Сознание медленно возвращалось к ней в виде грязной пелены перед глазами и шума в ушах. Ольга почти не ощущала своего тела. Где она? Что с ней? Почему она ничего не видит? Откуда-то издалека до нее доносились смутные голоса. Ей показалось, что среди них она узнала голос соседки по лестничной площадке — Жанны Константиновны.

— Господи, да что же это делается! Серафим, ты только посмотри! На ней же места живого нет…

Голос соседа низко бубнил что-то в ответ.

— Еле дышит… Оленька! Оля! Очнись! — продолжали причитать над ней.

— Позвоните в «Скорую»… Скорее!

Резкая боль пронзила все ее тело от кончиков пальцев на ногах до затылка. Одновременно голос Жанны Константиновны взмолился:

— Осторожнее! Вдруг у нее что-нибудь сломано!

Серафим Петрович, кряхтя и тужась, — все-таки шестьдесят лет не шутка — поднял обмякшее тело девушки с земли и осторожно понес к подъезду.

Ольга попыталась открыть глаза. Веки не слушались. «А может быть, я ослепла?» — в ужасе подумала она и поднесла руку к лицу. Пальцы сразу стали липкими. Кровь! Лицо ее было в крови.

— Смотрите, она очнулась! Оля! Что произошло? Кто это был? — Жанна Константиновна, забыв про свой лишний вес, резво поднималась по ступенькам, не спуская глаз с Олиного лица.

Ольга снова попыталась открыть глаза, но, кроме какой-то розовой мути, ничего не увидела. Тело ее качалось, вздымаясь вверх по спирали лестницы. Она слышала свистящее дыхание Серафима Петровича и даже неровное биение его сердца.

Они жили в пятиэтажном «сталинском» доме с высокими потолками и широкими лестницами, обвивающими спрятанную за железной сеткой лифтовую шахту. Лифт вот уже несколько месяцев не работал, и хотя на нем красовалась табличка «Лифт на ремонте», никаких признаков ремонта не наблюдалось.

Жанна Константиновна уже давила на кнопку звонка.

— Отойди с Ольгой! — шикнула она на мужа. — Напугаем еще Капитолину!

Серафим Петрович послушно отступил чуть в сторону, чтобы открывшая дверь бабушка не сразу увидела внучку. Открыли быстро — у бабушки словно сердце чувствовало что-то недоброе.

— Пойду немного пройдусь, — сказала ей перед уходом Ольга, угрюмо разглядывая себя в зеркале.

— Куда ты на ночь глядя? — степенно спросила бабушка, как всегда, не показывая своего беспокойства.

— Просто подышать перед сном, — отчетливо произнося каждое слово, пояснила девушка и ушла, нарочито бесшумно прикрыв дверь. Все приличия были соблюдены. Однако бабушка чувствовала, что с внучкой творится что-то неладное.

И вот худшие ее подозрения подтвердились. На пороге стояла соседка Жанна, лицо у нее было белее мела.

— Что с Ольгой? — сразу спросила Капитолина и сжала руками виски. Последнее время у нее от малейшего пустяка поднималось давление.

— Ты только не волнуйся, Капуля, милая, тебе нельзя волноваться…

Когда так говорят, любой человек, даже если до этого был абсолютно спокоен, начинает беспокоиться и думать самое худшее.

— Ну говори же, Жанна, не тяни… Где она? Она жива?

— Жива, жива, — и соседка, пряча глаза, пропустила Серафима Петровича с Ольгой на руках в квартиру.

Лишь только бабушка увидела безвольно обвисшее тело своей внучки, синее от побоев лицо, заплывшие глаза, залитые кровью губы и подбородок, она схватилась за сердце и стала медленно оседать на пол. Подоспевшая соседка подхватила ее под локоть и осторожно усадила на стоящий в коридоре диванчик.

Через десять минут приехала «скорая» и увезла сразу двух пострадавших — Ольгу с многочисленными ушибами и сотрясением мозга и ее бабушку, Капитолину Александровну, с гипертоническим кризом.

Декан французского отделения филологического факультета задумчиво расхаживал по кабинету. Этот сухой желчный старичок в пропахшем нафталином черном костюме когда-то преподавал античную литературу, а теперь занимался административными делами да изредка читал лекции. По общему мнению студенток, коих на факультете было большинство, декан проявлял чрезмерный интерес к вопросам пола, хотя и старался это скрыть. Его манера говорить была нарочито неприязненной, к нерадивым студентам он относился с повышенной строгостью. В его лекциях по античной литературе часто звучали весьма двусмысленные акценты — благо в древние времена люди не отличались высокой нравственностью. Лицо декана непроизвольно менялось, а голос становился вкрадчивым, когда речь заходила о творчестве Сафо или о каких-нибудь фаллических символах. Из-за постоянной внутренней борьбы с самим собой и своими наклонностями декан имел неуравновешенный и вздорный характер. Особенно доставалось красивым студенткам, их он всегда старался уколоть побольнее. К несчастью, Ольга входила в их число.

— Я не могу отправлять на учебу за границу студентку с подмоченной репутацией, — скрипучим голосом сказал декан и остановился у окна.

В кресле у стеклянного журнального столика сидела его собеседница — преподаватель французского языка Надежда Владимировна, впрочем, по имени-отчеству ее здесь никто не называл. Еще смолоду за ней прочно закрепилось прозвище — «мадемуазель Надин».

— Но вы же прекрасно знаете, — мягко возразила ему она, — что Оля ни в чем не виновата. Это просто недоразумение. Чистой воды недоразумение.

Декан засунул руки в карманы и стал переминаться с ноги на ногу.

— Мне ли вам объяснять, дражайшая Надин, что дыма без огня не бывает.

Он глубоко вздохнул и прикрыл глаза, уловив тонкий аромат ее духов, который вот уже много лет витал в коридорах университета. Мадемуазель Надин была давней его любовью. Он помнил ее еще молоденькой аспиранткой, которая, вопреки нареканиям местных строгих филологинь, носила узкие, в обтяжку, брюки и умопомрачительно короткие стрижки. Сейчас волосы ее уже поседели, но чисто французский шарм, за который она и получила свое прозвище, остался.

— Понимаете, Вячеслав Николаевич, дым иногда очень легко перепутать с туманом, — сказала мадемуазель Надин, отпивая кофе из фарфоровой чашечки. — Я знаю Олю очень давно. Она вполне достойная кандидатка на поездку. Спокойная, уравновешенная, скромная. В конце концов, у нее лучшее произношение на курсе!

Она не стала рассказывать декану, как вчера после занятий обнаружила «спокойную и уравновешенную» Ольгу в углу раздевалки на первом этаже. Завернувшись в плащ, девушка безутешно рыдала. Надин молча обняла ее за плечи и повела в свой кабинет. Там она усадила ее перед собой и налила ей из термоса кофе (Надин обожала кофе). Затем открыла створку своего письменного стола и достала оттуда маленькую бутылочку коньяка. Плеснула несколько капель в чашку.

— Выпей и успокойся, — сказала она. — Действует как лекарство.

Ольга вытерла рукавом блестящие от слез глаза и залпом выпила обжигающий напиток. По телу сразу пробежала жаркая волна.

— А теперь рассказывай, что случилось. Знаешь ли, увидеть тебя в слезах — это все равно что «выставить в музее плачущего большевика»… — мадемуазель Надин закурила ментоловую сигарету и предложила Ольге.

Ольга не любила курить, но иногда, за компанию, позволяла себе сигаретку-другую.

Ну что она могла рассказать своей обожаемой учительнице? Что ее мальчик… ее возлюбленный… любовник Мишель с некоторых пор избегает с ней встреч, не приходит на интимные свидания? (Родители говорят, что он уехал на дачу, но Ольга-то знает, что это неправда.) Или что ее бабушка Капуля все время глотает таблетки от давления и вот уже неделю не выходит на улицу? Или что староста их группы Наташа Козлова зачитала сегодня список утвержденных на поездку в Париж и там не оказалось Ольгиной фамилии? Да, наверное, вот это и надо сказать мадемуазель Надин.

— Меня не взяли во Францию! — выпалила Ольга, глядя прямо в лицо Надин своими огромными черными глазами.

Надежда Владимировна поправила кружевной воротник элегантной блузки. Александритовые серьги качнулись в ее ушах и из зеленых превратились в сиреневые.

— Но я же сама лично видела этот список. Ты там была. Они что, решили отправить кого-то другого?

— Не знаю, — сказала Ольга и закусила губу, готовая снова заплакать. — По-моему, список просто уменьшился на одного человека.

Мадемуазель Надин молча кивнула головой, как будто ей стало все ясно. Она не могла ничего обещать, но сказала, что попробует разобраться…

Декану нечего было возразить, и он лишь раскачивался с каблука на носок, разглядывая что-то в окне.

Надежда Владимировна спокойно допила кофе и со стуком поставила фарфоровую чашечку на стол.

— Давайте начистоту, Вячеслав Николаевич, — тихо проговорила она, — кого вы включили в список вместо Ольги Коломиец?..

Очнулась Ольга ранним утром в больничной палате. Голова болела, к горлу подкатывала тошнота, руки и ноги не слушались. На этот раз ей удалось приоткрыть глаза, от которых остались одни лишь щелочки. Первое, что она увидела, был высокий, весь в трещинах, потолок — нежно-розовый от лучей восходящего солнца. Затем, превозмогая боль, она повернула голову и оглядела палату. В глаза бросилась стоящая рядом капельница, на стеклянных сосудах которой тоже играли золотистые лучи. Кроме ее деревянной кровати, здесь стояли еще три такие же — и все пустовали. Ольге страшно хотелось пить. Она со стоном приподнялась на локте и посмотрела, не стоит ли на тумбочке рядом с кроватью графин с водой, какие обычно бывают в больницах. Там ничего не было, кроме градусника. Тогда Ольга попыталась позвать медсестру — но, видимо, голос ее был слишком слаб, чтобы его услышали в коридоре. Опустившись со вздохом на подушку, Ольга вытянула перед собой обнаженные до плеч руки. Белая кожа была пятнистой, как у гепарда, из-за отвратительных лиловых синяков. Затем она коснулась пальцами раздутых, словно две подушки, щек и запекшихся в крови губ. Вся голова была в бинтах — Ольга вспомнила, что у хирургов такая повязка называется «чепчик», и попыталась представить, как она выглядит в нем. На глаза сразу же навернулись слезы. Наверное, она прогневила чем-то Бога, раз он посылает ей столько мучений!

Мысли путались в гудящей от боли голове, перегоняли одна другую, сцеплялись и ускользали. В сознании, как кадры отснятого, но еще не смонтированного кино, проплывали обрывки воспоминаний.

… «А ну стой, птичка!» — раздался сиплый юношеский голос за спиной у Ольги, выводя ее из задумчивости.

Откликаться на подобные заявления, когда шагаешь в темноте по безлюдной улице, в высшей степени неблагоразумно. Ольга даже не обернулась, а только ускорила шаги. Стук ее каблучков гулко отдавался в коридоре из домов. «Еще не очень поздно, — подумала она, стараясь успокоить себя, — кругом полно народу». Однако, как назло, длинная улица была пустынна, а из десятка фонарей лишь один светил бледным натужным светом. До ее дома оставалось метров тридцать. Ольга почувствовала за спиной чье-то срывающееся дыхание. Ее догоняли.

— Стоять! — тихо, но грубо скомандовал тот же басовитый голос.

Теперь уже Ольга не на шутку испугалась и побежала, но тут кто-то цепко схватил ее за волосы и дернул назад, так что голова ее беспомощно откинулась. Ольга вскрикнула и вцепилась в гадкую руку ногтями.

— Сейчас же отпустите меня! — сказала она строгим, как у школьной учительницы, голосом, который, как ни странно, возымел действие на юного наглеца.

Ольга вырвалась и едва не упала на землю. Восстановив равновесие, она осмотрелась. Их было несколько человек. В темноте она не могла разглядеть их лица. Заметила лишь, что у всех у них выбриты виски.

— Что вам от меня нужно? — тихо, но отчетливо произнесла Ольга, глядя, как худощавые мальчишеские фигуры обступают ее со всех сторон и берут в тесное кольцо.

— Сейчас узнаешь, — тихо, в тон ей, ответил самый шустрый из них, дохнув на нее запахом винного перегара. — Читала, наверное, в книжках, что делают с предателями, тем более если это предатели рейха… — они медленно оттесняли ее на газон, под прикрытие деревьев.

— Предатели? — удивленно округлила глаза Ольга и, пятясь, задела каблуком за бордюр. — Предатели?

— Это ты выдала группен-фюрера Лилию Штраль, — на этот раз голос принадлежал девушке в черной кепке, которую с первого взгляда было не отличить от парня. — Ты завалила штаб и явку в кафе «Фламинго»!

— Да вы что? — задохнулась от возмущения Ольга, наконец, поняв, кто перед ней.

— А то! — развязно продолжала девица. — Штраль исключили из университета. Скажи еще, что ты этого не знала.

Ольга не знала. Да она и не хотела ничего знать. Ее саму едва не выгнали из университета из-за этой Лилии.

— Я никого не выдавала… — начала Ольга, но ей не дали договорить. Девица выскочила вперед и изо всех сил ударила ее в солнечное сплетение. У Ольги потемнело в глазах, она согнулась и опустилась на корточки.

— Aufstehen![1] — услышала она все тот же сипловатый голос.

Похоже, этот тип был неравнодушен к ее распущенным волосам, потому что он снова вцепился в них и, потянув вверх, поднял Ольгу на ноги. Даже при слабом свете, падающем из окон домов, было видно, как черные глаза Ольги зажигаются ненавистью. Казалось, стая бритоголовых только этого и ждала. Их лица исказила ответная ненависть — и их словно прорвало. Удары посыпались один за другим. Ольгу перекидывали по кругу, как тряпичную куклу, больно хватали и лапали, заламывали ей руки за спину, подставляя под удары кулаков ее беззащитное лицо.

— Слышь, Герман, ты только помаду ей не смажь, — издевался один, гнусно хихикая у нее над ухом.

— Всего лишь небольшая пластическая операция, — подхватывал другой, пытаясь нацелить удар в наиболее уязвимое место.

Ольга отчаянно уворачивалась от ударов. У нее не было времени даже на то, чтобы набрать в легкие воздуха и закричать. Визжала в основном девица в кепке — ей, видно, хотелось блеснуть перед парнями боевым задором. Она сделала Ольге подсечку, и та повалилась на землю, сильно ударившись головой об асфальт. Теперь они били ее ногами. Еще никогда в жизни Ольга не испытывала такую нечеловеческую боль. Ей казалось, она сейчас потеряет сознание. И вдруг она услышала знакомый лай. Она точно знала, это лаял Перс, огромный черный ньюфаундленд их соседей. Ольга собрала остатки сил и крикнула:

— Помогите!

Последнее, что она услышала, был пронзительный звук милицейского свистка…

Нет! Она никого не предавала. Либо их выследили, либо это сделал кто-то другой. Грязные скоты! Спасибо Персу — он спас ее, иначе бы они забили ее насмерть. Она смутно помнила, как соседка Жанна Константиновна с мужем принесли ее домой. Но вот что было потом — как приехала «скорая», как бабушка надевала на нее эту рубашку — память не сохранила. Бедная Капуля, как она все это переживет? Ольга даже не стала говорить ей, что ее раздумали отправлять на учебу в Париж — не хотела лишний раз волновать. А тут такое… Впрочем, теперь уже и расстраиваться нечего, во Францию она все равно не сможет поехать. С таким распухшим лицом ее и в самолет-то не пустят. Ольга замотала головой от досады и тихонько застонала. Ну почему, почему это все случилось именно с ней? Почему? И еще Мишель… Неужели он вправду ее бросил?

Мишель на самом деле был Мишей Левиным, студентом биологического факультета и ее тайным возлюбленным. По сложившейся давно традиции все студенты факультета романо-германской филологии называли друг друга на иностранный манер. Эта привычка пошла с семинаров по французскому языку, на которых ни слова не произносилось по-русски. В результате коридоры филфака были заполнены всякими Джонсонами, Никами, Мэри, Гретхен, Элен и Натали. Одна лишь Ольга так и оставалась Ольгой, потому что ничего французского для нее подобрать не смогли. Одно время ее попытались звать Хельгой, но это имя совершенно не подходило к ней, а кроме того, даже отдаленно не относилось к Франции. Другое дело с Мишей — его Ольга сразу окрестила Мишелем и так до сих пор и звала.

…Она не могла забыть его беспокойное, даже слегка брезгливое лицо в день их последней встречи. В тот дождливый день Ольга пришла в их домик для свиданий взволнованная и дрожащая. Обычно она сразу бросалась к Мишелю в объятия, и уже через минуту они оказывались в постели. Но в тот день Ольга, тяжело дыша, опустилась на стул, и хмуро взглянула на него из-под мокрой челки. Она всю дорогу бежала по лужам. На столе рядом со старой плитой-керосинкой горела приплавленная к треснутому блюдцу свеча. «Свеча горела на столе, свеча горела…» Они оба любили эти стихи Пастернака. «Скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья…» В комнате, как всегда, витал теплый керосиновый дух.

— Мишель, — сказала Ольга, — мне надо кое-что тебе рассказать.

Она встала и подошла к выключателю. Вспыхнула пыльная лампочка, осветив нехитрое убранство их «дома свиданий»: высокий платяной шкаф с мутным зеркалом, обшарпанный письменный стол со стулом, старый телевизор на тумбочке, проржавевший дамский велосипед и односпальную деревянную кровать. Собственно, только ею они здесь и пользовались.

— Послушай, Мишель, к тебе никто не приходил? — спросила Ольга, подняв на него свои испепеляющие черные глаза.

— Кого ты имеешь в виду?

— Значит, еще не приходили. Слава Богу.

Мишель все еще щурился от света. Весь его вид выражал недоумение.

— Отсюда, пожалуйста, поподробнее, — сказал он, расстегивая клетчатую рубашку, чтобы не терять время.

— Меня сегодня возили в КГБ, — без всяких предисловий мрачно сказала Ольга.

— Угу… Из-за поездки во Францию?

— Нет.

— А из-за чего? — насторожился Мишель.

— Из-за Лилии Штраль. Доигрались детки в войнушку.

Мишель застыл с рубашкой на одном плече.

— А ко мне-то это какое имеет отношение?

— А такое же, как и ко мне. Ты был там, значит, они могут тебя подозревать.

— Меня? — незнакомым высоким голосом переспросил Мишель и почему-то сразу стал застегивать рубашку.

Ольга еще никогда не видела его таким испуганным и жалким.

— Только не надо так волноваться, — сказала она, отвернувшись к окну. — Я думаю, они все-таки не знают, что ты был там. Я сказала, что ночевала у Лилии одна. Мне ведь это тоже ни к чему. Если они узнают, что мы ночевали там вместе… Знаешь, у нас на курсе недавно троих девчонок отчислили за аморалку.

Мишель широкими шагами подошел к кровати и со скрипом сел.

— Господи, зачем ты только меня туда затащила! — воскликнул он, потрясая растопыренными ладонями.

Ольга вспомнила, как в ту ночь он грыз зубами одеяло, чтобы не закричать от страсти. Серые пряди волос налипли ему на щеки, между прикрытых век виднелись белки глаз. Тогда они первый и единственный раз спали вместе на роскошной кровати с атласным одеялом. Свежий ветерок из окна теребил шелковую занавеску и приносил запах талого снега. Ольга всегда мечтала провести такую ночь… И теперь он говорит ей — зачем она его туда затащила!

Ольга поняла, что если даст себе волю, то это кончится большим скандалом: она разревется, надает ему пощечин, а он уйдет и напоследок хлопнет дверью. Поэтому она изо всех сил ущипнула себя за ляжку — это всегда действовало на нее отрезвляюще — и спокойно произнесла:

— Не бойся. Если они вызовут тебя, просто не сознавайся. Говори, что не был там. Можешь сказать, что ты вообще меня не знаешь. Из всех знакомых тебя видела со мной только бабушка, а уж она — кремень.

Мишель угрюмо кусал нижнюю губу.

— Соседи еще могли видеть, — озабоченно сказал он и почесал себя за ухом.

Ну да, соседи… Ольга вспомнила, как Мишель провожал ее домой — до самой квартиры, потому что так велела бабушка.

— Разве ж я не понимаю, самой небось семнадцать было, — сказала она Ольге, когда узнала про их свидания с Мишелем. — Мы с Валюшей моим тоже венца не дождались. Ладно уж, встречайтесь, любитесь — ничего не скажу. Только смотри, чтобы провожал тебя до самой двери. Мыслимое ли это дело девушке ночью одной по улицам шарахаться.

С тех пор Мишель доводил ее до самой квартиры. Потом они еще полчаса с ним целовались за лифтом — никак не могли расстаться. Однажды они так увлеклись, что страсть снова охватила их, хотя всего двадцать минут назад они еще лежали вместе в постели. Дело было зимой. Мишелю пришлось задирать ей шубу и юбку, стаскивать теплые рейтузы и колготки. Когда ему, наконец, удалось добраться до вожделенной горячей плоти, на верхнем этаже вдруг с грохотом тронулся лифт. Оба они вздрогнули, словно подстегнутые хлыстом, и Мишель торопливо проник в нее сзади, как будто боялся, что их спугнут. От неожиданности Ольга едва сдержала стон — ей пришлось укусить себя за мокрую варежку. Ей было стыдно оттого, что все это происходит в подъезде, что совсем рядом в своих квартирах ходят люди, умываются перед сном, смотрят телевизор. Но вместе с тем она еще никогда, никогда не испытывала такого острого возбуждения. Каждый раз, когда он медленно входил в нее, по всему ее телу разливалась нега. Это продолжалось целую вечность, пока внизу не хлопнула дверь лифта — и тогда они задвигались быстрее в своем смешном и нелепом танце. Мишель шумно дышал ей в ухо, пальцы его блуждали по самым потаенным местам ее тела, вызывая в ней целую бурю неведомых ранее ощущений. Они вместе оказались на вершине наслаждения — такое случалось с ними нечасто. «Ты прижал меня в углу, как барин служанку», — смеялась потом Ольга. «Да уж, королев так не прижимали, они могли об этом только мечтать», — улыбался в ответ Мишель…

— Будем надеяться, что соседи не видели, — сказала Ольга. — Другого выхода у нас нет. И вообще, нам пока лучше пореже встречаться. Вот потом, когда они поутихнут…

— Да-да, — перебил ее Мишель, — лучше пореже. Кстати, скоро сессия. Знаешь, я хотел тебе сказать, мне нужно сегодня вернуться к десяти. Отцу обещал. Я пойду, а ты чуть-чуть попозже тоже иди. Хорошо? — он бросил на нее взгляд, но тут же поспешно опустил глаза, словно обжегся.

— Ты даже не хочешь поцеловать меня на прощанье? — спросила Ольга.

Мишель замялся.

— Конечно, хочу. Иди сюда, — он уже стоял у двери.

— Нет уж, лучше ты иди.

Он скосил свои серые глаза куда-то в сторону и, не глядя ей в лицо, подошел.

Ольге ужасно не хотелось, чтобы он уходил. Не дожидаясь жестов с его стороны, она обвила его руками за талию, присела на кровать и уткнулась лбом ему в живот. Глаза ее защипало от слез — она так ждала, что найдет утешение в его надежных руках, когда спешила сюда по дождю… А он вдруг сделался словно чужим. Ей захотелось встряхнуть его, ударить — как прибор, в котором неожиданно что-то сломалось. Но она не стала этого делать — она ведь знала, где находятся аварийные кнопки. Сначала она боднула его головой в голый живот, потерлась об него волосами. Потом осторожно расстегнула молнию на брюках. Дыхание Мишеля тут же стало неровным. Ольга принялась поглаживать его сзади по ногам, затем выправила из джинсов рубашку. Она чувствовала, как он весь напрягается изнутри, и ей было по-детски приятно ощущать свою власть над ним.

— Ну не надо… — беспомощно промычал Мишель, и с этого момента она могла делать с ним все, что угодно.

Их ласки были смелыми и безоглядными — в любви они полностью доверяли друг другу. Они уже год были любовниками и почти каждый вечер встречались в этом убогом, пропахшем керосином домишке. Мишель брал у папы деньги на «мелкие расходы» и снимал его специально для этих встреч. Они почти никогда не зажигали тут свет, чтобы не видеть старых чужих вещей. Тела друг друга они все равно знали на ощупь — каждый изгиб, каждый потайной закоулочек. А в темноте можно было представлять все, что угодно, например, что они где-нибудь под балдахином в роскошном замке или у моря на разогретом солнцем песке. Если бы еще не этот навязчивый запах керосина… Он преследовал их с первых встреч. Ольга даже стала замечать, что у нее уже выработался рефлекс: как только она чуяла керосин, у нее сразу же просыпалось острое любовное желание. Мишель был первым Ольгиным мужчиной и все время старательно учил ее любви. Влюбился он в нее с первого взгляда, как только увидел в парке на скамейке худенькую девушку с огромными и печальными черными глазами. Это было в самом начале третьего курса. Мишель тоже понравился Ольге сразу. Он был умен и красив, ухожен и прекрасно воспитан. А может быть, она просто выросла, созрела — поэтому безотчетно хотела любви и откликнулась на первое же настойчивое предложение. Ему удалось пробудить в ней женщину — с ним она узнала, что такое настоящая страсть. А он рядом с ней чувствовал себя опытным и зрелым мужчиной, хотя лет ему было не намного больше, чем ей.

В тот день их телесная любовь была особенно бурной. Ольга словно сжигала в постели все свои неприятности и огорчения, ее плоть умело излечивала истомившийся разум.

— Мишель! О-о-о, Мишель! — едва не плакала она, гибко извиваясь в его объятиях. — Скажи, ведь ты… ведь ты меня любишь?

Но Мишель ничего не отвечал, делая вид, что увлечен страстью. А, может, он просто взахлеб пил из чудесного источника, подозревая, что больше уже к нему не вернется? Он будто хотел вылакать его жадным языком до самого дна! Кровать отчаянно скрипела под ними.

Тогда Ольга еще не знала, что обнимает своего Мишеля в последний раз…

На следующий день она поехала в городскую библиотеку готовиться к экзаменам. Настроение было хуже некуда. У бабушки ночью снова поднялось давление, Мишель вчера ее даже не проводил, сославшись на просьбу отца. Обычно в таких случаях, чтобы хоть как-то приободрить себя, она шла в ближайшую кондитерскую и покупала полкило самых дорогих шоколадных конфет (известно, что шоколад успокаивает нервы). Или крутилась перед зеркалом, приговаривая: «Оля красивая, Оля хорошая…» — в конце концов она не выдерживала и ее разбирал смех. Вот и сейчас, войдя в вестибюль библиотеки, она первым делом направилась к своему любимому большому зеркалу. Ей всегда казалось, что в такое зеркало — высокое, с резной золоченой рамой — могла смотреться какая-нибудь великосветская красавица перед балом. Ольга покрутилась, осматривая со всех сторон свою худенькую фигурку в джинсах и свитере. Затем придирчиво изучила скуластое большеглазое лицо, поправила челку, покусала губы, чтобы не были чересчур бледными… И вдруг она увидела Мишеля. В зеркале ей было видно, как он вышел из отдела картотек и теперь направляется к выходу. Она быстро обернулась и крикнула:

— Мишель!

Но он даже не оглянулся и только ускорил шаг. Или ей это показалось? Может, он просто не услышал? Бывает так, задумается человек и не слышит, что вокруг него происходит… Вечером она позвонила ему из автомата. Трубку подняла его мама.

— Мишу? А Миша уже спит, — с наигранным недоумением сказала она, — и вообще, это невежливо, девушка, звонить в такое позднее время.

Ольга испуганно взглянула на часы. Было всего десять. Раньше Ольга всегда звонила Мишелю в такое время. У бабушки была квартира без телефона, поэтому сам он позвонить ей не мог, а они всегда с вечера договаривались о предстоящей встрече. Нет, не может он в такую рань спать. Он просто не хотел подходить к телефону. Значит, он всерьез решил пореже с ней встречаться… Ольге становилось дурно при мысли, что она не увидит его долгое время. Но почему? Почему он так боится этого дурацкого КГБ? Впрочем, разве она сама не боится? Разве не вспоминает тот хмурый дождливый день с содроганием? Ведь тогда впервые в жизни она почувствовала, что посягают на ее свободу…

Она помнила тот случай до мелочей. Одногруппники были удивлены: для чего это она вдруг понадобилась декану посреди семинара? Если это связано с предстоящей поездкой во Францию, то почему он снял с занятий только ее одну — ведь из их группы должны ехать четверо? Все посмотрели на Ольгу с уважением, как будто декан зашел за ней с букетом роз и сейчас поведет в самый дорогой ресторан.

Молча, без всяких объяснений он провел ее к себе в кабинет и буквально передал с рук на руки какому-то совершенно незнакомому мужчине средних лет. Потом Ольга даже не могла вспомнить, как выглядел этот мужчина, настолько у него была неприметная внешность. Человек в сером костюме — и все. Холодно оглядев Ольгу с ног до головы, он без всяких там «здравствуйте» и «извините» сказал:

— Слушайте меня внимательно, студентка Коломиец. Сейчас вы поедете со мной. Но сразу хочу предупредить вас: об этой поездке никто не должен знать. Все, о чем с вами будут беседовать, должно остаться в строжайшем секрете. Вы поняли меня?

Ольга поспешно кивнула. Страха не было. Она не чувствовала за собой никакой вины, чего же ей было бояться? Только почему-то ноги слушались с трудом, а по спине бегали мурашки. Ее так и подмывало спросить: а в чем, собственно говоря, дело? С какой стати ее срывают с занятий и куда-то увозят без всяких объяснений? Но — у этого человека было такое лицо, что все слова застревали в горле.

Ольга оглянулась на декана, но тот сразу же нахмурился и молча, одним лишь кивком головы, указал ей в сторону двери, куда уже направился суровый незнакомец.

«Как он только доверяет меня этому воротиле с лицом наемного убийцы? — подумала Ольга. — Он же несет за меня ответственность?»

Но и декану она не задала никаких вопросов, ограничившись долгим выразительным взглядом. Ольга знала за собой эту способность: взгляд ее огромных темно-карих глаз был порой красноречивее всяких слов. Она замечала, что люди часто теряются, если она вздумает от души на них посмотреть. Старичок-декан не выдержал и пяти секунд — отвернулся к окну. Ольга послушно побрела следом за своим конвоиром.

Они вышли из здания университета, и у крыльца Ольга сразу заметила роскошную черную машину. Мужчина открыл перед ней заднюю дверцу, а сам сел впереди, рядом с шофером. Всю дорогу никто не произнес ни слова. Лишь автомобильный приемник тихонько нашептывал слова модного итальянского шлягера: «Феличи-та… Феличи-та…» Машина свернула на главную улицу и двинулась по направлению к мосту. Как будто по заказу, небо сразу нахмурилось и пошел дождь. Ольга видела из окошка, как прохожие лихорадочно роются в сумках и достают зонты. Шофер включил «дворники», и они визгливо заскрипели по стеклу. Проехали мимо их с бабушкой дома и повернули на набережную. Вот они уже на мосту. За мостом — чужая, малознакомая часть города. Здесь машина принялась петлять по улицам (как будто они пытались запутать следы) и вдруг резко остановилась у какого-то двухэтажного дома. К этому времени дождь уже лил, как из ведра. Пробежав десять метров от машины до двери здания, Ольга словно побывала под душем. Ее длинные, темные с бронзой волосы слиплись в сосульки, лиловая футболка прилипла к спине. «Ну и видок у меня, должно быть, — подумала она. — Ладно, в конце концов, не на бал иду. А, собственно, куда я иду?»

Этого Ольга до сих пор не знала. Мужчина все так же молча шагал впереди нее по коридору мимо бесконечного ряда мрачных дверей. Все они были без табличек. Пахло сыростью и даже плесенью. Наконец они вошли в одну из дверей и оказались в небольшом кабинете, где сидели еще двое мужчин. Один из них был полностью лысый, другой — такой же серый и неприметный, как Ольгин конвоир. Она чуть ли не с радостью уставилась на блестящую под лампочкой лысину, как будто это было солнышко среди туч.

С Ольгой поздоровались. Вежливо усадили на стул перед одним из столов. Конвоир, так и не удостоив ее больше ни единым словом, удалился. После этого заговорил лысый.

— Насколько я понял, вас предупредили, что все, о чем мы собираемся с вами беседовать, должно остаться в тайне. Теперь вам нужно подписать соответствующий документ и можно начинать разговор. Вот здесь, пожалуйста, подпишите, — он протянул Ольге какой-то бланк с напечатанным текстом.

Ольгу вдруг охватило такое волнение, что буквы начали таять у нее перед глазами. Однако ей совершенно не хотелось обнаруживать перед ними свой страх, поэтому она спокойно вывела внизу свою подпись и отложила листок в сторону. После этого безумного поступка ей, как ни странно, полегчало. С достоинством подняв подбородок, Ольга посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

— Я вас слушаю.

Этот лысый оказался крепким парнем — ему удалось выдержать ее взгляд как минимум полминуты.

— Не буду отнимать время ни у себя, ни у вас. Первый вопрос… Предупреждаю — отвечать честно. Нам все известно и без вас.

«Зачем же тогда спрашивать?» — подумала Ольга.

— Давайте вопрос.

— Вам знакома студентка немецкого отделения Лилия Штраль?

— Конечно.

— А где вы с ней познакомились?

— Вместе сдавали зачет. У меня был «хвост» по болезни и у нее тоже.

— И насколько тесно вы с ней общались?

— Довольно тесно. Вместе готовились. Она давала мне литературу.

— Вам приходилось бывать у нее дома?

Да уж, Ольге приходилось бывать у нее дома. И даже не одной. В последний раз она «затащила» туда Мишеля… Теперь ей стало все ясно. Они задумали не отпустить ее в Париж!

— Вы не ответили на мой вопрос. Не бойтесь, отвечайте. Все равно нам известно, что вы были у нее в гостях. Мы даже знаем, какого числа.

«Господи, да откуда вы все знаете?» — подумала Ольга и растерянно провела пальцами по мокрым волосам.

— Мы готовились у нее дома к зачету.

— Так, хорошо. Скажите, а не вела ли она при вас каких-нибудь… странных для вас разговоров?

Вот так история! Что же ей теперь делать? Как честный свидетель — а именно таковым она сейчас является — она была обязана рассказать ему о «странностях» Лилии, которых та нисколько от нее не скрывала. Лилия была фашисткой. Вернее, неофашисткой. Она открыто восторгалась всем немецким — немецкими овчарками, немецкими куклами, немецким отделением их факультета, студенткой которого была, а больше всего — своей немецкой фамилией.

— Штраль по-немецки — «луч»! — радостно сообщала всем она. — Значит, я — луч!

Умом Лилия не отличалась, зато не было в ней и злобы. Познакомившись с ней, Ольга долго удивлялась, как такая добрая и отзывчивая девушка могла попасть под влияние столь отвратительной компании. Вся ее кухня была обклеена гнуснейшими картинками, изображающими Лилию и ее друзей (о них она тоже рассказывала с восторгом) в немецко-фашистской униформе. Разумеется, Ольга видела эти шедевры, как же иначе, если ей приходилось бывать у нее дома? Она видела и более обстоятельное художество, которое украшало целую стену личной комнаты Лилии. На панно романтическая девушка изобразила кирпичную стену какого-то готического замка с полукруглыми окнами. В принципе, ничего особенного в этой картинке не было. Обычный девчоночий бред. Но этой дуре зачем-то еще понадобилось писать на своей двери готическим шрифтом: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Она сама с гордостью перевела эту фразу с немецкого. Насколько известно, именно эту фразу из Данте написали фашисты на воротах одного из своих концлагерей. Ольга так и не поняла — что имела в виду Лилия, начертав подобное на двери в свою спальню.

— Охотно верю, что вам трудно решиться. Получится, что вы ее «закладываете», так?

Ольга промолчала.

— Еще раз повторяю: нам все известно. Но мы хотели бы услышать это конкретно из ваших уст.

Ольга снова подняла на него взгляд и пробормотала:

— Если вы про эти глупые детские картинки, так я ей сразу сказала: выкинь ты эту дурь из головы.

— Какие именно картинки? — включился в разговор второй, неприметный.

— Вы же сами знаете! — не выдержала Ольга.

— Ну вот что, студентка Коломиец, — лицо лысого посерьезнело и от этого стало серым, даже лысина слегка поблекла. — Мы действительно все знаем, и не только про картинки в квартире Штраль, но и про вас. И, поверьте, для нас не составит никакого труда убедить вашего декана в том, что таким, как вы, не место на факультете…

Внутри у нее все похолодело. Оказывается, под вопросом была не только поездка во Францию, но и учеба в университете. Но в чем же она провинилась? В том, что не в срок сдала прошлую сессию? Но разве она одна такая? Неужели за это могут выгнать? Теперь уже Ольга сама боялась смотреть лысому в глаза. Сбоку его еще поддерживал второй — она оказалась под перекрестным огнем. Крепко отвешивая каждое слово, лысый спросил:

— Где вы были двадцатого апреля?

Похоже, он собирался убить ее этим вопросом наповал. Но вместо этого на лице Ольги отобразилась такая радость, что неприметный даже опешил. Еще бы, у нее было алиби!

— Двадцатого апреля я отмечала свой день рождения.

Лысый заглянул в какие-то бумаги.

— Но вы родились двадцать первого, — невозмутимо сказал он.

— А я отмечала день рождения два раза: один раз — с сокурсниками, а второй раз — дома.

— Допустим. А знали ли вы, что в этот же день в кафе «Фламинго» ваша подруга Лилия…

— Она мне вовсе не подруга.

— Хорошо, знали ли вы, что ваша знакомая Лилия справляла со своими друзьями день рождения Адольфа Гитлера?

— Нет, не знала!

«Господи, как же легко говорить правду», — подумала она.

— Когда вы виделись с ней последний раз?

— Восьмого марта. Я ходила вместе с ней в это кафе отмечать праздник, а потом ночевала у нее на квартире.

— Больше с вами никого не было?

«Неужели они знают про Мишеля?» — пронеслось в голове у Ольги. В тот вечер им было негде встречаться, потому что приехала хозяйка дома, который он снимал. Почему-то ей непременно хотелось встретиться с ним восьмого марта — и не просто встретиться. Лилия тогда уступила им крохотную комнатку, одну из трех. В двух других они продолжали веселиться с друзьями. Перед этим она завела Ольгу на кухню и вытаращила на нее свои «арийские» голубые глаза:

— Слушай, подруга, ты кого мне привела? Он же жид.

— Ты хочешь сказать — еврей? Ты-то откуда это знаешь?

— У меня на них глаз наметанный.

— Но даже если так, что с того? Он ничем не подчеркивает свою национальность. Я вообще всегда думала, что он русский.

— Русский! Ты на его глаза посмотри! А фамилия у него какая?

— Левин.

— То-то и оно.

— А что? Обыкновенная фамилия. Господи, да какая разница? Я тоже на четверть еврейка, просто непохожа.

— Просто… меня уже заклевали все из-за него. Зачем позвала, зачем пустила? Не принято у нас с ними знаться.

— Мы можем уйти, — обиженно сказала Ольга, хотя уходить ей совершенно не хотелось, да и ехать домой в такое время было не на чем.

— Да нет, что ты. Проходите в комнату, только запритесь изнутри.

Ольге не за что было злиться на Лилию Штраль. Но ей было ясно одно: они что-то знают про Мишеля. С другой стороны, не могут же они знать все? Она вдруг вспомнила фразу из какого-то известного фильма: «На понт берешь, мусор?» Нет, ее им на понт не взять.

— Я была одна.

— И что же вы делали в кафе? — лысый снова смягчился и заблестел своей лысиной.

Уф, кажется, пронесло.

— Веселилась, танцевала.

— А потом?

— Потом поехала вместе со всеми к ней домой.

— А до того?

— Танцевала.

— А вы не слышали, что выкрикивали собравшиеся в кафе молодые люди?

Разумеется, Ольга слышала. «Молодые люди», нисколько не стесняясь, пьяными голосами выкрикивали «Зиг хайль!» и характерным жестом вскидывали руки.

— Нет, там слишком громко играла музыка, — ответила она.

Неприметный нетерпеливо поерзал.

— Давайте прекратим этот бессмысленный разговор вокруг да около, — сказал он. — Вы не могли не знать об увлечении Штраль немецким фашизмом, и вы знали о нем. Почему не доложили об этом куда следует?

У Ольги даже язык отнялся от возмущения.

— Вы хотите сказать, что я должна была донести на нее?

— Что за выражение — донести, — скривился неприметный, — просто сообщить.

— Но она же никакая не фашистка. Она еще просто глупая девчонка. Сама не понимает, что делает. Для нее же это все как игра…

— Вы тоже считаете, что все это игра? — перебил ее лысый.

— Нет, не считаю! — огрызнулась Ольга, вконец потеряв терпение. — И я говорила ей об этом. И она соглашалась со мной. Таких, как она, ведь очень легко заткнуть. Достаточно напомнить про концлагеря, про сожженные деревни. Она же по натуре нормальный человек, ну какая она фашистка? Скорее, просто дурочка. Живет одна, без родителей. Приехала черт знает откуда, квартиру ей шикарную сняли. Надо же как-то самоутверждаться…

Неприметный слушал ее, открыв рот. Как будто она выдавала какую-то ранее неизвестную им информацию. Оба заметно присмирели, а во взгляде лысого появилось даже нечто похожее на уважение. Когда Ольга закончила свою пламенную защитную речь, он протянул ей чистый лист бумаги и попросил записать показания.

Справившись с этим, Ольга поставила размашистую подпись и с некоторой брезгливостью вернула ему бумагу.

— Я свободна?

— Теперь — да.

— Если у вас будет еще что сообщить нам, вот наш телефон, — сказал неприметный и сунул ей в руку крошечную бумажку.

Ольга ничего не ответила, только смерила его выразительным взглядом. Он тут же опустил глаза. Тогда Ольга снова повернулась к лысому.

— Разрешите задать вам один прямой вопрос? Учитывая, что вы все знаете?

— Разрешаю.

— Скажите, вы отпустите меня во Францию?

Лицо его снова посерело, как будто на него наползла туча.

— Посмотрим, — прищурившись, сказал он…

Скрип открываемой двери вывел Ольгу из раздумий. Она инстинктивно прикрыла распухшее лицо рукой — а вдруг это кто-нибудь знакомый? У нее шевельнулась мысль, что это мог быть Мишель, который узнал, что ее избили и она попала в больницу. Но это была всего лишь медсестра, полная, с безбровым, похожим на блин лицом. Она внесла и поставила на тумбочку поднос, на котором лежали таблетки и накрытые марлей шприцы.

— Проснулась, — сказала она блеклым голосом, таким, что нельзя было понять, радует ее этот факт или огорчает.

Ольга ничего не ответила. Медсестра взяла с тумбочки градусник и засунула его Ольге под мышку. Затем велела перевернуться и начала проворно разматывать бинты.

— Голова болит? — спросила она тем же безучастным тоном.

— Немного, — чуть слышно отозвалась Ольга.

— Не тошнит?

Ольгу тошнило. Она знала, что тошнота бывает при сотрясении мозга.

— Да, — ответила она, — скажите, а у меня нет ничего… страшного?

Медсестра помолчала — как будто нарочно хотела помучить ее неизвестностью. Потом нехотя бросила:

— Ничего особенного. Сотрясение средней тяжести. Ушибы. После обхода принесу тебе холодные примочки.

— А можно мне вставать?

— Только в туалет. Еду принимать — в постели.

Медсестра закончила перевязку и вытащила градусник. Близоруко сощурилась.

— А еще скажите, пожалуйста, — спросила Ольга так робко, словно от этой женщины в белом халате зависела ее дальнейшая судьба, — можно ли мне как-нибудь позвонить соседям? У меня дома больная бабушка.

Медсестра опустила глаза. Она-то знала про больную бабушку больше, чем ее внучка. Когда их бригада принимала вчера на травмопункте избитую, впавшую в забытье девушку, дежурная со «Скорой помощи» поделилась с ними историей про то, как, увидев изуродованную внучку, бабуля так разволновалась, что пришлось вызывать еще одну машину и везти старушку в другую больницу, в терапевтическое отделение.

Медсестра посмотрела на девушку и встретилась с ее черными глазами, которые едва были видны под припухшими веками.

— Позвонить-то можно, — сказала она, — только бабуля твоя не дома.

— А где она? — упавшим голосом спросила Ольга.

— В больнице она, — ответила медсестра и поспешно добавила: — Про состояние ничего сказать не могу.

Она взяла с подноса таблетку и положила ее на тумбочку рядом с градусником. Затем подхватила капельницу и покатила ее к выходу.

— Выпьешь после еды лекарство, — буркнула она напоследок и вышла из палаты, оставив Ольгу в полном смятении.

Оказывается, все было даже ужаснее, чем она предполагала! Бабушка в больнице! Это все ее проклятая гипертония. В последнее время она жила на сплошном клофелине. Врач велел ей постоянно измерять давление, даже поздно ночью. Ольга объездила все аптеки и купила ей тонометр. Как внезапно все это случилось…

Еще совсем недавно, зимой, она была такая крепкая и резвая. Пока Ольга на занятиях — всю работу по дому переделает. Ольга в жизни еще не встречала такой любви к порядку. И ее, Ольгу, бабушка всегда жалела. «Твое дело выучиться, — говорила она, — с тряпками да кастрюлями еще успеешь повозиться». Она неторопливо одевалась в чистейшую, свежевыглаженную одежду, красила губы немодной вишневой помадой, взбивала подкрашенные волосы (она даже химию делала в свои семьдесят с лишним), душилась — и шла с корзинкой на рынок. На каждый праздник она обязательно пекла пироги… А осенью покупала на рынке виноград и ставила душистое вино… Она говорила, что их предок тоже делал вино — он был виноделом и ездил во Францию, чтобы учиться там виноделию. И она тоже могла бы поехать во Францию, но теперь не поедет… И Мишель, Мишель, Мишель… Вот он подходит, протягивает к ней ласковые руки, гладит ее по плечам, потом накрывает ладонями ее груди… От нежных прикосновений набухают и тычутся в шелковую рубашку ее соски, а лоно омывает сладкой волной… Его мягкие серые волосы щекочут ей низ живота…

Ольга вдруг почувствовала, что проваливается в какую-то жаркую мутную слизь, которая обволакивает ее, как горячий кисель, и уносит все дальше и дальше…

Валентин Григорьевич Левин собирался на работу в университет. Он стоял перед открытым шкафом, перебирал галстуки и по очереди прикладывал их к рубашке. Сегодня ему предстояло сидеть в приемной комиссии и несколько часов подряд выслушивать сбивчивый бред, который обычно со страху несут абитуриенты с подготовительного отделения. Впрочем, однообразие этого процесса несколько скрашивалось возможностью посмотреть на растерянных семнадцатилетних очаровашек. Это был калейдоскоп темпераментов, характеров, вкусов и манер одеваться. Доцент любил разнообразие в жизни, он считал себя раскрепощенным человеком. Возможно, сама специальность (он был зоологом) приучила его к этому разнообразию. Мир представлялся ему многоцветной и живой броуновской мозаикой, в которой каждая частичка имеет право соприкоснуться с другой, а потом разойтись. По этому же принципу он общался с людьми. С женой, сорокалетней копией Бриджит Бардо, Верой Антоновной, он состоял в довольно свободном браке, хотя сама она согласия на это не давала. Сына Мишу Валентин Григорьевич старался воспитать в том же духе, внушая ему, что главное в жизни — это независимость.

Наконец нужный галстук был выбран.

— Кстати, ты слышал, что твоя бывшая пассия угодила в больницу? — крикнул он сыну в соседнюю комнату.

Через несколько секунд в дверях появился Миша. Красивое лицо его выражало недоумение. «Даже слишком красивое у него лицо, — подумал доцент. — С таким лицом трудно будет делать карьеру».

— Как в больницу? — спросил Миша. — Из-за чего?

— Точно не знаю. Говорят, ее избили на улице какие-то подростки.

— Так сильно избили, что она попала в больницу? — не поверил сын.

— Бывает и до смерти забивают, — невозмутимо заметил Валентин Григорьевич.

— А я так думаю, что приличных девушек никто никогда не изобьет, — донесся из кухни голос Веры Антоновны. — Она или сама водилась с этими ублюдками — и что-то там с ними не поделила… или просто шлялась ночью, за что и получила.

— Ну не надо так говорить, мама. Ты же ее не знаешь… — попробовал было заступиться за Ольгу Миша.

— А что тут знать-то? Что тут знать-то? — мама вошла в спальню, для обсуждения морального облика Ольги собралась вся семья. — Если она сумела влипнуть в такую историю… И еще и тебя втянула… Да-да, ты рано успокаиваешься. Мы с отцом до сих пор не можем прийти в себя после случившегося.

— Но ведь пока еще ничего не случилось… — попытался возразить Миша.

— А ты что, хочешь, чтобы случилось? — вступил в разговор отец. — Ты хочешь, чтобы мы с мамой потеряли заработанные годами, бессонными ночами… интригами, в конце концов, насиженные места? Ты знаешь, что мама должна получить «профессора»? А мне осталось совсем недолго ждать, когда наш Муравьед отправится к праотцам… Ты понимаешь, что в такой ситуации достаточно маленькой искорки, вроде звонка из… сам знаешь, откуда… И все наши планы вспыхнут синим пламенем! — Валентин Григорьевич порывисто расчесывал перед зеркалом свою гордость — густую черную шевелюру. Синие глаза его нервно поблескивали.

У мамы что-то громко зашипело на кухне, и она, всплеснув руками, убежала.

Миша с понурым лицом уселся на пол. На двуспальной кровати сидеть не разрешалось, а больше в этой комнате сидеть было не на чем.

— Ты тоже считаешь ее порочной? — спросил он у отца.

— Ну зачем так грубо? К чему эти мещанские характеристики? — смягчился Валентин Григорьевич. — Обыкновенная «телка»… — он пожал плечами. — Я хочу, чтобы ты научился правильно понимать такие вещи. Я для чего выделял тебе деньги на личную жизнь? Чтобы ты не шлялся по чердакам и не «трахался» в парках по скамейкам. Я же не дурак, я прекрасно понимаю, что в твоем возрасте это необходимо. Да и не только в твоем… — поспешно поправился он и стал надевать серый вельветовый пиджак.

— Мне кажется, у нас с ней была любовь… — неуверенно пробасил Миша и обхватил голову руками. — Я даже скучаю по ней… Тем более она попала в больницу. Я должен хотя бы ее проведать…

— Ни в коем случае! — взвизгнул доцент. — Ни в коем случае! Именно поэтому я тебе рассказал. Боялся, что узнаешь от посторонних и тут же побежишь. — Валентин Григорьевич стал нервно расхаживать по комнате. — Вот, пожалуйста! — выкрикивал он. — Вот тебе случай показать себя мужчиной! Надо научиться вырывать их из сердца, понял? С мясом вырывать! — он ущипнул себя за грудь, как будто хотел продемонстрировать, как вырывает оттуда кусок.

На его крики с кухни снова прибежала Вера Антоновна.

— Ну не волнуйся, Валик, тебе вредно так волноваться! — запричитала она, поглаживая мужа по спине.

Возможно, она не слышала, о чем кричал отец семейства. А может, и слышала — просто для нее не было секретом существование в его жизни «телок», которых надо «вырывать с мясом». Главное, чтобы у мужа не повышался адреналин.

Левин-младший поднялся с голубого ковра и понуро побрел в свою комнату.

— Так ты понял меня? — прозвучал ему вслед строгий голос отца.

— Понял… — проворчал в ответ Миша.

Вернувшись в комнату, он включил на полную громкость «Лед-Зепеллин» и повалился вниз лицом на диван.

Через три дня к Ольге в больницу пришли из университета мадемуазель Надин, рыжая Натали — Наташа Козлова, вечно сонный Жан — Женя Сердюк с букетом цветов и Лена Завозина по прозвищу Хлеб Профессии. Свое странное прозвище она получила после того, как кто-то по неосторожности забыл в парте ее лекции, которые она дала списать. Лекции пропали, и Лена, узнав об этом, долго сокрушалась: «Ну что же я теперь буду делать! Это же хлеб профессии! А вы у меня его украли…»

Все они были включены в список для поездки в Париж, это Ольга помнила точно. За исключением мадемуазель Надин, которая уже ездила сопровождать группу студентов в прошлом году. Не успела Ольга удивиться, почему они пришли в таком составе, как мадемуазель Надин очень серьезно сказала:

— Оля, я хочу, чтобы ты знала — ты все-таки едешь во Францию. Поэтому постарайся поскорее выздороветь. Настрой себя. Отлет через три недели. Думаю, к этому времени ты успеешь встать на ноги.

Рыжая Натали протянула Ольге кулек конфет и спросила своим низким прокуренным голосом:

— Кто тебя? Я слышала, какие-то малолетние хулиганы?

Ольга сидела, отвернувшись к стене, чтобы они не видели ее синего распухшего лица.

— Да… Хулиганы… — сказала она. — Пьяные… Попросили закурить… Обычная история.

— В милицию не заявляла?

— Нет. Зачем? Все равно не найдут.

— И то верно, — вздохнула мадемуазель Надин.

Ольга вдруг вспомнила, что через день у них начинаются экзамены. Лежа здесь, она успела забыть, что учится в университете. Все ее мысли были о больной бабушке. И о Мишеле, который так и не пришел ее навестить…

— Надежда Владимировна, — спросила она, не поворачивая головы, — как же я поеду во Францию с несданной сессией?

— Ну, насчет этого не беспокойся, я все улажу, — весело сказала Надин, словно ожидала этого вопроса. — Вернешься из Франции и спокойно досдашь.

Они ушли, а Ольга вскочила и кинулась к висевшему над раковиной зеркалу. Она часто подходила к нему и каждый раз возвращалась в кровать со слезами. Лицо выглядело ужасно. Глаза заплыли, особенно левый, кожа на щеках была синего, а местами зеленоватого оттенка. На голове красовался все тот же белый «чепчик» из бинтов. Ольге казалось, что голова ее похожа на какой-то странный уродливый цветок с тоненькой шеей вместо стебля.

К ней приходила соседка Жанна Константиновна, советовала смазывать лицо мочой. Говорила, что это называется уринотерапией и обязательно должно помочь.

— Не знаю, как эти врачи, — хорошо поставленным голосом изрекала она, — а я лично верю в мочу.

Ольга тогда сразу вспомнила надоевшую песню с припевом «Поверь в мечту…», которую частенько крутил на своем хрипящем магнитофоне девятнадцатилетний внук Жанны Константиновны Аркаша. «Поверь в мочу…» — мысленно перефразировала она, и у нее вырвался болезненный смех.

— Да ты не смейся, милая, — ласково наставляла ее Жанна Константиновна. — Я ведь тебе серьезно говорю. У моей тетки…

И она принималась рассказывать, как у ее тетки заболела ангиной девочка, стала задыхаться и спаслась только тем, что ей влили в горло мочу ее младшего братика. От этих разговоров Ольгу снова начинало мутить и она старалась сменить тему.

— У бабушки там все есть? — озабоченно спрашивала она. — Знаете, где лежат деньги? Они в серванте, в левой створке. Покупайте ей все, что нужно, пожалуйста. И скажите ей, что я не поеду ни в какую Францию. Выйду из больницы и буду за ней ухаживать…

А теперь вдруг оказывается, что она все-таки туда поедет!

Ольга потрогала пухлые, почти как у той толстой медсестры, щеки и поморщилась. Нет, лучше ей вообще не смотреть на себя в зеркало! Она вернулась в постель и достала из кулька шоколадную конфету. Это была ее любимая «Стратосфера». Когда-то Мишель смеялся и в шутку называл эти конфеты «Страсто-сфера»… Но сейчас никакие сладости и воспоминания не радовали Ольгу.

Как же она оставит здесь больную бабушку? — думала она. Сама уедет во Францию, а бабушка будет мучиться здесь одна? Когда бабушка заболела, Ольга не верила, что ее болезнь настолько серьезна. А ведь она даже говорила ей, что чувствует приближение смерти!

— Ну что ты, Капуля, родная, ты еще так хорошо выглядишь, — искренне твердила Ольга. — Ты бы даже замуж выйти могла.

Нет, она знала, что замуж Капуля никогда не выйдет. У нее уже был муж, которого она безумно любила. Работал главным инженером химического завода. В тридцать восьмом году его посадили — с тех пор она его не видела. Капуля так и не узнала, расстреляли его или он умер в тюрьме.

— Почему же ты второй раз замуж не вышла? — спросила у нее как-то Ольга. — Ты же молодая тогда была. Красивая очень.

— Однолюбка я, Оленька, однолюбка оказалась, — со вздохом отвечала бабушка. — Не лежала у меня душа к другим мужчинам. Заслонил всех собой мой единственный…

А потом еще подолгу на портрет смотрела в своей комнате. На нем они с мужем Валентином в рамочке — оба молодые, красивые. Бабушка в туфлях на пуговичках, платье у нее до колен облегающее, на шее меховой шарф. Она даже разговаривала с этой фотографией. В один из первых дней болезни бабушки Ольга застала ее возле портрета на коленях, в одной ночной рубашке.

— Скоро приду к тебе, любимый… Потерпи еще немного… Один ты у меня на свете — единственный… — шептала она, не сводя глаз с выцветшего от времени дорогого лица.

Ольга смотрела на нее со священным трепетом. Она не могла понять такой слепой верности. У нее просто в голове не укладывалось, что из-за одного мужчины можно перечеркнуть всю свою жизнь. Детей бабушка так и не завела, только племянников нянчила. В семье все так и звали ее — Капуля. Так ее Ольгина родная бабушка, когда жива была, называла. Капуля была у них младшенькой.

— Мам, почему все бабушку Капитолину называют просто Капуля, она ведь пожилая? — спросила как-то раз Ольга у матери.

— Я так думаю, если бы дети у нее свои были, ее бы и стали Капитолиной величать, — рассудительно говорила Ольгина мама, — а так Капуля и Капуля, вечная девушка. Она же у нас, посмотри, худенькая, подтянутая. Действительно, как девушка — не рожала ведь ни разу. Эх! Блаженная все-таки она у нас…

Нет, Ольга не считала свою бабушку блаженной.

— Просто вы ничего не понимаете в настоящей любви! — с жаром заступалась она за любимую Капулю и доставала из шкафа бирюзовое крепдешиновое платье — бабушкин подарок.

Капуля подарила его Ольге, когда той не исполнилось еще и десяти лет. Ольга до сих пор помнила бабушкины слова:

— Бери. Подрастешь — наденешь, — сказала тогда Капуля. — В этом платье я нашла свою любовь…

В дверь палаты постучали. «Это Мишель!» — молнией пронеслось в голове у Ольги.

— Войдите!

Но это снова был не Мишель. В дверях показалась старенькая нянечка, которая приносила с первого этажа передачи.

— Вот, возьмите, это вам передали, — она протянула Ольге свернутый вчетверо листок бумаги.

Ольга так разволновалась, увидев послание, что даже забыла спросить, кто именно его передал. Как же она ошибалась, думая, что это долгожданное письмо от Него!

Ольга горько рыдала, уткнувшись лицом в подушку. Рядом с кроватью сидел седой мужчина в белом халате и что-то писал, примостив бумаги прямо у себя на колене. Временами он поднимал голову от записей и говорил, глядя на вздрагивающие Ольгины плечи:

— Ну поймите, больная, не могу я вас отпустить. Я же несу за вас полную ответственность.

— Отпустите меня под расписку! — сдавленным голосом восклицала Ольга. — Вы же должны понять — это похороны! Я больше уже никогда ее не увижу! — и она снова принималась рыдать, а врач только качал головой и продолжал работать шариковой ручкой.

Затем он снова останавливался и с чувством говорил:

— Дело даже не в моей личной ответственности. Дело в вас, моя милая. Поймите, эти несколько часов могут испортить вам всю дальнейшую жизнь. Не забывайте: всего три дня назад вас привезли сюда под капельницей! Да-да, под капельницей! И вообще, посмотрите на себя. Баба-Яга по сравнению с вами просто… гм… диктор Центрального телевидения, вы уж извините за такие сравнения. Ну, нельзя вам появляться на люди в таком виде. Нельзя! Это просто неприлично.

— О каких приличиях вы говорите! Неужели вы не понимаете, что рядом со смертью меркнут все приличия! — Ольга почти визжала, она была в истерике.

— Я часто вижу смерть, — опустив глаза, тихо сказал седой хирург, — и часто вижу людей, переживающих смерть близких. Одно лишь могу вам сказать: во всех ситуациях надо стараться не потерять человеческий облик.

Ольга растерянно подняла заплаканное лицо от подушки.

— Но я могу надеть на лицо вуаль…

— Вуаль?! Может, ты еще и на мозги свои наденешь вуаль?! — взорвался он, внезапно перейдя с ней на «ты». — У тебя сотрясение мозга, это ты понимаешь? Лежать, лежать и лежать — вот мое последнее слово! И никаких похорон!

Ольга снова уткнулась в подушку и затихла. Врач закончил писать, прицепил ручку на нагрудный карман халата и поднялся.

— Я искренне сочувствую вам, — добавил он, уходя.

«Ну вот и все», — мысленно сказала себе Ольга. Полчаса назад она приняла успокоительное, которое принесла ей медсестра, кажется, оно начинало действовать.

Это была уже вторая смерть, которую приходилось переживать Ольге. Первый удар она выдержала, когда погиб отец, его сбила на улице машина. Трудно себе представить более нелепый конец жизни… Ольге было тогда всего тринадцать лет. В те страшные дни она выплакала столько слез, сколько не выплакала за всю свою жизнь. Она очень любила своего отца. Ну почему, почему смерть выбирает самых дорогих и близких?

Уже в который раз Ольга взяла с тумбочки записку и поднесла ее к глазам. Аккуратным почерком Жанны Константиновны там было выведено:

Ольга сидела на кухне и пила обжигающе горячий чай. Ей было холодно. Ни пуховая бабушкина шаль, ни шерстяные носки, которые она надела, несмотря на июньскую теплынь, не согрели ее. Холод пробирал Ольгу, казалось, до самого нутра. Прошло уже почти две недели со дня смерти бабушки. Самым тяжелым был первый вечер, когда она вернулась из больницы домой. Квартира показалась ей пустой и холодной, словно склеп. Каждая вещь, каждый уголок в ней напоминал о живом, таком родном и дорогом человеке. Невозможно было представить, что бабушкин голос больше никогда не прозвучит в этих стенах. Вот здесь Капуля всегда смотрела телевизор, пристроившись на краешке синего бархатного дивана… Вот здесь она гладила белье — гладильная доска была обтянута свежей льняной тканью… Все, к чему она прикасалась, становилось чистым и сверкающим. Она и сама словно излучала сияние. Наверное, все дело было в ее необыкновенной улыбке, которая никогда не была деланной. Когда Капуля улыбалась, люди словно попадали в ореол ее сияния. Наверное поэтому квартира без нее казалась такой холодной…

Ольга в первый же вечер достала альбом со старыми фотографиями и выбрала свою самую любимую, где бабушка смотрела не в объектив, а куда-то в сторону, и было видно, что она думает о чем-то хорошем и светлом. На вид ей было лет сорок, не больше, но Ольга не знала, сколько ей на самом деле здесь лет, ведь Капуля всегда выглядела моложе. Даже на черно-белом фото угадывалось, что у нее голубые глаза — она была из тех редких женщин, у которых при черных ресницах, бровях и волосах глаза и кожа прозрачны, как у блондинок. Ольге передались ее брови — черные, тонкие, красиво изогнутые, — и она ужасно этим гордилась. Хотя бы в чем-то она похожа на бабушку. Фотографию Ольга аккуратно приклеила на картонку и поставила на сервант, прислонив к вазе с искусственными цветами.

Первую неделю она почти каждый день ездила на кладбище — и одна, и с Жанной Константиновной. Соседка сказала, что памятник можно будет поставить только на следующий год, надо подождать, пока земля осядет. Ольга засеяла могилку какими-то семенами, которые она купила у входа на кладбище. Старушка, которая продавала их, сказала, что должен вырасти пушистый зеленый мох…

Приходили Капулины подруги помянуть ее, как положено, на девять дней. Вспоминали молодость, бабушкиного мужа Валентина Ивановича. Какой он был порядочный, да как любил ее. Губы запрещал ей мазать, говорил, что нельзя это, не по-комсомольски. Только она все равно тайком от него мазала, очень уж ей хотелось модно выглядеть. Молодая была, задорная. Пусть земля будет ей пухом… Ольга слушала эти старушечьи разговоры и думала: «Господи, скорее бы они ушли…» Наверное, это было нехорошо по отношению к Капуле, все-таки эти женщины были ее подругами, но Ольга ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось побыть одной. Она готова была часами сидеть на кухне и пить попеременно то кофе, то чай или валяться в постели с книгой, пробегая строчку за строчкой и то и дело ловя себя на том, что теряет нить повествования. Или пялиться в старенький черно-белый телевизор…

Даже мысли о поездке в Париж теперь не согревали ее, как раньше. Да, она потихоньку собирала вещи, ездила на факультет оформлять документы, подписывала какие-то бумаги. Но прежнего восторга от предвкушения, что скоро ступит на парижскую землю, Ольга не испытывала. Поначалу она даже хотела вовсе отказаться от поездки. Но ее отговорила мадемуазель Надин.

В тот день Ольга впервые после болезни приехала на факультет, чтобы решить вопрос с Парижем. На ней были большие очки с мутно-серыми стеклами, в которых она обычно ходила на пляж. Перед выходом она целый час провела у зеркала, пудрилась, укладывала волосы, стараясь посильнее напустить их на лоб, и даже покрасила губы. Раньше она этого никогда не делала — не требовалось. Поэтому в ее косметичке не нашлось ни одного тюбика губной помады, если не считать бесцветной гигиенической. Пришлось взять помаду из ящичка бабушкиного трюмо. Уж там ее было предостаточно. Кое-как Ольге удалось загримировать следы побоев на лице. Опухоль под глазами, к счастью, уже спала.

И все же, взглянув на Ольгу, Надин покачала головой. Ей показалось, что перед ней совершенно другой, незнакомый человечек. А уж когда Ольга сообщила ей, что не хочет ехать во Францию, «француженка» и вовсе поджала губы. Это было слишком.

— Оля, я все понимаю, у тебя сейчас не лучшая полоса в жизни, — сказала она, опустив слегка подкрашенные ресницы, — но если бы ты знала, каких трудов мне стоило уломать этого старого пердуна Гаевского… — в ее устах даже грубые слова приобретали какой-то невинный и светский оттенок. — Он сначала отпирался: мол, ничего не знает. Пришлось провести небольшое расследование. Знаешь, ведь он хотел всунуть на твое место какую-то двоюродную внучатую племянницу… или племянчатую внучку… из пединститута. Я узнала об этом чисто случайно, только поэтому и удалось его подловить. Припугнула его немного, сказала, что замдекана Бологов уже давно метит на его тепленькое местечко и не упустит такой чудесной возможности его подсидеть. А то, что он узнает про племяшку даже без моей помощи, это вне всяких сомнений… После этого он сломался, — Надин чиркнула спичкой, затянулась и выпустила маленькое облачко синеватого дыма.

