Придя в литературу как поэт Октябрьской революции, поэт романтического подвига, Тихонов уже в ранних стихах прославляет величие мужества и героизма. Его захватывает желание воочию увидеть процесс социального переустройства мира. Он стремится запечатлеть черты борцов за свободу, подлинных героев нашего времени. «Я не умею равнодушно жить!» — мог бы каждый из них сказать словами автора.

Что же вдохновляет его? Чем пылает солнце его мировоззрения? Это — романтика, рожденная революцией. Это — энергия человеческого духа, высвобожденная Октябрем. Великое время дало настоящих героев — коммунистов. Романтика Тихонова выросла из жизненной почвы его народа и страны. Молодой автор уверенно вошел в число лучших поэтов России и на протяжении более полувека оставался одним из правофланговых — исключительный пример активного долголетия!

Теофиль Готье говорил когда-то, что поэт, в сущности, должен читать единственную книгу — словарь. Если бы Тихонову, любознательности которого хватало всегда на тысячи книг, предложили выбрать единственную, он предпочел бы, вероятно, атлас. Неутомимый путешественник, которого К. Федин назвал «советским Пржевальским», он побывал во многих краях и странах. Ленинские идеи дружбы и братства народов нашли в нем не только своего певца, но и ревностного пропагандиста, практического деятеля, о чем свидетельствуют литературные награды, которых он был удостоен (премии имени Тараса Шевченко, Джавахарлала Неру, Шота Руставели, Коста Хетагурова и другие).

Прав был Саади, сказав, что упрямое домоседство ушло недалеко от глупости. Истинный поэт не может замыкаться в четырех стенах кабинета. Поэт подвига, созидания, молодости, умудренный жизнью, он проходит перед нами «поседелый, как сказанье, и, как песня, молодой» («Цинандали»). Зоркий наблюдатель, он олицетворяет собой подвижнический образ поэта-гражданина, поэта-трибуна, поэта-землепроходца.

Более полувека Николай Тихонов, как один из основоположников социалистического реализма, разрабатывал наиболее значительные и актуальные темы современности, показывая пример выполнения гражданского долга. В начале 20-х годов он становится одним из крупнейших поэтов революции, поднимает в поэме «Сами» тему интернационализма и дружбы народов. Развертывается художественное познание бывших окраин страны — и снова Тихонов впереди как автор стихов о Туркмении и Грузии. Одним из первых начинает он работу по ознакомлению всесоюзного читателя с поэтическими сокровищами национальных республик, переводит грузинских поэтов. В книге «Тень друга» прозорливо предупреждает об опасности надвигающейся мировой войны. Война грянула — и снова он в первых рядах как автор поэмы «Киров с нами». Кончается война — именно Тихонов открывает новую страницу в освоении зарубежной темы…

Высокая страсть — ревнивое и нетерпеливое желание поделиться увиденным, услышанным, прочувствованным, продуманным — постоянно вела поэта от одного замысла к другому. «За стихами должна стоять большая жизнь мысли. Великие события, великие характеры…»[1] — говорил Тихонов перед открытием Первого съезда советских писателей. Следование этому девизу сделало Тихонова одним из крупнейших преемников основоположника советской литературы М. Горького. Недаром именно Тихонов был выдвинут на пост председателя правления Союза писателей СССР в трудные годы Великой Отечественной войны.

Поразительна творческая активность Тихонова — поразительна и широта его творческого кругозора. Революция и строительство социализма. Великая Отечественная война и национально-освободительное движение народов зарубежного Востока. Новостройки родного Ленинграда и борьба за мир. «Последуем за ним, — приглашает Ираклий Абашидзе, — к Ладоге и Финляндии, в Среднюю Азию и Кахетию… И снова дороги: Европа, Азия, Африка. Стихи, очерки, рассказы…» [2]

И еще — статьи. И еще — переводы. Киносценарии, рецензии, доклады, лекции, обзоры, мемуары. Разносторонность Тихонова не может не поражать. Поэт, новеллист, переводчик, Николай Семенович выступал постоянно и как деятельный редактор целого ряда изданий. Автор сурово-романтической книги стихов «Брага» и председатель Советского комитета защиты мира, героический летописец Великой Отечественной и певец Индии — все это один человек, многогранный, творчески неисчерпаемый.

Одна из особенностей творческого облика Тихонова заключается в том, что он является и поэтом и прозаиком. Первую свою литературную премию Тихонов получил не за стихи, а за рассказ «Сила» на конкурсе в Петрограде в 1921 году. Члены литературной группы «Серапионовы братья», в которую он вступил тогда же, некоторое время даже не подозревали, что их новый друг не только прозаик, но прежде всего и поэт. Первая поэма Тихонова «Сами» была опубликована в 1920 году, а первая повесть — «Старатели» — еще за два года до этого.

С тех пор едва ли не каждое выступление Тихонова как прозаика становилось значительным вкладом в советскую литературу. Таковы романтическая повесть «Вамбери», книга очерков «Кочевники», проза о Грузии и Осетии («Клятва в тумане» и «Симон-большевик»), блокадные «Ленинградские рассказы», — недаром в семитомном Собрании сочинений писателя проза занимает пять томов. Ленинскую премию он получил за книгу прозы «Шесть колонн». Тициан Табидзе считал, что Тихонов равноценен и как поэт, и как прозаик[3].

И все-таки в общественном сознании Николай Тихонов еще с начала 20-х годов остался прежде всего поэтом! Достаточно сказать, что в 1925 году М. Горький назвал его первым и значительнейшим поэтом революции[4]. На фоне успехов в прозе его поэтические достижения выглядят еще более убедительно. И сколько их, этих замечательных стихотворных книг — «Брага», «Поиски героя», «Стихи о Кахетии», «Тень друга», «Стихи о Югославии»…

В них живет самый дух эпохи — первых десятилетий строительства социализма, движения народов к новым социальным горизонтам. Поэт молодости, Тихонов словно был создан для того, чтобы запечатлеть весну человечества, молодость его коммунистической эры. Неустанный интерес ко всему новому, необычному всегда вел его по жизни и сообщал ему ту силу постоянного душевного обновления, которую он сам не мог не чувствовать в себе, уверенно предрекая: «…старости не будет» («Крутили мельниц диких жернова…»).

Великий Октябрь возродил веру в величие человека, прекрасного своими земными, но возвышенными свершениями. Молодой поэт увидел людей во всем блеске их нравственной силы. И он воспевал подлинных героев нашего времени, борющихся за свободу, преобразующих мир. Его влекли значительные события, большие характеры, которые он воспринимал в романтическом свете. Особенности его творческого метода хорошо характеризуют слова В. В. Воровского: «Поэт-романтик не просто воспринимает в художественных образах окружающий его мир, а воспринимает его в преувеличенных линиях, в сгущенных красках, в потенцированных формах. И воспроизводит он эти эстетические образы и эмоции не так, как воспринял их, а в свою очередь фантастически преувеличенно»[5].

Преданность идеалу, жизнеутверждающий пафос, мечта о великих свершениях, устремленность в будущее, вера в него, активное стремление к его приближению, содействие прогрессу человечества — все это черты романтических поэтов и их персонажей, и все это черты поэзии Тихонова. Для нее характерны масштабность героев, исключительность ситуаций, гиперболизация образов, символическая интерпретация реальности, патетическая речь, образные формулы неуспокоенности, взволнованности, энергии.

Николай Семенович Тихонов родился 3 декабря 1896 года в Петербурге в семье ремесленника. Он был свидетелем расстрела народной демонстрации на Дворцовой площади в день «Кровавого воскресенья». Суровы были эти впечатления ребенка: «На странно притихшей улице валялись всюду шапки, кепки, платки, калоши, перчатки, какие-то пакеты, палки… В переулках стояли шум и гам. Кричали от испуга, от негодования, от ярости»[6]. То было 9 января 1905 года. То было уроком политграмоты для всей России — и также для восьмилетнего мальчика, который запомнил его на всю жизнь.

«Его воспитание не отличалось сентиментальностью» — эти слова Тихонова об одном из героев его повести «От моря до моря» можно отнести и к нему самому. Взрослые, обремененные будничными заботами, стремились направить энергию подростка в практическое русло. Но в такой обстановке скорее всего должен был вырасти целеустремленный труженик — впоследствии жизненная закалка пригодилась.

Как известно, у слов есть душа, но нелегко высечь из слов ее огонь. Талант необходим, но вместо того, чтобы осветить мрак, он может сам погаснуть, как оплывающая свеча. Что даст яркость пламени? Опять-таки глубина жизненных корней. Они необходимы не только прозаику, но и поэту. Сосредоточенность лишь на собственном еще не окрепшем творчестве может привести к замкнутости духовного пространства, в тесноте которого и погаснет пламя.

Драматическая действительность предреволюционной эпохи бурлила не только вокруг, но и в детском сознании будущего писателя. Она закладывала те нравственные основы, без которых не может быть духовно значительной личности. А цепкая память фиксировала те подробности бытия, умение схватывать которые и составляет, по Тургеневу, необходимую принадлежность таланта.

В Петербурге в период тихоновского детства развертывалось рабочее движение, именно здесь молодой Владимир Ульянов организовал Союз борьбы за освобождение рабочего класса. С осени 1906-го до начала 1907 года В. И. Ленин часто работал над своими произведениями в квартире преподавателя юнкерского училища, сочувствовавшего большевикам К. Ф. Неслуховского, будущего тестя поэта.

Юный Николай Тихонов не принимал участия в подпольной работе, не разносил листовки, как это делал, например, один из его будущих друзей поэт Владимир Ричиотти. Но его навсегда увлекли свободолюбивые идеи романтической литературы с ее цельными характерами, воспеванием мужества, честности, бескорыстия, человеколюбия. Здесь надо назвать романы Фенимора Купера и вспомнить мнение о нем Горького, отмечавшего воспитательное значение этих романов в становлении молодых русских революционеров.

Мальчик ходил в городскую школу на Почтамтской улице, потом в Торговую школу на Фонтанке. Но главным в его жизни были книги. Он родился в «литературном» доме: здесь бывали Пушкин и Шевченко, позднее жил Герцен. Да и квартира Гоголя была на соседней улице.

В домашней скуке даже блеск кастрюль казался праздничным. Но большой мир настоящей жизни, ничем не ограниченные горизонты сумела открыть книга. Великий город учил также патриотизму, чувству национальной гордости, вере в народ. С детства Николай Тихонов впитывал эту веру в будущее, сияющую со страниц Пушкина, Гоголя, Герцена, Льва Толстого.

«Тихонов, Сельвинский, Пастернак», — мы привычно повторяем эту известную строку Э. Багрицкого, но достаточно ли осознаем тот факт, что Тихонов не просто назван среди современных романтиков, но поставлен на первое место? Что творческие импульсы, исходившие от Тихонова, были излучениями романтической звезды первой величины? В предыстории Тихонова — имена Шиллера, Байрона, Гейне, Шелли, Гюго и, конечно, Пушкина, Лермонтова. Только в контексте мирового романтизма может быть достаточно глубоко понята тихоновская «поэтическая система мироздания» (выражение И. Бехера).

