и праведный гнев!

Слушал с удвоенным любопытством, вбирая в закрома памяти все эти дипломатические приёмы и тонкости, чтобы с первого разу явиться на новом поприще не простаком, но умудрённым, опытным деятелем, припоминал невольно грозных проконсулов могучего Рима и ещё более грозных проконсулов недавней якобинской республики, бесконтрольно управлявших провинциями, по всей строгости ответственных за содеянное лишь перед Сенатом или Конвентом, не ранее как после окончания срока отправления должности.

Александр замечал, что Мазаровичу тесно и душно в стенах казарменной канцелярии, что предводителю миссии хочется двигаться; может быть, куда-то бежать или сломя голову скакать на коне — венецианец, горячая южная кровь, отчего Семён Иваныч словно привскакивал и ёрзал на стуле, часто перебирая чьи-то бумаги, брошенные лежать на столе. Чёрт побери, секреты дипломатии у всех на виду — русские нравы, беспечность и лень; рассеянно подносил отношения и депеши к глазам, тотчас с тенью испуга возвращал на прежнее место, загадочно улыбался, напоминая опять Мефистофеля, и весело говорил:

   — Весь вспыхнул, сузил глаза, гордо вскинул свою исполинскую голову, громко приказал толмачу перевести и заговорил отрывисто, как в бою, что он не удивляется низкопоклонству французов, что французам после красного колпака свободы и братства, должно быть, слишком нетрудно было напялить красные чулки унизительной лести, когда они стремились делать России вред, но что он прибыл не с подлыми намерениями шпиона Бонапартова и не с корыстными расчётами приказчика Англии, этой страны торгашей, а потому не может согласиться ни на чулки, ни на прочие унижения со стороны персиян.

И громко захохотал:

   — Видели бы вы изумлённые азиатские физиономии в своих холёных крашеных бородах и эти неверные лисьи глаза, полные ненависти! Этак выхватят из-за пазухи кинжалы и перережут всех до единого в защиту красных чулок, как французы резали гильотиной в защиту красного колпака!

Стрельнул в него своим шельмовским взглядом, всё заманивая, всё соблазняя его, того и гляди, что до бесовской клятвы на крови дело дойдёт:

   — Ну, генерал взглянул на них так, что все опустили глаза, душа, я полагаю, в пятки ушла, и вступил в диван-хане в сапогах, из особенной милости разрешивши слугам смахнуть с них дорожную пыль; положил на стул перчатки и шпагу, сам твёрдо сел на другой и приказал всем нам садиться. Сидим. У них там тоже обычай: на вошедшего смотрят только тогда, когда он пройдёт половину пути, а зала довольно большая. Вот те на нас и не смотрят. И что бы вы думали? Генерал раскричался: что, мол, куда его привели, в караульную или в Сенат, что он рода Чингизова, должно быть выдумав свою родословную на ходу; так ему не положено терпеть подобные унижения; всех обругал, всех обсмеял, грозно поднялся и сам без церемоний отправился к шаху. В комнате шаха для него уже было приготовлено кресло, видать, смекнули, что он не позволит шутки шутить. Генерал небрежно опустился в него и начал переговоры. Что поделаешь, дорогой мой товарищ, на Востоке в цене только сила, кулак да картечь. Кто силён — перед тем шею гнут, а кто слаб — того забивают в колодки. Да вот скоро увидите сами.

Присовокупили между тем к миссии Андрея Карлыча Амбургера, покладистого, худого и добродушного лекаря. Немец, знакомясь, заговорил с ним, должно быть из деликатности, на смешном немецком французском. Александр с улыбкой отвечал ему по-немецки с нарочитым саксонским произношением, ещё в юности перенятом у Богдана Иваныча. Изумлённый Амбургер, помаргивая реденькими ресничками, пришёл в детский восторг, открыв рот и несколько даже присев:

   — О, такая редкость у русских немецкая речь, с вами приятно станет служить!

Александр засмеялся в ответ, приведя немца в новое изумление, всё не веря, что в самом деле отправится на этот нелепый, к тому же коварный Восток. Но уже стремительный слух об его насильственном отправлении в Персию, в наказание за дуэль, в которой по бумагам он не участвовал, разлетелся как вихрь, точно Петербург был владимирская деревня. Иные косились, когда он забредал в Английский клуб, теряясь, как в таком случае поступить с отлучённым от общества за дуэльный скандал. Иные остерегались подать ему руку, один Александр Всеволожский, знакомый домами ещё по Москве, кавалергардский поручик, владелец заводов и рыбных промыслов на море Каспийском, друг сердечный, собеседник отменный во всякой всячине политической экономии, предприниматель двадцати пяти лет, явился, обнял прекрасно, поздравил с вступлением на дорогу жизни практической, взял слово описывать торговые перспективы Кавказа и Персии, упросил секретаря ещё не рождённого подыскать агента толкового, на которого можно было бы положиться в торговых делах, расцеловал и помчался сбирать чемодан, известив, что скачет в Макарьев на ярмонку, а там на промыслы краем глаза взглянуть.

Нечего делать, коль все решили, что он с глаз долой отослан чёрт знает куда. Он точно смирился, а месяца через два подлинно вышло определение в Персидскую миссию, а ещё месяц спустя его пожаловали титулярным советником, зажилив ещё один чин, и отступать вдруг стало некуда, хоть криком кричи.

День отъезда неминуемо приближался. Александром овладела тоска, его несносная вечная спутница, в этот раз дремучая, неотвязная, как зима. Он заметался, не находя себе ни приличного, ни удобного, ни даже неприличного места: то пробуя по привычке напропалую кутить, как славно кучивал в недавние дни с до смерти надоевшим Кавериным; то вступал с растревоженным Ионом в пространные философские прения, и несчастный Богдан, взглядывая детским беспомощным взглядом, отвечал ему то простодушными сетованиями на пространные капризы судьбы, то излюбленными словами Спинозы, которого совместно штудировали под руководством многосведущего Буле:

   — «Тот, кто правильно пользуется своим разумом, должен сначала необходимо познать Бога, который есть высшее благо и совокупность всех благ. Отсюда с неопровержимостью следует, что тот, кто правильно пользуется своим разумом, не может впасть и в печаль. Ибо как? Ведь он пребывает во благе, которое представляет собой совокупность всех благ и в котором заключается вся полнота радости и наслаждения. Таким образом, печаль происходит от заблуждения и непонимания». Вы, Александр, ехать решились, так поезжайте, о чём горевать, а мне, честное слово, страсть как жаль расставаться.

Ничто не помогло ему. Кутежи, забавные прежде, разгонявшие желчь, вдруг сделались нестерпимы и скучны. Каверин сделался пошлый дурак, а немецкие доводы Богдана Иваныча с кучей добротных немецких цитат, сдобренных искренним сожалением по поводу скорого расставанья надолго-надолго, чуть не на целую жизнь, легко разбивались его находчивым, смелым умом:

   — Заблуждение в том, что решился ехать чёрт знает куда, к азиятам, оттого и печаль.

Богдан Иваныч только страдальчески взглядывал на него, со стула вскакивал точно ужаленный и беспокойно шагал, журавлём переставляя длинные ноги, не ведая, из какого Спинозы на довод его отвечать.

Мысли же Александра вновь были заняты прожитой жизнью, точно старость для него с этим проклятым отъездом настала. Какой жизнь его была прежде весёлой, даже счастливой по-своему, чёрт побери! А нынче? Нынче опять в его жизни всё было не то и не так! Он перебирал, перебирал, когда же и где он так славно сглупил, не распознав своим закружившимся разумом высшего блага, и не мог с определённостью отыскать рокового сворота с прямого пути, а близкий отъезд сделался вдруг ненавистен. Он отрывал и не мог оторвать своё мягкое сердце от этих широких проспектов, дворцов, площадей, от этих вечерних, блещущих светом и смехом театров, от немногих не так уж и близких, однако ж умных людей, которых умел находить в Петербурге, не из самых известных, Александр Всеволожский пример, без которых умному человеку невозможно прожить, по этому печальному случаю легко забывая о том, что сам же жестоко бранил этот каменный город без будущего, без глубоких корней, пущенных в подземелья истории, и что ни с кем из самых умных и близких людей никогда в полной мере не был открыт, Александр Всеволожский опять же пример.

И что там впереди?

Впереди не слышалось музыки, не виделось книг. За три тысячи кое-как меренных вёрст едва ли дотащишь за собой фортепьяно, книжные новости едва ли дотуда дойдут. Европейская, даже бедная русская мысль в его отсутствие станет делать открытия важные, искусства обогатятся, на сцене лучших театров заблещут новые, может быть, славные имена, а до него едва ли долетит хотя бы слабый шелест об этих важных открытиях, об этих блестящих талантах, а ум его жаждущий, может быть, так и зачахнет и сморщится без сытной разнообразной умственной пищи.

Как легко и внезапно над ним это стряслось!

Прогоны, подорожная, тесная бричка, дорога возьмёт целый месяц, если в какой-нибудь обширной канаве не увязнешь по горло в грязи, а там кровожадные дикие племена, примитивные пошлые лица, из которых по необходимости набирается забубённое кавказское войско, искатели двойного оклада, разжалованные, изгнанные из российских полков за бесчестье, за воровство, всякого рода балбесы, крикуны и бретёры да прочая рвань, с ними и копоть случайных ночлегов, глухие места, одни противные толки об чинах да об службе где-нибудь в гарнизоне с ротой солдат, мелкая хитрость, интриги, повседневный изысканный тонкий обман с его стороны и со стороны враждебных нам персиян, а там, глядь, может быть, ничтожная смерть за одно неосторожное слово на развилке горных дорог или в теснине глухого ущелья, кинжал в спину — да вниз.

Боже, кои веки он выдержит муку в этом аду? Что Дант, Дант ребёнок, фантаст, а там действительный ад! К тому же Данту не в пример было нескучно в пути: шёл у Данта в проводниках сам великий Вергилий — умница, философ, поэт, тогда как ему, горемычному, в проводники не отпущено мудрецов, разве что Мазарович, ликом похожий на чёрта, воспетого Вольфгангом Гёте, добрый и славный, кажется, человек, авось в самом деле не завалит ненавистной канцелярской вознёй, которая много сквернее и Дантова и персидского ада.

Сашка укладывал в неподъёмные ящики лучшие книги. Оставалось обшить фортепьяно. Александр не решался этого приказать. Ему сердце теснило чёрной мыслью об рогожах и досках, точно лучшего друга должен был в гроб уложить или к ногам привесить ядро.

Однако ж, заколотив ещё один ящик, старательно оглядев все углы, точно что-то искал, Сашка, набычась, спросил:

   — Фортепьяны-то что, давно бы пора?

Александр рассердился:

   — Куда же я-то без фортепьян?

Сашка с рассуждением поглядел на него:

   — Вы в дорогу со мной, куда в дороге на фортепьянах стучать.

И приволок из сеней куль пахучих рогож.

Александр придержал его за плечо:

   — Погоди, время есть.

Распрямившись, пнув в сердцах рогожи ногой, Сашка сердито изрёк:

   — Мне-то что, я погожу, я хоть целый век погожу, не припоздать бы. Глядите, спешка посля из-за вас, хошь, галопом скачи, хошь, волосами тряси.

Он облегчённо вздохнул:

   — Не опоздаем, ещё не приехал Степан.

Склонив на сторону кудлатую голову, Сашка упрямо стоял на своём, характер такой, чёрт знает в кого:

   — Степан Никитич прибудет как раз, при них-то и вовсе времени недостанет минуты, уж знаю я вас, пойдут чудеса.

Он ласково попросил, точно друга:

   — Вот и ладно, а ты погоди.

И когда пылавшее воображение представляло ему его беспросветное будущее в жутких картинах — всё серым по чёрному либо наоборот, которые противувольно заимствовал он из суровой «Комедии» немилосердного Данте, он присаживался, словно бы на минуту, на стул и одну за другой играл для себя одного любимые сонаты Бетховена.

Тогда мужество возвращалось к нему, и он с облегчением, хоть и печально, думал о том, что отслужить-то ему предстоит года два, если, конечно, шальной Якубович по приезде сдуру не застрелит его — обещал.

Наконец ввалился пропылённый Степан. Александр кинулся его обнимать, ощущая сильный запах дальней дороги и крепкого мужского и лошадиного пота:

   — Как я ждал, как я ждал, как я, Степанушка, тебя ждал! Заждался совсем!

Сердце Степана гулко било в его жаркую грудь, обветренные губы шептали в самое ухо:

   — Ах, Александр, Александр...

Он, тоже в ухо, сквозь слёзы шептал:

   — Славно, брат, что застал!

Они оторвались друг от друга. Степан, красивый даже с тёмным от дорожной пыли и пота лицом, отступил на два шага, оглядел его пристально и вскрикнул с тревогой:

   — Александр, опять не спишь по ночам, под глазами-то, под глазами-то что!

Грибоедов засмеялся сквозь слёзы, в свою очередь оглядывая его с блаженным лицом:

   — Ба, слава Богу, как прежде, кавалергард!

Степан отозвался, раздёргивая крючки:

   — Мундир-то красив, об чём толковать, да ты на то не гляди, я в армии нужен по нынешним временам.

Александр ходил ошеломлённо вокруг, всё приглядываясь к лучшему другу, не проникая в смысл его загадочных слов, будто бы в армии нужен чёрт знает зачем:

   — Нужен для чего? Опять ты об чести песню споёшь? Письма-то не получил?

Степан сбросил пропотевший мундир и властно крикнул:

   — Эй, приготовьте умыться!

И поворотился к нему:

   — Не слышу чести нынешним служить подлецам, в этом пункте я согласен с тобой.

То-то и есть, что согласен, верно, голову заморочили там, он воскликнул, переполненный обжигающей радостью встречи, на миг позабыв, что у них расставанье:

   — Так я ж и толкую тебе!

Степан плюхнулся на диван, со стиснутыми зубами стянул сапоги с распаренных ног, мечтательно протянул:

   — В баньку бы, а? Экая благодать! Веник берёзовый, пару квасом поддать! Так ведь не дадут, сейчас должны быть, эскадрон!

И снизу, с дивана, пошевеливая занемевшими пальцами, значительно взглянул на него:

   — И потому мы должны служить нынче там, где от нас с тобой более пользы Отечеству!

Не понимая, кто сейчас должен быть, какой эскадрон, присев рядом с диваном на стул, но тотчас вскочив, он поверхностно, не ожидая ответа, блуждая в своём блаженном тумане, чуть не в беспамятстве, безразличным тоном спросил:

   — Ты полагаешь, этот фокус нынче возможен?