Ольга сидела перед ней какая-то жалкая, маленькая и хотела сию минуту провалиться сквозь землю. Лицо ее от пудры было неестественно белым, а напомаженные губы, наоборот, — ярко-вишневыми. Больше всего Ольга напоминала сейчас печального клоуна.

— Ну что ты, девочка моя, встряхнись. Тебе как раз необходимо сменить обстановку, — Надин легонько дотронулась до Ольгиной руки. — Поверь мне, дурное быстро забывается, если перебить его другими сильными впечатлениями. А в том, что Париж произведет на тебя сильное впечатление, уж в этом я не сомневаюсь…

Словом, Надин заставила Ольгу отбросить последние сомнения. «Надо преодолеть себя, заставить, — твердо решила та, — тем более я обещала Капуле, что разыщу остальные бриллиантовые бабочки». После этого разговора Ольга три дня, стиснув зубы, стирала и готовила вещи для поездки. Составила список, как учила ее бабушка. Собрала маленькую аптечку с необходимыми лекарствами, в которую положила йод, вату, бинт, стрептоцид, каметон, валидол, анальгин и даже оставшийся после болезни бабушки клофелин — на случай повышенного давления.

Естественно, ее беспокоил вопрос о бриллиантовом колье. Как провезти его за границу? Что лучше, засунуть его поглубже в чемодан или, наоборот, выставить на всеобщее обозрение, надев на себя? И то, и другое казалось Ольге неподходящим. Она вспомнила, как бабушка предостерегала ее:

— Никому не говори и тем более не показывай, иначе живо останешься без колье.

Сегодня Ольга снова ездила на факультет, специально, чтобы посоветоваться с мадемуазель Надин. Эта женщина была сейчас для нее самым близким человеком, кажется, она и сама это чувствовала. Однако и мадемуазель Надин Ольга не рассказала о колье, спросила лишь, как быть с ювелирными украшениями? Как и ожидала Ольга, практичная «француженка» отсоветовала ей брать с собой дорогие вещи.

— От греха подальше, — прищурилась она, — да и от этих ищеек-таможенников тоже. И потом не забывай: тебе придется жить в общежитии. Студенты же вечно держат свои комнаты открытыми, по себе помню. Оставь лучше побрякушки дома, вернешься и будешь носить. С новыми парижскими туалетами… — Надин усмехнулась и потрепала Ольгу по волосам. — Ну что ты на меня так уставилась? Сама — молчком, а в глазах будто по килограмму тротила. Это, наверное, про таких, как ты, говорят: в тихом омуте черти водятся…

Теперь, отпивая из чашки темный, почти непрозрачный чай, Ольга задумчиво смотрела в окно и размышляла: «Оставить колье дома?.. Но как же тогда искать французских родственников? Ведь колье — это единственный и неоспоримый документ, доказывающий родство с ними? Может, перерисовать его?» Идея показалась ей неплохой. Ольга сделала еще несколько обжигающих глотков и бросилась в комнату.

Распахнув сервант, она выпотрошила содержимое шкатулки с птицами, достала колье и, расположившись на круглом обеденном столе, принялась старательно перерисовывать его. Она потратила на это не меньше получаса, но рисунок получился, на удивление, жалким. Ольга подумала, что, будь она на месте французских родственников, если они вообще существуют, вряд ли поверила бы россказням девицы, имеющей при себе клочок бумаги с таким неумелым изображением колье. Скорее она приняла бы эту девицу за аферистку. И вдруг Ольгу осенило. Надо сфотографировать колье! Причем с обеих сторон — так, чтобы можно было прочесть надпись: «Divise pour unifier». От этой догадки Ольгу бросило в жар. Она даже знала, кто сможет для нее это сделать. Савельев! Он же знает про колье, а кроме того, увлекается фотографией. Завтра же она ему позвонит, надо торопиться, ведь через три дня выезд. Ольга была уверена, что уж он-то ей не откажет.

Она вдруг со стыдом вспомнила их последнюю встречу, его робкий и от этого еще более гадкий поцелуй. Тогда у нее все перевернулось внутри. Слишком уж привыкла, привязалась она к Мишелю. Ей казалось, что только он может дотрагиваться до ее тела, касаться губами ее рта… Это был своего рода шифр, при помощи которого с волшебной легкостью открывался ларец ее ощущений. Но теперь, наверное, и шифр бы не подействовал. Прошло столько дней, столько часов горького одиночества, что Ольге уже вообще не хотелось никакой любви. В больнице она еще страдала и мучилась, металась на серых застиранных простынях и звала Мишеля. Но только до тех пор, пока не получила записку от Жанны Константиновны. Наверное, Надин права: новые сильные потрясения способны затмить все. Смерть бабушки заставила Ольгу забыть и о своих отвратительных синяках, и о вожделенном Париже, и даже о несчастной любви. А со временем желание в ней стало потихоньку угасать — как костер, в который забыли подбросить дров. Мишель так и не пришел к ней. Теперь Ольга уже не сомневалась, что это конец.

Много раз в эти дни Ольга прокручивала в голове всю цепочку событий, пытаясь подойти к истоку и отыскать крайнего. И всякий раз цепочка заканчивалась этой дурой — Лилией Штраль. Получалось так, что именно она убила бабушку Капитолину. Если бы у нее в квартире не было этих идиотских картинок, то Ольгу бы не стали вызывать в КГБ. Если бы ее не стали вызывать в КГБ, то она бы не рассталась с Мишелем. Если бы она не рассталась с Мишелем, то он провожал бы ее вечером домой, и эти ублюдки не посмели бы на нее напасть. А если бы они на нее не напали, то бабушка не разволновалась бы и не попала в больницу… И не умерла. Значит, во всем виновата Лилия Штраль. Где она теперь? Уехала в свою Тьму-Таракань? Или ее упекли кагэбэшники? Впрочем, какая теперь разница — бабушку все равно не вернешь. И Мишеля тоже…

На следующий день Ольга позвонила Васе Савельеву. Для этого ей пришлось спуститься во двор и пройти пол квартала до телефона-автомата. Вася, к счастью, оказался дома и сам подошел к телефону.

— Оля? — раздался в трубке его неуверенный голос, как будто он не поверил своим ушам. — Это ты? Как ты поживаешь, Оля? Я… — он смутился и обрадовался одновременно. — Я все знал про больницу, про бабушку… И про Париж тоже… Поздравляю… Нет, извини… Я не то хотел сказать… Извини, что я не пришел к тебе в больницу. Я хотел, но думал, что ты не захочешь меня видеть…

Ольга с трудом прервала этот поток извинений. Она почувствовала, что у нее начинает болеть голова. После травмы с ней еще иногда это случалось.

— Не нужно, Вася, — мягко оборвала его она, — не нужно это говорить. Все ведь понятно и без слов. А если я тебе сама позвонила, значит, я точно хочу тебя видеть.

— Спасибо. Я рад…

— Понимаешь… Дело в том, что у меня к тебе есть просьба. Надеюсь, она не слишком тебя обременит.

— Ты ничем не можешь меня обременить, Оля, ты же знаешь. Ну, что у тебя за просьба?

— Я бы хотела, чтобы ты сделал для меня несколько фотографий.

— Всего-то! Это для меня пара пустяков. Как мы договоримся, ты приедешь ко мне?

— Нет, на сей раз ты будешь моим гостем. А фотоаппарат захвати с собой.

— Когда приезжать?

Ольга взглянула на часы. Был час дня. «Хорошо бы к его приходу немного прибраться и купить что-нибудь к чаю», — подумала она.

— Приезжай около четырех.

— Хорошо! Жди!

Повесив трубку на рычаг, Ольга вдруг расхохоталась. Она стояла в разогретой солнцем телефонной будке и сотрясалась от смеха. Ольга представила себе, как это выглядит со стороны: девица в темных очках стоит в телефонной будке и покатывается от смеха… От этих мыслей у Ольги начался новый приступ, и она уже не могла остановиться. Ей удавалось заставить себя сдержаться на несколько секунд, затем ее вновь начинал душить смех. У нее даже слезы выступили на глазах. В конце концов она успокоилась и с каменным лицом вышла на улицу. Она так и не поняла, что ее так рассмешило. «Истеричка…» — пробормотала Ольга себе под нос и принялась искать в кармане джинсов деньги — у нее осталось рубль пятьдесят. В последние дни она старалась экономить, чтобы сберечь побольше денег на поездку. Студентам разрешали менять рубли на сумму пятьсот франков, и ей хотелось взять с собой денег по максимуму. «Куплю хлеб, сыр и земляничное печенье, — решила она, — вполне прилично для чаепития. Кажется, в холодильнике еще есть немного сливового джема…»

Быстро сделав покупки в магазине, который занимал первый этаж их дома, Ольга впорхнула в свой подъезд. Погруженная в свои мысли, она торопливо поднималась по лестнице (лифт в подъезде до сих пор не работал), как вдруг ее окликнули:

— Соседка! Ольгуха!

Ольга подняла глаза и увидела перед собой внука Жанны Константиновны — Аркашу. Летом он часто гостил у деда с бабкой, хотя родители его жили не так уж далеко — в соседнем районном центре. Маленькую Ольгу тоже привозили к Капуле на лето, поэтому они с Аркашей с детства друг друга знали. Двор был здесь по старинке дружный и шумный. Играли в прятки, в колдунчики, в ныне забытые двенадцать палочек, колечко, штандер и хали-хало… Но потом каждый пошел своей дорогой — девочки одна за другой повыскакивали замуж и обзавелись колясками. Мальчиков забрали в армию, некоторых прямо с первых курсов института, потом они вернулись и начали мучительно осваиваться в бурной «перестроечной» жизни. Аркадий не был в армии, ему удалось «откосить», однако полученным преимуществом он не воспользовался. Все его тянуло на какие-то скользкие делишки, вроде фарцовки или валютных операций. Ольгу всегда удивляло, как он умудряется не попасться при его явно небогатом уме и средних способностях. Про себя она всегда называла Аркашу не иначе как Лоботрясовым. Может быть, из-за его сложной фамилии — Любомудров. Вот и сейчас у нее едва не вырвалось: «Привет, Лоботрясов». Но она вовремя спохватилась.

— Здравствуй, Аркадий. Ты давно здесь?

— Уже пару недель. Время сейчас самое подходящее — иностранцы в мотеле пасутся, — Аркаша поскреб кучерявую, как у негра, но светлую шевелюру. — Ты, я слышал, скучаешь по вечерам? — при этих словах он открыто улыбнулся, обнажив прекрасные, словно с рекламной картинки, зубы. Пожалуй, они были единственным украшением его простоватой внешности.

— И откуда же у тебя такие сведения?

— Так тебе все и расскажи… Агентура работает, — Аркаша расставил ноги, чтобы Ольга не смогла проскользнуть мимо него наверх. Белозубая улыбка его буквально на глазах стала скабрезной. — Слушай, а тебе идут темные очки.

— Извини, мне некогда разговаривать ни про очки, ни про твою агентуру… — холодно сказала Ольга, поняв, к чему он клонит.

— Но куда же ты так торопишься?

— А вот это уже не твое дело! — сердито огрызнулась она, пытаясь обойти его квадратную фигуру.

Тогда Аркаша, воспользовавшись моментом, обхватил Ольгу за талию и притянул к себе.

— Может, пригласишь на чашечку кофе, а? — интимно прошелестел он ей в ухо. — По старой памяти? — неторопливым, полным грубого мужицкого достоинства жестом Аркадий снял с Ольги очки. И сразу же столкнулся с ее черным немигающим взглядом. Этот взгляд Аркаша помнил с детства, он не предвещал ничего хорошего.

Ольга не стала вырываться из его цепких объятий, только тихо и отчетливо произнесла:

— Слушай, Лоботрясов… Если ты сейчас же не уберешь руки, то я подниму на ноги весь дом, не посмотрю, что ты любимый внучок…

Аркаша тут же послушно убрал руки с ее талии и спрятал их за спину.

— Да ладно тебе, Ольгуха, чуть что, сразу «лоботряс»… Я же пошутил. А насчет кофейка ты подумай, — он снова осклабился в улыбке и, как ни в чем не бывало, побежал вниз по лестнице.

— Придурок, — проворчала ему вслед Ольга.

Ей оставалось совсем немного времени на уборку. Она знала, что Савельев придет вовремя, а может быть, и немного раньше. Первым делом она поставила чайник. Капуля всегда учила ее делать несколько дел сразу. Сначала выбрать, какие дела могут «делаться сами», запустить их, а потом уже браться за все остальное. Пока чайник уютно шипел на плите, Ольга убрала разбросанные вещи, стерла пыль с пианино, серванта и бабушкиного трюмо. Ей вдруг пришло в голову, что будет нехорошо прямо при Василии доставать колье из серванта, совершенно ни к чему, чтобы он знал, где оно хранится. Ольга достала коробочку с колье, положила ее на середину круглого стола и, подумав, накрыла белой кружевной салфеткой. Затем она критически оглядела ковры на полу. Наверное, они тоже запылились, но Ольге совершенно не хотелось пылесосить, и без того болела голова. «И что я, собственно, так его жду? Любовник он мне, что ли?» — подумала она, но тут же устыдилась своих мыслей, вспомнив, с какой готовностью Василий согласился ей помочь.

Звонок в дверь вывел ее из раздумий. Одновременно на кухне засвистел вскипевший чайник. Ольга чертыхнулась и пошла открывать. В который раз она замечала, что некоторые люди имеют способность появляться всегда не вовремя — тогда, когда их появление создает другим как можно больше неудобств. Ольга вспомнила, что она без черных очков, но, подумав, решила, что у нее на лице достаточно крем-пудры, чтобы скрыть остатки синяков. Василий стоял на пороге и улыбался, протягивая ей лиловый букет цветов. Это были ее любимые луговые колокольчики.

— Чудеса… — растерянно протянула Ольга, забыв даже, что надо бы впустить гостя. — Откуда ты узнал, что мои любимые цветы — колокольчики? — Чайник продолжал пронзительно свистеть, но Ольга уже не обращала на него внимания.

— А помнишь, на первом курсе мы проходили названия растений… — начал объяснять Василий, но так и не успел докончить.

— Заходи, заходи! — торопливым шепотом подстегнула его Ольга, услышав, как заворочали замком в квартире напротив. Там проживала одна семейка, в которой все, включая пятерых детей, страдали повышенным любопытством. Вернее, страдали соседи, то и дело становясь жертвами нелепых слухов.

— Но где ты их взял? — покачав головой, спросила Ольга. — Когда ты успел — за такое короткое время?

— Это секрет, — скромно сказал Василий. — Можно я тебе не скажу?

Он отдал Ольге букет, поставил увесистую фотосумку на тумбочку в коридоре и стал поправлять волосы. Ольга с первого взгляда определила, что он вымыл их перед самым выходом. Обычно его темно-русая грива прилегала к голове плотной невыразительной шапкой, а сейчас волосы красиво распушились и блестели.

Ольга выключила чайник, а затем поставила колокольчики в любимую бабушкину вазу. Букет она расположила на подоконнике западного окна в большой комнате — специально, чтобы цветы «зажигались» от лучей заходящего солнца. Ольга с детства любила украшать дом цветами. Даже зимой она умудрялась отыскивать в снегу сухие травы и составлять из них и голых веточек изысканные композиции.

— Посмотри, какая красота! — крикнула она Василию.

Он вошел в комнату — и сразу же щелкнула вспышка фотоаппарата. Вася поспешил заснять Ольгу на фоне фиолетовых колокольчиков в золотых солнечных лучах.

— Не факт, что получится, — сказал он, — но если получится, то это будет шедевр. У меня цветная слайдовая пленка.

Ольге пришло в голову, что с фотоаппаратом Василий чувствует себя гораздо увереннее — как вооруженный мужчина-воин. Таким он ей нравился больше.

Он обошел комнату, рассмотрел старинную посуду в серванте и остановился возле фотографии Капули.

— Это твоя бабушка? — спросил он.

— Да, — ответила Ольга и опустила глаза.

— Красивая, — сказал Василий и перевел взгляд на Ольгу. — Ты немножко на нее похожа.

Ольга пожала плечами.

— Знаешь что, давай сначала попьем чаю, — предложила она, — а потом я расскажу тебе, что и как нужно фотографировать.

Выходя из комнаты, она невольно покосилась на лоскуток белого кружева, под которым скрывалась заветная медная коробочка.

К чаю Ольга запекла в духовке бутерброды с сыром, сделала из печенья двухслойные «пирожные» с начинкой из джема. В нарядном синем чайничке заварила свежий чай, добавив в него сухие листья мелиссы. В доме у ее родителей, так же как и в бабушкином доме, всегда любили гостей и угощали их всем, что только имелось в запасах. Жаль вот только, сегодня угощать гостя было особенно нечем, последнее время Ольга жила почти впроголодь.

За чаем они поговорили немного об экзаменах, о том, кто с какими оценками сдал сессию.

— Натали хватанула целых две тройки. Странно, что ее взяли во Францию, — поделился своими соображениями Вася.

— Просто она рыжая… Ей все можно… — невесело усмехнулась в ответ Ольга и спросила Савельева, не налить ли ему еще чая? Он отказался.

— Ну что, тогда приступим? — то ли сказала, то ли спросила она, и они вернулись в комнату.

— Покажи мне, что я должен снимать, — и я начну готовиться.

Ольга молча подошла к столу, сдернула салфетку с медной коробочки, открыла ее и положила перед застывшим в ожидании Василием сверкающую пронзительными искрами вещицу. Бриллиантовая бабочка, как живая, переливалась в розовых закатных лучах, рассыпаясь на множество мелких, но таких же ярких солнц. Василий не мог скрыть своего восхищения, он просто открыл рот, не в силах вымолвить ни слова.

— Я тоже поначалу онемела, когда увидела, — поддержала его Ольга. — А что написано на обороте, ты знаешь.

— Это то самое колье? — почти шепотом спросил он. — И его я должен фотографировать? Но зачем? Ах да, ты не хочешь везти его с собой во Францию… Все понятно… И правильно. Значит так, есть у тебя какая-нибудь черная матовая ткань?

Василий с радостью оседлал своего конька, используя шанс хоть чем-нибудь блеснуть перед Ольгой. Он раздавал ей распоряжения, с умным видом подкручивал что-то в своих устройствах, отходил, подходил, и снова отходил, измерял какие-то расстояния… Наконец он принялся щелкать затвором. Сделав, как минимум, десять снимков той и другой стороны колье, он вдруг медленно опустился в кресло и посмотрел на Ольгу.

— Но как же ты докажешь, что колье принадлежит тебе? И вообще, что оно находится у тебя?

Ольга вытаращила на него глаза, как будто не понимала, о чем он говорит. Но уже через секунду во взгляде у нее промелькнула тень сомнения.

— Ты думаешь, они мне не поверят? — Ольга совсем забыла, что на самом деле понятия не имеет, кто такие «они» и доведется ли ей беседовать с ними вообще. Она говорила так, будто ни минуты не сомневалась, что хоть кого-нибудь, да найдет.

— А с какой стати они должны тебе верить? — голос Василия окреп. — Может, ты просто стащила эти фотографии и подслушала историю про серьги с перстнем. И теперь хочешь просто с холодным расчетом втереться в доверие, чтобы потом позариться на какое-нибудь богатое наследство…

У Василия был такой зловещий вид, что Ольга невольно рассмеялась.

— Ты прямо монстра какого-то из меня изобразил. Лучше скажи, что мне делать? Не пойду же я к нотариусу вместе с колье — заверять фотографии?

Василий загадочно опустил свои ореховые глаза.

— Я знаю, что тебе делать, — уже со своей обычной скромностью сказал он.

— Ну говори — что? — Ольга выжидающе нахмурила брови.

— Ты должна сама сфотографироваться в этом колье.

Теперь Ольга посмотрела на Василия с подлинным уважением.

— Молодец! — совершенно серьезно сказала она. — Ты просто гений. А что мне лучше надеть?

— Что-нибудь однотонное, — со знанием дела и даже некоторой гордостью сказал Василий и занялся разбором многочисленных крышечек от фотоаппарата, разбросанных по столу.

— Сейчас вернусь, — сказала Ольга и, взяв колье, ушла в маленькую комнату.

Там она открыла шкаф и стала перебирать свои немногочисленные наряды. Некоторое время руки ее машинально передвигали плечики с одеждой. Впрочем, очень быстро стало ясно, что выбирать особенно не из чего. Однотонных платьев у нее нашлось всего два: черное трикотажное с воротником «хомут» и то самое бирюзовое крепдешиновое, с шелковым чехлом, которое подарила ей бабушка. Вместо воротника там был особый, похожий на силуэт раскрытой книги вырез — как раз для бус или колье. «В нем я встретила свою любовь», — вспомнила Ольга слова бабушки. Ей снова стало смешно. Любовь в лице Васи Савельева? Да она даже перед Мишелем не показывалась в этом платье. Ей казалось, что это платье для какого-то особого случая. По крайней мере, не для их пропахшего керосином пристанища. Но она все равно наденет его, чтобы сфотографироваться в колье. А потом сразу снимет.

Ольга быстро стянула с себя джинсы — свою обычную униформу, а потом сняла через голову облегающую черную футболку. Теперь она стояла в одних черных трусиках перед бабушкиным трюмо и критически разглядывала свое тело. Синяки на руках уже прошли, да и на лице были почти незаметны. Ольге показалось, что она похудела за эти дни — на бедрах выпирали косточки, похожие на маленькие лесные орехи. Шея как будто стала еще тоньше. Подумав, Ольга откопала в ящичке вишневую помаду и быстро накрасила губы. Затем она облачилась в платье и застегнула на шее сверкающее колье. Ей показалось, что лицо ее сразу же засветилось таинственным светом. Колье удивительно шло к этому платью. Ольга в этом наряде была похожа на голливудскую «звезду», пришедшую на светский раут. Она прищурилась и вдруг поняла, что ее обычная прическа не подходит к этому парадному виду. Решительным жестом она подняла свои длинные волосы наверх и скрепила невидимой заколкой. Две бронзовые пряди спереди все-таки успели улизнуть из этого плена, но Ольга решила не убирать их — так было даже красивее. Она надела парадные бежевые туфли с перламутровыми пряжками, последний раз взглянула на свое отражение в зеркале и прошла в большую комнату, где Василий из настольной лампы и настенного светильника соорудил особое освещение и даже приладил к этой конструкции черный бабушкин зонтик.

— Готова? — спросил он таким будничным тоном, как будто каждый день фотографировал красивых девушек с бриллиантами на шее.

«Это он от волнения такой спокойный, — подумала Ольга. — Впрочем, если бы он бился в конвульсиях, то это тоже было бы от волнения».

— Куда мне садиться? — спросила она.

— Вот сюда, — он показал на диван.

Ольга удобно расположилась и расправила прозрачный бирюзовый подол.

— Когда я махну тебе, не мигай, — приказал Василий.

Он щелкнул ее раз шесть, закрыл объектив и устало опустился на стул.

Они помолчали. Затем Василий извинился и вышел. Ольга тоже встала и поспешила в комнату, чтобы снять заветное платье. «Скорее, скорее…» — торопила она себя. Дрожащими пальцами она расстегнула крючки на широком поясе, затем — вшитую в боковой шов молнию. Платье легко соскользнуло с нее — оно было ей слегка великовато. Ольга осталась в узеньких трусиках. «Теперь надо аккуратно — очень аккуратно расстегнуть колье…» — успела подумать она, как вдруг услышала скрип открываемой двери. Ольга повернулась через плечо и увидела Савельева. От неожиданности она так и застыла с поднятыми руками.

— Из… извини, — пробормотал оторопевший от увиденного Василий, — я не знал… Не снимай, не снимай колье! — вдруг горячо воскликнул он, увидев, что она подняла руки и пытается совладать с застежкой. Ольга заметила, что у него, так же как и у нее, дрожат пальцы. Он боялся остановиться на ней взглядом, но все равно заставлял себя.

— Ну выйди же! — сверкнула на него глазами Ольга. — Дай мне одеться!

Но Василий словно прирос к полу.

— Послушай, — сказал он, теперь почти без страха глядя на ее тело, — все так получилось… Я вдруг тебя увидел… Знаешь, я хочу тебя попросить… Я очень сильно прошу тебя… — он запнулся. Ольга угрюмо и выжидательно молчала. — Раз уж ты сейчас без одежды… Ты не могла бы немного попозировать мне… обнаженной? Ты такая красивая! Я просто еще никогда в жизни не видел такой красоты. Только не говори сразу «нет»! Не говори сразу… — Василий понял, что перешел границы дозволенного и теперь боялся, что на него обрушится справедливый гнев.

Но Ольге вдруг стало до безумия его жалко. Она накинула прямо на голое тело плед, подошла к трюмо и достала из ящика пачку сигарет, зажигалку и пепельницу. Василий все так же стоял у двери, боясь на нее взглянуть. Ольга закурила и опустилась в кресло.

— Послушай, Савельев, — тихо спросила она, — а у тебя были женщины?

Он некоторое время помолчал, обдумывая ответ. Потом отошел к окну и, не глядя ей в глаза, ответил:

— Это секрет.

— Что ж, не говори, дело твое. Но ты уверен, что сможешь держаться как профессиональный фотограф, если перед тобой будет сидеть голая женщина?

Василий поежился, как будто его знобило.

— Не говори так. Ты для меня не просто голая женщина. Я люблю тебя. И ты это знаешь.

На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Было слышно, как дети во дворе шлепают по резиновому мячу. Залаяла собака. Звякнул велосипедный звонок. У Ольги по телу бегали мурашки. «Что за дикая просьба, — думала она. — Дикая и неуместная». Видите ли, он ее любит! Ну что ж — пусть теперь одевает ее, раздевает, пусть даже залезет на нее, если ему так хочется! Хотя что же тут удивительного? Она ведь все равно теперь ничья. Мишель ее предал. Значит, она того достойна. Губы Ольги скривились в горькой усмешке. «Будет замечательно, если он расклеит мои фотографии в голом виде по всему факультету».

Ольга потушила сигарету и встала с кресла.

— Если для тебя это так важно, то я согласна, — с вызовом сказала она. — Только обещай мне, что уничтожишь все негативы и никому не покажешь эти снимки.

— Обещаю! — воскликнул Савельев с таким пылом, что, казалось, в эту минуту он готов пообещать ей все, что угодно.

Ольга скосила глаза в сторону, длинные ее ресницы вздрогнули.

— Только знаешь, я ведь еще никогда не фотографировалась голой, — пробормотала она.

— Я тоже никогда никого так не фотографировал. Но это целое искусство. Я всегда мечтал попробовать заснять обнаженную женщину. У женщин удивительно красивые тела. Я еще никогда не видел тебя без одежды, но всегда чувствовал, что у тебя должно быть необыкновенное тело…

От этих слов Ольга ощутила какой-то внутренний жар. Она бы и сама не могла определить, что это — стыд или безотчетное волнение. А может, это было сродни мандражу актрисы перед выходом на сцену? Ольга вдруг смутно осознала, что она даже хочет сфотографироваться обнаженной.

— А насчет снимков ты не беспокойся… — продолжал успокаивать ее Василий. — Это вообще будут слайды. В одном экземпляре.

— Ладно, уговорил, — решительно сказала Ольга. Отчаяние всегда придавало ей решимости.

— Садись туда же! — торопливо сказал Василий, когда они вернулись в большую комнату.

Ольга бросила на пол плед и села под включенные лампы. В первые секунды все внутри у нее сжалось.

Сначала Василий сфотографировал ее с той прической, какая была. Потом попросил распустить волосы. Потом велел ей лечь на бок и опереться на локоть. Потом — повернуться спиной и оглянуться на объектив через плечо. С каждым новым кадром его дыхание становилось все чаще и шумнее. Ольга же вошла во вкус и почувствовала себя настоящей фотомоделью.

— А теперь сядь на коленки и прижми к груди колокольчики, — он вытащил из вазы букет и протянул его ей.

Со стеблей на ноги Ольге стекала вода, но это было даже приятно. Василий сделал два дубля, а потом подошел к Ольге и вынул из букета несколько цветков. Он решил разбросать их по ее ногам и на диване рядом, чтобы слегка изменить композицию. Для этого ему пришлось наклониться к самому ее животу. Оказавшись совсем рядом с ней, он почувствовал тепло, исходящее от белой матовой кожи, и разглядел густые черные волосы в ложбинке между ног, похожие на маленький островок мха. В них блестели крохотные прозрачные капельки воды, упавшие с цветочных стеблей. И тут он сам не понял, как прильнул губами к этому островку, как принялся исступленно покрывать поцелуями Ольгины ноги, живот, руки, которыми она пыталась от него загородиться… В рот ему то и дело попадали выпавшие из рук Ольги колокольчики.

— Вася! Вася! Не надо! — в отчаянии воскликнула Ольга, но поняла, что не в силах с ним бороться.

Впервые с того вечера, как она последний раз была близка с Мишелем, Ольга почувствовала возбуждение. Но возбуждение это не относилось к Василию. Скорее Ольгу возбуждала сама ситуация — позирование обнаженной, бриллианты, цветы… Она порывисто вскочила и задернула шторы. Колокольчики, которые лежали у нее на коленях, рассыпались. Она думала, что Василий начнет раздеваться сам, но он так и остался — в джинсах и клетчатой рубашке.

— Ну что же ты… — сказала она и снова опустилась на диван.

Василий опять уткнулся лицом ей в колени и застыл. Затем он поднял на нее немигающие глаза.

— Скажи, ты из-за этих фотографий с колье? Ты думаешь, что я не сделаю их, если ты не… Ведь так?

Ольга вдруг погладила его по голове, как ребенка.

— Ну что ты молчишь? Ты ведь думала так? Так вот, я не буду с тобой… сегодня. Я знаю, ты этого не хочешь. Не думай, я не собирался воспользоваться твоим несчастьем. Я не хочу, чтобы ты так думала… — Василий снова положил голову к ней на колени.

На Ольгу словно разом снизошла трезвость. Жар, который только что щекотал ее лоно, мгновенно сменился тупой болью. По телу ее тут же пробежал озноб. Почему, почему она сидит тут совершенно голая, с бриллиантами на шее и гладит по голове мальчика, с которым три года проучилась в одной группе? До Ольги вдруг дошла вся нелепость этой ситуации. И все это происходит сейчас, когда со смерти бабушки еще не прошло сорок дней! Надо немедленно выпроводить его…

— Ну хочешь, хочешь я сожгу эту пленку? — Василий вскочил на ноги и бросился к столу, где были разложены его фотопринадлежности. — Или просто засвечу ее прямо сейчас? Я не хочу, чтобы ты думала обо мне плохо. Прости, прости меня…

— Не надо ничего засвечивать. Лучше собирайся и иди, а то не успеешь проявить пленки. Я нисколько не обижаюсь на тебя, — Ольга поежилась и завернулась в рыжий клетчатый плед. — Наоборот, я благодарна тебе за все. И обязательно сделай те, последние, слайды.

Василий быстро сложил все в свою фотосумку и направился к выходу.

— Завтра зайдешь? — спросила Ольга.

Он печально кивнул, и Ольга закрыла за ним дверь.

Она вернулась в комнату и собрала рассыпанные колокольчики.

Теперь у нее еще сильнее болела голова, к тому же неприятно тянуло внизу живота. Возбуждение, которое она испытала, так и не получило выхода. Но теперь Ольга сама подавляла в себе приливы похоти — ей казалось кощунством испытывать подобные ощущения в квартире, где стоит фотография ее бабушки.

И все же, когда она прибралась, приняла душ и легла спать, ее стали неотступно преследовать видения их бурных ласк с Мишелем. Это были даже не видения, ведь они почти всегда занимались любовью в темноте, это были какие-то отзвуки наслаждений и сладкой истомы. Нет, она не забыла его: стоило ей немного напрячь воображение, как она явственно ощущала в себе его упругий горячий фаллос. Тело еще помнило Мишеля с его удивительно гладкой кожей, шелковистыми волосами и нежным, чуть насмешливым голосом. Память вела Ольгу все дальше и дальше по темному, пропахшему керосином миру упоительных ощущений, которые они научились пробуждать друг у друга, пока Ольга, наконец, не заснула…

На следующий день Ольга закончила последние приготовления к поездке: уложила чемодан, отправила телеграмму маме: «У МЕНЯ ВСЕ НОРМАЛЬНО ЕДУ ПАРИЖ ОЛЯ». Взяла у Василия слайды и специальную штуку, похожую на маленький телевизор, в которую можно вставлять их и смотреть. Вечером, уже перед сном, она зашла к соседке Жанне Константиновне и отдала ей ключи от квартиры, чтобы та в ее отсутствие поливала цветы. Они с бабушкой всегда по-соседски друг друга выручали.

— Значит, в Париж, Олюшка? — своим громким учительским голосом спросила Жанна Константиновна, придерживая за ошейник виляющего хвостом Перса. — Слышишь, Серафим, Ольга завтра в Париж улетает, — крикнула она в комнату.

Однако вместо Серафима Петровича из комнаты вразвалочку вышел улыбающийся Аркадий.

— Везет же людям! — с завистью сказал он. — Надолго?

— На месяц.

— Привезешь хоть что-нибудь?

— Что?

— Ну, сувенир какой, что ли… — Аркадий засунул руки в карманы джинсов, как будто стыдился их.

— Ладно, — кивнула Ольга и повернулась, чтобы идти.

— На сорок дней-то не успеешь… — сказала вдруг Жанна Константиновна, а потом махнула рукой. — Мы сами с девочками соберемся у вас, посидим. Ты езжай, Капитолина сама ведь велела. Так и сказала перед смертью: «Пусть Ольга обязательно едет во Францию». Гордилась она тобой…

— Я пойду? — спросила разрешения Ольга. — Завтра рано вставать.

Ольга разложила на стуле одежду, которую собиралась завтра надеть — коричневые летние брюки, широкие вверху и узкие внизу, и кремовую, навыпуск, рубашку, к которой она обычно надевала деревянные бусы и такие же серьги. После этого она завела будильник на три часа ночи, легла и мгновенно уснула. Ей приснилась почему-то мадемуазель Надин, которая качалась на веревочных качелях, хохотала и выкрикивала что-то по-французски. На голове у нее был венок из колокольчиков. Потом Надин исчезла, и Ольга увидела рыжую Натали, та размахивала какими-то ножницами и игриво пыталась всех ими уколоть. При этом на лице ее блуждала маленькая хитрая улыбочка. Затем и Натали исчезла. Появился откуда-то из синей темноты Мишель — он ел ложкой из огромной тарелки и все время жалобно морщился. Ольга даже во сне почувствовала к нему необъяснимую нежность, как будто он и вовсе ее не бросал. И вдруг она увидела себя: вот она смотрится в какое-то круглое зеркало и видит, что волосы у нее стали седыми, или просто белокурыми? Она удивлена и ничего не может понять. Вглядывается в свое лицо, словно не узнает. Потом берет ножницы и отрезает себе сбоку одну прядь…

Ольга сидела у иллюминатора и разглядывала облака. Сначала они были белыми, как вата, потом стали розоветь по краям и, наконец, целиком превратились в куски розового суфле. Ольга заметила, что они начинают на глазах редеть и растворяться, и вдруг самолет вырвался из объятий облачных перин и понесся по голубому простору навстречу золотому солнечному свету. В эту минуту Ольга подумала, что ни за что на свете не хотела бы умирать — давно жизнь не казалась ей настолько прекрасной. В этом удивительном небесном сиянии тонуло и меркло все — Савельев, Мишель, Лилия Штраль, бриллиантовые бабочки и даже… смерть бабушки. Ольга будто взлетела над всем этим и стала чистой-чистой — как этот синий небосвод. Приятный голос стюардессы объявил, что самолет идет на посадку. До приземления в аэропорту Шарля де Голля оставалось пятнадцать минут.

Они вылетели из Москвы в восемь утра, а в Париж по расписанию прибывали в пол-одиннадцатого. Всего в группе было двенадцать человек: одиннадцать студентов и одна преподавательница. Жалко, что в прошлом году Ольга училась только на втором курсе, а то могла бы поехать с группой, которую возглавляла Надин. Теперь же была очередь другой преподавательницы и ею оказалась молодая латинистка Елена Николаевна Скляр, куратор параллельной группы. Единственное, что знала о ней Ольга, — это то, что она состоит в комсомольском бюро факультета и изменяет своему мужу с замдекана Бологовым. Это была небольшого роста блондинка, изящная, как маленькая статуэтка, и подстриженная по последней моде. Одевалась она скромно и всегда соответственно случаю. В целом у нее были неплохие отношения со студентами, но если уж случалось, что кого-то она невзлюбит, то выбранную жертву она пыталась уесть во всем, в чем только могла. Студентов ехало четверо из Ольгиной группы и семеро из параллельной — этих она знала только в лицо.

Ольге не слишком повезло с попутчицей, соседнее кресло занимала Лена — Хлеб Профессии, с которой, кроме как об экзаменах и об оценках, говорить было не о чем. Как только они пристегнули ремни, Лена принялась увлеченно листать неизвестно откуда взявшийся у нее путеводитель по Парижу. Временами она подозрительно поглядывала на Ольгу, будто боялась, как бы та не подсмотрела, что там написано. С тех пор как у нее «съели» хлеб профессии, она никому ничего не давала. Да Ольге и не нужен был ее дурацкий путеводитель. Сначала она смотрела в окно на проплывающие внизу зеленые и голубые просторы, а потом, когда самолет набрал высоту, сама не заметила, как заснула. Перелет длился три с половиной часа. Ольга проспала почти всю дорогу, но незадолго до посадки ее разбудила стюардесса, которая разносила прохладительные напитки, кофе и несколько сортов сыра. Ольга взяла себе стаканчик кока-колы и какой-то непонятный сыр с зелеными крапинками, просто из любопытства. Ей казалось, что с помощью этого сыра она сможет заранее приобщиться к духу Франции.

И вот в окошке иллюминатора показался белый ковер из домов, расчерченный посередине серебряной лентой реки. В одном месте русло раздваивалось — словно река бережно брала в ладони маленький островок. У Ольги на глазах чуть не выступили слезы — так часто ей приходилось видеть в учебнике этот вид с неуклюжим монстром Нотр-Дамского собора! И вот теперь перед ней наяву светлокаменные дома с коричневыми крышами и торчащими из них трубами, дворцы, набережные… Скоро она окунется во все это, будет дышать воздухом, которым когда-то дышал Мопассан… Ренуар… ее любимая Эдит Пиаф…

Гул самолета превратился в пронзительный визг, и у Ольги заложило уши. Самолет плавно качнуло, видимо, они поворачивали. Ольга зажала руками уши и почувствовала, как голову сковывает знакомая тупая боль. Она закрыла глаза и открыла их, лишь когда самолет твердо стоял на земле, а пассажиры собирались к выходу.

Быстро подошел небольшой автобус-кар и отвез их группу к зданию аэропорта. Ольга была как в полусне, голова у нее по-прежнему болела. Видно, сказывался подъем в три часа ночи. Все проплывало мимо нее, будто в горячем тумане: таможня, огромные, с высоченными потолками залы аэропорта, эскалаторы, заключенные в прозрачные стеклянные трубы, бесчисленное множество ярких витрин и вывесок кафе… И везде толпы народу, громко говорящие на разных языках, в том числе и по-французски. Ольга вдруг с ужасом почувствовала, что не понимает ни одного французского слова. Словно она три года учила какой-то другой язык — просто похожий по звучанию. Неужели она во Франции? Нет, она не поверит, пока своими глазами не увидит Париж.

Их снова посадили в автобус — на этот раз большой и необычайно удобный. Настолько удобный, что Ольга, не проехав в нем и пяти минут, снова уснула. Нет, ей страшно хотелось смотреть в окно и жадно впитывать каждую черточку мелькающего пейзажа, но веки предательски сомкнулись. Видимо, она была еще очень слаба после травмы. Она проспала всю дорогу и проснулась, только когда автобус затормозил возле каменного четырехэтажного дома, утопающего в сени высоких деревьев. Солнце уже шпарило вовсю, приближаясь к зениту, но здесь, рядом с домом, царила уютная тень. Ольга ужасно обрадовалась, узнав, что именно здесь они будут жить.

— Добро пожаловать в университетский городок и парк Монсури! — громко объявил сопровождающий — седой, кудрявый, чуть полноватый француз с колоритными усами — и галантно склонился в сторону двери. Его речь показалась Ольге более разборчивой, чем болтовня людей, которые сновали в аэропорту. А может, он просто старался говорить почище — специально для иностранцев.

В автобусе царила веселая суета, все протискивали свои чемоданы к выходу, по-французски благодарили шофера. Каждому из прибывших усатый сопровождающий выдавал маленькие складные схемки города с маршрутами автобусов и метро.

Ольга сошла со ступеньки автобуса, поставила на землю чемодан и вдохнула теплый, пахнущий разогретой зеленью воздух. Ну вот, наконец! Сбылась ее давняя мечта. Она ступила на парижскую землю!

Здание университетского общежития было старой постройки с высокими потолками и просторными комнатами. В холле на первом этаже располагались киоски, в которых можно было купить всякие мелочи — сигареты, мыло, свежие газеты. Когда их группа шумной стайкой набросилась на киоск с мороженым, в холле появился улыбающийся молодой блондин, видимо, комендант. Он подошел к их руководительнице и церемонно поцеловал ей руку.

Они немного поговорили, после чего Елена Николаевна объявила, что их группе предоставляют несколько комнат на верхнем этаже. Затем она зачитала по заранее составленному списку, кто с кем будет проживать. Ольгу поселили с рыжей Натали. Она хотела было расстроиться, но потом подумала, что особого выбора у нее все равно нет.

— Итак, camarades, — сказала Елена Николаевна, — даю вам два часа на умывание-одевание. После этого все спускаются в холл и нас ведут знакомиться с местной столовой. А для начала познакомьтесь, — продолжила она уже по-французски, — это Жак Дюшан, хозяин нашего милого домика. Сейчас он проводит вас на четвертый этаж и выдаст ключи.

Наверх вела широкая, застеленная ковром лестница. От каждой лестничной площадки в две стороны расходились длинные коридоры, вдоль которых тянулись вереницы дверей. Не переставая лучезарно улыбаться, Жак Дюшан вручил им с Натали два ключа от одной из комнат, на каждом из них красовался брелок с символикой университета.

Входная дверь вела в небольшой холл, который расходился еще на три двери.

— Похоже на наши общежитские блоки, — сказала Натали, — только у нас в них селят по шесть человек…

За одной из дверей оказался туалет, за другой — просторная ванная с застекленной душевой кабиной, а за третьей — комната. Она была довольно большой и выходила окнами в скверик с чугунными скамейками. «Здорово, что здесь высокие потолки, — подумала Ольга, оглядывая светлые стены, — прямо как дома у бабушки». Интерьер здесь был скромный, но вещи подобраны со вкусом. На окнах висели белые пластиковые жалюзи. По обеим сторонам стояли аккуратно заправленные плюшевыми покрывалами кровати — Натали выбрала бордовое покрывало, а Ольга — рыжее. Кроме этого, в комнате имелись встроенные шкафы, большие зеркала и два удобных рабочих места с мягкими стульями. Между ними стоял аквариум, в котором тихонько бурлила вода и плавало несколько оранжевых рыбок. На крышке стояла баночка с кормом и валялось несколько речных ракушек.

— Интересно, кто приносит им корм? — недовольно сказала Натали. — И вообще, откуда они здесь взялись?

— Наверное, кто-нибудь из прежних обитателей их завел, а забрать с собой не сумел, — предположила Ольга. — Теперь они просто передаются по наследству.

— Романтическая история, — закатила глаза Натали, которая уже успела вывалить из своего чемодана половину вещей. — У нас тут забот других нет, как кормить этих тварей…

Ольга промолчала.

Она быстро скинула с себя одежду и приняла душ. Свежая и с мокрыми волосами, она улеглась в синем шелковом халате прямо на покрывало. Натали ушла мыться, и Ольга блаженствовала в одиночестве. Теперь у нее было время рассмотреть их жилище получше. На стенах висело несколько плакатов с надоевшими еще на университетских вечерах поп-группами — «Оттаван», «Спейс» и «Дип Пепл». Тоже, наверное, остатки от «романтических» предшественников. За окном чирикали птицы, раздавались чьи-то бодрые голоса. «Неужели я в Париже?» — в который раз недоверчиво спросила сама себя Ольга. Все ее существо требовало доказательств…

После обеда со студентами в очередной раз провели беседу о том, как следует вести себя в городе, а затем разрешили отправиться на прогулку, но только не по одному. Для удобства было предложено гулять комнатами. Следовательно, Ольге предстояло отправиться на прогулку вместе с соседкой. Обе они уже успели основательно изучить выданные шофером схемки, но в них, к сожалению, не были обозначены парижские достопримечательности.

— У нашей Хлеба Профессии есть отличный иллюстрированный путеводитель, — сказала Ольга рыжей Натали. — Вот бы выудить его на вечерок…

— Проще раздоить козла, — прокуренным голосом отозвалась та. — Ничего, как говорится, язык до Киева доведет. А уж до Эйфелевой башни точно.

— Ты что, собираешься ехать к Эйфелевой башне? — разочарованно спросила Ольга.

Ей почему-то совсем не хотелось в первый же вечер бросаться к пресловутой вышке — хотя именно она была символом французской столицы. С гораздо большим удовольствием она побродила бы по парижским улицам, понаблюдала за людьми, поглазела на вывески, чтобы потихоньку приучить себя к этому удивительному городу. А традиционное для туристов восхождение на местную достопримечательность оставила бы на потом. Вообще, ей совершенно не нравилась эта идея совместных прогулок. Наверняка, у Натали какие-нибудь свои планы, и скорее всего они расходятся с планами Ольги. Но она понимала, что другого выхода у них нет. После визита в КГБ Ольга решила быть во всем законопослушной и стараться не привлекать внимания к своей персоне.

Девушки принялись тщательно наводить марафет. Натали уселась перед зеркалом краситься, выложив на тумбочку огромную бочкообразную косметичку. «С такой и за продуктами ходить можно», — посмеялась про себя Ольга. Она тоже достала косметику: легкую пудру, тени и бабушкину вишневую помаду. Но прежде надо было решить, во что одеться. Сердце у нее колотилось так, будто она собиралась на первое свидание. Да, собственно, так оно и было. Первое свидание с Парижем. Возможно, Париж ее и не ждал. Но Ольга ждала страстно, до умопомрачения. Итак, она должна выбрать, что ей надеть. Ольга не стала рыться в вещах, как это делала Натали. Просто представила поочередно себя во всех своих нарядах. Взглянула за окно, стараясь уловить настрой природы. Ей показалось, воздух слегка звенел. Было пять часов вечера. Их отпустили до десяти. Значит, возвращаться они будут уже по прохладе. Ольга решила остановиться на салатовом костюме в стиле сафари: узкая юбка чуть выше колен и небольшой жакет. Жакет она положит пока в холщовую сумку через плечо и останется в кремовой кружевной футболке. Косметику она решила из-за жары не накладывать. Синяки на лице уже совсем прошли, а свежий румянец и загар лучше всякой помады и пудры.

Через пятнадцать минут они стояли на автобусной остановке, где толпилась молодежь. В основном это были студенты — просто и небрежно одетые, многие по моде в дырявых джинсах. На их фоне Ольга и Наталья выглядели так, будто собрались ехать на правительственный прием. Длинные, с бронзовым отливом волосы Ольги были собраны в высокий хвост и закреплены заколкой с жемчужными бусинками — это у нее проходило как «прическа для торжественных случаев». Натали успела уложить свою короткую рыжую гриву с помощью плойки. На ее пухлых губах лежал жирный слой кирпичного цвета помады, которая, казалось, от жары потечет на подбородок. Веснушки на ее курносом носу были запудрены, рыжие брови выщипаны в ниточку. Довершали образ густо накрашенные черные ресницы, обрамляющие серые острые глаза. На Натали была белая короткая юбка, открывающая чуть полноватые ноги, и розовая шелковая блуза с шарфиком через плечо, в вырезе которой виднелась ложбинка высоко поднятой пышной груди.

Девушки со смехом вбежали в подошедший автобус, заняли два места у окошка и принялись искать по схеме маршрут. Молодая женщина кондуктор в голубой форме обходила пассажиров и продавала билеты.

— Ты не забыла студенческий проездной? — спросила Натали Ольгу. — А то придется выкладывать денежки за проезд.

— Не забыла.

Кондукторша взглянула на их проездные и приветливо улыбнулась. «Удивительно, какие они тут все улыбчивые, и тот усатый сопровождающий, и комендант, и кондукторы», — подумала Ольга.

— Посмотри, вот это — улица Гласьер, потом мы свернем на улицу Гей-Люссака и по ней выйдем на Буль-Миш… — Ольга провела пальцем по красной линии на схеме.

— Ты здесь прямо как дома, — хрипло усмехнулась Наталья.

«А что, в какой-то степени я здесь дома, — подумала Ольга. — Может быть, какие-то сокровенные знания про этот город у меня в крови. Ноги должны сами понести меня по улицам от дома к дому…»

Она бросила взгляд за окно. Возможно, она все здесь знала — каждый камень, каждую плиту мостовой. Вот пестрая витрина какого-то бутика, вон там виднеется шпиль Пантеона, а это впереди здание университета Сорбонны, в котором им предстоит учиться. Только теперь Ольга поверила, что она в Париже. Они проехали университет и Люксембургский дворец, пересекли улицу Эколь. Впереди уже виднелась Сена. Даже если бы реку не было видно, Ольга ощутила бы ее сердцем.

— Где будем выходить? — буднично спросила Натали. — Я лично хочу зайти в «Лафайет». Говорят, там такие тряпки… Хоть посмотрим одним глазком.

— Ты же собиралась к Эйфелевой башне?

— Да какая к черту Эйфелева башня! Все эти Лувры, Нотр-Дамы и Бастилии давно уже навязли в зубах. К тому же очень скоро нас начнут мучить экскурсиями. Нет, меня здесь больше всего привлекают магазины. Вот такого ты уж точно у нас не увидишь.

В чем-то, конечно, Натали была права. Во всяком случае, идея посещения дорогого магазина понравилась Ольге больше, чем поход к творению Эйфеля.

— А где находится твой «Лафайет»? — спросила она.

— Вот уж не знаю. Слышала, что это самый дорогой и классный магазин.

— Ну что ж, придется спрашивать.

Они обратились к сидящей рядом с ними старушке и узнали, что едут правильно и выходить им надо на остановке «Гранд-Опера».

— Оперу обогнете и увидите. Улица Лафайет начинается там, — любезно пояснила старая парижанка. Она была элегантно и просто одета, голубой летний пиджак был подобран к цвету глаз, на шее заколота стеклярусной брошью воздушная косынка. «Настоящая француженка», — подумала Ольга и перевела взгляд за окно.

— Смотри, Сена! — воскликнула она так громко, что на нее даже оглянулись. — И Нотр-Дам!

— Ну что ты так кричишь, я прямо тебя не узнаю. Ну, Сена, ну, Нотр-Дам. Что ты прямо как ребенок, — пристыдила ее Натали.

Ольгу вдруг охватило необъяснимое веселье. Невероятно, но она узнавала город, и это привело ее в состояние радостного возбуждения. Они переехали по мосту серую, как сталь ножа, Сену и свернули налево, на улицу, которая тянулась параллельно набережной. Ольга посмотрела на схему. Улица называлась Риволи и проходила по самому сердцу Парижа. Лувр, «Комеди Франсэз», Пале-Рояль. Автобус снова свернул — на улицу Оперы. Очень скоро они подъехали к площади Гранд-Опера.

Оказаться впервые на парижской улице для девочки, которая выросла в русской провинции, это сродни шоку. Даже Москва с ее круговертью кажется провинциалу чем-то средним между праздником и рынком. Что же тогда говорить о Париже…

Впрочем, Натали держалась стойко и непоколебимо. Роскошное здание театра с арками и фигурами на крыше не показалось ей чем-то особенным и достойным восхищения.

— Наш Большой театр даже красивее, — высказалась она. При этом Ольга почувствовала укол обиды, словно речь шла о ней лично. Никогда в жизни она не была такой сентиментальной. «Нет, с этим надо кончать! — сердито подумала она. — Наверное, я выгляжу, как восторженная дура. Ах, Париж! Ах, Париж!»

Но все восторги были впереди. Когда девушки открыли зеркальную дверь и оказались в магазине «Лафайет», то испытали чувство, которое, наверное, испытала Золушка, очутившись в королевском дворце. Вокруг все сверкало и играло разноцветными огнями. Стеклянный, как в ГУМе, и украшенный витражами потолок куполом уходил вверх и создавал впечатление удивительной воздушности всего помещения. Здесь, в одном месте, было сосредоточено сразу столько красоты, что невозможно было даже охватить взглядом это безграничное море великолепия. Умопомрачительных платьев, и роскошных брючных костюмов, и купальников, и шляп, и белья. В джинсовых рядах висели джинсы с искусно подделанными потертостями и дырками, стоили они в пять раз дороже обычных. К посетителям со всех сторон спешили симпатичные услужливые продавщицы, похожие на прекрасных фей. Ольга и Натали растерянно бродили по этому царству роскоши. Их светлые парадные костюмы смотрелись здесь самой скромной, невыразительной одеждой на каждый день. Натали сразу забыла о том, что еще недавно ругала Ольгу за восторги. То и дело слышались ее экзальтированные вопли:

— Посмотри, какая вон там кофточка! О-о-о! А вот этот шарфик! А вон там духи!

Витрина с парфюмерией, казалось, сейчас рухнет от обилия товаров. Трудно было сосчитать количество флаконов с духами и нельзя было не восхититься разнообразием их форм. Волею фантазии дизайнеров духи наливались в бочонки, в мельницы, в башни, в корзинки, пивные банки и даже в миниатюрную ручную гранату. Последние, конечно, назывались «Взрыв». Ольге ужасно захотелось узнать, как они пахнут. Она набралась смелости и обратилась к миловидной продавщице с пепельными волосами:

— Будьте добры, вы не покажете мне вот эти духи?

— Вот эти, пробные? О, конечно, — живо отозвалась та, — вы можете ими подушиться.

Девушка достала с полки небольшой аэрозольный флакончик и слегка прыснула Ольге на запястье. Запах оказался терпкий и чересчур резкий, как и подобает настоящему взрыву.

— Они потом немного выветрятся, — уверила ее девушка, — и останется только легкий стойкий запах.

Натали стала многозначительно дергать Ольгу за рукав.

— Спасибо, — поспешно сказала та. — Я, пожалуй, куплю их в следующий раз.

Продавщица улыбнулась и пожелала Ольге удачи.

— Пойдем, я уже больше не могу! — взмолилась Натали. — Руки так и тянутся ко всему, а денег-то нет…

Ольга представила себе, как Натали пытается стащить какую-нибудь шмотку в галерее «Лафайет», что она не раз с успехом проделывала в магазине самообслуживания рядом с их учебным корпусом. В ее бездонных карманах исчезали плоские банки шпротного паштета, бульонные кубики, квадратные пачки с лимонными вафлями… Ольга покосилась на свою попутчицу — волосы Натали были растрепаны, лицо раскраснелось, тушь с ресниц расплылась под глазами, глаза лихорадочно блестели. Кажется, она была погружена в свои мысли, а возможно, — мечты.

Когда они вышли из здания магазина, Ольге показалось, что жизнь на улицах забурлила еще сильнее. Париж погружался в вечернюю предпраздничную суету, и, хотя еще было по-летнему светло, кое-где уже зажглись разноцветные вывески и рекламы. Девушки медленно шагали по мощеной мостовой и, как заводные куклы, вертели головами из стороны в сторону. Удивительным здесь было все: витрины магазинов, в которых товарам было тесно и они вываливались из витрин в виде огромных рекламных муляжей, бесконечные вереницы кафе с немыслимыми названиями, вроде «Курящего кабана», уличные музыканты… Ольгу поразили затейливые решетки на окнах — настоящие чугунные кружева, причем на всех этажах. Непривычной была и глянцевая, почти домашняя чистота тротуаров.

— Как они только умудряются поддерживать такую немыслимую чистоту? — высказала она вслух свое удивление.

И тут же получила живой ответ на свой вопрос. Высокий худой негр в костюме цвета морской волны старательно оттирал щеткой пятно на тротуаре от разлитого кем-то кетчупа. Рядом с ним стояла аккуратная синяя метла. Девушки остановились и, как завороженные, наблюдали за ним. Элегантный негр подошел к кромке тротуара, наклонился к бордюру и открыл торчащий с торца маленький краник. Оттуда в специальный водосток хлынула серебристая вода. Ольга сразу вспомнила русских дворников и уборщиц в грязных халатах, с метелками из березовых веток. Они вряд ли могли составить конкуренцию этому вышколенному черному красавцу. Но зато в России среди дворников можно было встретить кого угодно, хоть доктора наук. «Поколение дворников и сторожей… — вспомнила она песню Гребенщикова. — Интересно, смогли бы парижане понять нашу романтику?»

— Послушай, ты не хочешь зайти в супермаркет? — вывела ее из задумчивости Натали.

Ольга представила себе, что ей придется снова проходить это испытание на прочность, когда хочется, да зуб неймет.

— Да нет, я, пожалуй, не пойду, — ответила она. — Пытки деликатесами я уже не вынесу. Ты иди одна, а я тебя тут подожду.

— Ну ладно, — сказала Натали, и на лице ее появилась знакомая хитрая улыбочка.

Ольга, кажется, поняла, что именно ей не нравится в миловидном, в общем-то, лице Натали. У нее был слишком маленький скошенный подбородок, и от этого в ее облике появлялось что-то мелочное и… куриное.

Натали поправила на плече увесистую сумку-саквояж и толкнула стеклянную дверь.

От нечего делать Ольга решила покурить и пройтись немного вперед по бульвару. Через пару дверей от супермаркета она увидела мигающую вывеску: «Секс-шоп. Все для вашего удовольствия». В витрине стояла резиновая кукла, изображающая весьма условно одетую белобрысую девицу, которая держала в руках рог изобилия. Из рога сыпались закрепленные на тоненьких проволочках глупости: муляжи ушей, кистей рук, пластиковые фаллосы с крылышками, резиновые кучки дерьма и даже плавки со слоновыми ушами и хоботом. Заходить в секс-шоп Ольга не решилась, ей вполне хватило того, что было выставлено в витрине. Она уже повернулась, чтобы идти обратно, — по ее подсчетам Натали уже должна была скоро выйти из супермаркета, — как вдруг прямо перед ней затормозила синяя машина. Стекло возле водителя опустилось, и из окошка выглянул молодой черноволосый мужчина. Чем-то он неуловимо напомнил Ольге студентов с Кавказа, которых так много училось на юридическом факультете их университета. Такой же нос с горбинкой, такой же громкий, похожий на карканье вороны голос. Он заговорил с Ольгой по-французски, но она вдруг сразу поняла, что перед ней итальянец.

— Мадемуазель! У меня для вас есть сюрприз! — говорил он и при этом бурно жестикулировал. — Вот у меня тут есть пиджак. Это прекрасный, высшего качества замшевый пиджак, вы мне не верите? Купите у меня пиджак, синьорита, недорого отдам…

Ольгу вдруг разобрал смех. Почему-то ей представилось, что он говорит с грузинским акцентом.

— Вах-вах! — сказала она ему совершенно серьезно и пошла вдоль бордюра. Машина двинулась за ней.

— Мадемуазель! Синьорита! — продолжал он свою атаку. — Я вам совсем дешево отдам. Ну поймите, у меня на бензин не хватает…

Но Ольга уже его не слушала. Она посмотрела на часы. Натали торчала в этом чертовом магазине уже двадцать минут. «Сколько можно, — сердито подумала Ольга. — Заблудилась она там, что ли?» Она подождала еще минут пять и решила отправиться на поиски.

Оказавшись в зале супермаркета, Ольга тут же поняла, что в нем не мудрено заблудиться. Магазин был огромный и запутанный, как лабиринт. А кроме того, здесь было столько всего необычного, что можно было ходить и смотреть по сторонам, как в музее. Первое, что ее поразило, это красочные упаковки товаров. Каждую можно выставить в рамке, как произведение искусства. Ольга представила, какую обертку придумали бы местные дизайнеры для ее любимых конфет «Стратосфера». Наверное, она бы сверкала и переливалась, как звездное небо. А может быть, исполняла бы при развертывании отрывок из «Oxygen» Жана-Мишеля Жарра… У Ольги просто глаза разбегались, когда она шла вдоль рядов. В огромных голубых ваннах плескалась живая рыба — пятнистая форель, белобокие осетры… Рядом в отдельном водоеме соседствовали мощные пучеглазые раки. Все было самое отборное, никаких бросовых сортов. Яйца — крупные, ровные, белые. Ольга удивилась, что они продаются на вес, а не десятками, как принято у русских. Когда она добралась до сырных рядов, то уже окончательно забыла, что пришла сюда на поиски Натали. Такого количества видов и сортов сыра она не могла даже вообразить. Белые, бледно-желтые, почти оранжевые, болотно-зеленые, с мелкими дырочками и с огромными, как пещеры, дырами, вообще без дырочек, зато с крупинками чего-то явно ароматного и соблазнительного… Ольга даже не пыталась запомнить их названия. А пока она шла вдоль полок, не удержалась от того, чтобы ради любопытства сосчитать тугие головки. Дойдя до восьмидесяти пяти, она вдруг опомнилась и словно очнулась ото сна: «Где же Натали?» Ольга огляделась по сторонам. Натали нигде не было видно. А может быть, она вышла из магазина, не увидела Ольгу и теперь ищет ее на улице?

Ольга поспешила к выходу и толкнула стеклянную дверь. Перед магазином тоже никого не было. Ну вот, теперь она осталась одна. Кажется, они с Натали разминулись. А может быть, это даже к лучшему? Ей же так хотелось побродить по Парижу одной…

Ольга не спеша пошла в сторону Больших бульваров, на каждом шагу останавливаясь и рассматривая витрины, как будто гуляла по огромному музею. Здесь было все: сверкающие каскады ювелирных украшений, рядом с которыми ее колье казалось всего лишь маленькой звездочкой на огромном небосклоне, нагромождения из тончайшей фарфоровой посуды, затертые, словно льдами, сталактитами хрусталя, целые комнаты, обставленные мебелью самой изысканной формы и задрапированные дорогими тяжелыми портьерами… Бесчисленные кафе и бистро, открытые и спрятанные в тени ярких навесов, с музыкой и без, манили к себе, но Ольга не решалась в них заходить, хотя с удовольствием выпила бы чашечку кофе. Мимо нее вдруг проехал белый с золотом мини-поезд с открытыми вагончиками. На нем было написано «Монмартр». Значит, она на бульваре Монмартр! Слева от себя она увидела вывески кабаре, ресторана и театра «La Bohema». Впереди белела какая-то церковь. Пройдя несколько фасадов, она вдруг увидела витрину, всю обклеенную денежными купюрами. Каких здесь только не было: и доллары всех видов, и пфенниги, и драхмы, и другие бумажки с непонятными буквами. Ольга подняла глаза и посмотрела на вывеску. Это оказалось кафе. Увидев, что она рассматривает витрину, кудрявый мужчина в костюме с бабочкой, видимо, служащий кафе, отошел от двери и сказал:

— Мадемуазель, вы тоже можете приклеить какую-нибудь купюру на стену нашего кафе. Говорят, это приносит счастье. А некоторые это делают для того, чтобы потом сюда вернуться…

«Интересно, как это он сразу определил, что я не парижанка? — подумала Ольга. — Впрочем, наверное, у них здесь глаз наметанный».

— Спасибо, месье, — отозвалась она. — А я могла бы выпить у вас чашечку кофе?

— О, конечно, у нас чудесный кофе и еще есть пирожные, залитые малиновым желе со свежим персиком.

У Ольги потекли слюнки. Разве могла она устоять перед таким соблазном?

В кафе царила приятная прохлада, — видимо, работали кондиционеры. В небольшом помещении стояли маленькие деревянные столики и вокруг них пестрые плетеные стулья. Две стены были обклеены бумажными деньгами. Ольга села за столик, и к ней сразу же подошел симпатичный гарсон и спросил, что принести. Ольга заказала чашку кофе и пирожное с персиком. Сидеть в этом кафе было одно удовольствие. В стеклянной витрине, словно в экране телевизора, мелькали кадры парижской жизни — нарядные женщины с маленькими изящными сумочками, стайки невообразимо одетых и причесанных подростков, крикливые толпы туристов, торговцы с лотками, наполненными всякой всячиной… Ольга подумала, что могла бы просидеть у этого окна несколько часов, но уже пора было ехать. Она оплатила чек, который гарсон оставил ей под чашкой, и направилась к выходу.

— Вы не хотите оставить на стене какую-нибудь купюру? — спросил ее швейцар, который все так же стоял у дверей.

Ольга порылась в сумочке, нашла там помятую трешку и протянула ее швейцару. Через минуту ее трешка красовалась на самом видном месте.

— Спасибо! — крикнула она на прощанье швейцару, а про себя подумала: «Чтобы обязательно сюда вернуться…»

Когда Ольга добралась до университетского городка, было девять часов. Она надеялась, что Натали уже приехала и ждет ее где-нибудь на лавочке поблизости от общежития. Но рыжей шевелюры нигде не было видно. Ольга с досадой посмотрела на утопающий в зелени домик. Машинально бросила взгляд на окна последнего этажа и отсчитала несколько с правой стороны. Жалюзи в их комнате были опущены. Ольга подумала, что не отказалась бы попить чаю, заедая припасенной шоколадной конфетой, а потом уютно расположиться в постели с какой-нибудь книжкой. К тому же она страшно хотела в туалет. Но ведь по правилам они с Натальей должны возвращаться с прогулки вместе… Если она пойдет сейчас в общежитие, то могут догадаться, что они гуляли по раздельности. «Господи, какая глупость! — возмущенно подумала Ольга. — Что мы, дети малые, что ли? Может, нас еще парами в столовую водить будут, как в пионерском лагере?» Ольга побродила немного по парку, полюбовалась анютиными глазками на клумбах, выкурила сигаретку на скамейке. Народу почти не было. «Да что я, собственно, так волнуюсь? Ведь все нормальные люди еще гуляют по городу. Меня и увидеть-то некому. А Натали как-нибудь отговорится, скажет, что задержалась у киоска с кока-колой». Подумав так, Ольга решила плюнуть на все запреты и идти в общежитие.

Поднявшись на крыльцо, она, не глядя по сторонам, просеменила через холл и буквально влетела по ступенькам вверх. Кажется, ее никто не окликнул. В несколько секунд она преодолела четыре этажа, благо ноги у нее были сильные и длинные. Прежде чем свернуть в коридор, Ольга выглянула и убедилась, что он пуст. «Шпиономания какая-то, — усмехнулась она про себя, — казаки-разбойники». Быстро повернув ключ в замке, она влетела в комнату и захлопнула за собой дверь.

