«…Это как перепутать шляпу и прожить чужую жизнь. Я где-то читал эту фразу, но не помню где. Сегодня весь день не идет из головы эта шляпа, все кажется, что я занял место другого и не имею права быть здесь. Странные, чужие мысли, никогда раньше ни о чем подобном не думал. Почему именно сегодня они возникают, ведь все хорошо? И почему мне с самого утра как-то не по себе? Надо отвлечься, вытряхнуть из головы эти глупости. Выпить коньяка и успокоиться. И снова стать другим человеком. То есть нет! Стать собой, прежним. Я всегда был везунчиком по жизни, пронесет и сейчас, разве можно в этом сомневаться?

Коньяк не помог, стало только хуже. Мой компаньон Вячеслав задерживается уже почти на час.

Ну и что? Придет, никуда не денется. Удача, которая несла меня всю жизнь, не может вдруг взбрыкнуть и выбросить из седла. Есть люди счастливые, а есть несчастливые. Я отношусь к первым. С такими, как я, никогда ничего плохого не случается. Так чего раскисать? Придет Вячеслав, мы отправимся в банк, откроем сейф, возьмем рукопись, а завтра выгодно ее продадим. Дело, которое так удачно началось, не может окончиться неудачей.

Этот дом мы купили по случаю, за смехотворную цену. Он сильно пострадал от пожара. Бывший хозяин погиб в огне. Поговаривали, что под конец жизни он окончательно спятил. Поговаривали, что он сам этот пожар и устроил. Этакое феерическое самоубийство. От которого выиграли мы с компаньоном. Ох, как выиграли! Приобретая дом — вернее, руины — и радуясь, что совершаем выгодную сделку, мы представить себе не могли, насколько эта сделка окажется выгодной. И даже когда в подвале нашли этот железный ящик, еще до конца не поняли. Стояли, тупо уставившись в исписанные листки, не осознавая, какого золотого тельца заполучили. Впрочем, и тогда о чем-то таком догадывались. В этот же день мы сняли в местном банке сейф и, чтобы не искушать судьбу и друг друга, разделили шифр на двоих: половину шифра придумал и запомнил я, половину — он. Вячеслав не может открыть сейф без меня, а я без него. Он не знает мою половину шифра, а я не знаю его цифры.

Покупателя мы нашли на удивление быстро. Завтра должна состояться самая счастливая в нашей жизни сделка.

Если только… Да нет, нет, все будет хорошо. Странно, мне кажется, что до сих пор в комнате пахнет гарью. Этого быть не может, после такого капитального ремонта. Мы же буквально все отстроили заново, только внешний каркас оставили. Стены отделали дубом. Получилось очень стильно, хоть и мрачновато. И пахнуть должно свежим деревом, а никакой не гарью.

Мы собирались выставить дом на продажу, после того как продадим рукопись, но, может быть, и не станем выставлять, может, я оставлю дом за собой. Мне здесь нравится. И само старинное здание, и узость улочки, и даже цветочная мастерская напротив. Говорят, эта мастерская была на этой улочке всегда. Здорово, когда можно, открыв окно, упереться взглядом в вечность.

Девушка в бледно-зеленом платье на балконе в доме напротив делает цветы. Так же, как делала ее мать, как ее бабушка, прабабушка, пра-пра… как вечность их делали поколения женщин ее семьи. Одни уходили, на смену приходили другие и садились на этом балконе. С ума сойти можно, как представишь!

Я часто смотрю на эту цветочницу, стою у окна и смотрю. Благодаря узости улочки мне видна почти каждая деталь нарождающегося цветка. Я и сейчас стою. Легкий ветерок выхватил из руки девушки розовый шелковый лепесток и понес куда-то по улице. Она с сожалением посмотрела ему вслед, встала, перегнулась через перила, бросила быстрый взгляд на меня.

Сердце кольнуло, ладони вспотели, подступила тревога. Зачем она на меня посмотрела? Или мне показалось, а посмотрела она вовсе не на меня? Снова уселась как ни в чем не бывало, взяла с небольшого столика кусок шелка, принялась вырезать новые лепестки.

Не знаю, почему сегодня мне так тревожно. Сейчас вдруг представилось, что эта девушка за мной следит. Делает вид, что погружена в работу, а сама украдкой наблюдает за моим окном. И опять глупые мысли полезли в голову, будто я — это вовсе не я, и девушка следит не за мною, а за тем, кто должен быть на моем месте. Все дело в этой дурацкой шляпе, которая навязчиво вспоминается. Где же я об этом читал? Я уже сто лет ничего не читаю.

Отошел от окна, но не выдержал и вернулся. Лучше уж видеть ее, знать, что она делает. Прятаться в глубине комнаты — глупо. Так можно пропустить момент опасности.

Да нет никакой опасности! О чем я вообще говорю? Я знаю Вячеслава много лет, доверяю ему, он не может меня подвести. Он обязательно придет, мы отправимся в банк, откроем сейф…

Боже мой! Кажется, я забыл свою половину шифра! Три, восемь… Пять! Нет, не забыл, показалось! Иногда на меня находит — цифры ускользают. Вот опять. Три… Восемь? Пять? Нет, не забыл! Помню. И никогда не забуду!