Степан упруго поднялся, переступил на кривоватых кавалерийских ногах, ощупал лицо, колясь об щетину, и, откашлявшись несколько раз, прохрипел:

   — Погоди, дай умыться, наговоримся ещё.

И пошёл умываться, захватив с собой зазвеневшие шпорами грязные сапоги.

Александр двинулся вслед, так хотелось быть вместе, времени-то на тары-бары как раз почти не осталось, он это знал, это Степану пока невдомёк, письмо получил, а забыл.

Степан, слыша его торопливые шаги за спиной, нагнувшись над тазом, подставил пригоршни ковшом, глухо сказал:

   — Чем невозможней, тем и нужней.

Денщик лил холодную воду в подставленный ковшик ладоней, но Александру чудно казалось: всё не то, всё не так. Он выхватил кувшин из неуклюжей солдатской руки и сам принялся бережно поливать, в радости бормоча:

   — Э, да что же мы? Ты сперва расскажи, ты-то как? Гляжу, всё здоров. Отчего так редко писал? Я чай, меня разлюбил?

Степан, обтирая размашисто шею, лицо и подмышки холодной водой, затем чистым, хрустящим льняным полотенцем, беспечно смеялся, в самом деле письмо позабыл, позабыл:

   — Да ты сам, почитай, почти не писал!

Ткнув в сторону опустелый кувшин, тут же подхваченный денщиком почти на лету, как-то боком продвигаясь вслед за Степаном, точно привязали его, он с видом самым серьёзным оправдывался, хоть в оправданиях смысла не находил — ведь друзья, понятно и так:

   — Помилуй, оттого не писал, что пример брал с меня? Вот уже истинно зря! Мне, поверь, здесь было не до того, чтобы письма писать!

Степан прилёг на диван и почти простонал:

   — Дай, брат, отдохнуть полчаса. Хорошо-то как, тепло, тишина...

Да тут же поворотился всем телом к нему И голову локтем подпёр:

   — Вот и писал бы, до чего тебе было, а я бы и знал. Одни слухи об тебе, уж подумывал вгорячах, что это ты меня разлюбил.

Александр присел в ногах у него:

   — Это я тебя разлюбил? Полно, брат, стыдно тебе! Я разлюбить тебя никак не могу, сил моих нет! И в тебе был уверен, что любишь и, следственно, помнишь меня. Так просто, сболтнул языком, однако ж, помилуй, нехорошо. Парады парадами, а другу ни строчки!

Перевернулся на спину, заложил волосистые руки под голову, Степан протянул, как-то слишком серьёзно глядя перед собой, прежде как будто этаким коршуном не глядел:

   — Э, брат, погоди, в старушке Москве такие заварились дела, возможности не представилось сказать на письме.

Наклонившись к нему, чтобы пристальней разглядеть, тот ли нынче воротился Степан, он рассеянно бормотал, не вникая в смысл Степановой речи, наслаждаясь звуками милого голоса:

   — Полно, полно, мой милый, за какой надобностью тебе такие дела, об которых в письмах при нашей замечательной почте не пишут? Не для умного человека такого рода дела. Ты домосед. Расскажи.

Степан светло улыбнулся:

   — Потом расскажу, хоть не велено никому говорить, а дайка сперва нагляжусь на тебя.

Александр почти испуганно, коротко рассмеялся:

   — Э, милый, что ж глядеть на меня, вот я гляжу на тебя и наглядеться никак не могу: круглый, румяный, кровь с молоком, здоровьем лет на сто так и несёт.

Степан сел, подтянув колени к себе:

   — Может, и так, да ты погоди, на тебе лица нет, худ и бледен как смерть, отчего? Всё сидел взаперти?

Он с искренним негодованием возразил:

   — Как можно! Для моциону шлялся что ни день по каналам, как тебе обещал.

Степан мизинцем почесал по голове:

   — Верно, меланхолия сызнова, в какой раз? Ну, погоди, вмиг поправим тебя! Халат, брат, долой, нынче гости у нас, а заутра чуть свет — и в манеж!

Разводя руками, Александр послушно поднялся, чтобы тотчас сбросить халат, коли надо:

   — Какой, мой милый, манеж?

Степан повёл взглядом вокруг и вскочил:

   — Да что у тебя беспорядок какой? Сашка-то что? Бездельник, лежебока! Сию минуту прибрать!

Александр сообщил, беспомощно держа в дрожащих руках только что снятый халат:

   — Так ведь я уезжаю, мой милый.

Степан, должно быть, не понял его, не разобрал:

   — Вечные шуточки! Все будут свои. Нет, нынче я тебя никуда не пущу, а завтра, пожалуй, после манежа с визитом или в театр, дело твоё, не стану держать, запретить не могу.

Выходя из другой комнаты в сюртуке, выправляя кружевные волны жабо, он улыбнулся почти виновато:

   — Что, мой милый, визиты? Здешние визиты ку-ку! У меня нынче визит на Кавказ, к Ермолову под крыло, а там, глядишь, тот же день к персиянам, в Тегеран.

Степан так и сел и громко хлопнул себя по колену:

   — Так послал тебя? Я верить глазам не хотел, как читал! Что ж, за то дело с несчастной дуэлью?

Александр не решился тотчас всю правду сказать, правда трудная вещь, подавиться легко:

   — Пожалуй, что так.

Степан возвысил свой густой голос, истинный дар на парадах, с таким бы голосом в опере петь, а не скакать весь свой век на коне, повзводно марш:

   — Что ж ты стоишь? Садись, изложи по порядку, как было.

Можно и сесть, правда и сидя что камень, Александр затоптался на месте:

   — Да, брат, сяду, погоди, расскажу...

Однако ж, по счастью, ни присесть, ни рассказать не успел. По деревянным ступеням забухали вразнобой походные сапоги, в сенях, надрываясь, взлетел колокольчик.

Александр поспешно ретировался в соседнюю комнату, повязал кое-как чёрный галстук и появился с принуждённой улыбкой гостей нежданных встречать: из похода пришли, так веселье у них, обычай такой — что гусар, то гуляка.

В кабинете, служившем также гостиной, заварилась уже теснота, точно каша. Его окружили молодые, здоровые, сильные прапорщики, поручики, капитаны, крепко стискивали протянутую для пожатия руку, дружески хлопали его по плечу. Одни решительно и умело сдвигали стулья, другие ловко выхватывали из принесённых корзин бутылки с шампанским и ромом. Сашка метался с разнообразной посудой, тотчас смекнув, вертихвост, что к чему. Чей-то ражий денщик молчаливо и споро, как на ученье, распечатывал коробки с закусками. Говорили все разом охриплыми, громкими голосами, точно забыв, что уже не поход, да и некогда вспоминать, завтра манеж да развод:

   — Хорошее житьё у вас тут, чистота!

   — Не в походе, что говорить!

   — Ну, не скажи, потесней, чем в походе. В походе такой, брат, простор!

   — А не пойти ли нам лучше всем к Бордерону?

   — К чёртовой матери Бордеронов кабак! Славно у Грибоедова попируем! Он, чай,без нас одичал!

   — Чёртов подход! Женщин хочется видеть, море огней!

   — Сашка, ещё свечи подай, больше свечей, пускай на огни поглядят!

   — Всё, что есть, запалил, других в доме нет.

   — А ну, мигом слетай!

   — У всякого теперь три пути: на одном лошадь твоя будет сыта, а ты голоден и в грязи — это полк; на другом и лошадь, коли не околеет, и сам, того гляди, подохнешь медленно с голоду — это приятное стихотворство; на третьем и ты, и лошадь твоя, а за тобой ещё куча скотов и людей будет сыта и пьяна — это попади в какое ни на есть министерство, где нынче не столько чины, сколько взятки жутко дерут.

   — За чем же дело стало? В отставку подай.

   — Я, брат, военный, от макушки до пяток, так в отставку мне не с руки, а взяток сроду не брал, рука не берёт.

   — Денёк-другой дадут отдохнуть, а там снова фрунт, точно мы немцы какие, точно воевать не умеем без этой собачьей гоньбы, как у нас завелось искони.

   — Тебя не гоняй, так разучишься ногами ходить.

   — Э, нет, брат, мы и без фрунта, а таки бирали Берлин и Париж.

   — Что за притча, тогда все русские были, шпагу наголо, братцы, в атаку, за мной, и сам первый пошёл, а нынче, глядь, в командёрах одна немчура.

   — Что за притча, мой Боливар опять с правой передней подкову сронил.

   — Скверно, брат, ты его лучше продай поскорей, дело тёмное, я тебе говорю.

   — Люблю негодяя, так жаль продавать.

   — Э, да ты славный гусар! Здоровье твоего Боливара!

   — Налейте вина, хочу выпить здоровье хозяина дома!

   — Постой, да хозяин здесь кто?

   — Грибоедов, ура!

   — Что толковать, засиделись в Москве, парад за парадом, как держались в седле?

   — Как ты полагаешь, Пишегрю[118], генерал, якобинец, славный рубака, был удавлен приказом или повесился сам?

   — Эк ты вспомянул на ночь глядя! На кой чёрт тебе сдался удавленник, хотя бы и Пишегрю?

   — Знать, брат, всё любопытно.

   — Ты же не генерал!

   — Мадам Клико необыкновенные мысли рождает в твоей голове!

   — Самые существенные наши законы неизвестны даже в судилищах, в коих вершатся по ним приговоры. Так вот, законы должны быть все собраны наконец для торжества справедливости в наших судах, на основании здравого рассудка обновлены и обнародованы для сведенья всех.

   — Особливо для тех, кто читать не умеет.

   — Дело нужнейшее, что толковать, да наше правительство ни об законах, ни о грамотности хотя бы начальной не желает и думать, чиновникам взятки станет не за что брать.

   — Тогда надо заставить правительство, и чиновники взяток пусть не берут!

   — Эк, чего захотел! Что за правительство, коль не берёт да не врёт?

   — Снова кровь, как в Париже лилась Робеспьером?

   — Однако Пётр Великий погубил больше людей, заложив Петербург на чухонских погиблых болотах, чем Комитет общественного спасения ради справедливого распределения податей и установления единых законов для всех, не разделяя сословий и состояний.

   — Мы, брат, Россия, у нас невозможны Конвент и Комитет общественного спасения. Мы страна государственных переворотов, начиная от царя Годунова и Бог весть насколько вперёд.

   — Переверни бутылку и выпей за это до дна!

   — Что хорошо, так это с похода в баньке помыться: жаром пышет, банщик, знай, веником хлопает, а ты кряхтишь да подставляешь бока, а обмылся — и хоть на крыльях лети, в пору новый поход отломать! Чудеса! Какой в России Конвент? Братцы, выпьем и в баню айда!

   — Пётр Великий больше сделал для нас, чем ихний Конвент, во главе с гильотиной.

   — А тоже, между прочим, голов не жалел, по-русски, правду сказать, простым топором.

   — Всё же топор, не машина.

   — Твоей голове топор-то милей?

   — Открыт был, а нынче дела государственные творятся в тайне от всех, а таинственность затрудняет движение и их укрывает не только от граждан, но даже и от правительства самого.

   — Постой, откуда ты граждан-то взял? В России отродясь не заводилось граждан.

   — По этой причине у нас привычная тайна в делах гласностью заменяться должна, везде и во всём, это первейший вопрос.

   — Как же чиновники станут тогда воровать из казны?

   — Ты за чиновников не страдай, эта сволочь сворует всегда.

   — Я за чиновника не страдаю, ни-ни, только при чиновниках какие же граждане, какая же гласность в делах, вот в чём вопрос?

   — Чиновников выгнать — и дело с концом!

   — А возможно ли в делах государственных обойтись без чиновников, это ещё больший вопрос.

   — В каждом гражданине просвещение рождает идею не животного эгоизма, но общего блага, вот что вернее всего понять надобно всем да вводить просвещение.

   — Вводить как налог?

   — На кой дьявол чиновнику просвещение? Скорей просветишь моего Боливара!

   — Отец который месяц копейки не шлёт, а ты мой видел мундир?

   — Что твой мундир? У меня у самого отца нет!

   — Эй, кто-нибудь, трубку!

   — Управление государством должно подчиняться не своенравию или добронравию лиц управляющих, но правилам неизменным, правилам чести прежде всего.

   — Э, полно мечтать, в России на этот счёт одно только неизменное правило есть!

   — Это какое?

   — Россией управляет то дурак, то подлец, то демагог, а уж неучи — решительно все!

   — Это ты брось, а Екатерина Великая?

   — Ты что, лишку хватил? Помяни ещё времена Мономаха!

   — А что, это он чистую правду сказал, Екатерина славная баба была, хоть и немка, многие в князи вышли из грязи на ней.

   — Дома-то до чего ж хорошо! Целый год, почитай, не бывали, а надобность в чём?

   — В благоустроенном государстве одни дарования должны призываться содействовать общему благу, а назначение чиновников на места, особенно высшие, должно утверждаться общественным указанием для отдаления от государственных дел лихоимцев, кривдолюбцев, а пуще невежд.

   — В исполнение того, чем ты бредишь, необходима Палата, избираемая свободно.

   — А кому избирать? Всем поголовно или одним головам просвещённым? Тоже вопрос.

   — Тоже, скажу вам, вопрос! Избирать поголовно в самую высшую власть, тогда дело пойдёт!

   — Полно, брат, и тогда не пойдёт.

   — Отчего не пойдёт?

   — Изберут дурака.

   — Отчего?

   — Оттого что у нас поголовно все дураки, просвещённые тоже. Сперва, брат, надобно умных завесть.

   — Главное же, представляется мне, употребление общественных сумм должно быть у всех на виду, и строжайший отчёт по всякой копейке, вот оно как! Тогда поди укради!

   — Всё одно со счёту собьёшься, тут и возьмут.

   — Отчего?

   — Не свой, поди, кошелёк, с тем кошельком прежде надобно высшую математику знать.

   — Нет, братцы, этак у нас не получится ничего.

   — Отчего?

   — Что ты заладил!

   — Высшая математика, отчёт в каждой копейке публично — важная вещь, спорить нельзя, да главное и позабыли!

   — Что позабыли?

   — Вчерашний день, полагаю.

   — Ты этим, брат, не шути!

   — Чай, голову оторвёшь?

   — Оторву!

   — Хороша, брат, свобода, коли за каждое слово головы отрывать, коль оно не по нраву тебе, хорош гражданин!

   — Так что позабыли?

   — А честь.

   — Честь, кого ни спроси, как будто у всякого есть; у последнего подлеца, не моргнёт, отрапортует, что есть, а поди ж ты, воруют, да как! Миллионами! Нет уж, там, где казённые деньги, плоха надежда на честь, попомните слово моё.