— Оля-ля! — вырвалось у Ольги, и она поймала себя на том, что начинает мыслить по-французски.

Она блаженно растянулась на кровати и некоторое время лежала неподвижно. Так она всегда сбрасывала первую усталость. Затем разделась, разбросав одежду по своей половине комнаты, и пошла в душ. Она долго стояла под теплыми струями, уставившись в одну точку, медленно воскрешая в памяти каждую минуту прошедшего дня.

Еще прошлой ночью она была дома. Наверное, колокольчики, которые стояли в белой бабушкиной вазе, уже завяли и начали сохнуть. А может быть, их уже выбросила Жанна Константиновна. Как быстро может меняться жизнь — раз! — и она уже в Париже. Более того, она уже чувствует здесь себя как дома. И, кажется, почти не скучает по милому скверику, где они с Мишелем так любили пить пиво… Здесь тоже есть скверики — и ничуть не хуже. И улицы здесь чище, и дома красивее… Нет, лучше уж раз и навсегда воздержаться от сравнений. Пусть Париж останется вне конкуренции — как ни с чем не сравнимое чудо.

Ольга вытерлась желтым полотенцем и вышла в прохладную комнату. За окном уже угадывался закат. Она вскипятила себе воду в стакане и положила туда ложечку чая. Развернула и откусила любимую «Стратосферу». Куда же все-таки запропастилась Наталья?

Пока ее нет, Ольга решила еще раз просмотреть слайды, которые Савельев принес ей перед отъездом. Она взяла с собой все до одного — на всякий случай, чтобы случайно не нашла Жанна Константиновна. А то она бы в обморок упала, увидев соседскую внучку в таком виде. Ольга по очереди вставляла слайды в «телевизор» и просматривала их на свет. Вот колье на черном фоне — прекрасный кадр, качество отменное. Молодец все-таки Савельев! Вот колье с обратной стороны — надпись неразборчива. Следующий кадр — фрагмент обратной стороны, на котором отчетливо видна надпись — divise pour unifier. А вот Ольга в воздушном бирюзовом платье и бриллиантовом колье. Общий вид на коричневом фоне. Подол изящным полукругом овивает ее ноги. Другой кадр немного приближает ее, так что получается портрет. Колье искрами играет на ее белой матовой шее. А после этого уже начинается порнография… Впрочем, Ольге даже нравились эти слайды. Савельев здорово ее снял, подчеркнул в ней все самое лучшее. Особенно ей нравился кадр, где она прижимает к груди охапку колокольчиков…

Ольга вздрогнула, услышав шаги по коридору. Наверное, это Натали! Не успела она подумать, как в двери завозились ключом. Она поспешно сгребла все слайды обратно в пакет и засунула в чемодан. Когда вошла Натали, у Ольги был вид проворовавшейся кошки.

— Ты уже здесь? — с притворным удивлением воскликнула Натали. — И как это мы разминулись?

Занятия в университете начинались в девять часов и заканчивались в четыре. Это было утомительно — семь часов напряженных занятий с коротенькими переменками в пять минут. Устраивался лишь один получасовой перерыв на обед. Зато ничего не задавали на дом. Время после занятий русским студентам разрешалось проводить по своему усмотрению. Питались кто когда хотел. Еда в обычной студенческой столовой была такой, какую Ольга видела только в профессорском зале университетского кафе. Здесь всегда было свежее мясо, какие-то необыкновенные супы, рыба под белым соусом, салаты и фрукты. Уже от одного этого Ольга чувствовала себя почти счастливой.

Первые два дня Ольга так уставала, что после занятий в университете шла в столовую, затем покупала в уличных палатках что-нибудь из еды на вечер, чаще всего — дешевые фрукты, и шла в общежитие. Там она принимала душ, после чего, не в силах изменить сложившейся привычки, повторяла французский. Потом они с Натали пили чай, который заваривали прямо в чашках с помощью маленьких кипятильничков. Натали обычно сплетничала о французских преподавателях, не обходя своим вниманием и их руководительницу Скляр.

— Видел бы наш Бологов, как она кокетничает с комендантом, а еще с этим молоденьким стажером Жаном. Про мужа этой стервы я уже не говорю, ему она и на родине рога наставляет по полной программе…

Ольге это было совсем не интересно, но что делать — приходилось терпеть. Иногда она просто отключалась и начинала прокручивать в голове прошедший день или, наоборот, строить планы на следующий.

Планы у Ольги были поистине наполеоновские. Она все-таки выпросила у Хлеба Профессии путеводитель, основательно изучила его и собиралась самостоятельно посетить все парижские достопримечательности. К счастью, от общих автобусных экскурсий ее освободили. Ольга сослалась на сильные головные боли, и ей пошли навстречу. Вкусив прелестей одиноких прогулок по Парижу, она уже не могла от них отказаться. Это был ее город, и она не хотела ни с кем им делиться. Она уже ощущала себя почти парижанкой. Французский лился из нее так легко, как будто она всю жизнь прожила во Франции. После того вечера, когда они с Натали разминулись в супермаркете, девушки договорились, что выходить из общежития будут вместе, а гулять по Парижу — порознь. Это было удобно обеим. Потом они встречались в скверике недалеко от автобусной остановки и вместе заходили в общежитие. Однажды Натали опоздала на целых полчаса, и Ольге пришлось сидеть и ждать ее, потому что прямо возле общежития стояла Елена Николаевна и беседовала с комендантом Жаком Дюшоном. Но все равно это было лучше, чем ходить повсюду за ручку с Натали.

Разумеется, Ольга ничего не рассказывала Натали ни о своих французских корнях, ни тем более о бриллиантовом гарнитуре. Она и сама в первые дни даже забыла об этом. Занятия в университете и сам Париж настолько захватили ее, что ни на что другое просто не хватало сил. И все-таки где-то в глубине души ее грызла мысль, что надо поскорее сходить в библиотеку. Сначала она пороется в книгах и разыщет место, где жил и выращивал свой виноград прославленный Жозеф-Луи Тибо. По ее подсчетам он приходился ей пра-пра-пра-пра-пра-прадедушкой. Потом она выберет литературу про этот городок и найдет биографию жившего там когда-то знаменитого винодела и, конечно, сведения о том, где живут его потомки…

Настроение у Ольги было самое бодрое и энергичное. Уже давно она не чувствовала себя такой окрыленной. Кожа ее стала золотистой от жгучего парижского солнца, на щеках играл розовый румянец, волосы блестели. Прохладный сквознячок Монмартра словно выветрил из ее памяти горькие воспоминания. Мишель с его серой челкой, так часто падавшей на глаза, с его тонкими насмешливыми губами растворился в дымке Парижа, будто его никогда и не было…

Неподалеку от здания университета располагалась библиотека Св. Женевьевы. С нее Ольга и решила начать свое исследование. Это было старое здание — как и все в центре Парижа — но, в отличие от шумной и бойкой Сорбонны, до самого основания пропитанное духом старины. Все здесь, начиная от сладковатого запаха пожелтевших книг и кончая седовласыми служительницами, напоминало о прошлом и о вечном. В этой обстановке студенты, обычно с охотой исполняющие брейк-данс в коридорах университета, менялись на глазах и ходили тише воды, ниже травы. Ольга легко сориентировалась в традиционном устройстве библиотеки и отыскала нужный ей зал. На длинных дубовых полках, изъеденных жучком, ей не удалось найти ничего подходящего о виноделии. Книги были в основном посвящены рецептам и тонкостям изготовления вин. О личностях же, которые занимались этим славным делом, в них упоминалось только вскользь.

Видно, у Ольги был такой растерянный вид, что к ней подошла женщина — библиотекарь этого зала.

— Вас что-то интересует? — скрипучим голосом спросила она. Ольге показалось, что она видит, как внутри у женщины, когда та говорит, вращаются шестеренки. Выражение лица у нее было приветливое, но строгое, как у монахини или классной дамы.

— Нет… То есть да. — Ольга так смутилась, что у нее вылетели из головы все французские слова. И все-таки она собралась с силами и отчеканила: — Мне бы хотелось узнать побольше о виноделах на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков. В частности, я ищу сведения о знаменитом виноделе Жозефе-Луи Тибо. Вы не знаете, где их можно найти?

— Думаю, если не найдете здесь, то вам стоит посетить Национальную библиотеку, — проскрипела шестеренками библиотекарша и посмотрела на часы. — Подождите пять минут в зале, пока я подберу вам литературу. Потом я вас подзову.

Ольга осталась стоять возле полок. Оглядела зал со множеством спин, склоненных над столами. В зале стояла уютная тишина, кое-где горели настольные лампы с зелеными абажурами. Ольга любила эту особую атмосферу библиотек, наверное, одинаковую для всех библиотек мира. Строгость и в то же время необыкновенную услужливость библиотечных работников. Из-за какой-нибудь маленькой книжонки они готовы перерыть кучу картотек — только бы помочь читателю. Ольге приходилось бывать не в одной библиотеке, и она не помнила, чтобы когда-либо эти общие для всех правила нарушались. Библиотекарши всех городов и весей мира чтили их, как десять заповедей.

— Мадемуазель! — громким шепотом позвала ее библиотекарша.

Ольга подошла к учетному столу.

— Вот все, что у нас есть по виноделию в восемнадцатом веке, — сказала женщина с учтивой улыбкой.

— Спасибо. — Ольга чуть не присела в книксене, настолько все здесь дышало духом старомодности.

И вдруг кто-то произнес прямо у нее над ухом, естественно, по-французски:

— Мадемуазель, извините меня, конечно, но я мог бы оказать вам посильную помощь в вопросах, связанных с вином. В особенности с хорошим вином. Veritas in vino — как говорили мудрые латиняне…

Голос звучал достаточно тихо, видимо, его обладатель не хотел быть услышанным библиотекаршей и, судя по тембру, принадлежал молодому мужчине или юноше. Ольга постеснялась оборачиваться на голос в присутствии этой строгой седой дамы, хотя ей страшно любопытно было посмотреть на его обладателя.

— Я могу взять эти книги в читальный зал? — вежливо спросила она и, получив в ответ утвердительный кивок, аккуратно подхватила стопку и, не оборачиваясь, направилась в зал. Ей, конечно, хотелось посмотреть на юношу, который так мило обратился к ней, но она знала, что библиотекарша провожает ее взглядом, и поэтому не решилась. Неизвестно почему эта женщина внушала ей уважение, граничащее со страхом. У Ольги было такое чувство, будто библиотекарша догадывается или вообще знает, зачем ей понадобились эти книги. «Господи, у меня уже развилась мания преследования, — подумала она. — Это все из-за дурацких кагэбэшников».

В зале Ольга решила забраться поглубже — она всегда так делала, чтобы мимо нее шныряло поменьше народу. Но едва она устроилась под лампой и раскрыла первую книгу, как на соседнее свободное место опустился молодой человек и заговорил с ней тем самым голосом. Ольга поймала себя на мысли, что, как и в первый раз, она понимает все до единого слова — хотя порой слова эти довольно сложны.

— Вы так стремительно убежали, будто я предложил вам не помощь, а пригоршню живых пауков!

Ольга хотела сначала рассердиться на него, но не выдержала и засмеялась. Теперь она могла спокойно разглядеть обладателя приятного голоса и, по-видимому, острого языка. Увидев, что Ольга повернула голову и смотрит на него, юноша тут же встал и поклонился — как будто решил дать ей возможность рассмотреть себя во всей красе. Он был невысокого роста, скорее среднего. Фигура плечистая, но при этом изящная — как у танцора. Черноволосый, но не жгучий брюнет, волосы длинные, почти до плеч, и слегка волнистые. Лицо его нельзя было назвать правильным. Может быть, виной тому была небольшая горбинка на носу или крупные и бледные губы, а может быть, слегка оттопыренные уши. Однако, несмотря ни на что, лицо это оставляло впечатление яркой мужской красоты. Вероятно, решающими здесь были глаза — зеленые, ясные и веселые. Они не оставляли сомнений в его тонком уме и даже некоторой хитрости. Кажется, он остался доволен произведенным впечатлением. «Какая у него обаятельная улыбка», — подумала Ольга.

— Ни за что не угадаете, как меня зовут, — заявил он, снова присаживаясь с ней рядом.

— А я и не буду угадывать, — сказала Ольга, — вы мне сами скажете.

— А вдруг не скажу? — прищурился он.

— Ну тогда эта тайна канет в веках.

— Интересные у вас выражения, — покачал головой юноша. — Только вот акцент какой-то странный, может быть, вы иностранка?

— А если иностранка, тогда что?

— Тогда вам не повезло.

— Почему?

— К сожалению, в Париже не любят иностранцев, — он сделал каменное лицо и отвернулся.

Ольга снова прыснула от смеха.

— А вы, когда решили мне предложить своих… гм… пауков, — вы думали, что я француженка? Скажите честно, я похожа на француженку?

Молодой человек снова повернулся и посмотрел на нее, сложив из пальцев «очки».

— Честно сказать? Нет, не похожи. Француженки, они такие… понимаете, такие… Такие… — с нарастающим воодушевлением говорил он.

— А почему же тогда вы ко мне подошли? — громко перебила его Ольга, которая совершенно забыла, где она находится и для чего она сюда пришла.

На них уже шикали и оглядывались.

— Знаете что, этот вопрос слишком сложный, чтобы решать его вот так, всуе. Давайте лучше вы быстренько просмотрите свои книженции, чтобы не расстраивать ту тетеньку, — и встретимся внизу, в курилке или в буфете. К примеру, через полчаса. Я как раз тоже улажу свои дела…

Ольга задумалась, впервые за последние пятнадцать минут.

Она вспомнила, как на первом, вводном, занятии Елена Николаевна строгим голосом наставляла их:

— И ни с кем тут не знакомьтесь. Особенно это касается девочек — они у нас самые шустрые. Потом неприятностей не оберетесь. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду не аборты и не венерические заболевания, хотя и это тоже. Учтите, вы здесь не дома и спрос с вас другой. Поменьше контактов вне университета…

А также странную фразу из документа под названием «Правила поведения советского человека за рубежом», который они подписывали перед выездом: не будьте чересчур болтливы, но также и подчеркнуто замкнуты.

Юноша тронул ее за рукав.

— Вас что-то смущает?

— Но мы так и не познакомились. Я из России. Меня зовут Оля. Приехала сюда на практику в университет. Я студентка. А вы?

— Оля-ля… — воскликнул юноша и тихонько присвистнул. Он явно не ожидал, что перед ним настолько экзотическая девушка. Из самого Советского Союза. — Что ж, будем знакомы, — он протянул ей крепкую горячую ладонь. — Мишель Клемент. Студент Политехнической школы.

Большие черно-карие глаза Ольги стали огромными.

— Мишель?! — шепотом переспросила она. — Вас зовут Мишель?!

— Да, а что? Это имя по-русски означает что-то неприличное? — удивился он.

— Нет, нет, что вы… — спохватилась Ольга. — Мне очень приятно.

— Рад, что сделал вам приятно, мадемуазель. Надеюсь, это будет мне удаваться и в дальнейшем.

У Ольги не было сил даже улыбнуться его шутке. «Его зовут Мишель! — в отчаянии думала она. — Какое нелепое, дикое совпадение! Ну почему его зовут Мишель? Ведь он такой милый и совсем не похож на предателя. Впрочем, Миша Левин тоже не был на него похож…»

— Так вы спуститесь в буфет? Там прекрасная обстановка для разговоров о виноделии. Можно подкрепить их живыми примерами…

Ольга вдруг ощутила страшную усталость. Голова, которая вот уже несколько дней не болела, снова начала гудеть. Ну зачем она пойдет с ним в этот буфет? Наживать себе неприятности, как обещала Скляр? И потом, разве это не явная насмешка судьбы? В парижской центральной библиотеке к ней подходит и знакомится юноша, которого зовут, подумать только, Мишель! Она проехала тысячи километров, чтобы убежать от этого имени, такого сладкого и такого горького одновременно — и для чего? Чтобы снова услышать его здесь и вновь и вновь бередить в душе едва уснувшую обиду?

— Извините меня, — решительно сказала Ольга, — но у меня все рассчитано по минутам. Как только я закончу работу с этими книгами, мне нужно будет срочно вернуться в общежитие.

— Вот как? — прищурился ее новый знакомый. Было видно, что он огорчен ее ответом, хотя и старался этого не показать.

Ольга пожала плечами. В душе у нее за эти несколько секунд словно пронеслась среднего масштаба буря.

— Ну что ж, — прикусив губу, сказал он, — будем надеяться, что в следующий раз, когда мы встретимся здесь, вы будете более лояльны к…

— К паукам? — не удержалась Ольга и с трудом сдержала улыбку.

— А также к некоторым человеческим особям, терпение и учтивость которых достойны того, чтобы занести их в Красную книгу, — с этими словами молодой француз важно поклонился и направился к выходу.

Ольга проводила его взглядом и порывисто вздохнула. Может быть, напрасно она отказалась от его скромного приглашения? Ведь он вел себя так мило и любезно. И не был чересчур настойчив… Но теперь было уже поздно сокрушаться. Ее новый знакомый по имени Мишель растворился в толпе. Ольга вернулась к раскрытой на первой странице книге.

В тот день она просмотрела восемь огромных фолиантов. Некоторые из них были со стертой позолотой, но только в одном из них Ольга нашла упоминание о своем предке. Она знала даты его жизни, отыскала их в энциклопедии La Rousse, и решила наудачу пробежать глазами список умерших за соответствующий год. И вдруг она его там нашла! «Жозеф-Луи Тибо, — прочитала она. — Винодел Королевского двора. С 1803 года — пэр. Скончался от удара в марте 1846 года». Ольга почувствовала, как запылало ее лицо. Только выдающиеся люди получали в те времена звание пэра, она знала это из истории. Но, к сожалению, звание не передавалось по наследству. Вот почему Жозефина Тибо была счастлива выдать свою дочь хоть за мелкого, чужеземного, но все же потомственного дворянина!

Прочитать в старинной, отделанной золотым тиснением книге про своего далекого предка было приятно, но это нисколько не приближало Ольгу к заветной цели. Она не нашла упоминания о месте, откуда он происходил родом. Ольга еще раз на всякий случай внимательно просмотрела все восемь книг, но так ничего и не обнаружила. Солнце уже клонилось к закату. Пора было ехать в общежитие.

Выйдя из библиотеки, Ольга вдруг поймала себя на том, что пристально осматривает окрестные скамейки. Ей не хотелось в этом признаться, но она явно искала глазами того француза, Мишеля Клемента. Почему-то ей казалось, что он должен сидеть здесь и поджидать ее. Но он не сидел и не поджидал. «Вот что значит — Мишель», — сердито подумала Ольга, совершенно забыв, что сама его отвергла.

Встряхнув волосами, словно пытаясь выбросить из головы ненужные мысли, она быстрой походкой направилась к остановке автобуса.

На следующий день Ольга решила поехать на занятия ко второй паре. Ей, недавно перенесшей травму, это разрешалось. Всю ночь ее мучили какие-то смутные и болезненные видения. То ей являлся замдекана Бологов, который набрасывался на несчастную хрупкую Скляр и принимался ее душить. То Ольга видела, как в их комнату входит совершенно пьяный Миша Левин и начинает грязно клеиться к рыжей Натали, а она подбегает и хлещет его по щекам… Поэтому утром, когда зазвонил будильник и Натали, кряхтя и зевая, принялась суетливо собираться на занятия, Ольга поняла, что она при всем желании просто не может подняться с постели.

В результате она проспала до половины десятого, потом не спеша встала, приняла душ, влезла в свои любимые джинсы и лиловую футболку (теперь она уже не церемонилась с Парижем, как при первом свидании) и вскипятила себе воду для кофе. Как всегда, за этим занятием она обдумывала предстоящий день. На сей раз ей не мешала навязчивая болтовня соседки.

Итак, до четырех она пробудет на занятиях. Потом они с Натали пообедают в студенческой столовой, затем сядут на автобус и доедут вместе до остановки «Гранд-Опера». Там они разойдутся — Натали отправится по своим делам, а Ольга — в Национальную библиотеку. После библиотеки у нее будет время походить по магазинам и выбрать себе какое-нибудь милое платье, чтобы пойти в нем на вечеринку, устраиваемую в честь дня Св. Иоанна четырнадцатого июля. Вчера их доблестная руководительница Елена Николаевна объявила, что на вечеринку будут приглашены их коллеги — французские студенты.

— Парижане считают этот праздник днем влюбленных. А точнее, днем свободной любви, — усмехнувшись, добавила она, — однако я не советую вам понимать это буквально. Что считают французы — это их личное дело, а что касается вас, то с площадки, где будет проходить дискотека, ни ногой! Танцуйте, общайтесь, но держитесь в строгих рамках.

Ольга сразу вспомнила о вчерашнем студенте-французе из библиотеки Св. Женевьевы. Он сказал, что надеется встретить ее там, в том же зале исторической литературы. Но ведь Ольге уже незачем туда идти, она все просмотрела. Значит, она никогда больше не встретится с ним… При этой мысли у нее почему-то сжалось сердце. Зачем только она вчера его прогнала. Ну и что с того, что его зовут Мишель, мало ли на земле людей с таким именем. Тем более что ее прежнего возлюбленного звали вовсе не Мишель, это имя она сама ему придумала. Никакой он не Мишель, а просто Миша… Ольга допила кофе и, подумав, положила коробочку со слайдами в свою сумку. Если Натали может воровать в магазине консервы, то что помешает ей лазить по чужим чемоданам?

Ольга не спеша дошла до остановки, выкурила половину сигареты и, наконец, села в подошедший автобус. Она уже успела выучить наизусть все остановки. Больше всего ее поражало, что они проезжали мимо музея Ленина. Когда она впервые узнала об этом от Натали, то долго смеялась. Надо же, и здесь достал этот лысый страж ее пионерской юности! Ольга улыбнулась своим мыслям, как вдруг почувствовала, что на нее кто-то пристально смотрит. Этот кто-то недавно плюхнулся рядом с ней на сиденье и теперь не сводил с нее глаз. Она осторожно покосилась на него, и тут ее словно электрическим током ударило. Это был Мишель, Мишель Клемент! Он смотрел на нее и довольно улыбался. Ольга невольно улыбнулась ему в ответ.

— Здравствуйте! Какими судьбами? — спросила она.

— Что ж, не стану скрывать от вас правду — я вас выследил. Еще вчера. Теперь я знаю, где вы живете и какие курите сигареты.

Ольга неожиданно для самой себя почувствовала облегчение. Значит, он все-таки ждал ее вчера возле библиотеки. Только решил не подходить. Почему-то — она сама не знала почему — это было для нее важно. Но показывать свою радость человеку, с которым была едва знакома, Ольга считала неприличным.

— Я очень рада, — вежливо сказала она ничего не значащую фразу. — Настойчивость и целеустремленность — совсем неплохие качества для мужчины.

— Весьма польщен, — расплылся в улыбке Мишель и скромно опустил глаза.

Ольге казалось, что сейчас он томным голосом скажет знаменитую фразу кота Матроскина из мультфильма про дядю Федора: «Я еще и вышивать могу». Но он, конечно, ее не сказал — откуда ему, бедному, знать про советские мультики?

— Кстати, вам удалось вчера просмотреть все ваши книги? Вы же так спешили? — галантно поинтересовался он.

— Я и сейчас спешу, — увела разговор в сторону Ольга. — Сегодня я пропустила первую пару.

— Понимаю, — закивал Мишель и весело подмигнул ей.

Ольга вдруг почувствовала, что рядом с этим юношей ей удивительно хорошо. От него исходило тепло, какая-то лучистая энергия, которая манила и звала за собой.

— А вы почему не на занятиях? — спросила она. — Вы же учитесь.

— Мы уже закончили семестр.

— А что же вы тогда делали в библиотеке?

— Вам действительно интересно? — прищурился он.

— Любопытно, — уточнила Ольга.

— Это уже прогресс. Ну хорошо, я вам отвечу. Только не удивляйтесь. В библиотеке я читал книги. Видите ли, я пытаюсь заработать себе на хлеб написанием научно-популярных статей по истории бытовой техники. Ископаемые кофемолки, овощерезки, машинки для нарезания лапши…

— А заодно выслеживаете симпатичных девушек… — неожиданно для себя съехидничала Ольга.

Мишель сделал уже знакомое ей каменное лицо. Она знала, что серьезность эта ненастоящая.

— Ваша ирония неуместна, — чопорным тоном сказал он. — Во-первых, я имею право на отдых. А во-вторых, я выслеживаю вовсе не симпатичных девушек.

— Что вы хотите этим сказать? — приготовилась рассердиться Ольга.

— Если уж я и выслеживаю, то только бесспорно красивых девушек. Точнее — одну красивую девушку. А еще точнее — вас.

Ольга с тревогой посмотрела в окно. На следующей остановке ей выходить. Это не ускользнуло от внимания Мишеля.

— Когда у тебя кончаются занятия? — неожиданно он перешел на «ты».

— В четыре, — сказала Ольга, поднимаясь, чтобы идти к выходу.

— После этого ты свободна?

— Относительно.

— Буду ждать тебя на этой же остановке. Ах, извини! Я забыл сказать тебе о главном: я приглашаю тебя в ресторан.

— Но я не хожу по ресторанам, — попыталась возразить Ольга, — и тем более с незнакомыми мужчинами…

— Понимаю, я похож на агента ЦРУ, — печально опустил глаза он.

— Да нет же, — Ольга не смогла сдержать улыбку, — просто я не люблю быть кому-то должной.

— Да ты мне уже задолжала! — всплеснул руками Мишель. — Я тебя позвал вчера, а ты не пошла. Но если от приглашения в библиотечный буфет ты еще имела право отказаться, то сейчас это невозможно. Как там говорят ваши коммунисты — «явка строго обязательна»?

Тут Ольга не выдержала и расхохоталась.

— Значит, на остановке? — Мишель выжидательно склонил голову набок.

Ольга кивнула и вышла из автобуса. Затем помахала отъезжающему Мишелю рукой и бодро зашагала по дорожке к зданию университета. От ее вялости и сонливости не осталось и следа. Ольга легко взлетела по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. «Хорошо я смотрюсь — мало того, что иду ко второй паре, да еще скачу по лестницам», — подумала она, и ее снова разобрал смех. Впервые за много недель она ощутила, как внутри у нее шевельнулась давно забытая нежность. Просто нежность — ко всему на свете…

Ольга не помнила, как она дождалась конца занятий. Мысли ее все время витали где-то далеко, и старенькая преподавательница по теории французского языка Жюльетта бросала на нее удивленные взгляды.

— Может быть, вам все еще нехорошо? — учтиво спросила она Ольгу, и та едва удержалась, чтобы не сказать, что ей, напротив, очень хорошо, даже слишком хорошо.

Как только прозвенел звонок, возвещающий о конце последней пары, Ольга быстро сложила тетради в холщовую с кистями сумку и хотела уже бежать к выходу, как вдруг вспомнила про Натали.

— Послушай, — торопливо обратилась она к ней, — мне очень нужно… в библиотеку. Скажи всем, что я плохо себя чувствую, когда поедешь на вечеринку, ладно? Вечером я как-нибудь незаметно проскользну.

— Ну, хорошо, — пожала плечами Натали и состроила свою любимую ухмылочку. — Библиотека — это святое.

Ольге некогда было размышлять о том, что подумала на самом деле Натали. Когда она пришла на остановку, Мишель был уже там. Как и полагается настоящему французу, вместо приветствия он чмокнул ее в щечку.

— Ну, куда пойдем? Что бы тебе хотелось отведать? — Мишель решил сразу взять быка за рога.

— Я не разбираюсь во французской кухне, — честно призналась Ольга.

— Ну хорошо… Чем обычно французы поражают воображение иностранцев? Устрицы и лягушки, кажется, так.

— Только не лягушки. Я их люблю, — Ольга подняла на него сверкнувшие черным агатом глаза.

— Но почему же нет? Ты ведь их любишь?

— Я люблю их в другом смысле, как прелестных существ. Не станешь же ты есть, например, котят?

— А китайцы и корейцы едят собак…

— Как бы там ни было, поедание лягушек я считаю чем-то вроде каннибализма.

Мишель вдруг от души рассмеялся. Они все еще стояли на остановке.

— Значит, остаются устрицы. Идет?

— Но это, наверное, очень дорого… — попыталась возразить Ольга.

— Вчера я получил гонорар за статью в рекламном журнале и имею полное право потратить его, как мне заблагорассудится. Мы пойдем не просто в ресторан, а поплывем на «bateaux-mouches». Это речной кораблик с рестораном, который отходит от Эйфелевой башни и плывет в сторону Сите. А потом возвращается обратно. Заодно посмотришь набережные и мосты. Ну как, идет?

— Идет.

— Я предлагаю взять такси.

— Но послушай, — сказала Ольга, — я не могу идти в ресторан в таком виде. Да меня и не пустят.

— Насчет этого не беспокойся, — уверил ее Мишель, — со мной тебя пустят везде. Но зачем делать из этого проблему? Мы ведь можем по дороге заехать в бутик и купить тебе какое-нибудь платье…

— В бутик?! Но я не покупаю платья в бутиках. Я ведь студентка, а не миллионерша.

— Там есть и относительно недорогие вещи.

— Нет, мне бы больше подошел магазин «Тати». Кстати, я как раз собиралась сегодня купить себе платье. Наши устраивают в общежитии вечеринку по случаю Четырнадцатого июля, и я хотела подыскать себе что-нибудь новенькое.

— Вечеринку? — покачал головой Мишель. — Но это мы обсудим потом, а сейчас — в «Тати»!

Ольга впервые в жизни ехала в парижском такси. Оно показалось ей просторным и прохладным. Мишель рассказывал ей о проплывающих мимо домах и улицах, и рука его, как бы невзначай, касалась ее плеча.

— Может, ты подождешь меня возле магазина? — спросила Ольга, когда они приехали.

— Мадемуазель не доверяет моему вкусу? — склонил голову набок Мишель.

Ольга пожала плечами.

— Просто я справлюсь с этим сама.

Она не стала говорить ему, что боится идти с ним в магазин. Вдруг ему вздумается покупать ей платье на свои деньги? Судя по его размаху, он вполне на это способен.

Магазин «Тати» показался Ольге похожим на обыкновенный многоэтажный универмаг, только с несколькими подъездами. Она зашла в отдел «Женское платье» и принялась ходить вдоль рядов. Платья здесь были разные — встречались и красивые, и не очень. Разброс цен тоже был довольно велик. Некоторые платья нравились Ольге сразу, но стоили чересчур дорого, а другие продавались по доступной цене, но казались какими-то нескладными. Наконец внимание Ольги привлекло одно, на удивление, недорогое платье. Это было прямое, средней длины платье свободного покроя из бежевого бумажного полотна, украшенное треугольными разрезами с модными шнуровками из шнуров из той же ткани. Один небольшой треугольничек со шнуровкой впереди, вместо ворота, другой — навстречу ему, на подоле. Затем узкий и длинный, почти до пояса, шнурованный разрез на спине — и к нему тоже тянется с подола его меньший брат. И еще две маленькие вставочки нарядно завершают длинные и прямые рукава без манжетов. Это платье пленило Ольгу с первого взгляда. Совершенно простого кроя, не броское, но в то же время чисто по-парижски пикантное. «Его можно надеть куда угодно — на вечеринку, в ресторан, на занятия, на концерт, на прогулку и даже на пляж… — подумала она. — И везде оно будет смотреться подходящим к случаю. Только вот почему оно такое дешевое?» Ольга прошла с платьем в примерочную и быстро переоделась. Вид получился великолепный. Сквозь шнуровки красиво просвечивала загорелая кожа. Даже простенькие плетеные бежевые босоножки без каблука, в которых она была, органично дополняли туалет. Когда она подошла прямо в платье к продавщице, та улыбнулась ей и сказала:

— Мадемуазель, вы в этом платье замечательно выглядите, но я обязана предупредить вас, что оно с небольшим дефектом. Обратите внимание, сзади на подоле в одном месте на ткани есть небольшая затяжка. Поэтому цена снижена.

Ольга изогнулась назад, чтобы посмотреть на затяжку. Если бы продавщица ей не сказала, она бы ничего не заметила.

— Спасибо. Я все равно возьму его, — сказала Ольга и достала кошелек.

Джинсы и лиловую футболку она сложила в пакет с надписью «Тати», который ей дали для платья, и пакет прекрасно уместился в ее объемистой холщовой сумке.

К Мишелю она вышла сияющая и похорошевшая.

— Ну как, теперь меня пустят? — спросила она с улыбкой.

— Теперь меня не пустят… — развел руки в стороны Мишель, и они пошли к автобусу.

Вскоре они были уже возле Эйфелевой башни и подходили к причалу.

— Ты еще не поднималась на наш символ? — спросил Ольгу Мишель, кивнув на башню.

— Нет, — ответила Ольга.

— А почему?

— Мы так много его изучали, что мне кажется, я уже там была.

Речной кораблик «bateaux-mouches» готовился к отплытию вниз по Сене. Это был довольно длинный катер, на палубе которого, как под стеклянным колпаком, располагался зал ресторана. Ольге всего лишь пару раз за всю жизнь приходилось бывать в ресторанах. Один раз еще в детстве — на золотом юбилее какой-то родственницы по отцовской линии, и другой раз — с однокурсниками после окончания первого курса. Из «золотого юбилея» ей запомнилось обилие пьяных мужчин и шумных, ярко накрашенных женщин, а посиделки с сокурсниками ассоциировались с гремящей музыкой и безвкусно одетыми девицами, которые выходили к эстраде, становились в кружок и пытались изобразить подобие танца. Словом, о ресторанах у Ольги сложилось далеко не лучшее представление. Она поймала себя на мысли, что в Париже согласилась бы посетить любое место. Ей казалось, что здесь все особенное, освященное дыханием искусства, не такое, как везде…

Ольга и Мишель прошли по трапу и оказались в небольшом светлом холле. Вежливый швейцар остановил их и предложил Мишелю взять напрокат смокинг.

— У нас так принято, — поклонился он.

Ольге швейцар лишь приветливо улыбнулся, ее вид его вполне устраивал.

Мишель ненадолго удалился и вернулся преображенным, правда, наполовину. Ноги у него так и остались в синих джинсах, а выше пояса его вполне можно было принять за скрипача перед парадным концертом. На белоснежной рубашке графически выделялась черная «бабочка». Лицо, обрамленное волнистыми волосами, казалось бледным и мужественным. «Какой же он красивый… Просто Жюльен Сорель…» — невольно подумала Ольга.

Итак, все условности были соблюдены. Мишель взял Ольгу под руку, ввел ее в зал и усадил за столик, покрытый бледно-желтой скатертью. Не успели они устроиться, как корабль загудел и стал отчаливать от берега. Через минуту он уже вырулил на середину реки и медленно поплыл вниз по течению. Ольга впервые смотрела на набережные с такого ракурса. Первые минут пять она крутила головой то в одну сторону, то в другую, стараясь успеть осмотреть оба берега. Но потом к их столику подошел усатый импозантный официант, предложил сразу по бокалу легкого вина и спросил, что бы они хотели заказать.

— Что ты будешь? — спросил Ольгу Мишель.

— Чего я не люблю, я уже сказала, а в остальном полагаюсь на твой вкус, — эту фразу она слышала в каком-то фильме.

— Прекрасно, — Мишель придвинул к себе поближе меню, бегло изучил его и начал диктовать официанту заказ:

— Устрицы и острый сыр. К ним бутылочку Шабли… — он уверенно и со знанием дела называл блюда, что-то уточнял, а Ольга потягивала прохладное вино и рассеянно смотрела сквозь стеклянные стены на проплывающие берега.

«Неужели все это происходит со мной? — думала она. — Я плыву по Сене, пью настоящее французское вино в обществе настоящего француза?»

Очень скоро принесли закуски — устриц и сыр.

— Слушай, — сказала Ольга, взглянув на двустворчатые ракушки, — вид у них какой-то несъедобный. Они вареные или жареные?

Мишель искренне рассмеялся.

— Да нет же, они сырые, — и он взял в руки одну раскрытую ракушку. — Поливаешь ее лимонным соком, посыпаешь солью и, пока она пищит…

— Пищит? — с ужасом переспросила Ольга. — Она что, живая?!

Мишель положил устрицу обратно на тарелку.

— Ну да, конечно… Свежевыловленная… Тебя это смущает?

Ольгу охватили противоречивые чувства. С одной стороны, ей было неловко, что она отказывается есть такое дорогое блюдо, а с другой стороны — до отвращения противно. Ее с детства посещали мысли об ужасной судьбе невинно убиенных животных, а тут — поедать нечто живьем и слушать при этом, как оно пищит…

— Извини, — сказала она, решив честно признаться, — но я, к сожалению, не смогу их съесть.

Мишель покачал головой.

— Н-да… Ты действительно совсем не такая… Как будто из другого мира. Но что же ты тогда будешь есть?

Ольга положила себе на тарелку тоненький кусочек сыра.

— Не беспокойся, — сказала она, — я очень люблю сыр.

— Нет, так дело не пойдет. Я собрался поразить твое воображение кулинарными изысками, а ты от всего отказываешься. Но я не сдамся.

Мишель подозвал усатого официанта и пошептал ему что-то на ухо. Тот с улыбкой кивнул.

Через пять минут перед Ольгой стояло блюдо с аппетитным, разрезанным вдоль большим раком.

— Познакомься, — сказал Мишель, — это омар. Он совершенно безопасен, и его едят маленькой ложечкой…

Все остальные блюда — грибы под майонезом в маленькой кокотнице, телячью печенку в остром соусе, ягоды, запеченные в вине, поданные на десерт, — Ольга поглощала с восторгом. Разумеется, обед был украшен прекрасным вином и беседой.

— Скажи, Оля, если не секрет, почему ты так интересуешься виноделием? — Мишель разливал по бокалам темно-золотистое вино. — Насколько я понял, это не относится к твоей профессии. Ты же учишься на филологическом?

— Да, — ответила Ольга и задумалась.

Она не могла пока решить для себя: стоит рассказывать ему о своих поисках или нет. Ведь, собственно, кто он такой? Какой-то студент, которому нечего делать в каникулы, и он развлекается с приглянувшимися девушками. И даже если Ольга ему действительно небезразлична, то знают они друг друга всего один день…

— Хочу поднять этот бокал за тебя, — сказал Мишель, поднимая рюмку. — Пообещай мне, что не будешь ничего от меня скрывать. Я ведь все равно узнаю…

Ольга внимательно посмотрела ему в глаза.

— Это большая тайна, и я не могу открыть ее первому встречному.

Мишель поставил рюмку на стол. Казалось, он сейчас лопнет от притворного возмущения.

— Значит я — первый встречный?! Я — первый встречный, да? — он отодвинул от себя тарелку. — Впрочем, да, я действительно первый встречный, — вдруг согласился он сам с собой, — первый и, надеюсь, последний. Или, может быть, ты рассчитываешь встретить второго? И именно ему все расскажешь?

«А чего я, собственно говоря, боюсь? — подумала Ольга. — Ну, первый встречный. Ну, расскажу я ему про бабочек. А дальше-то что? Пробуду здесь до конца месяца и вернусь домой. И больше никогда его не увижу… Драгоценности эти ему не нужны, тут таких «богатеев», как я, не сосчитать».

— Нет, не рассчитываю я никого встретить. Просто мы слишком мало с тобой знакомы, — сказала Ольга.

— Ну, это не беда, — Мишель снова взял свою рюмку, а другую вложил Ольге в руку. — Надо просто выпить на брудершафт. Зацепись за мою руку… Так… И пей обязательно до дна, — он произнес это таким серьезным и строгим голосом, что, казалось, пролей или не допей Ольга хоть каплю, и волшебное действие брудершафта сорвется. Но лукавые глаза Мишеля явно смеялись.

Ольга отлично знала, что после брудершафта полагается поцеловаться в губы. Ей не хотелось этого. Она уже так давно не целовалась, что отвыкла, и вообще она не представляла, как можно целоваться с кем-либо, кроме Мишеля… То есть Миши Левина. Он был ее первым и единственным мужчиной в жизни. С ним ей не нужно было задавать себе вопросы и искать в душе ответы на них. Она вспомнила как попытался ее поцеловать Вася Савельев и как она, испытывая омерзение, бежала из его квартиры и чуть не сбила в прихожей какой-то столик…

— Целоваться не будем, — объявил вдруг Мишель, выводя ее из задумчивости.

— А почему? — спросила застигнутая врасплох Ольга.

— Хороший вопрос, — расплылся в улыбке Мишель. — Мне нравится твой вопрос. Но я, к сожалению, не могу ответить на него первой встречной…

Ольга рассмеялась.

— Ладно, не обижайся, я расскажу тебе, почему я увлекаюсь виноделием. Только предлагаю сделать это на свежем воздухе.

Они сошли с корабля-ресторана и пошли вдоль набережной. Ветер продувал шнуровки на новом Ольгином платье. Дойдя до первой же скамейки, они сели, и Мишель достал из кармана сигареты.

Пока Ольга рассказывала ему историю про винодела Тибо и родственные связи с ним, они выкурили по три сигареты.

— И ты привезла с собой во Францию это колье?! — пораженно воскликнул Мишель.

— Конечно, нет. Но у меня есть фотографии. Вернее, слайды.

Она открыла сумку и извлекла оттуда коробку со слайдами и аппаратик для просмотра, отобрала слайды с изображением колье, а остальные убрала обратно под крышку.

— А эти? — ревниво спросил Мишель.

— Как-нибудь потом, — уклончиво ответила Ольга.

— Ты самая настоящая женщина-загадка… — покачал головой он и стал по очереди рассматривать снимки с колье. Ольга не могла понять, когда он шутит, а когда говорит серьезно. — Очень красивая вещь… Очень… — приговаривал он, любуясь снимками. — Но мне кажется, что нечто подобное я уже где-то видел. Только вот не припомню, где…

— Очень много бижутерии в форме бабочек, — сказала Ольга, — дизайнеры любят зоологическую тему — бабочки, жуки, змейки…

— Может быть… Значит, ты должна разыскать потомков двух других дочерей Жозефа-Луи Тибо, у которых сейчас находятся остальные части гарнитура, так?

— Так.

— И что тебе удалось найти?

— Да почти ничего. Этот Тибо не был потомственным дворянином, поэтому в книгах тех времен нет сведений о его роде. К тому же у него не было своей резиденции. Ну, представь, — жил себе простой человек, выращивал виноград, делал превосходное вино. Правда, потом ему за это присвоили звание пэра… Но нигде не упоминается, откуда он родом.

— А что тебе посоветовала та библиотечная крыса?

— Поискать в Национальной библиотеке, что я и собиралась сегодня сделать. Но сегодня, думаю, уже не успею.

— Значит, я помешал твоим планам…

— Нет, что ты, я сама сделала выбор.

— Прекрасно. Раз ты сделала выбор, то теперь пеняй на себя. Уж я-то не позволю тебе подрывать свое здоровье, дыша пылью в библиотеках. Я должен показать тебе настоящий Париж!

— Но я хочу отыскать своих родственников…

— Нет ничего проще, отыщем. Я помогу тебе. Только при одном условии, — добавил он.

— Каком еще условии? — насторожилась Ольга.

Мишель выдержал значительную паузу, дав разгуляться Ольгиной фантазии и подозрительности.

— Что ты милостиво разрешишь мне показать тебе Париж, — наконец выпалил он. — Ну как, идет?

В отместку Ольга тоже выдержала паузу и только после этого сухо ответила:

— Ну ладно, идет.

На самом деле ей хотелось петь и плясать от счастья.

В этот день они успели обойти Сите и прогуляться до Пантеона. Из всех архитектурных красот Ольге больше всего понравилась Сент-Шапель — чудесная остроконечная часовня, вся сотканная из причудливых витражей. В отличие от других готических сооружений, от которых веяло мрачным серым средневековьем, эта церквушка была удивительно легкой, воздушной и немного сказочной. Мишель предложил дойти до парка Монсури пешком, и Ольга с радостью согласилась. Как раз об этом она мечтала — просто гулять по Парижу, не думая о том, куда идти за следующим поворотом. Ей хотелось заглянуть в самые глухие уголки города, лишенные праздничного макияжа центральных проспектов и бульваров, где на обшарпанных стенах нарисованы сердца и черепа и написано что-нибудь вроде «победит дерьмо» или «свободная любовь для земноводных». Гуляя по этим узким, как коридоры, улицам, Ольга невольно вспомнила прогулки к деревянному домику с керосинкой. Как давно это было! Как будто в другой жизни…

Они не спеша шли по узким улицам, заглядывали в лавки и книжные магазинчики, останавливались послушать уличных музыкантов, покупали мороженое и горячие жареные каштаны и все время о чем-то болтали. Мишель рассказывал ей про Политехническую школу, даже с гордостью исполнил их гимн, про статьи о старинных кофемолках, про свое новое увлечение писателем сороковых годов Борисом Вианом… Расспрашивал, что Ольга изучает в университете. Какие французские фильмы удалось ей посмотреть, живя в России… Ему было интересно все, что касалось Ольги и ее жизни в России.

— Послушай, где-то я читал, что у вас там прямо с детства всех людей принимают в партию коммунистов. Неужели это правда? — спросил он, когда они вышли из русского книжного магазинчика, в который Ольга решила заглянуть из любопытства.

В ответ Ольга расхохоталась.

— Да нет же! Кто это тебе сказал?

— Я сам видел фотографию в журнале, на ней были дети с красными повязками на шее.

— Ах, ты про пионеров! Да, действительно, в пионеры принимают всех детей.

— И тебя тоже принимали?

— Конечно, — пожала плечами Ольга.

— И ты носила эту красную повязку? — Мишель едва сдерживал смех.

— Не повязку, а галстук.

— Да-а… Представляю, какой у тебя был видок… А сколько тебе было лет? Ты стала носить его, как только поступила в школу?

— Нет, сначала нас всех принимали в октябрята…

— Как-как ты сказала? Ок-тяб-ря-та? — сделал недоверчивое лицо Мишель.

— Ну да. От слова «октябрь». Если тебе известно, революция в России произошла в октябре.

Мишель все качал головой, словно не верил.

— Значит, у вас всем маленьким детям говорят, что они октябрята, так?

Ольга кивнула.

— А если кто-нибудь не захочет?

— Тогда его заклеймят позором, а его родителей уволят с работы…

— Да, веселенькая у вас жизнь.

— Но это еще не все. Когда человеку исполняется четырнадцать лет, он вступает в комсомол. То есть коммунистический союз молодежи. Это целый ритуал, почти экзамен.

— И тоже для всех? — поразился Мишель.

— Нет, от этого по желанию можно отказаться. Но тогда тебя могут не принять в университет.

— Нет, ты меня обманываешь? Или это шутка?

Ольга подняла на него смеющиеся глаза.

— Да нет же — я вполне серьезно.

— А что делают эти самые — комсомольцы?

— Да ничего. Просто платят взносы.

— Большие?

— Нет, маленькие. Но каждый месяц.

— И на что идут эти деньги?

— Вот уж не знаю. Наверное, на то, чтобы содержать всяких комсомольских начальников.

Мишель был вне себя от удивления.

— А ты тоже комсомолка?

— Нет.

— Почему?

— Не захотела.

— А как же тебя приняли в университет?

— Сама не знаю.

Некоторое время Мишель молчал, а потом спросил:

— Послушай, у вас в России все люди дураки? Никто ничего не видит и не понимает?

Ольга засмеялась.

— Да нет, все всё видят и все всё понимают. Но сделать ничего не могут.

Мишель схватился за голову.

— Нет, ну как ты там живешь? Как ты можешь там жить? Это же страна идиотов…

— Зато у нас бесплатное образование, — улыбнулась Ольга.

— Нет. Главное достоинство вашей страны не в этом, — убежденно сказал Мишель.

— А в чем?

— Главное — это то, что в вашей стране живут такие потрясающие девушки, как ты…

С Мишелем было легко. Он, как барометр, улавливал все оттенки ее настроения. Ближе к вечеру, когда они уже вошли в Латинский квартал, Мишель вдруг, ни слова не говоря, потянул Ольгу за руку и потащил ее в какую-то подворотню. Это была обычная арка между домами, только в нее вела двустворчатая деревянная дверь.

— Куда? — удивленно и даже немного испуганно спросила Ольга.

— Сейчас увидишь, — с таинственным видом сказал Мишель, со скрипом открыл дверь, и они оказались в неожиданно просторном дворе. Осмотревшись, Ольга поняла, что находится не где-нибудь, а на римском стадионе. Испещренные трещинками белые ступеньки амфитеатра спускались вниз и вели на круглую, выложенную камнем арену.

— Это арена де Лютец, — сказал Мишель, — во втором веке до нашей эры здесь затравливали честных и добропорядочных христиан.

— Как это — затравливали? — спросила Ольга, обернувшись через плечо и устремив на него свои огромные немигающие глаза.

— Собаками, пантерами, львами…

— Но за что?

— За то, что они не соглашались с большинством. Такое поведение во все времена считалось подозрительным.

«Хорошо, что я родилась не во втором веке, — подумала Ольга, не отрывая глаз от белых камней, которые когда-то были залиты человеческой кровью. — Наверняка я бы не согласилась с большинством, и тогда меня затравили бы дикими зверями…»

— Не бойся, я бы тебя спас, — похлопал ее по плечу Мишель, и Ольга удивилась тому, что он прочитал ее мысли.

— Я не боюсь, просто в таких местах мне всегда становится жутко. Наверное, что-то остается — в воздухе или в самом камне. Какие-то поля… Или такие места таят в себе свершившееся когда-то зло… — сказала Ольга.

— Это тоже самое, что привидения, — сказал Мишель и взял Ольгу за руку. — Знаешь, есть очень простой способ борьбы с привидениями. Надо просто не думать о них и не верить в них. Тогда они не смогут завладеть твоей душой. А ты верующая? — вдруг спросил он.

— Не знаю, — ответила Ольга, — у нас об этом не принято говорить. Я некрещеная. Но мне кажется, что я все равно верующая…

Они медленно приближались к парку Монсури. На город уже спустились сумерки, и теперь на улицах горело множество разноцветных огней и ярких надписей реклам.

— Давай расстанемся заранее, — сказала Ольга. — Я встречаюсь здесь на лавочке со своей соседкой по комнате Натали…

— Она француженка?

— Нет, на самом деле ее зовут Наташа, но у нас всех на курсе называют на французский манер.

— А тебя как называют?

— А для меня так ничего и не придумали.

— Какая вопиющая несправедливость! — возмутился Мишель. — Я хочу, чтобы у тебя тоже было свое французское имя. Ты будешь теперь Оля-ля…

Назавтра Мишель снова ждал ее после занятий на остановке. Еще вчера, по дороге обратно, они продумали план действий. Прежде всего необходимо найти потомков Тибо. В фешенебельные рестораны они решили больше не ходить, чтобы не тратить время на лишние церемонии. Гораздо лучше поесть на улице блинов с каштановым джемом или зайти в демократичный китайский ресторанчик. К тому же не придется переодеваться в парадную одежду.

— Сегодня мы поедем на набережную, — сказал Мишель тоном, не терпящим возражений. — Я знаю там одно местечко — открытое кафе. Подкрепимся, а потом отправимся в Национальную библиотеку. Ты как насчет такого плана?

— Разумеется, «за», — сказала Ольга. — Знаешь, у нас есть такой анекдот: человек устраивается на работу и читает памятку для сотрудников. Пункт первый: начальник всегда прав. Пункт второй: если начальник не прав, смотри пункт первый…

— А, знаю, знаю я этот анекдот, — хитро прищурился Мишель, — только там есть еще третий пункт: если подчиненный позволяет себе всякие… гм… намеки в адрес начальника, то смотри пункт четвертый.

— А какой пункт четвертый? — тут же купилась на подвох Ольга.

— Вот этого я тебе не скажу.

— Почему?

— Это слишком неприлично, — и оба разразились таким громким хохотом, что стайка гуляющих по тротуару голубей взвилась в воздух.

Таксист не довез их до самого кафе, пришлось прогуляться вдоль набережной. Но Ольга была этому только рада. Ей не удалось ни разу выбраться сюда, а ведь здесь Париж будто сжимался до размеров узенького тротуара, здесь словно таилась его волшебная суть. Чего только не было на этом импровизированном торге! Дешевые распродажи с развевающимися полотенцами, лавки, полные глиняных, стеклянных и деревянных сувениров, подвешенные к веревкам разноцветные мягкие игрушки, столы, заваленные журналами и книгами, картинки в рамочках с видами Сены, парижских улиц и старинных замков. Сидя на тротуаре художники рисовали моментальные портреты или на чистые листы наносили краской какие-нибудь абстракции и тут же продавали их. Ольга шла вдоль всего этого великолепия, и у нее разбегались глаза. Наконец они добрались до лавок букинистов. Здесь в движении людского потока образовывался затор, многие останавливались и принимались увлеченно рыться в книгах. Мишель сказал, что иногда здесь можно встретить раритетные вещи. Причем зачастую люди, которые их продают, представления не имеют, какая ценность у них в руках. Ольга медленно продвигалась вдоль рядов, как вдруг услышала громкий возглас Мишеля:

— Смотри, Олья! Смотри, что я нашел! — он размахивал в воздухе какой-то потрепанной книгой. — Это везение — один шанс из тысячи! Здесь все написано про твоего Тибо!

У Ольги заколотилось сердце. Неужели все так просто: сейчас она прочтет в этой чудо-книжке адреса и найдет по ним своих родственников? Но даже в свои двадцать лет Ольга знала, что чудес не бывает.

— Дай посмотреть, — попросила она, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Мишель подчеркнул ногтем, где надо читать. Ольга прикрыла книгу, чтобы посмотреть название. «Французская география в марках вин, — прочитала она, — издание 1902 года». Затем она снова открыла нужную страницу и торопливо пробежала глазами текст. «Наиболее тонкие и изысканные букеты легких вин и слегка крепленых вермутов получались в небезызвестном местечке Сен-Леонар, которое издавна славилось своими необыкновенными винами. В свое время здесь жил знаменитый создатель целой плеяды французских вин, почетный пэр Франции Жозеф-Луи Тибо…» Дальше речь шла о другом городе и о других виноделах.

— И это все? — разочарованно протянула Ольга.

— Но это же то, что нам нужно! — Мишель заплатил несколько франков седому букинисту со шрамом и вернул ему книгу. — Теперь мы сможем разыскать этот Сен-Леонар и поехать туда.

— А если он окажется на другом конце Франции?

— Не будем загадывать, — улыбнулся Мишель, — лучше пойдем дальше, мы, кажется, направлялись в кафе.

Только теперь Ольга почувствовала, как голодна. Кафе оказалось открытым, и обстановка там была весьма демократичная. Четверо бородатых музыкантов наигрывали классический джаз. Если вчерашний ресторан можно было сравнить с пышной, но искусственной розой, то это кафе показалось Ольге крохотным лиловым колокольчиком, зато живым. Цены здесь были, на удивление, низкие, блюда проще, официанты моложе, а посетители выглядели веселыми и непринужденными. Ольга, воспользовавшись дешевизной, заказала кучу каких-то булочек, сыров и фруктовых пирожных, и плюс к этому чашку кофе со сливками и чашку горячего шоколада. Мишель попросил принести ему сухого вина и пару жюльенов.

Как только мальчик-гарсон ушел собирать заказ, кто-то громко окликнул Мишеля по имени.

Они повернули головы и увидели за столиком у ограды компанию, состоящую из двух девиц и стриженного под ноль парня. Все трое махали им и улыбались.

— О-о-о, кого я вижу! — радостно воскликнул Мишель, — Оля, пойдем я тебя познакомлю. Это ребята из теннисного клуба.

Они поднялись, и Мишель подвел Ольгу к их столику.

— Познакомьтесь, — сказал он, — это моя новая подруга Олья из России. А это мои друзья… — он поочередно называл имена. — Клер, Мари и Патрик.

Все трое с улыбками смотрели на Ольгу. Они вели себя так раскованно, искренне и доброжелательно, что Ольга не чувствовала никакой скованности.

— Очень приятно, — сказала она и слегка поклонилась.

— Может быть, вы присядете за наш столик, Мишель, — предложила одна из девушек, Клер. — Что-то давно тебя не видно… — она прищурилась и по-хозяйски ткнула его в бок. — Кстати, вышла твоя статья? Или опять сказали, что в следующем номере?

— Еще как вышла, я даже успел пропить гонорар, — ответил Мишель.

Ольга невольно бросила изучающий взгляд на эту Клер. Хорошенькая девушка и очень смело одетая. На ней была красная футболка, сильно открывающая грудь, голубые джинсовые шорты-трусы а-ля певица Сабрина, на голове — маленькая красная шляпка, а на загорелых ногах — белые теннисные тапочки. «Повзрослевшая Красная Шапочка», — усмехнулась про себя Ольга. Клер так смотрела на Мишеля, будто он был куском сладкого пирога, который она хочет немедленно и с удовольствием съесть. «Может, мне это только кажется?» — подумала Ольга и перевела взгляд на другую девушку — Мари. Та была одета не так кричаще и во время разговора продолжала есть пирожное. Патрик, голубоглазый атлет с гладко выбритым черепом, держал ее руку в своей и, рассеянно улыбаясь, поглядывал по очереди на всех присутствующих.

— Ну так как, вы пересядете к нам? — не отставала Клер.

— Благодарю за приглашение, — Мишель улыбнулся и театрально всем по очереди галантно поклонился, — но я уже сделал заказ, к тому же Оля — тайный агент красных и все разговоры с ней должны держаться в строжайшем секрете, — он покосился на Ольгу, которая с недоумением смотрела на него.

Компания разразилась смехом. Ольга подумала, что Клер улыбается ей уже не так искренне, как ей показалось сначала. Они вернулись за свой столик, и мальчик-гарсон принес им заказ.

— Ну, как тебе мои друзья-теннисисты? — спросил он, приступая к еде. — Патрик — чемпион университетской сборной позапрошлого года, а Клер — подающая надежды звезда…

Ольге ужасно хотелось спросить: «Послушай, у вас с ней что-нибудь было? Почему она так на тебя смотрит?» — но подумала, что не имеет на это никакого права. «Кто я такая, чтобы задавать ему подобные вопросы? Мы же знакомы всего три дня».

— Очень милые ребята, — сказала Ольга и покосилась на светлые кудри и красную шляпку Клер. — Вы вместе учитесь?

— Нет, они все из университета. Послезавтра начнутся тренировочные матчи. Если я попаду в четверку лучших, то смогу играть за студенческую сборную в чемпионате Парижа.

— Ты так хорошо играешь в теннис?

— Разумеется. Но это не главное. И вообще, мы отвлеклись. Итак, посмотрим, что мы имеем, — сказал он, отодвигая от себя тарелку. — Во-первых, мы выиграли время, нам теперь не нужно идти в библиотеку. А во-вторых, поскольку завтра нам в любом случае предстоит поездка в Сен-Леонар, остаток дня можно со спокойной совестью прогулять…

— Послушай, а они на тебя не обиделись? — осторожно перебила его Ольга. Из головы у нее все не шла эта декольтированная Красная Шапочка.

— Если они желают мне добра, то не должны, — уклончиво ответил Мишель и одним глотком допил кофе. — На чем мы остановились? На том, что мы можем продолжить нашу экскурсию, так?

— Так, — кивнула Ольга и краем глаза заметила, что компания за столиком у ограды собирается уходить. Мишель даже не смотрел в их сторону.

— У нас есть два пути, — увлеченно продолжал он, — крытый и открытый. Крытый путь — это музеи, в которых в любом случае необходимо побывать. Особенно это касается моего любимого музея Д’Орсэ. А открытый — это сады и парки. Рассуждаем логически: в музей можно сходить и в плохую погоду, а пока светит солнышко, надо ехать на природу!

— Неужели в Париже бывает плохая погода? — спросила Ольга.

— Еще как бывает, — ответил Мишель, — поэтому лучше пользоваться тем, что дают. Возражений нет?

Ольга молча покачала головой. Она с наслаждением пила обжигающий язык шоколад — даже несмотря на жару.

— Тогда едем в Булонский лес.

До Булонского леса они решили добраться на метро. Ольга до сих пор не решалась спуститься туда, может быть, потому, что до встречи с Мишелем ездила по городу одна. Кроме того, по рассказам она знала, что там не особенно интересно. Раньше ей приходилось бывать только в Московском метро, где почти каждая станция выглядела, как дворец падишаха. Они спустились в недра станции Лувр и тут же сели в поезд. Ольга по привычке открыла уже изрядно помятую схемку.

— Не надо, я тебе и так все скажу. Сначала будет Пале-Рояль, потом Тюильри, потом Конкорд, потом Елисейские поля…

— Елисейские поля? Жалко, что мы проедем их под землей! Я так хотела походить по ним.

— Клятвенно обещаю, что ты походишь по ним и, возможно, еще не раз. На самом деле, это довольно мрачное местечко…

— Почему мрачное?

— Да была там одна неприятная история, правда, еще во времена Наполеона.

— Какая история?

— Представляешь, тридцать восемь ножевых ран!

— У кого?

— У одного господина. Его звали Лебон. Так вот, он предлагал освещать темные улицы Парижа газовыми рожками. Словом, пытался стать родоначальником современной иллюминации. А все поднимали его на смех…

— Ну и при чем тут Елисейские поля?

— А именно там его нашли. В кустах. Его зарезали ночью, и никто ничего не видел. «Люди! — словно кричала его страшная смерть. — Зажигайте по ночам газовые фонари!», — Мишель скорчил страшную рожу и растопырил пальцы, как когти. — Ну что, теперь ты не жалеешь, что мы проедем Елисейские поля под землей?

— Откуда только ты берешь эти кровавые истории? — шутливо нахмурилась Ольга. — И где, кстати, похоронен тот Лебон, может быть, его душа обитает теперь в тоннелях метро?

— Нет, у тебя определенно повышенный интерес к привидениям… — сказал Мишель. — Придется мне ограничить свои экскурсы в историю машинками для изготовления лапши и кофемолками.

— Кстати, у моей бабушки была старинная ручная кофемолка, — вспомнила Ольга. — Такая тяжелая, металлическая, надежная — как монумент. Ручка в форме змеиной головы…

— А куда она делась потом?

— Она и сейчас лежит в буфете на кухне, — вздохнула Ольга.

— Тогда почему же ты говоришь — была? — спросил Мишель.

— Это бабушка — была… — сказала Ольга и отвернулась.

Наверное, не стоило говорить с ним о таких вещах, но у Ольги просто сорвалось с языка. Теперь она жалела об этом. «Он такой светлый, веселый, наверное, я рядом с ним смотрюсь как черная монахиня», — думала Ольга. Но изображать веселость она не умела. Она привыкла быть естественной и тогда, когда ей было грустно, и тогда, когда весело.

Они вышли из метро, Мишель спросил ее:

— Чего бы тебе больше хотелось — прогуляться верхом на лошадях или покататься на лодке по озеру?

— Наверное, лучше на лодке, — ответила Ольга, которая каталась верхом всего один раз в жизни и при этом умудрилась упасть с лошади.

До озера они добирались на маленьком трамвайчике с белыми вагонами — вроде того, что Ольга видела на Монмартре. На лодочной станции им пришлось постоять в очереди, но, наконец, их ожидание было вознаграждено, они сели в лодку, оттолкнулись от причала и поплыли. Только сейчас Ольга рассмотрела Булонский лес. Он был действительно лесом, а не парком, как объясняли им на занятиях. Здесь не было ни стриженых газонов, ни посыпанных гравием дорожек — только растущие в естественном беспорядке деревья и кустарники.

Они плыли, плыли… В синей воде отражались пушистые кроны платанов и лип, растущие вдоль берегов кувшинки и осока. Мишель ленивыми, но сильными движениями вел лодку вперед. Ольга полулежала на носу, откинув голову и подставив лицо солнечным лучам. Ей не хотелось ничего говорить, ни о чем думать. Мишель словно чувствовал это и тоже молчал. Солнечный свет проникал, казалось, даже сквозь закрытые веки Ольги. Воображение рисовало синие витражи прожилок, сверкающие радужные круги и блики. В ушах звучал мерный плеск воды. Потом и он прекратился. Теперь они плыли, плыли, куда гнал их легкий ветерок. Ольга уже перестала ощущать зыбкую грань между бодрствованием и сном. Ей было удивительно хорошо.

И вдруг она почувствовала легкое, почти воздушное прикосновение к своей щеке. Сначала она подумала, что это ветер тронул ее волосы, и они ее щекочут. Она отвела их рукой, но через несколько секунд прикосновение повторилось. Теперь оно было сильнее и переместилось к уголку губ. Ольга ощутила, как по позвоночнику пробежала стайка мурашек, и слегка поежилась. Она все еще была в полудреме, и когда к губам ее нежно и властно прильнули другие губы, она не смогла сразу различить, сон это или явь. Только когда жаркий поцелуй овладел ею полностью и безраздельно, она открыла глаза. Перед ней близко-близко были зеленые сияющие глаза Мишеля. Ольга моргнула и коснулась ресницами его век. Она целовалась с ним! И это было ей приятно. Руки Мишеля ласково поглаживали ее шею и перебирали волосы. Ольга не помнила, сколько длилась эта сладкая истома. Когда губы их разомкнулись, она увидела, что их лодку отнесло в тень ближе к берегу. Почему-то она не решалась посмотреть Мишелю в глаза. Это она-то!

— Какие у тебя красивые ресницы, — прошептал Мишель так тихо, что его шепот не нарушил предвечерней тишины, — и губы…

Ольга кожей ощущала его по-мальчишески жадный взгляд, который, обойдя лицо, спускался все ниже — к груди, потом к животу. На Ольге была желтая вязаная кофточка-топик на мелких пуговках и узкие бриджи цвета хаки. Кофточку связала ей Капуля из ниток с романтическим названием «ирис». В этой одежде было легко представить Ольгу без ничего — настолько плотно она ее облегала.

Бережно, как детский врач, Мишель стал расстегивать одну за другой мелкие желтые пуговицы. Затем ладонь его накрыла маленькую нежную грудь. Ольге показалось, что в этот момент он с облегчением вздохнул, как человек, которого долго держали без воздуха. Затем он снова зашептал:

— Давай поплывем туда… — губы его шевелились рядом с губами Ольги. — Я покажу тебе, как растет лаванда… У вас в лесу есть лаванда?

— Нет… — почти беззвучно ответила Ольга.

— Ну вот видишь… — его губы снова прикоснулись к ее губам, но теперь их прикосновения были короткими и прожигающими ее до самого нутра.

Ольга почувствовала, как внизу у нее все сладко сжалось. Руки сами собой потянулись к Мишелю и сомкнулись кольцом на его шее.

— Олья… — прошептал он, отрываясь от ее губ. — Оля… Оля-ля… — он решительно разомкнул ее руки, вскочил и бросился к веслам.

Он греб, как сумасшедший, поднимая тучи брызг и окатывая ими разомлевшую Ольгу. Она тоже поднялась и села, безуспешно пытаясь осознать, что же происходит. Мишель прямо в одежде спрыгнул в воду, подтянул лодку к берегу, потом перенес на руках Ольгу и поставил ее в траву. Лодку он привязал к прибрежному дереву и посмотрел на часы.