Неудержимая тяга к подлинному, истинному, светлому чувствуется уже в ранних стихах Тихонова. Его манят «песенки простые, Чистые, как воздух на заре» («Полюбить бы песенки простые…»). Он мечтает «ввести в разубранные залы Убогой улицы детей», чтобы были «рады солнечным потехам Их глаз святые васильки» («Пролетарий говорит»).

Патриотический порыв романтика побудил юношу Тихонова уйти добровольцем на фронт первой мировой войны. Но кровавая империалистическая бойня не могла открыть светлой перспективы. Мрачный колорит пронизывает стихи походной тетради «Жизнь под звездами» (1916–1917): «Словно хлора облако взлохмаченно, Повисает на кустах туман», «тяжко ехать лесом тем, пропитанным Йодистым дыханием тоски».

Под Каунасом и Ригой, под Молодечно и Даугавпилсом не встанут из могил погодки молодого гусара. Только тени их летят в черном окне воспоминаний, «как страницы, свиваемые костром». Но этот костер памяти неугасим. И навсегда поучительна история поколения, которое искало выхода из тесных окопов первой мировой войны.

Разрушая, империалистическая бойня «созидала» в Европе такой духовный климат, в котором формировалось поколение, выросшее для того, чтобы узреть всех богов мертвыми, всякую веру в человека поколебленной. Человек «потерянного поколения» стал в центре послевоенной мировой литературы, в творчестве Ромена Роллана и Бернарда Шоу, Дос Пассоса и Ремарка, Олдингтона и Муссинака. Однако не все писатели военного поколения пошли дорогой отчаяния (Анри Барбюс, Ярослав Гашек, Мате Залка). Для Тихонова «жизнь под звездами» закончилась ярким рассветом — краснознаменным рассветом революции.

«Меня сделала поэтом Октябрьская революция»[7], — подчеркивал он. Вместе с тысячами ровесников встал Тихонов под ее знамя, на котором были слова о мире и труде. Семьсот гусарских сабель было поднято за него, когда полк выбирал солдатский комитет.

Вчерашний гусар становится бойцом Красной Армии. В революционном Петрограде он создает в 1918 году ряд стихотворений, часть которых составила книгу «Перекресток утопий». Он не приемлет «черные троны», предрекает гибель старому миру. Но отрицание — лишь один из основных мотивов стихов. Над падающей фигурой Банкира встает монументальный образ символического Рабочего. Его глазами поэт видит счастливое будущее России:

Уже в этих юношеских, в ту пору не опубликованных стихах, явствен вселенский пафос, который станет характерным для творчества Тихонова вообще. События русской истории он ощущает тесно связанными с судьбами всей Европы:

Более того. «Перекресток утопий» вынесен на просторы мировой истории. В стихотворении «Экспресс в будущее» автор изображает символический поезд, движение которого объединяет народы всей земли.

В ранних стихах отчетливо запечатлеваются характерные особенности поэтики Тихонова: лаконизм повествования, рельефность образов, афористичность мысли. Некоторые строки, будучи сгустками конкретных переживаний, приобретали обобщенный, расширительный смысл, многомерность, объемность:

Изданные в 1922 году первые книги Тихонова «Орда» и «Брага» принесли ему широкую известность. Его приветствуют В. Брюсов, М. Горький, А. Луначарский, отмечая «смелую самостоятельность» молодого таланта[8], критики видят в нем «одного из крупнейших поэтов послереволюционной России»[9].

Основным вкладом Тихонова в современную литературу явились включенные в «Брагу» баллады. К этому жанру в его романтическом изводе побудил обратиться драматизм реальных исторических условий. Но поэт не просто взял балладу на вооружение — он обновил ее. Жанр романтической баллады связан с мрачной фантастикой, мистикой, демонологией (Жуковский, Лермонтов, Ив. Козлов). Типичные балладные образы появляются и у Тихонова — мертвые встают, ворон кричит, «как человек».

Но у Тихонова — и в этом его отличие от прежних авторов романтических баллад — драматизм не покорства судьбе, а ее преодоления. Да, человеку противостоят могучие силы, но воля и мужество одерживают над ними победу. Новаторским был и общий тон произведений: традиционному мрачному колориту баллады была противопоставлена жизнеутверждающая энергия:

В «Балладе о синем пакете» препятствия на пути героя возникают одно за другим, одно сложнее другого. Но сила воли героя неподвластна им. Она неподвластна даже смерти («Песня об отпускном солдате»). В «Балладе о гвоздях» главное, что подчеркивается автором, — верность воинскому долгу вопреки любым препятствиям и опасностям.

По-новому используется у Тихонова и свойственная балладе фантастичность. Сюжет движет всегда событие реальное — оно лишь стоит на грани невероятного, потому и кажется фантастическим. Фантастика же используется автором для выражения все той же мысли о непререкаемости воинского долга («Песня об отпускном солдате»). И что еще существенно: в исключительном автор выражает типичное. Такова природа героизма у Тихонова.

Структура баллады у Тихонова стала лаконичней — «как телеграмма». Отсюда волевой ритм, фабульная стремительность, отрывочность, фрагментарность — как в обрисовке сюжета, так и в конкретных образах. Лаконизм раннего Тихонова, по любопытному наблюдению С. Наровчатова[10], сродни лаконизму первых пролетарских декретов, которые в кратких формулах вмещали содержание поистине необъятное.

«Телеграфный» стиль обусловливает и предпочтительное употребление мужской рифмы — она увеличивает энергию стиха. Тропы, свойственные тихоновской лирике, здесь не нужны — они замедлили бы скорость ритма повествования. Четкостью и смысловой ясностью отличается и построение баллады — она предельно лаконична, отрывистые предложения передают императивность суждений. Сюжет компактен и строг: ни метафорической декоративности, ни лирической медитативности, все — как в приказе.

Поэт, экономя слово, увеличивает одновременно его емкость и меткость. «Путая ноги, сбегался народ» — с таким предельным лаконизмом и своеобразием передано волнение сбегающихся к упавшему самолету («Баллада о синем пакете»). «Но люди в Кремле никогда не спят» — баллада кристаллизует эпические ситуации в афоризмы. Командир не отпускает солдата к умирающей жене — не может отпустить перед решающим боем, однако он сам взволнован трагедией своего подчиненного. Автор (в «Песне об отпускном солдате») передает это так:

Вот и все, но как много сказано этим жестом (сочувствие, замешательство, решимость). «И табак от крови прилип К рукам усталых солдат» — так передано напряжение боя.

Воспринимая лучшие литературные традиции прошлых времен, поэт опирается на почву действительности. В отличие от героев прежнего романтического искусства, его герои, обладая громадным духовным потенциалом, не являются личностями только исключительными. Напротив, выделяясь из окружающей среды, они одновременно слиты с массами, выражают их мечты и чаяния, борясь за них и вместе с ними. Традиционный для романтиков разлад с миром сменяется здесь стремлением к единению с ним. Не случайно персонажей Тихонова не разъедает рефлексия, они активны, действенны. Эту их черту сразу же отметил М. Горький[11], подчеркнувший новаторский характер молодого поэта в обрисовке образа современника.

О чем бы ни писал поэт, его интересует формирование и проявление воли сильной личности, которая осознает необходимость своего непосредственного участия в народной борьбе. Следование долгу для героев — внутренняя потребность, духовная необходимость. Но как явственно выражается в них сам автор! Персонажи баллад — воплощение целеустремленности, дисциплинированности, преданности долгу. И все эти черты — черты самого Тихонова. Не только в лирике, но и в эпических жанрах поэт выражает себя, свое понимание жизни, свое отношение к людям и оценку человеческих качеств.

Современников не могло не поразить сходство героев баллад и их автора. Передать подвиги солдат революции молодому поэту удалось потому, что он сам шел их трудной дорогой — через окопы и разочарования первой мировой войны к правде большевистской партии.

Баллады справедливо принесли Тихонову репутацию ищущего новатора. Идейная направленность его баллад включалась в общее русло современной литературы. Ее герои не утратили в себе человеческое, но долгу они подчинили все. Революционный аскетизм нес в себе, однако, не отрицание романтики, а, наоборот, был обращен лицом к той реальной действительности, чей революционно-романтический порыв и составлял ее содержание («Разгром» А. Фадеева, «Гадюка» А. Толстого и другие).

Поэзия революционного подъема, воспевающая героев народной борьбы, высоту их духа, изображающая людей такими, какими они становятся, когда у них хватает решимости быть настоящими людьми, поэзия «Орды» и «Браги» была встречена современниками восторженно. «Такие вещи, как „Перекоп“, „Баллада о гвоздях“, „Баллада о синем пакете“, может быть, лучшее, что есть у нас о суровых днях революционных войн»[12], — резюмировал один из критиков тех лет.

Лирика — и поэма об индийском мальчике, баллады о русской революции — и стихи о Западной Европе… Нет ли поверхностности в этой широте, нет ли стремления отдать дань актуальным темам, не ощутив, однако, их в достаточной мере своими личными темами, не говорить о которых просто нельзя?

Вспомним Дом Искусств в Петрограде, где жил Тихонов в начале 20-х годов. Вечерами просторная комната в этом общежитии литераторов становилась дискуссионным клубом, где собирались молодые авторы, размышляющие о путях послеоктябрьской литературы, и писатели с именем, опытом и авторитетом — Ольга Форш, Александр Грин, Мариэтта Шагинян. Дом Искусств был не только писательским общежитием, но и центром литературной жизни. М. Горький именно здесь принимал Герберта Уэллса. Здесь Маяковский читал после поездки в Америку еще не напечатанную поэму «150 000 000». Здесь работали творческие студии, читались лекции, происходили встречи писателей с молодежью.

Жизнь в Доме Искусств била ключом, и, несомненно, такая творческая атмосфера не могла не оказать влияния на его обитателей. Это следует иметь в виду, говоря и о становлении творческой индивидуальности Тихонова. Еще свежи были в памяти раздумья Александра Блока о сущности поэзии: «…в поэтическом ощущении мира нет разрыва между личным и общим; чем более чуток поэт, тем неразрывнее ощущает он „свое“ и „не свое“; поэтому в эпохи бурь и тревог нежнейшие и интимнейшие стремления души поэта также преисполняются бурей и тревогой»[13].

Блок писал о Древнем Риме, а думал о русской революции. Его выводы основывались на логике реальной жизни, к ним своими собственными путями не могли не прийти и другие его современники. Когда еще так тесно и непосредственно связана личность с общественными событиями, как не в дни революции? Драматизм и ответственность судеб в эпоху революционной ломки повышали ответственность художника необычайно круто.

Своему лирическому герою автор «Браги» придавал черты человека дела. Но за его поступками стояли глубокие переживания, их невозможно было скрыть, они выплескивались в стихах интеллектуальной насыщенности. И еще — поэтического дыхания, емкого и потому — сквозь все смысловые и речевые сложности — естественного. Такого дыхания хватает и на длинные периоды, которые не кажутся длинными опять-таки в силу естественности голоса и глубины чувства:

Баллады порой заслоняют раннюю тихоновскую лирику, но ключ к ним — в ней. Автор двух книг занял место в ряду первых поэтов страны, потому что интуитивно угадал запросы читателей, точнее сказать — благодаря складу своего таланта оказался в состоянии ответить на них. Любовную лирику в ту пору вселенских катаклизмов презирали, отрицали и тем самым отдавали на откуп последышам декадентской поэзии, эпигонским виршеплетам, а то и просто ремесленникам и халтурщикам, спекулировавшим на тоске читателей по лирике простых и естественных личных чувств. Образовавшийся вакуум не мог оставаться незаполненным. И историческое значение лирики Есенина и Тихонова первой половины 20-х годов заключается в том, что они повернули людей «лицом к стиху».