   — Торговля и промышленность должны быть избавлены от учреждений самопроизвольных и обветшалых!

   — А не хочется тащиться к себе на Миллионную!

   — Ежели пьян, так молчи, сделай милость, трезвым рассуждать не мешай.

   — Вон оно что, а трезвый-то кто?

   — Все трезвые, ты один пьян.

   — Нет, ты позволь! Я не один!

   — Не позволю!

   — А народ должен сам собой управлять или как?

Тут Александр всё пропустил, сидя очень прямо на стуле, напрягая все силы ума, чтобы глупости не сказать и не выкинуть какой-нибудь штуки. Он поднялся только тогда, когда стали прощаться, и с широкой неверной улыбкой пожимал чьи-то горячие, потные, то слишком вялые, то слишком сильные руки, ощущая только одно: улыбка куда-то плыла, а удержать её как?

Катенин придвинулся совсем близко к нему и зачем-то грозно кричал, точно он был глухой:

   — Рад был снова видеть тебя! К чему тебе ехать?

Он вытянул шею, улыбку поймал, подвигав губами, подался вперёд и согнулся вперёд, показалось, что пополам, а Катенин не так уж был мал, что за чёрт:

   — Спасибо, мой милый, никуда не хотел, да вдруг увидел, куда указует...

Но кто, кому и куда указует, сам понять не успел. Всё перед ним завертелось. Он глотнул воздух широко распахнутым ртом и провалился куда-то, без указания.

Затем не было ничего.

Он открыл глаза поздним утром. В голове что-то страшно и мерзко скрипело.

Над ним склонился бодрый и свежий Степан, поглядел, покачал головой, засмеялся беззвучно.

Александр вяло спросил, едва шевеля языком:

   — Ты это об чём?

Степан выпрямился, оглушительно крикнул, круто оборотившись к дверям:

   — Сашка! Тащи!

Он сел на горячем диване и тут же бессильно приткнулся к холодной стене.

Сашка, издевательски, кажется, улыбаясь, стервец, сечь бы надо таких, внёс на подносе громадный кофейник, белый молочник со сливками и две синие чайные чашки. Что он смеётся, других не нашёл, брандахлыст?

Степан, став серьёзным, собственноручно налил кофе в эти большие, широкие чашки и радостно загудел:

   — Я уже поправился водкой и огурцом, малосолёненький, славный, подлец, а ты вот кофию выпей-ка, брат. Это я тебя вечор проглядел, виноват, ты прости, за год-то позабыл, что ты пить совсем не умеешь, точно младенец, а ещё дипломат.

Он с благодарностью глядел на Степана, не в силах слова сказать, не в силах двинуть обвислой рукой. Наконец кое-как лепетнул:

   — Радость, мой милый, видеть тебя...

Степан чуть не силой вложил чашку в какие-то ватные пальцы, строго сказал:

   — Пей и молчи. На радостях можно, конечно, кто против этого говорит, дело святое, а вперёд не сердись, отберу, капли лишней не дам. Слабенек ты выбрался из чрева природы на эти дела, оттого, должно быть, что уж больно умён, а впрочем, может, наоборот, так умён, что не можешь лишнего выпить, я не философ, ты, брат, прости, а только пьют помногу одни дураки, сколько раз примечал.

Отхлёбывая кофе со сливками, ощущая, как болезненно-горячо вливается каждый глоток, он отозвался смущённо:

   — Помилуй Бог! Ну, эти тосты, и все за свободу, не счесть!

Степан покачал головой:

   — Слишком пылок ты во всём, Александр, за что ни возьмись. Да теперь я снова рядом с тобой, вечная нянька твоя. Эх, славно мы заживём, Александр! В Москве-то, представь, мне только это и снилось!

Сильно тряхнув головой, ощутив страшную боль, что чуть не завыл, Александр через силу сказал:

   — Э, ваше флегмомордие, да ты, вижу, тоже был вчерась несколько пьян.

Степан засмеялся привольно, не в насмешку, а от души, выставляя белейшие зубы:

   — Ну вот, это, брат, хорошо. Вижу, что полегчало, валишь с больной на здоровую, с похмелья всё так, на-ка, ещё чашечку выпей зелья, кто его к чёрту придумал, не иначе немец какой.

Он мешком сидел на диване, с опущенной головой, упрямо твердил:

   — Пьян был, как собака, всё позабыл, а кофе придумал монах.

Степан спокойно, уверенно возразил, ничуть не сердясь, подливая из кофейника в чашку:

   — Да как теперь вижу твою побледневшую рожу, губами этак шлёп-шлёп, а уж и вымолвить слова не мог, я было за тебя испугался, да кто-то об государственном устройстве принялся хлопотать, так за этим делом тебя прозевал, а монах твой — последний дурак, разве монаху мало вина?

Он нахмурился сильно, припоминая своё, всё прочее отстраняя слабой рукой, поминутно сбиваясь:

   — Монахи вино бочками пьют, правда твоя, верно, на тот случай вина под рукой не случилось, а ты, мой милый, постой, не путай меня. Я же тотчас тебе доложил, как увидел, что в Персию с миссией еду, на этих же днях, а ты то да сё, какой-то монах, да славно так заживём. Должен был тебе доложить в тот же секунд, не иначе, а монаха в покое оставь, пьёт так пьёт, разве жаль.

Степан прикрыл глаза, припоминая с трудом:

   — Верно, ты в это роде что-то мне возвестил, до монаха...

Он с усилием оживился:

   — Кто из нас валит с больной головы на здоровую?

Степан поморщился и вновь задал тот же вопрос:

   — Так тебя всё же выслали за эту дуэль?

На этот раз, не смея притворяться, в том более смысла не видя, он ответил, махнув рукой на монаха, который, как назло, так и лез на язык:

   — Для чего высылать? Я своей волей себя высылаю.

Степан прикрикнул сердито:

   — Перестань валять дурака, ты мне толком скажи! Кто кого выслал? За что?

Ощущая, что после крепкого кофе в разбитом теле шевелится обычная сила да трезвость ума, отделившись от спинки дивана, которая прежде с малым успехом, но всё же придерживала его, пока он лечился подручными средствами, сев, как сумел, попрямей, он попробовал в первый раз разъяснить и себе и Степану, вопросительно глядевшему на него:

   — Вот видишь, мой милый, я слишком привязан к свободе, а здесь что-то живу как в тюрьме.

Сдвинув брови, для верности тряхнув головой, точно хмель прогонял, Степан возразил нетерпеливо и резко:

   — Постой, никак в толк не возьму, в Первопрестольной вечно бабьи сплетни одни, то да сё, языками вертят, как на фортепьяно бренчат, что причина этой дуэли?

Александр вздохнул тяжело, со вниманием поглядел, слегка подразнил, без подъёма — привычка одна:

   — Человек, кажется, умный, как не возьмёшь?

Степан руками развёл, с недоумением говоря:

   — Да ведь ты, говорят, отперся, что на той дуэли был приглашён секундантом?

Кто бы другой, из слухов этих, из готтентотов, из пошляков[119], но Степан, он и губы скривил:

   — Хорош бы я был дурак, когда бы истины изрекал на суде нечестивых.

Степан помялся, подумал, закусивши губу, наконец осторожно спросил:

   — Прости, а прочая братия тоже молчала, как ты?

Он слабо кивнул:

   — Молчали из чести.

Степан подёргал в раздраженье усы:

   — Так, хорошо, допускаю, молчали из чести, и Якубович тоже молчал?

Так оно и должно быть, все сплетни да сплетники пуще всего, наглецы, и он зло усмехнулся в ответ, должно быть совсем протрезвев:

   — И он.

Степан покружил по комнате, глядя растерянно, точно что-то искал, потёр на этот раз уже чисто выбритый подбородок и раздумчиво произнёс:

   — Ну вот, благоразумный ты человек, а я и не знал и не ведал, прежде как будто благоразумия за тобой не водилось, очертя голову в омут скакал.

Он просительно поглядел:

   — Ну, ты об моём благоразумии судить погоди.

Лицо Степана, красивое, круглое, мужественное, сделалось чересчур озабоченным и некрасивым, усилие мысли на пользу не шло.

   — Что, Якубович всё-таки проболтался, подлец?

Э, да что тут ещё толковать, и, решивши с досады одеться, Александр ноги на пол опустил:

   — Не проболтался, однако ж наболтал и налгал по гостиным, из принципа наболтал и налгал, нынче, вишь, принцип такой, из высоких идей, да всё дело вовсе не в том, кто об ком чего наболтал и налгал, ты хоть эту малость пойми.

Проведя по курчавым густым волосам, точно решая, что ему теперь делать, Степан наклонился к нему, заглядывая в глаза с беспокойным вниманием:

   — Стало быть, слухи-то всё же дошли кой-куда?

Он встал, ожидая, что снова в темя ударит несносная боль, точно гвоздь, однако ж, видать, голова попришла в нормальное состояние, и он отозвался, довольный собой:

   — Или дошли кой-куда, или не дошли никуда, малейшего отношения ко мне не имеет, слово даю.

Степан опустился на стул, расставил кривоватые кавалерийские ноги, принялся разглядывать носки начищенных новых сапог, внезапно осведомился, глухо, чуть не страдая:

   — Отчего же писал ты в Москву, что всенепременно тебя послать хотят в Персию, а?

Он с брезгливостью скинул с себя всю измятую, перекрученную рубашку, в которую с вечера кто-то его обрядил, и медленно стал одеваться: верный Сашка уже всю амуницию поместил под рукой.

   — Ага, припомнил, однако! Они и думают, Стурдза и Нессельроде, что хотят, я им так это ввернул, понимаешь?

Степан вскочил, заорал в приоткрытую дверь:

   — Сашка, водки подай!

Застёгивая рубашку, плохо попадая пуговкой в просторную петлю, ощущая ладонью, как сильно и гулко колотится сердце, он было вздумал отговаривать друга:

   — Полно, не пей.

Степан обернулся, глазами сверкнул:

   — Твои вечные шуточки — хоть у кого голова затрещит, хуже похмелья, клянусь!

Теперь, после сражения с пуговкой, предстояло поднять одну ногу и миг устоять на другой, да он не сумел, повалился на стул и рассудительно возразил, натягивая отчищенные, отутюженные штаны:

   — Ну, какие же шутки? Впрочем, я без тебя здесь точно довольно много шутил, так что министр и сам, пожалуй, полагает теперь, что миссия в Тегеране без меня невозможна и что он меня в эту миссию чуть ли не силком затащил. Я по этому следствию нахожу, что в самом деле, должно быть, сгожусь в дипломатах. Твоё мнение об этом какое?

Схватив с протянутого Сашкой подноса полный стакан, одним духом выпив не морщась, славно хрустнув пупыристым зелёным огурчиком, Степан отмахнулся:

   — Какое тут ещё мнение? Ты всегда был большой дипломат, что ни слово — загадка, эпиграмма, кроссворд, да почто тебе придумалось этак-то заморочить его?

Застегнувши штаны, обуваясь, притопывая каблуком сапога, который был начищен не хуже Степанова, верно, Сашка отличался вперегонки со Степановым денщиком, тоже честолюбивей, пострел, он сам удивился:

   — Хотел взять с него два чина зараз.

Степан застыл, жевать перестал, рот открыл широко, затем очень тихо сказал со страдальческим выражением на простодушном лице, несколько даже попятясь, или уж это с похмелья помнилось ему:

   — Два чина зараз? Однако ж перед отъездом моим ты не был честолюбив, Александр, сам собой в отставку пошёл, извини.

Александр засмеялся ещё несозрелым, кудахтающим смешком, в другой сапог всунул ногу, за ушки сапог потянул на себя:

   — Вот славно, вы сговорились, то же самое я твердил Нессельроде, а между тем понуждал дать два чина вперёд. Дьявольски хотелось смеяться, да удержался, не ведаю как. Это, пожалуй, меня радует в этой странной истории больше всего.

Вскочил, сильно дёрнул шнурок, приказал тотчас возникшему Сашке:

   — А ну, франт-собака, чаю подай.

Кряжистый и плотный, в белой рубашке, грудь нараспашку, в тугих кавалергардских лосинах, размашисто шагая на кривоватых кавалерийских ногах, с недоумением на простодушном круглом лиде, Степан резко крикнул в Сашкину спину:

   — Да трубки подай!

Покрутил нервно ус, сердито сказал:

   — Так отписал бы мне прямо, по-русски, у меня от догадок вспухли мозги.

Ощущая, что понемногу приходит в себя, разглядывая Степана с дружеской весёлой насмешкой, радуясь, что снова видит его, Александр вдруг спросил:

   — Постой, ты недели две из Москвы, что Александр Яковлич там, здоров ли, поживает-то как?

Не оборачиваясь, вышагивая с опущенной головой, Степан пробурчал:

   — Это который?

Принявши трубки от Сашки, который тотчас снова исчез, выразительно стрельнувши шельмовскими глазами, знаю, мол, что за чистка идёт, да я ничего, хотя поделом, одну подавши Степану, Александр с шутливой иронией изъяснил:

   — Булгаков, конечно, почтдиректор в Москве, аль не знаешь об нём?

Принявши трубку, Степан грузно сел, глубоко, с наслаждением затянулся и пробурчал виновато, не взглянув на него, мол, что за допрос:

   — Булгаков, ясное дело, здоров чёрт его дери, и говорун всё такой же, вылитый брат, если не сделался хуже.

Тоже затянувшись несколько раз, раскурив хорошо, поглядывая, как Сашка, нынче слишком старательный, сервирует с важностью завтрак, он воскликнул, умело изображая серьёзность:

   — Какое счастье, подумай! Здоров, полон сил! Здесь у нас его брат почтдиректор, тоже здоров, полон сил, непременнейший говорун, а письма друг дружке с курьером шлют что ни день, даровая посылка кого, мой милый, в грех не введёт!

Степан трубку оставил, как-то по-женски застенчиво поднял большие глаза:

   — Ты что же, уверен, коль так говоришь?

Расхаживая по комнате уже на твёрдых ногах, попыхивая лёгким ароматным дымком, он говорил равнодушно, дивясь, как это умный Степан мог не видеть таких очевидных вещей, что за притча, практический человек, чёрт возьми:

   — Как не знать, мне об их проделках передавали не раз. Они, понимаешь ли, из одного своего удовольствия наши письма читают. Им желается, экая слабость у них, в свете, и не в одном только свете, блистать новостями, а до новостей у нас, как ты по опыту не можешь не знать, падки все возрасты страсть, от грудных младенцев включительно, а где самые свежие новости, коли не в письмах? Так они новости в наших письмах отыскивают, разносят затем по петербургским да по московским гостиным, ты мою новость узнал небось прежде письма. Впрочем, это всё вздор. Долг их по службе — и в иные места доносить, понимаешь, мой милый, так и доносят, и почтдиректору жалованья зазря не дают.

