– В «Двадцать шесть» сегодня идешь? Прокатимся вверх-вниз, движение создадим…

Аслан Дибиров, двадцати лет от роду, закрыл страничку в своем планшетнике, которую смотрел.

– По возможности, – сказал он.

«Двадцать шесть» – это модное молодежное кафе, оно так называется, потому что находится на улице, которая раньше называлась Двадцати шести бакинских комиссаров. Кто такие двадцать шесть бакинских комиссаров – никто в Махачкале не знал и знать не хотел[1]. Но и новое название улицы не прижилось, все говорили просто – двадцать шесть. И от того – назвали модное кафе, в котором собиралась городская молодежь из продвинутых. Продвинутые – это значит не повернутые на исламе, или как их тут еще называли – джамаатовские. Джамаатовские собирались в основном в мечети на Котрова или в подпольных молельнях, сделанных на базе обычных квартир…

Магомед – его друг и однокашник – хлопнул его по плечу.

– Многое теряешь. Аминка подругу приведет.

Он подмигнул.

– Русскую.

Весь этот разговор, состоявшийся в здании ДГУ, Дагестанского государственного университета, был понятен любому махачкалинскому пацану, а вот для тех, кто не из этого города, требовались пояснения. Аминка училась здесь же, на факультете психологии и философии, и была подружкой Магомеда, «постоянкой», как тут это называлось. Точнее – невестой, она была из того же народа, что и Магомед (а в Дагестане больше тридцати народов и народностей), и семьи уже давно сговорились меж собой. То есть посватались, это тут как вторая свадьба была. Вообще-то такие браки по договоренности были редкостью, но Амина была красивой, хоть и своенравной, и Магомед действительно любил ее, хотя и психовал сильно. С тех пор, как она стала ходить на фитнес и увеличила грудь, совсем покой потерял, то ему мерещилось, что у Аминки есть любовник намного старше ее, то что она собралась ехать в Москву и будет там обязательно проституткой, то что она вообще за границу собирается выехать. В общем, психовал парень. Что совершенно не мешало ему изменять Аминке при первой возможности. Но – обязательно с русскими, потому что если изменишь со своими, завтра это будут знать все. А вот у Аслана, несмотря на то что тот и статью вышел, и деньги у него имелись, и умен, невесты так и не было. Дело в том, что у него не было сильной «спины», как тут говорят. У него мать русская. И значит, он выпадал из жесткой схемы взаимоотношений в дагестанском обществе, которая давала трещины, сыпалась, но держалась…

Хотя Магомед и еще некоторые ребята – все равно с ним дружили. И списывали, конечно, – на факультете информатики учиться трудно. По сути – Магомед только на его способностях и ехал, потому что деньги за поступление были заплачены, а учиться… если честно, то в этом вопросе Магомед был камень камнем[2]. Но неблагодарной свиньей он не был – и в обмен за помощь в учебе давал Аслану своего рода крышу (а туххум[3] у Магомеда был очень сильный, он был родственником главы администрации одного из районов, директора порта и еще кого-то там) и пробовал знакомить с девчонками. Пока – безрезультатно…

Что же касается русской – то тут тоже было все понятно. Хотя официально в Дагестане было равенство и братство народов, браки между представителями разных народов и народностей тут, мягко говоря, не поощрялись, равно как и общение (между мужчиной и женщиной). И если что-то произошло или просто пошли слухи, то лучше всего было уехать от греха, в Москву или еще куда. Если даже не убьют, то жизни все равно не будет. Здесь любят рассказывать то ли анекдот, то ли притчу про имама, который… выпустил газы, или на местном диалекте «хызнул», на свадьбе в родном селе. Он вернулся только через тридцать лет, и первый же попавшийся ему на дороге парнишка сказал: я не знаю точно, когда я родился, но это было через двадцать лет после того, как на свадьбе обделался имам…

А с русской можно делать все, что угодно, она ничья, за нее не будут мстить. Потому – русские уезжали с Кавказа, но уехав, проблему не решить. Кавказ шел за ними по пятам – и вот уже собирали закят и выясняли, где чье пастбище (один из самых распространенных поводов для конфликта на Кавказе), в Краснодарском и Ставропольском краях, а скоро это дойдет и до Ростова, и дальше пойдет.

Потому что если ты не идешь на войну – война придет к тебе.

– Если успею, брат.

В глазах Магомеда мелькнуло понимание, смешанное с презрением.

– Опять на Левина идешь?

– Ага.

– Брат, а если так… оставить детские вещи. Вот тебе оно надо, за этих хипишнутых впрягаться?

– Надо…

Аслан был правозащитником. В республике, где у большинства до сих пор нет нормальной работы, дело вполне обычное, а положение правозащитника в обществе уважаемое. Проблема только в том, что правозащитники здесь были… как бы не совсем правозащитниками. Это были люди, чаще всего женщины, которые получали от бандподполья и коррупционеров немалые деньги и организовывали взамен всевозможные акции протеста. Как только антитеррористическому центру, расположенному в пансионате «Дагестан», удавалось отследить месторасположение какого-то джамаата и окружить его, так тут же как из-под земли появлялись женщины в черных платках, дети, женщины с детьми, они «работали на камеру», провоцировали сотрудников полиции из оцепления, требовали выпустить окруженную банду, иногда предлагали деньги, иногда пытались связаться с бандитами и сообщить им информацию. Точно такие же представления они устраивали перед судами, если судили кого-то из бандподполья. Морально давили на судей, на свидетелей, на потерпевших. Ну и помогали по мелочи… иногда продукты необходимо купить, иногда телефоны не паленые, иногда требуется принять у доверенного человека флешку и передать ее кому надо. Часто правозащитниками становились родственники погибших бандитов. Короче говоря, эти правозащитники защищали исключительно бандитов, были как минимум соучастниками в их промысле. Ну и кормились за счет бандподполья… с тех пор, как начали писать флешки и вымогать деньги, денег было достаточно. А вот Аслан был настоящим правозащитником, один из немногих в Махачкале, кто реально хотел сделать место, где он живет, лучшим, чем оно было до этого. Да, он хотел, чтобы Дагестан отложился от России – но только для того, чтобы можно было без проблем попробовать реализовать проект демократического развития этой республики. Он видел все проблемы, которые были, – клановость, кумовщину, коррупцию. Но думал, что если Россия перестанет посылать сюда большие и незаработанные деньги, если его народу придется зарабатывать самому, если независимый Дагестан наладит связи с Грузией, с Азербайджаном, то эти явления удастся побороть быстрее. И может быть, Кавказ, с его исконными традициями народной демократии, не искорененными империей и поныне, неожиданно станет одним из мест, где история, остановившись две сотни лет назад, снова вдруг пойдет…

Магомед пожал плечами:

– Как знаешь, ле…

Они уже шли к выходу: Магомед к своей машине, Аслан на маршрутку. Магомед на ходу натыкал новый номер телефона, не стесняясь никого, заорал в полный голос.

– Ле[4], Ислам, салам, брат! Движения не движения? Как сам? Папа-мама, брат-сеструха? В «Двадцать шесть» идешь сегодня?

В следующий раз они встретились три недели спустя. Прошло всего три недели – а казалось, что прошло триста лет…

В Москве сменилась власть. Официально это называлось «правительство национального согласия», но на Кавказе, очень тонко чувствующем оттенки, все поняли правильно. Власть сменилась! А в случае с Москвой смена власти означает ослабление.

И для Кавказа это значило только одно – можно!

Можно…

Аслан как раз только вышел из больницы и навестил университет. Он думал, что его исключили, но это было не так. Он взял лекции и самостоятельные занятия – надо было догонять – и выходил из университета, когда резкий, прерывистый знакомый звук заставил его остановиться…

Повернувшись, он увидел Магомеда.

Тот был одет совершенно невообразимым образом – кожаная куртка поверх спортивного костюма, какая-то каскетка. Кроссовки.

– Ле, Аслан! Иди сюда!

Магомед подошел.

– Пацаны, это Аслан. Наш мозг местный, в натуре.

– Хай.

– Салам…

Около машины Магомеда – белой, довольно старой «БМВ» – тусили еще пацаны, и машина такая была не одна.

– Двинули с нами, а? Братан? Прокатимся, движение сделаем.

– А куда?

– В аэропорт.

– А что там?

– Он че, систему не хавает, да? – спросил один из пассажиров

– Глохни… – Магомед посмотрел на Аслана – глаза были веселые, шальные… – ты чего, не чувствуешь?

– А что случилось?

– Дядя выкупился, иншалла. Сегодня из Москвы прилетает. Поехали встречать…

Магомед понизил голос:

– Говорят, дядя деньги будет разбрасывать, от души. Золотые монеты. Поймаешь – на удачу. Я точно знаю, в аэропорт монеты повезли…

Веселый год…

Знаете, свобода полезна не всегда. Свобода – это фетиш, это жупел, а что, если рассмотреть повнимательнее, что за этим скрывается? Где больше всего свободы? Это Сомали, это Афганистан и тому подобные страны, где свободны все и от всего – хочешь, живи, а хочешь, умирай, никому до этого нет никакого дела. Кстати, отклоняясь от темы, там и рождаемость о-го-го, никакой демографической ямы нет, средняя рождаемость по пять, по шесть детей в семье. Так что – равняемся на Сомали? А чего – заодно и демографию улучшим.

Весь современный мир – это несвобода. Законы и правила – подобно костям в теле человека, они жесткие, но благодаря им человек ходит на двух ногах, а не ползает по земле, как червь, у которого костей нет.

Если сравнивать Россию и Запад – то на Западе человек намного менее свободен, чем в России, просто обеспечивается это совсем другими инструментами. В России практически отсутствует принуждение со стороны общества, в то время как на Западе оно очень велико. На Западе прутьями той клетки, в которой человек пребывает всю свою сознательную жизнь, является общество и его институты. Во многих «цивилизованных» странах мира один человек не может просто продать, а другой купить квартиру – нового собственника должны одобрить остальные жильцы дома. Если ты высказываешь какие-то крамольные взгляды – например, поддерживаешь Россию, тебя уволят с работы, лишат кафедры в университете, с тобой не будут здороваться, ты можешь быть вообще лишен права на профессию. Все это компенсирует отсутствие некоторых мер принуждения, или обеспечения общественного спокойствия, которые есть в России. Кавказ же был вещью в себе. В отличие от России в нем сохранилось то, что на Западе называют «комьюнити» – первичные ячейки общества, в которых люди неравнодушны не только к своим делам, но и к делам других членов комьюнити, и общими усилиями обеспечивают выживание не только себя и своей семьи – но и комьюнити в целом. Парадоксально, но Кавказ был намного ближе к демократии западного типа, чем Россия, и это при тотальном доминировании на Кавказе ислама в самых жестких и нетерпимых его формах. Правда, комьюнити живут, опираясь на систему неформальных норм и правил, часто соблюдаемых более жестко, чем требования писаного закона. И если бы какой-нибудь восторженный западный политолог пробыл бы здесь с месяц, да не просто в отеле, а поговорил бы с людьми, не с теми подставными, кто пытается объясниться на плохом английском, а с настоящими, то от услышанного он пришел бы в ужас. Настолько все это не соответствовало тому каноническому пониманию прав человека, которое сейчас имело место в Европе.

Короче говоря, события тронулись с места. Постепенно, потихоньку – но опытные люди уже угадывали лавину, которая сметет все и вся. В пригородных кварталах вилл в Махачкале, в дорогих новостройках, которых в последние пять лет построили изрядно, был сезон распродаж. Люди продавали жилье со скидкой, только чтобы уехать. Кто покупал? В основном новые хозяева жизни – как и в далекие девяностые, на первый план вышли те, кто ближе к базарным, уличным деньгам. Владельцы сетей заправок, магазинов и мест на рынках, автосервисов. В нулевые они уступили позиции чиновникам, банкирам, но сейчас все возвращалось на свои места…

А так… все еще держалось, хотя и по инерции, но первые симптомчики уже были. Цены на должности – прейскурант был известен всем – сначала поднялись, а потом резко упали. Некоторые менты, которые понимали, что прощения им не будет вне зависимости от того, к какому роду они принадлежат, уезжали из республики. Те, кто вынужден был скрываться, теперь разъезжали по улицам, ничего не боялись. Менты – те, кто остался – просекли ситуацию и работали теперь «и нашим и вашим». Все понимали, что федеральный центр слаб, и гадали, сколько это продлится. Радовались? Нет, не радовались. Все помнили судьбу соседней Чечни – федеральный центр тоже был слаб, когда решился на силовую акцию. Но – довел дело до конца. Треть взрослого мужского населения Чечни погибла или вынуждена была уехать. Конечно, хорошо сидеть и слушать песни Тимура Муцураева о джихаде. Гораздо хуже – делать это на развалинах собственного дома, разбитого федеральной артиллерией. Все понимали, что если начнется, то будет хуже, чем в Чечне. В Чечне, по крайней мере, был один народ. А тут только основных больше десятка. И счеты друг к другу едва ли не весомее, чем к центру.

Аслан Дибиров был уже не просто студентом. Его – совершенно неожиданно даже для него самого – взяли чиновником (в Дагестане козырное место вне зависимости от должности). Должность называлась Уполномоченный Общественной комиссии по контролю за правоохранительными органами. Такие появились теперь во всех субъектах Российской Федерации – судя по всему, начинался очередной этап публичного покаяния и непубличного перераспределения.

Что в это время будет с остальной страной, перераспределителей не волновало: дербан интереснее…

Он занимался тем же, чем и ранее, правозащитой, только на сей раз – уже за зарплату. И если остальные «правозащитники» моментально просекли ситуацию и стали своего рода посредниками между заинтересованными лицами и взяткополучателями в полиции, то он искренне пытался выполнять свои обязанности. Это заметили – и в полиции тоже. В конце концов там тоже работают люди, и они живут в обществе, а не вне его. Потому в полиции ему больше доверяли, чем остальным, и нередко делились с ним тем, чем с другим бы не поделились…

Правозащитники – честные правозащитники – довольно быстро нашли себе место в полицейской структуре. Дело в том, что Дагестан – это страна родов, народов и кланов. И если, к примеру, преступник из одного клана, а милиционер из другого или два народа месятся между собой – то в России это просто преступление, а тут это основание для кровной мести, а то и восстания. И в этом случае правозащитники, как авторитетные люди, которым доверяли все, могли очень эффективно сгладить острые углы, будучи свидетелями того, что происходило, и потом подтверждая, все ли было сделано честно и правильно или нет. Собственно, в этом не было ничего нового, только хорошо забытое старое: в России еще в восемнадцатом веке существовал институт «гласных» – выбираемых от общества уважаемых его членов, которые работали вместе с полицией и своими подписями подтверждали многие юридически значимые документы в уголовном судопроизводстве. По-хорошему, институт гласных следовало бы ввести и в Дагестане, выбрать на роль гласных авторитетных людей, стариков, глав родов, проявить к ним уважение, положить зарплату… много денег не надо, а те же потерявшие берега хулиганы сильно притихнут, что перед ними не ненавидимый всеми мент, а уважаемый аксакал, старик, который за беспредел и палкой по голове дать может, и попробуй только что в ответ сделай. Или мулла, который может вынести твое поведение на рассмотрение шариатского суда, сообщить семье. Но, увы… ввели их только сейчас, когда было поздно…

И тем не менее они пытались…

Поступило сообщение о массовой драке у заправки – и они выехали двумя экипажами. Два «УАЗа» быстро проскочили на окраину города, там, около «объездной», был выстроен большой заправочный комплекс. По разрешению на строительство заправки построили еще и гостиницу, и ремонтную зону.

И понятно, что такой лакомый кусок не мог не стать ареной противоборства…

Когда менты подъехали, драка шла уже во весь рост. С обеих сторон было по пятьдесят-семьдесят человек, для Дагестана вполне обычное дело – махач. Это в России матери наказывают детей за то, что те дерутся, тут драться – это норма. Конечно же, были и политические плакаты, потому что в Дагестане политика везде и во всем, но когда они подъехали, был только один, на котором было написано: «Мусульмане Дагестана устали терпеть!» Но и он упал вместе с его носителем у них на глазах и сгинул под ногами жестоко дерущихся людей…

А так… драка как драка… если смотреть со стороны, то дерущиеся чем-то напоминают муравьев…

Один из милиционеров достал автомат, дал очередь в воздух. В ответку едва слышно хлопнула снайперка, осело колесо у одного из полицейских «Патриотов» – и полицейские, ругаясь, стали прятаться за машины.

– Ложись! Снайпер!

Аслан не стал прятаться.

– Ложись, тебе говорят!

Аслан посмотрел вдаль, на трассу. Там стоял белый «Порш Кайенн» и еще один джип. В «Порш Каенне» на крыше, свесив ноги в люк, сидел человек с длинной снайперской винтовкой. И этот человек был Аслану знаком.

И он увидел Аслана, потому что помахал ему свободной, левой рукой…

Дерущиеся уже разбегались к машинам, оставляя за собой битые окна, искореженные машины, которым не повезло находиться на заправке в это время, да валяющихся на асфальте не способных подняться молодых парней…

Стрелка была на Дахадаева…

Это была улица, построенная уже после 1991 года, застроена она была разноэтажными (в основном трех), потрясающими по безвкусице домами. Никакого единого архитектурного плана не было, каждый строил что хотел, здесь были реализованы самые дикие фантазии местного бизнеса на тему «что такое красиво». Кто-то возводил что-то вроде сталинской архитектуры, кто-то – зеленые купола, по виду похожие на купола мечети, кто-то красил в желтое, кто-то – в кирпичное с белым, кто-то облицовывал постройку ослепительно-яркими стеклопанелями. Висели объявления – телефоны, продажа, аренда. Тут же – реклама хаджа, тут же – реклама стройматериалов, причем на дагестанский манер многие слова были произвольно сокращены, кирп. – означало кирпич, а вот для того, чтобы понять слово ц-т, надо было быть застройщиком. Видимо, цемент. Над всем над этим была большая вывеска, гласившая:

Luksuri village.