Революция, провозгласив социальное освобождение, принесла и духовное освобождение личности. Но если свергнуто вселенское рабство миллионных масс, то как же не бросить в очищающий костер и любовное подчинение? Вот почему постоянен в тихоновской лирике мотив борьбы характеров, которые не ждут преклонения, но и не хотят зависимости. Уходя из мира стяжательства и собственничества, герой оставляет там и эгоистические притязания. Он не кинется с ножом или винтовкой на соперника, к которому ушла его возлюбленная. Он страдает, но не обвиняет ее, так как признает и ее право на свободу чувства и выбора.

Эта свобода не имеет ничего общего с беспринципностью, распущенностью. В том-то и заключается нравственное величие такой свободы, что она дает простор всему человечному в человеке. Любовь свободна, но свобода требует ответственности чувств. Вот почему так высоко ценят герои Тихонова искренность, преданность, верность. Это высокий нравственный уровень взаимоотношений, отход от которого выводит человека за грань человеческого. Но как же дорого то, что достается лишь путем нравственного подвига! Настоящая любовь, непокупаемая и неподкупная, дороже всего на свете и всюду на свете — она: «и на глине, и на алмазе Рука твое имя всегда найдет» («Еще в небе предутреннем и горбатом…»).

Противостоя моральному упрощенчеству, духовному нигилизму, лирика Тихонова содействовала складыванию новых общественных отношений, выработке новых норм морали. Устремленная в будущее, лирика «Браги» в 20-е годы (да и позднее!) сыграла большую роль в борьбе за человеческое в человеке.

А. Селивановский назвал первые книги Тихонова «единственным явлением в мировой поэзии»[14], имея в виду жизнеутверждающий характер стихов одного из представителей того поколения, которое на Западе, вернувшись с мировой бойни, оказалось «потерянным». Но ранние книги Тихонова исключительны и с других точек зрения. При всей их тематической широте в них нет пестроты и разбросанности. Тихонова упрекали за то, что в некоторых его ранних стихах было отражено представление о революции как о процессе стихийном, что, впрочем, было свойственно многим писателям в ту пору (Вс. Иванов, А. Малышкин, Б. Лавренев). Важнее другое: отвергая путь лозунговой публицистичности, схематического упрощенчества, молодой автор четко определял основное направление своих творческих устремлений. Революция для него — не тема, а мировоззрение. И весь его «строчечный фронт» объединен общей идеей, общим «направлением удара».

В первых книгах Тихонова были отражены впечатления от мировой и гражданской войн. Но вскоре в права вступает уже послевоенная реальность, обозначая новый конфликт — между высокими идеалами и мелочным бытом. Для самого поэта быт мало что значил, он не признавал его власти — ни материальной, ни нравственной. Однако социальные контрасты периода нэпа бросались в глаза. Именно в те годы в стихах Тихонова начинают варьироваться образные формулы романтической неуспокоенности: «Я не верю законам покоя». Стремясь «свежесть занозить», поэт приветствует «чудный эликсир неизвестности», его влечет «темный жар предчувствий», он ратует «за ветер, против духоты». Тихонов не отступает перед «птичьими потрохами» нэпа, готов «перетряхнуть зимовье». В его поэзии активизируются, становятся постоянными романтические образы ветра, песен, свежести: «под свежим мирным знаменем»; «за свежесть — наш стакан».

Красота человека — в свободе, характеризуемой богатством духовного начала. Молодой поэт принимает эту заповедь романтического искусства. Романтическим является также декларируемое им превосходство духовного богатства над материальным. Разрушая старое общество, революция разрушает и присущий ему «принцип» эгоизма, корысти, стяжательства, — его смело одолевает устремленное в будущее гуманистическое чувство всечеловеческого братства. Поэт бичует мещанство и обывательщину, которые в годы нэпа способны были, казалось, взять реванш.

В стихотворениях «Гулливер играет в карты», «Ночь в гостях», «Над стадионом Ленина…», «Между прочим» и других отражены раздумья поэта о социальных коллизиях периода нэпа и проблеме мещанства. Стихи того времени, сгруппированные в циклы («Городской архипелаг», «Иронические стихи»), составили четвертую книгу поэта «Зверинская, 2» (адрес автора), издание которой не состоялось. Но стихи, предназначавшиеся для нее, и теперь интересны своеобразием идейно-эстетических поисков автора.

Смятенность чувств перед стихией разгулявшегося было мещанства характерна для ряда поэтов начала 20-х годов (С. Есенин, Н. Асеев, Э. Багрицкий, В. Кириллов и другие). Общий вывод Тихонова в циклах 20-х годов, однако, оптимистичен: он верит в созидательную силу революции, обращается к изображению коллективного труда на благо народа. Интересно образное воплощение темы: в стихотворении «Гладиатор», например, олицетворением мещанства явился образ вепря. «Нет сомнения, — писал Н. Коварский, — в этих драматических ситуациях, связанных с образом поэта — героя лирических стихотворений, — очевидны элементы литературной условности, стилизации, несколько наивного романтизма»[15].

Период после выхода «Браги» был временем напряженных творческих исканий. После 1922 года, когда были написаны в основном все баллады, Тихонов в значительной мере обновляет свою манеру письма. «Афганская баллада» (1923) отличается от других баллад, написанных чуть ранее, своей ритмической свободой, сменой стихотворных размеров, прозаизацией поэтической речи. Автор отказывается от единообразия ритма, в большей мере подчиняя его логическим ударениям, изменяет лексику и стиль в пределах одного стихотворения, меняет ракурсы повествования.

Стихи Тихонова стали темой специальной дискуссии на страницах ленинградской «Красной газеты». Обвинение поэта в формалистичности творческих поисков получило решительный отпор со стороны И. Оксенова, В. Саянова, В. Друзина. Отмечалась подчиненная роль художественных приемов исканиям идейным. Борьба за совершенствование формы была для Тихонова борьбой за наиболее убедительную реализацию крупных творческих замыслов.

«Брага» была издана на деньги, полученные от продажи фронтового седла. Начались мирные будни. Но «не может сердце жить покоем» (А. Блок). Тихонов и в мирной квартире чувствовал себя, по выражению Н. Асеева, как бы поставленным на временное жилье солдатом.

Поэта влекут республики Кавказа и Средней Азии, где строительство социализма приобретало своеобразные формы. Начинается новый этап в биографии Тихонова — творческое освоение инонациональной действительности. В 1923 году он едет в Новороссийск, пишет первые стихи о Кавказе — цикл «Юг». Маршрут лета 1924 года — Военно-Грузинская дорога, Тбилиси и его окрестности, Армения, снова Новороссийск. В августе 1926 года Тихонов странствует по горам и кишлакам Узбекистана и Туркмении, в пустыне и горах Копетдага, бродит пешком и через Красноводск отправляется в Баку. Много было всяких приключений в этом путешествии.

Странствия середины 20-х годов быстро дали свои результаты. Только 1924 год принес Тихонову помимо поэмы «Лицом к лицу» поэмы «Красные на Араксе» и «Дорога» — концентрированные сгустки напряженных раздумий о судьбах революции, о строительстве новой жизни в республиках Востока.

В поэме «Красные на Араксе» Азия прошлого принимает разные обличья: «…Легкий клинка визг, Крашеный звон купцов, Крылатая мышь задела карниз…» Однако все это — образы прошлого, в котором даже звезды обречены на «косоглазие». У старой Азии только один путь — путь колониального порабощения. Но «перед азийской глубью племен, объятых ленью», Страна Советов возникает как вдохновляющий пример, как побуждение к действию.

Не менее колоритна и поэма «Дорога». Это своего рода стихотворный дневник путешествия автора по Военно-Грузинской дороге, который отражает и современный процесс строительства социализма, и события гражданской войны, который соединяет эпическое развитие темы с лирическим ощущением увиденного и пережитого.

Так, энергично начавшись, не менее энергично продолжилась первооткрывательская роль поэзии Тихонова. Вместе с Маяковским и Демьяном Бедным он образно запечатлел великую революцию. Вместе с Блоком и Есениным утвердил правомочность и даже необходимость лирики в революционную эпоху. А затем стал во главе русских советских поэтов-ориенталистов, постоянно радуя многочисленную аудиторию живописанием своих впечатлений при возвращениях в Ленинград из дальних поездок.

Тихонову было что рассказать. Когда в 1930 году писательская бригада отправилась в Туркмению, ее участники соревновались: кто больше всех поведает интересных случаев, но только из собственной жизни. Ехали семь дней. По количеству рассказанных историй Николай Семенович оставил всех позади.

Романтические традиции «Браги» остались основополагающим для Тихонова. Но поэт не стоит на месте, его творческие поиски напряженны и постоянны. Дальнейшее осмысление революции находим в поэме «Лицом к лицу» (1924). Героика революционной борьбы связывается с динамизмом мирного строительства, проблемы которого начинают глубоко волновать автора. Произведение четкой идейной позиции, поэма «Лицом к лицу» противостояла упадочным настроениям некоторых поэтов в годы нэпа.

В поэме продолжена тема Ленина, начатая Тихоновым в поэме «Сами». Поэма Маяковского о Ленине еще не была написана. «Лицом к лицу» — первый эпический отклик на смерть вождя. Автор утверждает необоримость революционных ленинских идей. Эта тема развертывается и в поэме «Выра», созданной к 10-летию Октября (1927).

Книга стихов «Поиски героя» (1927) явила Тихонова поэтом открыто тенденциозного, гражданственного звучания. Художественные образы получают здесь злободневное политическое наполнение. В стихотворении «Атлантический вал предо мной не кипел…» налицо прямое противопоставление двух политических систем, двух миров. «И нет человека, растущего весело, А есть человек — рычаг и болт»; «Он скорость родил, а раздавлен горой, Горой стоячей усталости» — эти тихоновские строки можно поставить эпиграфом ко всей последующей обличительной публицистике советских авторов, вскрывавшей человеконенавистническую сущность капиталистического уклада.

«Черной ночи Америки» противостоит образ увлеченной трудом, уверенно идущей в будущее социалистической Родины. Критический пафос «Поисков героя» в стихах о загранице дополняется позитивным изображением советской действительности. Темы труда, трудовой деятельности человека, поисков в ней себя, самоутверждение личности и социального смысла жизни были поставлены в центр книги уже ее названием — названием одноименного стихотворения, в котором автор сосредоточил свои размышления о подлинном герое современности, герое трудовой романтики.