Степан потупился:

   — Вот в самом деле далеко до письма разнеслось, что такая беда у тебя, а мне ни к чему.

Жалея Степана, не став и глядеть на него, чтобы хоть взглядом своим не стыдить, Александр негромко, но жёстко сказал:

   — А мне больно нехорошо, когда бы дурачество моё этак преглупо кому не надо открылось. Я и подумал, что моё дело будет раз в десять верней, когда те об письме оповестят весь Божий свет, мне Якубовича милая сплетня вот где сидит. Посылают, понимаешь ли, не ехать нельзя, те донесут, а ты и сквозь строки, думал, поймёшь, да те, сукины дети, не донесли. К тому же — второе, матушка на Москве у меня, ей об моих дурачествах не следует знать, и без того огорчится она.

Степан хмурился, недовольно ворчал:

   — Почтдиректоры... матушка... сквозь строки гляди... Экие тонкости с другом... а все из каких-то чинов...

Поставив трубку на место, сжав и разжав несколько раз просившие сильного движения пальцы, он улыбнулся тепло, точно прощенья просил:

   — Не из одних, как видишь, чинов; однако ж и об чинах в наше время весьма озаботиться следует, много ли доброго сделаешь в малых чинах, а иначе-то как, да и состоянья мне Бог не послал, я из хлеба слуга государю, а по чину и хлеб. Давай-ка завтракать, брат.

Пыхтя громко откурившейся трубкой, размышляя над чем-то упорно, глубокая складка пролегла среди лба, Степан отозвался не сразу:

   — Постой, хлеб ли, слуга ли, так ты решился служить из чинов?

Усевшись за стол, не дожидаясь его, между ними давно завелось, густо намазывая жёлтым маслом свежий румяный калач, знать, Сашка уж в булочной был, решивши более не вдаваться в подробности, один чёрт, проку на грош, хитрость малая, загадка невелика, он только сказал:

   — И тебе повторю тот же благоразумный совет. Тебе в гвардии куда как скоро выйдет в полковники, сам рассуди. Да чего ты застрял? Тебе чаю налить?

Степан виновато, отчасти и сумрачно поглядел на него, вновь призадумался о своём, точно жёрнов таскал, нерешительно вслух говоря:

   — Я, брат, уж и есть не хочу. Ты и прав, может быть, что скорей дипломат, да мне всё равно, вперёд ли аль годом поздней.

Он отозвался, жуя, наливая заварку из темно-красного пузатого чайника:

   — Вот что значит: годик имел счастье пожить в премилой, в предоброй старушке Москве! Ум за разум зашёл.

Степан вопросительно улыбнулся:

   — Городок, верно, привольный и милый. Выйдя в отставку, в Москве непременно на старости лет поселюсь.

Экая силища в этой напасти, тепло, хорошо, и враз заберёт человека в тенёта, вчера скакал верхом на коне, нынче без тёплой фуфайки ни-ни, вот вам Москва, на смех, в сатиру её, кабы не подорожная на Кавказ, и принялся отговаривать, разбавляя горячайший чай молоком:

   — Полно, мой милый, остановившись в Москве, хоть кто соскочит с ума, даже из немцев, об русском что говорить, русский ум на чертовщину не стоек. И с чего тебе толковать об отставке? Карьера твоя едва началась. Добудешь полковника, наконец развернёшься, как есть, твоей натурой чего не возьмёшь. Даже истинный гений останется дурак дураком, командуя одним эскадроном. Всякий ум для своего применения нуждается в поприще, лучше огромном. Да ты на меня не сердись, поди, брат, сюда, чай твой давно остывает.

Неловко поднявшись, стоя с трубкой в безвольно висевшей вдоль тела руке, точно толком не знал, куда пристроить её и пристроиться самому, Степан возразил:

   — Когда охота тебе, ищи себе поприща, хоть и всемирного, у тебя на что захочешь предовольно ума, а меня так уволь, Александр, я не гений и далее полковника положил себе не служить, как раз впору натуре моей. Чин хороший, разумный, достойный, а большего я ничего не хочу.

Он это знал, Степан именно ничего не хотел, угол тихий, отставка, жена, живот до грудей, вероятно, из шерсти домашней фуфайка, однако ж поди ты, из чего-то настаивал, бодро и веско, поднося чашку с чаем ко рту:

   — Помилуй, с твоей-то благородной натурой! Тебе же только начать, а там зашагаешь, мне тебя нипочём не догнать! Когда не тебе, так кому у нас нынче служить? Иль в бедной России судьба одним белозубым Паскевичам выходить на пустом месте в генералы да делом ворочать большим?

Севши наконец перед ним, опустив ненужную трубку на пол рядом с собой, точно не помнил об ней, положивши сильные руки на стол, Степан возразил с душевной тоской:

   — Не бранись, Александр, ум у меня, признаюсь, имеется кое-какой, да один ум, полагаю, стоит немногого. Для прохождения истинной службы, то есть благородной и честной, надобно сведений тьму, сколько раз ты об этом твердил, браня на все корки наших невежд, а я, известно тебе, толком никогда не учился, как-то не думал об этом, всё было не до ученья — такая беда.

Вот оно, извечное несчастье Степана, умного, верного, без цели вперёд, он тут и голос возвысил, со стуком поставя чашку на зазвеневшее блюдце:

   — Тебе до полного генерала годов пять или шесть — книги возьми, приготовься в любые стратеги. Суворов, Бонапарт, Ермолов чем тебе не пример.

Степан с сожалением покачал головой:

   — Нет, брат, уволь, давно уж я выбрал себе вполне заурядное поприще, какой я тебе Бонапарт.

То есть похоронил себя заживо, доброхотно, нерадетельной волей своей, и, обжёгшись внезапно, раскашлявшись, не терпя ни в ком, ни в себе никакого смирения, Александр возмутился, чуть не крича, сдержался, друга жалея, когда надо бы благим матом орать:

   — Экое флегмомордие, чёрт побери! Одумайся, мой милый, пока я не уехал, не то всю дорогу не на месте душа, до письма от тебя. Да ты чаю-то выпей, авось в ум войдёшь, китайские мудрецы говорят, помогает.

Приняв свою чашку, брезгливо поглядев на неё, тут же осторожно поставив прямо на скатерть, всё же немного плеснув, Степан вопрошающе поглядел на него:

   — Сам рассуди, Александр, из какой надобности человеку натуру ломать? Сломать-то, положим, сломишь, это дело нехитрое, натура податлива на излом, натура хрупка, да натуре всякая ломка во вред, а для блага следовать надо натуре, натура-то знает сама, кого на какое место взнуздать, кого от чего остеречь, только со вниманием слушай её, я и слушаю, да и ты, погляжу, не ломаешь своей.

Выплеснув остатки чая своего в полоскательницу, полную чашку нацедив себе в другой раз, однако тут же отставив её, покусывая разочарованно губы, собираясь с мыслями на ходу, Александр недовольно, отрывочно заговорил:

   — Ты зарезал, мой милый, меня... Экую философию развернул, тотчас в стратеги ступай, в учителя жизни, Вольтер... Впрочем, к тому времени возвращусь, авось найду тебя в мыслях иных... Натуру-то точно не имеется смысла ломать, да натура твоя чем плоха, изъясни?.. Чаю-то выпей, остынет... Эк ты запутал меня...

Степан послушался, отхлебнул, отчего-то поморщился, пить больше не стал, вдруг спросил, пожимая плечами:

   — Чем же запутал, никак не пойму?

Александр сморщился:

   — Думал, станем вместе служить.

Степан воззрился на него с изумлением:

   — Как это вместе — я в военной, а ты дипломат, завтра поэт, послезавтра добудешь Доктора прав? Ты лучше мне растолкуй, отчего тебя в эту сторону поворотила дуэль? Мало ли дуэлей у нас, а всё ничего.

Он вскинул голову, быстро спросил:

   — Что, так заметно?

Степан открыто глядел:

   — Глазам не верю, смотря на тебя.

Отрезал кусок калача, маслом намазал, подал ему, он отозвался нехотя, чуть не сквозь зубы:

   — Ты лучше поешь, а я сам, душа моя, понять не могу, может быть, вовсе и не дуэль, а одни глаза Шереметева.

Вертя калач перед носом, точно примеряясь, с какого места начать, Степан осторожно спросил, как бывало всегда, когда чего-то не понимал, а впросак попасть не хотел:

   — Что, по-прежнему мучат видения наяву?

Постукивая черенком ножа по столу, несколько поотвернувшись от лучшего друга, чтобы тот на него не глядел, безучастно разглядывая, как за окном прозрачное белое облачко прикрывало жаркое летнее солнце прозрачным крылом и всё быстро темнело вокруг, он признался с трудом:

   — Как и не мучить? Дня не проходит, всё вижу, как корчится Васька на белом снегу, и эти детские, большие, расширенные глаза, точно он, выйдя к барьеру, не верил, что может теперь умереть, и вдруг в один миг от одного удара кусочком свинца поверил и страшно перепугался, что вот она, смерть, а тута балбес Каверин над ним, что, говорит, Васька, как редька? До того бессмысленно всё приключилось, по коже мороз. Вот живёшь, живёшь со дня на день, вкривь живёшь, вкось живёшь, не понимая своего непотребства, и всё тебе нипочём. И одно что-то вдруг всю жизнь повернёт, с мясом вывернет, с кровью и, пуще всего, со стыдом. Оно ещё хорошо, когда бы своя только смерть, а то ведь чаще того от тебя выходит чужая. И как глянут вдруг такие глаза на тебя, тут поймёшь, как огнём обожжёшься, что завесь грех ответ на тебе и что ответ этот надобно честно держать, когда подлецом себя почитать не желаешь.

Степан облегчённо вздохнул, калача откусил, принялся за чай, с полным ртом изъяснил:

   — Так вот оно что! Теперь понимаю, к чему Якубович наболтал на тебя.

Александр бросил нож, со вниманьем поглядел на него, протянул:

   — А я так, признаться, понять не могу.

Степан задумался и вдруг испугался:

   — Совесть, должно быть, мучит его, да вот в чём беда, он человек единственной мысли, такой не успокоится до тех пор, пока сам не всадит тебе пулю в голову или в живот, как пожелает, рука у него довольно верна, говорят. Дуэль с тобой он полагает после всего делом чести, а ты же и едешь туда!

Он обозлился:

   — И для чести своей бесчестит меня? Экий подлец! Ладно бы бесчестил за то, за что я сам бесчещу себя, в чём истинное бесчестие всякого человека, так нет, он перед отправкой своей говорит несуразное, распускает здесь клевету, будто я струсил, будто по вине моей нарушены какие-то правила и что по этой причине Васька убит, а своей не чует вины, это же мы вместе с ним своей глупостью мальчика загубили!

Степан потянулся было за трубкой, да трубка погасла давно, он отставил её и раздумчиво произнёс:

   — Ну, брат, ты берёшь чересчур высоко, а ещё дипломат. У таких людей совесть слишком короткая. Тут какая вина? Якубович только хотел, чтобы выбора у тебя не осталось, чтобы ты от пули не ушёл.

Александр с гневом ударил ладонью об стол, так что Степанов чай расплескался:

   — И поверили, конечно, ему, оттого, что дурак, а не мне, оттого, что умён. У нас клевета именно к умным ужасно легко прилипает. А ведь кто поверил-то, кто? Как же, известное дело, Грибоедов служил по резервам, как же не трус! Вот и вся логика, брат!

Степан вздохнул, не подняв головы, передвигая с места на место намазанный маслом калач, надкусанный всего один раз пропал аппетит, сильный любитель поесть:

   — Вот и ты попался, как все: едешь в миссию, однако ж едешь за тем, чтобы по дороге как-нибудь встретить его и всенепременно убить. Твоя рука ещё больше верна: в тире твою руку видел.

Александр усмехнулся презрительно:

   — Для чего ж непременно убить?

Степан поморщился, покрутил головой:

   — Я и говорю, рука у тебя, хоть мне-то не лги. Ты слеп-слеп, а мимо цели стрелять давно разучился. Признавайся, без меня всякий день упражнялся небось?

Грибоедов с жёстким лицом попросил:

   — Сделай милость, не открывай никому.

Внимательно поглядев на него исподлобья, через мгновение снова сидя с полуопущенной головой, всё упрямо размышляя о чём-то, Степан резко поворотил разговор:

   — Хорошо, никому не открою, помни одно: Якубовича мне не жаль, но тебя; а вот что ты мне растолкуй: какой удой поддел на крючок ты министра?

Облегчённо вздохнув, удивляясь в какой же уже раз душевной деликатности друга, он охотно заговорил:

   — Представь, поддеть оказалось нетрудно. Из-под руки довелось мне узнать, что составляется миссия к персиянцам. Я поддержал разговор, расспросил и сделал самый лёгкий намёк, а там уж завертелась карусель без меня, уговаривали, представляли, любо-дорого было глядеть.

Выплеснув остывший чай из чашки и блюдца, Степан попросил, протягивая к нему:

   — Налей-ка в самом деле чайку, в горле пересохло с тобой.

И, глядя, как он управляется с самоваром и чайником, засмеялся:

   — Экая вдруг основательность в твоей ветреной голове, дай я тебя обниму.

Подав ему полную чашку, заодно наливая себе, Александр оживился:

   — В самом деле, представь, оказалось, что стоит только серьёзно приняться за дело, как тотчас становишься иным человеком, самому себя не узнать. Выходит, ничем иным нельзя лучше проверить, верно ли думаешь об себе, каков человек, как одним практическим делом, да и всякого тоже, каким манером он берётся за что, хоть бы жениться решил, завёл сватовство, а не тем, какие молотит языком словеса, язык-то беспутен, что хочешь сболтнёт, известно, что язык без костей. Правило мне на всю жизнь. Довольно дурачиться да без толку по гостиным приятные и неприятные вздоры молоть.

Степан рассудительно согласился — основательный человек, вздоров никогда не молол, с аппетитом принимаясь за чай и калач, прежний Степан мог бы уплести и быка.

   — Ну, теперь ты об себе думаешь верно, так оставь эту глупую мысль, ещё можно поворотить. Персия чёрт знает где.

Подставив открытый чайник под кран самовара, забыв кран отвернуть, он откликнулся с недобрым блеском в глазах:

   — Поворотить, говоришь? Нет, душа моя, поворотить мне нельзя! И какой способ поворотить, хотел бы я знать?