На местной помеси английского и аварского это означало «люксовая деревня».

Но и тут на одном из домов кто-то баллончиком написал:

Смерть врагам ислама аллагьу Акбар

Тому, что имя Всевышнего написали с маленькой буквы, можно было не удивляться. Здесь вообще ничему не удивляешься.

Обе стороны разборки уже были тут, с обеих сторон, друг напротив друга, стояли джипы, по меркам России, небогатые, но по местным – крутые. Улица была перекрыта полностью, между джипами поставили стол, шли переговоры. С той стороны, откуда подъехала машина Магомеда, около нее стояли еще машины. Они надрывались фольклором и мусульманским рэпом, человек в дешевых китайских пляжных тапках лузгал семки, положив автомат на крышу машины, остальные прищелкивали пальцами в такт музыке.

– Э, тормози, да? – остановили они Аслана. – Ты кто, в натуре?

– Я друг Магомеда. Надо поговорить.

– Не видишь, Магомед занят, с людьми разговаривает…

Бандиты пригляделись к нему, один подошел вплотную.

– Чо-то ты не похож на друга Магомеда… дохлый такой. На качалку не бывает?

Аслан посмотрел в глаза бандита, потом повернулся и пошел прочь.

Этот день был вторым, который Аслан Ахатович Дибиров запомнил как день на пути к катастрофе…

Это был день, в который в Махачкалу впервые прилетел специальный комиссар ЕС Альваро Беннетт.

На пути к этому дню произошло очень многое…

Во-первых, в полной мере проявилась ошибочность решения о введении в республике поста президента. Потому что на Кавказе, если спросить кого-то из взрослых мужчин на улице, кто, по его мнению, способен и достоин быть президентом, абсолютное большинство ответит – я. То есть любой глава государства одновременно становился и ответственным за все, и врагом всему взрослому мужскому населению, которое вполне искренне считало, что он занимает не свой пост. Пока была Москва, считалось, что главные тут русские и от президента все равно ничего не зависит. Но как только Москвы по факту не стало и пост президента приобрел совершенно иной вес – разборки за него начались заново. Разборки шли за ключевые министерства, за дагестанский госсовет, за все.

Активизировались ваххабиты. Они и ранее доставляли много неприятностей, но до этого они не вступали в открытый конфликт с обществом, ограничиваясь отдельными вылазками – мишенями их становились точки, где торговали спиртным, всевозможные целители, которых называли колдунами, и массажные салоны, работницы которых обвинялись в проституции вне зависимости, так это было или нет. Сейчас же подполье провело сразу несколько резонансных акций, о каждой из которых в республике говорили неделями. Например, объявили, что все женщины должны покрыться, а тех, кто это не сделает, ожидает смерть или мучения. И в самом деле – двоих девчонок застрелили, прямо из проезжающей машины, еще кому-то порезали лицо. Народная молва разнесла это все по городу, увеличив в десятки раз. С прилавков смели все хиджабы.

Потом убили Фатиму Закуеву, не только известную певицу, но и дочь известного и богатого человека. Ворвались в квартиру, перед смертью ее пытали – резали лицо, грудь. Все это сняли на видео и выложили в Сеть, обвинив мертвую девушку в том, что она «разносила джахилию[11]». Никогда до этого бандподполье не осмеливалось так нагло бросать вызов элитам. Все понимали, что человек, беден он или богат, пользуется поддержкой своего народа, и тот, кто сделает подобное, потом будет оглядываться всю жизнь, и рано или поздно кровники все равно придут за ним. Но – сделали.

Потом обстреляли из гранатомета парикмахерскую и объявили, что любой парикмахер достоин смерти, потому что бреет бороды. Потом начали обстреливать ночные полицейские патрули – использовались снайперские винтовки с глушителями и оптическими прицелами. И если раньше снайперы были бы локализованы и уничтожены рано или поздно, то сейчас по ночам ни один мент в Махачкале не рисковал высунуться на улицу.

Продолжались разборки. Приватизация в республике была проведена из рук вон плохо, в дальнейшем многое имущество тоже не было узаконено. Процветали самострои. Из-за этого значительная часть имущества вообще нигде не числилась или числилась на посторонних людях, а все вопросы по нему решали по шариатскому, а не по российскому праву. Сейчас же российское право окончательно уступило место шариату, вот только за право выносить решения по шариату боролся легальный ДУМ[12], шейхи и всякие религиозные авторитеты, учителя, которые не признавали святости друг друга, и ваххабиты, которые не признавали ни ДУМ, ни шейхов. Многие стали организовывать советы старейшин, которые действовали и ранее, но под видом третейских судов. Только сейчас судить они судили по шариату, который и сами плохо понимали.

Шли какие-то левые переговоры, было такое понимание, что Россия сама тяготится Кавказом… или денег нет, может быть. Денег из Москвы и в самом деле приходило все меньше – но дело было уже не в деньгах. Не было уверенности. Уверенности в том, что завтра все будет, как вчера. От этой неуверенности кто-то покупал билет до Москвы, кто-то до Абу-Даби или Дохи, кто-то начинал работать на две стороны, а кто-то просто покупал на базаре автомат.

На фоне непрекращающейся говорильни страна стремительно катилась к развалу и все больше приходили к мысли, что выгребать надо самим.

Без Москвы.

В это время из Брюсселя прилетел Беннетт…

Дибиров узнал, что прилетает Беннетт, лишь когда к нему в кабинет – он только попил кофе – сунулся встрепанный министр юстиции.

– Ты здесь?

– Да, Ибрагим Асланович…

– Быстро, давай наверх…

– Я…

– Давай быстро, нет времени на переодеться…

Потом… Аслан долго вспоминал, но так и не мог вспомнить того конкретного момента, с которого началось размежевание…

Вообще, все было проделано хитро. Очень хитро, надо признать…

Надвигались майские праздники. Власти в Москве сделали выходными с первого мая по девятое, майские каникулы. Под это дело в республику вернулось большое количество народа, которое работало в Ростове, Краснодаре, Сочи, Симферополе, Севастополе, даже в Москве и Питере. Начальство, наоборот, поехало в большинстве своем за границу. А кто и не за границу – уже потом они выяснили, что некоторые представители республиканской верхушки фрахтовали самолеты, корабли, вывозили семьи и награбленное. Никто ничего не заметил, не придал значения…

Нет, слухи об этом, конечно, ходили. Тема сецессии – отделения кавказских республик от России, причем не по инициативе самих республик, а по инициативе России – ходила в медийном пространстве уже несколько лет и всем успела приесться. Хватит кормить Кавказ! Никто особо не поддерживал такое. Несмотря на все проблемы, Кавказ – это Каспий, это чеченские нефть и газ, это огромные деньги, вложенные в инфраструктуру, это курорты. Наконец, это препятствие на пути продвижения американских и турецких военных баз. В Грузии уже уселись американцы, но пока они особой роли не играли – Кавказ был полностью российским, Россия удерживала стратегически важную Военно-Грузинскую дорогу и Рокский тоннель, трехкилометровый, представляющий собой настоящее чудо инженерной мысли. Пока Россия контролировала Кавказ чуть менее чем полностью. Но если Россия уйдет с Кавказа – свято место пусто не бывает, и у того, кто придет на ее место, появится возможность создавать угрозу для всего Юга России, для самых плодородных ее земель и самых пригодных для жизни территорий – до Ростова и даже дальше. И все понимали – горцы, лишенные работы и организующего русского начала (а оно было, хоть и никто этого не признавал), перережут друг друга, начнут бандитствовать и похищать людей. Это уже было в Чечне на излете двадцатого века, и вряд ли кто-то хотел повторения…

В медийное пространство некоторыми горе-аналитиками постоянно вбрасывалась концепция «стены», то есть построить огромную стену и отсечь Кавказ от собственно русских регионов. Но любой мало-мальски вменяемый человек понимал, какой это бред. Во-первых, длина стены предполагалась более тысячи километров. Если делать не просто бетонный забор, а обустраивать как положено – с камерами, контрольно-следовыми полосами и прочим, – то стоимость одного километра стены обойдется как минимум в миллион долларов. Это если не воровать, если воровать, то сумма взлетает в космос. Во-вторых, после размежевания в Россию хлынет огромное количество беженцев, их надо как-то встречать, устраивать, давать работу, приобретать недвижимость. Только закончили с горем пополам обустраивать беженцев, прибывавших после распада СССР, после войны на Украине – и вот новая волна беженцев, причем созданная искусственно. В-третьих, стена, построенная между США и Мексикой, никак не решила огромного количества мексиканских мигрантов, не решила она и проблему наркотрафика. Стена между Израилем и Палестиной во многом проблему решила, но тут надо понимать масштаб и особенности Израиля как государства. В-четвертых, в случае ухода придется оставить огромное количество военной техники, военные городки и вообще – огромное количество дорогостоящей инфраструктуры, построенной на федеральные деньги. Непонятно также, что делать с кредитами, выданными федеральными банками как физическим, так и юридическим лицам на отделяемой территории – ничто не мешает им заявить о том, что отдавать не будут. А техника, может быть и скорее всего, будет использована против России же. В-пятых, все равно в стене придется делать какие-то проходы, КПП. И на них все равно будут стоять русские менты, другим тут просто неоткуда взяться. И это будут те же самые менты, которые за деньги пропустили колонну боевиков Басаева до Буденновска. То есть принципиально стена проблему не решит. Проблема не в Кавказе, а в способности или неспособности государства обеспечить правопорядок. И если оно не способно, если на КПП будут стоять те же самые менты, то ничего не улучшится, будет только хуже.

Так что вопрос стены озвучивался лишь маргинальными политиками, к которым, кстати, относился и Бельский, нынешний и. о. Президента России. Опросы показывали, что при правильной постановке вопроса большинство населения России высказывается за отсоединение Кавказа по инициативе самой России. Но всерьез опросы на эту тему почему-то никто не воспринимал…

Ночью Аслан Дибиров проснулся от шума вертолетов. Он переехал в новую квартиру – высотку на Генерала Омарова, купил там двухкомнатную квартиру. Сделал он это в основном для того, чтобы отдалиться от родных: тут была пропускная система, и просто так не походишь. С тех пор как он стал заместителем министра юстиции, требования родственников жениться стали совсем уж невыносимыми, а кандидатур было около восьмидесяти. Ему предлагали в жены кузин, двоюродных, троюродных и четвероюродных племянниц, еще каких-то, степень родства которых он не понимал, – в общем, каждый человек в его роду и туххуме, у которого была дочь, вознамерился выдать ее за Аслана Дибирова. Видя, что осада не имеет успеха, закидывали удочки и представители других туххумов, родов и народов. Не получая ответа, злились, по Махачкале ходили слухи, что у него две жены, которым он купил по квартире в разных районах города, потом нашли третью жену, аж в Буйнакске. Кто-то авторитетно заявлял, что Дибиров – голубой. Но он не обращал на это особого внимания…

Звук вертолетов привлек его внимание, потому что вертолеты могли означать аресты. В республике было и так неспокойно, и какие-то неуклюжие действия федералов могли запросто привести к социальному взрыву. Он вышел на балкон, посмотрел. Кажется, летали в центре города… непонятно, что вообще делается. Он позвонил дежурному министерства – но там толком ничего не знали…

Утром его разбудил звонок министра. Он спросонья схватил трубку.

– Знаешь? – голос министра был резким.

Ясно…

– Кого… – спросил Аслан.

– Что – кого?

– Арестовали кого?

– Не знаешь, значит. Россия от нас отказалась. Сецессия.

– Это как… – глупо спросил Аслан.

– Как-как… Подъезжай в министерство, узнаешь как. Я в министерстве…

Аслан бросился к столику, врубил компьютер. Еще не проснувшийся ото сна мозг отказывался воспринимать информацию…

Принимая во внимание сложившуюся обстановку… непреодолимые культурные различия… невозможность и дальше поддерживать… нет другого выхода… мирное размежевание как альтернатива продолжению… лучшие мировые практики мирного решения…

Всё!

Он откинулся на стуле, сердце бухало в груди. Россия уходит, добровольно. Они теперь независимое государство.

Независимое демократическое государство.

Теперь они сами решают свою судьбу. Сами могут строить государственность так, как сочтут нужным. Сами могут учиться демократии, правам человека, не оглядываясь на мнение Москвы…

Почему-то было страшно. Весело и страшно…

Размежевание…

Шло оно ни шатко ни валко… нельзя просто так взять и перечеркнуть триста лет существования в едином пространстве. Но оно шло.

В тот же день выступил Бельский. Выступление его не содержало ничего нового, он всего лишь повторил то, что было записано в указе. Но выступление это произвело эффект разорвавшейся бомбы…

Аслана Дибирова поразило то, с каким ликованием новость восприняли русские. И в Москве, и в Санкт-Петербурге, и в городах поменьше прошли многотысячные митинги, в Москве, несмотря на праздники, собралось больше ста тысяч человек. Размахивали флагами, пели гимн России, лейтмотив всех выступающих – как хорошо, что мы, наконец, от них избавились…

В Интернете было еще хлеще. Во всех форумах, во всех социальных сетях – всплеск копившейся обиды и какой-то дикой, совершенно необузданной злобы. Аслан Дибиров был во всех социальных сетях, он читал комментарии… у него были сложные чувства после их прочтения… но доминировали сожаление и… даже страх. Да, да, страх. Как будто каждый русский в эти дни старался вспомнить и поделиться с остальными своей историей насчет того, как его выстегнули (избили), обидели или поступили несправедливо кавказцы, эти истории сливались в одну, в девятый вал с одним только криком: кавказцы, вон! Аслан не сомневался, что это не проплаченная истерика, и ему было очень неприятно осознать, что его земляки, выходцы с Кавказа, совершили столько зла в России, так обидели русских. Он и не подозревал, что обида на Кавказ так велика, и это могло стать очень большой проблемой. Ведь даже если провести границу, Кавказ и Россия все равно останутся соседями. И все равно надо как-то взаимодействовать, куда-то поставлять свою продукцию. Кто-то должен приезжать отдыхать на кавказские курорты. И людям с Кавказа надо где-то работать. Аслан осознавал, что Кавказ и кавказские товары никто и нигде не ждет. А если они будут вести себя так же, как в России, то моментально окажутся в изоляции и превратятся в какое-то подобие Албании в глазах мирового сообщества. То есть рассадник контрабанды и бандитизма, с которым лучше не связываться.

Кстати… удивительно, но на Кавказе давным-давно была такая страна – Кавказская Албания. Ее и сейчас припоминали – как одну из моделей возможного устройства Кавказа. Поэтичнее, чем Кавказская федерация, и есть исторический аналог. Но Аслан Дибиров не испытывал никаких иллюзий – создать единое государство на Кавказе не получится. Во-первых, Россия вряд ли захочет, а инструменты помешать у них есть. Во-вторых, если любого совершеннолетнего кавказца спросить, кто должен быть президентом в своей республике, большинство ответит – конечно же, я, а как иначе. С такими настроениями дай Аллах Дагестан единым сохранить, не то что объединяться с кем-то. Во всех кавказских республиках – сложившиеся элиты, на объединение они не пойдут, потому что это значит идти под кого-то, признавая его власть. В третьих – а с кем объединяться? С Рамзаном и его эскадронами смерти? И какая демократия при этом будет?

Да никакой…

Вообще… Аслан Дибиров по вечерам много думал, сидя в кабинете в редкие свободные минуты (а он даже не уходил домой ночевать), почему Россия на это пошла, на размежевание. Конечно, официально причины названы чисто экономические – больше не платить дотаций и так далее. Так-то оно так – но много ли те дотации составляли? Он попытался на листке бумаги прикинуть – выходило, что на вывод войск, на переселение беженцев Россия тратила куда больше. Тогда зачем? И почему именно сейчас?

Национальная несовместимость? Аслан понимал, что кавказцы и русские очень несхожи между собой, русские уже полностью стали городской нацией, утратили корни, а кавказцы – горожане в первом, в лучшем случае во втором поколении, это такая же взрывоопасная смесь, как русские рабочие в семнадцатом. Но все равно ситуация выправлялась, терроризм был практически подавлен.

Тогда что?

Аслан Дибиров подозревал худшее – что-то вроде контролируемого пожара. Понимая, что в кавказских республиках взрывоопасно, и не имея ни силы, ни достаточных моральных предпосылок к тому, чтобы начать военную операцию по типу чеченской, они решили поступить по-иезуитски хитро. Отрезать их от остальной страны и резко, в разы, сократить дотирование, что приведет к краху бюджетов и, вполне возможно, к крушению власти. После чего одни национальности начнут резать других, причем по таким поводам, как принадлежность отгонных пастбищ, потом к делу подключатся и салафиты. И вот когда регион утонет в крови, когда погибнут наиболее пассионарные представители кавказских народов, а оставшиеся будут готовы на любое рабство – вот тогда русские вернутся…

Жестоко. Цинично. Мерзко. Но могло сработать…

Он думал и о том, прав ли он был, желая независимости. Ведь они не нужны ни ЕС, ни США – а теперь не нужны и Москве. В том, что они не нужны ЕС, он не сомневался, и визит Беннетта его не обманывал, в отличие от многих других – не нужны. Они – не Украина, а ЕС толком не вмешался даже на Украине… Грузию они тоже не берут – зачем им Кавказ? Дибиров не сомневался, что ЕС не будет решать их проблемы. На семинаре для молодых демократических лидеров им четко и жестко сказали – это не ЕС идет к вам, это вы идете в ЕС. То есть существуют минимальные стандарты ЕС, и для того чтобы подавать заявку на членство, вы должны сами их выполнить. Конечно, есть совместные программы подготовки к членству, но если кто-то думает, что ЕС будет уговаривать кого-то выполнить эти требования – он ошибается. Страна должна сама хотеть выполнить эти требования и сама должна делать что-то для этого. Кавказ для Европы не готов – сейчас не готов и, скорее всего, через десять лет тоже не будет готов. Украина оказалась не готова – хотя там нет и десятой части тех возможных конфликтов, которые есть здесь.