Но девушка на балконе все-таки тревожит. Розовый шелк она отложила в сторону, взяла желтый и опять на меня посмотрела. Или мне вновь показалось? Три, восемь, пять. Почему же он опаздывает, мой компаньон? Уже почти полтора часа прошло. Он всегда приходил вовремя!

Три, восемь, пять. Три, восемь… Три… Три дня назад был мой день рождения. Легкое сладкое вино оказалось отчего-то тягучим и крепким. Может, тогда он выведал у меня мою половину шифра? И теперь вообще не придет, откроет сейф один? Конечно! Но нет… Нет! Он бы не оставил меня в живых, если бы выведал.

Шляпа… Нет, не то! Три, восемь, пять. Запах гари становится все навязчивее, все невыносимее. И эта девушка. Ее балкон — отличный наблюдательный пункт. Она явно за мной следит. Я не знаю, что там у нее под куском желтого шелка. Может, мобильник, и она украдкой звонит и докладывает, когда я на нее не смотрю. Я не мог проговориться, даже в самом невменяемом состоянии. Значит, они… Значит, Вячеслав сегодня придет обязательно. Но не обязательно за тем, чтобы мы вместе пошли в банк, совсем не обязательно! Он придет затем…

Девушка смотрит на меня в упор, уже не стесняясь. Смотрит и улыбается. Не мне, своим мыслям: ей тоже перепадет что-то от моей смерти, ее шпионские услуги будут щедро оплачены.

Звонок. Громко и резко. Зачем же я так долго ждал? Зачем тратил бесценное время? Теперь не убежать — он стоит за дверью, мой компаньон, убийца. Теперь не спастись.

Рывком распахиваю раму окна. Девушка стоит, вцепившись руками в перила, и смотрит на меня, не отрываясь. Все равно! Перебираюсь с подоконника на карниз и прыгаю на землю. Резкая боль в левой ноге. Цифры в голове съеживаются от боли. Мне не убежать, не спастись. Три, пять… Восемь? Или девять? Не помню, забыл! Девушка сверху, с балкона…»

Он отступил один только раз, но наказание было жестоким. Потому что отступничество — все равно что предательство. Предательства не прощают, предательство карается высшей мерой. К этой высшей мере он и приговорен. Еще несколько дней назад невозможно было представить, что он, Артур Климов, абсолютный счастливчик, этой ночью захочет застрелиться.

Рулетка снова и снова начинает движение, круги наслаиваются один на другой, слой за слоем. Он всегда выигрывал, всегда, за восемь лет ни одного, даже случайного, незначительного проигрыша. Счастливая комбинация чисел возникала сама собой, стоило только прикрыть глаза и мысленно перенестись в этот город, в котором он никогда не был. Узкие, почти игрушечные улочки вплетались в круги рулетки и вытекали комбинацией выигрыша.

Но однажды он отступил, сбежал с кукольных улочек, бросил вызов и этому незнакомо-знакомому городу, и своему абсолютному знанию числа удачи. Он захотел сам, без постороннего участия выиграть. Один только раз, чтобы доказать… А потом снова вернуться. Но вернуться не получилось. Вернуться никогда уже не получится. Потому что отступничество — все равно что предательство. Этот город исчез для него навсегда.

Круги расслаиваются, рулетка завершает движение. Проигрыш! Снова и снова. Игра продолжалась третьи сутки, без перерыва, без сна. Рулетка, круги… Не перейти ли за карточный стол?

И здесь неудача. Палач точит топор — он, Артур Климов, сжимает в кармане пистолет. Маленькая стопка фишек — последних, больше купить он не может — тает. Он перебирает их пальцами, пытаясь на ощупь определить счастливую, ту, что вернет ему жизнь, ту, что остановит палача. Ведь бывает же так, что в последний момент смертную казнь заменяют другим наказанием, время от времени подобные чудеса случаются.

Проигрыш. Остается последняя фишка. Она лежит во внутреннем кармане пиджака, но трогать ее нельзя, эта фишка — талисман. Эта фишка — его первая фишка, купленная восемь лет назад. С этой фишки начался его счастливый путь. Он сделал на ней метку, прежде чем впервые поставить… И с тех пор всегда носил с собой на игру. Взял и сейчас, когда решился на этот злосчастный вызов. Но, может, она-то и вернет удачу? Нельзя на заклание отдавать талисман, и все же…

Нужно вернуться к рулетке и бросить последний вызов. Не вызов, какой уж тут вызов, жалкий шепот, мольба труса, на которого наставлен пистолет. Красные тяжелые портьеры, красновато-коричневые с позолотой стены — любимое его казино «Золотой лев», именно здесь он впервые выиграл, именно здесь началось его счастливое путешествие по волшебному городу. В этом казино постоянное время года — мягкая, радостная, солнечная южная осень, запах разноцветных листьев и спелого винограда, запах праздника. Узкие улочки… Зачем он сошел с этих улочек?