Степан тотчас решил:

   — Обратимся к друзьям, к Трубецкому, к Тургеневу, их влиянием нынче многого можно достичь.

От наивности этой практической мысли он тотчас остыл, отвернул остывающий кран и глядел, как льётся в чайник переставший бурлить кипяток, всё-таки негромко побулькивая, брызгая и шипя, забавный такой, и усмешливо проговорил:

   — Трубецкой — милейший и славный, не возражу, я его страсть как люблю, да Трубецкой ни с каким делом не сладит, мягок и добр чересчур; а Тургеневу всякое частное дело чересчур незначительно, Тургеневу прежде общее подавай, а частные лица как пыль — государственный человек.

Степан с любезной твёрдостью возразил, откидываясь назад, держа чашку перед собой:

   — Я бы в этом поспорил с тобой, однако же не хочу, можно просто-напросто выйти в отставку.

Завернув резко кран, накрыв чайник крышкой, водрузив его на верх самовара, чтобы попрел, Александр выговорил сквозь зубы, глядя Степану прямо в глаза:

   — Вот-вот, уж был в отставке, вы с матушкой бранью бранили меня, что повеса, аль позабыл, вот нынче образумился, принимаюсь серьёзно служить, так по-вашему снова дурак!

Степан примирительно изъяснил, однако чашку поставил на стол и глаза опустил:

   — Помилуй, я теперь об другом. Многие наши нынче выходят, порядочному человеку достойно служить, кто против этого говорит, да нам нынче велят пресмыкаться перед всяким дерьмом, да ещё перед паршивыми немцами пуще всего, тот же твой Нессельроде, он немец или еврей? А твой Мазарович каких будет кровей?

Александр резко поднялся:

   — Не пресмыкаться отправляюсь я с миссией, но России верой и правдой служить на её рубежах, к тому же мой Мазарович — венецианец природный, против немца громадная разница, и с первого слова отнёсся ко мне как товарищ, хотя чином будет повыше меня.

Степан, в сердцах двинувши чашку, снова плеснувши изрядно, так что на скатерти уже лужа плыла, хмуро взглянул на него, чего, мол, беситься, дело тебе говорю:

   — Ты за три года от службы отстал, не ведаешь в службе порядков новейших времён.

Александр потянулся, противно зевнув:

   — Вот именно, от службы отстал? и чем же стал я без службы? Да и мне растолкуй, коли так, к чему оставаться?

Всем телом поворотившись к нему, обхватив спинку стула руками, глядя необычайно, как-то уж больно серьёзно, как не глядел никогда, — повелитель, оратор, философ, чёрт знает кто — Степан негромко, значительно проговорил:

   — Здесь ты нужен для общего дела, поверь, с твоим-то умом, и это отлично, что решился кстати проверить себя, порядочному человеку в нынешних обстоятельствах отыщется благородное дело не легче, чем в Персии, куда там, много, много важней.

Подойдя к окну, с безразличным видом поглядывая на то, как прозрачное белое облачко, чем-то неуловимо похожее на медведя, выпускало ясное солнце из лёгких объятий своих, он отрезал:

   — В России дела мне нет ни лёгкого, никакого.

Помолчав у него за спиной, точно через силу решался на что-то, Степан уклончиво начал:

   — Видишь ли, я откроюсь тебе.

Грибоедов насмешливо оборотился через плечо:

   — Неужто страшные тайны завелись от меня? Вот Москва так Москва! Кого хочешь оплетёт!

Пряча глаза, продолжая сидеть к нему полубоком, Степан вдруг скоро, с усилием заговорил:

   — Там, в Москве, ты не прав, мы много рассуждали о положении дел. Ты, я уверен, видишь и сам, что день ото дня у нас становится гаже. Обещания даны нам большие, да обещания эти остались без исполнения, как есть.

Он, прерывая, спросил:

   — Легко ли исполнить такие-то обещания?

Степан не задумался:

   — Надобно исполнять, коль даны. Ты погляди: народ обезличен и закоснел в неподвижности умственной, в непростительном безразличии ко всему, что производят над ним. От такой неподвижности множится пьянство, которое разрушает самую душу народную, это как? Лихоимство, прямое грабительство из казны становится повседневным, как в Петербурге погода дурная, а это худший всякого пьянства для народа разврат. Полное и явное со стороны высших неуважение к личности человека во всём, пренебрежение человеком бесстыдное, отчего разврат горший втрое. Власть у нас до того утратила совесть и честь, либо никогда этих свойств не имела, что в глазах подданных обратилась в прямое посмешище. Власть высшая удерживается только насилием.

Неторопливо разглядывая, сквозь думы, как жаркое солнце выставляет свой огненный край, точно отодвигает нахальную муть облаков, Александр усмехнулся на эти неожиданно пылкие речи, Степану прежде чужие:

   — Правда твоя, не только что чести, совести, расположение высшее, обыкновенной честности встречаешь всё меньше в людях властных и в людях подвластных, так что?

Слышно сглотнув, помолчав напряжённо, точно непосильную ношу поднял, Степан несмело признался, похоже, что грех совершал, неизвестно какой:

   — Вот мы и решили в Москве, что отныне порядочным людям такого рода бесстыдства терпеть уже невозможно, а ещё более противно чести нашей и совести, вот.

Отодвинувшись от окна, скрестив руки, опершись на прохладную стену спиной, Александр с холодной улыбкой спросил, вкрадчиво, кое-как сдерживая себя:

   — И что же после этого постановили вы предпринять?

Степан поднялся, помедлил и точно бросился в воду вниз головой:

   — Из нас составился «Союз благоденствия».

Он брови вскинул:

   — Ага, стало быть, прежний союз[120] по рецепту нашего общего брата Руссо вам не подходит? Что так?

Степан чуть смутился, хоть знал его острый язык, приноровившийся над чем ни попало язвить, однако ж мгновенье спустя поглядел ему бесстрашно в глаза:

   — Да, по мнению общему, как оказалось на заседаньях в Москве, не оправдались надежды, которые нами возлагались на этот союз.

Предполагая давно, что это непременно случится, слишком много на эту глупость соединения благородных людей возлагалось великих и величайших надежд, однако ж пряча улыбку, чтобы лучший друг в обиду не взял, он только спросил всё-таки вместо того, что хотел:

   — Позволь, мой милый, узнать, отчего же не оправдались надежды, как изволишь изъяснить свою мысль?

Степан признался открыто, подступая к нему, вразвалку и близко, чуть не вплотную, точно помощи ждал или сам собирался помочь:

   — Причин мы и сами в толк не возьмём, если всю правду сказать, а только дело само за себя говорит, то есть дела никакого не вышло, так чего ж тут судить да рядить.

Приметив, как сосредоточенно Степан размышлял, собирая глубокими складками лоб, невысокий, но светлый, вовсе не глупый, рассудив, что другого не дождётся ответа, кроме излюбленного русским человеком «Бог весть», он полюбопытствовал всё же, понадеясь, что Степан в этой глупости, хоть и новой, но старой, разубедит себя сам:

   — Позволь, помнится, вы полагали проповедовать всеми силами уничтожение рабства, а с ним произвола властей. Не так давно мне в другой раз довольно пространно изъяснял Трубецкой, верно, желал меня в это дело вовлечь. Так что же порешили на этот раз предпринять?

Остановясь напротив шага на два, освещённый вышедшим из-за облака солнцем, безмятежно глядевшим прямо в окно, Степан убеждённо сказал, точно просил отбросить сомненья и спор прекратить:

   — Уничтожения рабства и произвола властей проповедовать также и нынче, однако же общество наше вызывается вместе с тем поддерживать те меры правительства, от которых могут случиться благие последствия для Отечества, и осуждать те меры правительства, которые могут быть Отечеству вредны.

Любопытство его разбирало узнать, каким верным способом намеревались упрямые чудаки поддерживать да осуждать, не своего брата гусара, а всё же правительство, не опять ли одними речами по казармам да по светским гостиным, однако ж из жалости к другу решился только спросить:

   — Помилуй, давно ли остроумный Павел Петрович за одни французские шляпы да фраки засобачивал мигом в каземат да в Сибирь? Нынче-то что?

Сделав ещё один шаг, вплотную сблизившись с ним, крепко ухватившись за борт сюртука, уставясь широко раскрытыми глазами прямо в глаза, хоть сей миг на трибуну в Конвент, Степан с возмущеньем проговорил:

   — Однако ж нынче у нас Александр, а не Павел.

Не шелохнувшись, хоть неудобно стало стоять, иронически расширив глаза, он напомнил известную истину:

   — Помнится, сыну в прямое наследие Аракчеев достался, прохвост и фельдфебель, с палкой в руке, аль об Аракчееве ты позабыл?

Степан не сдавался, твёрдым голосом возразил, что было на него никак не похоже, другой человек, вот так Москва, да ещё жёстко щурил глаза, всё сильнее стискивал борт сюртука, точно собирался его оторвать, не дошло бы до ножа гильотины, вот они нынче как говорят:

   — Нет, об Аракчееве никто не забыл, по этой причине именно обязуется общество преследовать всех чиновников, от высших до низших, за всякое злоупотребление должностью, несправедливости исправлять, которые имеют от такого рода злоупотреблений происходить, разглашать полезные и благородные поступки людей должностных, распространять убеждение в необходимости уничтожения рабства, которое противно совести просвещённого человека, распространять чувство любви к Отечеству, ненависть к несправедливости и к угнетению, вот что себе вменяет в обязанность общество.

Оттолкнувшись спиной от стены, решительно разжав железные пальцы Степана, оправив сюртук, Грибоедов с сомнением покачал головой:

   — Это всё бы хорошо, намеренья ваши благие, кто говорит, да какая власть вам распространять такие вещи дозволит, однако ж, положим, сглупит и дозволит, чего не бывает, у нас власть безрассудная, из чего же тогда вы похоронили ваш прежний прекрасный союз, изделье умов, которые не решусь поименовать просвещёнными, хотя, разумеется, преусердно корпят над Руссо?

Степан замялся, глаза опустил:

   — В уставе нашлись несогласия.

Подтолкнув его властным движением к стулу, стоявшему близко, тотчас сам усевшись против него, Александр нервно, подавляя растущее раздраженье, заговорил:

   — Вот она, презамечательная черта, самый дух великорусского племени! Покуда не истребим в себе этой черты премерзейшей надругательством злейшим, хохотом площадным, шутовством, все останемся племенем жалких холопей. Ведь вы же ещё, сколько знаю, ничего нигде никому не сказали, разве что мне, никак не заявили себя, ведь все только собирались ещё разъяснить бестолковому, обществу владетелей и казнокрадов преумное что-то об деспотизме и рабстве, а уже между вами завелись несогласия, перепалки и смуты, слава Богу, до кулаков не дошли. И мнения в обществе владетелей и казнокрадов ещё не посеялось самого малого семени, ещё самим вам предстоит осознать, что вы, из чего собрались, а уже добранились до роспуска одного и учреждения другого союза. Но где же деяния, хотя бы одни дела и поступки, где если уже не плоды, так хотя бы первая подготовка к посеву? Какая, если обдумать, уродливая национальная наша черта: ором орём один на другого, галдим, вопием, а всё ни деяний решительных, ни мало-мальски полезных поступков, ни сколько-нибудь серьёзных познаний об том, над чем сообща положили трудиться чуть не в поте лица, ещё нам, многогрешным, фельдфебель заменяет ум и остроты Вольтера, а я дельное дело делать хочу, а не одним языком вертеть вкривь и вкось целый век!

Заложив ногу на ногу, обхватив колено руками, Степан с обыкновенным своим простодушием возразил, не всю, видать, душу заполонила Москва:

   — Ну, ты, брат, я погляжу, тоже из наших, природный русак: если в обществе побольше пяти человек, так всё больше молча сидишь, а как поменьше пяти, все свои, так до того разойдёшься порой, что хоть криком кричи, не остановишь тебя, а напрасно, пообдумай сперва. В Москве между нами именно об этом и завёлся разговор, что все наши намеренья славные не смогут полезными для Отечества быть, пока сведений подробных не станем иметь об его состоянии политическом, пока не приобретём глубоких познаний в науках, благородной целью имеющих скорейшее усовершенствование нашего гражданского быта. Доложу тебе более, приобретение такого рода познаний и сведений поставлено в прямую обязанность веем нашим нынешним членам, числом не менее ста человек. Некоторые даже положили между собой приговорить профессора для курса политической экономии и права естественного да всем сообща и прослушать его.

Грибоедов вскинулся, возмутился, зубы оскалил:

   — Господи, прости раба грешного, так у вас ещё ни познаний, ни сведений, сами признались себе, а уж вы печётесь о благе Отечества! И откудова же, с какого ветру приобретутся они? Ведь российских профессоров по сие время хоть сколько-нибудь порядочных нет, а немец примется читать курс по-немецки или, чего доброго, станет с него, по-латыни, а кто из вас, офицеров гвардейских, столько ведает латынь и немецкий, чтобы профессора понимать, хоть дурака? Три человека, вкупе со мной! Вот, выходит, откудова надобно попеченья свои начинать: засесть за латынь, за немецкий, ваши-то лета, помилуй, да уж после того только профессора дельного приговаривать, да не одного, с его помощью заготовить впрок познаний и сведений, не в одной политической экономии да в праве естественном, на что у меня, слабоумного, почитай, полжизни ушло, да, ими вооружась до зубов, и решать, за что приниматься, чтобы из прекрасного начинания вашего полезное нечто произошло, а не жеребячий смех для добрых людей!

Степан с нехорошим дребезгом рассмеялся на его программу решительных действий, хлопнул два раза в ладоши, точно в креслах театра сидел:

   — Браво, ты, как я понимаю, насчёт блага Отечества всё давным-давно порешил? Как же, познаний, сведений тьма, языки иноземные, эта латынь, то да се, все кирпичи давно изготовлены у тебя.

Александр рассердился:

   — Что кирпичи? Ничего я ещё не решил, погоди! Тут ещё незадача одна: по познаньям и сведеньям может даже так приключиться, что милой нашей России пока что и конституция не нужна!

Степан нахмурился. Всегда тихий, покладистый, вдруг пальцем ему пригрозил:

   — Постой, постой, ты думай, что говоришь!