Тогда для чего?

Он думал об этом и приходил к одному – надо. Надо потому, что самостоятельный народ – это взрослый народ, народ, готовый сам принять ответственность за себя. В данном случае решение приняли русские, изгнали их – но они так или иначе получили свободу. Мирно. Впервые за три сотни лет. Впервые все зависит от них. Что они сделают, как они все построят – так и будет. Нет больше России, некого ненавидеть, и клянчить деньги тоже не у кого. Надо работать. И зарабатывать. Как грузины. Если грузины смогли – то и у них получится. Иначе какой они народ, если постоянно нужно русское плечо?

А размежевание тем временем неспешно разворачивалось во всей своей «красе», показывая, что в двадцать первом веке мирный «развод» в государстве ничуть не менее сложен и затратен, чем военный.

Практически никто из «начальства» в республику не вернулся. Похватали манатки и бодро свалили три четверти игроков ФК «Анжи», клуба, в который по указанию федерального центра вбухивали деньги, чтобы отвлечь футболом молодежь от мыслей о джихаде. Те, кому не шепнули на ухо, скрылись в первые два-три дня, уходили в основном через Азербайджан – там на границе до сих пор стояли километровые пробки, и кто-то успел проскочить, пока ошалевшие азербайджанские пограничники не закрыли границу. Для тех, кто не успел, такса стандартная – десять тысяч долларов с человека. Сами пограничники, проводники в приграничных селах, владельцы автобусов за пару дней стали миллионерами. Кто рублевыми, а кто и долларовыми.

Говорили, что в Москве за два дня ушла из продажи вся дорогая недвижимость. Образовывались целые кварталы, населенные элитой с Кавказа. Бизнеры, чиновники, бабы – четкие бомбиты. Да и просто люди, которые не хотели дальше оставаться на Кавказе. Конечно, Аслан Дибиров понимал, что такие будут – но их количество тоже неприятно удивило. Еще больше удивило, с какой злобой и ненавистью отзываются о своей родной земле те, кто выехал в Москву. Опустел Лазурный Берег – город-спутник Махачкалы. Из марины ушли все яхты до единой…

Из аэропортов разом улетели все самолеты, в одну ночь. На Кавказе не было ни одной местной авиакомпании и теперь не осталось ни одного пассажирского самолета, только несколько вертолетов. Большинство вертолетов тоже улетели, улетели и чартеры, которыми пользовались богатые. Авиацию следовало ставить с нуля, остались только аэропорты.

Ночью из Махачкалы тайно ушла ненавидимая всеми «Альфа» – спецназ ФСБ, ушли также часть фээсбэшников и эмвэдэшников. Фээсбэшники захватили с собой все сервера и картотеки, и спецслужб, можно сказать, больше не было. Большая часть полицейских бросила форму, оружие и разбежалась, опасаясь расправ. Военные – те, кто остались, а осталось очень немного – сидели в своих частях, блокированные местными жителями. Местные жители требовали оставить им оружие, военные в ответ заняли круговую оборону… это были уже не те военные, как в Чечне в девяносто первом – девяносто втором, к ним не подойти под прикрытием женщин и детей, сначала следовал выстрел под ноги, потом – обещание стрелять на поражение. Русские были как загнанные звери, особых моральных ограничений у них уже давно не было, и вот-вот могла начаться бойня. Ради этого пришлось направлять к каждой воинской части группы старейшин, и сейчас вопрос шел о порядках и сроке вывода этих войск. Торг шел за оружие, хотя… Аслан не был уверен, что им было нужно это оружие. Чем меньше оружия – тем лучше…

На периметре – бывшей административной границе кавказских республик – стояли заслоны внутренних войск, одновременно саперная техника рыла ров, на смену которому впоследствии придет стена. Но пройти пока можно было, за взятки или даже и так – чем и пользовались. Большая часть границы – это степь, через которую дороги контрабандистами протоптаны давно. Кто-то уходил через Азербайджан или Казахстан. Грузия закрыла границу. Но уйти еще можно было, на край – даже морем. И многие, слишком многие, уходили.

По всей Махачкале праздновали. Ломали двери, вытаскивали мебель и несли на рынок – но покупать уже никто не покупал. Зачем покупать, если можно забрать бесплатно. Кто-то вселялся в дорогие квартиры и виллы, которые были брошены хозяевами – вселялись те, кто раньше не мог и мечтать о таких хоромах. Праздновали, танцевали. Похмелье обещало быть горьким. Свято место не было пусто, потому что в Махачкале и вообще на побережье был явный дефицит жилплощади, и освободившиеся метры тут же находили своих «хозяев». Что с этим делать – Дибиров не знал. Он, например, как министр юстиции отвечал за регистрацию сделок с недвижимостью и владел базой данных. И что делать сейчас, по какому закону регистрировать? По российскому (а своего не приняли), по исламскому или по совести? Или по тому, кто сколько занесет?

Он издал приказ временно приостановить все регистрационные действия. Но подозревал, что какие-то работники за барашка в бумажке вносят изменения задним числом. И сделать с этим он ничего не мог.

Вопросов была масса. Государства по факту не было, большая часть чиновников сбежала. Вставал вопрос, причем принципиальный, как жить. По какому закону? По российскому? А за что тогда боролись? По своему? А где он – нет его! По исламскому? Сторонников жить по исламскому закону было немало. Один налог – закят, в пользу религии, и больше никаких взимать нельзя, а на что государство должно существовать – непонятно. Можно до четырех жен. Вместо нормальной системы доказывания в судах – Аллахом клянусь. Порки, отрубание рук и ног, забивание камнями – это худуд, нормированные наказания. Кое-кто даже тряс Уголовным кодексом Чеченской Республики Ичкерия, действовавшим в конце девяностых. Только если жить так, если только начать жить так – ни о Европе, ни о демократии, ни о правах человека не стоит даже думать. Права человека и худуд несовместимы, равно как и шариат в качестве единственного источника права…

Попытались собрать парламент – Госсовет. Выяснили, что кворума нет и не может быть – как минимум две трети депутатов сделали ноги. Поступили просто – национальные квоты были хорошо известны, просто попросили от каждой национальности прислать столько-то представителей, авторитетных людей, безо всяких выборов, просто чтобы начать работать. Наконец-то Госсовет открылся…

А вопросы валились… валились… что делать с политическими партиями? Разрешать? И какие? И Хизб-ут-Тахрир тоже? И даже если за разрешение исламских партий саудовский король сулит сто миллионов долларов наличными и сразу? Или, может, поторговаться, пусть король пятьсот миллионов даст? Миллиард? А что делать с правом на ношение оружия? Притом что явочным порядком оно уже введено? Если запретить, то оружие никто не сдаст, и сил у государства, чтобы обеспечить его сдачу, нет – это будет неуважение к закону. А здесь и так не привыкли уважать закон. Оправдывали это тем, что он русский и куфарский, то есть чужой, но Аслан Дибиров был уверен, что и свой уважать тоже не будут.

Амнистия. Один из самых спорных вопросов, приобретающий особую остроту в «обществе – семье». В изоляторах, в тюрьмах вперемешку сидят реальные бандиты и террористы и те, кого задержала полиция и ФСБ с желанием «замешать». Что такое «замешать», Аслан хорошо знал. Мальчиков из хороших семей начинали обхаживать, рассказывать про джихад, про честь, про воинов ислама, давали литературу, потом приглашали на квартиру. Не последнюю роль играл доступный секс – ухтишки или сестры вели собственный секс-джихад, практиковался никях – исламский брак, заключаемый иногда по телефону или через Интернет, это считалось «не грехом». На квартире много говорили про джихад, а потом выяснялось, что квартира принадлежит ФСБ или МВД и все это – провокация. Вызывали родителей, показывали кассеты с сыном, родители в панике начинали собирать деньги и откупать сына от ответственности. Иногда, чтобы веселее собиралось, задерживали сына и начинали бить дубинками в подвале, пытать. А если денег не было, то малолетний придурок шел в зону как террорист, там знакомился с настоящими джихадистами и чаще всего становился уже настоящим террористом, выйдя, уходил в горы. Аслан знал эти истории, как правозащитник, но знал он и о том, что в тюрьмах и изоляторах сидят настоящие террористы, бандиты, джихадисты, которые просто опасны для общества, знал он и подноготную таких организаций, как «Матери Дагестана» и тому подобных. Выпускать этих людей было опасно – но даже он, с его знанием истинного положения дел, не мог разобрать, где сидит реальный террорист, а где – скомпрометированный органами бедолага. А шли к нему родственники и тех и тех, и он понимал, что если он будет говорить «нет», то итогом может стать штурм СИЗО и освобождение всех уже по факту. Так что он говорил «да» даже и в тех случаях, когда не был уверен в правильности этого.

По крайней мере, хорошо, что наиболее опасные сидели далеко, на русских северах, мотали пожизненные сроки. Но уже подступали с ножом к горлу (пока не в буквальном смысле слова) и по этим, требовали ставить перед русскими вопрос об обмене заключенными. Он отбивался, как мог, понимая, что только амиров-пожизненников тут и не хватало…

А за счет чего платить зарплаты? Пенсии? Пособия инвалидам – притом что как минимум три четверти инвалидов – фиктивные, для пособия? Они пытались создавать рабочие группы, как-то выходить на русских – но все отчетливее рождалось понимание, что зарплаты упадут в несколько раз, а пенсии – хорошо, если они вообще смогут их платить. Потому что денег в республике просто не было и взять их сейчас было неоткуда, пока придут нефтяные и газовые деньги… и если придут, и если их не разворуют. Рождалось истинное понимание всей тяжести огромного кома проблем, который свалился на них подобно тонне кирпича с самосвала.

И как, друзья, вы не садитесь – вы в музыканты не годитесь…

Министр юстиции Дагестана Аслан Дибиров дернулся и пришел в себя, ошалело смотря на свой стол и на недопитую кружку с «кофе». Рецепт кофе был испытанным – от трех до пяти ложек растворимого на кружку и столько же сахара. От подобного месива, проглоченного залпом (просто пить это было невозможно), тошнило, тяжко бухало в ушах и глаза лезли из орбит, а в желудке как будто кипяток был налит – но эта адская смесь позволяла держаться на ногах…

Он посмотрел на кружку, потом – на часы. Провел руками по лицу. Перед ним был заваленный бумагами стол, его подбородок неопрятно зарос щетиной, волосы, и так не слишком презентабельные, торчали сальными сосульками, а в голове была какая-то гудящая тишина. Подташнивало, но не сильно. Он все эти дни спал урывками, по два-три часа, у него не было времени привести себя в порядок, и он был в той же одежде, что и несколько дней назад. И он не знал, сколько еще так выдержит…

Рядом, на тумбочке, бормотало радио. Это была его идея – дать вещание в прямом эфире с чрезвычайной сессии дагестанского Госсовета. Надо было дать людям почву для сплетен и пересудов, отвлечь чем-то и одновременно показать, что власть в республике есть, хоть какая-то, но власть. Пока все не поняли, что власти-то и нет, и не ударились во все тяжкие…

Он прибавил громкость, пытаясь пропустить речь говорящего через себя и понять что-то изнасилованным нескончаемой усталостью мозгом…

…Киев является нашей древней исконной столицей, это бывшая столица тюркского каганата. Украинский флаг – это тоже наш флаг, хазарский. А хохол в переводе с тюркского означает «сын неба»…

Аллах… Что это… О чем они… О чем они вообще говорят…

Какой бред… Кто из нас бредит – я или они? Но точно кто-то бредит…

Какой бред… какой бред…

Неужели они получили свободу слова только для того, чтобы выплеснуть из себя весь этот бред, как хозяйка выплескивает помои из ведра.

Что это…

Новый, неприятный звук ворвался в его кабинет, подобно хазарской коннице. Звонил телефон, мобильный, он взял трубку.

– Аслан Ахатович… с вами говорят из администрации президента…

– Да…

– Перед Драматическим театром собирается лезгинский митинг… тысяч пять уже… возможны погромы…

Звук пробивался как-то кусками, он с трудом улавливал смысл. Но понимал, что им на голову свалилась очередная проблема. Десятая – притом что девять предыдущих толком не решены, а к некоторым и не приступали еще…

Когда это кончится.

– Да… – пробормотал он, – еду…

И с ненавистью посмотрел на коричневую жижу в бокале…

Полиция Баку – сразу после начала событий на Кавказе – была переведена на усиленный вариант несения службы.

Усиленный вариант несения службы предусматривал усиление дежурства на улицах, взятие под охрану стратегических объектов жизнеобеспечения, личному составу выдали оружие и отправили на патрулирование всех, кого только смогли. Были подняты беспилотники – Азербайджан плодотворно сотрудничал с Израилем и закупил значительное количество современных израильских беспилотников, способных контролировать всю территорию Баку. Однако были допущены две ошибки. Первая – наиболее опытных оперативников отправили на север, в места компактного проживания лезгин и аварцев, создав там толчею, суматоху и неразбериху – полиции там нагнали слишком много и опера просто мешали друг другу, а режим безопасности на остальной части территории страны был существенно ослаблен. Вторая – ни бакинская полиция, ни МВД Азербайджана не имели серьезного опыта борьбы с терроризмом. К проведению Евровидения был обновлен план антитеррористического прикрытия Баку, но наработки, положенные в его основу, были устаревшими…

Первым террориста заметил сержант полиции Мурад Бакиров. Он и не подозревал, что это террорист – просто ему сначала не понравилась майка, на которой было написано «Садвал!» (а такие майки уже появились), а потом он увидел глаза этого пацана – совершенно мертвые, со зрачками с булавочную головку, уставленные в одну точку. Наркоман…

Поправив автомат, из которого сержант стрелял больше года назад, он направился наперерез наркоману, явно желающему зайти в метро. Сержант вообще-то был дорожным полицейским и больше чем с автошами[23] дел не имел…

Наркоман вдруг ускорился.

– Эй! – крикнул сержант.

Он схватил наркомана за плечо – но тот с неожиданной силой извернулся, и тут сержант почувствовал, как обожгло бок… потом еще раз. Начали подкашиваться ноги… сержант начал падать, и последнее, что он слышал, это крик напарника и выстрелы…

С чего начинается Родина…

Вопрос отнюдь не праздный. Потому что когда какая-то территория волей-неволей становится независимой – этот вопрос встает сразу. А за последние полвека на постсоветском пространстве этот вопрос вставал часто – слишком часто.

Так с чего начинается Родина?

Свободный и независимый Дагестан нашел ответ: Родина начинается с армии.

Ну а как? А если Россия передумает и пойдет обратно отбирать выстраданную независимость?

Одним из тех, кто был категорически против создания армии, был министр юстиции Аслан Дибиров. Как и почти всегда – он оказался в меньшинстве.

Что такое армия? Армия – это совокупность вооруженных людей. Они не производят никакого добавочного общественного продукта, зато требуют себе каждый месяц зарплату, и более того – требуют расходов на обучение, снаряжение и боевую технику. Последняя – очень дорогая, даже если брать и подержанную.

А теперь вопрос. Из каких средств это все оплачивать, если экономика не работает, если Россия больше не платит пенсии и зарплаты бюджетникам, если сбежало большинство бизнесменов, если никто не платит налоги.

По этому вопросу были жаркие дискуссии в Госсовете. Сторонники создания армии утверждали, что найдутся богатые люди, которые возьмут финансирование армии на себя. Аслан не понимал – они дураки или сознательно это делают?

Ведь если богатые люди финансируют армию – то это получается их армия, а не армия государства. А в Дагестане будет все еще круче, потому что в Дагестане более тридцати местных наций и народностей и каждый будет содержать собственное ополчение. Как только ополчение создадут, скажем, аварцы, так тут же начнут создавать даргинцы, лезгины, лакцы и все остальные – чтобы не оставаться с голой задницей. И будут вкладывать в ополчение все свободные средства, чтобы оно было сильнее, чем у других, а как иначе? Потом – при любой драке, при любом коммерческом конфликте – эти ополчения будут задействованы, а русских, чтобы разнять, рядом не будет. И начнется такая буча…

Нельзя сказать, что другие это не понимали – понимали, не дети. Потому и дискутировали, спорили – начинать раскручивать маховик взаимного вооружения никто не хотел. Но с другой стороны – опять поминали Россию (как будто Дагестан мог создать армию, которая остановит Россию) и поминали то, что много молодых людей шляются по городу туда-сюда, и если их не привлечь в армию – они уйдут в криминал. При этом Аслан отметил, что такая простая тема, как создание для них настоящих рабочих мест, почему-то не приходила никому в голову.