В цикле стихотворений 1928–1930 годов, названном «Люди работ», Тихонов воспевает рядовых свершителей трудового подвига — агронома, журналиста, рабочего, летчика. Стихи эти не были свободны от излишней усложненности формы, но критика приветствовала стремление поэта передать трудовой пафос советской действительности. Героика революции продолжается здесь в героике строительства — так развиваются в обстановке мирных будней романтические традиции «Браги».

В 30-е годы в результате поездок Тихонова на Кавказ и в Среднюю Азию советская литература обогащается книгой очерков «Кочевники» (1930), повестью «Клятва в тумане» (1932), рассказами и очерками о Грузии, Осетии, Дагестане, Кабардино-Балкарии. В цикле стихов «Юрга» (1930) Тихонов передает революционный пафос социальных преобразований в Средней Азии, рисует образы современных героев («Ворота Гаудана», «Фининспектор в Бухаре» и другие).

Тихонов смело входит в мир инонационального фольклора. Уже в «Юрге» автор опирается на традиции восточных литератур («Старый ковер»). Свое знакомство с ними он углубляет, переводя образцы грузинской, чеченской, дагестанской народной поэзии. Среди его несомненных переводческих заслуг — перевод из грузинского «Амираниани». Примечательна «Песня горцев времен борьбы с феодалами» с ее энергичным рефреном: «Мы родились той ночью, когда щенилась волчица».

Цикл «Юрга» был отмечен успешным проникновением в инонациональную стихию. Однако для Тихонова характерно не столько изображение устоявшегося быта, сколько отражение новых форм социальной жизни. В «Стихах о Кахетии» (1935) изображается жизнь уже в новой социалистической Грузии. Земля трудолюбивых крестьян, чистых сердцем виноделов и пастухов, песенников и охотников, Грузия запечатлевалась во всем разнообразии народного быта. Противоречие между бытом и героикой, стоявшее в центре внимания литературы 30-х годов, находит разрешение в «Стихах о Кахетии» в сфере народной жизни.

Рецензируя «Стихи о Кахетии», критики напоминали о том, что грузинская тема издавна разрабатывалась русскими поэтами, прежде всего Пушкиным и Лермонтовым. Тихонов воссоздал пушкинско-лермонтовское ощущение Кавказа героического. Но у него нет былого противоречия между вольным романтическим Кавказом и тусклой реальной действительностью крепостной России. С обыденностью повседневного быта сочетается приподнятость сегодняшнего социального творчества. Романтика и реализм соединяются органически.

В ходе работы над грузинским материалом автор, по его словам, как бы сам стал грузинским поэтом. В самом деле, «Стихи о Кахетии» демонстрируют умелое усвоение поэтических традиций того народа, о котором пишет русский автор. Тихонов почерпнул из грузинской поэзии свойственную ей «громадную искренность», под ее влиянием освободился от своей приверженности к излишне усложненному стиху. Обретя простоту, тихоновский романтизм укрепил свою монументальность, что также обусловлено связью с грузинской традицией. Образ странника, становящегося лирическим героем цикла, в основе своей органичен для Тихонова, но в данном контексте характерные его черты подсказаны также грузинской традицией. Опыт работы над «Стихами о Кахетии» впоследствии был использован при создании книги стихов «Грузинская весна» (1948).

Интернационалистские принципы русских классиков, революционных демократов (Пушкин, Лермонтов, Чернышевский, Добролюбов, Герцен) нашли в Тихонове горячего приверженца. И вполне закономерно, что, становясь певцом интернационализма, он не отдал дани нигилистическому отрицанию регионально-национальных традиций, что было, к сожалению, характерно для целого ряда его современников.

Приветствуя участников Дней советской литературы в Грузии, первый секретарь ЦК Компартии Грузии Э. А. Шеварднадзе подчеркнул, что «постоянное увеличение роли и значимости взаимодействия и взаимообогащения национальных литератур является одной из наиболее характерных черт современного литературного процесса»[16]. У истоков этого действительно характерного для нашего времени явления Тихонов стоит как один из творцов единства многонациональной советской литературы.

«Я люблю свою советскую Родину, — писал Тихонов, — за то, что она дала мне чувство необъятной семьи, гигантского родного дома: куда бы я ни поехал, в юрте казаха, во льдах Арктики, в городах севера и юга, в домике грузинского крестьянина, в сакле таджика-горца, в молдавском винограднике или в латышском лесу, в литовской деревне, в Ереване и Владивостоке, в Москве и Киеве, не говоря о Ленинграде, — всюду я дома…»[17]

Так оно и было! В любую нашу республику идущий с добром и открытым сердцем Николай Семенович входил как друг, как свой человек. И что еще необычайно характерно для него — щедрая дружеская отдача, творческая отзывчивость на гостеприимство. Для популяризации творчества народов СССР он сделал чрезвычайно много — как прозаик и очеркист, как критик и литературовед, как поэт и переводчик.

Октябрьская революция расковала творческую энергию многонациональных масс. Но как могли бы встретиться узбекская литература и грузинский читатель, грузинская поэзия и обширная аудитория России без помощи квалифицированных переводчиков? Переводческому делу, особенно после создания в 1934 году Союза советских писателей, было придано государственное значение. Авторитетные силы направлялись на тот или иной «горячий участок». Так, при подготовке к юбилею Тараса Шевченко обнаружилось, что его творчество представлено всесоюзному читателю недостаточно полно. Работа над новыми переводами произведений Шевченко, в которой принял участие и Тихонов, стала большим литературно-общественным событием.

Еще в 1926 году в статье «Весло и лопата» Тихонов рекомендовал молодым авторам работать над переводами. Очень скоро он сам показывает пример переводческой деятельности. Известно, как увлекала его поэзия кавказских народов. Особенно пленил его Батырай. Он просил прислать ему в Ленинград рукопись стихов дагестанского поэта, чьи стихи он публикует в журнале «Звезда», хлопочет об издании стихов Батырая отдельной книгой. На переводческой палитре Тихонова появляются эмоциональные краски Махмуда из Кахаб-Росо, язвительная усмешка Гамзата Цадасы…

После Первого съезда советских писателей (1934), на котором Тихонов выступил с докладом о современной поэзии, он два месяца провел в Грузии, перевел две с половиной тысячи строк грузинских поэтов. Так начала складываться грузинская антология Тихонова.

Верность передовым народным традициям — таково несомненное достоинство авторов, включенных в нее. Перед нами — энциклопедия мысли, мужания социального сознания грузинского народа. «Букинист», «Старое пальто» Валериана Гаприндашвили — этим стихотворениям, живописующим прежний быт, сопутствуют энергичные ритмы Раждена Гветадзе («Сестры Мерквиладзе»). Стихотворения «Последний день Кецховели» Александра Гомиашвили, «Воспоминание» Николо Мицишвили изображают уже новую Грузию, Грузию революционного подъема. В стихотворении Сандро Шаншиашвили «Единственный сын» воссоздан образ В. И. Ленина.

Обширно в тихоновской антологии представлены годы социалистического строительства в Грузии: «Рапорт партии» Сандро Эули, стихи Галактиона Табидзе из книги «Эпоха», «Хорта» Алио Мирцхулава. Новаторски смело входят в грузинскую поэзию социально обобщенные формулировки. «Пот не просыхал на наших лицах, Этот жемчуг завтрашнего дня!» — полемически восклицает Георгий Леонидзе («Стих мой — это дело моей жизни»).

В «Посвящении сванской комсомолке» Симон Чиковани нарисовал образ молодой грузинки, которая хочет стать санитаркой, помогать бойцам, защищающим наши границы. Написанное в предвоенное время, это стихотворение стало пророческим: многие грузинки ушли на фронт. В грузинской поэзии тема войны стала темой боевого братства народов. Собственно, провозвестником дружбы в грузинской поэзии — и в тихоновской антологии — был еще Тициан Табидзе. Он пропагандировал уже воплощенные в реальной жизни идеи ленинского интернационализма («Дагестанская весна», «Сбылась мечта поэтов…», «Автодор пустыни», «Поездка на Алагез», «Здравица»).

Тихоновские переводы грузинских поэтов — золотые страницы русской поэзии. Но это лишь часть его переводческого наследия. Он познакомил русского читателя с лучшими достижениями литератур Азербайджана и Армении, Туркмении и Узбекистана, Кабардино-Балкарии и Дагестана, Литвы, Украины, Таджикистана, Осетии. Он перевел стихи Шандора Петёфи, и это явилось весомым вкладом в дело укрепления дружбы между народами СССР и Венгрии.

Важно подчеркнуть, что работа над переводами для Тихонова органически входит в комплекс его творческих устремлений вообще, которым всегда было присуще проникновение в инонациональную стихию. Показательна в этом отношении уже ранняя поэма Тихонова «Сами». Далекая Индия была для него страной за семью печатями, и тем не менее он сумел найти путь к ее художественному постижению. Автор передавал в поэме колорит народной жизни, особенности мировосприятия героя, образность и мифологичность его мышления. Реальная действительность братских республик давала ему несравненно бо́льшие возможности в раздвижении инонациональных горизонтов — поэт-интернационалист не замедлил этим воспользоваться.

Когда задумываешься над природой творчества Тихонова, видишь богатые преимущества писателя, способного работать и в поэзии и в прозе. Прозаик, как правило, не часто бывает поэтом, но и далеко не каждый поэт способен проявлять себя в прозе. Его творческая энергия уходит в образ, проза же требует и расширенного воспроизведения быта. Но и в прозе Тихонов не теряет своих достоинств поэта, наделенного исключительной силой художественной изобразительности. Более того, именно в прозе его дар, не стесненный условностью стиховой формы, как бы вырывается на оперативный простор.

Проза как бы помогала поэзии: избегая отложений «академического жирка» на стихе, Тихонов уходил на время в прозу, возвращался к поэзии вновь обновленным. С горячностью говоря о поэзии, Николай Семенович всегда обращал внимание на богатые возможности прозаических жанров. Широко известные очерки Тихонова военных лет, собранные в книге «Ленинградский год», передают героизм ленинградцев на высокой волне образного пафоса. Ветер с Ладоги летит как «ветер новых вестей». Электрическая лампочка, которая зажглась после блокадной зимы, становится символом победы света над мраком.

Осколок снаряда отбил и унес в Неву лапу у сфинкса, — но тот все так же, прищурив глаза, смотрит в невский простор, и только шрам от раскаленного удара остался на его лице… На памятнике на площади Жертв Революции другой фашистский осколок перечеркнул надпись «Они пали, не жалея жизни, за род человеческий», но живы преемники борьбы и славы павших, полные решимости окончательно освободить народы от любого угнетения… Город, необычайно насыщенный культурно-исторической символикой, блокадный Ленинград как бы сам подсказал Тихонову соответствующий образный строй, но нужен был романтический взгляд Тихонова, чтобы символически осмыслить известное многим.

Романтический взгляд… Писатель стремится подметить черты романтики в самых бытовых положениях, показать, как способны развиваться ростки героизма, заложенные в душе едва ли не каждого человека. Писатель как бы расширяет пределы того, что видно непосредственно, расширяет рамки времени и пространства. Потому и в бытовом контексте для него обычны явления исключительные. Подобное отношение к жизни не может не сказаться на общей идейно-эстетической позиции; она четка, в ней нет неопределенности. Художник любит яркие, сильные, психологически ясные характеры.