Грибоедов продолжал решительно, веско, играя вздутыми желваками, стискивая кулак, — в прямое негодование вводила его всякого рода родимая дичь:

   — Или у Карамзина познаний и сведений, по-вашему, не довольно имеется в кладовой, а ведь вот же порешил образованный, истинно порядочный человек, что конституция русскому человеку ни на понюх табаку. Это вам как? Хорошо? Какими познаниями, какими сведениями из русской истории, из русской действительной жизни можете вы эту мысль опровергнуть? Теми ничтожными крохами, какие повыхватили у Монтескье, у Руссо, да ещё и повыхватили на скорую руку, между маневрами да парадами, не поспев разжевать? Так нет же, давай конституцию, на том достаточном основании, что конституция в Англии да во Франции давно завелась, — так, мол, что ж мы, хуже других? Великой России от европейских держав нехорошо отставать. А потом, ты заметь, после того как уж положили между собой, профессора за гроши нанимаем ту науку наспех учить, которую зелёные студиозы обязаны для годового испытания знать.

Степан начал бледнеть, отстранился, нетерпеливо боднул головой:

   — Ты постой, у меня от тебя голова кругом идёт! Ты что же, противник конституции, да?

Вечно с ними галиматья, одну мысль с другой неспособны связать, а люди неглупые, уж не благородство ли сводит с ума, он вскочил, зашагал в дальний угол, нестерпимо крича:

   — Из какой надобности мне противником конституции быть, в толк возьми! Я противник лишь несносной глупости умных людей, я противник всего лишь бестолковых благородных мечтаний, которые не чуют ног под собой. Вот, вот я противник чего! Что за странный вывих ума!

Степан заворочался, скрипя стулом, растерянно бросил в спину ему:

   — Так ты так прямо нам и скажи, коли в том убеждён и по сведеньям именно этак выходит.

Он огрызнулся:

   — Я молчал? Говорил тому да другому, а из чего говорить? Всё одно из вас ни один не поймёт, что не дельный профессор нам нужен теперь позарез, не латынь — чёрт с ней, с этой латынью, совсем! Мы в таком теперь находимся умственном положении, что нам сперва надобно своего Вольтера нажить или что-то похожее на него, чтобы заставил свет целый слушать себя, всю Россию, чтобы язвительным словом своим все наши умы освежил, а у нас пока, на беду, один Карамзин, да и тот проповедует громко одну приятную благодетельность деспотизма! Кто же поймёт?

Степан точно попятился, увещевая его:

   — Полно-ка, успокойся, кричал, кричал, а куда заметнул! Вольтер, Карамзин! Да у нас сочинения Вольтеровы слишком многим довольно известны, и вольтерианцем давно уже все староверцы нашего брата костят.

Стоя посреди кабинета, скривясь, точно от мерзкой боли в зубах, Александр почти застонал:

   — То-то и есть, что на это мы мастера — опакостить всякое славное имя, хоть чужое, а пуще своё. По одной хоть причине и надобно нам хоть несколько имён выдающихся, которых вся нация, вся, понимаешь, приняла бы в вожди и пророки свои, пошла бы без колебаний за ними, как французы за Вольтером пошли, как немцы за своим Гёте пошли, и по ним, по мудрым наставникам их, научились бы настраивать мысли, и в особенности вещую совесть свою, чтобы какой-нибудь сукин сын Аракчеев и тот не смог бы не оглянуться на них да в затылке у себя почесать: сволочь, мол я, подлец подлецом.

Степан руками развёл, лицо простодушное, дитя и дитя:

   — Опять ты бранишься, экая страсть у тебя, любишь сильное слово сказать, а ведь и это уже предусмотрено в нашем новейшем уставе, чего ты не знал, признаюсь, а кричишь.

Он грозно выкрикнул:

   — Что-о?!

Степан засмеялся беззлобно и встал:

   — Не знаю, как бы понятно тебе изложить... Обыкновенно весёлый такой, всё остроты, всё смех, а нынче точно тебя подменили, совершенно другой человек... Да вот, постой... Не хотел тебе говорить, у нас постановлено строго, страшную клятву давал, то да се, да ты же наш человек, без сомнения, хоть и бранишься ужасно, а наш. Вот у нас говорится, что полезнейшие из познаний суть те, которые делают человека способнейшим споспешествовать общему благу, и что по этой причине следует в особенности распространять те науки, которые просвещают насчёт обязанностей и споспешествуют исполнению оных.

Грибоедов открыл в изумлении рот:

   — Помилуй, каким же манером эти фокусы, этот цирк, эту дребедень прикажешь понять?

Степан, отмахнувшись, сел на диван:

   — Что за охота тебе дураком притворяться. Отчего дребедень?

Он всем телом подался к нему, расширив глаза:

   — Постой, это какие же такие науки, которые насчёт наших обязанностей нас просвещают, позволь мне, круглому дураку, идиоту последнему, хоть эту важную вещь узнать от тебя, коли я у вас кругом выхожу бестолков?

Степан отвернулся к окну:

   — Ты рассердишь меня наконец, ведь истины эти всякому человеку должны быть известны.

В самом деле, из чего благим матом орать, когда всякому человеку известны, приготовленья не надо, профессора вон, и он заговорил примирительно, присаживаясь за свой письменный стол, давно заброшенный им по случаю сборов в отъезд:

   — Что ты, душа моя, не сердись, а только любопытно мне знать, как мыслите вы об искусстве, сделай милость, открой, не стыдись, припомни сей пункт, чай, и об искусстве имеется особая запись у вас, бюрократов прогресса?

Степан с большим вниманием поглядел на него, проверяя, должно быть, не шутит ли он, не морочит ли головы, как обыкновенно морочит, всерьёз ли интересуется знать:

   — Об искусстве?.. Ах да, ты поэт, ты меня так закрутил, что я об этом забыл... Так об искусстве?.. Тем, кто нынче занят словесностью, определено печать изящного налагать на творения, однако же не теряя из виду, вот именно не слово в слово, а смысл, что только то истинно изящное суть, что в нас вызывает высокие и к добру влекущие чувства, как есть.

Он хохотнул, оборвался, довольно бюрократов прогресса, в самом деле обозлится Степан, оскорблённо сказал:

   — Полно, мой милый, морочить меня, такого рода определение вовсе уж глупо, остальному под стать, сил нет, что за удача составлять и распространять галиматью. Поэт творит, как живёт, свободно и свободно, ему на песни правил не писано никаких.

Степан возмутился:

   — Да что тебе тут-то неладно, открой?

Александр заговорил торопливо, проникновенно, не сводя с дивного друга страдальческих глаз:

   — Степан, голубчик, душа моя, человек ты добрейший, как побыл в Москве, так узнать не могу, подменили тебя, дураки. Ты мой единственный друг. В меня поселил или, лучше сказать, во мне развернул мои лучшие свойства души, к добру любовь и всё прочее. Я с тех пор только начал честью и честностью дорожить и всем, что составляет истинную красоту человека, с того времени, когда подружился с тобой, — не могу не признать.

Внезапно размякнув, чувствуя благодарные слёзы и в горле комок, он порывисто сел, обхватил Степана за плечи, прижался к груди его отуманенной своей головой и стыдливо, горестно, горячо, сдавленным голосом попросил:

   — Клянусь тебе, ты мне верь! Когда побываю с тобой, становлюсь нравственно лучше, много добрей. Вот в чём твоё среди прочих людей назначенье! Не изменяй ты натуре своей, заклинаю тебя!

Стыдясь своей слабости, откинулся на спинку дивана, запрокинул горячую голову, глядя туда, где изрезанный тенями потолок сходился прямым углом со стеной, раздумчиво, с горестным сожалением продолжал:

   — В этом назначенье действительное всех лучших людей на земле, то есть хочу я сказать, чтобы прочие, живущие неосмысленно, кое-как, во грехе, пламенем справедливости загорались от них, ясным пламенем подвига, чести, добра, чтобы совестно было сделать дурное потому одному, что нас лучшие воочию существуют на свете, может быть, рядом с тобой, и вот взглянешь только на них — и тотчас вперёд!

Поворотился к Степану, застенчиво улыбнулся, как редко улыбался когда — всё больше язвительно; тревожно спросил, часто взмаргивая от прихлынувших слёз:

   — Ну, для чего, для чего, со своим добродушием, со всей своей мягкостью доброго сердца, втемяшился ты в эти бумажные конституции? Не тебе бы к ним применяться, какие науки наспех в зрелые годы зубрить, а каких не зубрить за ненадобностью для общего блага, а им бы у тебя доброты сердца, прямоты ума понабраться!

Взял его за руку, принагнулся, поглядел в глаза снизу вверх:

   — Вот ты сказал, что не узнаешь меня после долгой разлуки, и я тебя не узнаю. Ты точно воротился ко мне в ослеплении. Ну, вот подумай, скажи мне начистоту: какой умник Вольтера учил: «Будь сперва гражданин, а после того на стихи, на трагедии, на сатиры свои черты изящного налагай»? Так ведь и в голову целой Европе эта дурь не вошла! Вольтер явился гражданин без приказу, велением сердца, размышлением ума, как только и должно всякому быть гражданином. Но это ли всё? Нет, душа моя, этого мало. Вольтер явился гражданином великим и своим величием, а не приказом какого-то дурака или сообщества дураков обращал в граждан позаснувших духом своих современников. Вот его современники, пробудившись мыслью, возродившись страстью, обогатившись примером его, и добыли себе после него конституцию!

Выпустил руку Степана, вскочил на ноги с разгорячённым лицом, точно сам прямиком собрался не в Персию, а в Вольтеры, не в силах больше на месте сидеть, вновь нервно заметался по комнате, гневно глядя перед собой, вскидывая время от времени руку, стискивая тонкие пальцы в кулак:

   — Возьмите же в толк наконец: человеку необходимо прежде величие духа, необходимы громадные, небудничные силы души и ума. Лишь в этом случае каждое из деяний его возвысится стать деянием героическим. А иного человеку не надо. И никакой общественный быт не воспрепятствует Вольтеру явиться Вольтером, как никакой общественный быт не воспрепятствует Гёте быть Гёте. Ты это брось, это юношам безумным одним всё кто-то мешает сделаться человеком достойным и полезным для общества, точно под ноги швыряет бревно! А когда в обществе появляются Вольтеры да Гёте, никакая власть не посмеет действовать вполне деспотически, сама власть, какой бы она ни была, перед гением отступит на шаг. Вот тому года два, как великий Гёте вышел в отставку, однако ж Карл-то Август и без наставника своего всё не смеет никак развернуться, как не смел развернуться во всю ширь при нём, остановляемый одним нравственным авторитетом великого Олимпийца!

На ходу обернулся с просиявшей улыбкой:

   — Полно тебе, нынче в особенности такого рода величие посильней конституций, о будущих временах судить не могу. Пример французов тут вернее всего. Конституцию народ французский сам себе добыл. Этого деяния не приветствовать не могу, я, ты знаешь, республиканец по убеждению и по душе. Да что же дала им кровавая конституция? Голод, из приличия хлебом равенства именуемый, неправедный нож гильотины да воинственный порыв Бонапарта, который спалил нам Москву, супостат. Нет, душа моя, если бы мне выбирать, я захотел бы сделаться не Бонапартом, не безумным предводителем воинственных полчищ, но российским Вольтером. По меньшей мере, не спалил бы смешливым французам Париж!

Степан с сожалением покачал головой:

   — Ты и тут, прости, ничего не выразил нового, и в этом пункте ты вместе е нами, поверь. Когда Павел Пестель на общем сборе сказал, что Франция благоденствовала под управлением Комитета общественного спасения, восстание против этого мнения среди наших оказалось всеобщим и у всех нас впечатление от него осталось невыгодное. Да вот, погляди, с собой привёз я в чемодане тетрадь.

Так и выхватив тетрадь в толстом кожаном переплёте, Александр присел тотчас к окну и стал жадно читать, едва слыша, как Степан кликнул Сашку, трубку спросил, приказал прибрать со стола, как Сашка возился с самоваром и с грязной посудой, как Степан расхаживал, трубку куря, у него за спиной, наполняя комнату ароматом американского табака, однако ж с каждой новой страницей тетради, писанной отчётливым равнодушным писарским почерком, злился всё больше и наконец громко хлопнул по тетради возмущённой рукой:

   — Ишь ты, всюду «слово», «слово», «слово». У вас о Шекспире слыхом, видать, не слыхали! Вот, погляди сам: «О воспитании юношества», дело нужнейшее, дело прекрасное, кто возразит, так нет, «слово» и «слово» пестрит: «В разговорах о воспитании член должен стараться убеждать, сколь сильно действие воспитания на целую жизнь человека, сколь мало теперь пекутся об истинном воспитании и как бедно заменяет его наружный блеск, коим стараются прикрыть ничтожность молодых людей, что главный предмет в воспитании должен быть нравственность и что никакое средство к возбуждению в юноше любви ко всему истинно доброму и великому не должно быть при оном отмечаемо, что укрепление молодого человека в правилах веры и приверженности к оной есть сильнейшее средство к образованию его нравственности». И ещё «что» и ещё «сколь» — восемь пунктов всего! Точно матушка в детстве: будь таким, будь сяким, этого в рот не бери, а сама то и дело девок своих из собственных рук по мордасам. И вот я ни таким, ни сяким, ни этаким точно не сделался, а от сладкого всё одно за уши не оттянешь — страсть как люблю. А меня за сладкое матушка чуть не секла. Слова в воспитании, слова в прочем во всём — да от слов-то и вред!

Степан, пыхтя трубкой, окутанный сладостным дымом, тяжело топая каблуками сапог, отозвался у него за спиной:

   — Ты, я гляжу, нарочно решился нынче меня рассердить. У нас не всё же слово одно, в особом пункте записан у нас и личный пример.

Эк писать мастера, он сузил глаза, язвительно рассмеялся — сдержаться не мог:

   — В самом деле? В особенном пункте? Вот чудеса! Дай-ка и эту прелесть прочтём, образуем малость себя! Ага, вот оно где! Да ты послушай-ка сам, что за дичь: «Они обязаны по возможности сами заводить учебные заведения для воспитания молодых людей, и сии заведения должны быть склоняемы к целям Союза. Члены, имеющие поместья, должны по возможности учреждать... Касательно частного воспитания, члены, имеющие в этом участие, то есть воспитывающие своих или чужих детей, должны стараться внушать... При воспитании должны они сколько возможно избегать чужестранного...» Помилуй, Степан, да в каком же месте тут именно личный пример? Сызнова те же «слова» и «слова»!

Степан с неожиданной строгостью возразил, вдруг встав перед ним, держа трубку в руке:

   — Ты нынче несносен, с похмелья, должно, не велеть ли ещё одну чашку кофию дать?

Александр вскинул голову, ласково поглядел на него:

   — Мой милый, ты не сердись. Мы точно никогда прежде не трактовали с тобой об этих вещах, надобности не виделось в том, помилуй, к чему? Однако ж заговорили когда, так сделай милость, выслушай до конца. Я тебе вместе с Фаустом говорю: «В начале было Дело»!