Рулетка, словно огромная воронка, поглощает, проглатывает все, что попадается ей на пути. Портьеры с тяжелым всхлипом исчезают в ее утробе, и солнце, и листья, и улицы закручиваются на спираль. Неразменная монета, талисман, счастливая фишка перемалывается этой дьявольской зубастой пастью. Все кончено.

Его оттаскивают от стола, довольно грубо — какая уж тут вежливость, когда ты стопроцентный банкрот! Ноги автоматически идут в бар. Здесь еще не знают, что он, Артур Климов, самый удачливый за всю историю существования казино игрок, стал абсолютным неудачником. Бармен еще заискивающе заглядывает ему в глаза, с приторной улыбкой подает тот особенный, жутко дорогой коньяк, который подавал все восемь лет его беспроигрышных посещений. И ждет тех особенных чаевых, которые Артур давал ему все эти годы — вместо денег игральную фишку, потому что бармен и сам заядлый игрок. Но сегодня он ничего не дождется!

Коньяк согревает. Коньяк отодвигает развязку. Бармен сочувственно кивает — догадался наконец, что произошло: игрок понимает игрока без слов, — но не верит, не верит. Мается рядом, не отходит, хочет что-то сказать — наверное, утешить, и не решается. В бар заходит новый посетитель, незнакомый, явный новичок, неуверенный в себе. Бармен неохотно переключается на него, тяжело вздыхает: что поделаешь, служба.

Коньяк… Зачем он соскользнул с этих улочек, зачем, зачем? Да, это тоже была игра: он бросил вызов, поставил на кон — игра вроде русской рулетки. Потому что пресытился, потому что обычная рулетка больше не давала того ощущения, больше не будоражила его: если всегда следует выигрыш, ты уже не игрок. Ну, что ж, теперь он проиграл. Все проиграл, жизнь проиграл. А выигрыша никогда больше не будет.

— Извините, пожалуйста.

Бармен! Артур о нем уже успел забыть. Что ему нужно?

— Не в обиду вам, а от всего сердца, я хотел бы предложить… немного денег. Взаймы. Вы отыграетесь, я в этом уверен.

— Денег? — Артур даже не сразу понял, о чем он. — Денег? Ах, да! Нет, спасибо, не нужно.

Никакие деньги ему уже не помогут. Он-то знает. Его безусловная удачливость не была случайностью. Просто он когда-то, сам не зная о том, заключил сделку. А теперь контракт расторгнут. Деньги… Нет, не помогут ему никакие деньги, что тут себя обманывать? Хотя предложение заманчивое.

А если он ошибается? Если все-таки еще раз попробовать? Занять у бармена, он ведь действительно от души предлагает, и попытаться снова? Может, это только черная полоса, которая рано или поздно у любого игрока наступает, и не было никакой сделки с мистическим городом? Занять и вернуться в зал?.. Хотя бы снова ощутить напоследок… А может, и не напоследок, может, удастся отыграться? Конечно, удастся. Вдохнуть этот запах: солнечной осени, узких, игрушечных улочек…

Ничего не получится! Бессмысленно. Допить коньяк и уйти, не становиться посмертным должником у этого симпатичного человека. Снять номер в какой-нибудь гостинице и исполнить то, что еще в состоянии сам исполнить. Дома это сделать было бы проще, но дома у него больше нет, проиграл он свой дом. Как и все проиграл. Допить коньяк, согреться напоследок…

Коньяк больше не согревает, но все равно. Рюмка опустела. Не заказать ли еще? Торопиться в любом случае некуда.

— Еще коньячку?

Снова бармен. Как он сегодня услужлив! Впрочем, он всегда был таким, только раньше его услужливость не замечалась: счастливые люди вообще мало что способны замечать вокруг себя.

— Да, пожалуйста.

Торопиться на эшафот было бы просто глупо. У коньяка послевкусие отчаянья, но все равно, все равно. И у бармена вид совсем несчастный, так он испереживался за чужую погубленную жизнь, а посетители бара, наоборот, как будто злорадствуют. Но лучше уж здесь, чем в одиночестве гостиничного номера, лучше этот коньяк со вкусом безысходности, чем стакан тепловатой затхлой воды из графина, чтобы привести себя в чувство перед окончательным прощанием. Занять бы чем-то глаза, руки, мысли.

На противоположном конце барной стойки забытый кем-то журнал. Потрепанный, старый, обложка наполовину оторвана, страницы по-желтели.

Артур сполз с высокого стула, взял журнал и вернулся на свое место.

«Абсолютный выигрыш». Так назывался этот рассказ. Артур наткнулся на него сразу, наугад раскрыв журнал. И не поверил, отнес совпадение к ошибке восприятия, к изъяну воображения, которое решило сыграть напоследок с ним злую шутку. Ведь так не бывает!

Но рассказ действительно назывался «Абсолютный выигрыш», и рассказ был о нем, об Артуре Климове, о счастливом игроке, который однажды бросил вызов своей удаче и стал предателем. Предал узкие, игрушечные улочки, которые столько лет неизменно выводили его к счастливой комбинации, предал незнакомо-знакомый город, предал поводыря своей судьбы. И удача от него отвернулась. Он проиграл. Трое суток, без перерыва, без сна длился этот ужасный проигрыш, пока не осталось у него ничего, кроме последней фишки, его талисмана.