— Бежим!

— Куда? — спросила Ольга, увлекаемая Мишелем куда-то в чащу.

— Как куда? За лавандой!

Они все больше углублялись в лес, пока не выбежали на небольшую полянку, заросшую голубыми цветами.

— Это и есть лаванда? — спросила Ольга и присела на корточки, чтобы получше ее рассмотреть.

Мишель встал на четвереньки, опустил лицо прямо в траву и глубоко вдохнул. Лицо его вдруг исказила гримаса, он принялся хватать ртом воздух, глаза закатились, и, в конце концов, тело его безвольно рухнуло набок.

— Мишель! — встрепенулась Ольга. — Мишель, что с тобой? — она бросилась к его лежащему в траве телу, повернула к себе его лицо и похлопала по щекам.

Мишель не шевелился. Тогда она осторожно уложила его на спину. Торопливо потрогала рукой лоб. Затем схватила запястье руки и сосчитала пульс. Пульс показался ей учащенным.

— Мишель! — снова окликнула она.

Ресницы его слегка вздрогнули. Тогда Ольга наклонилась над ним и попыталась потрогать его лоб губами, так всегда делала ее мама, когда хотела проверить, не поднялась ли у Ольги температура. И вдруг Ольга почувствовала, что ее крепко обхватили горячие руки… Не успела она ничего понять, как внезапно оживший Мишель впился в ее губы глубоким, сметающим все преграды поцелуем. Они были совершенно одни. Ольга вдруг поняла, что ждала этого момента с самой первой их встречи, только не хотела себе в этом признаться.

Мишель, не отрываясь от ее губ, расстегивал пуговицы на бриджах. Затем жалобно скрипнула молния на его голубых джинсах. Он обхватил Ольгу за плечи и вместе с ней приподнялся.

— Ты не боишься злых насекомых? — спросил он, заглянув ей в глаза. В его взгляде было нескрываемое нетерпение.

— Не боюсь, — ответила Ольга.

— Ну тогда раздевайся.

Ольга вспомнила, что «начальник всегда прав», и невольно улыбнулась. Кажется, она готова сделать все, о чем бы он ее ни попросил.

Мишель быстрыми пальцами расстегнул свободную рубашку (она была тоже модного цвета хаки и необыкновенно шла к его глазам), а затем стянул джинсы. Под джинсами оказались черные с лиловой полосой плавки. Ольга тоже быстро сбросила с себя одежду. Через секунду они уже стояли друг перед другом — нагие и первозданные, как Адам и Ева. Ольга боялась смотреть на него ниже пояса, хотя глаза ее так и манило туда, словно магнитом. В первый месяц их близости с Левиным (теперь Ольга называла его про себя только так) она ужасно стеснялась смотреть на то, что так сладко проникало внутрь ее тела и доставляло ей столько наслаждения. Потом Левин постепенно приучил ее к этому. Ольга помнила первый раз, когда она с изумлением и любопытством рассмотрела это создание природы и даже решилась потрогать его руками… Но сейчас ею овладела скованность — все-таки она не была еще зрелой женщиной. Она заметила только, что кожа у Мишеля гладкая и тоже смуглая, как у ее прежнего любовника. Поймав себя на этой мысли, Ольга поморщилась — неужели она теперь так и будет их сравнивать?

Мишель понял ее гримасу по-своему.

— Ты что, боишься, глупая? Если у тебя опасный день, то ты просто скажи, для меня это не проблема…

К счастью, у Ольги был безопасный день. Но ее искренне тронула его забота.

— Не беспокойся за меня, я все знаю, — сказала она и слегка поежилась от налетевшего ветерка.

Соски ее тут же напряглись и затвердели.

Мишель расстелил на траве свою широкую рубашку и джинсы. Затем он подошел к Ольге вплотную, осторожно взял ее на руки и отнес на это импровизированное ложе. Он старался не показывать своего нетерпения, но по его учащенному дыханию Ольга чувствовала, что внутри у него все уже кипит. Пока он нес ее, она ощущала ягодицами его горячий, плотно прижатый к животу фаллос…

Но когда они легли на траву, с Ольгой произошло что-то странное. Сама не зная почему, она почувствовала внутри какой-то невидимый барьер, мешающий ей подниматься на пик страсти. Как будто кто-то строго сказал ей: «Не смей». И она не могла его ослушаться. Желание ее лопнуло, как детский шарик.

Она не дала Мишелю долго ласкать себя. Видя, что он буквально сгорает от желания, она сама направила его оружие в ножны. Мишель попытался сопротивляться такой несправедливости, но это было выше его сил. Их близость длилась всего несколько минут. Ольга не узнавала сама себя. С Мишелем, тем, прежним, Мишелем, она была совсем другой. Страстной, смелой и безудержной. Они оба оглашали стонами их керосиновое жилище. А может быть… Ольга открыла глаза и увидела перед собой синее небо, обрамленное зеленой листвой. Может быть, все дело в керосине? Она давно уже заметила, что, стоило ей войти в их убогое пристанище и вдохнуть этот запах, как в ней тут же загорается любовный огонь… Она посмотрела на Мишеля Клемента, который с улыбкой на больших губах лежал у нее на плече. По его сильной и мускулистой руке полз маленький муравей. Ольга осторожно смахнула его, Мишель шевельнулся, и его длинные волосы щекотнули ей грудь. Бедный Мишель! Он тоже стонал во время их короткой любви. Стонал и кусал губы. Но вожделение было таким сильным, что он уже не мог сдержаться. Ольга погладила его по волосам. Зеленые глаза открылись, и Ольга увидела в них отражение неба.

— Прости, что я так бессовестно тебя бросил… — сказал Мишель. Его рука нежно скользнула по Ольгиной груди, потом по животу и, наконец, замерла на холмике черных волос. — Сейчас я немного восстановлю силы и тогда уж точно не останусь у тебя в долгу.

Ждать этого момента пришлось недолго. Ольга не успела опомниться, как пылкий француз снова оказался между ее ног с явным намерением вернуть долг. Он старался, как мог, но Ольга так и не смогла приблизиться к оргазму, ее словно что-то удерживало. Один раз у нее даже вырвался возглас «Мишель!», но она вдруг поняла, что зовет вовсе не этого Мишеля, а другого — того, что так прочно засел в ее памяти. Ольгу охватило отчаяние: она поняла, что не может кончить. Мишель уже часто и надрывно дышал — его апогей был близок, но Ольга оставалась почти безучастной. Он попытался подобраться к ее лону и поцеловать ее там, но Ольга застеснялась и не дала ему это сделать.

— Не жди меня! — умоляюще сказала она. — Со мной что-то не так. Я сама не знаю…

Все повторилось, как и в первый раз. Некоторое время оба лежали, не в силах вымолвить ни слова. Потом Ольга вдруг встрепенулась и вскочила на ноги.

— Скорее! — воскликнула она. — Во-первых, мы должны вернуть лодку, а во-вторых, я могу опоздать в общежитие. Тогда меня вообще перестанут отпускать одну!

Через полчаса они уже сидели в такси, которое мчало их к парку Монсури. Мишель ласково, но теперь уже совсем по-хозяйски обнимал Ольгу за плечи. Голова ее лежала у него на плече.

— Надеюсь, ты понимаешь, что теперь это уже вопрос чести. Я обязан вернуть долг. Я хочу, чтобы ты стонала и плакала в моих объятиях, слышишь? Чтобы просила меня — еще, еще, еще… — весь этот страстный монолог Мишель нашептывал Ольге в ухо так, чтобы не слышал водитель.

От его шепота у Ольги по спине бегали мурашки.

— Послушай, — так же тихо отозвалась она, — я боюсь, что дело не в тебе. Просто у меня не получается.

— У тебя никогда раньше это не получалось?

Ольга отвернулась к окну. Она стеснялась таких разговоров. «А для него все так просто и естественно, — думала она. — Может быть, так и надо?» Они переезжали Сену, красную от заходящего солнца. Ольга не знала, что ему отвечать. Можно было соврать, сказав, что она вообще фригидна. Но Ольга не любила врать.

— Получалось, — ответила она коротко.

— Ну вот, видишь. И со мной тоже получится. Просто люди не сразу подлаживаются друг к другу… — он сжал крепче ее плечи.

Почему-то Ольге стало невыносимо жаль себя. В памяти разом всплыли все напасти и беды, которые пришлось ей испытать перед поездкой. Но разве нужно Мишелю обо всем этом знать? С другой стороны, обманывать его она тоже не могла. Что ни говори, а этого он не заслужил. Может быть, сказать ему про керосин? Наверное, он поднимет ее на смех…

Они подъехали к ограде парка, Мишель расплатился с таксистом. У них оставалось еще немного времени — в половине десятого Ольга договорилась встретиться с Натали. Они перешли на другую сторону бульвара, туда, где было меньше шансов встретить кого-нибудь из Ольгиной группы. На углу лоточник продавал горячие сандвичи с ветчиной и кофе. С аппетитом они съели по две порции того и другого и побрели в глубь парка. Каждый был погружен в свои мысли. Вдруг Мишель остановился и развернул Ольгу к себе.

— Может, попробуем прямо сейчас? — спросил он, заглядывая ей в глаза.

— Ты все об этом?

— Да, я все об этом. И намерения мои вполне серьезны.

— Ты шутишь? Здесь же полно народу, — укорила его Ольга.

Словно в подтверждение ее слов, с боковой дорожки к ним завернула худая, одетая во все серое старушка. Даже волосы у нее были серыми. Перед ней на длинном поводке довольно шустро ползла черепаха. Старушка величественно прошествовала мимо Мишеля с Ольгой, не удостоив их взглядом. Кажется, если бы они прямо здесь, на дорожке парка, занимались любовью, она бы не обратила на это никакого внимания.

— Насколько я знаю, это добрая примета… — сказал Мишель, провожая ее взглядом.

— Что именно?

— Как что? Встретить старушку, ведущую на поводке черепаху, — в глазах его блестели знакомые веселые искорки, — это предвещает победы на любовном фронте.

— Послушай, — Ольга попробовала увести разговор в сторону, — мы же так и не знаем, где находится этот… этот Сен-Леонар.

— Вот уж это не проблема. Завтра, пока ты будешь на занятиях, я изучу карту и найду все имеющиеся по ней Сен-Леонары. Думаю, их там наберется на хорошее турне по Франции. Возьмем в прокате машину — и вперед. И учти: дорога наша будет лежать непременно через лес.

— Ну вот, опять ты… Мишель! — Ольга хотела на него рассердиться, но не смогла.

— Нет уж, я не отстану от тебя, пока ты мне не скажешь все. У тебя есть кто-то другой? Там, в России? Только это может заставить красивую здоровую девушку так нервничать.

— Нет, не только это.

— А что еще?

— Керосин.

Тут пришла очередь удивляться Мишелю.

— Керосин?!

И Ольга рассказала ему про того, первого, Мишеля. Рассказала все, не умолчав даже про вызов в КГБ. Потом она рассказала ему про неофашистов, про больницу, про бабушку Капитолину… Ее словно прорвало. Уже давно пора было идти к лавочке, на которой ждала ее Натали, но Ольга все говорила и говорила, пока не заплакала…

Натали встретила ее хмуро. Она ждала ее уже двадцать минут.

— Может, ты еще скажешь, что задержалась в библиотеке? — прищурила она свои мохнатые от туши глаза.

— Извини, — потупилась Ольга, понимая, что в такой ситуации без вранья не обойтись. — Я встретила такую забавную старушку в соседнем парке. Представляешь, она водит на поводке настоящую черепаху…

— А какую же ей водить, игрушечную, что ли…

— Понимаешь, я так разговорилась с этой старушкой. Неудобно было сразу уйти.

— Неудобно спать на потолке, — проворчала Натали, и они зашагали по дорожке к общежитию.

Ольга так и не поняла — поверила ей Натали или нет. Они даже не попили, как обычно, чай. Ольга просто разделась, приняла душ и залегла в постель. Как только она закрыла глаза, на нее штормовой волной накатили воспоминания.

…Почему-то ей вспомнилась их первая интимная встреча с Мишей Левиным. Ольга была тогда еще невинной девушкой, а он еще не был наречен Мишелем. В тот день они долго целовались на скамейке в сквере. Прошло всего несколько дней со дня их знакомства, и все это время их отношения не стояли на месте. Сначала они встречались в Центральной библиотеке (опять совпадение!). Потом их встречи переместились в Городской парк, причем в ту его часть, куда почти никто не забредал. Они могли часами сидеть и целоваться на лавочках. Миша обычно задыхался от желания, пытался расстегнуть на Ольге одежду, но она из девичьего страха не давалась. Тогда он сжимал изо всех сил ее хрупкое тело, исступленно гладил через футболку ее груди и тихонько стонал. Ольга тогда была неопытна и не предполагала, какие мучения ему доставляет. И все равно Мишель не хотел менять ее на какую-нибудь другую, более покладистую девицу. Чутье подсказывало ему, что со временем Ольга превратится в пылкую и чувственную любовницу. Может быть, он читал это в ее бездонных карих глазах. «В тихом омуте черти водятся», — сказала тогда про нее «француженка» — и, наверное, была права. В ее глазах-омутах точно водилось что-то непонятное… В тот день они целовались так долго, что даже Ольга ощутила внутри странный зуд, словно ей чего-то хотелось, но она еще не понимала, чего именно. Она бы не смогла сказать это Мише, она вообще не знала, как передать это словами. Дыхание ее участилось, тело стало горячим, руки беспомощно бродили по его спине, как будто что-то искали.

— Пойдем! — горячо шепнул ей в ухо Мишель и потащил ее по аллее парка.

Ольга даже не спросила у него — куда. Ей было все равно. В тот вечер она впервые вдохнула запах керосина, и с тех пор он прочно ассоциировался в ее сознании с плотской любовью. Они вошли в дом — Мишель даже не объяснил, чей этот дом и откуда у него ключи, — и сразу принялись сбрасывать с себя одежду. Ольга уже знала, что сейчас произойдет. И она хотела этого, теперь она уже не сомневалась. Тогда ей было девятнадцать лет… Мишель проявил удивительное терпение. И поступил правильно, потому что потом был сполна вознагражден. Ольга раскрылась в его нежных руках, как чуткий к теплу цветок. Он долго гладил ее шелковое тело. Еле касаясь, целовал крохотные соски грудей. Потом покрывал мелкими, как дождь, поцелуями ее ноги, поднимаясь все выше. Потом он развел ее ноги в стороны — и Ольга больше не сопротивлялась. Глаза ее были закрыты, она провалилась в какую-то запредельную истому, за которой уже не знают стыда. Мишель долго и нежно целовал ее лоно, пока она не начала слабо постанывать под его ласками. И вдруг она ощутила приближение чего-то неясного и странного. Она даже открыла глаза и с тревогой посмотрела вокруг себя. Но потом ее голова безвольно опустилась на подушку. Странное ощущение все нарастало и нарастало, и Ольга не знала, чем оно кончится и кончится ли вообще. В этот момент Мишель еще сильнее раздвинул ее ноги, и Ольга ощутила внизу, прямо между них, страшно горячий, твердый и в то же время очень нежный предмет. Она понятия не имела, что маленькая кишка, которая висит у мальчиков между ног (это она помнила еще с детского сада), способна на такие превращения. Но сейчас ей было некогда об этом думать. Непонятное ощущение, которое непрерывно росло в ней, походило теперь на надутый до предела воздушный шар, который вот-вот лопнет. Одновременно с этим она почувствовала, что твердый предмет пытается проникнуть в ее тело и ему это почти удается. На несколько секунд ее лоно сковала ноющая боль, как вдруг ощущение-шар лопнуло в ней, и по всему телу — от ног к голове — побежали ручейки неги. Мишель стал двигаться и проникать в нее все глубже и глубже, а потом достал до самого дна — и замер, сцепив зубы…

«В сущности, что привязывало меня к нему? — думала Ольга, уже потеряв надежду заснуть. — Постель и только постель. Наверное, и ему от меня нужно было только это». Ее вдруг охватила необъяснимая грусть. Казалось бы, что ей расстраиваться? Она все-таки попала в Париж. Возможно, скоро отыщет своих родственников. И вообще, она завела роман с молодым очаровательным французом… Но неудача в Булонском лесу не давала ей покоя. Она снова и снова прокручивала в голове то прошлое, то настоящее, представляла себе то одного Мишеля, то другого, пока вконец не запуталась и не пришла к банальному выводу, что все мужики одинаковые и всем им нужна от женщины только постель. С этим она и заснула.

Натали еще на остановке заметила, что Ольга как-то странно мнется и все время оглядывается по сторонам. «Так-так, — подумала она, — значит, мои предположения верны».

— Послушай, — сказала Натали, всем своим видом показывая, что она уже не сердится за вчерашнее, — не хочешь составить мне компанию и сходить в кино? Я тут обнаружила русский кинотеатр. «Космос» называется. Прямо как у нас за Волгой — там тоже есть «Космос», помнишь? Сегодня идет «Жестокий романс», это новый фильм Рязанова, слышала?

— Слышала, — рассеянно отозвалась Ольга, — но, может, лучше завтра сходим? Если честно, сегодня я не планировала идти в кино.

— Опять в библиотеку… — понимающе кивнула Натали и поджала кирпичные губы, сдерживая ухмылку.

Ольга повела плечами и отвернулась к окну. Улицы были украшены в честь праздника флажками и разноцветными надувными сердечками. «И что она прицепилась к этой библиотеке? — думала Ольга. — Неужели она все знает? Или только догадывается?»

Когда они подъехали к «Гранд опера», Натали, как бы между прочим, поинтересовалась:

— Во сколько сегодня придешь? Учти, я тебя ждать больше не буду. Если Елена спросит, скажу, что знать ничего не знаю.

— Постараюсь не опоздать, — холодно сказала Ольга и смерила Натали своим «фирменным» взглядом. Она вспомнила, как однажды ей пришлось ждать Натали целых полчаса.

— Кстати, сегодня дискотека с французами, — как ни в чем не бывало продолжала щебетать Натали. — Прямо возле домика, в парке. Говорят, будет даже оркестр. Начало в пол-одиннадцатого. Так что смотри, не опаздывай.

Затем она помахала Ольге рукой и скрылась за дверью одного из маленьких магазинчиков. Но задерживаться там она не собиралась. Увидев сквозь стекло витрины, что Ольга зашагала по направлению к Национальной библиотеке, она осторожно выскользнула из магазина и отправилась следом за ней. Ольга успела пройти всего несколько метров, и Натали увидела, как вдруг сзади на нее налетел темноволосый парень в джинсах и белой футболке с надписью «Ecole Polytéchnique»[2]. Он повернул Ольгу к себе, и они застыли в долгом поцелуе.

— Вот это да-а-а… — вслух произнесла Натали и покачала головой.

Затем она поспешно взглянула на часы и, оглядываясь на целующуюся парочку, двинулась в сторону Монмартра. «Ну и штучка, — подумала она про Ольгу, — ходит такая вся из себя кисонька, а сама и с французиком шашни успела завести, и брюликами приторговывает, да еще и в порнографии снимается… Неплохой послужной список…» Натали поправила на плече тяжелую сумку, в которой гулко громыхнули матрешки. Ей приходилось скрываться от полицейских. Она уже знала на Монмартре одно безопасное, но очень бойкое местечко, к которому сейчас и направлялась. Кроме матрешек, в ассортименте улыбчивой рыжей девчушки, одетой а-ля рюс, имелись ордена СССР, звезды Героя Советского Союза, наградные знаки, вымпелы из красного шелка с надписью «Победителю социалистического соревнования» и октябрятские значки. Разумеется, все эти «разносолы» она бы не увезла в одном своем чемодане. Нет, она работала не только на себя. Плодотворный союз возглавляла куратор группы Елена Николаевна Скляр. Натали было нечего бояться. Она знала, что в случае чего и декан, и КГБ будут на ее стороне. Вот уже два года она сотрудничала с органами госбезопасности, за что имела возможность общаться со всеми проезжающими через мотель «Волга» иностранцами, разумеется, не забывая извлечь из этого общения максимальную выгоду. А работа у нее была простая — осведомитель. Никто не жаловался — ни она, ни кагэбэшники. К тому же, если надо, Натали умела быть уступчивой.

Матрешки сегодня расходились из рук вон плохо. «Это называется праздничная торговля… День влюбленных…» — зло подумала Натали, проклиная снующих мимо нее парижан и гостей Парижа. Времени у нее оставалось совсем немного — в семь часов возле Эйфелевой башни ее ждал профессор Парижского университета месье Шарль Годье. Она надеялась, что и на этот раз старикашка как следует раскошелится. Вчера он сознался ей, что рыжие толстушки — это его слабость. Впрочем, Натали не обольщалась. «Да в твоем возрасте все девушки — слабость», — думала она, с жалостью поглядывая на небогатое седенькое оперение его головы. Сегодня они собирались поужинать в ресторане Эйфелевой башни. Натали казалось, что это шикарно. Временами она возвращалась мыслями к соседке по комнате: «Да, нечего сказать, штучка. Надо будет разглядеть получше ее французика».

Мишель сразу сообщил, что, согласно карте, городков с названием Сен-Леонар, в которых мог проживать Ольгин предок Жозеф-Луи Тибо, во Франции три. Один из них расположен неподалеку от Парижа, а два других находятся в разных концах страны, один — в Эльзасе, а другой — в Бордо. План напрашивался сам собой — где-нибудь перекусить, взять напрокат машину и мчаться в ближний Сен-Леонар. Так они и сделали.

Машина им досталась, по мнению Ольги, просто шикарная. Это был серебристого цвета «Шевроле», не очень новый, но зато быстрый и плавный в ходу. Ольгу завораживали его обтекаемые формы, ей казалось, такой автомобиль должен не только ездить, но и летать. Мишель прекрасно водил машину, Ольга любовалась спокойными и уверенными движениями. За окном, как всегда, ярко светило солнце, а по обеим сторонам дороги мелькали нарядные, ухоженные, увитые декоративным виноградом домики, утопающие в пышных цветниках. «Нет, в этих краях просто не может быть дождя», — думала Ольга. Настроение у нее было самое лучезарное. Она даже не стала задумываться, почему Натали так настаивала сегодня после занятий, чтобы они выехали в Центр вместе. Вроде бы все получилось как нельзя лучше, Ольга сделала знак Мишелю, чтобы он не подходил к ней в автобусе. Он вышел с ними вместе на остановке, дождался, пока Натали уйдет, и только тогда бросился к Ольге.

Машина мчалась по шоссе, Мишель несколько раз порывался остановиться, как только видел какую-нибудь рощицу, чтобы отправиться «поискать лаванды». Но Ольга всякий раз останавливала его:

— Сначала мы должны добраться до Сен-Леонара, а уж потом будем «искать лаванду».

Мишель делал плаксивую физиономию, но подчинялся. Дорога до Сен-Леонара заняла у них полтора часа. Они остановились в предместье городка, у небольшого, но очень живописного озера. По берегам его росли плакучие ивы, на темной, зеленоватой глади покачивались белые кувшинки. Мишель увидел на маленьком мысу угрюмого пожилого рыбака с удочкой и подошел к нему.

— Здравствуйте, месье, — сказал он, учтиво склонив голову. — Меня зовут Мишель Клемент, студент Политехнической школы. Мы хотели бы обратиться к вам как к местному жителю.

— Обращайтесь, только недолго, а то у меня рыба клевать перестанет, — ответил тот и поглубже надвинул на глаза шляпу.

— А хорошо клюет? — с неожиданным интересом спросил Мишель.

Рыбак посмотрел на него исподлобья и ничего не ответил.

— Значит, плохо, — вздохнул Мишель и переглянулся с Ольгой. — А знаете, — продолжал он, — моя подруга, ее зовут Оля-ля и она из России, приносит удачу. И вообще, у нее в роду до десятого колена все колдуньи…

Ольга с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Рыбак скроил такую подозрительную мину, как будто ждал, что Мишель вот-вот вытащит из кармана пистолет.

— Да вы не волнуйтесь, мы не потребуем у вас платы за услуги, — ласково увещевал его Мишель, — Олья просто поколдует немного над вашей удочкой, и у вас сразу начнется клев. Только вы уж, пожалуйста, расскажите нам про ваши здешние знаменитые места.

— Какие еще знаменитые места? — не понял рыбак, сдвинул со лба шляпу и почесал лоб.

— Разве вы не слышали, что здесь производили лучшие во Франции вина — марки Domaine-Tibot? Даже сам король…

— Да тут и виноград-то никогда не выращивали! — разговорился наконец угрюмый француз. — Какие вина! Стекольный завод у нас есть, и это все. И никаких Тибо тут не живет…

— Вот и славно, — сказал Мишель. — Именно это мы хотели у вас узнать.

— Спасибо, — с явным огорчением добавила Ольга, и рыбак опять с подозрением на нее покосился.

— Да вы не бойтесь, месье, — поспешил успокоить его Мишель, — Оля-ля не злая колдунья. Хотя, если вы не хотите, чтобы она наколдовала вам хороший клев, я не настаиваю.

— Да нет, отчего же, пусть поколдует, — уже совершенно серьезно сказал рыбак и снова надвинул на глаза шляпу. Видно было, что ему немного не по себе, но любопытно.

— Что ж, — пожал плечами Мишель и посмотрел на Ольгу, которую разбирал смех, — придется тебе поколдовать. Скажите, а тут вообще рыба-то есть?

Тут Ольга не выдержала и прыснула.

— Как это нет? — оскорбился рыбак. — Мой шурин Пьер из Оверни приносил с этого озерца по два ведра окуней!

— Что вы говорите! По два ведра! — обрадовался Мишель и посмотрел на часы. — Но, если честно, моя подруга еще очень молода — сами посмотрите — и два ведра она, пожалуй, не потянет… Да-да, не потянет…

Мишель не подозревал, что на самом деле Ольга была довольно опытным рыбаком. В детстве ей часто приходилось бывать на рыбалке вместе с родителями, но об этом она скромно умолчала.

— Да мне и половины ведра хватит, — сказал любитель окуней, как вдруг поплавок у него дернулся и нырнул.

— Клюет! — шепнула ему Ольга.

— Ну вот видите, началось! — удовлетворенно сказал Мишель, и они с Ольгой отправились к машине.

— Счастливого пути! — помахал им на прощание рыбак, который уже не выглядел таким угрюмым.

Как только серебристый «Шевроле» развернулся и выехал на парижскую дорогу, из его открытых окошек раздался оглушительный хохот.

— То я у тебя была агентом красных, теперь колдунья… — смеялась Ольга. — А за кого ты выдашь меня в следующий раз?

— Осталось только за случайно уцелевшую императрицу Романову, — Мишель сделал невинное лицо.

— Которую оживила та самая колдунья из десятого колена…

Впрочем, особенных поводов веселиться у них не было. Поездка оказалась бесплодной. На обратном пути Мишель предложил заехать в придорожное кафе и немного подкрепиться перед «походом за лавандой».

— Не огорчайся, Оля-ля. У нас теперь в полтора раза повысились шансы, — утешал он Ольгу. Они сидели за столиком маленького уютного кафе и с аппетитом уплетали луковый суп с гренками.

— Шансы-то повысились, но те два других Сен-Леонара находятся так далеко от Парижа… — Ольга подняла на него карие глаза.

— Ты не могла бы пропустить два дня занятий для поездки?

— У нас есть один выходной день, но его мы обычно проводим в библиотеке, — печально сказала Ольга. — Может быть, мы управимся за один день?

Мишель глубоко задумался. Они доели суп, и услужливый краснощекий хозяин принес им второе блюдо — жаркое из телятины с базиликом и оливковым пюре. От него исходил такой соблазнительный запах, что у Ольги защекотало ноздри. Вместе с тем она ощущала какое-то смутное чувство вины. Все это — вкусная еда, свежая льняная скатерть, золотистые, похожие на расплавленный мед узоры витражей на окнах кафе — казалось ей незаслуженной наградой за несуществующие успехи. Хотя чего еще ожидать? Последнее время Ольге определенно не везет. Нужный ей Сен-Леонар наверняка окажется самым дальним из трех, и добираться туда придется только в один конец не менее двух дней.

Мишель вывел ее из раздумья:

— Я смогу выехать уже завтра, — сказал он. — Надеюсь, что за два дня я управлюсь.

Ольга смотрела на него удивленными, ничего не понимающими глазами.

— Ты хочешь поехать туда один?

— А ты беспокоишься, что я буду собирать по дороге всех девушек, путешествующих автостопом, и водить их в лес за лавандой? — с хитрой улыбкой спросил Мишель.

— Да нет, я не про это! — в глазах Ольги появились сердитые нетерпеливые огоньки. — Ты хочешь потратить на эти Сен-Леонары целых два дня своего времени?

— А разве они того не стоят?

Ольга потупилась. Она не знала, что ему ответить.

— Просто мне немного неловко, — сказала, наконец, она, — мне неловко, что ты тратишь на меня так много денег.

Мишель чуть не подскочил на стуле.

— Много?! — воскликнул он. — Да ты просто не знаешь, что такое много! Я бы потратил на тебя в десять, в сто раз больше, — правда, ты этого стоишь… Но разве в деньгах дело? — он взял в руки клетчатую салфетку и принялся сооружать из нее нечто вроде цветка или летательного аппарата. — Когда я увидел тебя в библиотеке, я подумал, что ты похожа на принцессу крови. Такая у тебя гордая осанка, такие глубокие глаза… Как будто ты росла среди слуг, которые, как тени, бродили по твоему дворцу среди цветов и фонтанов. Конечно, я знал, что принцессы не приходят в библиотеку Женевьевы за книгами о виноделии, но для меня это было неважно. Я подумал, что дело, наверное, в том, что ты Сама еще не знаешь, что на самом деле ты принцесса. И я должен был обязательно тебе это объяснить…

Ольга сидела, закрыв глаза руками, и качала головой. Она опять не могла понять, шутит он или говорит серьезно.

— Господи, Мишель… Ну перестань же… — попросила она, не в силах вынести такого шквала комплиментов.

— Почему ты обрываешь меня? — обиделся Мишель. — Почему ты не даешь мне высказать любимой девушке все, что у меня накопилось? В конце концов, сегодня день св. Иоанна, праздник влюбленных…

— А точнее, свободной любви, — усмехнулась Ольга, вспомнив слова Елены Николаевны Скляр.

— Откуда в тебе столько цинизма? Может быть, тебе не понравился обед?

— Да нет, спасибо, все было здорово. Только, наверное, нам уже пора ехать.

Мишель скомкал салфетку и пружинисто поднялся.

— Что-то мы действительно засиделись, — сказал он. — Лаванда уже, наверное, вся завяла… Я должен позвонить Патрику, мы собирались завтра устраивать теннисный матч. Придется перенести.

— Ну вот видишь, — с досадой сказала Ольга и вспомнила про Красную Шапочку в шортах.

Хозяин кафе завел их в небольшую комнату с кружевными занавесками, где стоял старомодный диванчик на резных ножках, два кресла и журнальный столик с телефоном. На столике лежала толстенная телефонная книга Парижа и предместий. И вдруг Ольгу осенило.

— А что, если позвонить какому-нибудь Тибо, живущему в Париже?

Ольга стала быстро листать книгу, пока не дошла до знакомой короткой фамилии. Так, Тибо…

— Да тут их двадцать пять человек!

— Ага, значит, по двадцать секунд на звонок… «Вы не состоите в родстве с виноделом Жозефом-Луи Тибо?» — «Нет». Умножаем… Делим… Итого: восемь минут двадцать секунд. Давай сюда трубку.

На этот раз им повезло. В родственных связях с виноделом Тибо признался тринадцатый абонент. Им оказалась женщина, судя по голосу, пожилая. Мишель передал трубку Ольге.

— Алло, — нерешительно начала она. — Здравствуйте. Дело в том, что я тоже являюсь потомком винодела Жозефа-Луи Тибо. Меня зовут Ольга Коломиец, я из России…

На другом конце провода напряженно молчали. Никаких дружелюбных реакций, вроде «Да что вы! Не может быть!»

Тем не менее Ольге ничего не оставалось делать, как продолжать:

— Моя бабушка передала мне в наследство колье и сказала, что это колье Жозефина Тибо дала одной из своих дочерей — моей прабабушке… то есть не прабабушке… — Ольга сама не ожидала, что способна на такое отчаянное косноязычие. — В общем, там было не только колье… это был гарнитур…

— Мадемуазель… гм… Олга… — перебила ее женщина. — Что за чушь вы несете? Какое колье? Какое наследство? И что вы вообще от нас хотите? Наследником виноградников Тибо может являться только человек по фамилии Тибо…

— Да-да, конечно, — подхватила Ольга, — но ведь в роду, который идет от Жозефа-Луи Тибо, были и женские линии. И вот…

— Мадемуазель… Мы с вами ведем бесполезный разговор. Я понимаю ваше желание приобщиться к славе знаменитого винодела, — неприязненным тоном перебила ее женщина. — Возможно, в ваших жилах действительно течет его кровь. Но даже если вы докажете это родство юридически, вы все равно не сможете быть наследницей…

Теперь уже не выдержала Ольга.

— Вы меня не поняли! — попыталась перекричать ее она, красная от злости из-за непонятливости женщины и собственного бессилия. — Я вовсе не хочу быть вашей наследницей!

В комнатку заглянул румяный хозяин. На лице его отобразилась странная смесь умиления и укора. Увидев его, Ольга бешено сверкнула глазами, и здоровяк поспешно ретировался.

— Да вы и не можете ею быть! У меня всего один ребенок — сын! — неслось из трубки. Женщина по фамилии Тибо тоже перешла на крик.

— Меня совершенно не волнует, сколько у вас детей, — не сдавалась Ольга, — я хочу знать, не знаете ли вы, где могут жить другие потомки Тибо по женской линии…

— Я вам еще раз говорю: никакая женская линия не считается. Наследство переходит только старшему сыну… А всякие авантюристки вроде вас…

— Авантюристки!? — задохнулась от возмущения Ольга. — Да идите вы к черту со своим наследством!!! — Она изо всех сил грохнула трубкой по аппарату, после чего уронила голову на руки и обиженно расплакалась.

Мишель откинулся в кресле и в голос захохотал.

— Ой, не могу… Это надо было видеть… Наследница пэра Тибо… Принцесса крови… Ой, держите меня…

Ольга сердито вытерла слезы, схватила сумку и выбежала вон из кафе. Румяный хозяин только качал головой и цокал языком ей вслед.

— Вот ведь какая горячая коза… — пробормотал он себе под нос и отправился за стойку протирать стаканы.

Мишель позвонил, наконец, Патрику и поспешил за Ольгой. Когда он выскочил из кафе, ее нигде не было видно.

— Олья! — позвал он, — Оля-ля!

Разумеется, она не отзывалась. Тогда он сел в «Шевроле», вырулил на дорогу и немного проехал вперед. Так и есть — Ольга брела по дороге в сторону Парижа.

— Мадемуазель! Вас подвезти? — крикнул Мишель, поравнявшись с ней. — А может, вы желаете прогуляться в лесок за лавандой?

— Отстань от меня со своей лавандой! — сердито огрызнулась Ольга, продолжая идти вперед.

Машина ехала рядом с ней. Мишель для важности надел солнечные очки и теперь выглядел, как скучающий ловелас.

— Ради Бога! — продолжал он. — Я вовсе не настаиваю на лаванде! К тому же, всякие насекомые, муравьи, это так неприятно. Можно и попочку уколоть…

Мимо них на средней скорости проехал джип, забитый веселой компанией, которая шумно приветствовала странную процессию, состоящую из «Шевроле» и красивой девушки с распущенными бронзовыми волосами.

На лице ее застыло упрямое выражение, готовое вот-вот превратиться в улыбку. Оставалось еще совсем немного — и она бы не выдержала.

Вдруг «Шевроле» резко затормозил, сидящий за рулем юноша выскочил, подхватил путницу на руки и быстро втащил в машину. После этого он прыгнул за руль и резко нажал на газ. Проехав полкилометра, он резко повернул направо, и уже через минуту машина стояла на полянке в лесу. Все произошло так стремительно, что Ольга не успела пикнуть. Теперь она расширенными глазами смотрела, как сиденья под действием каких-то ручек передвигаются, спинки их падают вниз, и салон машины преобразуется в миниспальню. Она сразу поняла, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Мишель уже скидывал с себя футболку с надписью «Ecole Polytéchnique».

— Справился? — глядя на него исподлобья, спросила она.

— Не скрою: было нелегко, — Мишель футболкой вытер с лица пот. — А теперь, моя принцесса, я намереваюсь расплатиться со всеми долгами…

К вящему удивлению Ольги, Мишель вдруг извлек из своей сумки маленькую бутылочку. Когда он ее открыл, по салону распространился густой и сладкий запах керосина.

— Боже мой! — по-русски воскликнула Ольга. Этот жест Мишеля настолько тронул ее, что она бросилась душить его в объятиях. — Где ты его достал? Где ты его достал? — повторяла она.

Уже через полчаса ненужная бутылочка с магической жидкостью валялась в ближайших кустах, а Ольга с удовлетворенной улыбкой смотрелась в зеркальце заднего вида и поправляла волосы. Она поняла, что о керосине теперь можно забыть…

Конечно же, они опоздали. Праздничная вечеринка для студентов уже началась. Возле корпуса общежития собралась веселая толпа народа. Из самой гущи этой толпы доносились звуки живой музыки — какие-то латиноамериканские ритмы. «Может быть, Елена забыла про меня? — с надеждой думала Ольга. — Сегодня ведь такой день — дискотека, праздник?» Ей страшно не хотелось расставаться с Мишелем. Бывает такое состояние, когда даже просто разнять руки — все равно что сделать ампутацию. Ольга уже не сомневалась, что по уши влюблена в Мишеля.

В парке было темно — освещена лишь небольшая площадка для танцев, которую в несколько ярусов обвивали гирлянды разноцветных огней. Латиноамериканские оркестранты смолкли, на смену им грянула музыка из динамиков — заезженная до дыр «Вспышка в ночи» группы «Сикрет Сервис». Площадка теперь напоминала маленькое светящееся сердце, которое билось и пульсировало в такт музыке. Мишель и Ольга, прижавшись друг к другу, стояли под огромным платаном. Они уже устали целоваться, и теперь каждый из них собирался с силами, чтобы расстаться.

— Ты постараешься вернуться как можно раньше?

— Конечно, постараюсь. А ты не заведешь себе тут второго встречного?

— Нет, я скорее всего буду все время сидеть дома.

— Почему?

— После сегодняшнего меня больше не выпустят.

Ольга обреченно посмотрела на часы. Было уже около двенадцати.

— Послушай, а у тебя нет никакой фотографии?

Ольга сразу вспомнила о слайдах, которые делал Вася Савельев.

— Есть слайды, — сказала она, — только я на них… В общем, один мой знакомый фотограф снимал меня ню.

— О! — воскликнул Мишель, даже не спросив, кто этот фотограф и почему он фотографировал Ольгу обнаженной. — Так это просто здорово! Значит, вот почему ты не показывала мне часть слайдов… Давай их скорей сюда.

Ольга достала из сумки коробку со слайдами и протянула ее Мишелю. Там было все — и снимки колье, и ее обнаженные портреты. Разбирать их в темноте ей не хотелось.

— Вот, бери все, — просто сказала она.

Ольга отдавала их Мишелю без тени сомнения, зная, что у него они точно не пропадут. А ведь они были знакомы меньше недели…

— Как же я тогда тебя найду, если тебя не выпустят? — спросил Мишель.

— Ну, на занятия я все равно буду ходить. Приходи, как всегда, в четыре на остановку. Если будет «хвост», я тебе сделаю знак.

— Какой? Исполнишь три раза «змейку» из брейк-данса?

— Нет, просто поковыряю в носу! — кажется, Ольга научилась отвечать на его шутки.

Они последний раз крепко обнялись, и Мишель скрылся в темноте парка. А Ольга понуро побрела к общежитию.

Вот уже два часа Ольга бродила по просторным залам музея Д’Орсэ. Когда-то в этом огромном здании с часами и башенками располагался вокзал. Теперь здесь выставлялись полотна самых лучших французских художников. Среди них были и ее любимые Ван Гог, Тулуз-Лотрек и Ренуар.

На втором этаже Ольга долго рассматривала коллекцию бельгийской мебели. Особенно поразили ее кровати. Здесь были и огромные ложа с золочеными витыми столбиками для балдахина, и изысканной формы кровать-завиток в стиле модерн — словно вырезанная целиком из куска орехового дерева… Ольга попыталась представить, какими были люди, которые спали на этих кроватях много лет назад. Наверное, это были какие-то особенные люди — красивые, гармоничные, прекрасно образованные… У них были совершенные тела, возвышенные мысли… Они ничего не добивались сами — все им было дано с рождения… И они даже не восхищались этими роскошными кроватями — они просто в них спали… И вот теперь эти интерьеры, сохранившие частички их душ, обрывки их снов, стоят здесь, как навсегда покинутые жителями города…

Ольге было грустно. Без Мишеля жизнь казалась бесцветной и неинтересной. Он был, как неиссякаемый источник энергии, юмора и удивительной легкости, как порыв ветерка в жаркий день. Чем-то Мишель неуловимо напоминал Ольге отца. Может быть, той удивительной аурой доброты и любви, а может быть, способностью всегда шутить и смеяться? Или энергичной, стремительной походкой? Но дорогой образ отца хранился в дальних уголках ее детской памяти, а Мишель был здесь, рядом, в реальной сегодняшней жизни. Где он сейчас? Несется на машине и, наверное, насвистывает себе что-нибудь под нос… Или жует гамбургеры в придорожном «Макдональдсе»… А может, разглядывает ее снимки?..

Ольга поднялась по крутым ступенькам в одну из маленьких башенок на крыше и вдруг обнаружила, что часы, которые она заметила еще с улицы, имеют совершенно прозрачный, как оконное стекло, циферблат и сквозь них можно смотреть сверху на Париж. Вид, который открывался отсюда на Сену, был поистине волшебным, почти нереальным в серебристой дымке дождя. А дождь сегодня лил с самого утра. Мишель оказался прав, когда говорил про плохую погоду. Ольга вспоминала вчерашний день — солнечный и радостный, несмотря на неудачную поездку. И его печальное завершение, когда, вернувшись в общежитие, она нос к носу столкнулась с Еленой Николаевной Скляр.

— Где ты пропадала, дрянь? — налетела на нее разъяренная Елена. — Мы тут уже с ума сошли! Да я завтра же закажу тебе обратный билет! Ты у меня живо вылетишь из университета!

Ольга стояла и молчала, слушая ее гневную тираду. А что она могла сказать в свое оправдание? Что уже три дня разгуливает по Парижу со студентом Политехнической школы и что занимается с ним где попало любовью? Это означало бы бросить вызов отлаженной системе, которая считалась незыблемой, но которую каждый, как мог, обходил. И сама Елена тоже. Наверное, Ольга должна была охать, ахать и слезно прочувствованно извиняться. Но у нее словно присох к небу язык. Может быть, именно упорным молчанием она окончательно вывела кураторшу из себя, и та, не сдержавшись, от души отхлестала Ольгу по щекам. После этого она с полыхающим лицом развернулась и размашистой походкой удалилась в свою комнату. Спустила пар — и успокоилась.

А Ольга осталась стоять в пустом холле первого этажа, куда доносилась громкая ритмичная музыка с дискотеки. У нее даже не было слез. Она слишком устала от всего в этой жизни. Поэтому она просто поднялась в комнату и завалилась спать…

Наутро Ольга поняла, что никто не собирается ее никуда отсылать. Проступок ей простили, сделав лишь серьезное предупреждение. Елена даже извинилась перед ней за вчерашнюю распущенность и рукоприкладство. Но теперь в обязанность Натали уже официально вменялось следить за Ольгой и докладывать обо всем руководительнице.

— Не хватало еще мне тебя на шею — следить за тобой! — возмущалась Натали. — Шляешься неизвестно где, а я каждый раз, как дура, должна на вечерней «линейке» блеять: мол, разминулись, да потерялись…

— Извини, Натали, я, честное слово, не хотела тебя подводить, — сокрушалась Ольга. — Если хочешь, давай теперь ездить вместе.

Однако эта идея тоже не привела Натали в восторг. У нее были свои дела, о которых Ольге совершенно не полагалось знать. С другой стороны, ей хотелось иметь выигрышную позицию, наблюдая за Ольгой из-за угла.

— Нет, ездить мы будем раздельно, — сухо сказала она, — только теперь уже, будь добра, без опозданий.

— Больше я не опоздаю… — твердо пообещала Ольга, зная, что действительно не опоздает.

Теперь опоздание для нее означало одно: преждевременный отъезд в Россию, а значит, и разлуку с Мишелем. Она даже не думала теперь об учебе, о возможности слушать лекции в Сорбонне. За несколько дней, проведенных в обществе Мишеля, она отдала бы все бриллианты из витрин на Больших бульварах.

Через день вернулся Мишель. Он привез с собой солнечную погоду и отличную новость. В одном из дальних Сен-Леонаров ему удалось обнаружить маленький дом-музей Жозефа-Луи Тибо! Уже подъезжая к городку, Мишель понял, что попал туда, куда нужно, — все вокруг утопало в виноградниках. Вино здесь делали в каждом доме. Имелось и довольно крупное производство. Возможно, именно об этих винных заводах так беспокоилась по телефону непонятливая наследница королевского винодела. В музее Мишель разыскал, как водится, старенького директора и дотошно расспросил его о всех известных ему потомках Тибо, как по мужской, так и по женской линии. Самое удивительное, что старик знал о бриллиантовом гарнитуре! Оказывается, существуют даже бумаги, в которых отмечались владелицы всех предметов на протяжении двух веков. Но сейчас эти бумаги находятся не в музее. Несколько лет назад в Сен-Леонар приезжала некая Жаклин Кантарель, которая сказала, что является последней владелицей одной части гарнитура, и в качестве доказательства предъявила бриллиантовый перстень в форме бабочки, с подписью на обратной стороне «divise pour unifier». Она говорила, что с некоторых пор пытается разыскать других владелиц этого гарнитура, но пока безуспешно. Вот ей-то он и отдал бумаги, касающиеся истории трех бабочек. Разумеется, она оставила ему свой парижский адрес и телефон…

Когда они позвонили, самой Жаклин не оказалось дома.

— Вы можете позвонить ей вечером, часов в семь, — сказала какая-то старушка, — наверное, служанка или компаньонка.

До семи часов оставалась еще уйма времени. Они решили немного погулять по городу и зайти в кафе.

Мишель затащил Ольгу в какой-то дворик возле дворца Пале-Рояль. Дворик этот напоминал неровно спиленный лес — он весь был, словно пеньками, уставлен обрубками белых колонн разной высоты.

— Знаешь, почему они такие? — спросил Мишель.

— Даже не догадываюсь.

— Это чтобы удобнее было целоваться.

— Ты можешь хоть иногда говорить серьезно! — Ольга обиженно отвернулась.

— Но я вполне серьезен. Это колонны для влюбленных. Просто все влюбленные разного роста, вот и колонны тоже. Можно попробовать подобрать что-нибудь и для нас.

— А ты так уверен, что я в тебя влюблена?

— Конечно. И вообще, я думаю, что после всего, что между нами было, ты обязана выйти за меня замуж. Ты же обесчестила меня!

— Ах ты, болтун! — Ольга со смехом набросилась на него, но Мишель приподнял ее в воздухе и поставил на одну из колонн. Теперь Ольга была выше его на две головы. Мишель прижался лицом к ее груди и застыл так.

— А знаешь, мне и такая высота нравится… — мечтательно сказал он.

Потом он поставил ее на другую колонну, и на сей раз их лица оказались на одном уровне.

— Послушай, — сказал Мишель, глядя Ольге прямо в глаза, — я должен сообщить тебе… Дело в том, что у меня неприятности.

— Какие неприятности? — обеспокоенно спросила Ольга.

— Крупные. Понимаешь, я не знаю, как я смогу жить без тебя, когда ты уедешь. — Мишель крепко сжал ее руки в своих ладонях. — Не буду пытаться подобрать к этому названия. Представь, если в каком-нибудь механизме вынуть деталь, он не сможет работать. Извини, конечно, за такое странное сравнение. Но слово «люблю», по-моему, слишком абстрактное. А я говорю тебе то, что есть.

Ольга опустила глаза. Она почувствовала, как в груди ее что-то сжалось и что она сейчас заплачет. Только не это! Она изо всех сил ущипнула себя за ляжку.

— Послушай, — вдруг спросила она, — скажи мне честно, у тебя что-нибудь было с этой… Клер?

Мишель схватился руками за голову.

— Ну вот! Все-таки я должен был тебе рассказать! Понимаешь, я боялся, что ты будешь ревновать — поэтому промолчал. Но от женщин, наверное, ничего не скроешь. — Мишель снова взял Ольгу за руки и бесстрашно посмотрел прямо в ее серьезные черные глаза. — Да, да, я с ней спал, если ты хочешь это знать! — сказал он. — Она мне даже нравилась. Но все это было раньше, понимаешь? Все это было до тебя. Я же не ревную тебя к твоему… Мишелю, — на секунду в глазах его промелькнула злость. — И вообще… давай не будем больше о ней говорить. Как видишь, без нее я прекрасно провожу время. Меня волнует другое: что я буду делать без тебя…

— Нет-нет-нет, не будем больше вообще ни о чем говорить, — торопливо зашептала Ольга. — И вообще, ты зачем меня сюда поставил?

— Действительно… — так же шепотом отозвался Мишель, нашел ее губы и так поцеловал ее, что она забыла обо всем на свете.

Нет! Ольга не хотела думать о разлуке. Впереди у них была еще почти целая неделя…

Они дошли по улице Риволи в сторону Елисейских полей. День выдался не слишком жаркий, но ясный и слегка ветреный. Ольга была в джинсах, сине-белой клетчатой рубашке и небольшой жилетке из коричневой замши.

— А где живет Жаклин Кантарель? — спросила Ольга.

— В третьем переулке, неподалеку от авеню Монтень, дом десять. Там как раз куча всяких дешевых китайских ресторанчиков.

Ольга еще никогда не пробовала китайскую кухню.

— А они не едят ничего… такого? — с опаской спросила она, вспомнив о пищащих устрицах.

— Утка по-пекински тебя устроит? — спросил Мишель. — Не бойся, она без перьев и уже не крякает.

Ресторан назывался «Золотой дракон». Название было написано по-французски и рядом китайскими иероглифами. Внутри все было устроено скромно, но со вкусом. Стены обиты шелком в рамах, расписанным птицами, змеями, драконами и цветущими деревьями. Столики отделялись друг от друга шелковыми ширмами. Откуда-то из глубины доносилась тихая тягучая китайская музыка. Обслуживал их настоящий китаец с черным хвостом волос, торчащим из-под маленькой шапочки.

Китайские блюда показались Ольге чем-то средним между острым салатом и десертом. Даже соленые огурцы имели сладковатый вкус. Кроме того, она впервые отведала тушеный бамбук, жареные мидии, щупальца осьминогов и особые острые китайские пирожки.

Целая комедия получилась с деревянными палочками для еды. Увидев, как Мишель легко с ними управляется, Ольга решила последовать его примеру. Однако это оказалось не так-то просто. Палочки стали выпадать, соскальзывать, переворачиваться в ее неловких пальцах, пока одна из них не сломалась. К счастью, для европейцев здесь имелись в запасе обычные вилки.

— Где ты так наловчился есть палочками? — спросила она у Мишеля.

— В детстве я прожил с родителями два года в Японии, — сказал он. — Это было время всеобщего увлечения восточной философией. Джон Леннон женился на Йоко Оно, и вообще… А мои родители были из тех, кто подхватил идеи хиппи. Они оба из богатых буржуазных семей. Сбежали из дома, от родителей, тайно поженились и долго ездили по свету с хипповской компанией. Хорошо еще, что не стали законченными наркоманами. У мамы была аллергия на наркотики, а папа держался из солидарности с ней. Меня они по всему свету таскали с собой. Теперь они, конечно, остепенились. Папа занимается теоретической математикой. Мама уже десять лет, как открыла свой художественный салон. В принципе, они могли бы вообще не работать и вести жизнь рантье — оба получили от родителей приличное состояние. Но в нашей семье так уже повелось — нужны ли деньги или нет, но без работы сидеть нельзя…

— Интересная у тебя семья, — сказала Ольга. — А у меня вот с мамой нет особой близости. Папа умер, когда мне было тринадцать лет, — попал под машину — и мама почти сразу вышла замуж за другого. У них теперь двое детей — мои сводные брат и сестра. У меня не сложились отношения с ее новым мужем. Поэтому я была только рада, когда поступила в университет и стала жить у двоюродной бабушки. К маме приезжаю только летом, не больше, чем на две недели. Мне все время кажется, что я ей мешаю…

— А она знает, что ты сейчас в Париже? — спросил Мишель.

— Конечно, знает, — сказала Ольга, — я послала ей телеграмму. Наверное, рассказывает всем знакомым, какая у нее замечательная старшая дочка…

По дороге к Жаклин Кантарель они обсуждали, что скажут ей, как начнут разговор. И вдруг прямо перед ними вырос какой-то молодой китаец в поношенном джинсовом костюме. Он странно подмигивал и при этом отставлял мизинец правой руки.

— Что ему от нас нужно? — спросила Ольга Мишеля.

— Все понятно, — сказал Мишель, — он хочет предложить нам «травку»:

— Какую еще травку? — не поняла Ольга.

— Ты что — никогда не пробовала «травку»? Это индийская конопля. Ее еще называют марихуана. На Востоке курят ее просто, как табак. А в Европе она считается легким наркотиком.

— Ты пробовал наркотики? — вскинула на него глаза Ольга.

Мишель пожал плечами.

— Конечно. И ты должна попробовать.

Не успела Ольга ему возразить, как он протянул китайцу купюру, и тот вручил ему маленький пластиковый пакетик с каким-то зеленоватым порошком.

— Пошли! — тихо сказал Мишель и потащил ее за руку вперед.

Ольга молча повиновалась, решив, что выскажет ему все, когда они отойдут подальше от китайца. Мишель тут же нашел пустынный скверик и плюхнулся на лавочку.

— Сейчас ты увидишь небо в алмазах… — торжественно сказал он и принялся потрошить сигарету.

Он высыпал из нее весь табак себе на ладонь, затем добавил туда немного порошка из пакетика, перемешал и стал забивать смесь обратно в сигарету. Пакетик он засунул в какой-то потайной карман своей куртки так глубоко, что сразу и не достанешь.

Ольга сначала расширенными от ужаса глазами смотрела на его манипуляции, потом отвернулась и отсела от него подальше.

— Ты что, боишься? — ласково спросил ее Мишель.

— Почему ты сразу не сказал мне, что ты потомственный наркоман?! — возмущенно воскликнула она. — Я бы на пушечный выстрел к тебе не подошла!

Мишель засмеялся, и Ольга метнула на него злобный взгляд.

— Знаешь, почему я не стал говорить тебе? — зловеще спросил он, склонившись к самому ее лицу. — Знаешь? Потому что на самом деле я не наркоман! Понятно?

— А кто же ты, если покупаешь и куришь эту дрянь?

— Да вовсе это не дрянь, в некоторых странах эту травку и за наркотик-то не считают. У нас на курсе нет человека, который бы ее не попробовал. Не обязательно же постоянно ее курить. Это все равно, что выпить бокал вина. К тому же к «травке» нет привыкания, неужели ты об этом не слышала?

— Не слышала… — печально пробормотала Ольга, чувствуя, что почти исчерпала запас своего гнева. Разумеется, она слышала про марихуану. В Союзе ее называли «план» или «анаша». Но она никогда не соглашалась попробовать ее, сколько ей ни предлагали. Поставляли ее в университет киргизы, направленные на учебу по комсомольской линии.

— И вообще, — голос Мишеля окреп, — как ты могла подумать, что я способен предложить тебе какую-нибудь дрянь? Ты просто оскорбляешь меня своими подозрениями!

Ольга уже не сердилась на него. А может быть, он прав? Это она ретроградка и зануда. Если это не опасно, почему бы не попробовать?

— А что от нее чувствуешь? — спросила она.

— Трудно сказать, прищурился Мишель, — у всех по-разному. Похоже на действие алкоголя, но немного не то. Зачем говорить, лучше возьми и попробуй, — он протянул Ольге зажженную сигарету. — Не зажимай ее губами, а просто вдыхай, чтобы дым смешивался с воздухом…

Ольга взяла сигарету с таким видом, будто это змея, которая вот-вот ее ужалит. Затем она зажмурилась и попробовала втянуть в себя дым. Ничего особенного не произошло. Тогда она совсем успокоилась.

— Теперь дай ее мне. — Мишель взял у нее из пальцев «трубку мира» и тоже затянулся.

После четвертой затяжки Ольга вдруг почувствовала, что ей необыкновенно весело. Ее разобрал смех. Ей было смешно все — как Мишель сидит, как он тушит об землю сигарету, как мимо скамейки, переваливаясь, ходят голуби-сизари, такие же, как у них на набережной Волги. Мишель тоже хохотал вместе с ней. Со стороны они были похожи на двух человек, которым только что рассказали жутко смешной анекдот.

— Послушай, — сквозь смех проговорила она, — но мы же должны в семь часов звонить Жаклин Кантарель…

— Да что ты говоришь, — глумливо качал головой Мишель, — тогда поднимайся и пойдем искать телефон-автомат.

Они встали и, держась за руки, направились по аллее скверика к перекрестку.

— Вот черт! — проворчал Мишель, когда они подошли к телефону-автомату. — Кажется, я забыл пластиковую карточку!

Это тоже вызвало у Ольги только смех.

— И теперь мы не сможем позвонить? — спросила она, чуть ли не рыдая от хохота.

— Отсюда не сможем. Придется идти без звонка и извиняться за непрошеный визит. Или договариваться на завтра.

Старушка Жаклин жила в одном из маленьких переулков с маленькими, двух- или трехэтажными домишками. Почему-то это место сразу же напомнило Ольге о небольшой улочке, по которой они с Мишей Левиным ходили в свой керосиновый «дом свиданий». Те же приземистые дома с низкими окнами, те же исписанные детьми потрескавшиеся стены… Но сейчас воспоминания о бывшем возлюбленном нисколько не навевали на нее грусть. Напротив, ей показалось, что все, что связано с ним, ужасно смешно. Она снова принялась хохотать.

— Опять за свое? — укорил ее Мишель. — Если ты будешь продолжать в том же духе, то не советую тебе идти сейчас к Жаклин Кантарель. А то она может подумать, что ты сбежала из психиатрической больницы…

— Понимаешь, — покатывалась со смеху Ольга, — я вспомнила, я вспомнила…

— Что ты вспомнила?

— Мы с Мишелем… то есть с Левиным, ходили мимо таких форточек и гавкали в них…

— Как это, гавкали? — поразился Мишель.

— А вот так. — Ольга подбежала к низкому окошку, склонилась над форточкой и озорно выкрикнула туда: — Гав! — Затем она схватила Мишеля за руку и шепнула ему: — Бежим!

Они забежали за угол следующего дома и уже там дали волю своим чувствам. Мишель смеялся так, что из глаз у него текли слезы.

— Я тоже хочу попробовать, — сказал он Ольге, — только будь наготове.

Мишель осторожно подкрался к окошку, завешенному белой занавеской с вышивкой «ришелье», встал на цыпочки и что есть силы проорал в открытую форточку:

— Всем встать! И выключить газ!

После этого они с диким топотом помчались за угол. И вдруг нос к носу столкнулись с… полицейским. Было семь часов вечера.

— Мы не хотели сделать ничего плохого! — в отчаянии пыталась объяснить полицейскому Ольга, выворачивая карманы и выкладывая на стол содержимое своей сумочки. «Слава Богу, что студенческий лежит в заднем кармане джинсов», — подумала она. И вдруг она вспомнила, что коробка со слайдами осталась у Мишеля.

— Мадемуазель никак не может понять! Чтобы в мой дом рвались какие-то люди среди белого дня! И еще угрожали! — гремел толстяк, который, как назло, оказался не только жителем верхнего этажа злосчастного дома, но и начальником местного полицейского участка.

— Посмотрите, что мы обнаружили у задержанного, — сказал дежурный полицейский, который перед этим вежливо обыскал Мишеля.

Ольга похолодела. Неужели они нашли у него слайды? Но дежурный полицейский торжествующе тряс пакетиком с зеленым порошком.

При виде «травки» физиономия у блюстителя порядка расплылась от счастья.

— Теперь уж вам точно не отвертеться, — радостно закивал он. — В вашем деле присутствует мелкое хулиганство, сопротивление властям и хранение наркотиков. Потрудитесь предъявить документы. И вы, мадемуазель, тоже.

У Ольги внутри все похолодело. Ну вот, теперь, кажется, точно пришел ее конец. Конец ее пребыванию в Париже. А может быть, в университете. Если Елене Скляр через посольство сообщат, что Ольга задержана за хулиганство и находится в полиции, то разразится международный скандал. Русская студентка посягала на спокойствие честных парижан! Ее будут судить и, возможно, посадят в тюрьму…

Мишель сдул со лба прилипшие пряди черных волос и потер ушибленное плечо.

— Сразу хочу сказать, что девушка здесь абсолютно ни при чем. Это моя дальняя родственница из Перпиньяна, и если она не вернется домой к восьми часам, то ее бедную мамашу хватит удар. Она всего лишь пыталась удержать меня, когда я кричал в окна. — Мишель незаметно подмигнул Ольге, чтобы та его поддержала.

— Понимаете, с ним такое бывает, — жалобно начала она. — На него как будто находит что-то…

— В таких случаях надо лечиться, — сурово заметил полицейский и, смерив Ольгу оценивающим взглядом, бросил: — Можете идти, мадемуазель. И передавайте привет вашей маме из Перпиньяна. Скажите ей, чтобы не отпускала вас гулять по Парижу с такими… гм… родственничками.

— Спасибо! — воскликнула Ольга и крепче прижала к себе сумочку. — А что же будет с ним?

— Этого я вам точно сказать не могу, — толстый начальник участка закатил к потолку голубые, почти бесцветные глаза. — Ему придется пробыть здесь минимум две недели. Пока закончится разбирательство, пока вынесут приговор…

— Приговор?! — Лицо Ольги побледнело.

— А что вас так удивляет, мадемуазель?

— Но он же не сделал ничего ужасного! Он не хотел… Он только немного пошутил… Пожалуйста, выпустите его… Он ни в чем не виноват…

— Виноват он или нет, нам еще предстоит разобраться. А вот вас я попрошу покинуть участок и отправиться домой. Надеюсь, дорогу вы самостоятельно найдете?

— Да-да, конечно, — поспешила ответить Ольга и, бросив на Мишеля беспомощный, полный отчаяния взгляд, попятилась к выходу.

— До свидания, сестренка, — сказал он. — Кажется, от страха ты выронила возле дома этого месье свою… косметичку, — он улыбнулся ей на прощание. — Ну ладно, не грусти. Увидимся.

— До свидания… — еле слышно отозвалась Ольга и толкнула стеклянную дверь.

Первое, что она сделала, когда вышла из участка, это бросилась на то место, где они наткнулись на полицейского. Хорошо, что Мишель догадался выбросить коробку со слайдами! Ольга очень быстро обнаружила ее в кустах. Но почему же тогда он не освободился от «травки»? Ольга вдруг вспомнила, как Мишель старательно запихивал пакетик в какой-то потайной карман. Наверное, он просто не успел… Ольга со всех сторон осмотрела коробку — вроде бы с ней ничего не случилось. Трясущимися пальцами она открыла ее и сосчитала слайды. Одного не хватало. Это был как раз ее любимый снимок, где она прижимает к груди колокольчики… Губы Ольги тронула нежная улыбка. «Значит, он у Мишеля…», — подумала она.

Ольга медленно брела по улице и проклинала себя за слабость и податливость. «Ну зачем, зачем я только согласилась попробовать эту дурацкую «травку»! — думала она. — Чтобы я еще раз когда-нибудь притронулась к ней…»

А ведь все шло так хорошо. Они были уже почти у цели. В результате они так и не сходили к Жаклин Кантарель, а вместо этого Мишель сидит теперь в полицейском участке. И самое ужасное, что она, Ольга, возможно, больше никогда его не увидит. Если его не выпустят до воскресенья, то Ольга вместе со своей группой уедет в Россию, так и не попрощавшись с ним.

Ольга остановилась, заглянула в зеркальную витрину на Елисейских полях и увидела свое растерянное бледное лицо. «Оля хорошая, Оля красивая…» — тихонько прошептала она и испуганно оглянулась — не слышал ли кто-нибудь. Но никому из прохожих не было до нее дела.

И вдруг Ольге показалось, что в толпе мелькнула знакомая рыжая шевелюра. Она пригляделась получше, но на этом месте теперь стояла какая-то юная парочка, поедающая розовое мороженое. «Неужели это была Натали? — подумала она. — А может, я ошиблась, мало ли на свете рыжих?..» Единственное, что ей теперь оставалось, — это надеяться на лучшее.

Полночи Ольга проплакала в подушку. Слезы беззвучно лились у нее из глаз. Она не хотела верить, что больше не увидит Мишеля. Им оставалось так мало дней быть вместе… Теперь эта идиотская полиция… И главное, что обидно — случилось все из-за какого-то пустяка, по глупости… Только под утро Ольга забылась тяжелым, болезненным сном.

А после занятий отправилась одна на авеню Монтень, в маленький переулок без названия. К счастью, Мишель успел назвать ей номер дома и квартиры Жаклин Кантарель. Ольга постаралась одеться так, чтобы не раздражать даму почтенного возраста. На ней был тот самый светло-зеленый костюм-сафари, который она надевала в первый день «на свидание с Парижем». Только кружевной футболке она предпочла на сей раз белую блузку. Волосы она собрала в пучок на затылке и обвязала его зеленоватым, в тон костюму, шифоновым платком.

— Куда это ты так разоделась? — спросила Натали, когда они ехали вместе до площади Гранд-Опера.

— Ну ты же знаешь, — не удержалась от ехидства Ольга, — в библиотеку.

— Ну-ну, — поджала губы Натали.

Ольга шагала по переулку, с отвращением глядя на низенькие домишки, которые вчера сыграли с Мишелем такую злую шутку. Наконец она поравнялась с домом номер десять. Это был двухэтажный особнячок на две семьи, с двумя отдельными входами. В одной из квартир, согласно табличке, проживала мадам Жаклин Кантарель со своей служанкой-домработницей мадемуазель Сантиной Боне. Она и открыла Ольге дверь. Ольга с удивлением увидела, что домработница — старая и очень худая негритянка. На ней было очень опрятное синее трикотажное платье, белый овальный передник и голубая шапочка, скрывающая волосы. Ольга вежливо обратилась к ней и спросила, дома ли мадам Кантарель.

— Мадам Кантарель дома, — любезно ответила негритянка, — но я не знаю, как мне вас представить.

— Дело в том, что мы еще незнакомы с мадам Кантарель… — сказала Ольга и поняла, что совершила ошибку. Служанка сразу изменилась в лице и закрыла перед ней дверь.