Степан заворчал, отходя от него:

   — Очень новая мысль, об чём говорить!

Грибоедов круто поворотился на стуле, чуть не упал, пошатнулся, но усидел, с тетрадью в дрожащей руке, с укоризной глядел ему вслед:

   — А ты погоди. Конечно, не ново, да справедливо. Для чего так пространно о пользе хорошего воспитания нам толковать? Надобно всякому порядочному человеку самому себя хорошо воспитать, вот, к примеру, как ты себя воспитал, а уж прочие от тебя безо всяких наставительных слов воспитаются славно, как я от тебя воспитался. Об этой материи ещё Руссо трактовал умно и пространно. Истинное воспитание не может не явиться процессом естественным, утверждал обожаемый вами мудрец. Стало быть, без приличных нотаций: это, мол, хорошо; а это, мол, дурно — гляди у меня, в рот не бери, сукин сын. Нет, душа моя, воспитание надобно с себя начинать, с самого воспитателя, хоть это и трудно. Много трудней, чем раздавать наставленья. Всей жизнью своей показать, сколь воздейственно хорошее воспитание на судьбу человека. Сам в себе воспитай высшую нравственность, это я не про тебя, это я про себя да про умных твоих дураков говорю, что о прелестях свободы громко вопиют по гостиным, а после того приятеля подводят, не сморгнувши глазом, под пулю аль репутацию безвинно чернят клеветой. Всегда сам люби истинно доброе. Сам твёрд будь в правилах веры. И ежели это чудо свершится, не надобно никому никаких преумных речей говорить, пример твоей жизни скажет получше тебя. Вот себя-то бы воспитать, образовать бы ум свой, сделаться истинно честным да истинно добрым да посильную пользу Отечеству принести! Или между вами уже решено, что вы-то сами себя воспитали отменно, что полное право имеете прочих всех наставлять?

Глубоко затягиваясь, продолжая неспешно прохаживаться — точно дневной моцион совершал, Степан укоризненно качал головой:

   — Ты искушаешь терпение Бога! Кто же в таком случае образован, воспитан, коли не ты? Кандидат словесности, изъясняешься, точно по-русски, на пяти — на шести языках, латынь превозмог. Сам уверяешь, что у нас не много таких, да, пожалуй, правду сказать, и не видать никого. Во всяком случае, я не встречал, а в Москве наши собрались чуть не все. Что же ты мне час битый плетёшь, что тебе ещё надобно бы себя воспитать и прочее всё?

Александр отмахнулся рукой, в которой была зажата тетрадь, от смущения покраснев, вечно стыдясь такого рода похвал:

   — Э, душа моя, это всё вздор! Для того, кто жаждет быть истинно полезен Отечеству, мало иметь несколько разных слов для означения одного и того же предмета, как говорит Ривароль — неглупый француз.

Степан наконец разозлился, что было ужасно смешно при его всегда добродушном, круглом лице и невинных глазах, густой голос Степана возвысился, однако ж, разумеется, не до крика — кричать Степан не умел, даже в полку, на плацу, разве когда у Сашки трубку просил:

   — Да вспомни же наконец, кем я был, покуда не встретил тебя! Из иноземной литературы знал я одну лишь французскую, в творениях Корнеля, Расина, Мольера видел верх совершенства, а ты, отдавши полную справедливость этим талантам великим, твердил: «Да зачем они вклеили свои дарования в узенькую рамочку трёх единств и не дали воли воображению?» Мне подобные мысли и в голову не приходили тогда! И это именно ты познакомил меня с Гётевым «Фаустом». Ты уже в те времена знал почти наизусть многие творения Шиллера, Шекспира и Гёте, а я вот прошлого года прочёл их впервой, да и то в изувеченном переводе французском, дурацком, который бранишь ты сквернейшим враньём.

Александр всё краснел, однако же не сдавался и бормотал, неловкой улыбкой отвечал на праведный крик:

   — Полно, мой милый, этих авторов узнал я шутя, не хотел в пансионе учиться как должно, всё более себе в удовольствие читал кое-что, вводя поминутно матушку в гнев, об том об сём понемногу, бывало, затрещины от неё получал: книг не читай, говорит, а учись. Всё это тешит, пожалуй, тщеславие, самолюбие лелеет мелким успехом в обществе неучей, тем паче в обществе дам, этим ядом сильнейшим разъедает духовную силу. После многих беспорядочных чтений мне четырёх месяцев гусарского шарлатанства достало с избытком, чтобы и Шекспир, и Шиллер, и Гёте полетели к чертям, точно я и не читал никогда ничего. Четвёртый год не попаду на истинный путь. С утра, как поднимусь, затеплятся благие порывы, а ввечеру, гладь, в какой раз у актрис. Ну, с актрисами, сам понимаешь, без головы. И вот достойный итог: Шереметев убит. Нет, душа моя, железная воля — вот всё для серьёзного человека! Нынче, кажется, я спохватился. В трудах непрестанных на благо Отечества надлежит нам вырабатывать силу характера.

Степан поднял голову:

   — Постой, Александр, все полагают, что ты готовил себя к литературному поприщу, великие замыслы так и кипят в твоей голове, сколько раз говорил, что ж они?

Он отвернулся:

   — Что замыслы, хотя бы великие? Один звук мимолётный, мираж, пока строками не легли на бумагу.

Степан воскликнул, протягивая руку к нему:

   — Так берись за перо и за пером вырабатывай силу характера, ежели истинно сомневаешься, что сила характера уже приобрелась у тебя!

Александр выпрямился:

   — Ещё два, ещё три намарать водевиля? Нет, брат, уволь. По мне пера лучше вовсе в руки не брать либо нечто нетленное выработать вдохновением истинным!

Гневно перед лицом его Степан руками затряс, высыпая из трубки огонь — того гляди, подожжёт:

   — Так садись, созидай!

Александр отодвинулся, искры стряхнул с сюртука, усмехнулся беззлобно:

   — Созидать? Однако ж как возможно играючи жить, а за столом у себя самодовольно посягать на шедевры? У меня точно было такое же затемнение здравого смысла, как теперь у тебя. Слава Богу, нынче одумался. Кем, рассуди, каким человеком засяду я созидать? Этаким лёгоньким прожигателем жизни, навроде Каверина, каким было уже сотворился, и сам не приметив того; шутником, препустейшим забавником, каким ты меня любя аттестуешь в глаза; смешным обожателем крикливого пола, от которого столько раз мне пришлось невтерпёж? Известно уже: рожу впопыхах водевиль! Ты как-то просил ознакомить тебя с биографией Вольфганга Гёте. Так вот, Вольфганг Гёте жизнью своей куда основательнее учёных трактатов умел доказать, что одно исполнение обязанностей человека и гражданина приводит к обдуманным, к всемирным трудам, коли Бог влил при рождении в душу талант — это уж само собой, и не спорь.

Степан, кажется, уже и без просьб обессилел с ним спорить, возражал как-то нехотя, вяло, наконец отходя от него к противоположной стене, не угрожая более трубкой наделать пожар:

   — Какие тебе ещё обязанности человека и гражданина? Тебя послушать, если близко не знать, как знаю я, — помилуй Бог, безнравственный человек, дурак дураком, да это всё — одно гнусное настроение у тебя, только и всего! Одна надежда — завтра погода изменится, так скоро пройдёт.

Кинув на подоконник тетрадь, расставивши ноги, ссутулясь, переплетя холодные пальцы перед собой, Александр всё своё твердил с убеждением, с болью сердечной — нарвало, так гной выходил:

   — Полно, мой милый, меня утешать, это брось! Мы все здесь, если попристальней поглядеть, ужасная дрянь. В этом городе мерзком, в котором между домами простору, воздуху нет, долго выжить могут только погибшие, омертвелые души. Что слышим мы уже в течение целых семнадцати лет? Одна ложь, одни обещания, которых исполнить либо не хотят вовсе, либо не могут за скудостью умственных и нравственных сил. И эта вседневная ложь незримо истребляет в нас душевное мужество. Вот погоди. Ежели когда-нибудь, каким-нибудь чудом, в чём слишком я сомневаюсь, друзья твои доковыляют через «слово» да «слово» до настоящего дела, они, чего доброго, испугаются в последний момент решительных действий, без которых, поверь мне, ничего не бывает — ни дурного, ни доброго; да так и не совершат ничего, разве что в жертву себя принесут Бог весть чему. Ну кто, скажи откровенно, из наших друзей конституции во главе?_Сергей Трубецкой? Ты меня не смеши — слишком он мягок, слишком раздумчив конституции утверждать. Никита? Слишком книжный он человек. Якушкин? Герой витийствовать в гостиных. Один Тургенев хромой между нами истинный государственный человек. При Штейне недаром служил, понабрался ума, однако ж ему ли знамя в руки и грудью вперёд на картечь, как Бонапарт на Аркольском мосту[121]? А без того, брат, никаких мостов не берут. Довольно, я здесь нагляделся на всех и на всё! Я с ненасытностью страстной хочу новых мест, новых занятий, новых мыслей и новых людей, дел необычных, познаний великих, не из одних только книг, но какие из жизни одной, именно так, пойми ты, познаний великих! Жизнь моя должна сделаться громкой, деятельной, разнообразной, или уж лучше вовсе не жить, чем так жить, как жил я все эти сквозь пальцы мелькнувшие годы.

Серьёзный, с прищуренными глазами, Степан возразил с грустью в голосе и в лице:

   — Опять, вижу, твоя злость в тебе закипела. Правду сказать, таким тебя и люблю, да ты становишься несправедлив и к другим, и даже к себе. Разве Сергей Трубецкой не достойный среди нас человек? Разве Никита Муравьёв не воплощает в себе благородство, какого у Бонапарта не слышалось ни на грош? Разве Тургенев... Впрочем, ты сам признаешь, что Тургенев имеет ум государственный!

Совсем не уставший, напротив, точно очищенный, возрождённый этим упорным дружеским прением, Грибоедов вскочил, схватил за широкие плечи милого друга, весело выговорил ему прямо в лицо, широко улыбаясь, а то и смеясь:

   — Душа моя, кто говорит! Эти все из немногих, из наилучших, из наидостойных у нас! При встрече обниму и от души расцелую! Однако ж пойми, Трубецкой слаб, как телёнок, характером; Никита не имеет никакой силы на некнижное дело; о Тургеневе я говорил. Клянусь, ни один не годится в вожди! Ты их представь-ка в провинциях, проконсулом Рима. То-то что нет, представить нельзя, разведут в провинциях чёрт знает что. Мне последнее время так и вертится настрочить о ком-то уж больно с этими схожем. Умён, умён, тьму книг проглотил, а всё как-то умеет впросак, в глупейшее положенье попасть, в какое ни один самый пошлый дурак во весь век не затешется сдуру, имей он практического смысла на ломаный грош. Представь: прекраснейший человек, изъясняется превосходно, очи так и пылают благородным огнём, остротами всякого так и песочит, так и хлещет наотмашь, точно из пистолета палит, ужасный якобинец в речах, непременный гроза ленивого московского барства, того гляди, на страх казнокрадам да дуракам водрузит гильотину в гостиной, а сам спасует перед первой недозрелой девицей, как я перед Элизой; девица в бараний рог его гнёт, всё, естественно, оттого, что ему невдомёк, что всякой девице не прекрасные речи, не остроты нужны, а муж с приличным доходом, семья, спокойствие жизни, вседневная лесть — мол, краше тебя не видывал свет; а что он, он всё язвит да гордится собой, что из казны не крадёт, весьма как хорош, тогда как надобно либо забросить к чертям все эти дурацкие бредни, либо взять да уехать от московской кузины хоть на Кавказ.

Степан ласково, влюблёнными глазами поглядел на него, дрогнувшим голосом подтвердил:

   — Славно задумано, поздравляю, вот бы и славное дело тебе, оставайся — в руку перо, бумагу на стол да бутылку чернил, хоть сей миг велю принести!

Обхватив сердечного друга, к окну подведя, ослеплённому полуденным солнцем, он взволнованно возразил, точно сам, в какой раз, проверяя свою правоту:

   — Видишь, солнце какое! Светит на нас с высоты, вон купол блестит, а там грязь, канава. И я было вздумал за стол, да одна гнуснейшая мысль меня поразила: сам-то я больно ль хорош, чтобы об этом витязе насмешки марать? Как смею я с совестью чистой кого-нибудь попрекнуть фанфаронством, коли Васька убит, коли сам по макушку увяз чуть не в том же дерьме, перед московской кузиной не такие слюни распускал! Знаешь ли, душа моя, после этого что-нибудь гаже на свете? Я, мой милый, не знаю, а искусство, каким я искусство видеть хочу, точно зеркало, в один миг, по первой строке подлеца разглядишь, не станешь дальше читать, ведь я сам до сего времени всё только праздно болтал да болтал, ещё слава Богу, что в самом тесном кругу, мало кто знает об том. Ещё бы немного — я сделаюсь здесь хуже бабы. Здесь мне в пору плевать на себя, а не выводить в комической образине на подмостки других. Нет, душа моя, я теперь немного знаю себя, оттого и поступаю, как должно. Будь средства, пустился бы в путешествие просто так, без скучных обязанностей походной канцелярской возни, без твёрдой воли, которая свяжет одним каким-нибудь местом, пересёк бы страны, материки, повсюду изучал бы нравы и быт, вмешался бы в те события, которых бы очутился невольным свидетелем, решал бы судьбы народов, может быть, судьбы всего человечества, когда только бы повезло, оставаясь везде независим. Жаль до слёз, что приходится свой круг ограничивать службой и снова сделаться подневольным из человека свободного, я, повторю, слуга государю из хлеба, да что я, не на кого за это несчастье пенять.

Степан обратил на него всё своё внимание, снова румяный, должно быть, от солнца, с сожалением искренним произнёс, с горькой усмешкой на мрачном лице:

   — Ты всё говоришь о себе, и так страстно, так горячо, а я было думал, что ты едешь для пользы Отечества.

Ведь вот толковал же он о судьбах народов, которые стал бы и сумел бы решать, когда бы ему повезло, заикнулся об самом человечестве сдуру, так ведь всё это пущено мимо ушей, и Александр, зубы стиснув, чтобы криком кромешным его не пугать, резко сказал, выпуская его и на шаг отступя:

   — Что загадывать вперёд, коли не знаешь, завелись ли в наличии силы на это, однако ж заведись у меня такие силы, тогда, известно, дело иное, тогда ты обо мне раньше писем услышишь, которые, говорят, с Кавказа целую вечность бредут, Булгаковым-братьям в досаду.