Этот рассказ в старом журнале до детали, до мельчайшего нюанса воспроизводил его жизнь, а главное, сегодняшний день. Артур никогда и никому не рассказывал о своем талисмане. И о городе тоже, и об этих призрачно осязаемых улочках. Как же автор рассказа узнал? Кто он такой, этот автор?

Артур перевернул несколько страниц назад, вернулся к началу. «Абсолютный выигрыш». Автор Иван Молчанов. И фотография: хмурый тип примерно его возраста, немного за тридцать, с жуткой шевелюрой, словно год не был в парикмахерской, а так ничего особенного. Ни на демона, ни на пророка не похож этот Иван Молчанов. Но что-то знакомое в лице, да и в сочетании имени-фамилии тоже. Может, он его раньше знал, и этим все объясняется?

Не знал. Если и видел когда-то, то мельком: ехали вместе в электричке или стояли в очереди — что-нибудь в этом роде. И имя вполне заурядное — Иванов Молчановых в России тьма-тьмущая. И уж точно никаким случайным, мимолетным знакомством не объяснишь то, что Иван Молчанов о нем так много знает. Но главное даже не это. Журнал старый, трехлетней давности. Получается, Молчанов три года назад уже знал о том, что Артур вот сейчас проиграет? Именно так проиграет? И этот журнал, как он здесь оказался? Кто его принес и зачем?

Затем, чтобы он, Артур Климов, прочитал рассказ. Рассказ о себе. Чтобы он понял… Что понял?

Надо дочитать до конца. Вероятнее всего, это какой-то розыгрыш, злая шутка, но дочитать нужно, доучаствовать в этой шутке.

Артур вернулся к прерванному повествованию, не веря, смеясь над собой, жадно вчитываясь в каждую строчку.

После окончательного проигрыша игрок направился в бар. Бармен подал ему коньяк, тот самый, особенный, который подавал на протяжении восьми беспроигрышных лет, и замер в ожидании тех самых, особенных чаевых, их маленького секрета — игральной фишки. Бармен тоже был игрок. Коньяк согревал, а пистолет в кармане холодил пальцы. Все было решено: снять номер в гостинице, дожить до утра, а там…

Нет, нет, это невозможно! Наверное, он не только жизнь, но и разум проиграл, и теперь сошел с ума, и все ему просто чудится. Но что же дальше-то, дальше? Каким было утро игрока в рассказе? Каким будет его собственное завтрашнее утро?

Артур, не выдержав, перелистнул несколько страниц, прочитал последний абзац, но, вероятно, от волнения ничего не понял. Рассказ почему-то заканчивался странной фразой: «И это было только начало…». Начало чего? И к чему многоточие? Нет, так ничего не понять, нужно читать по порядку.

Дожить до утра… Пистолет холодит… Бармен предлагает взаймы денег, но игрок отказывается, потому что деньги ему не помогут, но тут на глаза попадается журнал, старый, потрепанный, он лежит на противоположном конце стойки, кем-то за-бытый.

Нарочно оставленный, теперь это ясно.

Игрок открывает журнал и натыкается на рассказ о самом себе. Думает, что сошел с ума, что все это ему только кажется. Не верит и все же нетерпеливо перелистывает рассказ, устремляясь к концу: каким будет его завтрашнее утро? И не находит ответа — смысл написанного для него совершенно неясен. Нужно читать по порядку…

Ну, конечно, по порядку! Потому что разгадка вовсе не в конце, свет удачи зажегся вот здесь, в середине, когда игрок случайно услышал мимоходом сказанную фразу. Именно эту: «Свет удачи». Так называется казино, в котором он непременно отыграется.

«Свет удачи». Но такого казино нет. «Свет удачи». Да ведь он сам только что слышал, как кто-то произнес эту фразу. Или ему показалось? Нужно спросить у бармена. Он и в рассказе играет не последнюю роль.

Артур кивнул бармену. Тот с готовностью подошел.

— Решили все-таки взять денег? — Бармен ему тепло улыбнулся. — Берите. Я верю, вы должны отыграться. Вы не можете проиграть.

— Да, да, спасибо большое. Я возьму. Только скажите, не знаете ли, где находится казино «Свет удачи»?

— «Свет удачи»? — Бармен задумался. — Такого казино нет в нашем городе.

К стойке подошел посетитель.

— Недавно открылось. Это за городом. Я сам только что оттуда. Очень приличное заведение, крупная игра, но мне не повезло… «Три костела», — заказал посетитель, взял свой джин и отошел от стойки.

Значит, правда? Но все равно поверить невозможно. А как там игрок?

Артур вернулся к рассказу. У игрока все сложилось просто фантастически. Он все отыграл. Он выиграл жизнь. Он снова вернулся в свой сказочный город. Улочки встретили его приветливо, ему все простили, улочки привели к счастливой комбинации. И была самая счастливая в его жизни ночь, и было безмятежное утро — он спал крепким сладким сном, а когда проснулся, понял, что главная партия у него впереди, что это было только начало…

Невозможно поверить!