Через пять минут, когда Ольга стала раздумывать, уйти ли ей или попытаться добиться встречи с Жаклин Кантарель еще раз, дверь открылась, и на пороге появилась очень высокая и стройная пожилая дама в элегантном бежевом брючном костюме. Прическа ее представляла собой два небольших кренделька волос, взбитых над ушами, на носу сидели очки, а верхние веки почему-то были приклеены к бровям тоненькими полосками прозрачного пластыря. Это придавало ей надменный вид — как будто она смотрела на весь мир свысока.

— Здравствуйте, — поспешно поздоровалась Ольга. — Вы, наверное, мадам Жаклин Кантарель?

— Да, я Жаклин Кантарель, — сказала дама. — А кто будете вы, позвольте узнать? Насколько я поняла, вы ко мне по какому-то делу?

— Меня зовут Ольга. Ольга Коломиец. Я студентка из России. И я хотела бы вам кое-что показать, — Ольга дрожащими пальцами достала из сумочки коробку со слайдами, вставила один из них с изображением колье в «телевизор» и подала его хозяйке дома, которая так и стояла в дверях.

Жаклин Кантарель вынула из кармана другие очки, надела их и подняла «телевизор» к свету.

— Боже праведный! — только и воскликнула она. — Нашлось! Наконец-то оно нашлось! Проходите, проходите скорее, мадемуазель Ольга! Тина! — крикнула она в глубь дома. — Принеси нам, пожалуйста, кофе и тосты!

Ольга вошла в уютный холл и осмотрелась. Квартира мадам Жаклин была небольшой, но зато двухэтажной и с винтовой лестницей. Планировка, судя по всему, была обычной для европейского дома: на первом этаже располагалась гостиная и кухня, соединенные маленьким окошком, а наверху — библиотека, две спальни и ванная комната.

Хозяйка провела Ольгу в гостиную, где стояли рояль, низкая софа, небольшой овальный столик и два кресла. На белых стенах ничего не висело. Камин явно выполнял чисто декоративную роль: к решетке его была прислонена какая-то картина, изображающая морской прибой. Ольге очень понравились шторы на окнах. Они переливались, как перламутр, и свисали красивыми, искусно драпированными волнами. Жаклин усадила Ольгу в кресло, а сама степенно опустилась в другое.

— Скажите мне, вы своими глазами видели это колье? — взволнованным голосом начала мадам Жаклин. — И держали его в руках? — когда она говорила, на щеках ее появлялись ямочки.

— Да, конечно, — сказала Ольга и протянула ей остальные слайды.

«Только бы не перепутать и не показать ей чего-нибудь лишнего», — подумала она.

Мадам Жаклин рассмотрела остальные снимки и покачала головой.

— Оно удивительно, удивительно вам идет, — сказала она.

Служанка вошла в гостиную с подносом и расставила на столе кофе, горячие тосты и вазочку с фруктами. От кофе исходил манящий аромат.

— Тина, принеси мне шкатулку с бумагами, — попросила Жаклин молчаливую негритянку, и та направилась к лестнице. Затем хозяйка снова обратилась к Ольге:

— Скажите мне, милочка, — она опустила глаза под очками, — откуда оно у вас?

— Мне дала его моя бабушка, — ответила Ольга, — и сказала, что оно передавалось уже два столетия в нашем роду по женской линии.

— Тогда почему же колье передалось вам не от матери?

— Бабушка сказала, что после революции… — и Ольга принялась рассказывать мадам Жаклин всю историю, которую узнала от бабушки Капитолины.

— А вы не знаете, как звали вашу прапрабабку? — спросила мадам Жаклин, когда Ольга закончила.

В это время Тина Боне внесла изящную, инкрустированную перламутром шкатулку на гнутых ножках и поставила ее на стол. Мадам Жаклин достала из нее небольшую пожелтевшую книжечку и открыла ее.

К своему стыду, Ольга не знала, как зовут ее прапрабабушку. Единственное, что она помнила, — это что мать Капули и ее родной бабушки Клары звали Мария. В их семье не принято было обсуждать родословную.

— Нет, не знаю, — ответила она и поставила чашку с кофе на блюдечко.

— Так вот, если все так, как вы говорите, то вашу прапрабабку звали тоже Ольга, как и вас. Она была последней из владелиц колье, кто записан в этом реестре… Взгляните… — И она подала Ольге книжку.

Та бережно взяла ее. На хрупких, желтых от времени страничках теснились имена — русские и французские. Некоторые были написаны неразборчиво. Неужели среди них есть имя Ольга?

Мадам Жаклин извлекла со дна шкатулки маленькую медную коробочку, очень похожую на ту, в которой хранилось колье. Ольга заметила, что глаза ее при этом увлажнились. Она открыла коробочку и достала перстень, украшенный точно такой же бриллиантовой бабочкой, что была у Ольги, только поменьше.

— Вот и сам перстень, — сказала она печально, — только мне, к сожалению, некому его передать.

Жаклин вздохнула и убрала перстень обратно в коробочку.

— У нас с Николя не было детей, — продолжала она. — Николя — это мой муж, он умер десять лет назад. Еще у меня был старший брат, Жан… Но его двух мальчиков убили на войне. Больше мне ждать наследников неоткуда. Было время — мы хотели взять приемную дочь, но доктора отговорили меня, учитывая мое слабое здоровье. Поэтому я решила: пусть перстень полежит у меня, а потом, когда я умру, мой душеприказчик передаст его в музей Жозефа-Луи Тибо в Сен-Леонаре…

Ольга слушала ее, раскрыв глаза. Только сейчас до нее начало доходить, что перед ней сидит женщина, в жилах которой течет частичка той же крови, что и в ее. Старушку Жаклин будто одновременно пронзила та же самая мысль.

— Так вы говорите, вы студентка, мадемуазель… О, если можно, я буду называть вас просто Ольга?

— Конечно! — воскликнула Ольга.

— А вы тогда зовите меня тетушка Жаклин, хорошо?

— Хорошо.

— И что же вы изучаете, Ольга? — спросила Жаклин, слегка склонив голову набок.

— Сейчас я стажируюсь в Сорбонне, — стараясь не показывать своей гордости, ответила Ольга. — Изучаю французский язык и литературу.

— А у себя в России вы скоро заканчиваете университет?

— Нет, мне еще осталось учиться два года.

Тетушка Жаклин покачала головой.

— И нравится вам в Париже? — спросила она.

— Да, конечно, очень нравится! — искренне ответила Ольга.

— Так, может, вам стоит попросить политического убежища? — вдруг выпалила Жаклин. — Я помогу вам с жильем и с работой в Париже… Я знаю, многие ваши соотечественники поступают так, и им идут навстречу…

Ольга даже слегка втянула голову в плечи, когда услышала ее слова. Ей показалось, что стены здесь имеют уши и теперь те, кому надо, будут знать о предложении мадам Кантарель. Ей стало страшно.

— Но я… — нерешительно начала она, боясь обидеть свою новую знакомую. — Я не могу остаться здесь. У меня в России мама, младшие брат с сестрой… Нет, я не могу… И потом, я еще не закончила университет… Это было бы нечестно, мне оказали такое доверие, послали сюда учиться как лучшую студентку, а я вдруг так всех подведу… Надеюсь, вы понимаете меня… — поспешно добавила Ольга.

Мадам Жаклин глубоко задумалась.

— Может быть, вы и правы, — сказала, наконец, она, — только мне очень жаль, что наши бабочки разлетелись по свету и никак не соберутся все вместе. Теперь, может быть, им уже никогда не суждено собраться…

Ольга подняла на нее сверкающие черные глаза.

— А вам так и не удалось напасть на след третьего предмета — сережек? — спросила она.

Тетушка Жаклин глубоко вздохнула и поправила крендельки волос над ушами. Только сейчас Ольга заметила, какая у нее длинная красивая шея.

— Все говорит за то, что сережки пропали во время войны. Что уж с ними произошло — украли их или потеряли, — это останется тайной. Вот, читайте, последняя владелица сережек Мадлен Пуатье. И дальше все обрывается…

— А вы не пробовали писать в газету? Или подавать в розыск?

— Конечно, пробовала. Я искала Мадлен Пуатье, но никто не откликнулся. — Мадам Жаклин тяжело вздохнула. Но потом быстро взяла себя в руки и слегка тряхнула головой. — Послушайте, мадемуазель Ольга, а может быть, мы в честь такой встречи выпьем вина? Я знаю, русские всегда пьют вино или водку, когда встречаются…

Ольга бросила взгляд на часы. Ей было уже пора уходить. Больше опаздывать ей нельзя.

— Извините, тетушка Жаклин, — сказала она, — но мне уже пора идти. Я должна быть в общежитии к определенному часу.

— Да, да, я понимаю. Коммунисты любят вводить всякие ограничения.

Ольга встала и слегка поклонилась.

— Спасибо вам за все, — сказала она.

Жаклин проводила ее до двери.

— Если сможешь вырваться, заглядывай ко мне еще, — неожиданно просто, по-родственному сказала она. — Я бы с удовольствием расспросила тебя о жизни в России… И все-таки я угощу тебя своим вином. Я ведь ставлю вино по старинному рецепту Тибо!

— Спасибо, спасибо… — кивала Ольга, настороженно оглядываясь по сторонам, как затравленный зверь. После ареста Мишеля ей казалось, что за ней наблюдают из-за каждого угла. — До свидания…

Когда она вышла на Елисейские поля, то облегченно вздохнула. Если бы она знала, какой ужасный сюрприз ждал ее по возвращении в общежитие…

Они уже выпили чай и собирались ложиться спать, как вдруг Натали сказала:

— Кстати, у меня есть к тебе деловое предложение.

— Какое еще предложение? — недоверчиво спросила Ольга.

Натали выдержала паузу. Она сидела перед настольным зеркалом и лосьоном снимала с лица косметику. При этом она пристально разглядывала себя, поднимала брови и мяла губы.

— Я все знаю, — как бы невзначай бросила она и продолжала свое занятие.

— Что — все? — тихо переспросила Ольга, чувствуя, как у нее холодеют руки.

— Я за тобой следила. Ты же знаешь, меня попросили за тобой присматривать. Вот я и насмотрелась… — Натали отложила ватку с лосьоном и принялась расчесывать медно-рыжие волосы.

— Чего же ты насмотрелась? — решила уточнить Ольга.

— Не беспокойся: я знаю все. И про французика, и про «брюлики», и про порнушку, и про полицию…

— Ты что, рылась в моих вещах? — процедила сквозь зубы Ольга.

— Да, — просто ответила Натали. — Рылась, ну и что?

Ольга поняла, что с этой рыжей воровкой бесполезно говорить об этике и нравственности.

— Сука ты, вот что… — тихо сказала она и собралась идти в ванную.

— Нет уж, ты постой, — остановила ее Натали, — мы еще не закончили… Кстати, за суку ты мне тоже заплатишь. Чаевые. Поняла?

Ольга застыла с полотенцем в руках.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что сказала! — грубо, как базарная торговка, выкрикнула Натали. — Если ты не хочешь, чтобы обо всем этом узнала Елена, а потом и кое-кто еще, тебе придется выложить кругленькую сумму.

Ольга смотрела на нее расширенными глазами.

— Ты это серьезно, Наталья?

— Серьезнее не бывает. Откуда у тебя «брюлики»? Или ты уже их сдала?

— Я не собираюсь тебе ничего рассказывать.

— Ну почему же? Мы могли бы сторговаться и за «брюлики». Они же настоящие. Стала бы ты фотографировать стекляшки! Они у тебя с собой?

— Нет… — растерянно сказала Ольга.

Ее охватывала паника. Натали явно не шутила. Ей ничего не стоило пойти к Елене и все ей рассказать.

— Жаль… А впрочем, деньгами даже лучше — франками.

— Но откуда у меня франки?

— Действительно… Что, загребли твоего французика? Он еще и хулиганом оказался… Получше, что ли, не могла найти? Хотя мордочка у него ничего…

Теперь Ольга смотрела на соседку с тихой ненавистью. Ей хотелось вцепиться в ее рыжие волосы и выдрать их.

— Ну не надо так на меня смотреть, не надо. — Натали отвернулась. — Как будто нет других способов добыть пятьсот франков. Была, небось, на бульваре Клиши, видела? Чем ты хуже этих французских мокрощелок? У тебя классная фигура… Кто это, кстати, тебя фотографировал? Видно, что профессионал… Дорого содрал — или, может… за так?

Лицо Ольги побледнело, когда до нее дошел смысл слов Натали. Она сильно, до боли, ущипнула себя за ляжку. «Спокойно, только спокойно, — уговаривала себя она, — держи себя в руках…»

— Думаю, что я не хуже французских мокрощелок, — отчеканила она, — только я не зарабатываю деньги таким способом. Есть женщины, которые не считают это зазорным, но я не в их числе, — Ольга набросила полотенце на плечо и удалилась в ванную.

— Подумаешь, какие мы порядочные… — проворчала ей вслед Натали.

«Боже мой, что же мне делать? — думала Ольга, стоя под прохладными струями душа. — Где мне взять эти чертовы деньги?»

Если бы Мишель был на свободе, он, конечно, дал бы ей денег… А может быть, попробовать передать ему записку? Да, завтра она так и сделает. У Мишеля ведь есть при себе деньги. Никто не может запретить ему ими распоряжаться… Ольга старательно вымыла с мылом лицо, как будто хотела смыть с себя грязь после разговора с Натали.

— Завтра принесу тебе твои вонючие франки… — презрительно сказала она, когда вышла из ванной.

— Ну-ну, — Натали, как всегда, скроила ухмылочку. — И не забудь чаевые. Десять процентов.

Надежды Ольги на Мишеля оказались напрасными. Когда она пришла в участок и спросила у дежурного, нельзя ли ей передать записку для сидящего в камере предварительного заключения Мишеля Клемента, тот очень вежливо ответил ей, что, разумеется, можно, но для этого она должна предъявить документы, заполнить какой-то бланк и расписаться. Ольге пришлось сделать вид, что она забыла документы дома, и срочно ретироваться. Нет, она не могла так рисковать. Вдруг полицейские решат сообщить в университет? Все-таки она иностранка — тем более русская…

Ольга брела по улицам куда глаза глядят. Прошла Елисейские поля, обогнула Триумфальную арку… Что же теперь делать? Можно, конечно, заглянуть в гости к тетушке Жаклин. Она же звала ее, обещала угостить фамильным вином. Интересно было бы попробовать ее вино, похоже ли оно на то, что делала бабушка… Но удобно ли просить у нее денег? Они ведь только вчера познакомились. Кажется, Ольге удалось произвести на нее хорошее впечатление. И вдруг, буквально на следующий день, Ольга приходит и начинает банальнейшим образом клянчить у тетушки деньги… Как будто только это и было целью знакомства… Губы Ольги тронула горькая усмешка. Нет, она ни за что не пойдет к Жаклин просить деньги. Пусть лучше Натали ее выдаст…

Ольга весь день бродила по улицам Парижа. Заглянула во все местечки, где побывала с Мишелем. Зашла на птичий рынок у набережной, полюбовалась на всякую живность, купила пакетик корма для рыбок. В джазовом кафе, куда она зашла попить кофе, Ольга наткнулась на знакомую компанию. Клер, Мари и Патрик сразу ее узнали и подошли.

— Привет русской разведке, — сказал улыбающийся Патрик.

— А где же Мишель? — с притворным разочарованием протянула Клер. — Он уже отказался от роли гида?

— Здравствуйте, — Ольга подняла на них растерянный взгляд.

В их присутствии она чувствовала себя неловко. Ей казалось, что она не так одета, не так держится, не так разговаривает.

— Так ты, значит, не знаешь, где Мишель? — склонив бритую голову, спросил Патрик.

— Почему же, знаю… — угрюмо ответила Ольга. — Он сидит в полицейском участке.

У всех троих вытянулись лица.

— Как — в участке? — ужаснулась Клер. — За что?

Ольге вдруг стало глубоко наплевать на то, что они про нее подумают.

— А мы с ним накурились «травы» и гавкали в окна первых этажей… — спокойно сказала она.

— Что вы делали? Гавкали? — не поверил Патрик.

— Ну да, гавкали. Вот так: гав! гав! — Ольга специально повернулась к Клер, словно хотела все объяснить именно ей.

На них уже оглядывались.

— Ты знаешь, это по-своему круто… — сказал Патрик, и во взгляде его появилось что-то вроде восхищения.

— Круто не круто, а человек теперь мучается за решеткой! — заметила Клер и стрельнула глазами в Ольгу.

— И сколько ему еще там сидеть? — поинтересовалась Мари.

— Не знаю, — ответила Ольга и достала из пачки сигарету.

Патрик поспешно поднес ей горящую зажигалку.

— А где этот участок, ты помнишь? — спросил Патрик.

— В районе авеню Монтень. Третий переулок. Там еще неподалеку китайский ресторан.

— Что ж, попробуем его навестить… — сказал Патрик. — Ну а ты, долго еще здесь пробудешь? Может быть, тебе нужна какая-нибудь поддержка?

В этот момент Мари стала оживленно дергать его за рукав.

— Смотрите, смотрите, это же змей! — закричала она. — Настоящий бумажный змей! Бежим!

И она, подхватив Патрика под руку, потащила его в сторону набережной. Попрощавшись, все трое быстро скрылись из глаз. А Ольга еще долго сидела в кафе и издалека наблюдала за полетом бумажного змея.

Вечером, не солоно хлебавши, измученная она вернулась в университетский городок. Натали еще в сквере встретила ее вопросом:

— Ну что, нашла деньги?

Ольга посмотрела на нее исподлобья.

— Нет, не нашла, — зло ответила она и отвернулась.

— Ничего другого я и не ожидала, — сказала Натали. — Откуда бы ты их взяла? Ты же как ребенок. За тобой нянька нужна — присматривать…

Ольга остановилась и преградила Натали дорогу.

— Зато тебе никто не нужен, стукачка гэбэшная… — процедила сквозь зубы она. — Больше я с тобой разговаривать не буду, учти. Можешь хоть сейчас бежать и стучать!

Ольга резко развернулась и быстро зашагала к общежитию.

— Где Наташа? — остановила ее в холле Скляр.

— А у нее расстройство желудка, сейчас догонит! — мрачно бросила на ходу Ольга и стала подниматься по лестнице. Кураторша удивленно посмотрела ей вслед.

В комнате Ольга быстро сбросила с себя одежду, взяла полотенце и заперлась в ванной. Она провела там не меньше получаса. Вымыла голову, постирала белье, высушила волосы феном. Когда она вышла, Натали подогревала воду для кофе.

— Будешь? — спросила она как ни в чем не бывало.

Ольга не ответила. Она достала из сумки корм и стала сосредоточенно кормить рыбок.

— Очень даже напрасно ты решила со мной ссориться, — миролюбивым тоном проворковала Натали, стуча ложкой о края чашки. — Чего ты этим добьешься? Если о твоих подвигах узнают в деканате, ты мало того что вылетишь с треском из университета, еще и не сможешь потом устроиться на работу. Эти ребята тебя в покое не оставят. Уж я их знаю. А с твоим характером и вовсе сошлют куда-нибудь, за сто первый километр от центра. Надо тебе это, да?

Ее слова немного охладили Ольгу. Она сразу вспомнила тот злосчастный день, когда посреди семинара зашел декан и увел ее к этому неприметному кагэбэшнику и как они ехали потом, петляя, по улицам. Она вспомнила это ощущение беспомощности перед властью — гораздо более страшное, чем тиски, в которые зажала ее подлая Натали. Нет, лучше уж вырваться сейчас из этих тисков, пока они не выросли до размеров мельницы и не размололи ее жерновами, как маленькое зернышко… Ольга подошла к столу и села напротив Натали.

— Что ты предлагаешь? — устало спросила она.

— Вот это другой разговор, — Натали заботливо высыпала ей в чашку пакетик кофе. — Сразу бы спросила меня: Наташа, научи меня, как добыть эти деньги. Ты же знаешь, какая я отзывчивая…

— Короче… — Ольга вперила в нее испепеляющий взгляд.

Но Натали поняла, что рыбка заглотила крючок, и не торопилась.

— Ты можешь заработать их за два вечера, — мечтательно сказала она. — Завтра и послезавтра. Как раз останется день до отъезда, и я успею накупить тряпок…

Ольга упрямо молчала, ожидая, что она скажет дальше.

— Помнишь профессора Шарля Годье? Такой плешивый старикан с кафедры истории французского языка?

Ольга кивнула.

— Впрочем, говорят, лингвистика — это его хобби. Основная профессия — миллионер. Может, врут — не знаю. Так вот, из достоверных источников мне известно, что он не прочь побаловаться с хорошенькими студентками. Твои пятьсот франков для него — тьфу. И заметь, это тебе не панель, все-таки профессор. Два вечера — и деньги у тебя в кармане. Я тебе подскажу, как на него выйти.

Ольга прикрыла глаза и так сильно сцепила руки, что у нее хрустнули пальцы. Но не успела она обрушиться на Натали с гневной тирадой, как та с нажимом накрыла ее руки ладонью и ласково сказала:

— Можешь ничего не говорить. Все равно я знаю, что ты скажешь. Что ты не такая, что ты не блядь и вообще вся белая и пушистая… Это мы знаем. Это мы — все такие. Только придется, Олечка, выбирать. Палкой тебя к нему в постель никто не загоняет. Просто ты подумай… Подумай и взвесь… А сейчас ложись спать. Утро вечера мудренее.

Профессор ждал ее на скамейке в Люксембургском саду, неподалеку от здания Пантеона. Натали передала ей, что на нем будет синий галстук с серебристой полосой. Она заметила его еще издалека. Это был плотный, небольшого роста пожилой мужчина, с вылинявшими остатками растительности на голове. На его горбатом носу сидели большие очки в оправе «под леопарда». Однако одет он был по-молодежному — в джинсы и светлый летний пиджак. От Ольги не ускользнуло, что он пытливо рассматривает гуляющих по скверу девушек. Наконец и она попала в его поле зрения. Его придирчивый, оценивающий взгляд очень быстро превратился в одобрительный. Чем ближе подходила Ольга, тем яснее читалась надежда на его приветливом одутловатом лице. А когда она подошла к скамейке и присела рядом, у профессора заблестели масляные глаза и он широко улыбнулся. Видимо, когда-то улыбка эта предназначалась для обольщения представительниц женского пола и призвана была сражать их наповал, но сейчас она напоминала скорее гримасу сумасшедшего.

«Господи, он похож на какого-то глумливого маньяка, — подумала Ольга. — А в университете он выглядит совсем по-другому…»

— Вы мадемуазель Олга? — уточнил профессор, продолжая буравить ее взглядом. — К вашим услугам, месье Шарль, — он слегка привстал и поклонился, а затем схватил Ольгину руку и пылко прижал ее к губам.

Губы показались Ольге холодными, как прикосновение лягушки. Она представила себе, как он тянется этими губами к ее рту и содрогнулась от омерзения. Испугавшись, что он это заметит, Ольга отвернулась. С некоторой натяжкой этот жест можно было выдать за скромность. Но профессор, казалось, все понимал и не рассчитывал, что такая молодая, на редкость привлекательная девушка станет кидаться ему на шею. Он знал себе цену и знал цену ей.

— Хотите есть, мадемуазель Олга? — с подкупающей простотой спросил он. — Вернее, наслаждаться едой? Чудесной французской едой и божественными винами? Я знаю одно совершенно восхитительное местечко… — он хотел было пуститься в пространные и заманчивые описания кулинарных изысков, но Ольга мягко остановила его.

— Если можно, я бы хотела сразу перейти к делу, — глядя ему прямо в глаза, сказала она. — К тому же я недавно пообедала в студенческой столовой.

Профессор склонил голову набок и замычал. Похоже, этим звуком он хотел выразить сомнение. А может быть, недоумение.

— Жаль, жаль что вы не хотите составить мне компанию. Я бы не отказался от легкого ужина с вином. Впрочем, если вы не хотите, я могу приготовить что-нибудь сам. Я умею готовить пикантный омлет. А в домашнем баре у меня всегда богатый выбор напитков…

— Тогда пойдемте, — решительно сказала Ольга и изо всех сил стиснула ремень своей сумки, чтобы унять дрожь в пальцах.

Для мимолетных встреч с дамами профессор снимал квартиру из двух комнат в центре Парижа с видом на набережную Сены. Дом был старинный, с колоннами и барельефами купидонов. Обе комнаты — гостиная и спальня — имели причудливую пятиугольную форму. Однако интерьер в них отвечал самому последнему слову моды. Очевидно, обустраивая это уютное гнездышко, профессор задался целью соответствовать вкусам молоденьких девиц, которых сюда приглашал.

В гостиной — белая мягкая мебель обтекаемых форм, обтянутая то ли искусственным мехом, то ли пушистым бархатом… Обилие таких же светлых пуфов и напольных подушек… Серебристый ковер на полу… На белых полках — разнообразие всевозможной техники — музыкальный центр, видеомагнитофон, компьютер, телевизор… Низенький белый столик, вертикальные жалюзи…

В спальне поражала размерами кровать, накрытая пледом из натурального голубого песца… Она показалась Ольге даже более шикарной, чем те произведения мебельного искусства, которые она видела в музее Д’Орсэ. Так вот, значит, какие люди возлежат на таких роскошных кроватях! Как сильно она обольщалась по поводу их духовного и физического совершенства! Над кроватью Ольга обнаружила еще одну точно такую же кровать — дело в том, что потолок в комнате был зеркальный. Штора, в которой синий цвет снизу вверх плавно переходил в белый, свисала с окна так, будто ее раздувает легкий ветерок, но на самом деле она не двигалась. В углу стоял огромный торшер с голубым фарфоровым абажуром в виде раздвоенного шутовского колпака… В другом углу мирно журчал домашний фонтан в окружении цветущих лилий…

Да, о свидании в таких апартаментах Ольга могла только мечтать… Какие интерьеры успела она украсить собой за свою двадцатилетнюю жизнь? Что она помнила? Темную, пропахшую керосином хибару, гулкий подъезд, в котором то и дело громыхает лифт, розовое атласное одеяло в квартире Лилии Штраль (оно представлялось ей вершиной роскоши!) и еще — поросшую лавандой полянку Булонского леса да салон «Шевроле». Квартира профессора Годье казалась ей сказочным дворцом… Но вот представить себе, что ей придется делить эту чудесную спальню с чужим, малопривлекательным человеком, который до этого делил ее со множеством других женщин, она не могла. При одной мысли об этом ей хотелось бежать отсюда, и только мужество удерживало ее здесь.

— Ну что же, располагайтесь в гостиной, мадемуазель Олга, — приятным баритоном сказал профессор, — а я отправлюсь на кухню готовить обещанный омлет. Вы любите анчоусы?

— Просто обожаю, — заверила его Ольга, которая понятия не имела, что это такое.

— Ну, а чтобы вы не скучали, поставлю вам что-нибудь веселенькое… — он подключил видеомагнитофон и вставил кассету. — И, как вы просили, ближе к делу… — последнее замечание привнесло в его взгляд особый блеск, от которого у Ольги неприятно заныло под ложечкой.

После этого он удалился. На экране телевизора сначала зарябило, потом поползли какие-то титры, и почти сразу же вслед за этим появилась обнаженная женщина, завернутая в какую-то красно-черную сеть. Она принялась кататься, как безумная, по ковру и издавать при этом сладострастные стоны. Словно услышав их, в кадре появился мужчина, тоже обнаженный, с красивым мускулистым телом. Сначала он пытался поймать женщину и, когда ему это удалось, оседлал ее и принялся с остервенением рвать спутавшую ее сеть. Стоны усилились, и к ним теперь добавилось глухое рычание мужчины. Ольга расширенными глазами наблюдала все эти манипуляции. Она впервые в жизни смотрела порнографический фильм. На экране крупным планом появились огромные, как две дыни, груди с крупными торчащими сосками. Мужчина сначала с наслаждением мял их, а потом впился в один из сосков зубами. Женщина издала при этом срывающийся вопль. Затем мужчина рывком раздвинул ей ноги, и они начали неистово двигаться — и при этом громко дышали, стонали, вцеплялись скрюченными пальцами в ковер… Они показались Ольге отвратительными до тошноты. Отвернувшись от экрана, она попробовала отыскать в комнате хоть какую-нибудь книгу. Но, очевидно, подобные желания здесь были не предусмотрены.

К счастью, минут через пять вернулся профессор, и Ольга тут же умоляюще попросила его выключить фильм, сославшись на головную боль. Профессор кивнул, нажал какие-то кнопки, и экран телевизора погас, а вместо этого из колонок полилась тихая и плавная музыка, что-то вроде «Пинк Флойд».

— Можете не обманывать меня, — сказал он, расставляя на столе закуски и изящные бокалы на длинных черных ножках. — Я все понимаю. Просто я хотел проверить вас. Поверьте, очень редко встречаются девушки, которым нравится наблюдать это со стороны. Другое дело, когда это происходит с вами… Ну, до этого мы, я думаю, еще дойдем. А пока маленький тост, — профессор откупорил бутылку шампанского и разлил его по бокалам. — Не побоюсь показаться банальным, но предлагаю выпить за вас. За вашу молодость и редкую, я бы сказал, иконописную красоту!

Они чокнулись, и профессор с жадностью, залпом выпил.

— Извините меня, — сказал он, — просто жажда замучила. Вы ешьте, пожалуйста.

Ольга, стараясь не смотреть на него, склонилась над тарелкой. Ей совершенно не хотелось есть, хотя профессор собрал из своих запасов весьма неплохой ужин. Помимо омлета с анчоусами здесь были крабы, спаржа, черная и красная икра, маслины с грибами, тосты с сыром и перцем, а также тонко нарезанный ананас. Все это было красиво разложено на черной посуде в стиле модерн. Но Ольга словно разом лишилась всех пяти чувств. Она была напряжена, как перед трудным экзаменом, только экзаменатор выступал сейчас в несколько странной роли. И на этом экзамене ничего не могло уже спасти ее. Здесь не было счастливых билетов… Профессор налегал на закуски, видимо, набирался сил перед решающим броском. Особенно он увлекся черной икрой. «Источник белка», — цинично подумала Ольга. Ей вдруг стало немного жаль его. Ведь он не может, как Мишель, подойти к понравившейся девушке в библиотеке и уже на следующий день овладеть ею в лесу. Ему приходится все это покупать. И если у него есть на это деньги, значит, он этого достоин. Недостойна в этой истории она, Ольга. Это ее проблемы, почему она сделалась живым товаром…

Профессор вывел ее из задумчивости:

— Вы не откажете мне в таком удовольствии самому вас раздеть? Разумеется, потом вы примете душ — все, как полагается, — но я слишком люблю этот момент… когда куколка превращается в чудесную бабочку…

Он промокнул губы салфеткой, а потом их облизал. Затем он опустился на колени и пополз к Ольгиному креслу. Она сидела, крепко, до дрожи, сжав ноги под салатовой юбкой от костюма-сафари. От страха и отвращения у нее начали стучать зубы. Профессор был уже совсем рядом и собирался боднуть ее плешивой головой в колени. Она боялась к нему притронуться — как будто он мог заразить ее дурной болезнью.

— Рыбочка моя, рыбочка… — хриплым, срывающимся голосом бормотал профессор и наконец обеими руками задрал ей наверх юбку. Под ней он увидел узенькую белую полоску трусов. — Ляг поудобнее, деточка, расслабься… — горячо шептал он, с вожделением поглаживая пальцами золотистую кожу ее ног. Он не торопился. Он словно старался вобрать в себя поглубже эти ощущения… Он снимал по очереди предмет за предметом, делая паузы, отползая и любуясь красотой девичьего тела. Сначала на пушистом ковре оказалась юбка, потом — лиловая футболка, потом — белый открытый лифчик и наконец…

— Подождите! Подождите! — вдруг закричала Ольга. — Не надо так спешить! Лучше принесите мне еще чего-нибудь… чего-нибудь выпить… Я не могу так сразу…

— Выпить? Рыбочка моя, конечно… Выпить… Что тебе принести? — учащенно дыша, спросил он.

Ольга сидела, обхватив руками грудь и поджав под себя ноги. Теперь она дрожала так, что стучали зубы.

— Лучше всего… Лучше всего водки! — выпалила она. — Видите, я дрожу! Мне холодно!

Ее истерический голос подействовал на профессора, как удар кнута. Он вскочил и метнулся к бару… Потом, видимо, вспомнил, что водка в холодильнике, и побежал на кухню. Тем временем Ольга вскочила с кресла и заметалась по комнате, как зверь в клетке. Она схватила свою сумочку, вытащила оттуда косметичку и стала лихорадочно перебирать упаковки таблеток. «Господи, что же мне выпить, чтобы забыться? Чтобы не видеть всего этого? — мучительно думала она. — Может быть, валидол? Анальгин? Или клофелин? Клофелин! Таблетки от давления…» Ольга вдруг вспомнила, как Натали рассказывала ей об интересных свойствах этих таблеток… Если принять их одновременно с водкой, то действие будет равносильно удару кувалдой: человек моментально заснет. А что, если подложить клофелин профессору? А потом выпить с ним водки? Никогда Ольга не поверила бы, что способна на такой поступок… Но, с другой стороны, никогда она не попадала еще в такую ужасную ситуацию. Времени на раздумья не оставалось — вот-вот в комнату должен был войти профессор.

Ольга дрожащими пальцами положила таблетку на угол стола и раздавила ее вилкой. Все это она проделала за несколько секунд. Затем она высыпала порошок в бокал с минеральной водой, которой профессор запивал все подряд. Сердце Ольги бешено колотилось, отзываясь болью в висках. Наконец, он вернулся с водкой в черненом серебряном графине и двумя такими же стопками.

— Водка настоящая, русская, — уверил он. — Чем вы привыкли закусывать? Может, что-нибудь еще принести?

— Да нет, спасибо, — сдавленным голосом сказала Ольга. — Водку лучше всего запивать минеральной водой.

— Тогда все отлично, приступим, — профессор сел в кресле. — Ну что же вы прячетесь, дитя мое… Раскройтесь, у вас такое красивое тело… Почему вы меня так боитесь? Я же вас не съем? Только оближу немножко сверху, как мороженое… Ну распрямитесь, детка, покажите мне вашу грудь… Не бойтесь… Скажите — Ша-а-арль… Милый Шарль… Говорите, умоляю, говорите…

— Милый Шарль, — сказала Ольга, глядя ему прямо в глаза. — Давайте теперь поднимем бокалы за вас. За меня мы уже пили ваше французское шампанское. А теперь выпьем за вас русскую водку!

— Оля-ля! — обрадованно вскричал профессор (при этих словах Ольга слегка поморщилась, вспомнив Мишеля). — Да у вас просто отлично получается! Ура!

Они выпили и, к облегчению Ольги, профессор тут же схватил бокал с минеральной водой и залпом осушил его. «Кажется, все получилось! — думала Ольга. — Теперь главное оттянуть время, чтобы успел подействовать клофелин… На всякий случай надо влить в профессора еще одну стопку водки…»

— Знаете, Шарль, у нас в России не пьют водку один раз, — сказала она, теперь уже совсем осмелев. — Надо обязательно поднять еще один тост — за родителей.

Разумеется, Ольга не стала добавлять, что правило это распространяется только на именинников. Они выпили еще раз. Несколько обалдевший профессор снял очки и протер носовым платком вспотевшее лицо. Ольга по-прежнему сидела перед ним раздетая до трусиков, и теперь он жестом попросил ее подойти и сесть к нему на колени.

— Нет-нет-нет, что вы, — замахала на него руками она. — Мне же надо сначала в душ…

Но профессор уже порядком опьянел и стал гораздо настойчивее. Он сам подошел к Ольге, поднял ее с кресла и в одну секунду стянул с нее оставшуюся деталь туалета. Увидев черный лоскуток шелковистого меха на ее лобке, он совершенно обезумел. Он снова рухнул на колени, обнял Ольгу двумя руками за ягодицы и притянул черный лоскуток к своему лицу. Можно было подумать, что он в течение четырех часов испытывал кислородное голодание и только теперь получил возможность дышать. Он глубоко зарывался своим длинным носом в ложбинку между ее ног и шумно, со свистом вдыхал запах ее плоти. Наверное, от этого дразнящего запаха у него кружилась голова, потому что он уже с трудом держался на коленях. И вдруг он стал лихорадочно расстегивать джинсы. Ольга зажмурилась, чтобы не видеть то, что он сейчас извлечет на свет Божий… И вдруг… профессор упал. Некоторое время Ольга так и стояла с зажмуренными глазами. Потом она прислушалась к звукам. Судя по всему, профессор не шевелился. Тогда она решилась открыть глаза. Месье Шарль лежал на полу, откинувшись на спину, и мирно спал.

Первым чувством, которое испытала Ольга при виде этой картины, была бьющая через край радость. Этот похотливый старик больше не будет лезть к ней своими потными пальцами, тянуть к ней трясущиеся от вожделения губы… Она снова свободна и не изменит своему Мишелю! Но потом до нее вдруг дошел смысл всего происшедшего… Она ведь просто струсила. Она не выполнила то, ради чего сюда пришла. Она должна была отдаться профессору и получить злосчастные франки. Но теперь профессор лежит, как тряпичная кукла, на ковре, а она, Ольга, останется без денег! Нет, это невозможно! Прийти сюда, терпеть все эти унижения, а потом уйти ни с чем! Ольга вдруг осознала, что она стоит, совершенно голая, посреди комнаты в чужой квартире. Она стала торопливо собирать свою одежду, в пылу страсти разбросанную профессором по всей комнате. Когда она надевала ее, ей казалось, что одежда уже успела впитать чужой запах, этот непристойный запах мужского вожделения, который царил здесь во всей квартире, въелся в дорогие ковры и обивки. И вдруг возле кресла, где сидел месье Шарль, Ольга увидела его брошенный на пол светлый пиджак. «А ведь, наверное, карманы его набиты деньгами, — подумала она с тоской, — и если я возьму себе какие-то несчастные пятьсот франков, он этого даже не заметит…» Она на цыпочках подкралась к пиджаку, словно это было какое-то живое существо, которое она могла спугнуть. Пиджак был добротный, на шелковой подкладке и с белыми шелковыми вставками на отложном вороте. Ольга осторожно запустила руку во внутренний карман и нащупала толстый бумажник. Она быстро извлекла его, открыла и… ахнула. Ей еще никогда не приходилось видеть такое количество денег. И ведь это были всего лишь карманные деньги! Он мог спокойно потратить их за вечер в каком-нибудь ресторане, а мог скупить все воздушные шары во Франции и выпустить их в небо… От этого в его финансовом положении ничего бы не изменилось.

Ольга ни разу в жизни ничего не украла. В раннем детстве ей объяснили, что красть нехорошо, и с тех пор ей казалось, что взять что-то чужое — это все равно, что тайком забраться в пустой лифт и, пока никто не видит, справить там нужду. Для нее это были вещи примерно одного порядка. Именно поэтому она так неприязненно относилась к Натали. И вот теперь она, поборница нравственности, запускает руку в чужой карман… Ольгу охватил жгучий стыд.

Она поспешно засунула кошелек обратно и отошла к окну. За окном в сизых сумерках дрожали огни набережной Сены. Ольга посмотрела на часы. Было уже девять. Ну, уж сегодня Натали простит ей опоздание! Хотя почему она должна ей что-то прощать? Денег-то Ольга так и не добыла…

Она снова прошлась по комнате, выключила из сети магнитофон, прикрыла спящего профессора пледом. И все-таки она должна взять эти деньги! Слишком дорого ей придется заплатить, если она их сейчас не возьмет. Месье Шарль проснется, вряд ли что-нибудь вспомнит, подумает, что нечаянно уснул и пойдет к своему врачу просить укрепляющих таблеток. А через два дня приведет сюда другую девицу и будет с ней счастлив. Если Ольга возьмет у него деньги, она не причинит никому зла. Она не скажет ему, что взяла их… И пусть этот грех останется на ее совести. Она будет всю жизнь считать, что взяла у него взаймы.

Перед уходом, когда тщательно отсчитанные деньги — ровно пятьсот франков — лежали на дне ее сумочки, Ольга взяла из стопки возле телефона визитку и размашисто написала на ней: «Простите!»

Разумеется, Ольга не стала посвящать Натали в подробности своего свидания с Шарлем Годье. На ее вопрос, как все прошло, Ольга ответила, что не хочет об этом говорить. На следующий день она сделала вид, что снова едет к профессору, после чего, вечером, отдала Натали все деньги.

— Надеюсь, больше я тебе ничего не должна? — глядя на нее тяжелым взглядом, спросила она.

Натали сидела за столом и писала длинное упражнение на обратный перевод. Увидев перед собой деньги, она подняла на Ольгу серо-голубые глаза. Без обычного слоя черной туши они выглядели полинявшими. Перед тем как ответить Ольге, она приготовила свою ехидную ухмылочку… Однако высказаться Ольга ей так и не дала.

— Впрочем, можешь не отвечать… — ледяным тоном проговорила она, после чего медленно склонилась к самому лицу Натали. — Я скажу тебе все сама… Если ты еще хоть раз заикнешься о моих делах мне, а тем более кому-нибудь еще, я тебя просто задушу, слышишь? Ты поняла меня? — повторила Ольга почти шепотом. — За-ду-шу.

Натали еще никогда не видела Ольгу такой взбешенной. Ухмылка тут же сошла с ее губ, и она невольно отклонилась назад, как будто взгляд Ольги давил на нее. В черных горящих глазах читалась такая решимость, что Натали стало по-настоящему страшно. Она поняла, что Ольга не шутит.

— Но почему ты решила, что я буду кому-то рассказывать? — стараясь не выдавать своего волнения, спросила она. — Теперь я никому ничего не расскажу. Мы с тобой в расчете. Ты же заплатила мне, чтобы я молчала.

Ольга выпрямилась и бросила на нее уничтожающий взгляд. Затем отошла к окну и подняла жалюзи.

— Нет, ты не дура, Натали, — сказала она, задумчиво глядя на утопающий в лиловых сумерках сквер, — просто у тебя грязная душа. Поэтому ты видишь в жизни только грязь и сливаешься с ней. Извини, но я не могла тебе этого не сказать.

Натали уже не писала упражнение, а молча пересчитывала деньги.

— Знаешь ли, мне глубоко насрать на то, что ты говоришь, — обиженно отозвалась она, не переставая работать пальцами. — Философствовать все умеют. А я хочу жить по-человечески, хочу все иметь, понимаешь? Я себя чувствую грязью оттого, что не могу прийти в «Лафайет» и купить себе там понравившуюся тряпку — это ты понимаешь? — она закончила считать деньги. — А что душа? Кто ее видит, твою душу? Кому она нужна? Грязная она у тебя или чистая, это никому не заметно. Душа не пахнет. И деньги не пахнут. Пахнут только ноги, если их не мыть. Пахнут неряшливые дуры, которые пользуются дешевыми дезодорантами и по четыре дня не меняют белья… Извини, конечно, это я не про тебя… Ты у нас чистюля, как снаружи, так и внутри… Но вот скажи, какой с этого толк? Приз тебе за это все равно никто не вручит, денег тоже не заплатят… И напрасно ты на меня злишься. Я всего лишь навсего получила деньги за проделанную работу. Я потратила свое личное время, пока следила за тобой и твоим французиком. Кстати, к кому это ты заходила неподалеку от авеню Монтень? Неплохой домик. Там что, живет его мамаша?

Ольга горько усмехнулась, опустила жалюзи и подошла к своей кровати.

— Я не собираюсь ничего тебе рассказывать. Думаю, ты никогда меня не поймешь. Так же как я — тебя. Скажи мне только: ты счастлива, Натали? Теперь ты счастлива?

Натали встала из-за стола, выключила лампу, скинула халат и нырнула под одеяло.

— Глупый вопрос… — пробормотала она и отвернулась к стене.

«Действительно, глупый», — подумала Ольга и тихо засмеялась.

Затем она взяла полотенце и отправилась в ванную.

«А я — счастлива? — спрашивала себя Ольга, стоя под душем и подставляя теплым ласковым струям шею, грудь, лицо. — Да, я счастлива, потому что у меня есть Мишель. Пусть он сейчас сидит в участке, но он все равно есть. И он меня любит. Вернее, не любит, он сказал, что не может без меня жить…» Ольга попыталась вспомнить его лицо и… не смогла. Неужели она так быстро его забыла? Она зажмурилась, изо всех сил напрягла память, отогнала ненужные образы, и лицо Мишеля с его особой, ни на кого не похожей улыбкой послушно возникло у нее перед глазами. Она стояла и не двигалась, боялась пошевельнуться, чтобы не исчезло это видение. Она еще сильнее напрягла воображение и представила, что Мишель стоит рядом с ней. Вода все бежала и бежала по ее стройному телу, а ей казалось, что это руки Мишеля ласково гладят ее по спине и бедрам…

Неужели она так и не увидит его? Ведь он сидит там в тюрьме и даже не знает, где она, что с ней. Послезавтра ей уезжать… Когда Мишеля выпустят, ее уже здесь не будет. И она даже не сможет ему написать. Ведь они говорили обо всем на свете, кроме того, где кто живет. Нет, она должна сообщить ему свой адрес. Пусть она выдаст полиции свои паспортные данные, теперь уже все равно. Никто не вышлет ее из Франции раньше времени. А если даже будут неприятности в университете, то ей наплевать! Пусть ей будет хуже, лишь бы оставалась хоть какая-нибудь надежда увидеть Мишеля…

Ольга читала в книгах про необыкновенную, страстную любовь между мужчиной и женщиной, и ей казалось, что все это либо происходило когда-то давно, либо слишком от нее далеко. Она никак не думала, что все это может иметь отношение к ней. Но сейчас она вдруг поняла, что это такое, когда за один поцелуй человек готов распроститься с благополучием. А может, и с жизнью…

Ольга присмотрелась к полицейскому, который дежурил возле ворот участка. Это был совсем молоденький, почти безусый белокурый юноша. Черная форменная кепка смотрелась на нем примерно так же, как выглядят мамины туфли на шпильках на семилетней девочке. Когда Ольга подошла к воротам, он посмотрел на нее с неподдельным интересом. Ольга была одета просто: в джинсы и черную футболку. Темные, с бронзовым отливом волосы собраны сзади в хвост. И все же она обращала на себя внимание. Достаточно было встретиться с этой девушкой взглядом, как с нею уже хотелось говорить, общаться, просто стоять рядом. В ней была какая-то притягательная сила.

— Извините, — вежливо обратилась она к молоденькому полицейскому, — вы не могли бы позволить мне немного отступить от ваших правил? Дело в том, что в этом участке сейчас находится мой… мой брат. Он сидит там уже пять дней. Понимаете, я очень должна поговорить с ним или хотя бы передать записку. Но я не могу показывать свои документы. Понимаете, я из России, я русская…

Француз улыбнулся и покачал головой. Такая красивая девушка, да еще русская! Ему приходилось слышать про русских женщин самое разное — что они красивы, что они ужасные толстушки, что они не умеют следить за собой, что они неряшливы, что они глупы, что они преданны и верны своим мужчинам, что они страстны в постели, что они образованны, что они все до одной фригидны, что они носят зимой штаны с начесом и что они способны убить из ревности… Все эти знания о русских женщинах он получил, в основном, из кино или из досужих разговоров в кафе. Сейчас перед ним стояла настоящая, живая девушка из России. Что привело ее сюда? Брат? Как-то не очень уверенно она произнесла это слово…

— Он действительно ваш брат? Если это так, я смог бы устроить для вас свидание.

Ольга опустила глаза и молча покачала головой.

— Так он вам не брат?.. — полицейский остался доволен собственной проницательностью. — Что ж, тогда свидание отменяется. Единственное, что вы можете сделать, это обойти вокруг здания и тихонько позвать его. Окна камер предварительного заключения выходят на задворки.

— А вы пропустите меня? — взволнованно спросила Ольга.

Молодой человек почесал лоб под козырьком и важно нахмурил белесые брови. Ему было приятно, что лично от него зависит настроение и благополучие такой привлекательной особы. Но, с другой стороны, он знал, что все русское таит в себе смутную опасность.

— Пропустить-то пропущу, — сказал он, — только скажите мне честно, вы на самом деле русская?

— Да, русская я, русская, — ответила Ольга и, увидев, как насторожился вдруг его взгляд, шепотом добавила: — Вы не подумайте, что я из КГБ. Я студентка, учусь в Сорбонне. Завтра я уже уезжаю домой. Мне нужно сказать ему адрес… Понимаете? Иначе он не сможет написать мне письмо… И мы больше никогда не увидимся.

Полицейский надул щеки и вытаращил глаза. Его гримаса словно говорила без слов: «Вот тебе раз!» Затем он снова сделал серьезное лицо и сказал:

— Понимаю… Проходите…

— Только вы… вы никому не говорите, что я из России. Ладно?

— Чтоб мне умереть на этом самом месте… — улыбнулся юноша.

И счастливая Ольга отправилась вокруг серого двухэтажного здания. Уже через две минуты она была под окнами с задней стороны дома. Не успела она открыть рот, как услышала знакомый голос:

— Олья! Оля-ля!

Она рывком повернула голову и в одном из окон второго этажа увидела Мишеля! Все окна в Париже были спрятаны за решетками, а уж это — тем более. Мишель смотрел на нее сквозь прутья и изо всех сил махал руками. К горлу ее подкатил комок.

— Мишель! — внезапно охрипшим голосом откликнулась она. — Здравствуй, Мишель! Как ты там?

— У меня все хорошо! Скоро я выйду! Я обещаю тебе! А как ты? Я ужасно по тебе соскучился!

В голове у Ольги бурей пронеслись события последних дней: ее визит к Жаклин Кантарель, подлый шантаж Натали, вечер с похотливым профессором…

— У меня тоже все хорошо! — выкрикнула она, проглотив слезы. — Я была у Жаклин… Спасибо тебе, что ты нашел ее адрес… К сожалению, серьги так до сих пор и не нашлись, да, видно, теперь уж и не найдутся… Жаклин сказала, что они пропали во время войны… — она запнулась, видя, как Мишель с нежностью смотрит на нее из окна, — Мишель! — крикнула она. — Я завтра уезжаю… Самолет утром…

— Уезжаешь?! — воскликнул Мишель. В голосе его слышался неподдельный ужас. — Как, ты уже уезжаешь? В Россию? И мы уже не увидимся? Но я ведь даже не знаю твоего адреса!

Ольга что есть силы ущипнула себя за бедро, чтобы не заплакать.

— Я ведь за этим и пришла. Запиши мой адрес… — и она прокричала ему свой адрес. Мишель торопливо записал его на сигаретной пачке.

— Как только я выйду отсюда, я тебе напишу! Жди! Я пришлю тебе приглашение, ты ведь сможешь приехать?

Ольга уже, не стесняясь, ревела. По щекам ее ручьями текли слезы. Из других окон повысовывались заключенные и показывали на нее пальцами. Но ей было все равно.

— Я смогу! Да, я смогу! То есть… Не знаю, Мишель… Не буду обещать…

Она вдруг увидела, что из-за угла здания выходит уже знакомый ей толстый начальник полиции, тот самый, который засадил Мишеля в участок. Слезы ее разом высохли.

— До свидания, Мишель! Мне нужно идти! — торопливо выкрикнула она и хотела уже побежать к другому углу здания, как вдруг услышала за своей спиной голос:

— Мадемуазель дальняя родственница из Перпиньяна! Извольте остановиться!

Ольга повернулась в сторону весело шагающего к ней толстяка и встала почти в борцовую стойку. Туловище ее было наклонено вперед, руки чуть ли не сжаты в кулаки. Она приготовилась отразить атаку.

Глядя на нее, толстый начальник полиции засмеялся и покачал головой.

— Я еще не видел, чтобы дальние родственницы прорывались к своим братишкам через полицейские кордоны! — сказал он подойдя к ней. — И я вполне понимаю нашего юного Жанона, — он кивнул в сторону полицейского поста, — трудно устоять против такого шквального огня… — он смерил ее одобрительным взглядом с головы до ног. Кажется, сегодня он был в гораздо более дружелюбном расположении духа.

Ольга посмотрела на него в упор.

— Да, месье начальник, вы совершенно правы, — неожиданно для самой себя выпалила она. — Никакая я ему не родственница. Просто я… я люблю его! — во весь голос выкрикнула она. — И завтра я улетаю в Россию, к себе на родину! А он — остается! Я всего лишь хотела с ним попрощаться… — Ольга почувствовала, что сейчас она снова заплачет и опрометью бросилась к воротам. — Pardon! Pardon mua![3] — кричала она на бегу.

Потом, гораздо позже, она вспоминала эту сцену с улыбкой, до того она была похожа на жену русского декабриста Анненкова, француженку Полину Гебль из кинофильма «Звезда пленительного счастья». Ей не хватало только болонки и изысканного платья, в котором та ползала в грязи за представителями власти, гортанно крича по-французски: «Monsieur! Ce n’est pas sa faute! Laissez le! Laissez le! Monseur!»[4] — с той разницей, что в фильме француженка догоняла и умоляла, а Ольга сама бежала с поля боя, а вслед ей неслось:

— Куда же вы, мадемуазель! Куда вы! Я могу разрешить вам свидание! — но Ольга уже ничего не слышала.

Она выбежала из ворот, не успев даже кивнуть белобрысому полицейскому, и через десять минут была на Елисейских полях.

Аэропорт Шарля де Голля был окутан розовой утренней дымкой. Теплое, влажное утро предвещало жаркий день. Группа студентов во главе с Еленой Николаевной Скляр сонной вереницей тянулась по полю. До самолета было недалеко, и их отправили пешком. Через двадцать минут заканчивалась посадка. Их очень долго держали на таможне, за это время можно было перебрать весь багаж по крупицам. Впрочем, может быть, так оно и было. У Ольги в вещах почти ничего не прибавилось — за исключением нескольких книжек, кое-каких сувениров и платья, купленного в «Тати». Натали тоже не была слишком нагружена. Ольга даже удивилась, где она умудрилась уместить все «тряпки», которыми так хотела здесь разжиться? Откуда Ольге было знать, что Елена Николаевна присоединила их к своему багажу, который считался общим, на всю группу… Впрочем, Ольга и не задумывалась над этим. Мысли ее были заняты совсем другим.

Сейчас она уедет из Франции. Возможно, она больше никогда не увидит черноволосого зеленоглазого юношу по имени Мишель Клемент, никогда не сможет побродить с ним по Риволи, выпить чашку кофе на Монмартре или оказаться вместе в прохладных залах Лувра. Она ведь так и не поднялась на Эйфелеву башню… До чего же быстро пролетели эти недели! Может быть, оттого, что вместили в себя так много событий? Она познакомилась с парнем, засадила его в тюрьму, она разыскала свою французскую родственницу и еще одну часть золотого гарнитура, она попала в переделку и выпуталась из нее… Слишком много событий. И слишком печальный конец, который она должна была предвидеть. Разве не знала она, что рано или поздно расстанется с Мишелем? Расстанется и уедет, оставив его всем этим модницам — Клер, Мари и прочим? Может быть, он даже пришлет ей письмо, но что это меняет? Она все равно не сможет протянуть руку и дотронуться до его волос, уткнуться лицом ему в плечо…

— Поднимаемся! Все поднимаемся! — услышала Ольга деловитый голос Елены Скляр и стала медленно подниматься по трапу.

Ей не хотелось уходить с французской земли. Она обернулась. Утренний туман уже рассеялся, и здание аэропорта было ярко освещено солнцем. И вдруг ей показалось, что вдалеке маячит какая-то знакомая фигура. Нет, этого не может быть! Со стороны здания аэропорта бежал по полю — нет, не бежал, а летел парень, ужасно похожий на Мишеля. Волосы его сдуло назад ветром, белая футболка облепила торс… Это был он! Ольга зажмурилась и стала умолять его про себя: «Только не выкрикивай мое имя! Только не выкрикивай! Я тебя вижу!» Она обернулась и увидела, что почти все студенты их группы зашли в салон. Вверху трапа стояла Елена Скляр и разговаривала с университетским сопровождающим. Воспользовавшись тем, что она стояла спиной, Ольга подняла обе руки и что есть сил замахала Мишелю. Она скрещивала впереди руки, чтобы сказать ему: нам нельзя подходить друг к другу. Он понял. И все равно подбежал почти к самому трапу. Ольга молча стояла внизу. Так они застыли, оба готовые броситься друг к другу в объятия, они жадно смотрели друг другу в глаза. Потом фигура Мишеля стала расплываться. По щекам Ольги покатились юркие теплые капли. Одна, другая… «Прощай…» — прошептала она одними губами. Мишель не плакал — он только кусал губы.

— Ольга! Коломиец! — послышался сердитый возглас Скляр. — Опять отбилась от стаи! А ну быстро в салон!

И Ольга торопливо, не оборачиваясь, взбежала по трапу…

Через пять минут Париж уже уплывал, таял, исчезал и растворялся внизу. Ольга прилипла к иллюминатору, жадно выхватывая взглядом знакомые места, провожая глазами изгибы Сены и зеленый островок Булонского леса. Сердце ее ныло и сжималось при мысли, что она больше никогда этого не увидит.

Ольга вошла с чемоданом в родной обшарпанный подъезд и не поверила своим глазам — лифт работал. В почтовом ящике она обнаружила перевод от мамы. Писем не было.

Смешанное чувство жалости и облегчения испытала она при виде двери бабушкиной квартиры. Разумеется, уже с первых минут приземления в Шереметьеве все вокруг казалось ей убогим и грязным, и чем дальше от Москвы, тем грязнее. Бросалась в глаза пыль, неухоженность, безвкусица, неуважение к красоте, блеклые краски… Квартира бабушки тоже проигрывала по сравнению с парижскими апартаментами, которые ей довелось увидеть, но в ней было что-то неподвластное никаким трезвым оценкам, какая-то глубинная для Ольги красота. Поэтому когда она открыла дверь и переступила порог, то прямо тут же, в прихожей, села на пол рядом с чемоданом, закрыла глаза и просидела так несколько минут. Она вдыхала знакомый, особый запах, который присутствует в каждой квартире, где много лет жили одни и те же люди. И даже непонятно, что являлось источником этого запаха. То ли так пахла синяя бархатная обивка бабушкиной мебели, то ли старинное темное дерево серванта, то ли пожелтевшие фотографии на стенах…

Потом Ольга долго наводила порядок: вытирала скопившуюся в углах пыль, пылесосила ковер, разбирала чемодан. Достала и выложила на стол сувениры, которые купила на пятифранковых распродажах, чтобы подарить родным и знакомым: набор французской косметики для мамы, синтепоновые комбинезоны для братика и сестрички, две электронные записные книжки, одну — для соседа Аркаши, другую — для маминого мужа Анатолия, шелковую косынку для Жанны Константиновны, перламутровую ручку для Серафима Петровича… Для Васи Савельева она приготовила небольшой альбом художественной фотографии, который приобрела в книжном магазине музея Д’Орсэ.

Затем она с наслаждением приняла ванну, добавив в нее, как делала Капуля, отвар ромашки. Волосы она тоже ополаскивала после мытья ромашкой. От этого они слегка светлели и приобретали необыкновенный блеск. С полотенцем на голове и в любимом голубом махровом халате Ольга вышла из ванной и заварила крепкий чай, добавив туда остатки прошлогодней мелиссы.

Только теперь она почувствовала себя дома. В квартире стоял влажный и терпкий запах трав. Все вокруг было убрано, сверкало, в спальне ее ждала чистейшая накрахмаленная постель (белье крахмалила еще бабушка). Она попила чаю с шоколадными конфетами из нарядной круглой коробки, которую купила в магазине на Елисейских полях. На душе стало легче. И Ольга погрузилась в приятные воспоминания…

Вот она знакомится в библиотеке с Мишелем. Вот они плавают на лодке по озеру в Булонском лесу. Вот они в лавке букинистов. Вот они в китайском ресторанчике. Нет, дальше лучше не вспоминать… Вот Ольга пришла к Жаклин Кантарель. Вот она увидела перстень. Вот Жаклин уговаривает ее остаться во Франции насовсем. Вот они пьют кофе, прощаются. Жаклин приглашает ее пить домашнее вино… Вино! Как это Ольга забыла про вино! Ведь бабушка говорила, что у нее тоже есть старинный семейный рецепт…

Ольга бросилась к серванту и достала черную шкатулку с птицами. Наверняка, он здесь, среди этих бумажек… Ольга достала всю пачку и стала перебирать ее на коленях. Наконец, она обнаружила в каком-то потертом профсоюзном билете на имя ее бабушки Клары сложенный вдвое темный от времени листок, на котором крупными буквами было выведено: «Вино французское Тибо». Ольга торопливо развернула листок. На левой стороне листа рецепт был записан по-французски, а на правой — по-русски старыми буквами. Ольга достала большую записную книжку, в которую записывала все самое важное, и старательно переписала в нее рецепт — оба текста. Затем она снова аккуратно сложила листок, вложила его в тот же билет и уже хотела засунуть столку обратно в шкатулку, как вдруг обнаружила, что на дне ее… пусто. Ольга еще раз переложила одну за другой все бабушкины реликвии. Шкатулка была пустой. Колье исчезло!

В первую минуту Ольга ошарашенно смотрела в пустую шкатулку — внутри у нее все оборвалось. Она хватала ртом воздух, не в силах справиться с потрясением. Только она немного успокоилась, напилась чаю, расслабилась перед сном — и тут на тебе! «Куда, ну куда же оно могло запропаститься?» — бесконечно повторяла Ольга. И вдруг она вспомнила, что второй ключ от квартиры оставался у Жанны Константиновны. Вот где разгадка! Наверное, соседка случайно нашла его и забрала на всякий случай к себе, чтобы надежнее было.

Ольга торопливо переоделась в ситцевое домашнее платье, схватила подарки и бросилась к соседям. Как же она сразу не додумалась к ним зайти! Они ведь даже не знают, что она приехала! В ответ на звонок раздался знакомый лай. Открыли сразу. В дверях стояла Жанна Константиновна и держала рвущегося к Ольге Перса. Седые волосы ее, как всегда, были прибраны в аккуратный маленький пучок.

— О-о-о, вот так радость! Олюшка вернулась! Да с подарками!

Соседка заохала над французскими сувенирами и завела Ольгу в комнату.

— Аркаши сейчас нет, но я ему передам. Какая красота, вот он обрадуется…

Серафим Петрович в майке и спортивных рейтузах сидел в кресле перед телевизором. Полюбовался на ручку, поцокал языком и снова уткнулся в экран.

— Жанна Константиновна, — осторожно спросила Ольга, — никаких сложностей с квартирой не было?

— Нет, Олюшка, никаких, — уверенно сказала соседка. — Раз в три дня, как часы, заходила поливать. Все цветочки в порядке, амариллис даже зацвел. Пыль иногда вытирала. А то думаю, Ольгунька приедет и задохнется… — Жанна Константиновна посмотрела на нее с улыбкой умиления. — Вот, возьми ключик, если нужно. А нет, так оставь, пусть у нас висит…

Словом, колье было не у нее. Да она, наверное, про него и не знала. Хоть они и были подругами с Капулей, общались по-соседски, но в семейные тайны Жанна Константиновна вряд ли была посвящена. Ведь даже мама — Ольгина мама — не знала про колье… Ольга вернулась домой и с обреченным видом села за круглый стол. Что же ей теперь делать? Заявлять в милицию о пропаже? Но есть ли в этом смысл? Они ведь все равно не найдут колье. Только измотают ей понапрасну нервы. Может, лучше сказать Жанне Константиновне? Но тогда она решит, что Ольга подозревает ее… Это будет смертельная обида. Что же делать? Ольга в отчаянии терла лоб, как будто это была волшебная лампа Алладина. «Главное, не паниковать, — уговаривала она себя. — Может быть, надо просто получше поискать в квартире? Вдруг я сама переложила его куда-нибудь перед отъездом, а потом это напрочь вылетело у меня из головы?»

Ольга вскочила и принялась один за другим выдвигать ящики, заглядывать в потайные уголки шкафов, в пакеты с кружевами и лентами. Даже на кухне все перерыла. Колье нигде не было. Ей хотелось плакать от бессилия.

Долго лежала она в постели и никак не могла уснуть. И вдруг она догадалась, кто мог украсть колье…

На следующий день Ольга зашла на почту, получила перевод, отправила телеграмму маме («У МЕНЯ ВСЕ НОРМАЛЬНО СПАСИБО ПЕРЕВОД ОЛЯ») и поехала в университет. Надо было договориться с преподавателями об экзаменах. Мадемуазель Надин уехала в отпуск, но, как и обещала, все устроила. Некоторые преподаватели остались работать на вступительных экзаменах, им Ольга и должна была сдавать экзамены.

Все, к кому она ни обращалась, расспрашивали ее о поездке, и в конце концов у Ольги уже устал язык рассказывать одно и то же о парижских красотах, об ассортименте товаров в магазинах и качестве питания в тамошней студенческой столовой. Тем не менее она со всеми преподавателями договорилась, получила списки вопросов, и теперь ей предстояло засесть за учебники.

Первым делом она отправилась в университетскую библиотеку, чтобы взять домой необходимую литературу. Она вошла в зал картотек и сразу вспомнила Мишеля Клемента, их первую встречу в библиотеке св. Женевьевы. А если бы она не пошла в библиотеку в тот день? Или он не пошел? Выходит, что они никогда бы не встретились? И о чем это говорит? Значит, сама судьба решила свести их в тот день?

Ольга шла по улице и думала о своей судьбе. Благосклонна ли она к ней? С одной стороны — да. Но с другой… Наверное, это такой закон. Как птичка-качалка: вытащишь хвостик — носик завязнет. Стоит ей повезти в чем-то одном, как на нее тут же сваливается другое, словно в противовес… Вот и сейчас. Бог послал ей удачу напоследок — она увидела Мишеля, но приехала домой и обнаружилось, что пропало колье. «Почти наверняка это дело рук Аркадия, — думала она. — Но как это доказать? Как вытрясти из него правду?» Если бы мадемуазель Надин была не в отпуске, можно было бы посоветоваться с ней, она умная, даже мудрая женщина. Она всегда знает, что надо делать. И она теперь самая для нее близкая. Но она уехала в Сочи… Ольга уже сворачивала в свой переулок. «А что если позвонить Савельеву?» — вдруг подумала она. Эта мысль показалась ей спасительной. И она тут же направилась к знакомой телефонной будке. Ну почему всегда так получается? Она звонит Савельеву, только когда попадает в трудные обстоятельства. Он для нее как палочка-выручалочка. Почему-то она уверена, что он поможет ей в любой ситуации…

Василий оказался, как всегда, дома. Весь их разговор занял не более тридцати секунд.

— Василий, привет, — деловым тоном сказала ему Ольга. — Я приехала и хочу с тобой встретиться. Ты сейчас свободен? Тогда в три часа жду тебя в кафе «Шоколадница».

Она успела забежать домой, поджарить и съесть яичницу, переодеться в парижское платье со шнуровками и бросить в сумку альбом художественной фотографии.

Возле подъезда ей встретился Аркадий. На лице его тут же появилась знакомая белозубая улыбка.