Степан будто бы понял, потупился, шмыгнул носом от напряжения, застенчиво проговорил:

   — Но ежели из хлеба должен служить, так хлебом я бы по-братски с тобой поделился.

Александр схватил друга в охапку, стал целовать:

   — Дай обниму тебя за участие, а всё ты виноват, ежели правду сказать, начальная причина в тебе. Вечно попрекаешь меня малодушием! Что-то, моё золото, скажешь, коли вытерплю два года в диком краю, как в бумагах мне то предуказано?

Степан сопел, уткнувшись ему носом в плечо:

   — Стало быть, поезжай, когда твёрдо решил.

Он так и стиснул его:

   — Что за притча, мой милый, теперь-то, пожалуй, и никуда б не поехал!

Степан плечами повёл, разжав его руки, высвободился из жарких объятий, забормотал:

   — Фу, чёрт, голова от тебя кругом идёт, что так?

Грибоедов засмеялся открыто и честно:

   — Я лучше, душа моя, с тобой становлюсь!

Степан отмахнулся, притворно-сердито сказал:

   — А, ну это пустое, бредни твои, известное дело. Поезжай, тебе говорят!

Он руки скрестил, прогнулся назад — любимая поза его, когда слышал душевный подъём, всё смеялся беспечно, искренно клялся сквозь смех:

   — Мой милый, ворочусь к тебе непременно, Тифлис ли, Тегеран ли, я там тебя ни за что не забуду!

Глаза Степана его клятве страстно хотели верить, тогда как густой голос добродушно ворчал:

   — Тоже пустое. Там повстречаешь людей позначительнее меня. И то хорошо, если несколько слов иногда пришлёшь о себе, хоть раз в год.

Александр снова прильнул к нему кружившейся головой:

   — Вот нет же, мой милый, ты занимательней для меня всех Плутарха героев, чем хочешь клянусь!

Так изливаясь в дружеских чувствах, наконец оба оделись и вышли, поворотили к каналу и двинулись вместе. Степан был обязан непременно явиться после похода по службе. Александр его проводил до казарм и завернул по привычке к Катенину.

Съёживши тонкие дуги бровей, сверля его испепеляющим взглядом красивых, чуть выпуклых глаз, Катенин с порога встретил своим обычным пристрастным допросом, равнодушно говорить ни об чём не умел:

   — Подобно Катону[122], возвещавшему разрушение ненавистного Карфагена, не могу не спросить, ответ, разумеется, предузнавая заранее, нашёл ли наконец достойный предмет для небездарного пера твоего, которое, как вижу по последним новостям, установилось вполне? Отвечай!

Александр, ставя в угол трость, бросая цилиндр, ответил серьёзно, придавая словам своим форму шутки, дружески улыбаясь новоявленному Катону, облачённому, за неимением тоги, в форму гвардейского капитана:

   — Ты как в воду глядишь, мой милый Катон, предмет недостойный наконец отыскался.

Оглядев его строго, ещё больше нахмурясь, Катенин проговорил с чуть проскользнувшим самодовольством учителя, который наконец, после многих тяжких трудов, навострил на путное дело беспутного лежебоку, лодыря, любимого ученика своего:

   — Убеждён, что предмет для трагедии истинной, которой только и должен отдавать себя высокий талант. Говори.

Александр воздел комически руки:

   — Жаль разочаровывать тебя, о пророк и воздыхатель высокого, скорбный чтитель своей Андромахи[123], однако ж на этот раз ты заблудился жестоко — млад я летами для высокой трагедии, и также умишком моим далеко не созрел — ещё дурь в голове.

Катенин сморщился, брезгливо, с невыразимым презрением проговорил:

   — Э, чёрт возьми, опять водевиль, кухни французской надувной пирожок, отыскал Шаховской, наш шут, наше зло, развратитель русских талантов, давай-ка поговорим об другом.

Грибоедов ссутулился, обхватывая плечи руками, взглянул на Катенина выше стёкол очков:

   — Ты второй раз ошибся, Катон.

Катенин, подозрительно поднял проницательные глаза, ближе к нему подступился:

   — Неужто, не водевиль? Что тогда? И что скажет об тебе презренный шут Шаховской?

Ревнив и страшно ревнив, надо было бы над тем пошутить, да настроение оказалось не то, язык от Степана чуть не отсох, шутить не хотел. Александр лишь слегка козырнул, засмеявшись:

   — Шаховской, хоть и шут, не станет браниться, как ты.

Катенин посуровел, принялся декламировать, выставив ногу перед собой, вытянув руку, как делывал неподражаемый и великий трагик Тальма, его беспорочный, бессменный кумир:

   — Ну, знаешь, не верю ушам, ты ли передо мной, младой Грибоедов? Уж не возомнил ли ты себя новым старцем Гомером, не решился ли скудоумного Гнедича обороть, не затеял ли эпическую поэму на русские нравы тачать?

Ревнив, разумеется, и Гнедичу тоже тайно и явно завидовал, поэтому и шумно бранил, отчасти за дело, а декламировал мило, впрочем, что же, экспромт. Александр ещё потянул, подразнил, улыбаясь:

   — А что? Это мысль! Эпическая поэма привела бы тебя в изумленье?

Катенин враз изменился, как один он меняться умел, нервозность чрезмерная, губы скривил, с презрением отмахнулся рукой небольшой и красивой:

   — Чему изумляться? С тобой станется всё — непостижимой судьбы человек.

Он вновь рассмеялся, заливисто, весело, как не смеялся давно, любуясь искренно помрачневшим лицом, оттого что искусство Катенин благодарил, ставил превыше всего, а в службе служил из карьеры, по службе тоже большая ревность была.

   — Вижу, ты не пророк, самозванец, коли сряду дал промах три раза.

С ещё большим презрением на лице Катенин отступил от него, брезгливо ворча:

   — Промах три раза? Так остаются стишки в честь какой-нибудь доверчивой юбки для всех; впрочем, не исключается острый пук эпиграмм — ты у нас славный мастер расточать своё дарованье на вздор.

Грибоедов не обиделся. Это ж Катенин, ценитель и чуть не Катон, страстно ждал от него непременно величайший шедевр — за что ж обижаться, надо бы благодарить, на колени упасть; да и правду, горькую правду сказал. Александр с шутливым величием произнёс, любя от души шутовство:

   — Я тебя пощажу, друг мой Катон, предмет вдохновенья, должно быть, обратится в комедию.

Приблизившись к своим возлюбленным полкам, сплошь уставленным книгами, неистощимый кладезь премудрости, взявши в руки аккуратный, свиной кожей обтянутый том, с величайшим удовольствием, написанным на лице чуть ли не горящими буквами, скоро листая его, Катенин ответил довольно небрежно:

   — Из комедий великих истинное чудо на свете один лишь Мольеров «Тартюф». Не его ли задумал переложить на российские нравы — ты у нас в таком деле мастак.

Он сделал театрально-пренебрежительный жест:

   — Довольно перекладывать, сам твердишь одно и одно, надоел, за своё, мол, приниматься пора.

Весь встрепенувшись, нерешительно просветлев, Катенин заговорил горячо:

   — Боже мой, Александр, ты заговорил, как подобает мужчине. Жду от тебя столько лет, это похвально, трижды похвально, виват! Главный герой, разумеется, то есть я об герое и об языке, которым станет он говорить. Кто нынче в России герой для высокой комедии? И каков тот истинно русский язык, которым пристало изъясняться герою в истинно русской комедии, другой не жду от тебя? Другой не пиши!

Это был вечно он — энтузиаст и искатель, поклонник истинно русских речей, заклятый полемист против нового стиля, находка Карамзина. И, подумав о том, как верно Катенин в самую точку попал и с героем комедии и с языком, жалея, что на долгое время придётся расстаться, что другого Катенина ему ни в каких краях не сыскать, как бы ни взгромождался творец Андромахи иногда на ходули, что некому станет первые сиены читать, а без чтения другу вдохновенью капризному скоро конец, — Александр проговорил, напуская небрежность, чтобы искренне скрыть сожаление:

   — Этот важный вопрос мы отложим с тобой на два года, разумеется, при условии непременном, ежели от диких персиян и не менее диких чеченцев я ворочусь абсолютно живым.

Катенин воскликнул чуть не с испугом:

   — Помилуй, так ты, стало быть, едешь?

Пытаясь скрыть замешательство — прекрасное сердце, а как любит, как истинно любит его, как он бы хотел, чтобы любили другие; на Кавказе, тем более в Персии никто так, всем сердцем, не станет любить, никто так истинно не узнает его; Александр тоже ответил вопросом:

   — А, так ты слышал уже?

Вставив книгу на прежнее место, позабыв, что в назиданье из великого имел намеренье что-то читать, подходя к нему быстрым невоенным шажком, враг парадов, хоть в службе педант, нервно дёргая глазом, Катенин сказал:

   — У нас говорят, что тебя высылают.

Грибоедов улыбнулся, довольный, что шутка его удалась, несколько лестно для чести его:

   — Пусть говорят.

Катенин же с пристальным вниманием поглядел на него, о чём-то подумал и вдруг весело продолжал:

   — Впрочем, и славно, что едешь, присылай нам свои замечания, а мы здесь, друзья твои верные, предадим твои замечанья тиснению. В журналах тоска, пустота, по мере сил распространим просвещение.

Ну, уж этого нет, чепуха, несуразица, бред, он высокомерно вытянул тонкие губы:

   — Решительно возражу: я не выдам в свет ни строки моего путешествия, просвещайтесь здесь без меня.

Катенин с жаром стал уговаривать:

   — Полно, делать заметки вовсе не трудно, ты только попробуй начни, сидя в коляске или прибыв на бивак, в пример себе возьми Свиньина, который так верно описал для нас Петербург[124]!

Он язвительно вставил:

   — Который точно красив и великолепен даже под хромым пером Свиньина!

Катенин непритворно обиделся:

   — Острота остра, хромое перо ломит зубы как хорошо, однако ж острота напрасна.

Он спохватился, зная Катенина замечательно обидчивый нрав, ласково попросил:

   — Ну, душа моя, не сердись, ты ведь не можешь не знать, как я тебя много люблю, обидеть, стало быть, не хотел, сорвалось с языка — врага моего.

Однако ж Катенин возразил с холодным лицом, вернее сказать, с ледяным:

   — В таком случае решительно не в силах тебя понимать, отчего оттудова, из дали, нам неизвестной, не поместить две-три коротких странички?

Александр изъяснил самым искренним тоном, надеясь тоном искренности смягчить так легко уязвимую душу, — станет страдать, близко к сердцу всякую мелочь берёт, уж такой человек — из чего:

   — Поверь, что ты говоришь лестно для меня чрезвычайно, да учёность разбалтывать водой не умею, к тому же книги мои уже в чемодане, вряд ли станет времени раскрывать их в пути, чтобы по легкомыслию моему не соврать, просвещенью во вред, в чём наши пошлые умники тотчас меня обличат. А впрочем, предпочитаю естественность жизни, охота ли записывать всё, что увидишь. Я жмусь, когда холодно, расстёгиваюсь, когда слишком тепло, не справляясь с термометром, и не стану записывать, на сколько делений опускается или поднимается ртуть, тем более к самой земле припасть поленюсь, чтобы распознать её натуральные свойства, и не стану себе ломать головы, чтобы придумывать по обожжённым кустам, к какому роду принадлежала их бывшая зелень; а без всего этого вздора мои записки никто не станет печатать, тем паче читать, помилуй, какой к чёрту Свиньин!

Катенин в самом деле смягчился, несколько отступил, хоть и зол, а доверчив и прост:

   — Я бы вею эту галиматью оспорил на десять разных ладов, ты меня слишком знаешь, я легко не сдаюсь, да и не хочу на дорогу тебя огорчать, дорога немалая. Скажи, отправка когда?

Александр чуть не с радостью возвестил, уже чуя прелесть дальней дороги и то, что в миссию затесался недаром:

   — Дня через три.

Катенин так и вздёрнулся, так и стрельнул неприязненным взором блеснувших очей:

   — Нельзя ли выразить точно?

Экая вежливость королей, и он посоветовал, сам ещё в точности не представляя себе день и час_; когда едет:

   — Пришли узнать своего денщика.

Катенин крепко пожал его руку:

   — Пришлю и непременно провожу тебя до Ижор — долг верного друга, — не вздумай благодарить.

Грибоедов был рад, верный друг, хорошо, от счастья сердце его трепетало. Однако ж так вышло, что один вернейший Степан проводил его до проклятых Ижор.

Стоя друг против друга, они оба спешили, оба сбивались, со слезами в глазах:

   — Пиши ко мне непременно! Стыдно тебе, когда позабудешь меня!

   — Ты во мне можешь не сомневаться, мой милый, сам-то хоть когда напиши две строки, несчастье моё, знаю, как любишь писать!

   — Я тебе буду, буду писать, непременно, клянусь!

   — Скверно мне без тебя, так скверно, Степан! Хочешь, не верь, уж полон тоски по тебе!

   — Ну, прежде времени себе душу не рви, в тебе всякое чувство скоро проходит, я знаю, и вот принял меры свои — там, у Сашки в шкатулке, дорожная чернильница, тебе от меня, вспомянешь, как станешь писать.

   — А я, напротив, в тебе слишком уверен, что без чернильницы своего верного друга не позабудешь, так что тебе на память чернильницы нет!

   — Перестань быть повесой, умоляю и заклинаю тебя, сделайся наконец практическим человеком!

   — Что ж, я бы слишком не прочь, да что для этого предпринять, чтобы утешить тебя?

   — На первый случай Павлова разыщи, едва въехав в Москву, Ермолову жена его сестра, она об тебе перед ним похлопочет, без этого, брат, в этой жизни нельзя, а все московские горазды на хлопоты за друзей, за родню, знаешь сам, ретивый народ.

   — Когда ты велишь, разыщу непременно.

   — Тогда, брат, прощай!

   — Прощай, душа моя, на целых два года прощай!

Они горячо обнялись.

Наконец со слезами оторвался он от Степана, ступил нетвёрдыми ногами два шага, влез в бричку, ссутулился, спрятал в ладони лицо.

Лохматый ямщик, исчадие и отрада русских дорог, засидевшись, сморкнулся, в подражанье звуку иерихонской трубы, и с места поскакал во всю прыть.

В уши ударил жалобный бряк колокольчика. Несколько тут же попавшихся рытвин внезапно толкнули его, подбросили вверх, пребольно ударили головой обо что-то, прозаически напомнив ему, что он скачет по родимой дороге и по этой важной причине обязан сугубо блюсти осторожность, если не желает потерять понапрасну скудельного живота своего, а, напротив, желает добраться до места хоть и побитым весьма, однако ж непременно живым.