Не будь глаз солнечным, как мог бы он увидеть солнце? Истоки поэтики — в структуре личности поэта. Тихонов и сам был сродни древним скальдам, ушедшим в былину рунопевцам. Чувствуя романтическую необычность его натуры, о нем самом слагали легенды. Даже совсем недавно в одной из юбилейных статей было сказано, что Николай Семенович воевал революционным матросом на Балтике, чего в действительности не было…

Алый парус романтики влек Тихонова по безбрежному океану истории литературы. Пытливый интерес к проблемам художественного творчества с юных лет стал его всеобъемлющей страстью. «А с какой жадностью, любознательностью читал он вслух стихи самых разных поэтов всех времен! — вспоминал Николай Браун. — И как читал! Не читал, а открывал заново многое даже в том, что казалось уже известным. Это было какое-то своеобразное изучение поэзии, проникновение в нее»[18].

Действительно, стремясь постичь сущность творчества, Тихонов становится настоящим исследователем-аналитиком. Ему открыта литературная летопись всех времен и народов, он пишет о Руставели и Мицкевиче, о Навои и Низами, об Аветике Исаакяне и Коста Хетагурове. Разделенные сотней лет и тысячей километров Мирза Фатали Ахундов и Фаиз Ахмад Фаиз встречаются благодаря ему как братья.

Об одном только Пушкине Тихонов пишет многократно, по разным поводам, вновь и вновь возвращаясь к его творчеству, подходя к нему с разных сторон. То он говорит о «разумной краткости» великого поэта, когда все очень скупо, точно и держится не на метафорической живописности, а на огромном внутреннем напряжении. То он рассуждает о пушкинских традициях в советской поэзии, привлекая к разговору массу стихов, — тут Берггольц и Ахматова, Есенин и Пастернак, Асеев и Корнилов, Багрицкий и Заболоцкий, Луговской и Антокольский, Саянов и, конечно, Маяковский.

Интерес к Пушкину не был интересом академическим — в нем нашел конкретное выражение интерес Тихонова к классическому наследию, ставший характерной чертой его творческого облика. Уже в «Браге» определилась пушкинская традиция «всемирной отзывчивости». Профессор Н. Яковлев вспоминал, как при знакомстве с автором «Браги» у них завязался разговор о Пушкине. Литературовед был приятно удивлен, что его молодой собеседник оказался не только поклонником Пушкина, но и знатоком специальной литературы о нем[19]. Вульгарные социологи вслед за футуристами призывали сбросить Пушкина с парохода современности, а Тихонов видел в нем великого национального поэта. Вскоре по приглашению Тихонова профессор читал у него в квартире на Зверинской улице доклад «Пушкин и Кольридж».

Ощущение преемственности в использовании традиций русской классики крепло с годами. Так, несомненно воздействие на Тихонова творчества Лермонтова, в котором он еще подростком чувствовал наследника декабристов, борца и протестанта.

В 20-е годы в поэзии Тихонова появляется созвучный лермонтовскому образ паруса как символ романтической устремленности в будущее. В письме Тихонову в 1925 году М. Горький сопоставляет его с Лермонтовым. Позднее, анализируя поэму «Киров с нами», А. Толстой отмечал сходство автора «с его великим учителем Лермонтовым»[20].

Пушкин и Лермонтов — самые близкие Тихонову из его поэтических учителей. Но в его творческую биографию входят также имена А. Блока, К. Батюшкова, Е. Баратынского, на глубинную связь с которыми указывают уже эпиграфы к тихоновским книгам «Орда», «Брага», «Тень друга». Своими балладами Тихонов перекинул мост преемственности почти через весь XIX век. Одно из его стихотворений посвящено Некрасову. Тихоновский восторг перед природой Кавказа воскрешает в памяти пылкий образ А. Бестужева-Марлинского, стихи о Тбилиси заставляют вспомнить Я. Полонского.

Поэзия Тихонова — преемница не только собственно поэтических русских традиций. Множеством ассоциативных нитей она связана и с классической отечественной прозой, и вообще с историей русской общественной мысли. Гротескные образы «Поисков героя» восходят к петербургским фантасмагориям Гоголя. Кавказские струны Тихонова благодарно отозвались на апофеоз гор в «Казаках» Льва Толстого.

Уже своими первыми книгами поэзия Тихонова входит в контекст и мировой литературы, прежде всего англо-американской. Еще в юности поэту был созвучен Уитмен с его вселенским размахом и гуманистическим приятием мира. Ему близок как мастер балладного жанра Роберт Бёрнс — своим пониманием балладного стиля и опорой на разговорный язык. Немецкий исследователь находит сходство «Баллады о синем пакете» с шиллеровской «Порукой»[21].

В литературной практике большое значение имеет не только наследование традиций, но и полемика с ними. Еще в поэме «Сами» начался принципиальный спор Тихонова с Р. Киплингом, талантливым бардом британского колониализма. Отзвуки этого спора находим в целом ряде стихотворений — «Интервенция на севере», «Англия», «Афганская баллада», «Индия в Москве», «Лоуренс». Советский поэт не принимал киплинговского противопоставления Запада и Востока, вскрывая социальные пружины исторического развития, показывая единство мира как содружества равноправных наций.

Вспоминая одну из своих первых фронтовых бессонных ночей 1939 года, Тихонов говорил, что он думал тогда о сложности нашего времени и о строгой ответственности перед ним. О том, что каждый поэт должен быть прежде всего гражданином и солдатом. Но он не должен забывать при этом о всем богатстве культуры человечества, должен чувствовать себя наследником ее. Эта идейно-эстетическая программа была воплощена в жизни и деятельности самого Тихонова. Талант дал ему лишь исходную точку опоры. На ней возникла интереснейшая фигура русской и мировой литературы.

В 30-е годы Тихонов занимает достойное место среди прогрессивных писателей мира, борцов против фашизма (Р. Роллан, И. Бехер, Г. Манн, П. Неруда).

В повести «Вечный транзит» тихоновский персонаж писатель Нарастаев работал по шестнадцать часов в сутки, предпочитая хорошо написанную страницу обществу даже немногих друзей. Одержимость, особенно в искусстве, заслуживает уважения, но не было ли отшельничество Нарастаева признаком узости таланта? «Расстояние между ревнивым искусством и повседневной жизнью увеличивалось так быстро, как вода между пристанью и отходящим пароходом. Он не пугался этого». А этого-то и надо было бояться — жизнь мстит за уход от нее.

Общительность Тихонова, эта его «верховная страсть», по выражению П. Антокольского, не в пример Нарастаеву, в широкий круг его друзей вводила литераторов и нелитераторов разных городов и стран. Общественно-организаторскую жилку Тихонова еще в середине 20-х годов угадал М. Горький. В феврале 1925 года он рекомендовал А. Воронскому привлечь Тихонова к литературно-общественной работе. Затем включил его в редколлегию журнала «Литературная учеба», в редколлегию «Библиотеки поэта», поручил выступить с докладом о поэзии на Первом съезде советских писателей.

Во второй половине 20-х годов Тихонов становится членом редакционной коллегии журнала «Звезда», где заведует отделом поэзии. Редакция в ту пору ютилась в двух комнатах, была своеобразным писательским клубом. Отвергавшему канцелярщину Тихонову по нраву была непринужденность обстановки. Посетителей он принимает не в мягком кресле, а сидя на подоконнике. Однако клубная обстановка не отвлекает Тихонова от исполнения редакторских обязанностей. Поступающие в журнал стихи он берет домой, внимательно читает, на каждую рукопись пишет отзыв.

Впрочем, Николай Семенович стал работать с молодыми авторами еще в начале 20-х годов, когда он вел семинар по поэзии. Студенты часто ходили к нему домой; приходили на минуту, оставались на вечер: превосходный рассказчик, Николай Семенович был увлекательнейшим собеседником. В разговор вступала его жена Мария Константиновна Неслуховская, чья эрудиция и память также были неисчерпаемы.

На редкость гостеприимную квартиру Неслуховских посещали многие интересные люди того времени. Бывал там и Маяковский, который считал Тихонова талантливейшим из ленинградских лириков. Говорили о книгах, читали стихи, спорили до утра, не замечая времени. Это был подлинный дом поэта.

По словам И. Бехера, «новое искусство всегда рождается вместе с новым человеком»[22]. Запечатлевший героя революционной эпохи, Тихонов и сам был этим новым человеком, увлеченным поэзией и главное — самой жизнью, требовавшей воплощения в слове. Он неустанно напоминает молодым поэтам об ответственности перед великим и тревожным временем, ориентируя их на решение больших задач: «Молодой поэт в такую сложную эпоху, как наша, не может оперировать бедным комнатным словарем, живя в маленьком мирке переживаний. Поэт должен представлять себе широчайшие масштабы нашей борьбы, бороться за выработку своего мировоззрения»[23].

Тихонов не поучал — он делился опытом, подчеркивая значение упорства в труде, специфику творческого процесса: «Тема, как бы велика она ни была, существуя рядом с вами только предметом наблюдаемым, никогда не будет успешно изображена в стихах. Нужно жить ею, нужно чувствовать ее необходимость, ее развитие в себе. Всякое холодное собирание справок о ней и такое же холодное изложение ее в стихах обнаружит себя»[24]. Очень уместное предостережение! В 20-е и 30-е годы иные из молодых авторов активно забывали (или вообще не знали) законы стиха, пытаясь заменить вдохновение документализмом, очерковостью, фактографией (лефовцы, конструктивисты). В противовес «модным» теориям Тихонов выдвигал требование эмоциональной отдачи всего себя творчеству.

Наибольшую активность и общественный резонанс выступления Тихонова по вопросам литературы получили в преддверии Первого съезда писателей («Школа равнодушных» и другие). Поэт вошел в Оргбюро по подготовке съезда и, углубляясь в задачи воспитания молодых авторов, вновь и вновь соединял вопросы творческого роста с задачами социалистического строительства.

Для нескольких поколений советских поэтов Тихонов остается «непобежденным учителем». В этом отношении ему трудно найти аналог даже в мировой литературе — ведь речь идет не о главенстве в какой-либо литературной школе, а об обаянии нравственного авторитета. «Тихонов прост, доброжелателен» — таким он запомнился Н. Капиевой еще в начале 30-х годов[25]. Восхождение по лестнице славы никоим образом не сказывалось на его образе жизни и поведении. Ощущение несоизмеримости отдельной личности с эпохой питало ставшую легендарной тихоновскую скромность. «Слыхал стороною, — с удовлетворением писал ему П. Павленко, — что ты здорово постранствовал, побродил, и понял с большой нежностью, что ты один остался юношей… никакие заседания и почести тебя не испортили»[26].

Человечность и отзывчивость поэта особенно наглядно проявлялись в заботе Тихонова о развитии литературы, в его помощи писателям. Ольга Форш едет в Грузию — Тихонов направляет туда письма с просьбой помочь ей материалами. Петр Павленко выпускает первую книгу прозы — Тихонов немедленно откликается дружеским письмом к нему. Тихонов открывает для советской литературы талант Александра Прокофьева, который уже через несколько лет становится в первые ее ряды. Именно Тихонов дает путевку в жизнь Михаилу Дудину. Ему признательны поэты и писатели многих народов — Ольга Берггольц и Езетхан Уруймагова, Александр Лебеденко и Назир Хубиев, Владимир Ричиотти и Наталья Суханова.