— О-о-о! Кого я вижу! Француженка! — искренне обрадовался он. — Спасибо за сувенирчик. Я думал, ты пошутила. Ну, так как насчет чашечки кофе? Теперь и повод появился, расскажешь мне, как там во Франции, а? По-соседски, а?

Ольга с самым серьезным видом кивнула ему.

— Я подумаю, Аркадий. Я обязательно над этим подумаю. А вот ты можешь сказать мне одну вещь?

— Какую?

— Ты случайно не заходил к нам поливать цветочки, вместо бабушки? Просто, по-соседски, а?

Аркадий не сумел скрыть смущения.

— Да я не… Да что ты… Да я ни разу… Что я, ботаник, что ли, цветочки поливать? — наконец нашелся он.

— Значит, не заходил?

— Не, не заходил. А почему ты спросила?

— Да так… Как-то вдруг захотелось спросить… — Ольга взглянула Аркадию прямо в глаза, и он тут же отвел взгляд.

— Прямо так смотришь, как будто подозреваешь меня в чем-то… — пробубнил он. — Ну не был я там, не был! Не хочешь — не верь! — истерически прокричал он.

После этого выпада Ольга уже почти не сомневалась, что он говорит ей неправду. Чтобы понять это, не требовалось быть психологом.

— Ну ладно, не был — так не был… — миролюбиво сказала она. — Мне пора идти. Пока.

И она зашагала к остановке.

Савельев, как обычно, был рад ее видеть. Он наговорил ей кучу комплиментов и показался Ольге более светским и уверенным в себе. Он даже поцеловал ей руку при встрече. Долго и с восхищением рассматривал альбом.

— Спасибо, — благодарил он. — Ты умеешь выбирать подарки…

Они заказали по мороженому с орехами и по чашке горячего шоколада.

— Ну давай, рассказывай мне про Париж, — сказал Василий. — Или тебе уже надоело?

Ольга улыбнулась его проницательности.

— Конечно, надоело. Я с самого утра в университете только этим и занималась. Правда, есть кое-что, что я еще никому не рассказывала.

— Да неужели? — хитро улыбнулся Василий. — Ты что, влюбилась?

Ольга даже опешила от его вопроса. Она думала, он спросит ее про бриллиантовых бабочек. Но он, сам того не желая, попал в точку.

— Д-да… То есть нет… — запинаясь, ответила она. — Я хотела рассказать тебе про те фамильные драгоценности.

— Ах вот оно что…

— Представляешь, мы… то есть я… нашла владелицу второго предмета — перстня. И я видела этот перстень. Я была у нее дома.

— Вот это да! И какая она? — с интересом спросил Василий.

— Хорошая. Строгая. Пожилая, но все равно красивая. Настоящая француженка.

— Она обрадовалась?

— Конечно! Она, оказывается, уже много лет ищет остальных бабочек.

— А где же третий предмет? Вам ведь так и не удалось соединить все три?

— А вот третий, к сожалению, пропал. И вряд ли теперь можно его найти.

— Почему? — лицо Савельева вытянулось от огорчения.

— Он исчез во время войны.

— Ну и что? Даже если бы он свалился на дно океана, все равно были бы шансы. Вы должны заявить в розыск. А вдруг кто-нибудь подобрал его или просто где-то видел…

— Бесполезно. Мадам Жаклин уже подавала в розыск.

— Что ж, в таком случае жаль. Хотя, мне кажется, не надо останавливаться.

Ольга улыбнулась и покачала головой.

— Если бы все были такими оптимистами, как ты… А знаешь, здесь варят шоколад вкуснее, чем в Париже, — добавила она.

Ей ужасно не хотелось омрачать их встречу разговорами о пропавшем колье. Савельев казался ей удивительно милым — загорелым, возмужавшим и каким-то… чужим. Ей было даже неловко о чем-то его просить. Но он заговорил об этом сам.

— Ты, кажется, позвала меня сюда по какому-то делу? Опять нужно что-нибудь сфотографировать? Я готов, — улыбнулся Василий.

Лицо Ольги сразу стало озабоченным и хмурым.

— Да нет, — сказала она, — на этот раз все гораздо хуже. У меня пропало бабушкино колье.

Савельев присвистнул.

— Только не надо так хмурить брови, — сказал он, — а то у тебя будут преждевременные морщины. Лучше расскажи поконкретнее, откуда пропало, когда пропало… Кто, по-твоему, мог его взять…

— Я знаю, вернее, предполагаю, кто его взял. У нашей соседки Жанны Константиновны есть внук — Аркадий. Так вот, я оставляла ей ключ от квартиры, чтобы она поливала цветы… Бабушка всегда так делала, когда уезжала. Этой Жанне точно можно доверять. Но вот внучок у нее — приезжает к ней из района — такой фрукт… Нигде не работает, не учится… Натуральный аферист. Я думаю, что это он. Стащил у бабки ключ, зашел в квартиру, перерыл все и забрал самое ценное, — Ольга говорила так бесстрастно, как будто речь шла не о краже ее колье, а о преступлении, не относящемся к ней, которое ей предстояло распутать. Бессонная ночь давала о себе знать.

Савельев же отнесся к этой истории с явным интересом.

— Постой-постой, но как же он мог так заведомо себя подставлять? Ведь если ключи были только у соседей, то и подумают прежде всего на них.

— А ему-то что? Доказать ведь ничего невозможно. Мало ли, могли и воры залезть, пока дома никого не было.

— Тоже логично… — Василий закусил нижнюю губу и задумался. — А если спросить его напрямик? И посмотреть, как он будет реагировать?

Ольга махнула рукой.

— Во-первых, он сделает морду «кирпичом»: мол, я ничего не знаю и знать не хочу про ваше колье. А во-вторых, даже если ты его случайно и подловишь, то он все равно ничего не отдаст. Ведь нет никаких доказательств.

Они вышли из кафе, прошлись по скверику и сели на уже знакомую скамейку. День был пасмурный, но, к счастью, не дождливый. Ольга вдруг вспомнила, что у нее нет сигарет.

— Сейчас я тебе принесу, — с готовностью подхватился Василий и сбегал в ближайший ларек за сигаретами.

Ольга закурила. Вид у нее был по-прежнему озабоченный. Она прокручивала в голове различные варианты разговора с Аркадием. Можно попробовать надавить на жалость. Но человек, у которого хватило совести украсть колье (наверняка, он догадался, что оно осталось от бабушки Капитолины), навряд ли способен испытывать жалость… Можно с ним пококетничать, но это просто противно. Да и опасно… Другой выход — попытаться выбить колье силой с помощью плечистых ребят. Только вот где их взять? Ольга задумчиво выпустила голубоватый дым. Она вдруг вспомнила о Натали. Ведь этой чертовке не понадобилось никаких плечистых ребят, чтобы вытрясти из Ольги деньги. Достаточно было знать о ней нечто, что она желала бы скрыть. Разумеется, это неблагородно. Но после того как Ольга окунулась в эту грязь, побывав «в номерах» у профессора, после того как она украла у него деньги, слова о благородстве казались ей смешным детским лепетом. «Чтобы выжить в этой жизни, надо с тварями быть тварью, — думала она, — и я уже ею стала. Теперь все равно, чем хуже, тем лучше…»

— Послушай, Савельев, а что если попробовать шантажировать его?

— Каким образом? — оживился Савельев.

— Я точно знаю, что он занимается фарцовкой и перепродажей валюты. На этот крючок и нужно его ловить.

Савельев посмотрел на нее со смесью удивления и восхищения.

— Слушай, да ты просто Шерлок Холмс и Пуаро в одном лице. Не думал, что ты такая прожженная…

Ольга с горечью усмехнулась.

— Жизнь научила, — сказала она и, прицелившись, бросила сигаретный окурок точно в урну.

Савельев засмеялся.

— Браво! — сказал он. — Только рано праздновать победу. Ты придумала, что будешь насаживать на этот крючок?

— Как что? — воскликнула Ольга. — Неоспоримые доказательства!

— Какие?

— Фотографии! Мы сфотографируем его, когда он будет обменивать валюту. И как он торгует тряпками возле Большого универмага. Момент передачи товара и денег…

— Вот это да! Настоящее следствие по делу Аркадия… как его там?

— Лоботрясова… — сказала Ольга и рассмеялась.

Настроение у нее улучшилось. Теперь появилась хоть какая-то надежда вернуть колье. Если, конечно, он уже его не продал. А если продал, тогда все равно они продолжат поиски. Вернее, это сделает сам Аркадий. Если не хочет, чтобы о его незаконных делишках узнали в милиции… «Неужели я испытываю торжество при мысли об этом? — спросила себя Ольга. — Чем же я лучше Натали? Какой-то изощренный способ мести…» Впрочем, другого выхода у них не было.

Они поднялись с лавочки и направились к троллейбусной остановке.

— С чего начнем? — спросил Ольгу Савельев.

— Начинать надо прямо завтра. Каждый день дорог. Не дай Бог, он захочет продать колье какому-нибудь иностранцу… Думаю, прежде всего мы должны его выследить. Куда он ходит, во сколько… По идее, надо сидеть у меня дома и дежурить. Как только он за порог, мы сразу же кидаемся следом за ним. И при этом должны ухитриться, чтобы он нас не заметил. Кстати, вот это как раз почти что нереально. Если тебя он может и не заметить, то как могу спрятаться я? А ведь удобнее всего заниматься слежкой вдвоем. Мало ли как все повернется… — Ольга задумчиво прищурила темные глаза.

— Наверное, ты права. Знаешь, есть один человек, который мог бы нам помочь, — при этих словах Савельев слегка смутился и даже покраснел. Но Ольга была так увлечена их затеей, что ничего не заметила.

— Ты хочешь посвятить в это дело еще кого-то? — нахмурившись, спросила она.

— Да можно и не посвящать, — пожал плечами Василий. — Вернее, посвятить, но не до конца. Объяснить, например, что есть некий гнусный тип, условный враг, которого мы должны выследить и сфотографировать в нужный момент. Понимаешь — нечто вроде игры в казаки-разбойники.

— А ты уверен в этом человеке? — спросила Ольга.

— Почти как в себе самом, — уверенно сказал Василий.

— Тогда завтра вечером приезжайте вместе ко мне. А утром поедете его выслеживать.

— А ты будешь готовиться к экзамену.

В запале Ольга даже забыла, что договорилась на послезавтра сдавать лексикологию.

— Действительно, — пробормотала она, — мне еще столько учить…

— Да уж, — вздохнул Савельев. — Напряженная у тебя жизнь для простой советской студентки. Поиски драгоценностей, охота за преступниками… Романтика да и только.

— Издеваешься? — Ольга вперила в Василия черные сверкающие глаза. Однако на этот раз Савельев не отвернулся. Кажется, он научился противостоять ее взгляду.

— Значит, завтра вечером, — сказал он и впрыгнул в уходящий троллейбус.

Целый день Ольга провела над учебниками и тетрадками с лекциями. Ей удалось изучить половину экзаменационных вопросов. Она готовилась по своей собственной методике, которую выработала еще на первом курсе. Для каждого вопроса на отдельной тетрадной странице составлялся краткий план ответа. В результате Ольга помнила зрительно все пункты этих кратких планов и никогда ничего не упускала. Она твердо знала, что зрительная память ее не подведет. Заниматься по такой методике было легко и приятно. «Наверное, это потому, что видишь результат, — думала Ольга. — А когда просто устно зубришь, кажется, что никакого толку».

Ближе к вечеру Ольга прибралась в квартире и к приходу гостей приготовила прекрасный, почти праздничный ужин. Запекла в духовке курицу под майонезом, сварила молодую картошку и смешала ее в кастрюле с укропом и сливочным маслом, нарезала зеленый салат. Она даже испекла сметанный торт по бабушкиному рецепту, пропитав его необыкновенным сиреневым кремом с черной смородиной.

Ольга получила мамин перевод и теперь могла позволить себе немного пошиковать. К тому же Савельев обещал привести своего друга — помогать выслеживать «преступника», — и надо было встретить нового человека достойно. Сама Ольга облачилась в старенькие, но любимые бордовые «бананы» и не менее любимую лиловую футболку.

В прихожей прозвучал короткий вежливый звонок, и Ольга в отличном настроении, с улыбкой пошла открывать дверь. Однако, когда она ее распахнула, улыбка на ее лице сменилась выражением подлинного изумления. Рядом с Васей Савельевым стоял не друг, а… девушка, такая же хрупкая и маленькая, как и он сам, с длинными русыми волосами, повязанными через лоб коричневым кожаным шнурком. На девушке были рваные джинсы, усеянные мелкими деревянными бусинками и свободная клетчатая рубашка, а на руках — множество кожаных и плетенных из бисера браслетов. Перекинутую через плечо холщовую сумку украшала вышивка из того же бисера. По всему — юная хиппующая особа. Ее зеленые и слегка раскосые глаза открыто смотрели на Ольгу.

— Здравствуйте, — высоким, звонким голосом сказала она.

— Это Оксана, — пояснил Василий, — именно о ней я тебе говорил.

Ольга оправилась от удивления и поспешила пропустить их в квартиру.

— Здравствуйте, очень рада, Оля, — представилась она и, велев гостям надеть тапочки, скрылась на кухне. Ей нужно было хоть немного времени, чтобы осмыслить происшедшее.

Значит, пока Ольга была во Франции, Савельев завел себе подружку. И молчал! Наверное, волновался или хотел сделать сюрприз…

Ольга не знала, как ей к этому относиться. Разумеется, в глубине души она была уязвлена этим фактом: как же так — ее давний и постоянный поклонник вдруг круто изменяет своей привязанности и находит ей замену! Ее, Ольгу, предпочли кому-то еще! Какой-то девчонке, увешанной «феньками». Но если посмотреть на это с другой стороны… Ведь у них с Савельевым все равно не может быть близких отношений. Сколько же ему еще ходить вокруг нее и вздыхать? Нет, она должна только радоваться. Наконец-то Вася нашел себе девушку и не «сохнет» больше по ней. Ольга вдруг подумала, что именно это мешало их отношениям. Теперь же они могут остаться просто друзьями… Только вот что за пассию он себе нашел? Неужели она из хиппи?

Ольга почему-то не любила хиппи. Ей часто приходилось сталкиваться с ними в университетском кафе. Да, ей нравились их идеалы — пацифизм, свобода, раскованность. Нравилась их одежда. Нравилась их музыка. Зато совершенно не нравились их засаленные волосы, нагловатые повадки, грязные воротники и привычка доедать за кем попало пирожные. «Нет, — думала про них Ольга, — «цветы жизни» не могут так дурно пахнуть. Не могут и не должны».

Когда они сели ужинать, Ольга вдруг поймала себя на мысли, что относится к этой девушке так же придирчиво, как если бы она была невестой ее брата. И Василий вел себя так же, все время заглядывал Ольге в глаза, пытаясь определить, понравилась ей Оксана или нет. Подумав об этом, Ольга не могла сдержать улыбку.

Оксана оказалась девушкой не робкого десятка, она не стеснялась, не краснела и держалась очень естественно.

— Слушай, ты так здорово готовишь, — искренне позавидовала она Ольге. — А я вот совсем ничего не умею. Почему-то мама всегда меня от этого ограждала.

— И, может быть, правильно делала, — сказал Василий. — Наверное, она понимала, что такой ерунде в любом возрасте можно научиться. Или не хотела, чтобы ее дочка искала путь к сердцу мужчины через органы пищеварения…

Девушки рассмеялись. Ольга не узнавала Савельева. Он как будто расцвел рядом со своим «другом».

Очень скоро они совсем освоились, и Ольга предложила им выпить домашнего виноградного вина, которое осталось еще от бабушки.

— Это то самое вино по старинному французскому рецепту? — спросил Василий.

— Да-да, то самое, — ответила Ольга. — Теперь я буду готовить его сама.

— А ты еще и вино умеешь делать? — восхитилась Оксана.

— Не умею. Но обязательно научусь. Предки обязывают, — она усмехнулась и переглянулась с Савельевым.

Вино их привело в восторг. Это было настоящее сухое вино — светлое, легкое, освежающее.

— Говорят, чтобы понять вкус вина, надо подольше подержать его на языке, — сказала Оксана, — только тогда ощущается букет…

— Не знаю, как в кулинарии, а в винах, я вижу, ты разбираешься неплохо, — иронически заметил Василий и по-хозяйски приобнял Оксану за плечи.

«Наверняка, у них уже что-то было», — подумала про себя Ольга.

Все трое быстро захмелели и развеселились. Через час им уже казалось, что они знают друг друга всю жизнь.

— Слушай, а ты давно увлекаешься философией хиппи? — осторожно спросила Ольга.

— Да я вообще не имею к ним никакого отношения, — засмеялась Оксана. — Терпеть не могу состоять в каких-либо объединениях… Для меня что октябрята, что пионеры, что хиппи с панками — все один черт. Не люблю. Зачем мне какие-то рамки? Просто сейчас мне нравится хипповская эстетика — вот и все.

— Я тебе не сказал, — с гордостью обратился к Ольге Василий. — Оксана делает коллекции стильной одежды. Сама придумывает, сама шьет…

— Если бы еще было из чего шить… — мечтательно сказала Оксана. — Я бы только шила, шила и шила…

— А я бы все фотографировал, фотографировал и фотографировал… — подхватил Василий. — И публиковал в престижных журналах.

— Да у вас просто идеальный союз! — похвалила их Ольга. — Вы можете далеко пойти…

Эта бойкая непосредственная девчонка начинала ей нравиться. В ней было что-то, выгодно отличающее ее от девиц с их факультета. Она ни в чем не хотела быть стандартной и не была ею. И еще в ней отсутствовала бабская мелочность, которую Ольга так не переносила в женщинах.

— Насчет идеального союза — это актуально, — заметил Василий. — Завтра при выполнении спецзадания это может нам пригодиться. Но вот для слежки такой стильный наряд, по-моему, не очень подходит. Лучше надеть что-нибудь неброское. У тебя есть простые джинсы? — обратился он к Ольге.

— Есть, только Оксане они будут немного длинны…

— Ничего, подвернем. А все эти браслеты и кожаные шнурки придется временно снять. Волосы заплетем в косу… — Василий почувствовал себя главным распорядителем. — Кстати, как нам лучше поступить? — Он снова повернулся к Ольге. — Мы же не знаем, как выглядит этот твой… Лоботрясов. Наверное, ты должна сперва нам его показать?

— Давайте сделаем так… — начала Ольга — и они принялись в подробностях обсуждать стратегию и тактику завтрашней операции.

Спать они легли поздно. Ольга — в спальне, а Василий с Оксаной — в большой комнате, на разложенном диване. Ольга заснула мгновенно, как только голова коснулась подушки.

У нее было такое ощущение, будто вынули из ее сердца давно засевшую там занозу.

Ранним утром, часов в семь, все трое были уже на ногах. Вдруг Аркаше вздумается выйти из дома спозаранку? Оксана вызвалась сделать яичницу с помидорами и луком, а Василий сел заряжать в фотоаппарат пленку.

— Фотографии делать цветные или черно-белые? — спросил он у Ольги, которая, шумно взмахивая простынями, убирала постели.

— Лучше цветные, это сильнее его впечатлит.

Они быстро позавтракали, доели остатки вчерашнего торта и приступили к осуществлению заранее составленного плана. Оксана облачилась в Ольгины бриджи цвета хаки и серую льняную рубашку. Ее длинные волосы с помощью шпилек удалось уложить в скромный пучок.

Ольга заняла пост у окна, а Василий с Оксаной спустились во двор и сели на лавочку, которую со стороны подъезда было не видно за кустом сирени. Зато с этой лавочки прекрасно просматривалось Ольгино окно. Они договорились, что, как только Аркадий выйдет из подъезда, Ольга выставит на подоконник условный знак — букет цветов в вазе. Цветы Василию пришлось рвать ночью на ближайшей клумбе. Они долго смеялись по поводу условного знака. Василий предлагал выставить в окне тридцать три утюга, как в анекдоте про Штирлица. Ольга подробно описала им портрет «преступника», а «детективы» решили, что не будут приближаться к нему ближе, чем на пятнадцать метров, чтобы остаться незамеченными. Особую сложность представляли автобусы. Главное было успеть незаметно вскочить за «преступником» в автобус и успеть выйти за ним на остановке. Они понимали, что сегодня их операция может не дать никаких результатов. Аркадий вполне мог отправиться к другу или к девушке, а не по своим «делишкам». Но «детективы» были настроены решительно. На нужное дело и времени не жалко, тем более что проведут они его вместе…

Аркаша Любомудров не торопился выходить из дома. Возможно, он мирно спал, а может, готовился к своим аферам. Только около одиннадцати часов Василий и Оксана заметили в Ольгином окне долгожданные красные георгины.

Хлопнула дверь подъезда, и на дорожке показались двое — пожилая женщина с хозяйственной сумкой и высокий широкоплечий парень.

— Это он, — шепнула Оксана Василию. — Посмотри, светлые кудрявые волосы, квадратная фигура. Все совпадает. Только глаз не видно за темными очками…

Из-за кустов были прекрасно слышны голоса.

— Я тебе достала два билета на премьеру в гортеатре. Сегодня на вечер. Пригласи какую-нибудь подружку. Или друга. Говорят, очень интересный новый спектакль. «Декамерон». Читал? — спросила женщина.

— Не, не читал… — проворчал в ответ юношеский голос. — Я только про войнушку читаю. И «Новости спорта». А про что этот «Декамерон»? Небось про древний Рим?

— Ну что я буду тебе рассказывать, — ловко ушла от ответа бабуля, вероятно, сама не читавшая «Декамерона», — сходи на постановку и узнаешь. Там лучшая актриса занята. Восходящая звезда. И вообще…

Но дальнейший разговор в «засаде» уже не был слышен.

— А это та самая соседка? Его бабуля? — спросила Оксана.

— Жанна Константиновна, кажется… — подтвердил Василий и взял подругу за руку. — Ну вот, вроде мы достаточно оторвались. Теперь пошли…

И они двинулись за парочкой, которая держала курс на автобусную остановку.

— Надо поторопиться на случай, если подойдет автобус, — сказал Василий.

На остановке бабушка с внуком простояли минут десять. Василий с Оксаной прятались за табачным киоском. Для них главное было не попасть в поле зрения «преступника».

— Неужели он все время будет с бабушкой… — с досадой проговорила Оксана. — При ней он точно не позволит себе ничего такого…

Однако когда подошел автобус, Жанна Константиновна неожиданно простилась с внуком и пошла в сторону магазина. Видимо, она считала, что посадила внука на автобус. Но, как выяснилось, внук так не считал. Для Оксаны с Василием это была полная неожиданность. Они уже чуть было не вошли в заднюю дверь автобуса, как вдруг заметили, что Аркаша стоит на обочине и пытается поймать такси.

Василий с Оксаной поспешно ретировались обратно за ларек.

— Что будем делать? — растерялась Оксана.

Такой вариант не был предусмотрен. Они никак не ожидали, что какой-то там Лоботрясов может позволить себе разъезжать по городу на такси.

— У тебя есть деньги? — спросил Василий.

— Немного.

Они быстро выгребли из карманов всю мелочь и сосчитали ее.

— До мотеля нам хватит, — постановил Василий. — Он, наверняка, отправляется туда.

— Смотри, он поймал машину. Давай я подойду и подслушаю, какой он назовет адрес.

Оксана сделала вид, что читает наклеенные на столб объявления, а сама напрягла слух, чтобы не пропустить ни слова из разговора Аркадия с шофером такси. Потом она быстро вернулась за ларек.

— Он поехал на Советскую улицу, к Большому универмагу.

— Надо не упустить его! Ждать следующего автобуса слишком долго! Пошли ловить такси!

Такси пришлось дожидаться минут пять. Догнать машину, которая увезла Аркадия, было уже нереально.

— К Большому универмагу! — сказал Василий шоферу и уставился на щелкнувший счетчик. Денег у них было в обрез.

Когда они приехали, никакого Аркаши возле универмага не было.

— Стой здесь, а я пойду поищу внутри! — скомандовал Василий.

Он обежал по кругу все четыре этажа магазина и, не увидев нигде искомой кудрявой шевелюры, на эскалаторе спустился вниз. Оксана стояла внизу возле входа и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

— Вон он! — тихо сказала она, как только Василий подошел. — Кажется, опять собирается ловить машину. Или нет?

Они присмотрелись и вдруг увидели, что Аркадий достает из спортивной сумки какие-то пакеты.

— Пошли! — шепнул Василий, и они стали осторожно подкрадываться к небольшому скверику, где Аркадий уже беседовал с подошедшим мужчиной. — Надо встать так, чтобы был отчетливо виден фасад Большого универмага. И в то же время, чтобы Аркадий и тот мужик стояли почти в профиль при передаче товара и денег…

Он уже достал из сумки фотоаппарат и теперь устанавливал выдержку и наводил резкость.

— Клиент достал деньги… Так… — комментировала Оксана. — «Преступник» оглядывается по сторонам. Давай!

Василий три раза щелкнул затвором.

— Есть!

«Детективы» зашли за угол здания и только здесь смогли спокойно вздохнуть. На случай неожиданностей они договорились, что будут изображать влюбленную парочку, которая увлеченно фотографируется на фоне всего, что попадается на пути. Впрочем, влюбленность им изображать и не приходилось — она была написана у них на лицах.

Оксана осторожно выглянула из-за угла и доложила, что Аркадий продолжает торговать своими пакетами. К нему уже успело подойти человек пять. Вдруг он торопливо засунул пакет обратно в сумку и поспешил на трамвайную остановку.

— Милиционер вон там, видишь? — шепнул Оксане Василий. — Он его спугнул. Скорее за ним на остановку!

Как назло, прямо перед Аркадием остановился трамвай, и он тут же вскочил в него. Оксана и Василий бежали изо всех сил, но желтые двери захлопнулись у них перед самым носом. Трамвай звякнул и медленно тронулся, а они остались стоять на остановке.

— Вот черт! — выругалась Оксана. — Упустили. Хотя, может, он уже закончил на сегодня свою «деятельность»…

— Нет, не думаю… — задумчиво кусал губы Василий. — Скорее всего он теперь направился в мотель. Ты не заметила, какой это был номер трамвая?

— «Тройка».

— Значит, он поехал до конечной, а на кольцевой собирается опять поймать «тачку». До мотеля оттуда по прямой.

Следующий подъезжающий трамвай оказался «тройкой».

— Надо ехать, — коротко сказал Василий.

Они доехали до конечной. На такси денег не было, до мотеля «Волга» добирались на автобусе. Вдруг он действительно отправился туда?

Мотель в разгар сезона был переполнен иностранными туристами. Видимо, сразу несколько групп остановились здесь проездом до Москвы. На стоянке теснились разноцветные фирменные автобусы с флажками, повсюду была слышна иностранная речь.

— Наверняка, он где-нибудь здесь, — сказал Василий, — зайдем внутрь.

Они вошли в здание мотеля, поклонились стоящему на входе швейцару и сказали, что направляются в бар. Эффектный седой старикан с пышными усами с достоинством кивнул им и жестом разрешил проходить.

Как только глаза привыкли к полумраку бара, Василий резко потянул Оксану к выходу.

— Во-первых, Аркаша там, он сидит за стойкой, — сказал он, когда они уже были за дверью, — а во-вторых, за столиком у окна окопалась рыжая Натали, староста нашей группы. Будет лучше, если она меня здесь не увидит.

Они вышли на улицу, притаились за одним из автобусов и стали наблюдать за входом.

Из дверей появилась молодая, сильно накрашенная и ярко одетая девица. Ее вид не оставлял никаких сомнений относительно рода ее занятий. За ней скромно шагал лысоватый мужичок лет пятидесяти в дорогом темно-зеленом костюме. Он едва доставал ей до плеча, и все время улыбался.

Прошло еще минут десять, и на улицу высыпала веселая компания женщин, видимо, итальянок или испанок, судя по темпераментной жестикуляции. Они пытались напеть русскую песню «Степь да степь кругом…», но перепутали ее со степом. Ужасно веселились и пытались отбить чечетку.

Следующим из дверей мотеля вышел высокий мужчина, похожий на англичанина или немца, и деловито зашагал по направлению к шоссе.

— Кажется, клюнуло, — шепнул Василий, провожая его взглядом, — сейчас появится наш клиент. А вот и он…

Аркадий спокойным шагом проследовал за высоким иностранцем. В этом не было ничего необычного, — ну, идет себе человек и идет в сторону дороги.

— Вот теперь пора, — сказал Василий Оксане, и они крадучись двинулись вдоль вереницы автобусов. — Боюсь, что близко подойти не удастся. Придется брать «телевиком».

Сделка между неким иностранным гражданином и русским парнем Аркашей состоялась на лесной опушке, по другую сторону шоссе. Василию удалось отщелкать несколько кадров. Он обещал, что на одном из них можно будет разглядеть даже достоинство долларовой бумажки.

— Интересно, а как он объясняется с ними? — спросила Оксана, когда они возвращались на автобусе в город. — По его физиономии не скажешь, что он полиглот.

— Думаю, для такого общения достаточно знать «мерси» и «фейсом об тейбл», — ответил Василий. — Остальное можно показать мимикой и жестами.

Итак, операция «Казаки-разбойники» была успешно завершена. «Детективы» прибыли к Ольге и доложили обстановку. Она уже ждала их с шикарным обедом из трех блюд.

— Просто не представляю, как вас благодарить, — твердила Ольга, — просто не знаю…

Василий и Оксана, скромные герои дня, сидели за столом и с аппетитом уплетали горячие ароматные котлеты с картошкой.

— Погоди еще, — хрустя огурцом, говорил Василий, — надо сначала проявить. Может, ничего не получится…

«Мишель Клемент — Высшая политехническая школа и Патрик Жилль — университет!» — объявил голос откуда-то сверху, и Мишель пружинистой походкой вышел на площадку. Зал взорвался криками. За Мишеля болели не только свои из Политехнической школы. Некоторые представители университета «изменяли» с ним своей родной команде. Разумеется, большинство изменников составляли девушки. Мишель нравился им. По общему мнению в студенческих кругах, Мишель был, что называется, душка. Он всегда острил, всегда все успевал, всегда прекрасно выглядел и, конечно же, отлично играл в теннис.

С Патриком они играли давно, с первого курса. Когда-то он был непревзойденным мастером, но последнее время Мишель все чаще выигрывал у него на тренировках. Сейчас, на отборочных матчах, от исхода их игры зависел расклад в турнирной таблице. И пусть борьба шла не за первое, а за третье место — накал страстей в зале от этого не уменьшался. Мишель и Патрик вне теннисного корта были приятелями, но стоило им встать по разные стороны сетки, как они превращались в хладнокровных и беспощадных противников.

Подача была со стороны Патрика. Он весь подобрался, сдвинул со лба белую кепку с длинным козырьком. Мишель уже поджидал мяч в левом углу. Он хорошо изучил его тактику. В удары он вкладывал всю силу, ему казалось, что внутри у него таится столько энергии, что ее не израсходовать и за несколько дней. Тин — тон! Тин — тон! — ритмично стучал мяч о резиновое покрытие. Пока не запутался в сетке со стороны Патрика. Зал слился в едином вопле.

Мишель выигрывал. И чем дальше он отрывался, тем сильнее гудел зал. Многие девицы визжали во всю глотку: «Мишель! Мишель! Давай-давай, Мишель!»

Патрик выглядел совершенно бесстрастным. Во время перерыва Мари обмахивала его полотенцем, вытирала пот с открытого лба. Вокруг Мишеля суетилась Клер и еще несколько девиц. Они делали все молча, не задавая лишних вопросов. Сами заядлые теннисистки, они знали, что самое важное — это внутренний настрой. И неосторожным словом можно этот настрой сбить. Но Мишель уже почти не сомневался в победе. Оставалось выиграть еще один сет. «Жаль, что меня не видит Олья, — тяжело дыша после игры, думал он. — Жаль, что я тоже ее не вижу…» Он уже успел отправить ей письмо. В нем он рассказывал, что его благополучно выпустили из-под стражи под залог, который внесла за него мама. Она даже не ругала его, только смеялась. Писал, что страшно скучает, что ездил в Булонский лес и посетил там их «эрогенную зону», что не знает, как ему без нее жить, и что с нетерпением ждет ее письма. Он и не предполагал, что разлука будет настолько ужасной. Спрашивал, когда Ольга смогла бы к нему приехать. Ответ ему так до сих пор и не пришел. Вчера ночью он написал ей еще одно письмо, но не успел отправить…

Снова подача была со стороны Патрика. Мишель приготовился к фирменному левому удару, но Патрик вдруг послал мяч в самый дальний правый угол — и Мишель не успел его достать. Патрик несколько раз стукнул мячом об землю, поглядел исподлобья на сетку, снова на мяч и вдруг подал коротким крученым ударом, словно забивал мяч в землю. Кепка его сбилась на лоб, глаза заливал пот. И на этот раз Мишель не успел отбить мяч. Снова эйс! В зале началось что-то невообразимое. Нет, так этого оставлять нельзя! Мишель стал прыгать из стороны в сторону, стараясь отвлечь и запутать противника. Третью подачу Патрик решил отправить снова в дальний правый угол, но на этот раз Мишель предугадал его намерение и в яростном прыжке отбил мяч по диагонали. Одновременно с ударом он почувствовал, что теряет равновесие и со всего размаху приземлился на правое плечо. «Вот черт!» — выругался про себя он и понял, что не успевает к следующему мячу. Теперь уже зал ревел, не переставая. Где-то совсем неподалеку послышался истерический, почти ультразвуковой вопль Клер. К Мишелю уже бежали ассистенты и спортивный врач. Превозмогая боль, он поднялся и сделал руками успокаивающий жест.

— Будешь играть? — крикнул ему тренер.

Мишель молча кивнул и снова встал в стойку. Рука нестерпимо ныла. Но Мишель знал, что эта боль неопасна. По опыту он чувствовал, что это всего лишь ушиб.

Стиснув зубы, едва не вскрикивая от боли, Мишель доиграл этот матч. Но победа Патрика была уже предопределена. Мишель не подавал виду, что ему тяжело играть. Ему не хотелось, чтобы вокруг говорили, будто он проиграл из-за травмы руки. Он проиграл — потому что проиграл. Сам для себя он прекрасно осознавал, что просто допустил тактическую ошибку. Надо было спокойно доигрывать этот гейм и брать свою подачу, а не рисковать…

После игры все, конечно, бросились поздравлять Патрика и утешать Мишеля.

— Ничего-ничего, я еще тебя сделаю… — улыбался Мишель приятелю, стараясь не показать, как сильно он расстроен.

— Это, наверное, та русская девчонка так тебя вымотала, — сказал Патрик, наклонившись к его уху. — Такая крутая девчонка… — он шутливо втянул голову в плечи и оглянулся, нет ли поблизости Мари.

— Если бы дело обстояло так, я бы не расстраивался… — сказал Мишель. — И вообще, нечего придумывать мне оправдания. Проиграл и проиграл.

— Ладно, не о том речь. Ты идешь на вечеринку в честь дня рождения Клер? По-моему, все едут прямо сейчас.

Мишель глубоко вздохнул. Ему не хотелось идти ни на какую вечеринку. Тем более к Клер. Но отказаться было невежливо.

Через полчаса свежий, умытый, в голубом джинсовом костюме, Мишель ходил вдоль цветочных рядов и выбирал букет для именинницы. Его мокрые после душа кудри сохли на предвечернем солнце.

— Скажите, а какие цветы дарят девушкам на двадцатилетие? — осведомился он у пожилой продавщицы цветов с сиреневыми, как у куклы, волосами.

— А это смотря какая девушка, — с лукавой улыбкой ответила ему цветочница. — Если любимая, тогда, конечно, красные. И лучше розы. Если невинная, тогда, конечно, белые. Лучше всего лилии. Если упрекнуть ее в чем-нибудь хочешь, дари какие помельче. Цветами ведь многое высказать можно. И любовь, и передышку в любви. Желтый, например, всегда считался цветом измены…

— Мне вот этих желтых нарциссов, пожалуйста, — перебил ее Мишель, — да побольше.

Когда он с пышным желтым букетом подъехал на такси к выстроенному в американском стиле особняку, в котором жила Клер, веселье там было в самом разгаре. Из окон второго этажа доносилась музыка, за занавесками мелькали цветные огни. Мишеля встретили радостными криками. Сама Клер вышла к нему в потрясающем золотистом вечернем платье с оголенной спиной. В ушах ее и на шее поблескивали оправленные в золото бриллианты. Светлые кудряшки она заколола над ушами позолоченными заколками.

— Ну что же ты так долго? — она подбежала и сразу окутала его нежнейшей аурой каких-то дорогих духов. — Без тебя все какие-то вялые и скучные…

— Поздравляю тебя, — улыбнулся Мишель, чмокнул ее в щеку и вручил подарок — ручку с золотым пером фирмы «Parker». — Извини за столь неоригинальный подарок, просто я подумал, что все побоятся быть банальными и подарят тебе что-нибудь этакое, а я на их фоне буду выглядеть элегантным любителем классики…

— Какая прелесть! — воскликнула Клер, и не успел Мишель опомниться, как она прильнула к его губам долгим и настойчивым поцелуем.

В это время в холл шумной компанией высыпали Патрик, Мари и еще несколько человек.

— О! — воскликнул Патрик и закрыл ладонью глаза, словно от солнца. — Какая страсть! Эта страсть слепит мне глаза! Пойдемте, ребята, не то мы все тут ослепнем… — и они с хихиканьем удалились.

Мишель осторожно отстранил от себя разомлевшую Клер.

— Ты решила прямо с порога сбить меня с ног? — спросил он, надеясь, что ему удастся перевести все в шутку. — Может, для начала нальешь мне чего-нибудь освежающего? Должен же я выпить после неудачного полета над кортом?

— Конечно, дорогой, — весело прощебетала Клер, как будто Мишель был ее супругом, который только что вернулся со службы.

Они прошли в просторную комнату, где все танцевали, собравшись огромной гурьбой. В центре круга несколько мальчиков пытались изобразить элементы нижнего брейка. У противоположной стены на столике стояли разнообразные напитки и закуски. На отдельном подносе, похожие на поросль прозрачных сталагмитов, сверкали чистые бокалы. Клер взяла себе один, а другой подала Мишелю.

— Что тебе налить? — спросила она.

В душе у Мишеля вдруг прорвалась горькая обида и досада за проигранный матч. Все вокруг веселились, и никому не было дела до его поражения. Клер? Ей, кажется, нужно от него только одно…

— Мне, пожалуйста, чего-нибудь покрепче, — попросил он, — например, русской водки.

Клер сразу же изменилась в лице. Глаза ее сами собой сузились, как у рыси.

— И давно ты увлекаешься русскими напитками? — как бы между прочим поинтересовалась она.

— Нет, не очень, — охотно ответил Мишель.

— Ну тогда наливай их себе сам! — вдруг вспыхнула Клер и гарцующей походкой прошла в сторону кухни.

Следом за ней выбежала встревоженная Мари.

Мишель встал, подошел к строю бутылок, выбрал бренди и плеснул себе в золотистую коньячную рюмку. Водки среди выставленных напитков он не нашел.

Мишелю ужасно хотелось напиться. Вопреки всем правилам этикета, он опрокинул бренди прямо себе в глотку, после чего налил еще одну рюмку и еще одну… Последнюю он взял в ладонь и принялся покачивать в руке, чтобы напитку передалось тепло.

Заиграла медленная музыка, пел Джо Дассен, которого хозяйка дома просто обожала. Мишель уже почти уснул, не выпуская из рук рюмку с бренди, как вдруг почувствовал, что чьи-то настойчивые пальцы пытаются эту рюмку у него отнять. Он приоткрыл глаза. В комнате был интимный полумрак, тут и там покачивались танцующие пары. Они почти не танцевали, просто прижимались друг к другу, пользуясь поводом, чтобы заняться легкой любовной игрой. Мишель даже не увидел Клер — он почувствовал ее, ноздри ему защекотал экзотический запах ее духов.

— Пойдем танцевать… — почти беззвучно шепнула она. — Ведь ты на меня не сердишься?

Мишель оставил ее вопрос без ответа, но, тем не менее, подчинился. Они встали, и Клер за руку провела его поближе к двери, ведущей на открытую террасу. Там она остановилась, завела обе его руки себе за спину и закинула свои тонкие руки ему на шею. В этот момент музыка закончилась. Некоторые пары разомкнули объятия и поменялись партнерами, но Клер держала Мишеля мертвой хваткой, пока Джо Дассен не запел новую медленную песню. Мишелю ничего не оставалось, как продолжать танец, ощущая под ладонями гладкую мускулистую спину Клер. «Спина, достойная хорошей спортсменки», — усмехнулся он про себя. Когда-то Клер ему нравилась, умело бередила в нем мужской интерес, но, познакомившись с нею поближе, он понял, что души их существуют как будто на разных полюсах, далеко, невыразимо далеко друг от друга. Даже когда он занимался с ней любовью, проникал глубоко в ее тело, сливался с ней в одно целое, они ни на миллиметр не приближались друг к другу. Почему-то сама Клер этого не поняла. А может, она просто не привыкла задумываться над такими вещами.

— Мишель, — томно шептала она, — поцелуй меня, Мишель… По-моему, ты уже достаточно погулял на свободе… И я тоже, — она потянулась губами к его губам, — я уже больше не могу, Мишель… — и губы Клер мягко обхватили его упрямо стиснутый рот, влажный язык стал искать пути, чтобы проникнуть внутрь…

Мишелю ничего не оставалось, как уступить ей. Он целовался и представлял себе, что снимается в эротическом фильме, и после съемок актеры будут просматривать отснятый материал, хлопать друг друга по плечу и делиться впечатлениями. Но Клер от этого «киношного» поцелуя все больше и больше распалялась. Теперь она уже совсем махнула рукой на условности и стала тереться бедрами о низ его живота. Мишель, как мог, уворачивался. Тогда Клер сползла чуть вниз по его ноге и стала вверх-вниз елозить по ней. При этом она издавала тихое, но страстное мычание. К счастью, очередной медленный танец кончился, и кому-то пришло в голову включить свет. Клер тут же отпрянула от Мишеля, взяла его за руку и утащила на террасу. Оставшиеся обменялись понимающими взглядами.

— Пойдем! Пойдем! — горячо зашептала она, придавив Мишеля к каменному столбу, подпирающему крышу. — В мою комнату можно пройти прямо через террасу… Я так хочу тебя, Мишель… Я так по тебе скучала…

Прохладный вечерний воздух окончательно отрезвил Мишеля. Что он делает? Он же не собирался продолжать отношения с Клер… Он не должен идти у нее на поводу. Нет, он уже решил для себя — он будет ждать, пока Олья снова приедет во Францию. Ждать, даже если на это понадобятся месяцы. Раньше он думал, что настоящую любовь нельзя испортить физической изменой. Он и сейчас так думал. Но он уже познал это отвратительное чувство пустоты, которое охватывает после близости со случайной женщиной, это ощущение полного морального и физического опустошения. Нет, любовь не должна разрушать. Лучше уж сразу перебороть себя, чем покупаться на сомнительное животное удовольствие засунуть кусок тупо разбухшей плоти в такое же тупое, похотливое отверстие…

Мишель рывком вырвался из объятий Клер, но тут же устыдился своей грубости.

— Ой! — вскрикнул он, пытаясь хоть как-то спасти неловкое положение. — Ты же поломала мне все ребра! Ну-ка, дай я проверю… — он ощупал свою грудную клетку, сделал несколько наклонов и приседаний. Потом прошелся по террасе на руках.

Клер взирала на него молча и совершенно серьезно. Она спокойно дождалась конца спектакля, однако когда Мишель попытался прямо на руках уйти с террасы, она схватила его за ногу и заставила принять нормальное положение. Повернув к себе, она прижала его к стеклянной двери и, глядя на него в упор сверкающими в темноте глазами, спросила:

— Ты что, все еще не забыл эту сумасшедшую русскую? Тебе очень понравилось сидеть по ее милости в полицейском участке?

Мишель продолжал гнуть свою линию:

— А что, кормят там неплохо, телевизор дают смотреть… Можно даже книги заказывать из библиотеки… Я там новую статью начал писать. И знаешь…

Но Клер не дала ему закончить.

— Пойми, Мишель, она уехала в свою вонючую Россию, к своим вонючим красным… И они ее больше не выпустят. Наверняка кагэбэшники выследили вас, когда вы шлялись в обнимку по Парижу. Она у них на заметке. Разве ты не читал про их советские порядки? Опомнись, Мишель… Очнись от всего этого бреда. Хочешь, я тебе в этом помогу… Пойдем со мной… Я буду активной сегодня… Я сама доведу тебя до грани…

— Клер! — Мишель поднял глаза и перехватил ее пылающий взгляд. — Ты очень красивая. Ты хорошая во всех отношениях. Ты просто замечательная девушка. И я завидую тому парню, которому выпадет честь все это оценить. Но я занят, Клер. Я уже принадлежу другой… Я обещал самому себе, что…

Клер вдруг оттолкнула его, стащила с ноги золотую туфлю с черной шпилькой и изо всех сил швырнула ее в стеклянную дверь. Осколки с оглушительным звоном посыпались прямо в комнату, где в темноте танцевали гости.

— Дерьмо! — истошно выкрикнула она. — Ты просто дерьмо! Ты специально приперся сюда, чтобы изводить меня, чтобы испортить мне день рождения! Чтобы я выслушивала от тебя всю эту детскую чушь! — она повернулась и, хромая в одной туфле, побежала вокруг дома по террасе, потом грязно выругалась, стянула вторую туфлю и выкинула ее прямо в палисадник.

В комнате включили свет. Гости гурьбой высыпали на террасу. Там стоял растерянный Мишель. Не выдержав направленных на него насмешливых, укоряющих и просто любопытных взглядов, он рванул сквозь толпу, сбежал по лестнице и впрыгнул в машину. «Бежать! Скорей бежать отсюда, от этой мишуры, от пустого веселья, от досадного и нелепого поражения в матче…» Он резко надавил на газ и через минуту уже мчался по ярким улицам ночного Дефанса…

Пока последние гости не покинули ее дом и шум мотора не растаял в ночной тишине, Клер не открыла запертую дверь своей спальни. Сколько ни стучались в нее гости, сколько ни просили открыть, Клер оставалась неумолима. Накрывшись с головой пледом, она плакала. Ее душила обида. Как это так, она богатая, красивая, из хорошей семьи девушка, оказалась на чашах весов с какой-то русской дешевкой?! Сам факт казался ей унизительным. Мало того, дешевка умудрилась ее перевесить!

Клер сбросила сверкающее платье и, надев длинную футболку на голое тело, вышла из спальни и прошла в гостиную. Здесь было прохладно. Сквозь разбитую стеклянную дверь дул ветерок и развевал белую прозрачную штору. Клер подошла к столику с напитками, налила себе бренди и опустилась с рюмкой в кресло, то самое, где еще недавно сидел Мишель. «Чем только она его взяла? — думала она. — Ну, смазливая мордашка… Ну, фигура… Мало таких, что ли? Надо же, из-за нее даже трахаться отказался… Нет, он просто заболел», — заключила она и сделала маленький глоток бренди. Напиток обжег ей губы и язык. И вдруг Клер увидела возле кресла знакомую белую спортивную сумку. Это была сумка, которую в спешке забыл Мишель.

Клер лениво потянулась к ней, поставила перед собой между раздвинутыми коленями и задумчиво расстегнула «молнию». В сумке лежала ракетка в чехле, пластиковый контейнер с мячами, полотенце, пакет с теннисной формой и еще какие-то мелочи. Клер вытянула из пакета белую смятую футболку с надписью «Ecole Polytéchnique» и прижала ее к лицу. Она по-прежнему хотела Мишеля. Даже после скандала она хотела его ничуть не меньше, а может быть, даже больше. Но это лишь злило Клер. Она снова пошарила рукой в сумке и извлекла портмоне. С досадой бросила обратно. Потом вытянула пачку сигарет «Галуа» и отправила следом. И вдруг в боковом кармане она нащупала конверт. Письмо! Она осторожно достала его и впилась глазами в адрес. Письмо отправлялось в СССР! Коломиец Оле. Ну и фамилия, язык можно сломать! Нет, она не будет женщиной, она не будет француженкой, если сейчас же не распечатает и не прочтет его.

Клер помчалась на кухню, поставила на огонь кастрюлю с водой и, пока закипала вода, нервно ходила из угла в угол. Она распечатала конверт, не повредив его. Дрожащими пальцами Клер развернула письмо и стала читать:

Василий и Ольга разглядывали фотографии. Цвет получился не очень естественным, зато качество — отменное. Они выбрали лучшие шесть снимков: три, запечатлевшие «фарцовку» возле Большого универмага, а другие три — незаконный обмен валюты. Аркадий-фарцовщик имел на фотографиях вид угрюмый и даже слегка презрительный, а Аркадий-валютчик подобострастно заглядывал в глаза клиенту. На одном из снимков отчетливо читалась цифра — 50 долларов.

— А пятьдесят долларов — это много или мало? — спросила Ольга.

— Не знаю. Наверное, смотря где. У нас одни цены, за границей — другие. Тебе виднее, — улыбнулся он.

— Знаешь, я уже успела забыть, что всего лишь неделю назад была в Париже.

— Кстати, как ты сдала лексикологию?

— На пять. По-моему, все уже по инерции ставят мне пятерки. Отвечала-то я так себе.

— Они покупаются на твой французский… Ты не спрашивала во Франции, сильный ли у тебя акцент?

— Спрашивала. Говорят, что почти нет акцента. Но по виду сразу определяли, что я не парижанка… — Ольга сразу вспомнила кафе, обклеенное купюрами, и швейцара, который с первого взгляда признал в ней иностранку. — Наверное, у нас у всех во взгляде что-то такое — смесь удивления с черной завистью…

Они рассмеялись. Василий пришел без Оксаны, и теперь у Ольги была возможность поговорить с ним. Они сидели на кухне и пили чай.

— Слушай, Савельев, а кто такая эта Оксана? Где ты с ней познакомился? — задала Ольга давно волнующий ее вопрос.

Лицо Василия сразу приняло мечтательное выражение.

— Мне страшно повезло, — сказал он, — а может быть, просто пришло время. Я гулял по городу с фотоаппаратом, я называю это «охотиться на жизнь», и наткнулся на это чудо природы. Она заметила, что я ее фотографирую, и сама подошла. Говорит: «Вы фотографией увлекаетесь? Не могли бы вы заснять мою коллекцию моделей?» И позвала меня к себе домой. У нее мама замечательная, пишет стихи. Такая молодая, как будто и не мама, а наша ровесница. Они с Оксаной как две подружки. Только Оксана… она еще совсем ребенок… Правда, она красивая? — с гордостью спросил он.

— Мне она понравилась, — серьезно ответила Ольга. — А сколько ей лет?

— Восемнадцать. Закончила художественное училище после восьмого класса. У нее еще никого не было, кроме меня. У нас как-то очень быстро все получилось. Теперь мы даже планы общие строим. Вот, хотим махнуть в Питер. Я попробую перевестись в Ленинградский университет, а она будет поступать там в Мухинское…

— Вы просто молодцы, — Ольга закурила сигарету и молча подошла к окну.

Василий некоторое время сидел молча и сосредоточенно размешивал ложкой чай. Он пил уже третью чашку. Потом встал, подошел к Ольге сзади и дружески обнял ее за плечи.

— Знаешь, ты очень много для меня сделала, — сказал он. — Может быть, ты сама этого не сознавала… И я… я совсем не перестал тебя любить. Ты для меня стала родная, это правда. Только теперь я люблю тебя как сестру. Я очень много рассказывал про тебя Оксане, показывал фотографии… И даже слайды, те слайды. Тогда несколько я оставил себе. Не обижайся.

— Да я и не обижаюсь, — Ольга повернула к нему лицо и улыбнулась. В глазах ее стояли слезы. — Я, наоборот, страшно за тебя рада…

— Так почему же ты плачешь?

— Просто, вспомнила… Я ведь тебе не рассказала…

— А я еще в кафе догадался, — перебил ее Василий. — Ты влюбилась в Париже, да?

— Да. И только теперь до меня начинает доходить, какую я совершила глупость. Я сама, своими руками, испортила себе жизнь… Я уже никогда не смогу его забыть. И никогда, никогда больше не увижу… Как бабушку Капитолину… — она уронила лицо в ладони и замотала головой. — Мы знали друг друга, если считать чистое время, не больше недели… Это была удивительная жизнь, и не только из-за Парижа. С ним мне было необыкновенно легко и хорошо, как ни с кем и никогда. Как будто соединили две нужные детали, и только тогда механизм заработал…

— Вот это ты очень точно сказала, — заметил Савельев.

Они проговорили с Василием до самого вечера. Когда он ушел, у Ольги на душе было легко и светло, как будто в комнате стояли те самые колокольчики, что он принес ей тогда…

Наутро Ольга проснулась в решительном настроении. Ей предстояло выдержать схватку с Аркадием. Заманить его к себе домой не составляло труда. Ольга зашла к Жанне Константиновне и сказала, что ей нужно помочь передвинуть шкаф. Разумеется, Аркаша тут же вызвался помогать.

— Заодно и кофейком угостишь, — не преминул добавить он.

Как только они вошли в квартиру, Аркадий обнял Ольгу за плечи и интимно зашептал ей в ухо:

— Ну что, соскучилась тут одна ночи-то коротать? Я ведь не только шкафы могу двигать.

Ольга молча отстранилась и прошла в комнату. Аркаша с недоумением на лице последовал за ней.

— Мать, ты чего такая смурная? Забыла, что ли, как в кис-мяу во дворе вместе играли?

Ольга, все так же молча, указала Аркадию на диван, а сама села за круглый стол, словно в президиум.

— Во-первых, я тебе не «мать», и не смей так ко мне обращаться. А во-вторых, ты действительно умеешь не только шкафы двигать. Вот как раз об этом я и хочу с тобой поговорить.

Аркадий заерзал на диване, как будто под ним был муравейник.

— Нет, правда, ты чего такая сегодня серьезная? Случилось, что ли, чего? — он отвернулся к окну, пытаясь укрыться от Ольгиного взгляда.

— Скажи мне честно, Аркадий, ты заходил сюда, в квартиру, пока я была во Франции?

— Не, не заходил, — поспешно и с готовностью ответил Аркаша. — Ты же меня уже спрашивала…

Ольга будто и не слышала его ответа.

— Это ты взял бабушкино колье? — в ее голосе послышались совершенно ледяные нотки.

У Аркадия тут же вытянулось лицо.

— Колье? — высоким голосом переспросил он. — Какое колье?

— Ты сам знаешь, какое. Оно пропало. Оно лежало в серванте, а когда я вернулась, его уже не было. Кого мне прикажешь подозревать? Неужели твою бабушку, Жанну Константиновну? Если уж на то пошло, только из-за нее я не заявила в милицию о пропаже. Я просто ее жалею, ей же потом из-за тебя, дурака, переживать. А в том, что это ты сделал, я не сомневаюсь. Я же по глазам вижу, что ты меня обманываешь. Не напрасно мы во дворе столько лет вместе играли… Я ведь тебя насквозь вижу…

Аркадий покрылся холодным потом.

— Так вот, значит, зачем ты меня позвала, стерва. Дело мне хочешь пришить, да? А какие у тебя будут доказательства? Какие? Да не был Я здесь, и все! И никакого колья твоего не видел!

Ольга встала из-за стола и открыла створку серванта. Достав оттуда какой-то конверт, она протянула его Аркадию.

— Тебе нужны доказательства? Смотри. Только не вздумай их рвать, у меня есть негативы. В одном безопасном месте. И если ты не расскажешь мне все честно про бабушкино колье, то эти негативы перекочуют совсем в другое место!

Аркадий молча, с побледневшим лицом разглядывал себя на фотографиях. Ему отлично было известно, по каким статьям и на какой срок он может «загреметь», если эти снимки попадут в милицию.

— Ну, ты и стерва… — пробормотал он, качая головой. — Не знал, что ты такая стерва…

Ольга нервно чиркнула спичкой и закурила сигарету. Молча подошла к окну, стряхнула пепел в пепельницу из половинки большой ракушки.

— Да, я стерва, — неожиданно хриплым голосом отозвалась она. — Извини, по-другому не могу, потому как я теперь одна… — она пожала плечами, как будто поежилась. — Полюбовно ты мне говорить не хочешь, а драться я не умею. Тут ведь поневоле сделаешься стервой, — она выдохнула в форточку облако прозрачного дыма. — Поэтому сейчас ты мне скажешь все, что ты знаешь про бриллиантовое колье. Ты что, уже его продал?

Аркадий сидел бледный, как бумага.

— Неужели, — бормотал себе под нос он, — неужели это Любаня… Вот сучка…

Ольга поняла, что разгадка уже близка. Судя по всему, Аркадий понял, что ему не отвертеться.

— Ладно, — решительно объявила она, — пошли пить кофе. Я расскажу тебе, что это за колье. А ты расскажешь мне, куда оно пропало. Идет?

Аркадий молча кивнул.

Ольга смолола в старинной ручной кофемолке кофейные зерна и поставила на огонь джезву с кофе. При этом ей сразу вспомнился Мишель. «Как он там? — подумала она. — Если бы он только знал, чем я тут занимаюсь…» Когда кофе был готов, Ольга разлила его по изящным фарфоровым чашкам и села напротив хмурого и надутого Аркадия.

— Тебе сахар нужен? — спросила она.

— Нет, — буркнул он.

— Тогда перейдем к делу. У нас в серванте хранилось старинное колье. Бабушка Капитолина, если ты ее еще помнишь, — с нажимом добавила Ольга, — незадолго до смерти рассказала мне, что оно передавалось в нашей семье по женской линии с восемнадцатого века. Это очень дорогая, а для меня вообще бесценная вещь. Вот почему мне пришлось стать стервой и припереть тебя к стене…

— К какой еще стене? — не понял Аркадий.

— То есть прибегнуть к шантажу, — терпеливо разъяснила Ольга и отпила горячий несладкий кофе.

Аркадий посмотрел на нее исподлобья.

— Не брал я вашего колья, — сказал он, — чтоб мне сдохнуть, не брал.

— Но ты ведь был здесь в мое отсутствие, не так ли?

— Ну, был…

— С кем ты здесь был?

— С кем, с кем, с «телкой»…

Ольгу охватило отвращение. Выходит, что этот верзила водил в ее квартиру девиц и с ними…

— Вы спали на диване? — у Ольги сами собой скривились губы.

— Мы не спали! — обиделся Аркадий. — Чего я сюда, спать, что ли, ее приводил?

— Ладно, спали, не спали… Сколько раз ты притаскивал сюда девиц?

— Три раза. Но я приходил с одной и той же, — поспешно добавил он.

Как будто Ольгу интересовал его моральный облик!

— Кто она такая? Ты давно ее знаешь?

— Ну прям, давно. Познакомились на дискотеке в ДК ткацкой фабрики.

— И ты сразу притащил ее в нашу квартиру? — обреченно спросила Ольга.

— Ну да, я заранее прихватил ключ. Не на лавке же ее раскладывать. Я люблю, чтобы с комфортом…

Ольга гневно вскинула на него глаза.

— Пожалуйста, избавь меня от этих гнусных подробностей. Ты знаешь, где она живет?

— Ну, примерно знаю. В общаге она живет. Помнишь, на улице Шевченко корпуса ткацкой фабрики?

— Представь себе, не помню! — огрызнулась Ольга.

Она была страшно зла на Аркадия за беспардонное вторжение на ее суверенную территорию. При мысли о том, что какая-то юная блудливая ткачиха сидела на ее стульях, мылась в ее ванной, Ольге становилось тошно. И потом, почему Аркадий делал все это тайком, без ее ведома? Если уж он такой друг детства, пусть бы сказал, попросил… Мол, уступи мне на время квартиру, Оля. Мне негде встречаться с подругой. Неужели Ольга бы его не поняла? — она снова прищурилась на Аркадия.

— Ты сможешь прямо завтра ее там найти?

— Ну, не знаю… Я не спрашивал у нее номер комнаты. У нас ведь с ней не так, чтоб серьезно…

Ольга допила кофе и со стуком поставила чашку на блюдце.

— Завтра же ты ее найдешь и заберешь у нее колье, понял? Как ты будешь это делать, меня не волнует. Если она уже успела продать колье, пойдешь вместе с ней по следу. Из-под земли мне его достанешь, понял? Иначе я плюну на все и заявлю о пропаже в ментовку… — Ольга вдруг поймала себя на том, что разговаривает, как какой-нибудь уголовник.

До чего она докатилась… Однако она прекрасно видела, какое действие производят на Аркадия ее слова, а главное — тон. К сожалению, по-другому он не понимал. У него в жизни все было просто, по законам двора. Если ты не возьмешь за горло, то возьмут тебя. Иначе не выживешь. Ольга это знала.

— Ну, я пойду… — сказал Аркадий и направился к двери.

— Фотографии выложи на стол, — сказала Ольга. — Я уберу их обратно в сервант. Когда вызволишь колье, отдам вместе с негативами. На память.

Аркадий послушно достал из кармана рубашки конверт и положил его на стол.

— И еще. Я, пожалуй, поеду с тобой в это общежитие. Когда соберешься ехать, зайди за мной. Спокойной ночи, юный Ромео, — и Ольга с грохотом закрыла за ним дверь.

Она вернулась в комнату и без сил повалилась на диван. Ей хотелось выть от отчаяния. В какое дерьмо приходится ей влезать! Видела бы покойная бабушка, как ее внучка-отличница, любительница классической музыки и стихов Пастернака, выступает в грязной роли шантажистки! Почему-то, когда не стало бабушки, она сразу же окунулась в самые зловонные канавы, какие только могут встретиться на обочинах жизни! Ольга вдруг вспомнила, что лежит на том самом диване, на котором Аркадий развлекался со своей девицей. Она в ужасе вскочила, побежала в ванную, налила в таз теплой воды и принялась влажной губкой с мылом оттирать синюю обивку. Она долго терла ее, меняла воду, снова терла, пока не заплакала… Снова с острой горечью она ощутила потерю любимой бабушки. Она почувствовала себя страшно одинокой — одинокой и жалкой.

«Если бы рядом был Мишель! — думала она. — Все было бы по-другому!»

Перед сном, долго лежа в постели с открытыми глазами, она считала дни, прошедшие со дня ее отъезда из Парижа. У нее получалась неделя. Интересно, а сколько дней может идти письмо из Франции в Советский Союз?

Ехать в общежитие они собрались только к вечеру, так было больше шансов застать эту девицу на месте. Ольга была настроена решительно. Ей казалось, что она готова придушить воровку прямо на месте. Но когда они подошли к обветшалому зданию общежития, Ольге вдруг стало жаль всех его обитателей. «Неужели в такой развалюхе можно жить?», — с ужасом подумала она. Каменный пятиэтажный дом постройки начала века, вряд ли когда-нибудь знавший капитальный ремонт, выглядел старой, ненужной уже никому вещью, которой пользовались долгие годы, а потом выбросили на помойку. Краска на стенах почти не сохранилась, невозможно было определить первоначальный цвет здания. По всему фасаду ветвились многочисленные глубокие трещины, а один из просторных балконов на втором этаже попросту отсутствовал. У входа дежурила полусонная вахтерша, которая не обратила на них никакого внимания.

— Ты не знаешь даже, на каком этаже ее комната? — возмутилась Ольга.

— Кажется, на первом. Она что-то рассказывала про маньяка-эксгибициониста, который шляется прямо у них под окнами, — ответил Аркаша.

Им предстояло обследовать два коридора — тот, что вел направо, и тот, что вел налево. Они решили начать с правого. Прошли весь коридор и не встретили ни одной живой души. Наконец-то, в самом конце, проходя мимо общей умывальной комнаты, они услышали плеск воды и звонкие девичьи голоса. Ольга никогда не слышала, чтобы женщины так смачно и со вкусом матерились. Они с Аркадием немного подождали, и вскоре из умывальной комнаты вышли две девицы в коротких ситцевых халатиках и с вафельными полотенцами через плечо.

— Извините, девушки, — с легким налетом похабности в голосе обратился к ним Аркаша. — Вы нам не подскажете, в какой комнате живет Любаня?

Девицы обернулись и уже хотели кокетливо захихикать, как вдруг заметили рядом с Аркадием Ольгу. Лица их сразу же поменяли выражение.

— А к Любане сейчас пришли, — слегка разочарованно сказала одна из них, — она вам все равно не откроет…

— А мы подождем, — сказал Аркадий. — Вы нам только скажите, в какой она комнате.

— В двадцать девятой, — нехотя сообщила другая, и обе зашагали по коридору.

— Пойдем в курилку? — предложил Аркадий, но Ольга протестующе покачала головой.

— Что-то мне не очень хочется здесь торчать. Давай лучше сразу. Я лично не вижу причин церемониться с человеком, который меня обокрал. Она-то не церемонилась ни с тобой, ни со мной. Она же знала, что ты из-за нее влипнешь — знала. И все-таки стащила колье…

Аркаша вздохнул и печально поморщил нос.

— Ну ладно, пошли.

Решили, что заходить в комнату будет один Аркадий. А Ольга на всякий случай встанет возле двери в коридоре. При необходимости она сориентируется.

Аркадий громко и требовательно постучал. Из комнаты не доносилось ни звука.

— Любаня, открой! — сурово произнес Аркаша. — Это я, Аркан. Не откроешь — дверь сломаю. Я знаю, что ты дома, — он снова заколотил по двери.

В комнате послышались возня и свистящий шепот. Затем щелкнул замок, и дверь распахнулась. На пороге комнаты стоял невысокий, плотный мужчина лет тридцати пяти. Красное лицо его было испещрено какими-то буграми и рябинками, как будто он переболел оспой.

— Какие-то проблемы? — мрачно осведомился он у Аркадия.

Ольга сразу заметила, как Аркаша весь сжался и опустил глаза в пол.

— Мы ехали сюда через весь город, — отозвалась она, решив выручить Аркадия. — И нам очень нужно поговорить с Любой.

— Вообще-то, я не тебя спрашивал, — сказал рябой, умудряясь даже при своем маленьком росте смотреть на Ольгу свысока.

Аркадий поднял голову, поняв, что ему не отвертеться.

— Ладно, пойдем, что ли, выйдем… — предложил он рябому, и тот, как был в майке, последовал за ним к выходу. Уходя, Аркаша кивнул Ольге на дверь, — мол, попробуй выяснить все сама.

Из комнаты уже вышла в халатике на голое тело невозмутимая Любаня. Это была девушка лет восемнадцати, пухленькая, с вытравленными под блондинку волосами и совершенно пунцовыми, то ли от помады, то ли от поцелуев, кукольными губами. Вроде бы в лице ее не было ничего некрасивого, и все же присутствовала какая-то странная, неуловимая ущербность. Или в линии остренького носа, или во взгляде синих, щедро накрашенных глаз. Весь ее вид выражал непреклонное: «Ну, и что еще ты мне скажешь?»

— Ну, здравствуй, Люба, — сказала Ольга таким голосом, как будто они с ней давно мечтали увидеться и, наконец, встретились. — Может, разрешишь мне пройти?