— Вот, возьмите. — Артур поднял голову. Над ним возвышался бармен, он вышел из-за стойки, там, на своем привычном месте, бармен не казался таким огромным. В руке у него была пачка купюр. — Здесь немного, всего тысяча евро — несколько моих выигрышей, я ведь не играю по-крупному. Но думаю, для старта вам хватит. Увидимся завтра вечером.

Невозможно поверить! Но сыграть в новую игру: ставка на пророчество — очень заманчиво. Он отправится в казино «Свет удачи» прямо сейчас, только узнает адрес. Где он, тот человек? Да вот же, за столиком в углу, потягивает свой джин.

— Значит, до завтра? — Артур протянул руку бармену.

— До завтра. — Бармен крепко пожал протянутую руку. — Ставлю еще тыщу евро, что завтра мы снова увидимся.

— Почему вы так уверены в моем выигрыше? Почему даже не сомневаетесь, что для меня наступит это счастливое «завтра»? — Артур криво улыбнулся.

— Почему? — бармен пожал плечами. — Вы для меня что-то вроде счастливой приметы. Каждый раз, как вы появляетесь в нашем казино, я всегда выигрываю. С нетерпением жду окончания своей смены, захожу в зал, делаю ставку — и выигрываю. Эту удачу мне приносите вы. Вы — сама удача. Вы не можете проиграть.

— Почему же не могу? Я уже проиграл сегодня.

— Это неважно. — Бармен махнул рукой.

— Удача уходит и приходит.

— Только не у вас. Завтра вечером вы вернете мне долг, — убежденно проговорил бармен. — И все у нас будет, как прежде.

Артур кивком попрощался и пошел к столику проигравшегося в «Свете удачи» посетителя — его смутила такая слепая вера бармена в его везение. Словно тот прикоснулся к его сокровенной тайне, которую знать посторонним нельзя.

— Простите, — проговорил он, присаживаясь за столик несчастного игрока. Тот отставил недопитый джин и растерянно на него посмотрел. Артуру представилось, что этот человек, точно так же, как он несколько минут назад, сжимает в кармане пистолет. — Вы говорили о новом казино, «Свет удачи», кажется. Не могли бы вы дать мне адрес?

— Адрес? — мужчина усмехнулся. — Хотите испытать свою удачу там, раз уж здесь она вам не выпала? Что ж, извольте. — Он продиктовал адрес, залпом допил свой джин и шаткой походкой обреченного вышел из бара. Артур бросился за ним, но человек исчез, словно и не было его вовсе.

А может, и в самом деле не было? И не было журнала с рассказом, и нет никакого писателя Ивана Молчанова? И не существует казино «Свет удачи»? И его, Артура Климова, тоже больше не существует? Проиграв, он пустил себе пулю в лоб, и все происходящее лишь его посмертные видения?

Он огляделся. Улица залита огнями, люди, машины, троллейбус проехал — он не один в этом туннеле смерти. Поднял руку, остановил захудалый, разбитый «Жигуленок», забрался в салон, назвал адрес. В салоне нестерпимо пахло бензином.

— Казино «Свет удачи»? — уточнил водитель, поворачиваясь к нему — Артура обдало запахом чеснока. Нет, он не умер, все происходит по-настоящему. В загробном мире не может быть таких неприятных, таких реальных деталей. Успокоившись, Артур откинулся на спинку жесткого сиденья, закрыл глаза.

Машину тряхнуло на ухабе. Артур проснулся и удивился, как ему удалось уснуть — все нервы были на пределе.

— Приехали, — сказал водитель, снова дыхнув чесноком.

Артур расплатился и вышел из машины. Вспыхнула яркая неоновая вывеска «Казино «Свет удачи», словно только и ждала его появления. Вздохнув, он открыл дверь, вошел. Что его здесь ожидает?

В «Свете удачи» было три игорных зала, все оформлены в готическом стиле, а так ничего особенного. Казино как казино. В сущности, все казино похожи, и это от других, в которых ему приходилось бывать, ничем не отличалось. Это несколько разочаровало: может ли в таком самом заурядном заведении исполниться столь необычное предсказание? Он переходил из зала в зал, не зная, на каком остановить свой выбор, где начать игру. Слишком важна была для него первая партия — если он ее проиграет, если улочки его волшебного города не вернутся, значит, все будет потеряно. И теперь уж точно навсегда.

Он остановился у одного из столов в центре второго зала, прикрыл глаза, пошатнулся — от волнения закружилась голова, — невольным движением, чтобы не упасть, вытянул руки в стороны и уперся ладонями в стены. Улыбка пробежала по его губам. Еще не смея поверить в свою удачу, он осторожно шагнул вперед. Узкая улочка, на которой он вдруг оказался — опять оказался! — перетекла в другую, та — в третью. Он шел, ни о чем больше не думая, просто радуясь, что вернулся в свой волшебный город.