Подлинность и масштабность таланта привлекали к поэту все новые и новые сердца. Вот свидетельство одного из современников: «Стихи Н. С. Тихонова покорили меня сразу своей набатной мощью и искренностью.

Потрясло впервые услышанное авторское выступление.

Другие — „читали“ стихи. Тихонов был вулканом, извергавшим живые неостывшие глубины поэтической мысли…

Темперамент ли автора, колдовская ли сила чуть хрипловатого голоса, яростная ли убежденность в своей правоте или сплав всего этого, — но строки-образы жили осязаемо, мощно, ярко!..

Эта пламенность души, космический сгусток энергии, мужества, мудрости и таланта отличали Тихонова всегда»[27].

В советской литературной критике постоянно отмечался присущий Тихонову исторический оптимизм как органическая черта его мировоззрения. Не будучи поверхностным, он вырастал из фактов действительности, сочетаясь с интуицией. Чувство истории обусловило тихоновский дар предвидения. Свидетельством тому — книга стихов «Тень друга» (1936).

В 1935 году Тихонов выступил в Париже на Международном конгрессе в защиту культуры. Он побывал в Польше, Австрии, Франции, Бельгии, Англии, Германии. Всюду чувствовалось предгрозовое напряжение. Польша поразила бедностью народа: «И такая росла нищета за окном, что ничем не закроешь». В Париже автор был свидетелем фашиствующей демонстрации: «С черепами на флагах трехцветных Де-ля-Рока прошли молодцы». Австрия еще находилась под впечатлением подавления буржуазией движения рабочих-шуцбундовцев: «Упало солнце у канала От страха за людей». Всему миру угрожал захвативший Германию фашизм: «Как будто весь воздух иссвистан плетьми».

Это было исторически точным ощущением поэта-интернационалиста, который предупреждал о надвигающейся опасности. Но синие ряды молодчиков Де-ля-Рока оттесняет рабочая демонстрация, и поэт запечатлевает картину народного сопротивления фашизму: «В этот день Париж такой я видел, Что можно лишь на меди вырезать». В Вене живы устремления шуцбундовцев, ибо «Прожектора вражьего падал топор, Но вырубить смог он немногих». Даже в Германии поэт встретил друзей, приветствующих страну социализма, борющихся с фашистским варварством:

Тревога перед надвигающейся опасностью была вполне обоснована. «Тень винтовок», лежавшая крестом на «пикейных и нежных» спинах детей, играющих в парижском саду, вырастала в образ трагического обобщения. И все же общий колорит книги не мрачен: «…в повести, дымящейся Всей черной правдой», автор сумел показать нравственные и политические ресурсы народов Европы.

Важно отметить, что выводы поэта были основаны на детальных конкретных наблюдениях и впечатлениях. В 1936 году в том же журнале «Знамя», где публиковались стихи Тихонова из книги «Тень друга», были напечатаны заметки Вс. Вишневского о его поездке по странам Западной Европы. Любопытны фактические и смысловые параллели, которые возникают между очерками и стихами. «Город огромный, прокопченный, — пишет Вишневский о Париже. — В будни одиночество здесь чувствуется человеком подавляюще. Труд утомительный. После 5 часов дня все затихает — и бывает необычайно пусто… Реакция на истощение»[28].

В стихах Тихонова вечерний Париж запечатлен следующим образом:

Очеркист продолжает: «И есть другой, „веселый“ Париж, который „делается“ для туристов, для буржуа или черни. Этот Париж производит ужасное впечатление…»[29] Его нельзя воспевать, но и поэт не может не сказать о нем. Вот безысходное существование «девушек для танцев»:

Поразительно совпадение не только общего ощущения, но и частных наблюдений. «Идет растерзанная косматая старуха лет восьмидесяти… Она бранится, плюет на все и на всех, расстилает на площади тряпье и ложится спать под молчаливыми статуями…»[30] Видимо, типично это явление, подмеченное Вишневским, — бездомный ночлег безработных. Не случайно и Тихонов изображает ту же ситуацию, но с другим действующим лицом: «у ночи на виду» спит парень близ пыльного монпарнасского виадука. Старуха — «растерзанная», у парня галстук — «потрепанный». Ее на площади огибает «поток машин», его ушей «грохот не касается». Это не простое совпадение: таков нерадостный быт бездомных. Старуха несет к месту ночлега «грязные тряпки, газеты»; парень спит под виадуком, «газету подостлав».

Настоящий Париж — рабочий, демократический, революционный, исторически перспективный — не менее типичен и впечатляющ. «А вот при мне, с Бастилии начав, Шагнул народ», — вспоминает Тихонов. «Сборными пунктами были назначены: площадь Нации, площадь Бастилии и площадь Республики», — подтверждает Вишневский. Речь идет о двух демонстрациях, но они проходили под одними лозунгами и были равно типичны для трудового Парижа. На улицы вышли буквально все: «Идут семьями, — свидетельствует очеркист. — …Люди идут и идут, вольно, массами, неся детей…» [31] Идею преемственности поколений поэт образно закрепляет в более широкой амплитуде родства: «Шли деды и вели своих внучат». И это не гипербола — на участие и ветеранов в народной демонстрации указывает неоднократно и Вишневский: «Подходят старики — участники Коммуны… Седые старики Коммуны глядят на народ… Старики кричат: „Да здравствует Коммуна!“»[32]

Как и «Ночной Париж», стихотворение Тихонова «14 июля 1935 года» состоит из четырех частей, точнее сказать, это маленький цикл из четырех стихотворений, самостоятельных, но связанных друг с другом тематически. Первое стихотворение — «Канун праздника». Париж молчит: «Ждут веселья — нет веселья». Тем внушительнее зрелище народного шествия, внезапно заполнившего проспекты и площади великого города:

Все было именно так! Снова предоставим слово Вс. Вишневскому: «Поет молодежь… В несколько минут все наполняется звуками… Поют на крышах, на чердаках. Улицы бурлят… Идут все профессии… Шахтеры, металлисты… Идут старые фронтовики… Идут инженеры… Рабочие хоры и оркестры… Все в грохоте, колеблется воздух…» Вишневского в бурном парижском хоре особенно поразила «Карманьола»: «Красавица работница запела на могиле аристократа „Карманьолу“»[33]. Это же увидел и поэт: «Шли женщины с сестрою „Карманьолой“».

Книгу «Тень друга» дополнили написанные Тихоновым интермедии к трагедии Сервантеса «Нумансия». Изображающая эпизод борьбы Древнего Рима с Испанией, пьеса эта звучала не только как отклик на войну испанских республиканцев с мятежниками, но и как предупреждение о новых, еще более драматических провокациях фашизма. Сознавая всю глубину опасности, автор интермедий пророчески предупреждает поджигателей войны:

Гражданственный пафос поэзии Тихонова нашел выражение и в его стихах конца 30-х годов, посвященных теме революции и преемственности революционных традиций («Комсомольская ода», «Воспоминание красноармейца XI армии», «Когда весь город празднично одет…» и другие). «Причины оптимизма советской поэзии, — разъяснил автор истоки своего жизнеутверждения, — лежат в глубоком изменении человеческой психологии и окружающего человека мира. Советская поэзия имеет еще существенное отличие. У нее главный герой — строитель нового, социалистического общества — положительный герой, как бы мал или как бы велик он ни был…»[34]

«Мир молодой, как небо на заре» — эта строка Тихонова (в стихотворении «Раннее утро») выражает основной тон его творчества. Но вот что важно отметить. Даже во второй половине 30-х годов, когда в поэзии давало себя знать поверхностное бодрячество, муза Тихонова, при всей ее жизнерадостности, оставалась сдержанно-суровой. Что может быть драматичнее раннего тихоновского стихотворения «Хотел я ветер ранить колуном…», если в него вглядеться пристально? Поэт восхищен весенней юностью девушки, но видит и то, что ее свежесть сродни свежести рощ, которые желтеют и облетают так быстро…

Этот «есенинский» мотив бренности всего земного возникает и в тихоновском цикле «Чудесная тревога» (1940). Но позиция Тихонова иная: недаром он сказал еще в «Перекрестке утопий»: «Мир строится по новому масштабу». Речь шла, конечно, не только о новой социальной системе, а также и о новой индивидуальной психологии. И Тихонов стал поэтом мужества и оптимизма молодой Советской страны. Но, правильно называя его так, не следует упускать из виду психологическую сложность этого оптимизма, неотделимого от философской глубины понимания жизни.

Лирические циклы Тихонова 1938–1940 годов, исполненные восторга перед красотой мира, были как бы глотком свежести, зарядом бодрости накануне великой войны. Они полны нежности — словно перед разлукой. Или поэт, остро чувствующий время, и в самом деле: провидел скорую разлуку миллионов солдат с родными и близкими?

Лучшие черты творческой индивидуальности Тихонова наиболее активно и полно проявились в годы Великой Отечественной войны. Воин и гражданин, он был неутомимым тружеником, работал на победу многостаночно — очерки, рассказы, статьи, листовки, стихи, поэмы. Поэт возглавил группу писателей при Политуправлении Ленинградского фронта.

Самым выдающимся стихотворным произведением Тихонова военных лет стала поэма «Киров с нами» (1941). Это было первое крупное произведение советской поэзии военного времени. «Правда» напечатала поэму Тихонова 1 декабря, накануне нашего наступления под Москвой, как призыв ко всем бойцам учиться мужеству и стойкости ленинградцев.

все просто и точно. Не сон, а именно «подобие сна», ибо тишина в блокированном городе — непрочное затишье. Эпитет «железный» так верно отразил суровость и непреклонность ленинградцев, что стал нарицательным. По свидетельству современника, он возник в предрассветный момент, когда Тихонов шел с работы из Смольного домой.

Романтический образ Кирова, проходящего по ночному городу, при всей своей условности, несомненно, соответствовал героическому настрою того тревожного времени. «Киров, — вспоминает автор, — вставал в зимних ночах как живой. У одного командира ночного патруля, проверявшего при свете фонаря мои документы, раз ночью я увидел черты, напоминающие черты Мироныча…»[35] Романтический отсвет самой действительности органично сочетался с вещным, даже бытовым. Сохранилась фотография, запечатлевшая тяжелый танк «КВ» выходящим из ворот Кировского завода: в глубине заводского двора стоит Киров на постаменте и взмахом руки как бы напутствует танк…

Сергей Миронович в поэме Тихонова проходит по городу для того, чтобы убедиться в непреклонности ленинградцев. Он видит молодого моряка — часового с крейсера «Киров», чье лицо напоминает ему давних его соратников. Он видит девушку-дружинницу МПВО, которая с опасностью для жизни спасает заваленных при бомбежке. Он видит пожилого рабочего, слышит его клятву верности:

Мироощущением этих людей и проникнута поэма. В ее цветовой гамме нет прежней многокрасочности поэта: город погружен в темноту блокадной ночи. Но ее ритм упруг — в нем молчаливое упорство осажденных, строевой шаг, движение маршевых батальонов. «Полчища варваров, — писал А. Толстой, — должны отпрянуть, как ночные тени, при звуке железных шагов Кирова по ленинградским гранитам, — звук его шагов — это биение сердца Ленинграда»[36].