Аслан считал, что армия пока не нужна вообще, он сомневался даже в необходимости полиции. Пока у них нет денег на содержание армии, и если положить руку на сердце – то и государства у них пока тоже нет. Они ни сейчас, ни в будущем не смогут создать армию, которая остановит Россию, и даже если они получат деньги от каспийских месторождений нефти и газа, то лучше потратить их не на армию, а на повышение жизненного уровня людей. Лучше им объявить нейтралитет и отказаться от армии вообще. Как Швейцария и некоторые скандинавские страны. Тогда если Россия и решит прийти, за нарушение суверенитета нейтральной, суверенной страны без армии санкции будут даже более суровыми, чем за Крым.

Решило все обращение эмира Кувейта, который пообещал выделить на армию Дагестана сто миллионов долларов в обмен на разрешение легальной работы аль-Васатыйи[25] и некоторых других исламских партий и фондов. Таким образом, можно было создать настоящую государственную армию.

Снова разразилась дискуссия. Аслан был резко против, он пытался доказать остальным членам правительства, что никто просто так, за красивые глаза, не даст сто миллионов долларов, и если дают – то это неспроста. И следом за аль-Васатыйей, которая тоже непонятно, насколько она умеренная, придет Хизб-ут-Тахрир, а следом – «Исламское государство» и «Аль-Каида».

«Исламского государства» все боялись. Но приняли решение попросить двести миллионов долларов…

Двести миллионов долларов дали. На эти деньги быстро подсуетились и закупили машины, снаряжение, технику, набрали людей. Решили провести военный парад – и ради такого дела удалось даже убрать митинг с главной площади Махачкалы, которую переименовали в площадь Имама Шамиля. Там теперь митинговали то одни, то другие – но ради первого в истории государства военного парада площадь освободили. Всем хотелось зрелищ – даже с учетом того, что уже не хватает хлеба…

Утром Аслан прибыл к площади одним из первых. Ему просто не спалось… он в последнее время мало и плохо спал…

Магомед уже был там. Он щеголял в новой форме «жаба степовая» украинского производства и с новеньким автоматом. Форму и бронежилеты закупили в Украине, недостающее вооружение – в Сербии, в том числе «АГСы» и пулеметы «НСВ». И только у сербов имелись автоматические пушки «2А42» в тумбовом варианте, которые можно было поставить на «КамАЗ» и использовать в войне в горах. Минометы и немного артиллерии закупили в Боснии и Герцеговине, там был завод, а дешевые пикапы – в Таиланде. «Форд Рейнджер», как у афганской полиции.

– О, Аслан, – обрадовался Магомед. Он явно гордился формой и своими нашивками. Гордым названием «Первый исламский полк особого назначения (спецназ) имени Имама Шамиля». Кстати, Аслан считал, что можно и нужно искать в истории Дагестана другие примеры, примеры из жизни вольных обществ, примеры горской демократии. Но и тут он был в меньшинстве.

– Салам.

– Салам, салам…

Аслан машинально пощупал форму.

– Как форма? Хорошая?

– Рисунок хороший, – серьезно сказал Магомед, – а ткань не особо саульская.

Они отошли чуть в сторону. У Магомеда была разгрузка, и он гордо держал на сгибах локтей новенький «АК-103» с подствольником и длинным пулеметным магазином…

– А автомат хороший?

– Чего же ему хорошим не быть, он русский. Калашников.

Аслан насторожился.

– Новый?

– Ага, – ответил Магомед, – на базар в Буйнакске съезди, там торгуют. Совсем дешево, да, мы думали – граница, граница. Вся эта граница ч’анда одна.

– Магомед?

…

– Ты понимаешь, что вас могут использовать в разборках?

Магомед усмехнулся, похлопал своего друга по плечу.

– Ле, Аслан, я же нормальный, не в горах вырос. Ко мне уже подкатывали… кружить пытались, я сказал им потеряться. Если армия будет в разборках участвовать, тут такой ай-уй будет. Я так думаю, если у нас государство – то и должно быть государство, как положено. А если какие хайваны тут мутить будут – то это их проблемы, да?

– Саул тебе.

– Не за что, брат. Ты это, как сам?

Аслан улыбнулся через силу.

– Нормально…

– Вай… какой нормально, тебе в горы надо, воздухом подышать. Весь бледный такой.

– Как Аминка? – Аслан решил сменить тему. Магомед потемнел лицом.

– Ай, не напоминай больше эту вонючку, говорить про нее не могу.

…

– С родаками сначала в Москву с…алась, затем в Испанию уехала, лешка стремная[26]. Там щас моделью. Полуголой ходит. Я ей по скайпу звонил, она нас зверьем обозвала, весь народ оскорбила, да. Я ей сказал, потеряйся навсегда, увижу – порву, без лопаты закопаю.

Магомед сплюнул.

– Ничо. Красиво все будет, ту машалла…[27]

Аслан отнюдь не был в этом уверен.

Первый в истории независимого Дагестана военный парад прошел нормально – показали даже подразделение боевых беспилотников, вооруженное китайскими операторскими дронами, с которых можно было скинуть на врага боевую гранату. Выступили авторитетные люди, говорили о независимости, о том, какое великолепное будущее ждет Дагестан – страну гор. Аслан не был в этом уверен.

И еще он хотел бы знать, кто и зачем поставляет в республику русское боевое оружие в таком количестве и по такой цене, что его может купить любой.

В эти дни происходило очень многое…

Аслан Дибиров сам, по собственной инициативе, направился в Дербент, южную столицу Дагестана, где было сильно азербайджанское влияние – впрочем, Дербент был интернациональным городом, почти как Одесса. Там, в ресторане «у маяка» на берегу, он договорился о встрече с представителями азербайджанской общины, среди которых, видимо, были и люди, имевшие выход на самые верха в Баку.

Собирались медленно. По странному стечению обстоятельств, по кривой гримасе судьбы – это был тот же самый ресторан, в котором они принимали представителя Евросоюза Беннетта. А вон там, дальше по побережью, ресторан, где они последний раз разговаривали с Лаймой – точнее, он просто послал ее подальше.

Подъезжали и подъезжали машины. Здесь оказались не только азербайджанцы, в Дербенте были большие вопросы относительно того, как дальше жить и существовать, хотя бы потому, что большую долю в доходах составляет коньяк, и никакого другого рынка для него, кроме России, не существует – в Грузии свои коньяки, а в мусульманские страны коньяк не продашь. Власть в Махачкале привычно больше слушала себя, чем регионы, а регионы вынуждены были только догадываться, в какую сторону качнет. Ну и заносить – чтобы качнуло в нужную. А как же…

– Аслан Ахатович…

Мэр города почтительно склонился к столу.

– Прошу вас…

– Все прибыли?

– Нет… на секундочку…

Он встал из-за стола.

– Сюда…

Они вышли из ресторана, мэр достал из кармана ключи с сигналкой. Новенький, блестящий бело-лунным лаком «шестисотый» «Мерседес» приветственно моргнул фарами.

– Мы должны куда-то поехать?

– Аслан Ахатович… мы знаем, что у вас сегодня день рождения, поэтому… от лица, так сказать, всего делового сообщества Дербента просим…

– Али Даниярович…

В голосе Аслана послышался холодок.

– У меня сегодня нет дня рождения.

– Да? Простите… просто мы подумали.

– Неправильно подумали.

– Простите… еще раз простите – но разрешите тогда узнать…

– Али Даниярович…

…

– У меня нет дня рождения. С тех пор как я стал министром юстиции. И отныне это будет правилом. У государственных чиновников нет дней рождения. Вы все поняли?

Ночью в городе произошла очень серьезная перестрелка из гранатометов и автоматического оружия. Они происходили и раньше, происходили и ночные обстрелы постов из снайперских винтовок с глушителями – но в этот раз одного из отморозков удалось задержать. Удалось задержать случайно, он направлялся к одному из правительственных зданий на машине, в которую была погружена тонна взрывчатки. Перестрелка была устроена, чтобы отвлечь внимание, террорист-смертник добрался до здания и врезался в него, но остался жив по двум причинам. Первая – видимо, в последний момент он нажал на тормоз. испугавшись смерти. Вторая – не сработало взрывное устройство. Несостоявшегося смертника вытащили из машины и начали убивать, но тут их обстрелял снайпер, и пришлось спасаться самим… и в итоге смертника не убили, а доставили в больничку…

Узнав об этом, сам Аслан решил выехать и поговорить с этим человеком. Он понимал, что дело совсем плохо, и он хотел понять, что движет этими людьми, ведущими террор против исламского, независимого Дагестана уже тогда, когда русские отсюда ушли…

Заходя в помещение лазарета при изоляторе временного содержания, он поймал себя на мысли, что он впервые заходит сюда не как правозащитник, а как представитель власти. До этого он обличал избиения, пытки, издевательства – а что делать теперь? Что делать с молодым пацаном, который сел в заминированную машину и направил ее на здание?

Парень лежал на койке, пристегнутый наручниками, около него никто не дежурил. Под глазами у него наливались синяки – симптом сотрясения мозга.

– Ас саламу алейкум… – сказал Аслан.

Ответа не было

– Ас саламу алейкум. Тебя не учили давать салам людям?

Ответа снова не было.

– Ты дагестанец? Из какого ты рода?

Молчание.

– Выйдите все, – приказал Аслан.

Когда все вышли – он взял стул и сел рядом.

– Ты знаешь русский?

…

– Я аварец. Не знаю, какого ты народа, но русский ты знаешь, и потому буду говорить с тобой на русском. Хочешь, я расскажу про свою мечту?

…

– Я родился и вырос на этой земле, и я сын своего народа. Но так получилось, что моя мать была русской. Мой отец женился на ней против воли своего отца и рода, и все об этом знали. Тебе это знакомо?

…

– Из-за этого многие считали меня не совсем дагестанцем, неправильным дагестанцем, изгоем. Но это не мешало мне любить эти горы и это море больше некоторых других, тех, кто считает, что они настоящие дагестанцы, а других как будто бы не Аллах Всевышний создал. Знаешь… летом я не раз ездил в горы к родственникам, и мне там нравилось. Представь себе, как бывает, когда облако садится на гору. Ты как будто в вате… в мокрой вате… ничего не видно, смешно и страшно. Мы – счастливые люди. Мы можем касаться руками облаков – значит, мы живем где-то совсем рядом с небом…

…

– Я учился и здесь, и в России, и в Европе, я неоднократно ездил в Европу, я видел, как там живут люди, и мог сравнивать. Я ездил по странам и видел, что люди живут совсем по-другому и при этом – живут намного лучше нас. Я пытался понять, почему так. Ведь многие из нас искренне верят в Аллаха Всевышнего, а он не дает нам ни успешного торга, ни преуспеяния, ничего – так почему же так, а?

– Потому что вы все находитесь под гневом Аллаха, – процедил парень.

– Под гневом Аллаха? А почему?

…

– Мы находимся не под гневом Аллаха, а под гнетом собственной глупости и отсталости. Так, как мы, больше никто уже не живет. У нас каждый знает, кто чей родственник, и относится к людям в зависимости от этого – а не от того, какой человек есть. У нас если кто-то приезжает с деньгами – все думают, как урвать, а не как помочь организовать бизнес. Мы гордимся, что мы единый народ – но на деле только угрозы заставляют нас быть честными друг с другом, мы готовы кидать друг друга, что по мелочам, что по-крупному.

…

– Но меня больше интересуешь ты. Знаешь, кто я?

…

– Я был правозащитником. Когда вы уходили в лес, когда вас ловили, избивали до черноты, пытали – я помогал вам. Как мог. Я в чем-то понимал вас… Дагестан никогда сам не определял свою судьбу. И все те болезни, какие были в России, они были и у нас вместе со своими собственными. Вы сражались против несправедливости… я тоже видел эту несправедливость, и сражался с ней, правда, по-своему. Это было не так давно – но теперь все переменилось, верно?

…

– Теперь Дагестан независим. Ты не знаешь, как теперь называется Дагестан?

…

– Исламская Республика Дагестан.

На самом деле Аслан был против и этого, он был за название «Демократическая Республика Дагестан». Другие предлагали название Исламское государство (вилайет) Дагестан. Но были и те, кто был против, потому что с таким названием не получить помощи от ЕС. А отказаться от названия «Исламское» – значит восстановить против себя религиозную часть населения и мулл, утратить часть и без того скудных инструментов контроля над ситуацией. Сошлись на «Исламская Республика Дагестан», хотя все понимали, что это оксюморон. Ислам и демократия несовместимы в принципе, потому что, как метко сказал один ближневосточный шейх, Аллаха не выбирают, Аллаху подчиняются. На родине этого шейха уже грохотала несколько лет гражданская война, унесшая к этому времени больше ста тысяч жизней…

Короче говоря, каждый видел в Дагестане свое, и это распространялось не только на название…

– Ответь мне, против кого ты воюешь? Ты воюешь против собственного народа?

И тогда задержанный заговорил, размеренно, обдуманно и страшно:

– Нет Бога кроме Аллаха, кого Аллах направил, того никто не собьет, а кого Аллах сбил, того никто не направит. Долгие столетия земли мусульман находились под властью кяфиров, но СубханАллах, куфарской и джахильской власти приходит конец по всему миру, в том числе и на моей земле. Все большее число людей из разных народов принимает веру в Аллаха, могущественного, достохвального, у которого нет сотоварища, и направляется в места, где идет джихад, ища для себя одного, победы или шахады. Мы подняли меч и не опустим его, пока не утвердим «Ла иллаха илля’Ллагъ»[28] на землях Халифата, а затем и по всему миру, не прекратим джихад, пока хоть в одном уголке мира, созданного самим Аллахом, есть место джахилии и куфару. Вилайет Дагестан избавился от власти кяфиров, но попал под власть мушриков, поклоняющихся идолам и тем самым впавших в ширк[29] и вышедшим из ислама. Несомненно, что тот, кто ведет себя недостойно, тот кяфир, и я буду сражаться с ним, пока силой, данной мне и моим братьям Аллахом, мы не очистим вилайет Дагестан от всяческих проявлений куфара и ширка и пока все жители этой земли не уверуют в одного лишь Аллаха. Уничтожать кяфиров, бидаатчиков и мушриков есть фард айн[30] любого мусульманина, и я буду это делать, пока Аллах дает мне силы. Аллаху акбар. А что касается тебя – может, ты считаешь себя мусульманином, но ваша власть есть власть т’ъагута[31], потому что вы ищете себе иных законов, кроме шариата, и значит, вы ничем не лучше русистов. Аллах яхдык[32].

Аслан встал:

– Ты не сын своего народа, не сын своего отца и не сын этой земли. Ты выродок, поднявший руку на отца, на своих братьев. Ты думаешь, что ты идешь тропой в рай, но на самом деле ты бредешь тропой, ведущей прямиком к шайтану, аузу билла мина шайтан-и-раджим. Когда-то я думал, что с вами можно договориться, но теперь вижу, что нет. С вами договориться нельзя. Аллах да помилует тебя и да направит на путь истинный.

– Ва алейкум… – ответил задержанный, не отрывая взгляда от молодого министра юстиции Дагестана.

И тебя…

На следующий день в республике началось восстание.

Сам Аслан утром пришел на работу. Примерно через час сообщили, что во время утренних намазов муллы сообщили, как власти перебили мусульман, и разъяренные вооруженные люди после намаза бросились на улицы. Аслан пытался разбираться какое-то время в том безумии, что творилось в городе. Но понял, что бесполезно. Время уже было далеко за полдень, и все было напрасно – все для себя все решили. Звонили телефоны… но на местах никого не было. Он ответил на пару звонков, а потом закрыл свой кабинет, забрав из него небольшую сумочку с личными вещами. И направился – как и все – на площадь…

Первое, что он услышал, это был автоматный треск. Строчили из автоматов, то тут, то там стреляли, непонятно в кого. Люди, не боясь, бежали к площади. Он увидел, как мимо проехал серый грязный джип «Тойота Лендкрузер», окна были опущены вниз до предела, боевики сидели в окнах и строчили в воздух из автоматов. Джип медленно двигался, люди его не боялись, то тут, то там слышались выкрики «Аллаху акбар! Аллаху акбар!»…

На площади, на прилегающих улицах – не протолкнуться от людей. Кто-то орет, кто-то режет барана, кто-то просто смотрит… не видно, чтобы кто-то оказывал сопротивление.

– Аллаху акбар!

– Аллаху акбар!

– Мухаммад расуль Аллах!

Какой-то мужик, бородатый, пахнущий потом – схватил Аслана и стиснул его в объятьях.

– Дай я тебя обниму, брат…

…

– Аллах услышал наши молитвы. Новая власть приходит, чистая, не весь это неджес! Наша власть! Народная!

…

– Хвала Аллаху, брат! Ты чего не радуешься?

– Нет, – ответил Аслан, – я рад…

Как и следовало ожидать, власть Верховной Шуры оказалась недолгой. Но никто не мог предположить, что она окажется настолько недолгой.

Всего на два дня.

Потому что в Верховной Шуре было совмещено несовместимое. Отряды боевиков-националистов из отдельных сел и отдельных народностей. И бандформирования ваххабитов и их амиры. Для этих национализм был грехом, наказание за который – смерть. В отличие от националистов ваххабитам было плевать на национальные и культурные особенности, и они собирались поддерживать только один язык – аварский. И ни о каком Дагестане они знать не хотели – в их понимании Дагестан был только провинцией Имарата Кавказ, а тот в свою очередь – провинцией Исламского халифата. Никакая самобытность им не была нужна, к тому же они отрицательно относились к разнузданным националистам, обвиняли их в употреблении спиртного, наркомании, прочих излишествах. Националисты тоже относились к ваххабитам крайне настороженно. Большая их часть исповедовала традиционный, суфийский ислам, имела религиозных наставников, шейхов, – по мнению ваххабитов, они придавали этим Аллаху сотоварища и были бидаатчиками, то есть делали нововведения в Коран. Первый же вопрос – о переименовании Махачкалы в Шамилькалу – расколол Шуру на два враждебных лагеря. И почти сразу же полилась кровь.