Узкие улочки привели на ярко освещенную площадь. Здесь было много людей, нарядных, праздничных. Наверное, в городе происходило какое-то особенное торжество, такое, какое бывает раз в год, не чаще, событие, на которое собираются все жители. Смех и восторженные возгласы эхом разносились по площади, сейчас заиграет оркестр, и начнется главное представление праздника. Сейчас, сейчас… Артур замер, ожидая. Толпа замерла. Но музыка не зазвучала, зато в центре площади появилось нечто, чего он не мог рассмотреть, не мог осмыслить, а люди бросились вперед и обступили это нечто. Он тоже бросился, но было уже поздно: толпа стояла единым монолитом и не пускала его. Что там, в центре? Необходимо понять, необходимо пробиться и увидеть. Сегодня, сейчас, немедленно. Иначе он опоздает навсегда.

В толпе кто-то отчаянно закричал. Ему ответил безумным хохотом другой, невидимый Артуру кто-то. По толпе волной прокатился вздох то ли горести, то ли облегчения. Хохочущий, все так же хохоча, выбрался наружу. Артур подскочил к нему.

— Что там? Что?

Но его не услышали. Прошло немного времени, и из круга выбрался следующий с лицом равнодушно-безжизненным. Артур попытался его остановить, но он даже не заметил, прошел мимо. Надо самому пробираться к центру круга. Невозможная, может быть, невыполнимая задача, но другого выхода нет.

Тяжело дыша, изо всех сил работая локтями и ногами, Артур медленно продвигался вперед. И вот наконец он у цели. Здесь свет был гораздо ярче, словно над центром площади повесили мощнейший прожектор. Свет просто ослеплял. Глазам было больно, а лицу нестерпимо горячо. И дышать почти невозможно. Наверное, поэтому он не сразу смог рассмотреть идола в зеленом суконном фраке, и огромный игорный стол, и исполинскую рулетку. Не идол, а обыкновенный крупье. Впрочем, не обыкновенный. Он сурово, без тени профессиональной приветливости посмотрел на Артура и не предложил, а потребовал сделать ставку. Улицы, по которым он пришел сюда, завертелись волчком, улицы завертелись и выплюнули комбинацию. Красное, черное, цифры и числа… Выигрыш.

Яркая вспышка света. Казалось, что при такой невыносимой, предельной яркости никакая вспышка невозможна. Но снова вспышка. И вот уже кроме света ничего не осталось, все растворилось в нем: и люди, и площадь, и время.

Снова выигрыш. Свет и удача. И числа, и вдруг он, сам не зная почему, передвинул фишки на белое. Улочки одобрительно закружились, улочки обласкали его невыразимо долгожданным: ты снова наш.

Выигрыш, свет. Выигрыш, выигрыш. Свет в некоем пространстве вне пространства, и время вне времени. И взмокла спина от пота, и на сукно упали капли с лица. И кто-то опять безумно захохотал, и кто-то где-то безутешно плакал.

Выигрыш. Ночь никогда не кончится, потому что и она растворилась. Ночь, свет и беспредельность. Беспредельность удачи.

Свет…

Свет неожиданно кончился, Артур шагнул в темноту, но не сразу смог сообразить, где он и почему игра окончилась. Да просто казино закрылось, он слишком много выиграл, он обчистил это заведение дотла. На улице он никак не мог сориентироваться, в какую сторону ему двигаться. И не мог вспомнить, что же случилось, только знал, что случилось счастье. Мост. Нет, не в ту сторону повернул, надо вернуться назад.

Вот там огонек, а там еще один, и еще. На огоньки и нужно идти. Огоньки — это свет, а свет — это удача. Свет удачи пролился сегодня. Рулетка кружилась, кружилась, приглашая на танец сплетение улиц. Рулетку он приручил. И выиграл что-то очень важное.

Огоньки оказались сигнальными лампочками такси. Он вышел на верную дорогу, теперь все будет хорошо. Один из таксистов в ожидании клиента курил трубку, Артур выбрал его.

— Привет, командир! — поздоровался он, забираясь в машину. — В город.

Ночь, оказывается, все еще длилась. Что он собирался сделать сегодняшней ночью? Снять номер в гостинице, а затем… Пистолет холодил пальцы там, в баре. Бармену повезло, он выиграл свою тысячу и не лишился той, что дал ему взаймы в качестве старта. Нет, это ему, Артуру, повезло. Снять номер в гостинице придется, а пистолет больше не нужен.

— Командир, — весело обратился он к водителю, — у вас отличная трубка. А у меня есть одна забавная игрушка. Вот, не взглянете ли? — Артур вытащил из кармана пистолет и протянул водителю. Тот мельком взглянул и снова уставился на дорогу.

— Что вы собираетесь с этим делать? — спросил, притворяясь спокойным, ничуть не напуганным, равнодушным.

— Хочу обменять его на вашу трубку.

— Ах, вот оно что! — с облегчением выдохнул водитель, но тут же опять принял равнодушный вид, притворяясь, будто вовсе не испугался безумного от счастья пассажира с его пистолетом. — Вам это невыгодно, обмен неравноценный, но я согласен. — Притворно неторопливым движением водитель вынул изо рта трубку, взял пистолет, сунул в бардачок, не переставая следить за дорогой.

— Спасибо.