— Проходи, — Любаня скривилась и отвернулась.

Ольга решительно прошла в комнату и села на свободный стул. Оглядела нехитрый общежитский уют: три пружинных кровати с тумбочками, покрытый клетчатой клеенкой стол, трехстворчатый шкаф для одежды и штук пять стульев. Сквозь дыры в желтых занавесках веселыми «зайчиками» пробивалось закатное солнце. На столе стояла маленькая электрическая плитка. Ольга сразу вспомнила про керосинку, которая украшала их с Левиным пристанище в старом районе.

— У меня к тебе очень серьезный разговор, — угрюмо произнесла Ольга, — так что сядь, пожалуйста, напротив.

Любаня пожала плечами и подчинилась. Кажется, она уже догадалась, в чем дело. Ольга перехватила ее бегающий взгляд и в упор спросила:

— Где бриллиантовое колье? Только не говори, что ты его не брала, мы все равно из тебя его вытрясем.

На лице девушки в течение нескольких секунд сменилось около десяти разных выражений, и, остановившись на агрессивном, она развязным голосом сказала:

— А чой-то ты меня пугаешь? Ты меня не пугай. Слава Богу, пуганая…

Ольга не спускала с нее презрительного взгляда, как будто пыталась загипнотизировать змею.

— Это мое колье, — спокойным, будто идущим изнутри голосом произнесла она, — оно досталось мне от бабушки. Это фамильная вещь. И ты ее мне вернешь, — увидев, как вдруг побледнело лицо девушки при слове «фамильная», Ольга поняла, чем можно пронять эту Любаню. — Вернешь, иначе проклятие нашей семьи настигнет тебя в самый неподходящий момент, когда ты и не будешь этого ожидать… — Ольга вспомнила, как Мишель представлял ее сен-леонарскому рыбаку и с трудом сдержала улыбку. — Это колье хранили все женщины в нашем роду, и оно теперь несет в себе сверхъестественную силу… Раз в году, в день поминовения всех усопших, — при этих словах пунцовые губы Любани нервно дернулись, — …это колье мстит всем, кто посмел посягнуть на него за последние два века. И даже если ты избавилась от него, все равно ты, а не тот человек, который купил его у тебя, будешь отвечать за него перед духами…

— Но я его не продавала! — истошно выкрикнула Любаня, с детства наслушавшаяся на деревенской печке старушечьих рассказов про ведьм и привидения. — Я отдала его в счет долга… А что, оно на самом деле бриллиантовое?

Чтобы не показывать своего облегчения, Ольга встала, резко двинув стулом, и прошлась по скрипучему деревянному полу.

— Кому ты его отдала? — тихо, не оборачиваясь, спросила она.

— Райке из третьего цеха… — пролепетала Любаня, и в голосе ее послышались близкие слезы.

— Где можно найти твою Райку? — продолжала допрос Ольга.

— Она здесь же живет, в общаге. Но я одна боюсь к ней идти, она меня прогонит!

— Ты что, должна ей много денег?

— Чуть побольше месячной зарплаты. Она дала мне на пальто, а теперь требует отдавать с процентами…

Ольга вздохнула. Что-то до боли знакомое было в этой ситуации… Девушка оказывается должна другой деньги. И эта девушка, чтобы вернуть деньги, решается на воровство… Она встряхнула головой, чтобы отогнать эти неумолимо правдивые и потому еще более тягостные мысли.

— Ты хоть представляешь, сколько стоит это колье? — упавшим голосом спросила она. — Оно же старинное, антикварное. Ему цены нет!

— Но я же не знала! Я же не знала! — заголосила Любаня и стала размазывать по щекам черную тушь. — Мне же надо было хоть что-то ей отдать…

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ввалились Аркадий с рябым гостем Любани, оба красные и запыхавшиеся. Под глазом у Аркадия красовался лиловый синяк.

— Ольга, Ольга! — с порога закричал он. — Скажи ты ему, что ты со мной… Чихать я хотел на его Любку…

— Ах, ты так… — еще больше разъярился гость. — Оскорблять, значит, мою Любаню… — и он снова набросился на Аркадия с кулаками.

Любаня обхватила руками голову и вытаращенными глазами глядела на дерущихся. Ольга чуть отодвинулась на своем стуле, чтобы ее ненароком не задели. Когда же рябой схватил с тумбочки невесть откуда взявшийся там кухонный нож, Ольга вскочила и бросилась ему наперерез с криком:

— Сядешь, дурак! Положи!

Любаня пронзительно завизжала.

Это немного отрезвило обоих. Тяжело дыша и отплевываясь, они расселись по кроватям и закурили. В комнате повисла гнетущая тишина. Лишь изредка всхлипывала натерпевшаяся страху Любаня. Подождав некоторое время, пока мужчины совсем успокоятся, Ольга встала и миролюбиво произнесла:

— Я предлагаю считать всем, что произошло недоразумение. Мы все немного погорячились, и погорячились напрасно. К счастью, нам с Любой удалось все выяснить, и теперь мы должны сходить к одной Любиной подруге, чтобы до конца уладить дело. Мне хотелось бы извиниться перед вами, — она обратилась к рябому, — но дело, которое привело нас сюда, не терпит отлагательств. И если вам дорога жизнь и благополучие Любы, — она перевела взгляд на Любаню, закрывшую голову руками, — то вы не станете нам мешать.

Грамотная и подчеркнуто спокойная речь Ольги произвела на рябого отрезвляющее впечатление. Он прекрасно разрядился в драке с Аркашей и теперь был настроен вполне благодушно.

— Любань, мне тебя ждать? — спросил он, туша окурок в подвернувшемся блюдце.

— На всякий случай ждите, — ответила за Любаню Ольга и жестом приказала Аркадию подниматься.

Через пять минут все трое — Ольга, Любаня и Аркадий — стояли возле комнаты Райки, сорокалетней особы, прожившей в этом общежитии большую часть своей жизни. Замуж ей так и не удалось выйти, мужчин отпугивала ее грубая, почти мужская внешность и скандальный характер. Райка не стала приглашать их в комнату, чтобы не беспокоить соседок.

— Чего тебе, Любаня, поговорить? Поговорить пойдем в курилку, — сказала она, без всякого удивления взглянув на подбитый глаз Аркадия и аккуратный модный костюм Ольги. Похоже, она привыкла ничему не удивляться.

Когда все с наслаждением закурили сигареты — Аркадий галантно угостил женщин «Мальборо», — Ольга сразу взяла быка за рога:

— Рая, к вам по ошибке попало колье. Любаня отдала его вам по незнанию. Она не знала, что это колье нельзя никому передавать…

— Нельзя? — хрипловато переспросила Рая. — Это почему же нельзя? Заколдованное оно, что ли?

Она вложила в это слово столько иронии, что Ольге сразу стало понятно: с ней этот номер не пройдет. Эту не запугаешь, как наивную Любаню, привидениями и фамильными проклятиями.

— Я не буду вдаваться в подробности, но колье вам надо вернуть. Любаня потом с вами рассчитается деньгами.

Каким-то непостижимым образом Рая сразу же вычислила всю ситуацию. Может быть, сказался богатый жизненный опыт, а может, просто женское чутье.

— Она его слямзила, это колье, так, что ли? — спросила она с довольной улыбкой. — И теперь вы хотите все полюбовно замять и не заявлять в милицию, так?

— Ну, допустим, — ответила Ольга, решив, что играть с ней в прятки бесполезно.

— Это все, конечно, очень красиво-благородно, и сигаретки, опять же, фирменные, только мне-то от такого расклада какая польза? Долг-то мне кто теперь возвратит? Любанька, что ли? С ее-то зарплаты третьего разряда? Не, ребята, я так не согласная… — и Рая неторопливо затушила окурок о край стола, на котором стояла консервная банка вместо пепельницы.

— Но Любаня обязательно вернет вам долг, — сказала Ольга, — рано или поздно…

— А мне поздно не надо, — вдруг недобро прищурилась Рая, — мне надо сейчас, вот вынь да положь! А то не видать вам ваших брюликов, как своих ушей!

— А если мы в милицию заявим, — не сдавалась Ольга, — у вас все равно заберут колье!

— А мне что, я все на Любку валить буду! — Рая хрипло и глумливо расхохоталась.

— Вот видите, вот видите! — пропищала Любаня и снова залилась слезами.

Но тут в разговор вмешался Аркадий.

— Никакой милиции не будет, — усталым голосом сказал он. — Сколько тебе надо, тетя, за это колье? Я плачу. Пошли…

Аркаша заплатил за Любаню долг и взял с нее слово, что она скопит и вернет. А Ольга получила из рук в руки медную, обитую бархатом коробочку, в которой — она заглянула, чтобы удостовериться, — лежало бабушкино бриллиантовое колье. С боем, но она получила его обратно!

— Покажи хоть, что за игрушка… — пробубнил Аркадий, когда они вышли на улицу.

Ольга открыла коробочку. Даже при слабом свете уличных фонарей колье переливалось всеми цветами радуги.

— Вот это да… — присвистнул Аркадий и с уважением посмотрел на Ольгу. — Неужели восемнадцатый век? Такое бы баксов на семьсот, а то и на штуку потянуло. А если с аукциона, то и на пару штук… Коллекционная вещь… А тут еще что-то на обороте написано не по-нашему. Наверное, как это у них принято, имя мастера…

Ольга не стала рассказывать Аркаше, что именно написано на оборотной стороне ее бриллиантовой бабочки. Она с упоением вдыхала синий вечерний воздух и думала: «Вот если бы самой стать бабочкой… И полететь прямо через моря и горы, низко-низко над лесами и речками… Куда? Ну, конечно же, во Францию…»

Мишель, как обычно, выехал верхом на утреннюю прогулку до замка, прозванного местными жителями «На семи ветрах». Трубадур был в прекрасной форме и нес его размеренным, легким галопом. Этот белый конь с длинными и тонкими ногами был отличный бегун. Трубадура Мишель получил в подарок от деда еще на первом курсе, в честь поступления в Высшую политехническую школу. Слава Богу, было где содержать скакуна. Семья Клемент жила на окраине Парижа в респектабельном районе в большом двухэтажном особняке с многочисленными пристройками и гаражами. Стены и даже крыша белокаменного дома были густо увиты декоративным виноградом. Перед фасадом мама Мишеля, Эдит (родители назвали ее в честь Эдит Пиаф), разбила большой и пышный цветник и каждое лето заботливо ухаживала за ним. Июньские цветы отцветали, им на смену приходили июльские, потом — августовские, и наконец наступала прощальная и яркая пора пушистых георгинов, астр и хризантем…

Отец Мишеля, Жюльен Клемент, в свое время носил распущенные до пояса русые волосы и пел в рок-ансамбле, одном из многих, которые расплодились по всей Франции в пору ошеломительной популярности «Битлз». Впрочем, денег ему это занятие не приносило, да он и не нуждался в них, будучи обеспеченным сыном богатых родителей. С Эдит Ольман они познакомились на улице. Оба носили рваные джинсы, баловались «травкой» и распевали хипповские гимны. Быстро разочаровавшись в свободной любви, они поженились тайком от родителей и отправились в долгое путешествие по миру. С юности они отвергали законы, по которым жила богатая прослойка общества, и воспитали в том же духе сына. Разумеется, их протест не принимал болезненные формы — просто жили так, как им нравится. Они поддержали Мишеля, когда он выбрал для учебы демократичную Парижскую Политехническую школу вместо обычных для юношей его круга престижных Кембриджа или Гарварда. Мальчик волен в своем выборе. Значит, его интересует техника, а кроме того, он не хочет расставаться с Парижем. Это говорит лишь о его хорошем вкусе. Отец Мишеля уже в тридцатилетнем возрасте закончил факультет высшей математики в Сорбонне. Мама три года посещала занятия в одной из частных парижских художественных студий. Ее яркие полотна украшали оба этажа их особнячка.

Больше всего ей нравилось писать размытые натюрморты, составленные, например, из использованных банок из-под пива, смятых целлофановых пакетов или пустых бутылок различной формы.

— Единственное, что ты еще не изобразила на своих картинах, это использованные презервативы, — подшучивал над ней муж, на что она невозмутимо отвечала:

— Не люблю работать на злобу дня… Или ты хочешь, чтобы я влилась в ряды борющихся против СПИДа?

Мишелю с такими «мировыми предками» было легко жить в большой дружбе. Он почти ничего от них не скрывал, особенно от мамы. Худенькая, с такими же, как у Мишеля, темными вьющимися волосами, она выглядела почти как его ровесница.

Сегодня Мишель решил, что пришло время рассказать ей об Ольге. Он уже упоминал в разговоре о своей новой знакомой — русской студентке. И даже показал слайд, где Ольга прижимает к груди букет колокольчиков.

— Удивительное лицо, — сказала тогда мама. — У французских женщин не бывает таких тонких правильных черт. Она была бы похожа на какую-нибудь православную Богоматерь… если бы не этот жгучий взгляд.

Мишель доскакал до замка — готического, темного, с остроконечными башенками и густо зарешеченными арочными окнами. Там он развернулся, и Трубадур понес его обратно к перелеску, за которым начинались поля виноградников, а оттуда было уже совсем близко до их особняка.

Дома он принял душ, переоделся в свежую футболку, натянул шорты и спустился на первый этаж. Мама уже устроилась на кухне, чтобы позавтракать (как принято у французов, они завтракали два раза). Отец после первого завтрака уехал читать лекции, и теперь Мишель мог спокойно, без вечных отцовских шуточек и шпилек, поговорить с мамой. Он любил эти неторопливые разговоры за утренней едой и только сейчас, на каникулах, мог позволить себе такую роскошь — сидеть с утра, развалившись, на кухне и беседовать с мамой. Кухня была просторная и разделенная на две части плотной соломенной циновкой, увешанной всякими художественными изысками: декоративными снопиками из льна, гроздьями лука и чеснока, красиво засохшими плетьми хмеля… В одной части располагалась плита и прилегающие к ней длинные кухонные столы, микроволновая печь, две раковины, два больших холодильника, деревянные шкафы с посудой, а также полки, уставленные разной медной утварью. Все было начищено до блеска. Уборщица, которая приходила в их дом два раза в неделю, была женщиной старательной. Другая часть кухни представляла собой столовую. Вокруг большого овального стола орехового дерева стояли такие же ореховые стулья. С помощью сервировочного столика на колесиках готовые блюда переправлялись в столовую, а иногда и в гостиную. Сегодня мама приготовила японский омлет с зеленым луком и поджарила хрустящие тосты. Кроме того, на стол была подана ветчина, сыр и фрукты. После свежего воздуха Мишель с удовольствием набросился на еду. Мама отправилась за циновку варить кофе. Она делала настоящий восточный кофе, разогревая его в специальном ящике с раскаленным песком. Когда она внесла две дымящиеся китайские чашки с кофе, Мишель уже закончил завтрак.

— Мам, я хотел поговорить с тобой. Понимаешь, у меня возникли некоторые проблемы, — сказал он.

— Ты имеешь в виду теннис?

— Нет, конечно. Теннис меня не волнует, я все равно сделаю этого лысого черта Патрика…

— Значит, ты опять влюбился.

— Почему опять? Я и был влюблен. Как был, так и остался.

— В ту русскую девушку, которая посадила тебя за решетку? — На лице мамы появилось выражение искреннего веселья.

— Можешь, конечно, смеяться, но это так.

— И давно она уехала? Сколько прошло, месяц?

— Больше! Месяц и восемь дней, — с готовностью ответил Мишель.

— Неужели ты считаешь дни? — Мама пригубила кофе и тихонько покачала головой.

— Дело даже не только в этом, — задумчиво продолжал Мишель. — Просто мне еще тогда казалось, когда мы были вместе, что без нее в моей жизни будет не хватать чего-то очень важного. Знаешь, мам, если из механизма вынуть деталь…

— А она-то тебя любит? — с чисто материнским беспокойством спросила Эдит.

— Конечно! — без тени сомнения ответил Мишель, но потом вдруг сник. — Только вот… Она почему-то не отвечает на мои письма.

— Ты пишешь ей письма? — спросила мама таким голосом, словно речь шла о посланиях, выдавленных клинописью на глиняных табличках. Ей казалось нелепым покупать конверты, писать письма и ждать ответа на них, когда вот же он, телефон, сними трубку и скажи все, что тебе нужно.

— Да, я уже отправил два. И никакого ответа.

— Но ведь могло так случиться, что она их не получила, — предположила мама.

— Действительно, — протянул Мишель, — они могли затеряться, да и Олья могла куда-нибудь уехать. К матери, например… Она ездит к ней каждое лето на две недели.

— А кто у нее мать?

— Не знаю, — машинально ответил Мишель, и Эдит поняла, что это волнует ее сына меньше всего.

— Послушай, Мишель, — сказала она, торопливо закуривая. — Кажется, я поняла, что тебе надо сделать…

— Сначала затуши сигарету, — перебил ее Мишель. — Ты же недавно бросила курить.

— Ах да! — спохватилась Эдит и с досадой воткнула только что начатую сигарету в раскрытый спичечный коробок так, что та сломалась. Все пепельницы были вымыты и убраны. — Никак не могу привыкнуть! — всплеснула руками она.

— Ну не нервничай, — ласково сказал Мишель. — Лучше подумай о том, какой у тебя будет прекрасный цвет лица, если ты перестанешь курить. А теперь рассказывай, что ты придумала.

Эдит жалобно посмотрела на Мишеля.

— Ну, можно я буду хотя бы просто держать сигарету в руках? — спросила она.

— Держать можно, — разрешил Мишель. — Можешь даже размахивать ею во время разговора.

Эдит вынула из пачки новую сигарету и изящно зажала ее пальцами. Теперь она чувствовала себя в своей тарелке.

— У меня есть знакомый, — радостно начала она. — Он часто ездит в Москву, скупает там картины русских художников. Так вот, он может отвезти твое письмо в Россию, а там дать телеграмму на адрес, который ты напишешь на конверте. Твоей русской красотке останется только приехать в Москву и забрать письмо. Как тебе такой план? — Эдит грациозно отвела в сторону руку с незажженной сигаретой и сделала жест, будто она стряхивает пепел.

— Отлично! — воскликнул Мишель. — Тогда я смогу передать и приглашение, и деньги на билет!

— Ты хочешь, чтобы она приехала?

— Конечно… — Мишель печально опустил глаза. — Я же говорю тебе, что не могу без нее жить.

— А как же ты будешь жить без нее потом, когда она снова уедет?

— Не знаю, — совсем убитым голосом отозвался Мишель, — наверное, сойду с ума…

Эдит задумалась и поднесла свою «бутафорскую» сигарету к губам. Щеки ее запали, как будто она по-настоящему затягивалась дымом.

— Да, история… — сказала она.

Вечером вся семья сидела в гостиной у холодного камина. Традицию проводить вечера у камина в семье берегли, невзирая на время года. Мама вышивала бисером по шелку, это было ее последнее увлечение. Папа и Мишель играли в шахматы. Тихо звучала музыка «Магнитные поля» Жан-Мишеля Жарра. Смотреть телевизор в семье было не принято, считалось, что это «разжижает мозги». Исключение составляли любимые сердцу Мишеля трансляции чемпионатов по теннису и спортивные телеигры.

— Мишель, — обратилась Эдит к сыну, — у меня все из головы не идет наш утренний разговор. Зачем тебе себя так мучить?

— О чем это вы? — поднял голову от доски папа.

— Скажи Жюльену, Мишель. Пусть он тебе посоветует. В таких делах лучший советчик — мужчина.

Мишель встал из-за шахматной доски и прошелся по комнате. Тронул свисающие с потолка круглые медные колокольчики, и они отозвались хрупким прозрачным звоном.

— Только попрошу обойтись без шуток, — сказал он, не оборачиваясь. — Я предельно серьезен.

— Хорошо, — усмехнулся Жюльен, — давай, выкладывай, что ты еще натворил.

Мишель помолчал, словно собираясь с мыслями. И наконец выпалил:

— Папа, скажи, что мне делать? Я не могу жить без женщины…

— Ну вот! — хлопнул себя по коленям Жюльен. — И как же тут обойтись без шуток?

Но Эдит смерила его таким взглядом, что он тут же напустил на себя серьезный вид.

— Как что делать? — пожал плечами он. — Встречаться с женщинами, что же еще? Насколько я знаю, ты уже не мальчик.

— Но мне нужна определенная женщина, только она и больше никто.

— Ах вот оно что… — Жюльен задумчиво передвинул пешку на Е-4, а потом вернул обратно. — Тогда женись, — просто сказал он, как будто речь шла о воскресной поездке за город.

— Ты серьезно? — Мишель подошел и встал за спинкой его кресла.

— Вполне.

— А если она не француженка?

— Да хоть негритянка, — Жюльен схватил коня и начал примерять его по разным направлениям. «Совершенно бессмысленные действия», — машинально подумал Мишель.

— Нет, я не об этом, — продолжал он, — эта женщина живет в СССР.

— Ну и что? — бросил на него взгляд отец. — Высылай ей приглашение — пусть приезжает. Странно, что ты сам об этом не догадался…

— Про приглашение я догадался. Просто я думал, что мне еще рано жениться. Мне же всего двадцать два. Я даже не закончил учебу. И она тоже.

— Жениться никогда не поздно и никогда не рано. Вот мы с Эдит поженились, когда нам едва исполнилось по восемнадцать. Один молодой священник — кажется, где-то в Италии — взял и обвенчал нас. На Эдит не было никакого подвенечного платья, я тоже явился на церемонию в каких-то разодранных на заднице штанах. Ничего, живем ведь до сих пор. У любви не должно быть преград, вот что я тебе скажу. Что бы там ни писали в книгах, а преграды ее убивают…

— Убивают? — переспросил Мишель, и лицо его на глазах побледнело. — Тогда я немедленно женюсь!

Эдит звонко расхохоталась.

— Немедленно! Он немедленно женится! Вы посмотрите на него!

— Мама, ну перестань! — с обидой воскликнул Мишель.

— Да нет же, я просто радуюсь. И знаешь, что я подумала, пусть у вас все будет не так, как было у нас с Жюльеном. Только теперь я начала понимать, насколько это здорово — настоящая свадьба и белое подвенечное платье… Тогда, в молодости, все это казалось такой ерундой, просто никому не нужной мишурой… А сейчас я хочу пережить все это хотя бы со стороны…

— Если уж на то пошло, я себе по-другому это и не представляю, — заявил Мишель. — Только настоящая свадьба. Сначала Олья примет веру, она некрещеная, а потом мы обвенчаемся.

— Мы закажем ей самое красивое платье, которое только можно представить… — мечтательно сказала Эдит. — И я обязательно вставлю туда вышивку бисером…

— Что ж, за это надо выпить, — сказал Жюльен и отправился на кухню за бутылкой его любимого сотернского вина и бокалами.

Мишель ходил по комнате из угла в угол и, как сладкую музыку, слушал мамины размышления о его предстоящей женитьбе. Жить они будут здесь. Или, если захотят, снимут мансарду где-нибудь в Латинском квартале. После свадьбы они отправятся в турне по Европе, ведь бедная девочка нигде не была. Детей пока заводить повременят, надо сначала закончить учебу… А сразу же, как она приедет, они устроят, как положено, помолвку…

— Представляешь, у меня даже есть подарок для твоей невесты на помолвку! — радостно сказала Эдит. — Он так долго дожидался своего часа.

— Вот уж не думал, что ты будешь заранее беспокоиться о моей помолвке! Неужели ты прикупила его, когда вы ездили за змеями в Южную Африку? Или это какой-нибудь талисман из племени самоанцев?

— Да нет же… Это настоящая драгоценность, очень красивая и старинная вещь. Если хочешь, могу рассказать тебе ее историю.

— Ну, расскажи, — Мишелю стало интересно, какую драгоценность добавит Ольга к уже имеющемуся у нее колье.

— Дело в том, что твоя бабушка, я имею в виду мою маму… так вот, твоя бабушка Ани… об этом в семье стараются не вспоминать… словом, во время войны, прежде чем она вышла замуж за твоего дедушку-банкира, она сидела в немецком концлагере.

— Серьезно? — изумился Мишель.

Разве он мог представить свою чопорную, ухоженную бабушку в полосатой робе с номером на рукаве?

— Да, Мишель, я вполне серьезно. Бабушка всю жизнь это скрывала. И мне рассказала, только когда мы приехали к ним первый раз вдвоем с Жюльеном проездом из Японии. К тому времени мы поженились и у нас уже был ты…

Эдит пустилась в подробный рассказ о судьбе украшения. Она была прекрасной рассказчицей. Жюльен тихо вошел с бутылкой и тремя бокалами в руке, не стал перебивать ее, а просто молча сел в кресло. По всему было видно, что эта история ему знакома.

— Тогда мама Ани сказала, что должна была вручить мне эти серьги в день свадьбы, — продолжала Эдит, — но поскольку ей не удалось на ней присутствовать (она, конечно, страшно обижалась на нас за это), то она вручает мне их сейчас. И вот тут-то я впервые узнала, что ей пришлось пережить. Только помни, Мишель, никогда не говори с ней о концлагере. Эта тема — табу. В одном бараке с ней находилась некая Мадлен Пуатье, начинающая джазовая певица, они очень подружились. Мама Ани говорит, что это была необыкновенная, очень красивая, очень отважная и очень добрая женщина. И совсем молодая. Конечно, ты знаешь, как наша Ани любит все приукрашивать. Но, тем не менее, факт — за свою непокорность и отвагу Мадлен была осуждена на казнь. Перед смертью она рассказала бабушке про серьги. «Я полюбила тебя, Ани, — сказала она. — Ближе тебя у меня никого нет. Так слушай же. Если вырвешься из этого ада, поезжай в Марсель, разыщи там старушку по прозвищу Белая Мышь, скажи ей, что ты от меня, попроси пустить тебя в сад и копай там под китайской яблоней со стороны дома». И дала адрес. А потом добавила: «То, что там найдешь, будешь передавать в своей семье по женской линии. Мне уже, как видно, не судьба. Умоляю тебя, сделай это в память обо мне». Ее увели и расстреляли. Весь барак оплакивал Мадлен. Бабушке повезло, она чудом выжила и вышла на свободу. И даже сумела сохранить свою красоту. Разумеется, сразу она не могла поехать ни в какой Марсель, но адрес старушки по прозвищу Белая Мышь запомнила на всю жизнь. Потом, спустя несколько лет, когда она уже была замужем за дедушкой, ей довелось побывать в Марселе. Она вспомнила, что обещала Мадлен раскопать в саду ее фамильную драгоценность. Бабушка отправилась по адресу, данному Мадлен, но оказалось, что старушки по прозвищу Белая Мышь уже нет в живых. В ее доме жила семья из семерых человек. Излагать просьбу Мадлен этим людям бабушка Ани не решилась. Дождавшись ночи, она осторожно пробралась к ним в сад, с трудом разыскала старую китайскую яблоню и стала копать под ней лопаткой. Очень скоро она наткнулась на что-то твердое. Это оказался небольшой ящичек, в таких обычно слесари держат гвозди и гайки. А внутри него лежала коробочка… — с этими словами Эдит подошла к окну и открыла спрятанный за тяжелой коричневой шторой тайник.

— Вот эта, — она показала ее Мишелю. — В ней Ани обнаружила изумительной красоты бриллиантовые серьги старинной работы. Потом, как я уже говорила, она передала их мне. Я надевала их только несколько раз в жизни. Помнишь, Жюльен, когда нам пришлось побывать на презентации в Голливуде? И вот теперь я хочу вручить их твоей невесте…

Эдит подошла к Мишелю и подала ему раскрытую медную коробочку, обтянутую изнутри слегка потертым черным бархатом. Каково же было удивление Мишеля, когда он увидел знакомые очертания сверкающих крыльев. Это были серьги в форме бабочек. Те же изысканные изгибы, те же мелкие, как рисинки, бриллианты, те же изумрудные глазки… Так вот где он их видел — в ушах у мамы! А он никак не мог вспомнить… Мишель дрожащими от волнения пальцами приподнял одну сережку и заглянул на оборотную сторону. Там были буквы, микроскопические, но все же буквы!

Ни слова не говоря, Мишель положил бриллиантовую бабочку обратно на черный бархат, вернул коробочку маме и стремительно убежал в отцовский кабинет. Родители молча переглянулись. Через минуту Мишель вернулся с лупой в руке. Положив одну из сережек к себе на ладонь, он повернул ее к свету и приложил лупу.

— Тебе никогда не приходило в голову прочесть эти буквы? — взволнованно спросил он у мамы.

— Нет, я всегда думала, что это имя мастера, которое ничего мне не говорит… — растерянно сказала Эдит.

— Так вот, теперь возьми лупу и прочти.

Жюльен не выдержал и, сгорая от любопытства, пружинистой походкой подошел к ним.

— Что это вы там исследуете? Неужели их половую принадлежность?

— Ох, этот Жюль! Смотри… Там целый текст: разъединяю… чтобы соединить… Так… И на второй сережке то же самое. Что бы это могло значить?

Мишелю захотелось крикнуть во все горло: «Я знаю, что это значит!» Но он решил не предвосхищать событий. Придет время…

Ольга вышла из здания университета и бодро зашагала по нарядной мощеной улице, которую недавно отреставрировали, чтобы водить по ней иностранцев. Это была одна из восьми старинных улиц, что сходились в центре восьмиугольной площади, увенчанной памятником Ленину. Когда Ольга проходила по этой площади, ей сразу вспоминался Париж, где таких площадей с разбегающимися, словно лучи звезд, улицами, было множество. С той разницей, что украшали их совсем другие памятники…

Сегодня Ольга сдала очередной экзамен и на этот раз она получила «четыре». Теперь ей оставалось досдать последний — французский язык. Но его она и за экзамен никогда не считала, так как по специальности у нее всегда была твердая пятерка. С радостью Ольга узнала от секретарши в деканате, что все зачеты за хорошую работу на семинарах выставлены ей «автоматом». Теперь можно было считать, что летняя сессия за третий курс благополучно закончена.

Мадемуазель Надин вот-вот должна была вернуться с курорта, и Ольга решила повременить со сдачей французского, лучше уж она сдаст его своей, родной преподавательнице, а не какому-то случайному лаборанту, оказавшемуся не в отпуске. Заодно будет повод увидеться с мадемуазель Надин. Они ведь ни разу не встречались с тех пор, как Ольга уехала во Францию…

Вдруг размышления Ольги прервал голос, показавшийся ей очень знакомым.

— Оля! Оля! — окликали ее с другой стороны улицы.

Она обернулась и увидела, что от дверей университетской библиотеки к ней бежит юноша. Приглядевшись, она узнала в нем… Мишу Левина. Ольга презрительно прищурила глаза и уже хотела с гордым видом пойти дальше, но ноги ее сами собой остановились. «К чему этот детский сад? — подумала она. — Буду с ним просто вежлива». Дождавшись, пока он с ней поравняется, она молча пошла по улице, а Левин зашагал рядом с ней.

— Здравствуй, Оля! — пытаясь поймать ее взгляд, сказал он.

— Здравствуй, Миша, — ответила она, но смотреть ему в глаза не стала, лишь искоса бросила быстрый взгляд.

Ее бывший «Мишель» был таким же красивым и холеным, как прежде. От него веяло чистотой и свежестью. Только серые прямые волосы были сейчас коротко, почти ежиком, пострижены, видимо, на лето. На стройной фигуре ладно сидели модные джинсы-бананы, острые широкие плечи обтягивала фирменная белая футболка.

— Я слышал, ты ездила во Францию? — просто, без всякой иронии в голосе, спросил он.

— Да, ездила, — в тон ему, так же просто, ответила Ольга.

— Понравилось? — с почти утвердительной интонацией уточнил он.

Ольга пожала плечами.

— Разумеется, понравилось.

Миша явно не знал, о чем с ней говорить. Они уже столько времени не виделись, что легкость в общении, державшаяся в основном на физической близости, совершенно исчезла. К тому же между ними стояла стена из запретных, щекотливых тем, которую разрушить уже было невозможно. Впрочем, Ольга и не хотела этого делать. Другое дело — Миша. Лишь только он увидел бывшую подругу, ему сразу же вспомнились чудесные часы, которые они провели вместе в деревянном домике для свиданий. Ольга, загорелая, в новом стильном платье, показалась ему чарующей красавицей. «Какую женщину я упустил… — подумал он. — Но, может быть, еще не все потеряно?»

Они продолжали идти рядом, не произнося ни слова. Оба одновременно подумали, что приближаются к историческому скверу, где в пасмурный сентябрьский день почти год назад состоялось их знакомство.

— А ты куда сейчас идешь? — как бы между прочим спросил Левин.

Ольга направлялась на Главпочтамт. Она собиралась позвонить в Рыбинск маме. Хотела узнать, приезжать ли ей сейчас навестить их? Это зависело от того, уехал ли на заработки мамин муж. Ольге казалось, что для всех будет лучше, если она погостит дома в его отсутствие. Разумеется, всего этого она сообщать Мише не стала.

— Звонить, на почту, — коротко сказала она и снова замолчала.

Нет, она упорно не желала разрушать этот барьер, возведенный временем и обстоятельствами! «Как же ее расшевелить?» — мучительно думал Миша. И вдруг он понял, как надо действовать. Зная ответственный характер Ольги, он решил давить на сознательность.

— Знаешь, я совсем забыл, — серьезным и даже немного трагическим тоном сказал он. — У меня ведь к тебе очень важное дело.

— Какое? — усталым голосом спросила Ольга и снова скользнула по нему взглядом.

— Ну, в двух словах не расскажешь, — Миша галантно улыбнулся. — Давай присядем на скамеечку в сквере. Покурим, и я все объясню.

Ольга подумала, пожала плечами и согласилась. Они сели как раз на ту самую скамеечку, на которой когда-то познакомились. Здесь было очень уютно, с одной стороны припекало солнце, а с трех других сторон скамейка утопала в буйно цветущих кустах. В былые времена Ольга с «Мишелем» любили здесь пить пиво. Левин бегал в ближайший пивной ларек и приносил «Жигулевское». Они пили его прямо из горлышка. При этом они всегда о чем-то весело болтали. Хорошее было времечко…

— Ну что, как всегда, по паре пива? — спросил Миша и снова обнажил зубы в улыбке.

Ольга, наконец-то, решилась поднять на него взгляд.

— Ты говорил о каком-то деле, — спокойно сказала она и достала из сумочки сигарету.

Миша в ту же секунду щелкнул зажигалкой. Прикурив, Ольга отвернулась от него и стала смотреть на играющих на дорожке сквера детей.

— А ты разве куда-нибудь спешишь? Кстати, что ты делала в университете? — продолжал засыпать ее вопросами Миша.

— Сдавала экзамен, — коротко бросила Ольга.

— У тебя что, остался «хвост»? — спросил Миша и вдруг понял, что вторгается на запрещенную территорию. — Ну и как сдала? — тут же исправил оплошность он.

— На четверку.

— Ну и отлично… — Мишель отчаянно придумывал, о чем же еще можно ее спросить. Главное, чтобы это никак не перекликалось с больницей и с вызовом в КГБ… — А как поживает твоя бабушка? — вежливо поинтересовался он. — Наверное, теперь хвастается всем во дворе, что внучка во Франции побывала…

— Бабушка умерла, — тихо сказала Ольга и опустила глаза.

— Когда?.. — растерянно спросил Миша.

— Два месяца назад.

— Но от чего?

— Болела, — коротко ответила Ольга.

— Извини…

Они помолчали. Миша никак не ожидал, что наткнется на такой подводный риф. Надо было срочно исправлять положение. Он решил вернуть разговор к французской теме.

— Слушай, а трудно было учиться в Париже? — спросил он.

Ольга снова подняла свои черные глаза и минуту смотрела на него молча.

— Миша, не трать попусту мое время. Если у тебя ко мне какой-то важный вопрос, давай сразу. У меня еще есть дела.

— Господи, ну какие могут быть дела в каникулы! — вальяжным голосом произнес Миша и сладко потянулся.

— Так, значит, ты все придумал и никакого дела у тебя ко мне нет? — спросила Ольга, сердито поджав губы. Она бросила недокуренную сигарету в урну и собралась встать.

Нет, этого нельзя допустить! Он хитростью заманил Ольгу на их заветную лавочку, а она сейчас встанет и уйдет. Что же ему сказать ей, чтобы удержать, какой придумать веский предлог? Похоже, барьер, разделяющий их, крепок и непреодолим, как Китайская стена. И Миша вдруг понял, что барьер этот надо просто… перепрыгнуть.

— Ну почему же… — сказал он, поворачивая к ней голову. И вдруг, не дав ей опомниться, схватил Ольгу обеими руками за талию, рывком притянул к себе и крепко прильнул к ее рту горячим поцелуем.

От возмущения и ярости у Ольги потемнело в глазах. Она, пытаясь вырваться, стала колотить Мишу кулаками по спине. Увидев, что это не помогает, она вцепилась ему руками в волосы. Однако и после этого Миша не отпустил. Он решил, что надо идти до конца. Долго она не выдержит — женская природа возьмет свое, и тогда она станет податливей. Осторожно, но властно он накрыл ладонями ее руки и сильными движениями оторвал ее пальцы от своих волос. Затем он сжал их и теперь уже держал мертвой хваткой. От злости и бессилия Ольге хотелось плакать. Она не испытывала к Левину никаких чувств, кроме отвращения. Поцелуй, как ни старался Миша, нисколько не пробуждал в ней любовного желания. Чтобы вырваться из цепких рук, она изо всех сил ударила его каблуком по ноге. Миша мгновенно отлип от ее губ и взвыл от боли. Ольга тут же вскочила со скамейки и подхватила упавшую на траву сумочку. Волосы ее растрепались, лицо было красным от гнева.

— Гадина! Предатель! — громко крикнула она, не обращая внимания на мирно гуляющих по скверу людей. — И ты еще смеешь прикасаться ко мне после всего, что было! Да меня тошнит от тебя! Мне смешно вспоминать, как…

— Оля! — перебил ее Левин, который уже немного оправился после удара каблуком. — Послушай меня, Оля! Я же не сам все это придумал… Я не хотел… Меня заставили… Это родители меня заставили. Честно! Понимаешь, иногда бывает так, что обстоятельства сильнее людей… — он встал со скамейки, заметив, что она собирается уходить. — Ну послушай же…

Ольга уже шагала по выложенной розовыми плитами дорожке. Миша шел чуть позади нее и, не переставая, говорил. Теперь он уже не мог просто так уйти. Он должен был доказать ей, что она ошибается, считая его подлецом и предателем.

— Я не предатель! Меня увезли силой. Родители посадили в машину и увезли на дачу… Я даже не мог вырваться, чтобы навестить тебя в больнице… — Миша осекся, но было уже поздно.

Ольга резко остановилась и вперила в него уничтожающий взгляд.

— Так, значит, ты знал, что я лежала в больнице? — тихо спросила она.

— Ну, знал… — потупил глаза Миша. — Но я, правда, не мог…

— А теперь — можешь?

— Родители уехали в отпуск… Я подумал, что если тебя взяли во Францию, то значит…

— А если бы не взяли? — снова перебила его Ольга.

— Ну зачем сейчас об этом говорить, — ушел от ответа Левин. — Ведь все кончилось хорошо… То есть я хотел сказать…

— Да, действительно, все кончилось хорошо, — сказала она. — Я даже благодарна этим кагэбэшникам…

— За что?

— За то, что они расставили все фигуры по местам. Извини, я опоздаю на почту. Пока, — и Ольга быстро пошла к остановке троллейбуса.

А Миша остался стоять возле памятника Ленину. Он проклинал себя за слабость. Зачем он только к ней подошел? Зачем завел разговор? Унижался… Подумаешь, парижская красавица. Надо было догадаться, что этим все закончится.

И все же при воспоминании о ее запрокинутой голове с нежным изгибом шеи, о прикрытых в сладкой истоме глазах у него невольно сжималось сердце…

К площадке у памятника приближалась стайка молоденьких хохочущих девиц. Миша знал, зачем они сюда идут и почему смеются. У студентов и абитуриентов университета была такая традиция — подавать милостыню Ленину. Видимо, его поза с вытянутой вперед рукой была понята ими по-своему. Считалось, что это приносит удачу на экзаменах. Именно поэтому у подножия памятника, возле огромного ботинка бронзового Ильича, никогда не переводилась горстка монет. Разумеется, по утрам их сгребал счастливый дворник, которому как раз не хватало на опохмелку, но к вечеру кучка снова нарастала. Девицы с хохотом подошли к постаменту и бросили туда несколько монет. Наверное, это были абитуриентки.

Миша позавидовал их веселому настроению и бодрости. С высоты своего четвертого курса они казались ему просто малыми детьми. Когда-то они с Ольгой тоже кидали сюда деньги. И тоже смеялись. А потом шли на их заветную скамейку пить пиво. Круг замкнулся. Скамейка познакомила их, и на ней же они и разошлись.

Медленно шагая к автобусной остановке, Мишель пинал перед собой пустой молочный пакет и думал: «Вот если бы не эти дурацкие кагэбэшники, тогда…»

Был уже конец августа, а письмо из Франции так и не пришло. Ольга не знала, что и думать.

Неужели Мишель про нее забыл? Перед глазами Ольги само собой возникало хорошенькое, кукольное личико Клер. Как она тогда смотрела на Мишеля! Кажется, еще немного, и она потащит его в ближайшие кусты. Наверное, она делала это не один раз с тех пор, как уехала Ольга… Нет, нет! Лучше не думать об этом и не ждать письма от Мишеля. Наверное, прав был Левин, когда сказал, что обстоятельства бывают сильнее людей…

Оставалось еще совсем немного времени до сентября, когда всех студентов отправляли на работу в колхозы. Ольга проводила долгие одинокие дни за чтением, в основном читала книги по программе зарубежной литературы, ездила раз в неделю на кладбище на могилу бабушки. Она даже поймала себя на том, что пытается говорить с ней, точно так же, как Капуля разговаривала с фотографией своего мужа. Ольга спрашивала у нее совета, делилась своими горестными размышлениями.

Домой, к матери, она так и не поехала. Мама по телефону сказала ей, что малыши — Ксения и Антон — заболели корью и дома теперь карантин и лазарет. Придется Ольге подождать до ближайших каникул. Ольга сложила подарки, которые она купила для них в Париже, в ящик и отправила по почте. Свободное место в ящике засыпала конфетами, так всегда делала мама, когда посылала им из Рыбинска клюквенное варенье и сушеные белые грибы.

Прошло уже две недели, как уехали в Ленинград Вася Савельев со своей Оксаной, — и до сих пор от них не было ни слуху ни духу. Перед отъездом они зашли попрощаться, и Ольга пожелала им успехов. «Вот все и разъехались», — с тоской думала она. Оля надеялась, что вернется с курорта мадемуазель Надин, но та прислала в деканат телеграмму, что сразу из санатория поедет к своим родителям под Тулу. В результате «хвост» по французскому Ольга так и не сдала…

С Мишей Левиным она больше ни разу не встречалась. После безобразной сцены в сквере он уже даже не казался ей гадким — она просто жалела его. Не той сочувственной жалостью, которая соседствует с любовью, а жалостью, больше похожей на сожаление. Теперь она даже мысленно не могла представить, что всего пару месяцев назад почти каждый вечер проводила в его объятиях.

Дни шли и шли, и вот, когда Ольга, уже потеряв надежду, перестала ждать письма, в одно пасмурное утро в дверь позвонили и на вопрос Ольги «Кто?» ответили: «Телеграмма». Быстро расписавшись, Ольга развернула листок — только бы ничего ужасного дома… Но то, что она там прочитала, заставило ее сердце биться в бешеном ритме, будто она пробежала стометровку. Она еще и еще раз перечитывала телеграмму и пыталась уловить в ней какой-нибудь скрытый смысл. Но одно слово сомнений вызывать не могло. Это было даже не слово, а инициалы — «М.К.» Полный текст телеграммы был такой: «ОЛЬГЕ КОЛОМИЕЦ. ТРИДЦАТОГО ПРИЕЗЖАЙТЕ МОСКВУ ВАЖНЫМ ПИСЬМОМ ОТ М.К. ВСТРЕЧАЕМСЯ У ПАМЯТНИКА ЛЕНИНУ ВАШЕМ ВОКЗАЛЕ ТРИ ЧАСА ДНЯ ДЕРЖИТЕ РУКАХ ТЕЛЕГРАММУ» Ну, конечно, М.К. — это Мишель Клемент! Больше у нее нет знакомых с такими инициалами. А важное письмо — это письмо для нее, для Ольги! Значит, он не прислал его по почте, а просто передал с нарочным… Ольга готова была прыгать, кувыркаться по комнате от счастья. Значит, он все-таки не забыл ее! Она стала лихорадочно вспоминать, какое сегодня число. Вдруг она уже пропустила время встречи? Схватила со стола свежий, только сегодня купленный в ларьке «Московский комсомолец». В ту же секунду у нее вырвался вздох облегчения — там было черным по белому написано — 29 августа. Ничего она не пропустила… И уже завтра она поедет в Москву и получит долгожданное письмо от Мишеля!

Дождь, ливший всю ночь, к утру утих. Мокрый пустынный перрон был весь покрыт лужицами, в которых отражалось низкое серое небо. Ольге явно не повезло с погодой для поездки в Москву. У маленького окошка кассы висело объявление, написанное корявыми буквами: по техническим причинам все электрички на Москву отменены до четырех часов дня. Ольга растерянно перечитала его несколько раз. Встреча была назначена на три.

Итак, ей оставалось ехать автобусом. Ольга знала, что автобусная станция находится где-то неподалеку от железнодорожного вокзала. Она посмотрела по сторонам и увидела на перроне только одну старушку, которая тащила привязанную к спине корзину желтых яблок.

— Извините, вы не подскажете, как пройти к автобусной станции? — спросила Ольга.

— А вон она, — показала старушка, вытянув в сторону станции загорелую костлявую руку, — видишь, между деревьями виднеется…

Ольга поблагодарила старушку с корзиной и, кутаясь в просторный черный плащ с капюшоном, быстро добежала до низенького здания вокзала. Нырнув под широкий навес, она пробежала глазами расписание автобусов, освещенное слабой, доживающей последние часы лампочкой. Она взглянула на часы, затем снова на расписание. Нет, она не ошиблась — единственный утренний автобус на Москву только что уехал. Следующий отходил в двенадцать. Ольга понуро побрела к кассе. Кажется, день не задался.

— Скажите, я могу купить билет на двенадцатичасовой автобус до Москвы? — спросила она.

— Да что вы, девушка! — удивилась кассирша с легким украинским акцентом. — Все билеты проданы еще вчера. Поезда-то уже который день по сокращенному расписанию ходят. Вы разве не слышали? Пути новые прокладывают, для экспресса «Красная стрела».

— Понятно… — протянула Ольга. — Спасибо. А как же мне доехать до Москвы?

— Как доехать… Остается только ждать до четырех. В электричку уж как-нибудь влезете.

— А если мне нужно раньше?

— Раньше надо было и беспокоиться… — рассердилась для порядку кассирша. — Тогда вам только один путь остается — до кольцевой дороги, а там — прямиком по шоссе, на перекладных.

— Спасибо… — сказала Ольга и отошла.

— Девушка, девушка! — закричала кассирша из своего окошечка. — Знаете, как до кольцевой-то добраться? Садитесь на сорок четвертый трамвай — и до конца. А там уж спросите…

— Спасибо! — поблагодарила ее Ольга и вышла из-под навеса. Где находится остановка сорок четвертого трамвая, она знала.

Ольге несколько раз в жизни приходилось ездить «на перекладных», то есть останавливать попутные машины. Но тогда она путешествовала не одна, а с отцом. Она была еще девочкой, а отец был еще жив… Кроме того, Ольга знала, что за границей такой способ передвижения по дорогам весьма распространен, особенно среди студентов. И называется он «автостоп». Конечно, ехать на попутных машинах одной ей было немного страшновато, но ничего другого не оставалось — иначе она рисковала пропустить встречу и не получить письмо от Мишеля. Решено: она едет «автостопом».

Всю дорогу до конечной остановки Ольга проспала, прислонившись виском к холодному и влажному стеклу. Вначале она просто закрыла глаза и стала представлять себе, что она едет по Парижу, по его залитым солнцем улицам, но потом мысли ее спутались, видения стали наползать одно на другое, и Ольга провалилась в сон. Ей приснилась бабушка Капитолина, которая стояла в своей батистовой ночной рубашке возле окна какой-то незнакомой квартиры и молча качала головой. Потом она отвернулась от мутного стекла и сказала с досадой: «До чего же ты легкомысленная, Ольгуня!» И Ольга во сне стала мучительно думать, что она имеет в виду… Разбудил ее недовольный голос вагоновожатого: «Просьба освободить вагоны!» Она неохотно встала с насиженного и нагретого местечка и вышла на моросящий дождь.

Она оказалась на небольшой площади. Трамваи огибали ее по кругу и, набрав новых пассажиров, уезжали обратно в город. Налево от площади у дороги, обсаженной с двух сторон высокими тополями, стоял большой синий указатель со стрелкой «НА МОСКВУ». «Вот и спрашивать никого не надо», — подумала Ольга. Однако радость ее была преждевременной. Когда она подошла к автобусной остановке с надписью «Олимпиада-80», выяснилось, что автобусы в сторону кольцевой дороги ходят раз в три часа.

— На попутной быстрее доедете, — посоветовала ей пожилая женщина с авоськой, которая неизвестно зачем сидела на остановке, возможно, просто пряталась от дождя.

Ольга кивнула и медленно побрела по дороге. Дождь почти кончился, в воздухе стояла водяная пыль, которую раздувал ветерок, приятно охлаждая лицо. Машин, как назло, не было. Ольга прошагала так пять минут, десять, движение на шоссе словно замерло. Машины не проезжали ни в одну, ни в другую сторону. Ольга остановилась и посмотрела на пройденный путь. В перспективе, в сером дрожащем воздухе сходились две вереницы желтеющих уже тополей. И вдруг Ольга увидела машину. Это был небольшой грузовик с цистерной, в каких перевозят бензин или молоко. «Конечно, это не «Москвич», и даже не «КамАЗ», — подумала Ольга, — но ведь выбора у меня все равно нет». Она подняла руку. Грузовик еще издали мигнул зажженными, несмотря на дневное время, фарами, медленно притормозил и с шорохом заехал на обочину. На цистерне под слоем серой грязи угадывалась надпись «Молоко». Ольга, подобрав полы плаща, подбежала к дверце кабины и открыла ее.

— Не могли бы вы подвезти меня в сторону Москвы? — спросила она у шофера. — Или хотя бы до кольцевой? Понимаете, половину электричек отменили, а мне надо срочно в Москву…

Водитель, синеглазый блондин лет тридцати пяти, смотрел на нее оценивающим взглядом. На его широкоскулом загорелом лице появилась мерзкая ухмылка.

— Садись, до кольцевой подброшу, — коротко бросил он и облокотился на руль, дожидаясь, пока Ольга поднимется в кабину.

Молоковоз, как и предполагала Ольга, ехал медленно и при этом надрывно гудел. Правый «дворник» на лобовом стекле не работал, боковые окошки были забрызганы грязью. Ольга сидела в этой кабине, как рыбка в мутном аквариуме, и искоса, недоверчиво поглядывала на шофера. То ли ей показалось, то ли на самом деле на лице его появилось какое-то странное выражение довольства и решимости.

И вот уже через несколько минут ее худшие подозрения подтвердились. Шофер взглянул в зеркало заднего вида, потом высунулся в приоткрытое окно, после чего машину качнуло, и она сделала резкий поворот влево.

— Куда вы?! — вскричала Ольга, все еще не веря, что она попала в ловушку. — Остановите здесь, мне нужно прямо.

— А мы и поедем прямо, — невозмутимо ответил шофер. — Сейчас вот только… э-э-э… молоко ребятам на поле завезу… Слышишь — молоко… А потом сразу обратно на шоссе. И тебя до кольцевой…

«Какое молоко? — быстрее молнии проносились мысли в голове у Ольги. — Какие ребята в поле? Кто работает в поле в такую погоду? Да и говорит он как-то странно, сразу видно, что врет…»

— Остановите! Остановите сейчас же! — снова закричала Ольга, чувствуя, что они едут по какой-то совершенно разбитой дороге, ведущей влево от шоссе.

Но шофер только облизывал губы и молча гаденько ухмылялся.

— Остановите или я выпрыгну на ходу! — в отчаянии выкрикнула Ольга и тут же почувствовала, что машина еще раз свернула влево.

Теперь, судя по тому, что по стеклам колотили ветки, они ехали прямо через лес.

«Что же делать? Что же делать?» — мучительно думала Ольга, пытаясь открыть неподдающуюся дверь.

— Не вздумай прыгать, дура! Убьешься или попадешь под колеса! — рявкнул шофер.

— Остановите! Остановите! — кричала Ольга. — Выпустите меня отсюда! Куда вы меня везете?

— Куда-куда… — усмехался блондин. — Так все тебе и скажи…

Машину безбожно качало, Ольгу в кабине бросало во все стороны, вокруг хрустели ломаемые по пути кусты и ветки. Ольга поняла, что, пока они едут, ей не выпрыгнуть из машины. Тогда она одной рукой схватила шофера за мощное волосатое запястье, а другой попыталась выхватить у него руль.

— Ах ты, сука! — взревел шофер. — А ну пошла! — и крепыш легким движением стряхнул Ольгу со своей руки. Тем не менее машина, дернувшись на месте, остановилась.

Разом наступила тишина. Было слышно, как в лесу капает с деревьев дождевая вода и где-то вдалеке щебечут птицы. Синеглазый шофер потянулся, расправил плечи, поежился и сказал:

— Ну, вот здесь я тебя и вы…у.

Непристойное слово прозвучало в его устах так буднично, как будто он целыми днями только и делал, что собирал на дороге голосующих девушек и завозил их в лес, чтобы с ними побаловаться. Ольге стало по-настоящему страшно. Но, может быть, именно этот липкий животный страх и прибавил ей смелости.

— Послушайте! — каким-то внутренним чутьем Ольга поняла, что нельзя поддаваться на провокацию и переходить с ним на «ты». — Вы за кого меня принимаете! Немедленно выпустите меня отсюда, вы — грязная скотина!

— О-о-о! — глумливо ухмыльнулся синеглазый. — Да мы еще и разговаривать умеем!

— Негодяй! Развратник! Подлец! — И Ольга выдала ему весь арсенал известных ей литературных ругательств.

Она произносила каждое слово таким тоном, будто она как минимум королевская дочь, которая по воле случая оказалась в отчаянном положении. Почему она это делала, она не смогла бы объяснить. Наверное, подсознательно она понимала, что нужно держать между собой и этим негодяем дистанцию, тогда он не посмеет обращаться с ней, как с простой шлюхой.

Тем не менее блондин схватил ее левую руку и зажал в самом неудобном для Ольги положении. Правой рукой, в которой она мертвой хваткой сжимала сумку, Ольга отчаянно пыталась одолеть тугую ручку двери. И наконец — о чудо! — ей это удалось. Дверь распахнулась, и в душную кабину грузовика ворвалась лесная прохлада и сырость. Теперь нужно было освободить левую руку…

— Ну ладно тебе, глупая, — осклабился вдруг шофер, похлопав Ольгу по руке, — я же пошутил. Давай лучше по-хорошему, полюбовно… В машине у меня тепло, сиденья мягкие и бензином почти не воняет…

— Отпустите меня! — Ольга не прекращала вырываться и даже попыталась его укусить. При этом он гнусно захихикал и грубо схватил ее за волосы.

Борьба продолжалась, но левая рука Ольги все так же оставалась в плену. И вдруг ее осенило.

— Вы еще не знаете, кто у меня муж! — закричала она и посмотрела на его реакцию. Синие глазки шофера затравленно забегали, на губах появилась странная, отдаленно похожая на улыбку гримаса. Ольга продолжала выкрикивать:

— Так вот, мой муж — иностранец! Бывший чемпион по боксу! Если он узнает, что вы… В общем, можете распроститься с жизнью! — голос Ольги звенел. — Он связан с КГБ, а эти ребята вас из-под земли достанут… — в этом месте ее тирады шофер, явно не ожидавший такого поворота, выпустил руку, и Ольга, воспользовавшись его растерянностью, даже не выпрыгнула, а просто выпала из машины прямо на мокрую траву. Она видела краем глаза, как шофер тянется, чтобы открыть дверцу со своей стороны. Она вскочила на ноги и, путаясь в полах плаща, побежала по колее, оставленной машиной на мокрой от дождя земле. Из груди Ольги, помимо воли, вырвался пронзительный, звериный вопль. Ей показалось, что ее вопль пронесся над всем лесом и даже дальше — к полям, к разбросанным по округе деревням… Шофер выпрыгнул из машины и погнался за Ольгой, но потом, видимо, окончательно поняв, что затея бесполезная, махнул рукой и зашагал обратно к своему молоковозу.

А Ольга летела, не разбирая пути, через кусты — спотыкалась, падала в мокрую траву, снова вставала и продолжала бежать. Ее черный плащ был перепачкан грязью, капюшон слетел с головы и растрепавшиеся длинные волосы цеплялись за ветви… Она тяжело дышала, но не останавливалась ни на секунду. Вдруг позади себя она услышала знакомый надрывный рев мотора. «Он меня сейчас догонит!» — в ужасе подумала она и свернула с пробитой шинами колеи. Впереди среди стволов уже белело небо. Ольга выбежала на опушку леса.

Оказывается, она была не так далеко от шоссе! Негодяй завез ее в лесополосу, разделявшую два больших поля. Вдоль этого леса и шла дорога, на которую они свернули. Значит, пройдет еще немного времени, и машина с этим ублюдком снова окажется здесь! И никто не сможет ей помочь… Ольга торопливо огляделась: поле, густо заросшее голубоватым высоким овсом, было совершенно пустынным. Вдалеке, размытая серой мглой, виднелась деревня или ферма. «Надо прорываться к шоссе, — решила она. — Там можно спрятаться в придорожных деревьях». И, подобрав плащ, Ольга бросилась прямо через поле в сторону шоссе. Уже через несколько секунд ноги ее в джинсах и кроссовках стали мокрыми, зато полы плаща немного очистились от грязи. Ольга бежала по полю, срезая путь по диагонали, поэтому очень быстро оказалась возле придорожных кустов, чуть впереди от того места, где от шоссе отделялась дорога, ведущая к лесополосе. Услышав позади себя громкие сигналы клаксона, Ольга пригнулась и спряталась в высоких колосьях. Сквозь стебельки ей было видно, как молоковоз медленно выплыл из гущи леса и, покачиваясь, поехал вдоль опушки. Чуть-чуть не доехав до шоссе, он остановился — и из кабины выпрыгнул шофер. Походив туда-сюда, он покрутил головой, несколько раз сплюнул и сел обратно в машину. Ольга ни жива ни мертва, сидела в мокрых колосьях овса. От страха или от холода ее била дрожь. Удары сердца отдавались во всем теле. Все, она спасена. Этот ублюдок не знает, где она спряталась. И она будет сидеть здесь хоть весь день.

Только через полчаса напуганная до смерти Ольга решилась покинуть свое убежище. Она прокралась сквозь узкую полоску придорожных деревьев и выглянула на шоссе. Молоковоза нигде не было. Сначала Ольга долго отчищала пучками мокрой травы плащ и кроссовки. Затем она достала из сумки маленькое круглое зеркальце и оглядела лицо. На правой щеке алела свежая царапина, видимо, Ольга поцарапала лицо, когда неслась по кустам. Нос и подбородок были в грязных разводах. Пришлось обтереть их смоченным в траве носовым платком. Она немного припудрила некрасивую царапину, поправила волосы, получше затянула капюшон и отряхнула плащ. Взглянула на часы — было уже одиннадцать часов. Из дома она вышла в семь часов утра…

Теперь она была готова к новым приключениям. Но больше в машину, где сидит только один шофер, она ни за что не сядет.

Ольга быстро перебежала дорогу и встала на другой стороне. Теперь она уже с опаской относилась ко всем машинам, которых к этому часу стало намного больше. Ольга стояла и выбирала. Некоторые останавливались, не дожидаясь ее поднятой руки. Но Ольга махала им рукой, чтобы проезжали дальше. Стоя на обочине, она вдруг вспомнила, какую ересь несла этому скоту. Откуда она только все это выкопала? Муж — иностранец, чемпион по боксу… Ребята из КГБ… Она плела все, что приходило ей в голову… Но, кажется, только это ее и спасло…

Наконец Ольга увидела вдалеке небольшой голубенький автобус, какие часто встречаются в сельской местности. Когда он подъехал поближе, она разглядела в нем несколько сидящих пассажиров. Она поспешно вскинула руку, и автобус осторожно, чтобы не забрызгать ее, съехал на обочину.

— Извините, вы не в Москву? — спросила Ольга и получила утвердительный ответ. — Вы не возьмете меня с собой? Если надо, я заплачу, — добавила она на всякий случай.

Молоденький шофер приветливо улыбнулся и кивнул ей:

— Да ладно, садись, так довезу!

Всю дорогу до Москвы Ольга ощущала себя на вершине блаженства. Ей было тепло, уютно и спокойно. В автобусе сидели нормальные, приличные люди, которых можно было не опасаться — какой-то седой военный, женщина с двумя детьми, несколько мужчин в рабочей одежде и девушка в яркой куртке. Она могла бы подремать до Москвы, но не решалась. Ольга смотрела в окно на безрадостный пейзаж и думала о Франции. Это уже превратилось у нее в привычку.

Наверное, в Париже сейчас, как всегда, солнечно. По улицам ходят проворные негры в костюмчиках цвета морской волны и красивыми метелками и щетками вылизывают тротуары… На бульваре Монмартр возле кафе, обклеенного купюрами, прогуливается веселый швейцар и зазывает публику выпить кофе и прилепить на стену свой «автограф»… На авеню Монтень по-прежнему пахнет красным перцем и китайскими специями… А возле домика их общежития в студенческом городке стоит комендант Жак Дюшан и строит глазки какой-нибудь очаровашке…

Воспоминания приятной волной накрыли Ольгу, и ее потянуло в сон. Но, резко встряхнув головой, она не давала себе заснуть — теперь Ольга уже не верила никому и должна была следить, чтобы автобус ехал все время прямо и никуда не сворачивал. Пейзаж за окном становился все более городским. Серые и голубые деревянные домишки сменились микрорайонами белых панельных домов. Затем они переехали какую-то эстакаду, и шоссе превратилось в улицу с высокими старинными домами.

— Кому куда ехать? — прокричал сквозь шум мотора молоденький водитель. — Могу высадить у метро на следующем перекрестке. А сам я на Садовом сверну и уйду в сторону Люберец.

— Высадите меня, пожалуйста, — встрепенулась Ольга.

Итак, опасное путешествие автостопом по бездорожью благополучно закончилось. Ольга вбежала в метро, бегло просмотрела схему и с облегчением вздохнула — до вокзала ехать было не очень далеко и без пересадок. Кажется, она успевала на встречу.

Через полчаса она уже стояла возле памятника и держала в руках телеграмму. Прошло минут пятнадцать, и к ней стремительно подбежала высокая и ярко одетая женщина.

— Вы Ольга? — спросила она.

— Да, я, — ответила Ольга и протянула женщине телеграмму.

— Отлично. Валерий Павлович сам подъехать не смог, немного приболел. Попросил меня прийти на встречу с вами и передать вам его телефон. Записывайте.

Она быстро продиктовала Ольге телефон, попрощалась и исчезла так же стремительно, как и появилась, даже не объяснив Ольге, кто такой этот Валерий Павлович. И вот, сжимая в руке заветный листочек с шифром из семи цифр, отделявшим ее от письма Мишеля, Ольга отправилась искать телефонную будку.

Ольга сидела на маленькой кухоньке в квартире Валерия Павловича и ела гречневую кашу с молоком. Она уже согрелась и забыла, как полчаса назад мерзла, пытаясь поймать такси. К счастью, Валерий Павлович жил не слишком далеко от вокзала, во всяком случае не на другом конце города. Ольга думала, что она просто позвонит в дверь и даже не будет к нему заходить. Просто он через порог передаст ей письмо — и все. Она даже приготовила шоколадку, чтобы вручить ему в благодарность за письмо. Но Валерий Павлович и слушать ничего не хотел.

— Проходите, проходите! Да как же это можно, чтобы с дороги, да с холода не накормить человека, кофейком не отогреть… Вы же дрожите. Я-то думал, что сам вам письмо доставлю прямо на вокзал, да вот приболел, радикулит прихватил…

Валерий Павлович, мужчина средних лет с густой рыжей бородой, ходил по своей квартире в белом медицинском халате, почти до неузнаваемости перепачканном краской. Нетрудно было догадаться, что по профессии он художник.

— Как видите, у меня мастерская прямо дома. Да мне так и удобнее. Мама умерла, сестры замуж повыходили, семьи у меня нет. Здесь у меня все под рукой. Немного попишу, пойду обед себе сварю. Кофейку попью — опять попишу. Только летом я почти все время на даче. Там у меня филиал… Хотите еще? — заботливо поинтересовался он. Несмотря на разницу в возрасте, он все время называл Ольгу на «вы».

— Нет, спасибо, очень вкусно, — поблагодарила Ольга и с удовольствием придвинула к себе чашку горячего ароматного кофе. — Вы меня извините, что я отнимаю у вас столько времени. Скажите, а вы давно видели Мишеля?

Валерий Павлович поднял густые рыжие брови.

— Мишеля? Какого Мишеля?

Ольге вдруг стало не по себе. Она сегодня натерпелась столько страху, что теперь во всем видела подвох.

— Так вы не знаете Мишеля? — переспросила она, стараясь унять дрожь в голосе.

— Мишеля… Постойте, так это, наверное, и есть М.К.! Ваше письмо странно подписано — М.К.

Ольга взглянула на него и снова опустила глаза.

— Разве не он передал вам письмо?

— Ну что вы! Письмо мне передал мой… гм… импресарио — так это, кажется, называется. Он из Франции. И зовут его не Мишель, а Жан-Луи. Он приезжал сюда два дня назад и просил вызвать вас телеграммой, чтобы вы забрали письмо. Да не волнуйтесь вы так, на вас лица нет. Ничего не случилось с вашим Мишелем. Сейчас я отдам вам письмо в собственные руки, — он порылся в бездонных карманах своего пестрого от пятен халата и извлек оттуда большой белый конверт, запечатанный сургучом. На печати были выдавлены буквы — М.К. На чистой глянцевой поверхности был написан Ольгин адрес, ее имя и фамилия, а в адресе отправителя опять те же буквы. Почему он не написал полностью своего имени?

Ольга с трепетом взяла в руки письмо. Неужели всего несколько дней назад этот конверт держал в руках Мишель?

— Если хотите, можете сразу прочесть. Я могу выйти, — любезно предложил Валерий Павлович.

Но Ольга сейчас больше всего на свете хотела сесть в вагон электрички, уютно устроиться возле окошка и вот тогда уже, наедине с собой, никуда не спеша, распечатать конверт, достать письмо и читать его, читать, читать…

— Нет-нет, что вы… Спасибо… — пробормотала она. — Я и так оторвала вас от работы. И потом, мне уже нужно на вокзал. У нас сейчас очень плохо ходят электрички, — и она поспешила к выходу.