Искрой, от которой загорелось пламя, стал первый же намаз, совершенный при правлении Шуры. Ваххабиты, которые ранее совершали намаз в мечети на Котрова, пришли в центральную Джуму-мечеть, где их не ждали. Сразу после намаза и проповеди между суфистами и ваххабитами начался скандал…

Скандалистами были двое: один – молодой человек с бородой, почему-то короткой (видимо, он следовал ханафитскому мазхабу, согласно которому длина бороды должна быть такой, чтобы волосы помещались в кулаке, а все остальное можно отрезать), штанах до середины голени (чтобы шайтаны не цеплялись) и стойким запахом немытого тела. Второй – повыше его ростом и на пару лет постарше, с модно укороченной бородкой, в зеленой шапочке – пясе. Такие в республике назывались мюридами, и говорили, что они придерживаются сиратль мустакъим, или «первого», срединного пути. К спорящим тут же присоединились соратники.

Начался спор с обычной «темы» – надо или нет шевелить указательным пальцем при совершении намаза, салафит доказывал, что надо, а мюрид – что это ересь. Вспомнив про ересь, салафит обвинил мюрида в том, что они совершают зикр – то есть путешествуют к святым местам, носят амулеты, что есть проявление неверия и поклонения идолам, и празднуют мавлид, то есть день рождения Пророка, и потому являются бидаатчиками, искажают истинный смысл Корана, что строго запрещено. В свою очередь мюрид обвинил салафита в неуважении к народу и к самому Пророку Мухаммеду, раз салафиту ненавистен день его рождения. Потом перешли к наличию шейхов, то есть духовных учителей, и обвинениям в ширке, то есть многобожии, придании Аллаху сотоварища, ношении религиозных амулетов, в свою очередь мюрид заявил, что целование рук и уважение сведущих людей разрешено шариатом, и назвал салафита дикарем, который не признает исламских ученых вообще и распространяет дикость и суеверия, читая Коран в норе где-то в горах. Салафит спросил – сильно ли много знал шариат шейх Апанди, который до того, как стать шейхом, работал чабаном, а потом пожарным. Мюрид начал насмехаться над некоторыми религиозными передачами, идущими по спутнику из Саудовской Аравии – салафиты специально покупали спутниковые комплекты, записывали их на видео и передавали друг другу, смотрели на телефонах и благоговели, причем большинство даже не понимало, о чем идет речь, потому что в недостаточной степени знало арабский. Затем подняли самую больную тему – салафит обвинил мюрида в том, что ДУМ тратит деньги только на религиозные сооружения, дорогие джипы и роскошь, в то время как миллионы и миллионы мусульман живут в нищете и им надо помогать, а джихад фард айн. Мюрид тотчас обвинил салафита в том, что они прикрываются религией Аллаха, а на самом деле, они обычные воры, занимаются вымогательством и совершают заказные убийства. А их амиры строят на деньги, полученные от вымогательства, дворцы в Турции и в Дубае, открывают сети супермаркетов и предаются излишествам…

И все это сильно походило на воронью слободку или выяснение отношений на советской торговой базе после ревизии, кто и сколько на самом деле украл, если бы не трагические обстоятельства, в которых все это происходило.

Началась драка… кто-то тузил друг друга кулаками, а кто-то уже бежал к машинам, оставленным на улице…

Хлопнул дверью, схватил небрежно брошенный на заднем сиденье автомат…

Тра-та-та, – сухо прокашлялся Калашников, – тра-та-та-та-та…

И ему ответили другие…

– Салам, брат…

– Салам…

– Че, пойдем, потрясемся сегодня?

Москва – огромный, равнодушный и чужой город. Но даже тут можно встретить единомышленника, единоверца. Того, с кем ты говоришь на одном языке.

Брата…

Москва – это город, полный соблазнов, но вместе с тем и опасностей. Соблазны – это доступные девицы, скоростные машины и в общем и целом – деньги. Которых в Москве хоть ж… ешь. Совсем не как в Махачкале. А опасности – это МВД и ФСБ, в отличие от местных – совершенно чужие и с которыми не договоришься. Ну и местные. Русские слабые, они слабее даже дагестанских русских, которые живут в прибрежных городах и которых не так мало. Но бывают случаи, когда палку перегибают – и тогда русские восстают, а власть принимает меры. Причем в этом случае власти плевать, виновен ты, не виновен. Нужна демонстративная расправа – и она состоится. Ну или… в горы.

Наконец, Москва это убежище. Для тех, кто больше не хочет жить в Дагестане и помнить, кто чей родственник, кто из какого клана – и тому подобные детали, без которых жизнь в дагестанском обществе просто немыслима. В Москве всем всё равно, кто ты, кто у тебя родственники. В Москву едут обесчещенные на родине девицы, которым найти нормального мужа уже не светит. В Москву перебираются потерявшие авторитет парни. В Москву перебираются бизнесмены, которым надоело платить, помимо налогов, еще и откат властям и закят «лесной налоговой». Наконец, в Москву перебираются те, кому не находится места в этой прикаспийской республике с быстро растущим населением, – и Москва принимает всех. Может, поэтому она стала крупнейшим городом Европы, обогнав даже Стамбул…[41]

– Не… не хочу.

– А че так?

– Нездоровится. Съел чего-то.

– Вах, брат, мясо надо есть. Мясо…

– Да ем я мясо…

Так, Магомеда признали бы лехом… то есть лохом, некультурным селянином и вообще человеком, с которым не стоит иметь никаких дел. Если бы не размеры – Магомед имел рост сто девяносто пять сантиметров, как и многие – ходил в качалку, занимался спортом, и в махаче мог выстегнуть кого угодно…

– Ладно, брат, не теряйся…

Хлопнула дверь. Денег особо тоже не было – и потому они снимали квартиру на двоих.

Магомед выждал десять минут, посмотрел на часы – и хворь как рукой сняло. Он начал быстро одеваться.

Как и ожидалось, Магомеда исключили из университета. Дальше путь его лежал в республику, где можно оформить перевод, заплатить и диплом все же получить, хотя и менее престижный. Ну и как-то урегулировать вопрос с местными правоохранителями – потому что так они не отстанут. Раз попал…

Но Магомед не поехал в родной Дагестан. Магомед разбил свой телефон и выехал на джихад…

Две машины, в каждой из которых было по восемь бойцов, не считая водителя, остановились на горной тропе. Справа была гора, пологая, но высокая, а слева она уходила в долину. Селение было впереди…

– Хвала Аллаху, доехали… – сказал Иса, первым выбираясь из машины. Он вообще все старался делать первым, этот гражданин Великобритании. Его отец и мать работали как проклятые, стараясь встроиться в британское общество и вывести в люди шестерых своих детей, а он бросил университет на втором курсе, принял радикальный ислам и выехал в Сирию, где встал на джихад. В отличие от своих родителей он не был лицемером.

Моджахеды подошли к головной машине. Все они были одеты в черную боевую униформу, которую шили в Саудовской Аравии для полиции, взяв за основу выкройки комбинезона 22SAS. Все они были хорошо вооружены, а на машинах имелись пулеметы «ПК» румынского производства. В отличие от «ДШК» они позволяли вести более точный огонь…

– Сюда послушали. Муртадов тут человек двадцать, а может быть, и более. Вот здесь вот у них пост, но там, иншалла, всего два человека. Работаем: Вахид со своим джамаатом убирает пост, только тихо, после чего начинаем движение. Как только доходим до стен – работаем индивидуально. Технички при первом же выстреле на скорости проходят вот сюда, до поста, и отсюда начинают работать на прикрытие. Никому не теряться, держаться своих амиров. Всем все понятно?

…

– Тогда Аллаху акбар. Пошли…

Странная это была война…

Сирия… Страна, где проповедовали еще апостолы, Дамасский престол старше Ватиканского и основан непосредственно апостолами. Часть Турции, сохранявшая христианство, после Первой мировой она попала в колониальную зависимость от Франции и до сих пор сохранила часть того особенного французского очарования с терпким привкусом Востока. До сих пор в ней были сильны христиане и алавиты – странная шиитская секта, которая больше не встречалась нигде в мире. Несмотря на диктатуру, в этой стране было довольно-таки либеральное правление, скорее автократическое. По крайней мере, режим был точно мягче, чем у Саддама Хусейна. После смерти Хафеза Асада страну наследовал Башар, врач-офтальмолог, работавший в Англии. Его супруга была мусульманкой, у них было трое детей.

С чего все началось? Наверное, началось все в 2004 году, когда американские войска вторглись в Ирак, армейские офицеры и руководящий состав партии БААС побежали из страны. Большинство – в соседнюю Сирию, где тоже правила БААС, но сирийская. Прибытие до полутора – двух миллионов беженцев в страну, которая жила не слишком-то богато, сильно обострило обстановку, повысило цены на все, сделав недоступным то, что ранее было доступным. Добавила напряженности и небывалая засуха, которая привела к тому, что крестьяне стали массово бросать землю и бежать в города: в один Алеппо за пять лет, предшествующих конфликту, переселилось двести тысяч человек, а всего население города за десять лет увеличилось на 20 %. К тому же Хафез Асад вел странную политику: он, например, привечал в стране чеченских боевиков, бежавших из Ичкерии, и таких было несколько тысяч. Главным союзником Сирии стал Иран, что явно не нравилось окружающим странам. При этом в Сирии была русская база… хоть и ущербная, пункт питания, но база.

После того как из Ирака ушли американцы, в соседней стране сильно обострилась обстановка, две религиозные общины страны, шиитская или суннитская, снова начали проверять друг друга на прочность… как будто бы не было религиозной войны 2005–2008 годов, которая унесла до семисот тысяч человек только убитыми[53]. Иракские силы безопасности, на тот момент достаточно сильные, вытеснили суннитские бандформирования в соседнюю Сирию, а Башар Асад вовремя не принял мер предосторожности, он был не таким жестоким, как отец. И тут началась так называемая Арабская весна.

Говорят, что протесты начались с того, что двое пацанов в Дераа написали на стене антипрезидентские лозунги. Оба были несовершеннолетними, и их задержала авиационная разведка (Хафез Асад был генералом ВВС). Когда их отцы пришли спросить о судьбе своих детей, им сказали: сделайте новых и забудьте этих. Когда люди возвращались с похорон – похороны были без тел, – по ним открыли огонь неизвестные снайперы. После чего начали создаваться отряды самообороны.

Надо сказать, что к тому моменту Башар Асад не полностью управлял страной. Силовые структуры находились под контролем его брата, Махера Асада, командующего четвертой танковой дивизией. Именно он приказал бросить на восставшие города танки, до этого он неоднократно фигурировал в самых разных делах, в частности в деле об убийстве ливанского премьера Харири. Поняв, что дело плохо, Башар Асад пытался исправить ситуацию – он извинился перед погибшими, распустил правительство, пообещал удовлетворить часть требований повстанцев. Но это был две тысячи одиннадцатый год. Год, когда по Арабскому Востоку шагала Арабская весна. Именно в Сирии ей предстояло утонуть в крови…

Они выдвинулись на рубеж атаки и залегли, группа Вахида ушла вперед. Несмотря на ночь, над горами сохранялся какой-то свет, и на темном фоне были едва заметны, но все же заметны контуры зданий. Здание, в котором занимала оборону местная шабиха[54], представляло собой типичный гостевой дом. Обычно в арабских деревнях скидываются и строят отдельный дом для гостей, так как это входит в традиции гостеприимства.

Они лежали на голой земле и ждали. Поскольку Магомед был крупным и физически сильным – у него в качестве оружия была автоматическая винтовка «FN FAL» бельгийского производства со складным прикладом. И ружье китайское, двенадцатого калибра, полуавтоматическое, укороченное, похожее на русский «Вепрь» – их брали те, кто хотел, как второе. Пулемет ему пока не доверяли, потому что рано…

Остальные в основном были вооружены «калашниковыми», но были и «М16», которые часто использовались как снайперские. Вообще, с оружием проблем не было.

Просверкнул фонарь. Готово.

– Пошли.

Они побежали вперед. Дом стоял очень удачно, на дороге, а дальше дорога поворачивала и уходила вниз, в долину. Он был двухэтажным, но без окон, а пространство перед ним было обнесено каменным заборчиком примерно по колено…

– Все чисто?

– Иншалла…

– Машин много…

Населенный пункт был окружен общей стеной, это был забор, который не имел разрывов между домами и представлял собой отличную оборонительную позицию. Плохо было то, что до забора – больше километра, причем по пологому, засаженному полю, на котором нет укрытий…

А машин и в самом деле было много, что могло значить и то, что людей там много…

Амиры, передавая друг другу белорусский ночной бинокль, который был один на весь джамаат, пытались понять, что делать дальше. Как вдруг от заборчика коротко треснула очередь… от их заборчика.

– Ай, шайтан…

И все завертелось в круговерти…

– Аллах акбар! – заорал кто-то.

Застрочил еще один автомат.

– Вперед! – заорал кто-то. – Аллаху акбар!

И они побежали…

– Снайперская винтовка Драгунова состоит из следующих основных частей и механизмов…

…

ствола со ствольной коробкой, открытым прицелом и прикладом

…

крышки ствольной коробки

…

возвратного механизма

…

затворной рамы

…

затвора

…

газовой трубки с регулятором, газового поршня и толкателя с пружиной

…

ствольных накладок.

Теоретическое занятие организовано под огромным шатром, для того чтобы удобно было сидеть – подстелен ковер. Больше ста человек сидят и напряженно слушают лектора, выступающего в военной форме НАТО без знаков различия. Рядом с ним арабский переводчик переводит все на арабский и показывает названные детали винтовки. Лектор – то ли поляк, то ли чех, то ли еще кто…

Сто человек прибыли из разных стран, но желание у них одно – свергнуть кровавого диктатора Башара Асада, долгие годы тиранящего Сирию, и помочь свободолюбивому сирийскому народу пойти по пути свободы, демократии и процветания.

Но для этого надо одержать победу в войне с армией тирана.

Среди тех, кто желает Сирии свободы, демократии и процветания, и Абдуррахман с Магомедом. Они прибыли в эту снайперскую школу, организованную Иорданией, для того чтобы научиться снайперскому искусству и стать настоящими снайперами. Вообще-то в школу послали Абдуррахмана, но поскольку у каждого снайпера должен быть второй номер – Абдуррахман мог выбрать напарника. Он выбрал Магомеда, потому что больше никому не доверял, – и так Магомед оказался здесь, в этой странной снайперской школе. Школа эта построена на территории Иордании, все расходы оплачивает Саудовская Аравия, а обучение ведут англоязычные инструкторы. Вот такой вот интернационал в действии…

Как они попали сюда? Очень просто – они сказали, что являются бойцами Свободной сирийской армии, за них поручились – и их направили сюда. Конечно, это было не так, и они не воевали за ССА[56] – но как проверишь?

Судя по разговорам после отбоя – таких, как они, тут большинство, а те, кто действительно воюет за ССА, боятся с ними связываться, чтобы не получить ночью заточку в спину…

Здесь не так плохо – по крайней мере, лучше, чем под асадовскими минометами и «Градами», или выцеливать из развалин смотровой прибор танка. Их кормят четыре раза в день, при этом один раз в день обязательно мясное блюдо. Им выдали одинаковую форму – немецкий троппентарн. Очень хорошая форма – ткань не рвется, не сносить такую. Им выдали и винтовки, правда, разные. Кому-то достались СВД, кому-то – менее точные «Дракула»[57] или югославские «М91».

И учат их бесплатно.

– Движение… на одиннадцать.

– Вижу… говори…

– Один пикап. Оружия нет.

– Скорее всего жратву везут…

Магомед дисциплинированно пометил в блокнотике: «19.07 один пикап, белый».

И два значка, один из них означал – оружия нет, второй – не представляет интерес. Так было проще делать записи – и в то же время ты полностью контролируешь ситуацию. Так объяснял Джонатан-устаз, а он знает в этом деле толк. Надо делать, как говорил Джонатан-устаз, тогда останешься в живых.

Теперь они – снайперы. Снайперы Исламского государства.

Снайперы в Алеппо…

А на сей день нет на земле места страшнее, чем Алеппо…

Алеппо – это город, разделенный даже не пополам: линия фронта проходит по улицам и кварталам, изгибаясь уродливой дугой и оставляя одну часть города под контролем моджахедов, а другую – правительственной армии. Практически вся территория вокруг Алеппо – под контролем моджахедов, но дорога на Идлиб контролируется правительственными войсками.

Это еще одна особенность этой войны – чаще всего удержание тех или иных населенных пунктов зависит от того, можно ли осуществлять снабжение гарнизона. Если можно, то он может держаться годами. Территории, находящиеся под контролем моджахедов, тоже условны, там большей частью нет никаких укреплений и постов, и территорией под контролем моджахедов называют обычно ту, где население против Асада, а армии на постоянной основе там нет. У сирийского правительства нет сил и технических возможностей, чтобы наладить постоянное патрулирование с воздуха неконтролируемых территорий с уничтожением всех подозрительных колонн и групп. Впрочем, и в этом случае партизанская война не закончилась бы. Нельзя отрицать – есть значительная часть сирийского общества, поддерживающая моджахедов и готовая сражаться с правительственными силами.