— Спасибо вам, всегда мечтал о пистолете. Приходится, знаете ли, ездить по ночам, народ попадается всякий. Ночью на дороге безоружный, что голый.

— Вот и вооружились. — Артур расхохотался.

— Вот и вооружился, — согласился водитель. — Еще раз спасибо.

Машина въехала в город. За окном замелькали улицы, широкие, обычные улицы его города, того, в котором Артур прожил всю жизнь и где сегодня не предстоит ему умереть. Да, да, он наконец понял, теперь понял, что сегодня выиграл. Что отыграл.

Казино «Свет удачи», наверное, разорилось. Он его разорил. Но что поделаешь? Выигрывает всегда кто-то за счет кого-то.

— Ну, куда дальше? — снова заговорил водитель.

Дальше? Снять номер в гостинице, потому что дом свой он проиграл. Ничего, теперь можно будет купить новый. Или выкупить прежний. Потом он посмотрит, как лучше.

— В гостиницу.

— В какую именно?

— «Старый город». — Название всплыло само собой, и сразу же представилось старое обветшалое, мрачноватое здание. Артур никогда не был ни в одной гостинице этого города. Зачем? Ведь у него имелось собственное жилье, роскошное жилье… Но мимо этого самого «Старого города» он часто проезжал. Мрачное здание гостиницы пугало и одновременно завораживало.

— «Старый город» так «Старый город», — неохотно согласился с его выбором водитель. — Вообще-то это не самое лучшее место. Разные слухи ходят об этой гостинице… Но как хотите.

Они подъехали к гостинице минут через пять. Вывеска не горела, и светилось только несколько окон. Ночь, конечно, но, скорее всего, дело не в этом. Мало кому захочется здесь останавливаться.

Артур расплатился с водителем и вышел из машины. Но тот не уехал, остался чего-то ждать. Массивная дубовая дверь оказалась настолько тяжелой, что открыть ее удалось не с первого раза, Артур даже подумал, что гостиница закрыта. И отчего-то запаниковал, и стал с силой рвать дверь на себя. Со скрипом и ржавым лязгом она наконец подалась.

Портье дремал за стойкой. На появление постояльца никак не отреагировал. Пришлось позвонить в колокольчик, чтобы его разбудить.

— Одноместный, пожалуйста, — попросил Артур.

Портье, не поднимая на него глаз, кивнул, раскрыл большую старую бухгалтерского вида тетрадь — компьютера в этой богом забытой гостинице не было — поводил пальцем по строчкам и объявил его номер с какой-то торжественной значимостью. Затем так же торжественно протянул ключ на деревянной груше.

— А как насчет шампанского? — спросил Артур больше для того, чтобы сбить с портье эту непонятную значимость. — Можно сейчас его заказать прямо в номер?

— Шампанское? — Портье на секунду задумался. — Шампанское в буфете, — пробормотал он. — Но заказать, конечно, можно в любое время. Вот только… Неужели вы будете пить шампанское в одиночку?

— Почему бы и нет? — Артур смутился, но постарался не показать виду. Всегда все праздники он отмечал один, и ему не приходило в голову, что в этом есть что-то ненормальное. А ведь портье прав: пить шампанское в одиночку действительно глупо. — Скоро должен подъехать мой… брат. — Слова слетели сами собой, он даже не успел ничего обдумать.

— Брат? — Портье неизвестно чему обрадовался. — Брат? Прекрасно! — Он протянул бланк. — Заполните, пожалуйста, и можете заселяться.

Дверь с тяжелым скрежетом открылась, и потянуло сквозняком. Артур обернулся, но не смог рассмотреть человека, стоящего на пороге гостиницы и почему-то не решающегося зайти, — только щель в темноту ночной улицы и смутный силуэт.

— А вот, кажется, и ваш брат! — воскликнул портье, взял у Артура заполненный бланк и деньги. — Насчет шампанского я могу распорядиться сам. Какое и в каком количестве вам нужно?

Дверь снова тяжело заскрипела и закрылась. Человек так и не решился войти.

— Странно! — проговорил портье и недовольно посмотрел на Артура, будто он обманул какие-то его надежды.

— «Prosecco», две бутылки, — смущенно, скороговоркой сказал Артур и быстро, пока не началось никаких новых расспросов, пошел к лестнице.