Верность времени определила жизненность произведения. А. Фадеев так вспоминает встречу Тихонова с рабочими Кировского завода: «Слушатели заполнили все проходы, пришлось запереть наружную дверь, но в течение всего вечера в нее ломились снаружи, хотя как раз в это время начался артиллерийский обстрел завода… Все слушали поэму точно окаменев. В лицах слушателей было что-то суровое и трогательное… По окончании чтения автору устроили овацию, его вызывали несчетное число раз»[37].

Мироощущение героев поэмы определяет и ее место в истории русской литературы. Ее называли балладой, но она не повторяет ранние тихоновские баллады, в которых бралась какая-либо одна конкретная ситуация, а среда вокруг героя почти отсутствовала. Здесь же за тем, что изображено непосредственно, видится еще более широкое — безбрежное поле борьбы, страданий, побед. Как и в жизни, в поэме в единый сплав слились лозунговая плакатность и вдумчивый анализ происходящего, конкретная сиюминутность и ощущение преемственности движения истории.

Единение поэта с народом, преданность народу его героев — все это роднит «Кирова с нами» с традициями русской классики. Поэму сравнивали с «Певцом во стане русских воинов» Жуковского. В ту пору Тихонов особенно отчетливо видел преемственность в движении истории. М. Рыльский вспоминал, как Николай Семенович читал друзьям стихи Батюшкова о войне 1812 года и события героической борьбы русского народа в прошлом укрепляли его веру в будущую победу. В «Кирове с нами» используется и стилистика классических традиций. Насыщая образы эмоциональной энергией («вспышки, как всплески ножа», «каменно сжаты уста»), автор искусно архаизирует слог, применяя старинные слова («полон», «супостат», «полночные»). Инверсия, вообще присущая манере письма Тихонова, еще более подчеркивает ее связь с высоким стилем поэзии XIX века. Примечательно, что ленинградские артисты нередко читали перед блокадной аудиторией поэму Тихонова вслед за пушкинским «Медным всадником».

Ставшая классическим произведением советской литературы, поэма «Киров с нами» была написана в краткий срок по заказу газеты «Правда» (автору предлагалось написать лишь статью о Кирове, но он задание «перевыполнил»). Подобная оперативность сказывалась и в других работах поэта. Показательна история создания «Слова о 28 гвардейцах» (1942). Николай Семенович приехал в Москву после тяжелой блокадной зимы. Там он выслушал рассказ журналистов о дубосековской эпопее и просьбу откликнуться на нее, а через неделю страна читала его произведение.

«Слово о 28 гвардейцах» имеет ряд сходных черт с другими поэмами тех лет, в основе которых лежит также реальный подвиг. Но поэма звучит по-тихоновски самим строем и ритмом стиха. По-тихоновски сделан и экскурс в историю — автор приходит к выводу, что подвиг панфиловцев не имеет прецедентов в прошлом.

На отпор врагу поднялся весь многонациональный советский народ. И в годы борьбы с германским империализмом особенно громко звучал голос певца дружбы народов. В поэме «Слово о 28 гвардейцах» Тихонов одним из первых рассказал о подвиге русского бойца Ивана Натарова, казаха Кужебергенова и их товарищей. Поэт подчеркивает, что среди двадцати восьми были представители различных национальностей Советской страны, а подвиг их свершен на богатой героическими традициями русской земле.

Творческая отзывчивость определялась строем души поэта. Ленинградская блокада подчеркнула это категорично и неоспоримо. Ленинград стал городом героев, но и они изумлялись стойкости и бесстрашию Тихонова. Это было не просто презрение к опасности, это было невероятное напряжение сил, мобилизация души. Друзьям Николая Семеновича бросалась в глаза его уверенность в победе и еще — его человечность, внимание к людям. В голодные и холодные вечера 1942 года в квартире Тихоновых собирались молодые литераторы, беседы прерывались бомбежками и обстрелами, но не иссякал оптимизм этих бесед! К. Симонов, М. Дудин, Г. Суворов и другие поэты военного времени видели в Тихонове вдохновляющий пример нравственного подвижничества.

Письма из Ленинграда на Большую землю и на другие фронты шли медленно, доходили не всегда. Слово Тихонова заменяло вести из родного города. Да и все советские люди «болели» Ленинградом, ждали вестей о его жизни. И нескончаем был поток писем летописцу великого города. Поэму «Киров с нами» читали в окопах под Ленинградом. Белорусские партизаны напечатанную в «Известиях» статью Тихонова выпустили в тылу врага отдельной брошюрой… Лучшие стихи его, включенные впоследствии в книгу «Огненный год», и поэма «Киров с нами» были удостоены в 1942 году Государственной премии СССР.

В 1944 году в связи с назначением на пост председателя правления Союза писателей СССР Тихонов переехал в Москву. Но он остается сыном родного города, пишет о нем, и новые стихи о Ленинграде звучат еще более молодо, чем в молодые годы поэта:

В 30-е годы Тихонов получил известность как поэт Востока. То не было лишь субъективной склонностью — то было веление времени. В конце 40-х годов, когда внимание человечества было сосредоточено на странах Восточной Европы, освобожденных советскими войсками и строящих новую жизнь, Тихонов неожиданно стал поэтом славянства. Неожиданно ли? Если иметь в виду внутреннюю логику развития творческих интересов поэта, то это представится закономерным.

В «Стихах о Югославии» (1947) Тихонов передает свободолюбивый дух народа, исторические события его борьбы. Адриатика славится необычайной голубизной. Однако в упоении советского поэта морем, солнцем, яркими красками мы видим не просто радость природы, а великую радость победы. В книге бьется лирическая раскованность, необычная для сдержанного поэта. Он воспевает тот голос, «что может и звезды с собою в дорогу увлечь», он славит «страстей паруса». «Стихи о Югославии» — может быть, самая лирическая из путевых книг Тихонова. Нигде больше не встретим у него таких вдохновенных строф о море. Адриатика появляется как долгожданная возлюбленная («облик моря долгожданный давно над строками навис»). Это — почти личная лирика, но она масштабна: поэт признается в любви песенной стране, которая стих поет, «как песню». Он говорит, что это немного грустное признание, потому что за плечами уже не только крылья. Но тем ярче юное чувство, пришедшее не в юности.

Вдохновенная книга, она и создавалась вдохновенно. Будучи в Ленинграде, поэт услышал с улицы сербскую песню. Он вышел из квартиры, спустился по лестнице с шестого этажа и пригласил к себе певцов — югославских студентов. Один из гостей дружески упрекнул поэта, что тот пока не написал о Югославии, хотя и побывал там. Ответом было прочтение книги стихов о Югославии! Радость слушателей была огромна. Правда, уроженец Шумадии посетовал, что об этом партизанском крае нет ни одной строфы. Тогда автор дополнил книгу стихотворением «Шумадийские леса».

Югославский поэт Р. Зогович назвал Тихонова вестником с поля победы. Действительно, Тихонов был таким вестником. В этом отношении он оказался первым не только среди советских поэтов, но и среди литераторов всего мира. В освобожденную Югославию приезжали маститые авторы из разных стран, но никто не создал стихотворной книги о ней. Вот почему тихоновские «Стихи о Югославии» стали исключительным явлением, тем более что и в самой Югославии не было написано ничего подобного. Это был чрезвычайно показательный пример успешного проникновения в инонациональную действительность!

«Стихи о Югославии» и «Болгарские записи» продолжили в новых условиях благородные традиции передовой русской литературы XIX вена, приветствовавшей освобождение славянства. И. Тургенев, В. Гаршин, К. Станюкович — имя Тихонова становится и в этот славный ряд певцов братства и независимости.

Юношей мечтавший о поприще археолога и историка, писавший о древнем Вавилоне и будущей России, Тихонов оказывается свидетелем грандиозных перемен в жизни народов. В книге стихов о Пакистане и Афганистане «Два потока» (1951) осмысливается облик послевоенного зарубежного Востока. Автор увлечен познанием новых краев, развертывает живописные картины городов и деревень. Основной пафос книге придают стихи о движении народов Азии к новой жизни.

Критикуя поверхностные зарисовки некоторых писателей-туристов, С. Чиковани справедливо замечал, что для создания стихотворного цикла о загранице недостаточно поездки, нужна духовная подготовка, и отмечал, что у Тихонова такая подготовка была[38]. По воспоминаниям А. Софронова, в Лахоре в 1949 году Тихонов, идя впервые по улицам этого города, указывал своим спутникам дорогу и рассказывал, что именно они увидят за углом — ведь он путешествовал по Лахору еще в детстве с книгой и картой[39].

«Двумя потоками» открывается тема борьбы за мир, становящаяся для Тихонова основной. Вынужденные дать отпор поджигателям новой войны, народы организуют Движение сторонников мира. Одним из активных деятелей этого движения становится солдат четырех войн Тихонов. В 1950 году его избирают председателем Советского комитета защиты мира. Общественная деятельность по-прежнему плодотворно дополняется собственно творческой. В 1951 году появляется стихотворный цикл «На Втором Всемирном конгрессе мира». Реальные факты в нем интерпретируются автором в образах символического звучания: девочка, поставленная на стол президиума конгресса среди цветов, воспринимается им как образ будущего планеты, которое просит защитить его. Тема борьбы за мир в дальнейшем получает развитие в целом ряде произведений Тихонова, например в поэме «Мыс Дондра» (1959).

Во второй половине 50-х годов характерной чертой современной советской литературы явилось углубленное исследование истории страны, реалистический анализ событий первых десятилетий советской власти. Были опубликованы такие значительные произведения, как «Середина века» В. Луговского, «За далью — даль» А. Твардовского, «Работа и любовь» Я. Смелякова. Тихонов выступил с поэмой «Серго в горах» (1957), посвященной революционной борьбе на Северном Кавказе.

Поэма начинается драматической картиной отступления красных войск в горах. Прошлое сгорело, «как угрюмый лес». Северный Кавказ охвачен революционной борьбой, но войска Серго Орджоникидзе вынуждены отойти в горы. В теснинах всадники словно духи, их пробивает дрожь даже под бурками, вся тропа обледенела, факел гаснет, и «В тьме кромешной Не видать ушей коня» — точно тропа уводит в ад, а позади белые отряды, горящие хутора, пожары на нефтепромыслах…

Двенадцать глав поэмы держат читателя в постоянном напряжении, величественная природа Кавказа захватывает его. Первый весенний дождь, дальний стук дятла, обвал — как салют весне, русская песня — как голос трав и листьев, изнемогших от счастья возрождения к жизни. И люди под стать природе. Мы видим мужество и приветливость горцев (недаром жену хевсурского вождя зовут Мзиа, что по-грузински означает «солнце»), решимость революционеров, борющихся за общее дело. Четко очерчены образы новых людей Кавказа — дагестанца Аскера, ингуша Юсупа. Их жизнь и борьба осмысливаются в философском плане:

В 50-е годы творчество Тихонова широко выходит на мировую арену[40]. Достоинства его таланта, значительность его гражданской деятельности получают признание и у литературоведов буржуазных стран — США, Франции, ФРГ, Швейцарии и др. Особенно широко творчество Тихонова изучается в странах, строящих социализм[41].