— Понимаю, понимаю… — кивал Валерий Павлович, галантно подавая Ольге плащ. — Если у вас будут проблемы с электричками, возвращайтесь. У меня и переночевать можно. Все-таки три комнаты…

— Нет-нет! — поспешно перебила его Ольга, боясь, что он уцепится за эту мысль.

Но Валерий Павлович только пожал плечами.

— Что ж, очень рад был познакомиться. Будете в Москве — заходите. Внешность у вас очень интересная для художника. С удовольствием бы написал ваш портрет.

— Спасибо… Спасибо… — твердила Ольга и думала, как бы ей поскорее уйти.

Несмотря на всю вежливость и такт Валерия Павловича, в его присутствии она все время ощущала какой-то смутный страх. Возможно, сегодняшний случай на шоссе вселил в нее недоверие ко всем мужчинам без исключения. Она еще раз поблагодарила его напоследок, сказала, что при случае ему позвонит, и быстро побежала вниз по ступенькам. Она словно не верила, что на свободе, что за ней никто не гонится и с ней ничего не случилось. И, самое главное, письмо лежит у нее в сумке!

Валерий Павлович объяснил Ольге, как добраться до вокзала на троллейбусе, и через полчаса она уже стояла возле электронного табло с расписанием. Было пять часов вечера. На этот раз Ольге повезло, впервые в этот злополучный день. «Конечно, если не считать письма от Мишеля», — подумала она. Электричка отходила через двенадцать минут, Ольге как раз хватало времени, чтобы купить билет.

Наконец-то сбылась ее скромная мечта — оказаться в теплом и светлом вагоне, устроиться возле окошечка и… Ольга торопливо открыла сумку. Первое, что она увидела, была шоколадка. Господи, она забыла отдать ему шоколадку! Но теперь это только обрадовало Ольгу. Она разорвала обертку и отломила себе узкую полоску любимого лекарства от нервов… Затем она вытерла платком руки, бросила шоколадку обратно в сумку и только тогда достала письмо…

Она раскрывала его медленно и осторожно, как будто это было живое существо, которое она могла поранить. В конверте она обнаружила два листка с письмом и еще два конверта — поменьше размером. На одном из них Ольга прочитала: «Вскрыть, когда прочитаешь письмо». Другой был без пометок, и Ольга решилась открыть его. Сердце ее сжалось от нежности. Там лежал засушенный цветок голубой лаванды! Она достала его и с улыбкой рассмотрела. Ей хотелось прямо сейчас поцеловать этот крохотный символ их любви, но вокруг сидели пассажиры. Поэтому, подавив в себе порыв, Ольга положила лаванду обратно в конверт и взяла в руки само письмо.

Наконец-то приехала мадемуазель Надин! Ольга сразу же договорилась с ней через секретаршу в деканате, что придет сдавать ей экзамен по французскому.

В назначенный день Ольга заранее, чтобы, не дай Бог, не опоздать, поднялась в их аудиторию и стала ждать мадемуазель Надин. Та, как всегда, пришла вовремя. Она влетела в аудиторию, как порыв свежего ветра с легким привкусом цветочного аромата — Надин любила духи с таким запахом. Выглядела она потрясающе — похудевшая, в белой открытой блузке, оттеняющей красивый золотистый загар, и белой кожаной юбке. Свои седые, коротко стриженные волосы она выкрасила в глубокий каштановый цвет, который необыкновенно шел ей. Ольга с восхищением поднялась ей навстречу.

— Мадемуазель Надин, вы помолодели лет на десять! — воскликнула она.

— Приятно слышать! — Надин обворожительно улыбнулась. — Вот, решила, что пора закрасить седину. Когда-то она добавляла мне пикантности, каждый думал: седая тетка, а такое молодое лицо. А теперь лицо уже не такое молодое, так пусть будут молодыми хоть волосы…

Они сели друг против друга, как студент перед преподавателем.

— Ну, рассказывай! — Надин устроилась поудобнее.

— А как же экзамен? — робко поинтересовалась Ольга.

— А это и есть экзамен, — пожала плечами преподавательница. — Ты же будешь рассказывать мне все по-французски…

И Ольга начала рассказывать обо всем, что с ней приключилось за последнее время. Ее словно прорвало, она не умолкала минут сорок, не утаив от мадемуазель Надин ничего — ни истории с бриллиантовым колье, ни эпопеи с поисками французских родственников, ни встречи с Жаклин, ни знакомства с Мишелем, ни даже приключения с полицией. Рассказала она Надин и про Савельева с Оксаной. Умолчала, разве что о случае с Натали, слишком было стыдно… Но главным героем ее рассказа, конечно, был Мишель. Мадемуазель Надин только качала головой и изредка по-французски восклицала: «Ola-la!» Наконец, Ольга добралась до того злополучного дня, когда она поехала в Москву за письмом Мишеля и попала в переделку на шоссе. Она пересказала Надин письмо, показала деньги и приглашение, которые лежали в маленьком конверте с надписью «Вскрыть, когда прочитаешь письмо».

— Так-так… — слегка нахмурилась Надин, перейдя на русский. — Значит, ты у них на крючке. Другие письма они не пропустили…

— Вы имеете в виду… — начала Ольга, но мадемуазель Надин перебила ее:

— Тш-шш… — она приложила палец к губам. — Да, именно их я имею в виду.

— Но в том-то и дело, что нет! — воскликнула Ольга. — До меня дошло еще одно письмо. По почте. Я обнаружила его в ящике в тот же день, что и привезла первое…

— Ну, а тогда что же ты еще сомневаешься, оформляй документы в ОВИРе и езжай!

Ольга опустила глаза, и на щеки ее легла тень от длинных прямых ресниц.

— Понимаете… Это второе письмо, оно такое странное…

— В каком смысле? Он что, пишет, что передумал встречать тебя?

— Нет. Про это он вообще ничего не пишет. Хотя… Вот, возьмите и почитайте сами, — она достала из сумки конверт и подала его мадемуазель Надин. — Письмо напечатано на компьютере.

Мадемуазель Надин развернула листок и принялась тихонько читать вслух по-французски:

— «Дорогая, Оля-ля…». Это он тебя так называл?

— Да… — печально вздохнула Ольга.

— «… Мы все тут без тебя очень соскучились: я, Клер, Патрик и Мари. И даже все остальные, которые тебя не видели. Мы вместе вот уже неделю отдыхаем на побережье — жара страшная, жаль, что нет тебя, тебе бы точно понравилось. Вчера Клер сильно обгорела, пришлось ее смазывать кремом с головы до ног…» А кто такая Клер? — прервала чтение Надин.

Ольга прищурилась и сжала губы.

— Это его бывшая подружка.

Мадемуазель Надин слегка повела бровями и кивнула.

— «… Недавно играл теннисный матч с Патриком, выиграл только благодаря Клер. Она меня все время поддерживала. А потом мы все пошли к ней на день рождения. Славненько погуляли. Играли в фанты с поцелуями. Опять все вспоминали тебя — какая ты оригинальная и необычная…» Его друзья знают про историю с полицейским участком? — спросила Надин.

Ольга еще сильнее нахмурилась.

— Да.

— «…B последнее время у меня появилось новое увлечение — компьютер. Без него теперь не обхожусь. Скоро весь мир забудет, что такое шариковая ручка…» — мадемуазель Надин сложила письмо, вложила его обратно в конверт и отдала Ольге.

После этого она порылась в сумке и достала ментоловые сигареты «Салем».

— Будешь? — спросила она Ольгу.

— Нет, спасибо.

Надин закурила и задумчиво выпустила дым. Некоторое время они обе молчали.

— Ну вот что, — заговорила, наконец, Надин. — Во-первых, у тебя два письма — одно из них никаких сомнений вызывать не может. Во-вторых, в любом случае, у тебя в руках счастливый билет. Когда ты еще получишь приглашение во Францию и деньги на поездку? И даже если в Париже тебя ждет разочарование в отношениях с Мишелем, то ты всегда можешь остановиться у Жаклин и пожить у нее эти две недели — лишние две недели парижской жизни. Судя по тому, как ты описала эту француженку, она милая женщина… Но ведь все может сложиться и совершенно по-другому. В любом случае старайся думать о хорошем. Не меняй своего мнения о Мишеле. Ведь это письмо — единственный случай, когда он дал тебе повод усомниться в его чувствах. Значит, здесь вероятна какая-то ошибка, случайность… Приступ отчаяния или хандры… Проверка, в конце концов… Ведь он же пишет, что посылал тебе письма, а ты молчала. Вдруг он решил вызвать в тебе ревность?

Ольга молчала. Надин, как всегда, была права. В любом случае стоило поехать во Францию и разобраться во всем самой.

— А как же мне получить освобождение от колхоза? — спросила она.

— У тебя есть знакомые врачи?

— Нет…

— Ну, тогда могу тебе порекомендовать свою подругу. Придешь к ней с коробкой конфет, и она напишет тебе любую справку. Я сама поговорю с ней, ради святого дела она пойдет на все. А встреча двух влюбленных — разве это не святое? — Надин погладила Ольгу по плечу. — Ничего, держись, девочка. Думаю, главная битва тебя ждет в ОВИРе…

К сожалению, пророчество Надин сбылось. Получить визу на поездку во Францию по приглашению, да еще не от родственника, оказалось делом непростым. Ольге приходилось высиживать в огромных очередях, которые из одного дня плавно перетекали в следующий… Она снова заполняла какие-то анкеты, подписывала бесчисленные бумажки, смысл которых был ей не до конца ясен… Переписывала кучу бумаг из-за одной не там поставленной запятой… Хорошо одетые, но совершенно непреклонные женщины, которые царствовали в этом мире закорючек и бесконечных граф, придирались ко всему, словно именно в этом состояла их работа. Ольга уже целую неделю занималась оформлением документов, а дело, как ей казалось, не сдвинулось ни на йоту.

Проблему с колхозом удалось решить довольно быстро. Ей даже не потребовалось идти в кабинет к знакомой докторше мадемуазель Надин, «француженка» сама принесла Ольге справку о том, что с такого-то по такое-то число Ольга страдала катаральной ангиной, в связи с чем освобождается от полевых работ. Справку в деканате приняли совершенно спокойно, а Ольга сообщила всем, что на время колхоза поедет домой, к матери.

— А сотрудники ОВИРа не перешлют в университет какие-нибудь сведения о моей поездке? — спросила Ольга у мадемуазель Надин.

— Думаю, что нет. Ты живешь в другом районе. Поездка частная. Кому какое дело?

Один из дней, проведенный в очередях в ОВИРе, закончился для Ольги очень неприятной встречей. Она шла к выходу по коридору, вдоль которого у кабинетов сидели в очередях уставшие просители виз, как вдруг одна из дверей открылась и из нее вышел тот самый лысый кагэбэшник, с которым в свое время ей довелось беседовать. Глядя прямо перед собой, он двинулся по коридору ей навстречу, и взгляды их на секунду встретились. Ольга тут же опустила глаза — ее словно обожгло. Она даже не успела уловить в его стальном взгляде — узнал ли он ее. Только сейчас она увидела, какого он был высокого роста. Тогда, в кабинете, он сидел за столом и это не бросалось в глаза. Это был мощный, атлетически сложенный и по-своему красивый мужчина, несмотря даже на лысину. Они приближались друг к другу в узком коридоре. Ольга прижалась к правой стене, чтобы разойтись без необходимости извиняться. Они уже почти поравнялись, как вдруг Ольгу осенило: она встала лицом к одной из дверей, почти вплотную к ней, и стала внимательно изучать помещенную на ней табличку с расписанием. Спиной она чувствовала, что лысый кагэбэшник смотрит на нее. От ужаса ее прошиб пот. Но, к счастью, он не остановился и ничем не выдал, что они знакомы.

Дождавшись, пока его шаги стихнут, Ольга оторвала взгляд от дурацкой таблички и затравленно обернулась. Подозрительных личностей в коридоре не было, кругом она видела такие же испуганные и недоверчивые глаза, какие, наверное, были сейчас у нее самой…

В один их тихих, сумрачных сентябрьских вечеров Ольга сидела на кухне, читала книгу и одновременно пила чай. Эта привычка совмещать два любимых занятия выработалась у нее за долгие месяцы ее одиночества. Но сейчас, как Ольга ни пыталась сосредоточиться, смысл прочитанного ускользал от нее. Мысли упорно возвращались к предстоящей поездке. Изнутри ее точил неугомонный червячок, который не дает людям покоя перед близкой дорогой и называется «чемоданным» настроением.

Сегодня Ольга могла праздновать победу. Ценой невероятных усилий и потраченных нервов разрешение на выезд было все-таки получено. Теперь ей предстояло купить билеты до Парижа и обратно.

И только сейчас вдруг Ольга поняла, что ее ждет новое испытание. Мишель передал ей французские деньги, а пользоваться ими нельзя! Необходимо срочно обменять франки на русские рубли, но это большая проблема. Сроки уже поджимают, до пятнадцатого она должна сообщить в Москву Валерию Павловичу, когда ее встречать в Париже…

Мысли ее прервал короткий звонок в дверь. «Кто бы это мог быть?» — подумала Ольга. Она никого не ждала.

— Кто? — спросила она, подойдя к двери.

— Печальные странники, — прозвучало за дверью, и Ольга узнала голос Васи Савельева.

Она распахнула дверь, и все трое — Василий, Оксана и Ольга — бросились друг к другу в объятия.

— Ну что — облом? — коротко спросила Ольга, прочитав ответ на их лицах.

— Облом… — вздохнул Савельев, впрочем, без особой печали.

Через пять минут они уже сидели на кухне и пили чай с шоколадным вафельным тортом, который гости принесли с собой.

Ольга расспрашивала их про Ленинград, про поступление в Мухинку. Неофициально Оксане сказали, что, прежде чем поступить, надо пройти что-то вроде нулевого курса, то есть год прозаниматься частным образом с преподавателем. Разумеется, за деньги и не маленькие. Василию же повезло больше. Ему удалось убедить администрацию Ленинградского университета, что он им жизненно необходим как студент. Учитывая, что студенты филфака в подавляющем большинстве девочки, ему пошли навстречу.

— Мы решили в любом случае переехать в Питер, — сказал Василий. — Вот, приехали попрощаться и за вещами. Послезавтра уже отбываем. У Оксаны есть возможность почти бесплатно снимать комнату в центре. А на занятия с преподавателем по рисунку как-нибудь заработаем, — он весело переглянулся с Оксаной.

— Буду шить на заказ, — сказала Оксана. — Можно и игрушки делать, и кружевные салфетки, да мало ли что…

— А я буду фотографировать детишек где-нибудь в парке… Или на свадьбах подрабатывать…

Ольга чувствовала, что по-настоящему за них рада. Они оба были такие трогательные, немного наивные и беззащитные. Вместе с тем оба знали, чего хотят в этой жизни, и готовы были упорно идти к цели.

— А у тебя-то как дела? — спросил Савельев. — Сессию досдала?

— Досдала.

— Есть какие-нибудь новости из Парижа?

Ольга опустила глаза.

— Есть, — ответила она. — И самая главная новость — я опять туда еду!

— Да ты что, серьезно?! — искренне изумился Василий. — Ты едешь туда по приглашению своего француза?

— Да. Я уже собрала все документы. Осталось только купить билет.

Оксана с Василием принялись наперебой поздравлять ее и желать ей удачи.

— Он что, прислал тебе письмо?

— Не прислал — передал. Письмо, приглашение и деньги на билет.

— Он богатый? — осторожно спросила Оксана.

— Не знаю, — ответила Ольга. — Наверное, раз тратит на меня столько денег. Но разве в этом дело… Мишель такой человек, что может нравиться и без денег, и без жилья, и без…

— …И без одежды, — закончил за нее Василий, но Ольга сверкнула на него глазами.

— И когда ты едешь? — спросила Оксана.

— Еще не знаю. Дело в том, что он прислал мне франки, а я не знаю, где мне их обменять.

— Вот уж проблема! — воскликнул Василий. — Да у тебя по соседству чуть ли не валютный магазин в лице нашего недавнего «клиента» Аркаши…

— Если бы, — вздохнула Ольга, — Аркаша уже уехал к родителям.

— А Натали? — подал идею Василий. — Насколько я знаю, у нее какое-то освобождение от колхоза. Значит, она сейчас здесь.

— Ты думаешь… она может помочь поменять валюту? У нее что — есть такая возможность?

— Не сомневаюсь. Просто так она бы не стала сидеть с иностранцами в мотеле. Она и сейчас там сидит наверняка. Хочешь, я сам ей позвоню и попрошу поменять франки?

— Да… Позвони лучше ты. Иначе назавтра весь факультет узнает, что Ольга Коломиец снова едет во Францию. А я ведь в деканате сказала, что уезжаю домой в Рыбинск. Молю Бога, чтобы сведения о поездке не просочились из ОВИРа…

— Тогда я сразу же, как приду домой, позвоню Натали и договорюсь с ней на завтра. Думаю, она с радостью согласится. Ей ведь и самой это выгодно.

Они еще немного посидели и ушли. А Ольга снова осталась одна со своими мыслями о Мишеле и о Париже…

Последняя неделя оказалась щедрой на неожиданные визиты. Ольга уже проводила Савельева с Оксаной на ленинградский поезд, купила билет в Париж и обратно на деньги, которые Василий для нее обменял у Натали, сообщила в Москву Валерию Павловичу дату и номер рейса — как в один из вечеров раздался звонок, Ольга открыла дверь, и остолбенела… на пороге стояла рыжая Натали. В первую минуту она даже ее не узнала. На ней был один из изысканных парижских костюмов, который она, вероятно, приобрела на деньги, добытые для нее Ольгой. Она похудела и похорошела. Но ухмылочка на тонких губах, которая так портила ее лицо, осталась прежней.

— Здравствуй, — сказала Натали. — Может, пригласишь в дом? — Последняя фраза прозвучала как требование.

— А если не приглашу? — поинтересовалась Ольга, которой не понравился такой тон.

— Ты меня знаешь, — сказала Натали. — Со мной лучше дружить. Так что уж пригласи.

— Ну хорошо, — пожала плечами Ольга. — Проходи. Надеюсь, ты не задержишься надолго.

— А это уж будет зависеть от тебя… — загадочно сказала Натали и, не снимая черных туфель, прошла в комнату.

Ольга ничего ей не сказала, хотя незадолго до этого вымыла пол и пропылесосила ковры. Разумеется, она не стала предлагать ей ни чаю, ни кофе, как обычно делала, когда в дом приходили гости. Она слышала, что где-то на Кавказе есть обычай, гласящий, что, если даже враг приходит в твой дом, пока он у тебя в гостях, следует обращаться с ним, как с самым дорогим человеком. Но Ольга жила не на Кавказе, она с удовольствием отхлестала бы Натали по щекам, хоть та чинно сидела в ее доме на ее диване.

— Ну, говори, что тебе еще от меня нужно? — спросила Ольга.

— Тебе так не терпится узнать? — хитро сощурила глазки Натали. — Почуяла, да? Знает кошка, чье мясо…

— Короче! — грубо перебила ее Ольга, автоматически переходя на «уголовный» тон.

— Так вот, кошечка, я тебя снова выследила. И тебя, и твоего Савельева. Вот, значит, куда пути-дорожки сходятся… Опять в Париж захотелось… Где ты взяла-то эти франки? Провезла, небось, в трусах? Или в лифчике зашила? Что, купила уже билет?

Ольга почувствовала, как чья-то холодная крючковатая рука сжимает ей внутренности.

— Купила, — процедила сквозь зубы она, — а тебе что, завидно? — Ольга встала. — Что ты все время лезешь в мои дела, ты — грязная тварь? Ты просто не можешь стерпеть, что кого-то другого любят, кому-то другому присылают приглашения из Парижа и деньги?

Лицо Натали на глазах побелело.

— Так это он прислал тебе деньги?

— Да, это он прислал мне деньги! Чтобы я могла к нему приехать. Он любит меня! Понятно? А ты никогда не узнаешь, что такое любовь! Ты всю жизнь будешь любить только деньги! Ты даже трахаешься только с деньгами! И ребенку своему сиську будешь давать тоже за деньги! — Ольгу несло, у нее кружилась голова. Она видела, как с каждым ее словом Натали словно вжимается в диван, будто ее хлещут кнутом. Но у нее не было к ней жалости. Наоборот, она поняла, что хочет прямо здесь и сейчас раздавить это ненавистное существо с рыжими волосами и алчной душонкой. — Можешь бежать хоть сейчас докладывать декану или кому ты там хочешь, что я еду в Париж — мне на это плевать! Я все равно уеду во Францию, даже если для этого мне придется бросить университет! Что, съела? Да я… — Ольга подбирала слова, она не знала, что еще выкрикнуть Натали в лицо, чтобы уколоть ее побольнее. Наконец, немного помолчав, она выпалила: — И с твоим чертовым профессором я не спала, в отличие от тебя! Я просто напоила его водкой с клофелином и вытащила у него деньги — ясно? Так что можешь не радоваться, что напакостила… А теперь убирайся из моей квартиры! — обессиленно закончила она и, подойдя к окну, порывисто закурила.

Некоторое время Натали сидела, не шелохнувшись. Затем послышался сдавленный всхлип. Ольга, смотревшая в окно, удивленно обернулась. Натали, закрыв лицо ладонями, тихо, почти беззвучно плакала.

— Эй! — окликнула ее Ольга.

Натали вздрогнула и заплакала уже в голос. Даже рыдала она не жалобно, а как-то отчаянно и зло. Что именно она оплакивала, Ольга так до конца и не поняла: то ли свою нескладную личную жизнь, то ли женскую обделенность — как же, не ей, а кому-то другому прислали деньги на билет в Париж, — то ли просто сорвавшийся план очередного шантажа. Наконец Натали достала из сумки кружевной платок, уголком его быстро вытерла слезы и пошла в ванную комнату. Там она долго умывалась, красилась и наводила марафет. Затем вышла к ожидавшей в коридоре Ольге.

— Ладно, живите — не кашляйте! — грубовато пожелала она на прощание. — Передавай привет своему французику! И вообще, я бы на твоем месте там осталась! — Натали сделала напоследок ручкой и закрыла за собой дверь.

А Ольга почему-то принялась хохотать. Она уже давно стала замечать за собой, что в самые неподходящие моменты на нее нападал приступ дикого неудержимого смеха. Вот и сейчас после ухода Натали она повалилась на диван и смеялась до тех пор, пока смех не перешел в плач. Потом она долго лежала на диване, слизывала языком с губ соленые слезы и думала: «Неужели это и есть вкус победы?» И от этого ей хотелось заплакать еще сильнее.

На следующее утро во дворе дома Ольгу поджидала знакомая черная машина. Она заметила ее сразу, как только вышла из подъезда, — и все поняла: приехали за ней. «Нет, Натали не успела бы так быстро сообщить в КГБ, — мелькнуло в голове у Ольги. — Да и что она могла сообщить? Что сама лично обменивала франки? Причем не Ольге, а Савельеву, который уже давно в Ленинграде? Нет, это все лысый кагэбэшник. Он тогда заметил ее в коридорах ОВИРа… Заметил и заинтересовался».

Ольга свернула в переулок и краем глаза увидела, что машина движется следом за ней. Тогда она остановилась и подождала, пока с ней поравняются. Что она — преступница, чтобы ее выслеживать?

Черная «Волга» притормозила, и из нее вышел знакомый неприметный кагэбэшник — тот самый, который приехал за ней тогда в университет.

— Уведомляю вас, гражданка Коломиец, что вас ждут в КГБ. Прошу вас ехать со мной.

Ольга молча, считая ниже своего достоинства здороваться с ним, а тем более задавать ему вопросы, обошла машину и села на заднее сиденье. Как и прошлый раз, она была твердо уверена в своей правоте и невиновности, поэтому ничего не боялась. К тому же теперь, после всего, что ей пришлось вынести за это лето, она и вовсе забыла, что такое страх. Она поняла, что, когда человек не боится потерять то, что имеет, в этом его огромная сила.

И эту силу Ольга научилась черпать из любви. Именно ради любви она была готова решиться на поступки, которые в другое время и при других обстоятельствах показались бы ей безумными. Не так-то просто было поступить в университет — пусть даже провинциальный… Сколько часов, сил, жизни потратила она на то, чтобы учиться в нем и получать повышенную стипендию. И вот теперь она готова была все это бросить ради… только ради одного человека. Если бы речь шла просто о дополнительной поездке во Францию, у Ольги бы и в мыслях не было пропускать занятия в университете, тратить столько нервов на оформление документов, рисковать благополучием друга ради того, чтобы обменять валюту. Нет, что бы ни говорила мадемуазель Надин про «лишние две недели парижской жизни», Ольга ехала во Францию не ради этого. Теперь без Мишеля все красоты Парижа казались ей жалкими муляжами. Только он мог вдохнуть в них жизнь…

Машина остановилась возле знакомого двухэтажного здания, и Ольга вслед за пожилым неприметным кагэбэшником вошла в его сумрачную прохладу. Пройдя десятка три метров по коридору, они завернули в ту же самую дверь, в которую заходили прошлый раз — Ольга сразу ее узнала. Кабинет лысого кагэбэшника нисколько не изменился, как, впрочем, и он сам.

— Здравствуйте, — приветствовал ее хозяин кабинета и жестом сделал знак неприметному, что тот может идти.

— Здравствуйте, — спокойно глядя прямо ему в глаза, отозвалась Ольга.

Теперь они были вдвоем, и никто не мешал их бессловесной дуэли взглядов. «Перестрелка» продолжалась с минуту.

— Вы не догадываетесь, по какому поводу я вас сюда пригласил? — спросил лысый.

— Нет, — коротко ответила Ольга и отвела взгляд.

— Теперь вам не удастся «спрятаться», как вы это сделали тогда в коридоре. А точнее, вы спрятали голову в песок. Как страус.

— Это миф, — сказала Ольга.

— Что — миф? — не понял кагэбэшник.

— Что страусы прячут головы в песок.

Про страусов ей когда-то рассказывал Миша Левин, он ведь учился на биофаке.

— Ладно, раз вы такая умная, оставим в покое страусов, — усмехнулся он, — и перейдем к живым людям.

Ольга подняла брови, но не стала говорить ему об отсутствии в его словах логики. «Наверное, он просто волнуется», — подумала она. Сама она нисколько не волновалась.

— Я вас слушаю, — сказала она.

— Что вы делали в ОВИРе? — задал свой первый вопрос кагэбэшник.

Ольга снова подняла на него слегка прищуренные глаза.

— Послушайте, вы же отлично знаете, что я делала в ОВИРе. Зачем вы — умный, взрослый человек — задаете мне такие детские вопросы? Неужели вам не жаль на это своего рабочего времени? Я уж не говорю про мое…

Как ни странно, кагэбэшник совершенно не разозлился на Ольгу за ее тираду.

— Что ж, согласен. Давайте опустим все формальности. К кому вы едете во Францию?

— Я обязана отвечать на этот вопрос?

— Да, обязаны.

— А если это касается моей личной жизни?

— Тогда тем более.

— Хорошо. Во Францию я еду к своему…

— Жениху?

— Этого я не говорила.

— Значит, любовнику?

— Нет, и это слово не подходит. К возлюбленному — хотя, наверное, это звучит старомодно…

— Отчего же… И каким же образом ваш «возлюбленный» передал вам приглашение?

— Он вложил его в письмо.

— Нет, меня интересует, как к вам попало это письмо.

— Ах, это… — Ольга поняла, что он хочет вытрясти из нее информацию про Валерия Павловича. — Но вы же, наверное, и это знаете. Меня вызвали в Москву телеграммой. Назначили встречу. Какая-то женщина, я ее видела первый раз в жизни, передала мне письмо и убежала. Вот и все. Кто она такая и каким образом к ней попало письмо от Мишеля, я не знаю.

— Значит, его зовут Мишель… Так-так…

— Мишель. А вы что, этого не знали?

— Почему же, знали.

— Значит, я не ошиблась — это вы перехватывали его письма ко мне?

— Вы поразительно догадливы. И настолько же любопытны, студентка Коломиец. Пока — студентка.

Ольга вскинула на него глаза.

— А вы меня больше не пугайте. Вы теперь меня ничем не испугаете, ясно? — презрительно процедила сквозь зубы она.

— Это почему же? — приподнял брови лысый.

— Вам действительно интересно?

— Мне все интересно.

— Тогда я вам скажу, но не для протокола, а просто… Потому что я люблю этого Мишеля. И все остальное меня не волнует.

— И даже ваша дальнейшая судьба? — склонил голову набок кагэбэшник.

— Да. Пусть я умру, пусть меня будут считать предателем Родины, но я все равно поеду к нему во Францию. А больше мне сказать вам нечего.

На некоторое время в кабинете воцарилась полная тишина. Было слышно, как на оконном стекле с жужжанием бьется муха, а в раковину за шкафом раз в десять секунд гулко капает вода. Наконец лысый взял со стола пачку сигарет и предложил Ольге:

— Курите?

— Иногда, — ответила она и взяла из пачки сигарету.

Почему-то, глядя в глаза Ольге, лысый майор не думал, что этой девушкой движут меркантильные цели. Впрочем, она ничего не скрывала. Очень вероятно, что она выйдет там замуж за своего Мишеля и не вернется больше в Россию. Майор оглядел ее склоненное к столу лицо с тонкими чертами, точеные плечи. Да, она идеально подошла бы на роль внештатного агента… Но такая не будет сотрудничать с органами. Наверное, именно таких в старые времена сжигали на кострах. Таких же, как эта Коломиец, — до безобразия честных, открытых, непокорных… «Да черт с ней, пусть едет в свою Францию, а то еще возьму грех на душу…» — подумал лысый майор и затушил сигарету.

— Вы все у меня спросили? — подняла глаза Ольга.

— Пожалуй, да. Вы свободны, студентка Коломиец. Да, вот еще что… — он встал, подошел к шкафу, порылся в какой-то папке и достал оттуда голубой конверт. — Вот ваше письмо. Только попрошу вас никому не говорить, что вы получили его от меня. Это тоже не для протокола…

Ольга настолько расчувствовалась, что протянула ему руку.

— Огромное вам спасибо, — сказала она. — Мне кажется, вы неплохо разбираетесь в людях.

Майор усмехнулся ее прямоте и наивности. Когда она ушла, он подошел к окну и долго провожал девушку взглядом — как она вышла из двери здания, как твердо и неторопливо шагала по переулку, наступая ботинками на упавшую желтую листву. «Повезло этому французу, — думал он. — Чем же мы-то, русские, хуже?» Он не знал, что в жилах Ольги течет и французская кровь…

Третье письмо Мишеля легло на ту же чашечку весов, что и первое — которое Ольга привезла из Москвы. Они перевесили другое, компьютерное. Судя по всему, письмо, полученное в КГБ, Мишель написал первым. В нем он рассказывал, как выбрался из полицейского участка. Патрик сообщил его родителям, мама заплатила за сына залог, и Мишеля на первый раз простили. Писал, что ночами думает о ней и вспоминает их встречи. Ольга упивалась каждым словом этого письма — столько в нем было любви и нежности. Нет, не мог тот же самый человек написать всю эту чушь про компьютеры и отдых на побережье… Это не похоже на Мишеля. Либо он был сильно пьян.

Ольга верила только в то, во что ей хотелось верить, она больше не сомневалась в его любви.

До отъезда оставался всего один день. С утра Ольга поехала на факультет, разыскала мадемуазель Надин и на прощанье с ней расцеловалась. В синих глазах Надин блеснули слезы. «Не отпустит он ее обратно, как пить дать не отпустит…» — подумала она, глядя на свою любимую студентку, но вслух ничего не сказала. Только сунула Ольге в руки листок со своим домашним адресом и в последний раз обняла Ольгу.

«Надо же, теперь вся моя жизнь состоит из писем», — подумала Ольга.

В тот же день вечером она неожиданно для самой себя, на одном дыхании, написала длинное письмо маме. Обычно они не переписывались, казалось, проще поехать на Главпочтамт, набрать нужный код и сказать все по телефону. Но теперь, — когда Ольга представила, что придется рассказывать и объяснять маме, куда, к кому и зачем она едет во Францию и откуда у нее взялись деньги на билет, — она решила, что будет лучше, если она изложит все это на бумаге, чтобы мама, прежде чем с поспешной горячностью выражать свое мнение, как это с ней обычно бывает, обдумала все и взвесила. А впрочем, теперь, даже если она и обдумает, то высказывать мнение все равно будет некому. К тому времени, когда письмо дойдет до Рыбинска, Ольга уже приедет в Париж…

Ольга не знала, хорошо ли это — вот так поставить мать перед фактом. Но ехать на Главпочтамт и звонить было выше ее сил. Она словно смутно чего-то боялась. Может быть, того, что мама, не разобравшись, может разрушить ее идиллическое счастье, которое она испытывала каждую минуту, даже когда стирала и собирала к отъезду вещи… Да и что может изменить этот звонок? Ольга в любом случае уедет. Она уже давно все решила.

Ольга представила себе, как мама получает это письмо. Как бросаются к ней Ксюша с Антоном.

— Это от нашей Оли! Это от нашей Оли!

И мама смущается от того, что они так громко выкрикивают ее имя…

Когда-то давно, когда еще был жив ее отец, они любили ездить всей семьей на рыбалку. «Рыбинцам сам Бог велел рыбачить», — говорил отец. Они брали маленькую защитного цвета палатку, спальные мешки, запас еды. Отец набирал целую кучу всяких рыболовных снастей. Здесь были и простые удочки, и спиннинги, и жерлицы, и сачки, и даже переметная сеть. Обычно уезжали на неделю. Мама была не менее азартным рыболовом, чем папа. А маленькая Ольга вечно появлялась с криками в самый неподходящий момент и распугивала родителям всю рыбу. Мама сердилась на нее за это, а отец только смеялся. Он устраивал из ивовых веток коптильню и угощал копченой рыбкой привлеченных ароматным дымом всех местных рыбаков… Ольга с щемящей грустью вспоминала эти далекие, счастливые дни ее детства, как другую, навсегда ушедшую жизнь.

В последний раз перед отъездом Ольга съездила на кладбище к бабушке Капитолине. Расчистила могилку от опавшей листвы, поставила астры в трехлитровой банке. Помолчала. Сегодня она не решалась вслух говорить с бабушкой. Только в мыслях. «Завтра я первый раз надену твое платье и обязательно бриллиантовую бабочку. Я провезу ее прямо на шее, и пусть только попробуют что-то мне сказать…»

Ольга приготовила и отгладила бирюзовое крепдешиновое платье. На улице уже стояла осень — конец сентября, — и Ольга собиралась надеть поверх него черный плащ. Она надеялась, что в Париже еще тепло, и она выйдет к Мишелю в бабушкином платье.

В последний момент Ольга вспомнила про кофемолку. «Надо отвезти ее Мишелю для коллекции», — решила она и положила увесистую реликвию в чемодан.

На этот раз самолет вылетал в полдень. Ольга спокойно доехала на электричке до Москвы (больше она не надеялась на авось и расписание узнала заранее), затем на автобусе до аэропорта, и у нее даже осталось полчаса свободного времени. Наконец объявили посадку. У Ольги колотилось сердце. А вдруг Мишель не приедет ее встречать? Что ей тогда делать? Впрочем, денег, чтобы доехать до авеню Монтень, у нее хватит… Но нет, лучше не думать о плохом.

Ольга заняла свое место в самолете. К сожалению, в этот раз она сидела не у окна. «Ну вот, осталось уже совсем немного», — думала она, слушая, как взвывают моторы самолета, как под полом мягко убираются шасси. Чтобы время пролетело быстрее, она закрыла глаза и через некоторое время провалилась в сон…

Ей приснился удивительно красивый сон. Она шла по бесконечно огромному цветнику, и сами растения казались ей такими большими, словно она была ростом с трехлетнего ребенка. Ее окружали высокие, крупные и ароматные розы, лохматые пионы, теряющие розовые и белые лепестки, садовые ромашки, в желтых серединках которых копошились какие-то насекомые — и множество других знакомых и незнакомых цветов… Их цветение было пышным — стебли ломились от тяжелых, наполненных семенами головок. Ольга все шла и шла, а потом устала и легла в траву отдохнуть. Почему-то она была совсем голой, но совершенно не мерзла. Трава, на которой она лежала, была мягкой и шелковистой, от нее исходил теплый пряный дух. Она явственно ощущала дуновение ласкового ветра, травинки и лепестки цветов приятно щекотали кожу. Ольга лежала, закрыв глаза, чувствуя себя божественно легкой и свободной от дум. Вдруг она почувствовала, что по руке ее кто-то ползет. «Муравей?» — подумала она и приоткрыла глаза. Но это оказался не муравей. По золотистой от загара руке ползла маленькая бабочка. Ольга подняла голову и увидела в воздухе множество таких же бабочек. Они садились на цветы, на траву или просто мириадами реяли в небе… В эту секунду на нее села еще одна бабочка, теперь уже на ногу. Ольга приподнялась на локте и изогнулась, чтобы получше их рассмотреть. На ноге сидело уже три штуки. И вдруг Ольга с изумлением заметила, что крылья этих бабочек усеяны… бриллиантами, а среди них выпукло поблескивали зеленые и красные круглые глазки — как ограненные изумруды и рубины. Она пошевелила ногой, и удивительные бабочки вспорхнули, сверкая своими драгоценными крыльями. Ольга почувствовала, как тело ее становится легким и невесомым. Словно преодолев закон земного притяжения, оно стало медленно подниматься вверх, как на мягкой воздушной подушке. Вот она выплыла из цветника, вот уже осталась далеко внизу зеленая, разомлевшая от зноя земля, и Ольга ощутила, как тело ее со всех сторон обдувает ветерок. Вокруг нее тут и там искрами вспыхивали крошечные крылья — это кружились, поднимаясь к облакам, бриллиантовые бабочки. Ольга вплыла в легкое перьевое облако, и оно окутало ее со всех сторон белым сахарным туманом. После жары приятная прохлада облака показалась ей спасительной водой летнего водоема. Она стала подниматься выше и выше — теперь уже в бескрайнюю залитую солнцем синь. Она летела прямо к раскаленному добела солнечному диску, и горячие лучи проникали сквозь ее тело, омывая каждую его клеточку…

«Пристегните ремни! Идем на посадку!» — прозвучал голос стюардессы, и Ольга проснулась.

Через пятнадцать минут самолет приземлился в аэропорту Шарля де Голля.

Мишель мучительно вглядывался в толпу, сходящую по трапу. День был, словно по заказу, солнечный и теплый. Дул легкий, порывистый ветерок. Где же она? Уже вышло столько народу… Мишель не отрывал взгляда от почти опустевшей лестницы. И вдруг он увидел Ольгу! Как сказочное видение, спускалась она по трапу. Распущенные по плечам темные волосы развевались по ветру, вокруг стройных ног, очерчивая их, бился легкий и воздушный подол ярко-бирюзового платья, а в вырезе сверкало и переливалось на полуденном солнце роскошное бриллиантовое колье…

«Нет, все-таки она принцесса крови», — восхищенно подумал Мишель, и на глазах его выступили слезы. В несколько прыжков он оказался у трапа. И уже через секунду Ольга была в его объятиях. Он приподнял ее над землей и крепко прижал к себе.

— Олья! Олья! Любимая моя девочка! — повторял он, а Ольга от счастья не могла вымолвить ни слова.

Только через пять минут они прервали долгий поцелуй, в котором слились, и стояли, не обращая внимания на обтекающую их людскую толпу, на крики носильщиков и свист взлетающих самолетов.

— Послушай, ты купила обратный билет? — спросил Мишель, слегка отстранив Ольгу от себя.

— Да, а что? — удивленно спросила она.

— Покажи.

Ольга достала из сумочки билет и протянула его Мишелю. Он взял его, внимательно просмотрел, а затем, ни слова не говоря, старательно порвал на мелкие кусочки.

— Что… что ты делаешь? — поперхнулась Ольга. — Зачем?

Но Мишель только засмеялся и развеял кусочки по ветру.

— Больше я тебя никуда не отпущу… — сказал он и решительно взял Ольгу за руку.

Они прошли через здание аэропорта и вышли к автомобильной стоянке. Мишель повел ее вдоль рядов машин, остановился возле одной из них и сказал:

— Прошу…

Ольга увидела, что он приглашает ее в серебристый «Шевроле».

— Ты снова взял его на прокат? — спросила она.

— Нет, я его купил специально для тебя. По-моему, в нем ужасно удобные сиденья. Особенно если их разложить…

Ольга даже не спрашивала у Мишеля, куда они едут. Говорил почти все время он, а она только с обожанием смотрела на любимый профиль. Она не вникала в смысл того, что он говорит — просто сидела и тихо млела от счастья. Напрасны были все ее опасения, что после разлуки им будет трудно вновь найти общий язык. Они словно и не расставались — настолько легко им было вдвоем.

— А ты получила все мои письма? — спросил Мишель.

— А сколько штук ты отправлял?

— Четыре. Последнее в начале осени.

Ольга подумала, что это последнее письмо наверняка уже получил и прочел лысый кагэбэшник, и губы ее тронула улыбка.

— Одно письмо мне передал в Москве художник Валерий Павлович. Он сказал, что не знает тебя.

— Да-да — я передал его через знакомого моей мамы, он отвез его в Россию.

— А почему ты не написал полностью свою фамилию и имя?

— Мне так посоветовали. Чтобы ваших «красных» не привлекло мое иностранное имя.

— Тебе правильно посоветовали. Знаешь, почему я не получила твое первое письмо?

— Ты его действительно не получила? — обрадованно спросил Мишель.

— По почте — нет. Я получила его уже потом — в КГБ…

— Тебя опять вызывали?! — Лицо Мишеля побледнело. — Из-за меня?

— Не знаю из-за чего. Но, знаешь, там тоже встречаются нормальные люди… — Ольга снова с благодарностью вспомнила лысого кагэбэшника.

— А как же второе мое письмо? — спросил Мишель. — Ты его вообще не получила?

— Почему же, — ответила Ольга. — Одно письмо мне все-таки удалось получить по почте. И, кстати сказать, оно довольно странное.

— В каком смысле? — недоуменно вскинул брови Мишель.

— Когда я прочитала его, то подумала, что ты опять накурился «травки». Или на тебя что-то нашло.

— Но почему?

— Просто два другие письма были совсем не такие. А это… словно писал другой человек. И написано оно было на компьютере.

— На компьютере?! — Мишель едва не выпустил из рук руль. — Но я не писал тебе писем на компьютере.

— А кто же тогда мог его написать? — растерянно спросила Ольга.

Некоторое время Мишель угрюмо молчал. А затем сказал:

— Кажется, я знаю, кто мог это сделать.

Ольгу вдруг осенила догадка.

— Его написала Клер?

— Откуда ты знаешь? — вскинул глаза Мишель.

— Слишком уж часто в нем упоминалось ее имя.

Мишель покачал головой.

— Невероятно… Значит, эта чертовка залезла в мою сумку, прочитала письмо и подменила его на другое. Вот это да! Этакая злодейка из бульварного романа… Да, лучше держаться от нее подальше. Хотя скоро вопрос отпадет сам собой, — кажется, родители отправляют ее учиться в Америку. Туда ей и дорога.

Ольга заметила, что они уже долго едут мимо каких-то маленьких городишек, а к Парижу не приближаются.

— А куда мы все-таки едем? — спросила она.

— Это секрет, — загадочно ответил Мишель и свернул на очередную эстакаду.

— Тот самый сюрприз, о котором ты писал в письме?

Мишель молча кивнул.

Дорога пролегала по возвышению, а по обеим сторонам, в низинах, ярко алели подсвеченные солнцем осенние виноградники. Ольге на память невольно пришла известная картина Ван Гога. Они проехали еще немного, и вдруг дорога нырнула в густой тенистый лес, тоже окрашенный в золотистые и багряные цвета осени.

— Как тут красиво! — воскликнула Ольга и опустила боковое стекло. В машину вместе с ветром ворвался аромат осеннего леса.

— Конечно, лаванда уже не цветет, но мы все равно можем остановиться и немного пройтись. — Мишель посмотрел на часы. — Время у нас еще есть.

В лесу было сумрачно и безветренно. Толстые стволы ясеней и платанов заросли голубым мхом. Мишель с Ольгой, обнявшись, шли по шуршащим листьям и временами останавливались, чтобы соединиться в поцелуе.

— Ты скучала по мне? — шепотом спросил Мишель, когда они остановились под развесистым кленом.

— Да, очень… — так же шепотом ответила Ольга и спрятала лицо у него на груди. — Только знаешь, Мишель… — она сбилась и замолчала.

— Что? — с тревогой переспросил ее Мишель.

— Так получилось, что один раз я… почти изменила тебе.

— Как это — почти? — спросил он, чуть отстраняясь.

И Ольга сбивчиво рассказала ему про историю с профессором.

— Наверное, не надо было тебе ничего рассказывать, — добавила она, — говорят, что женщины должны стараться все скрыть от мужчин. Но… я так не могу.

Мишель порывисто обхватил Ольгу за плечи и крепко прижал к себе все ее худенькое тело.

— Бедная ты моя девочка! — пробормотал он. — Сколько же тебе пришлось вытерпеть! Но с сегодняшнего дня всякий, кто посмеет тронуть тебя пальцем, будет иметь дело со мной. Мужчины будут отданы на растерзание диким зверям на арене де Лютец. А женщины… Женщин мы куда-нибудь сошлем. Например, в Сибирь!

Ольга тихонько засмеялась, хотя на самом деле ей хотелось плакать от счастья. Она решила не рассказывать Мишелю историю с пропажей колье и про случай с голубоглазым шофером. Зачем теперь вспоминать все это? Пусть это будет похоронено под новыми впечатлениями — под этой драгоценной, похожей на темное золото листвой, под синим шелком сентябрьского неба, под шепотом любимых губ: «Олья… Девочка моя… Наконец, мы снова вместе…» Ольге казалось, что время остановилось для них двоих.

Мишель гладил ее тело, его руки забирались под широкую юбку платья, пытались проникнуть через ворот к соскам ее грудей… Он весь дрожал от вожделения. Ольга уже успела забыть, как это бывает, когда дыхание учащается, сладкая истома охватывает каждую клеточку тела, мысли улетают и растворяются в воздухе… Боже, они не виделись целую вечность…

Вдруг каждый из них понял, что спасение только в одном — они должны соединиться. Прямо сейчас, прямо здесь. Иначе они просто сойдут с ума.

— Прости меня… Но я больше не могу… — Мишель торопливо стащил с Ольги трусы и колготки, а затем, путаясь в пуговицах, расстегнул свои брюки. — Боюсь, что в окрестностях Парижа появится еще одна «эрогенная зона»… — он подхватил Ольгу снизу под ягодицы и поднял ее над землей. — Обними меня ногами… — попросил он.

Они стояли среди деревьев, и Мишель плавно раскачивал Ольгу, крепко прижимая ее к себе. Губы их слились в бесконечном поцелуе, длинные волосы Ольги разметались по спине, пышный подол бирюзового платья свисал до самой земли. В тишине с шелестом падали желтые, красные и оранжевые листья, но Ольга с Мишелем уже ничего не видели и ничего не слышали…

Только через полчаса они вспомнили, где находятся. Оба были растрепанные и с сумасшедшими искрами в глазах.

— Как жаль, но нам надо ехать, — сказал Мишель, снова взглянув на часы, — а то не успеем.

— А мы разве куда-то торопимся? — спросила Ольга.

— Да, — ответил Мишель, и Ольга заметила в его глазах знакомые хитрые искорки. — Мы можем опоздать к обеду.

— Послушай, Мишель, — спросила Ольга, пытаясь перехватить его взгляд, устремленный на дорогу, — зачем ты порвал мой билет? Мне же все равно надо вернуться домой?

— А, билет… Извини. Что-то я, действительно, погорячился. Это все ты в своем потрясающем платье. Можно было просто сдать билет в кассу.

— Но зачем?

— А зачем он тебе нужен? Еще потеряешь. А так, захотел уехать — купил билет и поехал. Никаких проблем, — Мишель повернул голову и обворожительно улыбнулся. Затем он снова устремил взгляд на шоссе.

Наконец они свернули с дороги и подъехали в большому, увитому виноградом особняку.

— Вот мы и дома, — сказал Мишель.

Затем он открыл высокие черные решетчатые ворота, какие Ольге приходилось видеть лишь в западных фильмах, и подогнал «Шевроле» к просторному гаражу. Белая автоматическая дверь медленно поползла вверх. В этот момент из соседней постройки донеслось приглушенное ржание.

— А, это Трубадур! Учуял меня, — сказал Мишель.

— У тебя есть свой конь? — удивленно спросила Ольга.

— У меня много чего есть, — ответил Мишель и улыбнулся. — Надеюсь, ты не будешь дразнить меня толстым зажравшимся буржуем?

Ольга рассмеялась, и по дорожке, ведущей через цветник, они направились к дому. Ольга вдруг подумала, что цветник необыкновенно похож на тот, что привиделся ей во сне в кресле самолета — такой же пышный, безудержно и буйно цветущий. В основном здесь были одни георгины, но такие разные по цвету и по форме, что казалось, Ольга с Мишелем идут через Ботанический сад. Наконец они подошли к крыльцу и сразу же увидели хозяйку дома.

Эдит вышла к ним в элегантном, облегающем стройную фигуру зеленом платье, которое очень шло к ее глазам. Впереди, на правом плече, был вышит блестящим черным бисером изящный морской конек с маленьким изумрудом вместо глаза.

— Познакомься, это моя мама, — сказал Мишель, а затем представил Ольгу матери.

— Мне бы хотелось, чтобы ты называла меня просто Эдит, — с улыбкой произнесла женщина, и Ольга подумала, что она ужасно похожа на Мишеля. Вернее, это Мишель похож на нее.

— Хорошо, Эдит, — ответила она и пожала протянутую ей маленькую хрупкую руку.

— Я пойду на кухню, распоряжусь, чтобы мадам Бабет собирала закуски. А ты отведи Олью наверх в ее комнату. Жюльен позвонил из Лиона и сказал, что, к сожалению, приедет только завтра.

Мишель пожал плечами.

— Это вполне в его духе, — весело добавил он. — Жюльен — это мой папа, — пояснил он Ольге, — правда, он не всегда об этом помнит…

После этого Мишель снова подхватил Ольгин чемодан, и они стали подниматься наверх.

— Ты, видимо, решила в память о родном доме захватить с собой несколько кирпичиков? — спросил он, взвешивая его в руке.

— Нет, это всего лишь бабушкина кофемолка, — ответила Ольга, — я привезла ее тебе для изучения.

Мишель не поверил своим ушам.

— Настоящая старинная ручная кофемолка?!

— Да-да, та самая, с ручкой в форме змеиной головы.

Мишель бросил чемодан и заключил Ольгу в объятия.

— Ты просто героическая женщина! — воскликнул он. — Тащить чуть ли не через всю Европу такую тяжесть…

— Ну я же не пешком шла, — усмехнулась Ольга.

Они вошли в просторную комнату с окном, задрапированным синей тяжелой шторой, сквозь которую тщетно пыталось пробиться яркое закатное солнце.

В голубоватом полумраке Ольга разглядела белую широкую кровать с полукруглой спинкой, покрытую пушистым голубым покрывалом, высокий белый шкаф с зеркальными дверцами и небольшой туалетный столик с овальным зеркалом. Еще одна дверь вела в ванную.

— Это комната для гостей, — сказал Мишель. — Она тебе нравится?

— Ты еще спрашиваешь… Конечно, нравится, — ответила Ольга.

— Отлично. А теперь оставь вещи и пойдем ко мне. Хочу тебе кое-что показать.

— Сюрприз? — Ольга искоса бросила на него лукавый взгляд.

— Ну, это тоже можно считать сюрпризом, — уклончиво ответил Мишель.

Его комната располагалась по соседству, но выходила окнами на другую сторону и состояла из двух соединенных вместе комнат, ведущих одна в другую. В одной из них располагалась библиотека и кабинет для занятий. Здесь обстановка была спартанская, на стенах ничего лишнего, все сделано в духе сухого академизма. Вторая комната являлась спальней и одновременно комнатой для отдыха. Здесь обстановка была иной. В центре стояла большая кровать, на рыжем ковре было множество пуфов и подушек, а на полке, встроенной в стену, стояла музыкальная система с колонками. Стена, смежная с ванной комнатой, была полупрозрачной, и сквозь нее просвечивал светло-зеленый кафель. Ольга обошла комнату и вдруг на противоположной от окна стене увидела огромную, в человеческий рост, картину в тяжелой золоченой раме. На ней была изображена обнаженная девушка, прижимающая к груди букет освещенных солнцем колокольчиков… Сначала Ольга подумала, что это просто сильно увеличенная фотография, настолько велико было сходство с оригиналом, но потом она разглядела крупнозернистую фактуру холста. В первую минуту она не могла вымолвить ни слова, только стояла и смотрела. Мишель тоже ничего не говорил, любуясь произведенным эффектом.

— Правда, здорово получилось? — спросил он наконец. — Это сделал один знакомый мамин художник — фотореалист. Я дал ему слайд, а он скопировал. Он назвал ее «Обнаженная с букетом колокольчиков». Такое ощущение, что она светится, правда?

— Да-а… — только и смогла ответить Ольга.

— Тебя кто-нибудь раньше рисовал?

— Нет…

— Значит, они все дураки — ваши художники. Если кого-нибудь и надо рисовать, так это тебя.

Ольга вспомнила, что Валерий Павлович, единственный художник, с которым ей довелось познакомиться, сказал ей то же самое. Она взглянула на Мишеля.

— Мне кажется, у тебя тоже очень интересная внешность, — сказала она. — Жалко, что у меня не было твоего портрета. Знаешь, иногда перед сном я мучительно вспоминала твое лицо и не могла вспомнить. Если бы ты знал, как это страшно…

— Бедная, бедная… — Мишель поспешил ее обнять. — Но больше тебе не придется мучиться. Я буду постоянно маячить у тебя перед глазами, а кроме того, в каждый твой карман положу свою фотографию. В том числе и в обнаженном виде…

Ольга только улыбнулась и покачала головой.

— Мише-ель! — донесся снизу звонкий голос Эдит. — Можете спускаться!

— Ой! — воскликнула Ольга. — А я даже не успела помыться с дороги. Я быстро… — И она убежала в свою комнату.

Ольге еще ни разу в жизни не приходилось мыться в такой шикарной ванной комнате. Возможно, если бы она тогда все же дошла до душа в квартире у профессора, то ей бы довелось познать это удовольствие. Но поскольку в тот вечер она так и осталась немытой, то теперь сполна насладилась восторгами первого соприкосновения с роскошью. Ванная комната была просторная и светлая — в ней имелось большое окно с кондиционером. Круглая ванна-бассейн с отверстиями для гидромассажа, выложенная кремовым кафелем, белая раковина в форме цветка лотоса, биде и прозрачная душевая кабина — все это поразило Ольгино воображение. В углу журчал небольшой фонтанчик с настоящими камушками и настоящими ползучими растениями.

Времени у нее было немного, внизу уже ждала мама Мишеля. Ольга быстро намылилась душистым мылом и встала под теплые упругие струи душа. Мысли ее путались, сердце стучало, как сумасшедшее. Он привез ее к себе домой… Сейчас она будет сидеть за одним столом с его мамой… Ольгу снова охватило безотчетное волнение — такое же, как в присутствии друзей Мишеля. Вдруг она покажется им чужой, вдруг не сумеет правильно себя повести? Но нет, она не должна так думать…

Ольга вытерлась и облачилась в свое ставшее уже любимым парижское платье из магазина «Тати». Это платье словно выпорхнуло из их общих с Мишелем воспоминаний… Колье Ольга убрала обратно в коробочку и положила в чемодан. Бирюзовое платье повесила в шкаф. Волосы она подобрала кверху и обвязала несколько раз светлым шнурком. На ноги надела все те же плетеные босоножки. Высокое зеркало отразило стройную, в меру нарядную девушку, глаза которой светились от любопытства и возбуждения. «Наверное, по этому идиотскому выражению нас узнают на улицах», — с легкой иронией подумала она и вышла из комнаты. Мишель уже поджидал ее на верхней ступеньке лестницы.

Ольга вошла в гостиную и не смогла сдержать возгласа удивления. Кажется, только теперь настало время настоящих сюрпризов. В гостиной, в кресле возле празднично накрытого овального стола (его принесли специально в честь этого случая из столовой), сидела… мадам Жаклин. Она была одета в изысканный жакет кораллового цвета, такую же узкую длинную юбку и белую блузку. В вороте блузки и в ушах алели кораллы. Покрашенные в темный цвет волосы точно так же, как и в первую их встречу, были взбиты над ушами в мягкие крендельки.

— Здравствуй, Ольга, — с улыбкой сказала мадам Жаклин, и на щеках ее появились знакомые ямочки.

— Здравствуйте, тетушка Жаклин… — растерянно пробормотала Ольга, переводя взгляд с нее на Мишеля. — Так вы… вы были знакомы?

— Пришлось познакомиться… — пожал плечами Мишель. — Я ведь упрямый. Люблю доводить начатое до конца. А, если ты помнишь, одна попытка уже была предпринята…

— Месье Клемент был вторым чудом в моей жизни после тебя, моя девочка, — сказала Жаклин, ласково поглядывая на Ольгу. — Он появился так же неожиданно и…

— И принес мадам Жаклин приятные новости о твоем приезде, — закончил за тетушку Мишель, с хитрой улыбкой перехватив ее взгляд.

Ольга чувствовала, что они чего-то ей не договаривают, но решила не ломать голову над преждевременными догадками. Если они что-то и задумали, то рано или поздно все откроется.

В гостиную вошла мама Мишеля в своем потрясающем платье и сказала:

— Ну что ж, время уже обедать — прошу к столу. Садись вот сюда, Олья. Мишель, усади даму.

Ольге было приятно, что Эдит называет ее так же, как Мишель. В ее устах это не выглядело, как заигрывание с друзьями сына — видно было, что для нее это просто естественное поведение.

— В честь приезда нашей гостьи, — Эдит обворожительно улыбнулась улыбкой Мишеля и перевела искрящийся взгляд на Ольгу, — я решила приготовить обед в русском стиле. Мадам Бабет, прошу вас, — сказала она, и пожилая толстая француженка в белом чепце внесла на вытянутых руках голубую с белым супницу. Когда она поставила ее и откинула крышку, над столом разлился восхитительный аромат борща. — Мы готовили его по кулинарной книге, — с гордостью уточнила Эдит.

Мадам Бабет, с улыбкой на пухлых губах, разлила красивый бордовый суп по тарелкам и удалилась.

С дороги, после скудной сухомятки в самолете, обжигающий острый борщ был весьма кстати. Ольга с удовольствием углубилась в еду, не забыв заметить хозяйке, что ее кулинарный эксперимент несомненно удался.

— Неужели русская кухня такая острая? — спросила мадам Жаклин, обращаясь к Ольге.

— Нет, я думаю, что острота в русских блюдах не главная ее особенность, — ответила Ольга.

На второе подали блины с красной и черной икрой, и Мишель разлил по бокалам сотернское вино.

— Давайте выпьем за эту историческую встречу в нашем доме! — предложил он. Все заулыбались, а Ольга снова ничего не поняла.

— Кстати, Олья, — сказала Эдит, многозначительно переглянувшись с Мишелем, — а почему ты сняла свое необыкновенное колье, оно так тебе идет…

«Значит, Жаклин приехала специально, чтобы полюбоваться на колье», — подумала Ольга, а вслух проговорила:

— Я решила, что для обеда оно слишком торжественно… Я же не знала, что будут еще гости. Тем более тетушка Жаклин… — Ольга встретилась глазами с мадам Жаклин. — Вам бы, наверное, было интересно взглянуть на него, не правда ли?

— Ты не представляешь себе, деточка, как я этого ждала. Я все время верила, что драгоценности найдутся…

— Если хочешь, Олья, я пойду и принесу его сюда, — в очередной раз остановил пожилую француженку Мишель, но та нисколько на него не обиделась.

— Боюсь, что ты сам его не найдешь, — сказала Ольга и, извинившись, поднялась из-за стола. — Я сейчас его принесу.

С бьющимся сердцем Ольга взбежала по лестнице и прошла в свою комнату. Достав колье, она хотела сначала его надеть, но потом передумала — пусть лучше тетушка как следует рассмотрит его вблизи. Схватив коробочку, она стремительно вышла из комнаты и уже на лестнице услышала доносящуюся из гостиной музыку. Она узнала концерт для виолончели с клавесином Вивальди. Еще ни разу в жизни ей не приходилось слушать эту музыку в таком чистом звучании. Она сразу обратила внимание, что компания за столом сидит с видом заговорщиков. Посередине стола, там, где раньше стояла супница, теперь лежал изящный серебряный подносик.

— Вот, я принесла… — сказала Ольга и протянула медную коробочку Жаклин.

Однако мадам не взяла ее и вместо этого указала глазами на подносик.

— Лучше выложи колье сюда, — попросила она, и Ольга выполнила ее просьбу. На серебре сверкающее колье смотрелось как какой-нибудь редкий экспонат из Алмазного фонда.

После этого мадам Жаклин достала из своей маленькой сумочки еще одну медную коробочку. Движения ее были неспешны и верны — этим она напомнила Ольге Капулю. Жаклин раскрыла коробочку и, в свою очередь, выложила на серебряный подносик перстень, украшенный бриллиантовой бабочкой. С губ ее не сходила загадочная улыбка. Спектакль явно был не окончен. И Ольга очень быстро поняла, кто будет третьим его участником.

Под хрупкие звуки виолончели и клавесина мама Мишеля, как фокусник, достала откуда-то из-за спины точно такую же медную коробочку, как и две предыдущие, — только слегка потускневшую. Ольга не верила своим глазам… Вот Эдит раскрыла ее — и на подносе рядом с колье и перстнем появились серьги-бабочки! Теперь весь гарнитур был разложен на серебре и переливался в мягком свете, падающем из окна. Все четверо, как завороженные, не сводили с него глаз. В глазах мадам Жаклин блестели слезы.

— Поздравляем вас, Олья и мадам Жаклин! — с улыбкой произнесла Эдит и перехватила довольный и гордый взгляд Мишеля — главного организатора и режиссера сегодняшнего действа.

Ольга была так поражена, что не могла вымолвить ни слова. Где-то в глубине души она чувствовала, что таинственность, которую так старательно нагнетал Мишель, связана с драгоценностями, и все-таки всерьез не допускала мысли, что третий предмет гарнитура найден. Если бы это было так, за этим столом должен был сидеть как минимум еще один человек…

— Но откуда? — растерянно произнесла Ольга, обводя присутствующих ничего не понимающим горящим взглядом. — Откуда они взялись?

— Это долгая история, Ольга, — сказала мадам Жаклин и покачала головой, — долгая и печальная… Когда Мишель рассказал мне ее, я решила во что бы то ни стало поставить памятник той женщине — Мадлен. Помните, мы с вами листали книгу? Там была записана Мадлен Пуатье, последняя владелица сережек? Она так и осталась последней, — Жаклин судорожно сглотнула и достала из сумочки носовой платок. — Расскажите лучше вы, Эдит…

Ольга удивленно перевела глаза на мать Мишеля.

— Да-да, Олья, странным образом эта история связана и со мной. А вернее, с моей матерью Ани. К сожалению, она вот уже много лет не выходит из дома, но я вас обязательно познакомлю… — и Эдит принялась рассказывать Ольге удивительную историю появления в их семье сережек, принадлежащих роду Тибо.

Ольга только пораженно качала головой. Почему-то с первых слов рассказа Эдит в голове ее пульсировала мысль: «Наша встреча в библиотеке не была случайной. Значит, судьбе было угодно соединить нас с Мишелем и части бриллиантового гарнитура…» Она боялась встретиться глазами с Мишелем. Какое непостижимое, невероятное совпадение! Драгоценности ее предков оказываются в его семье!

Эдит закончила свой рассказ, а тетушка Жаклин вдруг сделала тайный знак толстой мадам Бабет и громко сказала:

— Заранее прошу у хозяйки дома извинения и умоляю не принимать это за невольный намек. Сейчас мадам Бабет принесет нам бутылочку вина, и я бы очень хотела, Мишель, чтобы вы его разлили в наши бокалы. Это непростое вино. Его делала моя давняя помощница по хозяйству Сантина по старинному рецепту нашего общего с Ольгой предка Жозефа-Луи Тибо. Этого рецепта не знает никто, его нет даже в музее Тибо в местечке Сен-Леонар.

Толстая служанка внесла на подносе красивую пузатую бутылку с вином и четыре специальных бокала в форме больших прозрачных колокольчиков.

— Это вино удивительно легкое, прозрачное и дает богатое послевкусие, — продолжала Жаклин, пока Мишель разливал его по бокалам.

Ольга не утерпела и сделала глоток. Так и есть! Вино было необыкновенно похоже на то, что делала по французскому рецепту ее бабушка. Она была так счастлива, что не могла даже рассказать о своем открытии Жаклин — боялась, что вспомнит о бабушке и расплачется. Нет, лучше она поговорит с ней об этом потом, когда чувства немного улягутся у нее в груди.

— Так вот, — сказала тетушка Жаклин, грациозно приподняв свой бокал с вином, — я хотела бы провозгласить тост за Ольгу, нашу единственную надежду… — она обвела присутствующих торжествующим взглядом, чтобы убедиться, что достаточно всех заинтриговала. — Я поясню, что хочу этим сказать. У меня, к сожалению, нет ни детей, ни племянников. Передать по наследству этот дивный перстень, мне, увы, некому. Серьги… тоже остались без настоящего хозяина. Бедняжка Мадлен умерла в расцвете лет, так и не успев родить детей… — мадам Жаклин смахнула слезу. — Вот и получается, что Ольга — наша единственная надежда. Пусть пока этот великолепный бриллиантовый гарнитур дополняет и умножает твою русскую красоту! — с этими словами тетушка Жаклин взяла в руки серебряный подносик, подошла к Ольге и по очереди надела на нее все три предмета гарнитура. — Если будет угодно Господу, ты, может быть, родишь трех прелестных дочурок и тогда сможешь подарить им эти три предмета со словами «разъединяю, чтобы соединить»…

Теперь уже в глазах Ольги заблестели слезы. Она была до глубины души тронута словами тетушки Жаклин.

— Спасибо! Спасибо вам! — воскликнула она и, порывисто обняв Жаклин, спрятала лицо в ее душистом плече.

— Ну что же, пьем за Олью! — подхватила Эдит, понимая, что если немедленно не разрядить ситуацию, то обе представительницы славного рода Тибо зальются слезами. — За то, чтобы у нее непременно родились три дочки!

— А я готов ей в этом помочь… — громко объявил Мишель и, подойдя к сверкающей бриллиантами Ольге, галантно поцеловал ей руку.

— Тогда за молодых! — сказала тетушка Жаклин так, словно давно ждала этого момента. — И ловлю тебя на слове, милый мой Мишель!