А сам Алеппо, некогда торговая столица страны, – теперь это мертвый, убитый войной город…

Он разделен на две части, и в обеих люди как-то пытаются выжить. Они отгораживаются друг от друга блокпостами и баррикадами – только в Сирии можно увидеть такую картину, когда улица полностью перегорожена поставленными на попа грузовиками – это от снайперов. Часто армейский блокпост, откуда работает снайпер, или высотка какого-то правительственного здания, исклеванная пулями, – это и есть все присутствие власти, а снайперы и вертолетчики, сбрасывающие на город самодельные бомбы – это и есть единственное общение власти с народом все последние годы. Но нельзя только на власть списывать все происходящее: народ тоже хорош. Сирия стала полигоном Сатаны, местом, где в корчах и муках кончается старая история Ближнего Востока и начинается новая. А новая – это ИГ. «Исламское государство»[59]. Шариатские суды, работорговля, секс-джихад, требование закрывать тканью половые органы скота при продаже его на рынке, массовые казни женщин, детей, христиан – всех, кто против. Правоверный, придерживающийся умеренных взглядов, – хуже неверного, и его надо убить в первую очередь. И самое страшное – все эти людоедские идеи и практики имеют поддержку значительной части населения! Сирийцы идут в ССА, во Фронт ан-Нусра (там типа умеренные мусульмане воюют, хотя умеренные это те, у кого патроны кончились), получают там американскую, турецкую помощь, отправляются в лагеря в Турцию, в Иорданию, там проходят военную подготовку, получают оружие, в том числе и ракеты ТОУ, после чего возвращаются и тут же… переходят на сторону ИГ. И точно так же – среди алавитов, христиан, курдов, военных и их семей, может быть, кто-то и понимает, что режим Асада – не лучшее будущее для их страны, но выхода у них нет. Если они сдадутся, дрогнут, проявят слабость, то их самих, все их семьи безжалостно уничтожат, и в этом не сомневается никто. Ближний Восток не идет к демократии, он ищет окончательного решения вопросов. Точно так же, как искали их сто лет назад в Европе – перед Первой мировой…

И все это кажется воплощением ада на Земле – но для того, чтобы иметь полную картину происходящего, надо посмотреть на все и с другой стороны…

На могилки во дворах в общем-то современного для Востока, многоэтажного города – поскольку все дороги простреливаются, и на кладбище хоронить никого нельзя, – когда кого-то убивает при обстреле, его хоронят прямо во дворе дома. Те, кто остался в живых, просто переселяются из разрушенных квартир в соседние и живут дальше.

На медицинские пункты, где из последних сил, без лекарств, пытаются хоть как-то помочь раненым. Раненым пулями снайперов, взрывами бочек со взрывчаткой, которые сбрасывают на города правительственные вертолеты. Нет ничего удивительного в том, что обычное наказание для пойманного сбитого летчика – снять скальп.

На блокпосты, откуда работают снайперы, пулеметчики, на здания тюрем, полицейских управлений, штаб-квартир авиационной разведки – иногда такое здание является единственным опорным пунктом, и осада его длится месяцами. У власти нет сил, чтобы контролировать что-либо, кроме этого, а у народной милиции нет сил взять это укрепленное здание или блокпост. Пуля снайпера – вот единственное общение народа с властью: на многих улицах есть опасные переходы, и у них всегда длинные, по три-четыре метра, крючья. Ими вытягивают в безопасное место раненых…

На магазинчики, владельцы которых не уехали, остались со своими покупателями и по-прежнему продают им свои лепешки, – и какие очереди выстраиваются у этих магазинов.

На народных милиционеров, которые патрулируют свои опасные улицы и с гордостью показывают, как у них сокращается число преступлений. Да, у них на голове повязка с шахадой, но они всего лишь хотят навести и поддерживать порядок в разваливающемся на куски мире. И если единственная религия, единственная система координат, которой готовы подчиняться все – это шариат…. то что тут поделаешь? Да, было бы хорошо, если бы было что-то другое. Но кто им дал что-то другое? Кто показал выход из кровавого тупика? Американцы, которые вломились в соседнюю страну? Турки, которые сознательно дестабилизируют ситуацию? Никто не показал.

Власть и население мятежных территорий живут так уже который год, обмениваясь ударами.

И назад дороги нет.

Для Магомеда Сирия была чем-то далеким, почти таким же, как Мекка, – в Мекку надо было совершить хадж, но он планировал сделать это уже в более взрослом возрасте. Но постепенно он полюбил эту страну. Полюбил жителей мятежного Алеппо – в ответ на ту любовь и восхищение, какие они выказывали по отношению к нему. Он был снайпером. Тем, кто может на равных бороться со снайперами режима. Тем, кто защищает их…

Здесь у него появилась женщина, но самое главное, здесь у него впервые появились чувства к женщине…

Надо сказать, что женщины у него были и до этого. Махачкала в этом смысле обычный российский город, со своеобразным колоритом, правда. Смесь ислама, колхоза и гламура. Девушка – особенно если из хорошей семьи – защищена нормами исламского закона и силой своего туххума. За неподобающие действия могут объявить кровную месть, а это резня на долгие годы. Но женщины есть женщины, и потому они неподобающе одеваются и провоцируют парней – стоит ли удивляться, что потом их насилуют. Но если делать все по-тихому, то можно и без насилия… только чтобы никто не знал.

Магомеду было хорошо с женщинами, но нельзя сказать, что он их любил – просто делал туда-сюда, как и все парни, чтобы напряжение сбросить.

Но Ранию он полюбил…

Рания была палестинкой, у нее было такое же имя, как и у королевы Иордании, и она была врачом. А поскольку она училась в Москве, то знала русский. И работала здесь волонтером в местном центре помощи.

Так получилось, что они попали. Боевики шабихи и скорее всего иранские добровольцы обошли их по соседней улице и отрезали путь к отступлению. Они оказались зажаты на небольшой площади, запросили подмогу и ожесточенно отстреливались. Подмога выразилась в выстреле из самодельного миномета газовым баллоном, набитым взрывчаткой, но хайван, который управлял минометом, перепутал координаты своих и чужих и вместо противника положил мину аккурат на площадь. Магомеду большой осколок ударил по ноге, было плохо – и, астауперулла, могло дойти до того, что придется ногу отнимать. Они каким-то чудом на пикапе прорвались по улице, доехали до пункта медицинской помощи… там как раз дежурила Рания, она была маленького ростика, ему по грудь. И Магомеду было стыдно, он потребовал врача-мужчину, потому что придется срезать штаны, а быть без штанов перед женщиной – недостойно мужчины, воина и моджахеда, идущего по пути Аллаха…

Но ему было нехорошо, и сопротивляться он не мог.

Рания его совершенно не стеснялась, но при этом она не была «четкой бомбитой», каких в изобилии было в Махачкале. И нельзя было сомневаться, что она любит свой народ и Аллаха – волей Аллаха она возвращала к жизни даже совсем безнадежных братьев.

Он зашел к ней на перевязку раз. Потом еще раз и еще…

Потом он зашел уже не за перевязкой.

Рания владела русским, поэтому Магомед в отличие от других братьев смог нормально учить местный диалект в общении с девушкой. С Ранией он также познал все прелести секса не с малолеткой с кучей комплексов, а со взрослой, уверенной в себе женщиной.

На сленге Махачкалы Рания называлась постоянкой, но Магомед не хотел называть ее таким названием.

В джамаате о Рание знали, и кто-то из братьев открыто проявлял осуждение, скорее из зависти, но при этом мотивируя свою позицию отрывками из Корана… впрочем, Коран был столь обширен, что можно было найти отрывок на любой случай, совсем как в полном собрании сочинений В.И. Ленина. Но амир прекратил все разговоры, сказав, что никях на джихаде разрешен, если только он не мешает моджахеду сражаться во имя Аллаха. Никях – это мусульманский брак такой, в Дагестане лесные братья часто его заключали…

Снайперами в Алеппо были все или почти все, но в то же время снайперов было немного.

Международная коалиция, выступающая за отстранение от власти президента Асада, поставила сюда немалое количество огнестрельного оружия, включая и винтовки с оптическим прицелом. Да, устаревшего, но кто назовет устаревшей винтовку «Штейр ССГ» первой модели, произведенную в те времена, когда в Европе была настоящая промышленность, собранную руками квалифицированных австрийских оружейников, которые собирали свою армию на две мировые войны, с оптическим прицелом Kahles, который считался и считается одним из лучших в мире, на который фирма дает пожизненную гарантию. Вот такие вот винтовки попадали в руки самым разным людям, большая часть из которых была гражданскими мстителями, мстящими за убитых или пропавших без вести армии, а заодно и тому парню из соседнего квартала, которому не повезло исповедовать другую религию. Эти люди выбирали позицию, которую сами считали удобной, пробивали там пару дыр в стене, садились и стреляли. По военным, по невоенным, по женщинам, по детям из соседнего квартала – все равно по кому. Все понимали, что жизни теперь не будет, и если не убить или изгнать всех, кто не такой, как ты, война так и будет длиться. Она и длилась – медленная и кровавая мясорубка, без побед и поражений. Просто люди уничтожали друг друга – уже без особых лозунгов, без командования, без идей. Просто уничтожали друг друга…

Но среди всей этой мясорубки, в которую можно было попасть, просто показавшись на улице или неосмотрительно выглянув в окно, охотились и настоящие снайперы.

Магомед и Абдуррахман – точнее, Абдуррахман и Магомед – заняли позицию, которая была по меньшей мере спорной. Не лучший обзор – мешает разрушенное недавно прямым попаданием бочки, сброшенной с вертолета, здание на углу (оно, кстати, до сих пор отчего-то курится дымком) и пыль от проезжающих на большой скорости по дороге машин. И дальность – для большинства местных стрелков она слишком велика. Гораздо ближе находится другое здание, на противоположном от разрушенного углу. Там – аванпост сил ССА, это типа умеренная оппозиция, хотя по сути – кяфиры они. Оттуда работают сразу несколько снайперов. Вот они-то послужат приманкой и замаскируют действия настоящих снайперов, какими являлись Абдуррахман и Магомед. Если надо, замаскируют даже ценой собственной жизни.

Если это не поможет, то в проулке стоит пикап, на нем – «КПВТ», снятый с бронетранспортера. Когда стреляешь из него – из-за вспышки ничего не видно, Магомед пробовал. Но кяфиры прячутся, когда он начинает стрелять, потому что он пробивает стены. Если надо будет – он прикроет отход…

У обоих у них городские костюмы Гилли, полученные в лагере и маскирующие под крошево бетона и камней. Магомед удивился бы, узнав, сколько стоит один – полторы тысячи долларов, за эту цену в Махачкале можно машину купить. Оружие у них румынское – винтовка «Дракула» 7,62 с нестандартным оптическим прицелом «Люнетта 12Х» и глушителем, а у Магомеда – укороченный «Мини-Дракула», и еще пулемет Калашникова, но со складным прикладом и коротким стволом. Магомед был очень горд, что он у него есть – на Кавказе его называли красавчик, и на рынке в Хасавюрте за настоящий, а не кустарно укороченный «ПКМ» легко дали бы «Приору»…

Сегодня день почему-то не задался – они стреляли только два раза и только один попали. Так-то охота их была более результативной, им удавалось даже подстрелить асадовских солдат, этих богохульников, которые кричат: «Башар акбар!» Но приказ устанавливал время их нахождения на позиции – и они не могли ослушаться.

Больше Магомед в Сирию не вернулся, просто сказал, что нога его туда не ступит, и командование ИГ перевело его, опытного, прошедшего подготовку снайпера, на иракский фронт.

Иракский фронт был основным до две тысячи четырнадцатого, когда ИГ решило закончить войну на одном из фронтов, бросить все силы на Сирию и взять Дамаск. Но когда победа была уже близка, появились русские и своими бомбежками и налетами снова переломили ход игры. Тогда ИГ снова перенесло основной вектор влияния на Ирак, где оно сражалось на два фронта. Одним фронтом были курды, вторым – собственно иракская армия, коррумпированная, слабо мотивированная и раздираемая противоречиями. Американцы настаивали на том, чтобы в подразделениях выдерживался этнический и религиозный баланс, и из-за того подразделения были небоеспособны, а солдаты ненавидели друг друга порой больше, чем врага.

И посреди всего этого были американские военные и американские самолеты, с которых наносились бомбовые удары. Толку от этих ударов не было никакого.

Но были еще и курды.

Курды были как бы осколком века двадцатого в веке двадцать первом. Значительная часть из них исповедовали в качестве религии марксизм-ленинизм, и это было не шуткой. Курды были крупнейшим народом Ближнего Востока, не имевшим своего государства и борющимся за него вот уже почти век. Территория, на которой жили этнические курды, после распада Османской империи оказалась в составе четырех государств – Турции, Сирии, Ирака и Ирана. Границы провели, не спросив курдов и не дав им ничего. Курды с этим не смирились и восставали раз за разом, особенно кровавыми и продолжительными были восстания в Турции и Ираке – и там и там была военная диктатура. Курдам – по своим соображениям – помогали и КГБ и ЦРУ одновременно, сами курды на эту тему шутили: один парашют от ГРУ, другой от ЦРУ. На самом деле было так – когда американцы плотно сидели в Иране, они помогали иракским курдам воевать против Саддама Хусейна, а СССР помогал турецким курдам воевать против центрального турецкого правительства, помогая Курдской рабочей партии Оджалана. Турки курдов не признавали вообще, считая, что нет никаких курдов, а есть «горные турки», как только в Турции происходил военный переворот, к власти приходили воинствующие националисты и начинали воевать в горах Северной Турции, и это продолжалось не один десяток лет. Иракские курды во время войны с Ираном 1980–1988 годов встали на сторону Ирана и жестоко за это поплатились. Саддам приказал провести операцию «анфаль» – окончательное решение курдского вопроса. Речь шла об уничтожении Курдистана как такового – против курдов применялось химическое оружие, деревни курдов сжигались, скот забивался, сжигались леса, поля отравлялись химикатами, а колодцы бетонировались[63]. Но Курдистан выжил, а после того как Саддам проиграл «мать всех битв» в Кувейте, американцы включили Курдистан в беспилотную зону, и именно с того момента началось оформление независимого Курдистана. А после того как к власти в Анкаре пришли исламисты вместо националистов, был заключен и договор о перемирии с турецкими курдами. Наконец, после того, как началась гражданская война в Сирии, Асад отдал курдам их земли в обмен на обязательство воевать с исламистами. Конечно, во время войны это одно, а после – совсем другое, но сирийские курды никогда не скрывали, что готовы к самоопределению вплоть до отделения и после окончания войны на прежние условия пребывания в Сирии не согласятся. Хотя для начала войну надо было закончить. Сирийские курды удерживали свои города и территории и наносили ИГ и «Аль-Каиде» ущерб не меньший, чем сирийские правительственные войска.

Курдистан, свободный и независимый Курдистан, мечта всех курдов на протяжении более чем столетия, являлся одним из ключевых элементов зловещего плана американского военного аналитика, майора Ральфа Петерса, который стал известен под названием «Кровавые границы». США не скрывали, что их цель – создание независимого Курдистана как второго Израиля – то есть страны, само существование которой зависит от помощи и поддержки США и международного сообщества. Курдистану планировалось предоставить ядерное оружие и помочь в создании сильной армии – таким образом оказывая давление сразу на четыре страны – Иран, Ирак, Сирию и Турцию. Но гладко было на бумаге… а вместо этого США и международное сообщество довольно подло подставили курдов и Курдистан, еще не сформировавшийся, под удар. Все это произошло после того, как в Мосуле от подступившей к городу группировки боевиков ИГ, численностью в полторы тысячи человек, швыдко дрыснули две дивизии тренированной американцами иракской армии, бросая технику, вооружение и снаряжение. Бежали быстро, говорят, что в те дни по дороге Мосул – Багдад по обочинам валялась целыми кучами армейская форма. А ИГ потом красовалось на «Хаммерах» и американских тактических грузовиках, с американскими гаубицами, бьющими на пятьдесят километров. Им даже удалось поднять в воздух американский «Блекхок» (пилот – чеченец, но чеченцами там звали всех выходцев с Кавказа) и начать наносить воздушные удары по правительственной армии. Еще им удалось взять в центральном банке Мосула золото и полмиллиарда долларов наличными – будьте уверены, уж ИГ-то нашло им достойное применение. А иракские охранники, охранявшие американское посольство в Багдаде, с этого дня ходили на службу с большими спортивными сумками, в которых была гражданская одежда, чтобы успеть переодеться, когда в город ворвутся боевики ИГ и придется драпать дальше, до Басры, наверное. Вот тогда и вспомнили про курдов, которые понимали, что ИГ вырежет их до последнего человека, у которых воевали даже женщины. А те, кто не воевали, отдавали свои золотые украшения для того, чтобы мужчины могли купить себе оружие. Да… это не иракская армия…

Курды на какой-то момент оказались единственными, кто оказывал эффективное сопротивление ИГ. Да, американцы помогали им, наносили по позициям ИГ ракетно-бомбовые удары, но надо было побывать на позициях курдов, чтобы понять, как они нуждаются в оружии, снаряжении и технике, сколько им всего не хватает. В свою очередь ИГ начало предпринимать особые усилия по разгрому курдов, понимая, что это единственные наземные силы, какие может себе позволить выставить Запад. Ни о какой повторной высадке в Ирак сил НАТО или американцев речи быть не может по политическим соображениям…

Пересечь никем не признанную границу было просто, тем более что он уже прилично знал язык и мог сойти за местного. На базаре пыльного маленького городишки он расспросил кое-кого и подошел к такси – довольно новой, но пыльной и побитой дорогами «Тойоте Камри» бело-красного цвета, как и положено для такси в Ираке. Водитель – плюгавый, усатый – опустил стекло.