Отвечая на вопрос корреспондента, Тихонов обрисовал широчайший круг близких ему литераторов-современников: «За многие годы общения я дружил в ГДР с Анной Зегерс, Альфредом Куреллой, Вилли Бределем, Иоганнесом Бехером; в Польше — с Ярославом Ивашкевичем, Владиславом Броневским, Леоном Кручковским, Ежи Путраментом, Юлианом Тувимом, Мечиславом Яструном, Антони Слонимским; в Венгрии — с Петером Верешем, Анталом Гидашем, Бела Иллешем, Эмилем Мадарасом и другими. Я знал в Болгарии Елисавету Багряну, Орлина Василева, Дору Габе, Младена Исаева, Ламара, Христо Радевского, Людмила Стоянова, Марию Грубешлиеву, Ангела Тодорова»[42]. К этому перечню можно добавить писателей Чехословакии и Румынии, Монголии и Индии, арабского мира, западноевропейских стран.

Кругозор поэта постоянно расширялся, и это не могло не отражаться на его творчестве. Книга воспоминаний-новелл «Двойная радуга» (1964) и книга прозы «Шесть колонн» (1970) развертывают картины жизни народов Индии и Индонезии, Сирии и Бирмы, Грузии и Армении, Туркмении и Узбекистана. В 1970 году выходит книга стихов «Времена и дороги», вобравшая в себя раздумья поэта о современности. Москва, Ленинград, Варшава, Грузия, Армения, Болгария, Индия, Шри-Ланка, Ташкент, Неман — нескончаемо обилие перекликающихся в книге стран, республик, городов, гор, рек, поистине весь мир открыт мысленному взору поэта.

«Времена и дороги» интересны как книга предварительных итогов полувекового пути. Автор продолжает здесь свои основные темы — Востока и защиты мира, Родины и Ленинграда. Вышедшая в год 100-летия со дня рождения В. И. Ленина, книга эта явилась также крупным вкладом в художественную Лениниану, тем более примечательным, что принадлежит она перу художника, одним из первых запечатлевшего образ вождя вскоре после революции.

В стихотворении «Малая Гребецкая, 9/5» говорится о малоизвестной странице биографии В. И. Ленина — его работе на квартире К. Ф. Неслуховского. Внешняя обыденность происходящего не приглушает его исторического значения — в тиши скромной петербургской квартиры вождь готовил великую революцию. В стихотворении «Июль девятнадцатый, год двадцатый…» поэт вспоминает о последнем приезде Ильича в город на Неве. Ленин появляется на Дворцовой площади в окружении разноязычных делегатов II конгресса Коммунистического интернационала, приехавших осваивать опыт советских собратьев.

Осмысление ленинской темы в книге «Времена и дороги» наиболее последовательно и разносторонне дается в русле именно интернациональных ассоциаций. Стихотворение, повествующее о поездке Ленина в Финляндию на паровозе, тайно от полиции и юнкеров, построено в виде рассказа машиниста Ялава Гуго. Оно звучит как свидетельство участника, взволнованное, достоверное и непритязательное. Развивая мотив поэмы «Сами» в стихотворении «Индийский гость», Тихонов рассказывает о путешествии Рафика Ахмада из Индии в революционную Россию, к Ленину. Он шел через снега перевалов, каменную глушь, смертельный мрак басмаческих берлог…

Герберт Уэллс, встретившийся с Лениным, спасовал перед мечтой большевика: «... мозг фантаста отказался верить простому реализму бытия» («Герберт Уэллс в России»). Но народ верно понял свой путь и своих руководителей. «Будто сам подставил ему броневое плечо народ» — так образно осмысляет поэт выступление вождя с броневика в Петрограде («Броневик»). Ленинскую тему символически завершают стихи о комнате вождя в Смольном, в окно которой посетители из многих стран мира смотрят, пораженные, «точно темные судьбы вселенной вдруг столпились за этим стеклом» («В Смольном комната есть небольшая…»).

Велики подвиги героев писателя. Но пример величия духа он показывает и сам — в своем творчестве и в своей жизни. Перешагнув восьмидесятилетний рубеж, он продолжал выполнять ответственные обязанности председателя Комитета по Ленинским и Государственным премиям, председателя Советского комитета защиты мира, депутата Верховного Совета СССР, секретаря Союза писателей.

Мариэтта Шагинян как-то сказала, что поколению первых лет революции нельзя стареть, нельзя чувствовать себя уходящим. Накануне своего 80-летия Николай Семенович два часа простоял на помосте для гостей во время митинга-концерта и даже не оглянулся, когда кто-то принес ему стул, только крепче сжал поручни помоста.

Было это в Баку, и после этой поездки поэт не только выступил с навеянным ею новым циклом стихов, но и развернул в цикле новую тему. «Азербайджанская тетрадь» (1977) в образном плане воплотила давнюю привязанность Тихонова к этой республике. Цикл насыщен картинами утра, весны, пробуждения. Много писали о Нефтяных Камнях — Тихонов открывает этот необычный городок нефтяников заново, рассказывая о его рождении, связанном с походом семи кораблей к Черным скалам.

Критики постоянно подчеркивали новизну каждой крупной книги Тихонова, его удивительную способность к самообновлению. Неизменным оставалось одно — его, употребляя выражение Есенина, «походка», молодая, уверенная, энергичная. Старости в самом деле не было у этого человека. Могучий ум сохранял не только ясность, но и творческую интенсивность.

Последние годы были, однако, особенно драматичны. Ушла из жизни Мария Константиновна — жена, товарищ, близкий друг. На ее столе всегда лежали свежие цветы… Поэт не поддавался ни горю, ни болезни сердца, которая его, никогда не обращавшегося к врачам, настигла накануне 80-летия. Он продолжал работу над книгой рассказов-воспоминаний, подобной книге «Двойная радуга». Уже были написаны очерки о Д. Гулиа, А. Прокофьеве, О. Форш, И. Эренбурге, В. Василевской, А. Корнейчуке. Тихонов предполагал закончить так называемую «Кавказскую книгу», в которую должны были войти уже написанная повесть «Кавалькада» и отдельные рассказы. Когда врачи запретили работать, наиболее интересные эпизоды из своей жизни Николай Семенович стал записывать на магнитофонную ленту. Так была создана «Звуковая книга», с которой автор выступил по Всесоюзному радио.

В январе 1979 года Тихонов был выдвинут кандидатом в депутаты. Верховного Совета СССР десятого созыва по Свердловскому избирательному округу Марийской АССР. На вопрос журналиста, не мешает ли огромная общественная работа творчеству, писатель ответил: «Наоборот, помогает… Постоянное общение с людьми необходимо для каждого литератора. А потом, если взять депутатскую работу, то она, может быть, как никакая другая, дает богатейшую возможность знать нужды и запросы народа, его настроение, служит пищей для серьезных выводов и размышлений. Все это потом так или иначе отражается в творчестве. А сознавать себя нужным людям — что может быть выше и радостнее для парламентария страны подлинной демократии?»[43]

Последнее, что написал Тихонов, было воззвание депутата к избирателям. Поэт выполнял свои депутатские обязанности до рокового дня. А ведь он был не только депутатом, но и заместителем Председателя Совета Национальностей Верховного Совета СССР. Последний раз по телевизору его видели за столом Президиума Верховного Совета.

До последнего дня жизнь была заполнена до предела. Но мог ли он, лирик прежде всего, оставить сердце без глотка лирики? Сердце, казалось, ждало повода, чтобы разгореться молодыми стихами — «с голубыми вспышками в строке» («Дикарями сделанные вещи…»). И жизнь в этом была благосклонной к поэту.

Еще не пришло время говорить об этом спокойно — да и придет ли когда? У меня в руках — последняя тетрадь Николая Семеновича. Мы жили своей обычной жизнью — торопились на работу, воспитывали детей, смотрели телевизор. А в заснеженном Переделкине отбивало ритм вдохновенной лирики сердце поэта.

Он сам воспринимал происшедшее как «чудо из чудес». Они нахлынули вновь, «Несчетные строки восторга, Рожденные песней ночной!» («Городок писателей»). Поэт вновь «стиховой насыщался отрадой», вновь «пламень восторга не гас». Разгоряченные болезнью виски холодил «ветер счастья». Новую радость сердца «звезды указали». Судьба, опаленная «сомненьем и болью», «вдруг нашла в себе силу и свет» («Этот год, что был горестно горек…»). Словно сомкнулись круги времен, и жезлом вдохновения снова взмахнул автор «Браги». Не эти ли «Песни каждого дня» предвидел П. Антокольский, пророчески предрекая: «Две книги — „Брага“ и „Орда“ — с начала пишутся как будто» («Портрет поэта»)?

«Песни каждого дня». Мы узнаем в них прежнего Тихонова: за величием духа — улыбчивая отчаянность озорного мальчишки. Входя в мир его искусства, читатель чувствует себя здесь так, словно всегда был знаком с поэтом. Вновь появляется постоянный у Тихонова образ путешественника — на этот раз Фритьофа Нансена, чьи слова звучат как завет самого автора: «Если жизнь лишить мечты, Чем она для нас была бы!» («Путешествие на „Фраме“»).

Николай Тихонов прожил большую и в творческой своей сущности счастливую жизнь. Он рано получил признание, которое оказалось единодушным и прочным. Работоспособность Тихонова — поразительна. Он сам приучил нас представлять его всегда здоровым и даже как бы бессмертным. «Ему устать нельзя!» — эту строку поэта мы всегда относили к нему самому. А он просто выполнял заповедь своих ранних героев: «Приказу верен солдат». Приказ творить он выполнял буквально до последнего часа. Мы думали, что он — стальной. Дух — да. Но не сердце…

Масштабность поэзии Тихонова обусловлена эпохой. Но разве просто оказаться на уровне ее требований? Можно сказать, что в лице Тихонова Великий Октябрь обрел певца не только талантливого, но и достойного его. Творчество Тихонова привлекает утверждением в жизни героического начала. Оно дает вдохновляющий пример гармоничного решения вопросов национального и интернационального в искусстве как диалектически связанных и неразрывных категорий. Оно учит дышать романтикой больших исторических событий. Оно учит поэтической свежести.

Велик пример Тихонова как поэта-гражданина, поэта-солдата, который дал советской литературе впечатляющие образы героев революции, сам работал под стать им самоотверженно в годы Великой Отечественной войны. Вместе с выдающимися деятелями различных народов Тихонов вписал свое имя в летопись мировой истории как имя поэта, не только воодушевленного жаждой служения человечеству, но и служащего ему делом и словом.

В истории советской литературы громадна роль Тихонова как крупнейшего поэта-романтика, который воспел подвиги солдат революции и строителей социализма, продолжил в наше время традиции прогрессивного романтического искусства прошлых времен, дав пример конкретного творческого воплощения возвышенных идей революционной самоотверженности, бескорыстия, гуманизма.

Владислав Шошин