– Махрабан… – сказал Магомед. Используя эту форму вместо «ас салам алейкум», он намекнул, что он не из этих.

– Махрабан, – настороженно ответил водитель.

– Везешь в Эрбил?

– Да, только пассажиров нет[71].

– Я куплю всю машину, если поможешь погрузить.

Водитель настороженно смотрел на пассажира – он его не знал и никогда до этого не видел, а размеры пассажира и следы от ожога на лице сами по себе внушали опасения. Арабов ростом больше метра девяносто не бывает. Но с другой стороны, мало ли кто… а пассажиры, которые всю машину выкупают, на дороге не валяются…

– Как будешь платить?

– У меня есть доллары.

Водитель прикинул. Один доллар стоил примерно тысячу двести иракских динаров по официальному курсу и полторы тысячи по рыночному.

– Двести.

– Пятьдесят.

Водитель покачал головой.

– Брат, не скупись. Мало кто едет в те края, там война недавно была.

– Я не скуплюсь, просто мне надо заработать. Я куплю рис и оставлю мешок тебе.

Водитель прикинул – все равно надо чем-то питаться. А этот, наверное, будет покупать по оптовой цене, ему выгоднее.

– Сто долларов. И два мешка.

Сошлись на восьмидесяти. И двух мешках.

Они пошли на базар, и там, в одном из торговых мест, торговец пожал руку Магомеда обеими руками, подчеркивая уважение к покупателю, и открыл дверь сорокафутового стального контейнера. Там ждали своего часа мешки с рисом, Магомед взял один мешок на одно плечо и другой на другое.

В одном из мешков ждала своего часа разобранная снайперская винтовка. В другом – пистолет «глок» с глушителем[72], очень популярный здесь…

В машину ушло аж четырнадцать мешков. Еще четыре привязали веревками к крыше и тронулись…

Водитель присматривался к пассажиру, но тот был молчалив, не сидел постоянно в телефоне и не требовал поставить религиозную музыку. Это заставляло проникнуться к нему доверием…

Дорога неспешно разматывалась под колеса «Тойоты» и сама по себе требовала разговора…

– Брат… – сказал он, – слышал, война тут была? – спросил водитель

– Слышал.

– Говорят, русские разбомбили колонны даиш[73].

…

– Это хорошо… Может, русские придут.

– А как же ислам? – спросил Магомед.

– А что нам дал этот ислам! – с неожиданной злобой в голосе сказал водитель. – Наша страна разорвана на куски! Раньше у нас была единая страна, а теперь иракцы убивают иракцев. Как будто Пророк не приходил на эту землю. А муллы, вместо того чтобы призвать правоверных вспомнить об Аллахе, призывают убивать отступников. Да отсохнут их языки!

Магомед молчал.

– Мы сами, – продолжал водитель, – уже не остановимся. Слишком много крови. Надо, чтобы кто-то пришел и навел порядок. Американцы слабые. Они только и могут, что бомбить, а сражаться боятся. Может, придут русские, говорят, они сильнее. Когда-нибудь это все равно должно закончиться…

В Эрбиле, столице никем не признанного Иракского Курдистана, брат, занимающийся торговлей, принял рис и выдал положенные за него деньги. Пистолет и винтовку Магомед вынимать пока не стал, пусть полежат. Он не знал город…

Как оказалось, от войны до мира путь очень простой. Всего лишь несколько дней пути…

Их группу забрали машинами, после чего они приехали на какой-то военный аэродром в Северном Курдистане. Потом туда прилетел военный самолет «С130» и забрал их оттуда. Самолет был полон – больше ста человек. На нем не было ни номеров, ни опознавательных знаков, но он слышал, как амир говорил с кем-то из экипажа самолета на английском языке. В отличие от многих других моджахедов он изучал английский в русской средней школе, потом в вузе и смог примерно понять, о чем говорили офицер ВВС США (по-видимому, США) и военный амир ИГ, находящийся в международном розыске за террористические акты.

И ему это не понравилось.

Потом они приземлились на какой-то военной базе, настолько большой, что не видно было края. Самолет отогнали на дальнюю стоянку, там были ангары и еще один такой же самолет без знаков различия, а также высокий забор с колючей проволокой. Амир сказал им, что из самолета можно выйти, но далеко от него отходить нельзя.

Магомед вышел со всеми, потому что у него затекли ноги. Невдалеке с бетонной ВПП с грохотом взлетали истребители-бомбардировщики «F16», направлявшиеся на юг – наносить удары по их сотоварищам. А их здесь окружала колючая проволока.

– Брат… – мрачно сказал Магомед, смотря на эту проволоку, – а что, если нас сейчас в Гуантанамо отправят или куда похуже еще. А?

– Ла иллахи илла’Ллагъ, – отозвался брат, – с нами ничто не произойдет помимо воли Аллаха, и Аллах не оставит нас.

– Ты знаешь, где это?

– Наверное, Инжирлик.

– Что это?

– База НАТО. Я тут бывал уже.

– Когда?

– Когда нас из Ливии сюда перевозили…

– А давно?

– Да где-то с год, брат. А ты откуда?

– С Кавказа…

– О, у нас были воины с Кавказа. Очень хорошие воины.

– Рахмат, брат…

Очередной самолет с грохотом двигателей начал набирать высоту.

– Наших бомбить летят…

Брат ничего не ответил. Да и что тут было отвечать. Все всё прекрасно понимали, да плетью обуха не перешибешь.

Ночь – это не просто время дня.

Ночь – это время охоты. Время теней. Время волков.

Его время…

Старый полноприводный пикап неспешно двигался разбитой войной дорогой, объезжая видимые в свете фар воронки от снарядов. Больше двадцати километров держать не получалось – дорога была разбита бронетехникой.

Война…

После того как в Сирии и Ираке образовались полусуверенные государства курдов, повторного обострения курдского вопроса в Ираке оставалось только ждать. Рвануло в самом конце пятнадцатого. В Диярбакыре, неофициальной столице курдской автономии, начались бои. Уже не просто перестрелки, а серьезные бои, с танками.

Турки вполне могли бы и выстоять, если бы не американцы. Американцы могли бы признать курдов террористами и заблокировать их счета, но они этого не сделали. В конечном итоге турецкая армия и спецназ ворвались на территории Сирии и Ирака, получили там серьезный отпор, и граница между войной и миром, между Сирией и Турцией окончательно стерлась. Теперь по обе стороны границы шла война.

Машина останавливалась. Блокпост.

Он крепче сжал свою винтовку. В кармане была граната. Если их раскроют, то остается только дернуть кольцо. Крови между турками и курдами было столько, что ни та, ни другая сторона пленных не брала. Курды объявили тотальную войну, выбросили лозунг: никто не уйдет. Недавно в плен попала турецкая разведгруппа, пленных после издевательств посадили на кол.

– Хелке кам девере?[75]

Ответа он не слышал, только крепче сжал цевье винтовки.

После того как в Турции началась гражданская война, оставаться там было нельзя. Американцы стали эвакуировать все свои базы, уходя в близлежащие страны – Болгарию, Азербайджан, Грузию, Румынию[80]. С ними уходила часть турецких офицеров и они, игиловцы. Еще один самолет, ночной – забрал их с турецкой секретной базы. Летели пару часов, потом пошли на посадку. Приземлились ночью, в кромешной тьме. К самолету подогнали автобусы, китайские. Приказали садиться.

На горизонте тлело зарево огней большого города.

У водителя Магомед остановился.

– А мы где? – спросил он по-русски.

– Брат, а ты что, не знаешь, кюда прилетел, да? – с густым, как горный мед акцентом на том же языке ответил пожилой водитель. – Ты в Грюзии!

Проблем с тем, чтобы попасть в Азербайджан, не было никаких.

В Грузии они купили «Мицубиси Паджеро», который стоил тут копейки по российским меркам, потому что в Грузии не было пошлин на ввоз иномарок. На нем они совершенно открыто подкатили к пограничной заставе. Грузинские пограничники те машины, что идут на выезд, не проверяли. Азербайджанским пограничникам Ислам сунул только свой паспорт, в котором было несколько купюр. В машине их было пятеро. Азербайджанский пограничник вернул документы уже без купюр, махнул – проезжай.

С азербайджанской стороны дороги стали ощутимо лучше, на дорогах было чище. Машины тоже были получше. Явно видно – петространа, зарабатывают на нефти. «Лад» почти не было, старые и новые иномарки. Они проехали по большой дороге совсем немного и тут же свернули на дорогу, ведущую в сельскую местность. К удивлению Магомеда, она тоже была заасфальтирована.

В Дагестане такого не было.

Дорога привела их в село, большое, богатое, в зарослях инжира и граната. Вместо каменных домов, как в дагестанских селах, тут были дорогие коттеджи. Из пеноблоков, у кого победнее, и из кирпича, у кого побогаче. Около самого богатого из них, с забором из красного кирпича, их встречал улыбающийся молодой человек с короткой, окладистой бородкой, но без усов и в штанах, аккуратно подвернутых до середины голени.

– Ай, Ислам, добро пожаловать. Салам алейкум.

– Спасибо, брат, спасибо. Ва алейкум салам.

– Загоняй тачку. Гостем будешь.

Они открыли ворота. Гараж оказался подземным, аж на четыре машины. Сейчас там стояла только одна – новенький «Лендкрузер».

– Отец где?

– А… в Дубай уехал. Там мы виллу купили, знаешь, брат.

– МашаАллах…

– Три миллиона долларов…

Какой-то старик вышел из дома, пробурчал что-то, проходя мимо них, и неспешно вышел на улицу.

– Это кто? – спросил Ислам.

– А… – беспечно махнул рукой Хизри, – это мой дед. Бидаатчик старый. Не обращайте на него внимания, он не настучит.

Магомеду это не понравилось. Шариат предписывает с уважением относиться к старшим, а этот Хизри так говорил про своего деда. Нехорошо называть своего деда, да и вообще пожилого человека, старым бидаатчиком.

Но он ничего не сказал.

– Вы им уже передавали какие-то деньги?

– Нет, о, Аллах, нет, я же говорю! Я подумал, что они мне, самому Ибрагимову, сделают?! А сейчас…

…

– Машину подожгли, прямо в Баку, машина дорогая, «Рейндж Ровер». Сказали – не заплатишь – дочь украдем, выдадим замуж в Сирии. О, Аллах, какая Сирия…

– Успокойтесь.

– Господин следователь, вот у вас дочь есть, да? Это цветок мой, Аминочка, у меня больше ничего нет! Она в Лондоне учится, так прислали фотографию оттуда. Они везде достанут, сейчас они везде, даже в Лондоне.

– Мы уже связались со Скотленд-Ярдом, они принимают меры. Никто никого не достанет.

– Ва… тебе хорошо говорить, не твоя дочь…

Поскольку местность была горная, труднопроходимая, под боком была дружественная Грузия, а азербайджанская армия не имела никакого боевого опыта с начала девяностых, захватить их так и не удавалось. Они перемещались по горам, совершали нападения и снова уходили в горы. Азербайджанская армия проявила самые худшие черты – офицеры были безинициативны, они даже не пытались организовать нормальные поисковые группы, провести зачистки. Они оставались в населенных пунктах, не сходили с дорог и вообще проявляли мало активности. Это тебе не Дагестан, где джамааты порой целые сутки были на ногах, уходя от поисковых групп спецназа. Здесь можно было воевать почти что с комфортом. И телефон везде брал[89].

Они остановились в довольно большом лагере, хорошо прикрытом от наблюдения с воздуха горной сосной. Лагерь был человек на пятьдесят, но были только два джамаата, их и Далгата Изербегского, который перешел из Дагестана. Землянок не было, а были палатки и укрытия, над которыми натягивали тенты. Облавы не ждали, потому все были расслаблены и занимались своим делом. Кто-то сидел на люстре, семечки хавал[90], читал Коран или смотрел какой-нибудь фильм на телефоне с вынутой симкой, кто-то сушил одежду, кто-то варил пожрать на спиртовке. Кто-то просто сидел кружком, обменивался впечатлениями.

У одного из боевиков зазвонил телефон. Телефон был «чистым», не «паленым», потому говорить можно было.

– Салам…

…

– Ага, забашлял-таки. Все, брат, саул тебе. Давай, отбой.

Боевик выключил телефон и с победным видом оглядел остальных.

– Один бизнер закят оставил. Забрать надо. Кто со мной?

– В долю пустишь? – спросил один из бородачей.

– Двадцать на общак, как по шариату[91].

– Че за крысиные варианты?

– Э, че ты мутишь, ле? Ты че, попутал, нюх потерял? Махаться хочешь?

– Сабур, сабур, – появился изербегский амир, – во имя Аллаха, что за шум?

– Мне надо забрать лавешки от бизнера. А твои в долю падают, что за заходы. Где здесь шариат?

…

– Пятую часть я, как и положено, даю на общак. Остальное – какие варианты?

Изербегский амир оглядел своих.

– На джихаде помогать братьям в их амалях есть мустахаб…[92] – строго сказал он.

Боевики повинно опустили головы.

– А если мои люди участвуют в твоем амале, то и часть денег должна упасть в наш общак, так? – повернулся амир к пришлому боевику.

Аллаху акбар…

Независимости так или иначе ждали все. Но когда она пришла, никто толком не знал, что с ней делать…

Говорят, что такие дни запоминаются навсегда. Магомед помнил вот что.

Он проснулся рано, как обычно встал на намаз – кяфиры позволяли вставать на намаз, у них это было… свобода вероисповедания, во как. Совершив намаз, Магомед отправился на пробежку. Он никогда до этого не бегал… на Кавказе бегать не принято, по горам особо не побегаешь. Но тут он полюбил бег и бегал каждое утро километра по три, как морские пехотинцы США.

Бегая, он думал о своем. Ему, с его грамотностью и каким-то знанием английского, полученным в русской школе, не составило никакого труда стать не просто сержантом, а главным сержантом. Теперь он отвечал и за расход боеприпасов, и за обстановку в подразделении, и за многое другое. Понятное дело, что боеприпасы теперь пускались налево и куда-то вывозились, а сержантами в его подразделении (это называлось третий исламский батальон специального назначения) были только те, кто придерживался крайне радикальных взглядов. Магомед поговорил с каждым, и свои взгляды они успешно скрывали от американских, британских, прибалтийских и грузинских инструкторов.

Помимо этого Магомеду приходилось решать и многие другие проблемы. Например, до сих пор их не обеспечили техникой. Обещали подвезти «Форд Рейнджер», как у афганских полицейских, и до сих пор не подвезли, а Брю, старший инструктор, что-то темнит. А ведь машины надо не только доработать, но и отработать действия на них, посадку-высадку, огонь в движении. Когда это делать?

Или он пожаловался, что значительная часть оружия представляет собой металлолом, причем плохо хранившийся. И им подвезли целый контейнер румынского оружия. Разбирая его, он неприятно поразился румынскому качеству – по дереву лаком, как соплями, намазано, вместо воронения – краска, и тоже как соплями. Он провел гвоздем по металлу ствольной коробки – к его удивлению, остался весьма заметный след. И как будет стрелять эта винтовка?

Четверо в его подразделении больны, их отправили в больницу. Еще непонятно, что делать с наркотиками. Грузины часто употребляют наркотики, в том числе и инструкторы, рядом с полигоном тоже торгуют наркотиками, постоянно пытаются просочиться внутрь. Он уже проводил беседы с личным составом о хукме воздержания от наркотиков, но разговоры – это одно, а когда торгуют наркотиками, и нельзя сделать, как в Халифате, когда торговцев вешали на центральной площади города, – это совсем другое. К тому же ему казалось, что некоторые инструкторы тоже употребляют.

Хорошо пока только одно – что их реально тренируют.

Что касается того, КТО их тренирует, Магомед больше не задавался вопросами и не брал это в голову. Кяфиры тренируют? Ну и что. Это хорошо для мусульман, мусульмане возьмут это и используют потом против самих кяфиров. Хитрили они, и хитрил Аллах, а Аллах лучший из хитрецов…

Он как раз доедал свой завтрак, когда кто-то ворвался и закричал: Россия уходит! Никто не понял. А когда поняли – высыпали на улицу… кто-то уже стрелял в воздух. Прямо на плацу начали делать зикр…

Машина забрала его на Южном посту, как и было договорено.

Южный пост ГАИ, известный еще с советских времен, – место знаковое, там и ментов убивали, и амиров брал спецназ. Сейчас этот пост использовался как административное здание для придорожного рынка, на котором селяне торговали продуктами с городом и еще много чего продавалось. Там же теперь останавливались маршрутки – по негласной договоренности теперь маршрутки в город не ходили, потому что перевозки внутри Махачкалы контролировали одни люди, а по межгороду – другие.

Сев в Верхнем городе[96] Дербента на маршрутку – древнюю, еще девяностых годов «Газель», – Магомед заплатил двадцать грузинских лари (грузинскую валюту брали) перевозчику за билет. Получив саульское место у окна, он смотрел в него не отрываясь, впитывая в себя образы своей земли, своей Родины, наконец-то ставшей свободной от русской оккупации.

Было грязно, пыльно, если не брать типично советскую застройку – можно было подумать, что ты на Востоке. Резко отличалось одно – на Востоке даже в крупных городах дома порой стояли на голой, утоптанной сотнями тысяч ног земле, а тут даже в некоторых деревнях был асфальт. Еще было намного меньше мотоциклов – застройка была в основном бедной, но при этом были машины. На Ближнем Востоке бедную страну от богатой легко отличить по тому, на чем в ней ездят. В бедной стране, такой как Пакистан, в ходу мотоциклы. Те, кто побогаче, ездят на машинах, хоть каких, но машинах. Но Дагестан ездил на машинах, причем если в те времена, когда он покидал республику, на дорогах было откровенное советское старье, и даже в извозе работали советские «рафики», то теперь в основном были «Нивы» и «Приоры». Встречались и «УАЗ Патриоты».

Странник, не бывавший на своей земле много лет, он жадно впитывал запахи, звуки, образы. Родной Каспий, родные заправки и придорожные кафе, родные заборы с надписями. Все было родное. Он вернулся домой.

Исламский вилайят Дагестан…

После того как русская власть на Кавказе рухнула в считаные дни, в республики пришла власть национальная. Но она продержалась даже меньше, чем Временное правительство в семнадцатом, за сто лет до этого. Потому что люди не хотели демократии, люди хотели порядка. И демократию не положишь в рот. Удивительно, но несмотря на то, что люди смотрели телевидение и точно знали, что происходило и происходит на Ближнем Востоке, люди в дагестанских городах в большинстве своем относились к приходу исламских радикалов положительно, даже встречали их. Так было ровно по той же самой причине, почему сто лет назад не воспротивились приходу к власти большевиков – потому что большевики несли с собой порядок. После бардака многие стали ценить порядок, пусть жестокий, но порядок.

Вилайят Дагестан – это было государство без определенной территории, оно однозначно включало в себя Махачкалу, второй эпицентр ваххабизма был на севере, близко к линии размежевания, и включал в себя Буйнакск. На большей части горного Дагестана власть держали либо отряды самообороны в селениях, чаще всего основанные на базе бывших РОВД (в РОВД все равно служили свои, не с Марса прилетевшие), либо поднявшиеся в горы в родные селения отряды криминала, политических боевиков и просто отморозков, которым нечего было терять и больше не было работы. Все они уходили в горы и занимали оборону. Понятное дело, что «оборонцев» надо кормить, а земля Дагестана – это тебе не Краснодарский край, и толпы бездельников, которые хотят не только хлеба кусок, но и маслица на него, а то и икорки, сельское хозяйство, контрабанда и примитив типа выгона самогона не прокормят. Таким образом налаживались какие-то коммерческие, контрабандные связи, и на них ситуация как-то держалась. Пришлые тоже понимали, что они пришли на чужую землю, и это значило, что возбухать противопоказано.

Хотя и очень хотелось.

В Махачкале повторилась ситуация девяностых годов, когда отряды «Талибана», в основном состоящие из малограмотных молодых парней, говорящих на пушту, стали хозяевами почти двухмиллионного столичного города, в котором была даже Академия наук и в котором большинство говорило на дари. Хозяевами Кабула талибы были только пять лет, но крови за это время пролилось очень и очень много.

Прежде всего ваххабиты выпустили омру (указ), согласно которому, утверждая принцип «Ла иллахи илла Ллагъ», все органы власти, ранее существовавшие в Дагестане, объявлялись куфарскими и отменялись, равно как и все законы. Отменялась также Конституция, вместо нее – Коран, вместо законов – шариат, вместо судов всех уровней – исламские суды, возглавляемые Верховным кадием Дагестана. Главой государства стал валий виляйята. Вторым указом объявлялся «тотальный джихад» как внешним, так и внутренним врагам вилайята.

Государство окончательно кончилось. Перестали платить зарплаты и пенсии, прекратили работу все госучреждения. Население покидало город. Работала только самая примитивная, кустарная промышленность и торговля. И это несмотря на то, что омром отменили все налоги, оставили только закят. Правда, лазейка была – согласно шариату, если надо вести джихад и общак правоверных (байтулмал) пуст, то амир имеет право объявить чрезвычайный сбор и собрать денег, сколько надо. А так как велся даже не простой джихад, а тотальный… дальше понятно, в общем. Можно не объяснять.

Далее начался грабеж. Вошедшие в город амиры сначала все были в центре, но потом, поняв, что город их, растеклись по пригородам, захватывать богатые виллы и обращать их в свою собственность. Хозяева этих вилл давно были кто в Сочи, кто в Москве, кто в Турции, кто в ОАЭ. Расхватывались машины – дефицит был именно с ними.

Тут же начали бороться за нравственность. В Дагестане – интересная и самобытная эстрада, это связано с большим количеством молодежи, взаимопроникновением русской и дагестанских культур и наличием в республике значительного количества языков – на каждом из них были певцы и были слушатели. Ваххабиты объявили омром, что исполнение любых песен кроме нашид, песен религиозного содержания, а также исполнение и прослушивание музыки карается смертью. Кого-то из певиц притащили на площадь и забили камнями до смерти за развратность… но даже у моджахедов были расхождения, то ли это действительно известная певица, то ли просто певичка из какого-то кабака. Звезды дагестанской эстрады – кто-то успел убежать, а кто-то моментально сориентировался – вышли замуж за ваххабитских амиров. Таким образом было покончено с развратом в Дагестане.

Массажные салоны тоже постепенно открывались снова, только теперь перед тем, как кого-то трахать, полагалось произнести мусульманскую формулу, означающую вступление в брак, а после – другую формулу, означающую развод. И никакого греха.

Со всех стен сорвали объявления и закрасили лица везде, где только можно было закрасить, потому что в исламе запрещено изображать живых существ. На пляже жгли книги, одно время вообще раздавались призывы уничтожить все, что пишется слева направо[104], но от этого пришлось отказаться – почти никто не знал арабский, и даже омры выпускались на русском языке. Еще поступали предложения запретить купаться – в связи с развратностью процедуры, – но ограничились тем, что отныне можно было купаться только в одежде. Нарушителей вылавливала и перевоспитывала палками религиозная полиция. Набрана она была из самых отморозков, и по городу то и дело ходили слухи, что религиозные опять кого-то изнасиловали.

Деньги были рубли – других не было. Со дня на день ждали открытия посольства Саудовской Аравии – но когда открыли, оказалось, что это всего лишь сняли офис сотрудники «Аль-Джазиры» под корпункт. С Саудовской Аравией вообще было связано много ожиданий, говорили о том, что саудовский король дал кредит сто миллионов долларов, потом пятьсот, потом миллиард – цифры росли как на дрожжах, но денег люди так и не видели. Потом начали говорить, что король приедет сюда с визитом, и будут какие-то договоренности о новых предприятиях, и будет работа. Потом заговорили о том, что будут печатать новые деньги, и одни говорили, что на деньгах будет саудовский король, а другие – что мусульманские святыни со всего мира. Все это говорилось на фоне тотального дефицита всего – хлеба, молока, бензина, мяса. Даже чистой питьевой воды. Все это доставлялось контрабандой через Каспий. Говорили и о большой войне с Ираном, потому что иранцы рафидиты, хуже кяфиров…

Вообще в целом говорили много.

У Магомеда были хорошие рекомендации, и его знали амиры, прошедшие еще Сирию. Людей не хватало, потому его поставили сразу заместителем командира ИПОН[105]. А так как командиром полка поставили амира Абу Салеха аль-Шишани, чеченца, но чеченца из Сирии, вынужденного бежать из Чечни еще подростком и двадцать лет прожившего на Арабском Востоке, – фактически Магомед исполнял обязанности командира полка. Его, аварца, да еще и с солидным боевым опытом, слушались намного охотнее, чем чеченца.

Магомед заехал в оставленный дом в районе Анжи-базара, он был хорош тем, что в нем был и гараж на первом этаже, можно было машину загнать и не беспокоиться, а то заминируют еще. Он носил форму полиции, которую нашли в большом количестве, – надо же что-то носить, верно? Только спороли все погоны, весь шах-вах, и вместо них сделали самодельные, хвала Аллаху, остались еще мастера. У офицеров погоны были с золотым шитьем, на них был изображен символ Кавказа – волк. Там Комитет по нравственности чего-то залупался[106] относительно того, что нельзя животных изображать, но его послали. Комитетчики горазды только на базаре собирать, а на ИПОН поопасались залупаться. И правильно – в момент бы их опрокинули.

Дом был большой, четыре этажа, если считать первый, с гаражом и небольшой мастерской. Построен он был, конечно же, без всяких разрешений и передом заезжал на тротуар. Но это никого не колыхало тогда, и тем более никого не колыхало сейчас.

Сделав намаз (Магомед по возможности проявлял усердие в намазах), новый заместитель командира ИПОН наскоро позавтракал холодным, тем, что осталось от вчерашнего ужина, привычно бросил на плечо автомат (с пистолетом он не расставался и дома) и вышел на улицу.

Несмотря на ранний час, было жарко и душно. Легкий ветерок с Каспия нес в город запах гнили и дерьма, шевелил то тут, то там разбросанные полиэтиленовые пакеты, бумагу, всякую рвань, играл занавесками на разбитом окне парикмахерской напротив. Парикмахерские разгромили особо усердные джамаатовские, после того как объявили хукм брить бороды. Теперь город зарастал волосней, а уцелевшие парикмахеры работали на дому, и за ними охотился Комитет нравственности…

Запах был страшный. Мусор больше не вывозили, по улицам уже днем шныряли крысы, а горы мусора кое-где достигли третьего этажа дома. Те, кто не уехал из города, бросали нижние этажи и переселялись на верхние, спасаясь от вони и крыс. Помогало мало. Они входили в исламский комитет[107] с предложением за малозначительные правонарушения назначать вместо ударов палкой работы по вывозу мусора, но так до сих пор и не решили. Потому кучи мусора росли, а крысы плодились. Магомед сам видел, как крыса карабкалась по отвесной стене, а Арсен, один из его подчиненных, сказал, что у него во дворе крысы загрызли собаку. Бросились всем джамаатом – и привет.

Однако Магомед не боялся крыс и к запаху уже привык, потому что по должности мотался по городу и много чего видал. Стараясь глубоко не вдыхать, он открыл замок и вывел из гаража обычный «УАЗ Хантер». С чем с чем, а с машинами проблем не было, в городе их много оставили, так что хватало всем. Но Магомед выбрал скромный «УАЗ Хантер» и не прогадал – топлива нормального не было, да и запчасти стоили дорого. А «УАЗ» можно было быстро отремонтировать даже сейчас…

Закрыв дверь гаража, Магомед набросил петельку из лески на кольцо гранаты и сел в машину. Только тогда вдохнул: у него в машине висело сразу несколько «вонючек» и, если двери были закрыты, можно было дышать.

Переключив передачу и крепко взявшись за руль, чтобы не вышибло из рук на ухабе, Магомед выехал на работу.

Вести машину было сложно. Сам «УАЗ» – машина очень крепкая, рамная и с тяжелой, джиперской подвеской, но там совершенно не было удобств, и на ухабе можно было удариться головой о крышу: такая была плата за дубовость подвески. Стараясь объезжать наиболее глубокие ухабины и притормаживая перед прочими, Магомед ехал на работу, то и дело сдерживаясь, чтобы не выругаться и не повредить своему иману. Опытный водитель, он следил не столько за дорогой, сколько за машиной впереди себя, запоминая и повторяя все ее маневры.

Несмотря на все пертурбации последнего времени, Махачкала была еще жива, более того, она проявляла волю к жизни. Да, на стенах были следы от пуль во множестве, выгорели кое-какие здания, но жители приводили свои дома в порядок… вон, например, идут с базара, тянут тележку с самодельными кирпичами. Значит, еще поживем…

Людей на улицах, несмотря на вонь и разруху, было много, потому что не было работы и почти не стало маршруток, теперь все вынужденно передвигались пешком. То тут, то там в толпе возникали водовороты – в центре их были или торговцы, или нищие, просившие милостыню. Базары теперь были на каждой улице, на них не столько продавали, сколько обменивали. С микроавтобусов-маршруток работали обменники – на них можно было поменять валюту или получить перевод Western Union с дисконтом двадцать процентов – еще недавно было пятьдесят, жизнь налаживается. Обменники тоже были незаконными, но на них закрывали глаза.

Мука, крупы, стволы и патроны к ним, дешевые грузинские тачки без пошлин, наркота – все можно было купить в Махачкале, были бы деньги. На базарчиках, где смешивался говор разных народов, делились слухами, думали о прибыли, о том, как выжить и прокормить семью, и только в последнюю очередь об Аллахе.

На стене, мимо которой проезжал Магомед, вместо какого-то духоподъемного лозунга времен русского господства было написано черной краской:

«Дагестан, словом и делом защищай религию Аллаха!»

А на лице бывшего главы Госсовета Дагестана следов от пуль было особенно много.

Рынок…

Начинавшийся прямо на проезжей части и растекающийся торжищем по всей улице и по соседним дворам, он был прибежищем для всех. Даже КИБ не смог бы его найти здесь.

Магомед, сгорбившись, шел, примеряясь к рваному ритму движения толпы. Глазел на товары…

Торговали всем. Приезжие с гор торговали овощами, фруктами, торговали прямо с картонок, с земли и из сумок. Грузины торговали мукой в мешках и пакетах, крупами, на некоторых из них были знаки гуманитарной помощи и надписи: «Не для продажи». С первых и даже со вторых этажей каскадами спускались наскоро сколоченные навесы, больше похожие на насесты для кур, на них была развешана самая дешевая турецкая и китайская одежда, но торговля шла вяло, даже на нее у людей не было денег. В толпе, как и в девяностые, ходили молодые люди с колокольчиками и предлагали телефоны позвонить с поминутной оплатой.

Торговали также электроникой и бытовой техникой – самой дешевой, торговали самодельными, кустарно сваренными печами и мангалами – всем, что надо для приготовления пищи. Дисками и кассетами. На прилавке с кассетами работало единственное разрешенное радио – радио Джамаат, шел час ответов на вопросы. Кто-то прямо сейчас интересовался, является ли достоверным хадис о том, как Пророк Мухаммед совершил половое сношение с умершей женой. Это был еще не самый невинный вопрос, Магомед лично слышал по радио вопрос, можно ли муджахеду вступить в половое сношение с мужчиной с тем, чтобы расширить задний проход, чтобы туда ушло больше взрывчатки[111]…

Магомед прошел дальше – там был пустырь, и на нем торговали уже с «КамАЗов» и «Газелей». Цены там были пониже, но и брать надо было мелким оптом. Там уже публика была посолиднее, мужчины в камуфляжах и кожаных, несмотря на жару, куртках, обливаясь потом, вели торг, тыкали по клавишам калькуляторов, звонили. Весь товар здесь был с приграничных базаров, та же Калмыкия за несколько недель из очень бедной стала очень богатой республикой. Все из-за Стены, шайтан ее забери. Хоть кому-то она оказалась очень нужна, в несколько дней сделав бедных богачами. Но на нищете и страдании других людей.

Он подошел к первой же машине, постучал в дверь.

– Что надо, дорогой? – Как из-под земли появился крепкий, лет пятидесяти, мужичок, обросший бородой, как гном.

– Мне нужна машина Сосланбековых.

– Вай, нет тут таких.

Магомед достал бумажку.

– А я думаю, что есть.

Мужик протянул руку за бумажкой, но Магомед не отдал.

– Мне нужен Сохраб Сосланбеков. Скажи, что я пришел от его племянника. И я не из полиции.

…

– Уже не из полиции.

Мужик почесал бороду жестом, который говорил о непривычности его к ношению бороды…

– Там дальше по ходу – хинкальня «У Мамеда». Знаешь?

– Найду.

– Иди там… посиди. Покушай. К тебе подойдут…

Облако село на гору…

Сразу стало темно. Облако пахло сыростью и почему-то еще землей. Это было похоже на то, как ложишься головой на мокрую подушку. Тревожно заблеяли овцы, Магомед сказал несколько слов – и они утихли. Понимали, что человек рядом, и значит – все хорошо.

Оставалось только ждать, пока ветер развеет мокрую хмарь.

Вот уже почти месяц Магомед жил в горах. Вдали от города, вдали от войны, вдали от джихада, как его прадед, который, по семейным рассказам, был пастухом. Сохраб дал ему стадо, и он со снайперской винтовкой и собакой, которая не сразу, но признала Магомеда, ушел в горы. Спустится он только ближе к зиме.

Пасти овец – не так-то просто, хищников хватает, как четвероногих, так и двуногих. Но его военный опыт и подготовка снайпера помогали – он уже застрелил трех волков, одного – на бегу. Еще одного – самого опасного – он застрелил с нескольких метров. Появились волки, которые шли к людям, даже ластились, делая вид, что они собаки, пока не подбирались на расстояние для верного броска.

Все как у людей.

Одиночество и горы давали Магомеду возможности подумать. Он думал… он многое понял вообще-то. Все, что произошло… это не только конфликт Абу Салеха и Далгата Мусагирова, тут все намного сложнее. Не будь этого конфликта, их бы все равно сломали – под любым предлогом. Докопались бы до камня, например, почему у вас волк на шевроне, живое нельзя. И объявили бы предателями.

Потому что те, кого они привели к власти – своей кровью и своими жизнями, – начали строить государство. Не менее несправедливое, чем русское. И первыми, от кого они должны были избавиться, – это те, кто помог им прийти к власти. Потому что они опасны, потому что они имеют заслуги и имеют право судить. И могут точно так же привести к власти других. А это никому не надо.

Вот за что Абу Салеху и отрубили голову на площади. Только за это.

Война не закончилась – он закончил ее. Он просто пасет овец, не желая иметь с этим ничего общего. Он достаточно сделал на пути Аллаха – но как оказалось, не приблизился к нему ни на шаг. Возможно, отшельничество и аскетизм помогут…

Туча начала рассеиваться – и в серой дымке он заметил белую букашку, двигающуюся по дороге. Это был джип.