Номер, вопреки ожиданиям, оказался роскошным. Первым делом Артур зажег весь имеющийся свет: люстру, светильник, лампу на столике перед зеркалом. В коридоре было темно, и на какой-то момент он так испугался, что чуть не бросился опрометью вниз — назад, в фойе, к этому хоть и не очень приятному, но живому человеку — портье. Но, к счастью, вовремя отыскал свой номер, для чего пришлось освещать все подряд двери зажигалкой. Потом, чтобы окончательно почувствовать, что все страшное, все плохое осталось позади, а впереди только праздник, праздник без границ, и счастье, счастье, он с размаху плюхнулся в кресло. И, дожидаясь, когда принесут шампанское, стал перебирать события сегодняшнего дня: проигрыш, бар, рассказ о самом себе и абсолютный выигрыш. Этот выигрыш стал возможен благодаря Ивану Молчанову и так чудесно подвернувшемуся его рассказу. Да, это чудо, самое настоящее чудо, из тех, что случаются раз в жизни или никогда не случаются. Портье считает, что праздник на одного невозможен, и Артур его обманул, сказав, что собирается отмечать с братом, что брат вот-вот подъедет. Но он действительно вот-вот подъедет, его друг, его брат, его самый близкий человек, Иван Молчанов. Главный виновник торжества. Спаситель. Если Иван смог его угадать так много, неужели же и он не сможет угадать Ивана? Если Иван его знает до мельчайших жестов, до едва заметных движений, то и он постарается узнать. Да ведь ему с самого начала показалось, что они когда-то встречались. И получается, вовсе не мельком, а хорошо знали друг друга. Друга… Какое прекрасное, какое святое слово! У Артура никогда не было ни одного друга, разве что в детстве, но это не в счет, та жизнь давно забыта, ее словно и не было вовсе. Да, да, между ними, безусловно, существует какая-то связь, большая, чем простые человеческие отношения. Он не очень-то силен в мистике, не знает, как называются такие невероятно тесные духовные связи, но это все равно. Нужно только вспомнить что-то забытое. Закрыть глаза и погрузиться в короткий пророческий сон, вернее, предвидческий — нужно просто увидеть. Кажется, так это делается? Или лучше долго-долго смотреть в зеркало?

Иван — отражение. Нет, это он, Артур, отражение Ивана, увиденный им образ или… Он никогда не верил ни в мистику, ни в прочую чертовщину, но сегодня, сейчас, готов поверить. Итак, Иван — это тот, кто сидит перед зеркалом, а там, в его глубине — Артур. Он, Иван Молчанов, узнает черты дорогого ему человека, Артура. Он так давно хотел с ним встретиться, не в фантазиях, а вот так, воочию, распить бутылочку шампанского, поговорить по душам.

— Здравствуйте, Артур! — Иван протянул для пожатия руку, Артур схватил ее и в восторге пожал.

— Здравствуйте! — Зеркало словно вздохнуло. Или это мигнул свет? В таких старых гостиницах обычно плохая проводка. Трудно сразу поверить, когда не верил всю жизнь, трудно перескочить через этот барьер. В плохую проводку поверить проще.

Нет, конечно, проводка ни при чем.

— Вы правы — проводка ни к черту. Вот и в коридоре совсем не было света. Я с трудом нашел ваш номер, думал уже повернуть назад.

В дверь тихонько постучали. Принесли шампанское и два бокала. Откуда они узнали, что бокала должно быть два? Да ведь Артур сам сказал портье. Вечер с братом…

Иван разлил шампанское по бокалам. Один протянул Артуру.

— За ваш выигрыш!

— За наш выигрыш!

Они чокнулись и выпили залпом.

— Не перейти ли на «ты»? — предложил Иван. — Понимаешь, в своих мыслях я всегда называл тебя «ты». И даже не так: «я». Я всегда писал от первого лица. Ты — это я. А знаешь, к себе обращаться на «вы» как-то неловко. Итак, «ты»?

— С удовольствием!

Они снова наполнили бокалы и выпили. Иван достал из кармана пачку сигарет, закурил, протянул Артуру:

— Угощайся. Ты ведь никогда не курил трубку.

— Да, не курил. — Артур виновато улыбнулся и взял сигарету. — Но я научусь, обязательно научусь. Я знаю, это целая наука — правильно курить трубку, но я ее освою. — Он вытащил трубку из кармана куртки и положил на тумбочку возле кровати.

— Вот теперь все правильно, — одобрил Иван. — Только не хватает главного. Радости.

— Я очень, очень тебе рад!

— Нет, не то! Ты должен радоваться выигрышу. Безнадежный кошмар сменился беспредельным счастьем, — задумчиво проговорил Иван, словно прочитал по книге. — Радость, ликование, счастливый смех — ничего этого я не вижу.

— Прости. Я сейчас… — Артур поднялся, двинулся из зеркала навстречу Ивану и в нерешительности остановился. — Да, извини, сейчас. Я никак не могу осознать до конца, никак не могу по-настоящему обрадоваться, ощутить это беспредельное счастье. Нужно время. Нужно настроиться. Я постараюсь… — Он замер, настраиваясь — вспоминая. Неловкими движениями принялся доставать из карманов купюры, посмотрел на них равнодушно, положил на столик перед зеркалом. — Прости, не могу ощутить.

— Давай еще выпьем.

Иван разлил остатки шампанского, лихим, хулиганским жестом отшвырнул пустую бутылку — она покатилась по полу, звеня, словно заливаясь смехом. Иван рассмеялся ей в унисон.

— Ну же, давай! Твой вызов Богу…

— Наш вызов Богу! — будто тост провозгласил Артур и снова залпом выпил.

Последний бокал сделал свое дело, последний бокал помог наконец осознать. Артур схватил со столика пачки денег, подкинул вверх. Словно листья под порывом ветра, купюры закружились и с веселым шуршанием плавно опустились на пол. Он засмеялся легко, поднял с пола деньги — не все, только часть, потому что они разлетелись, — и снова кинул. И опять рассмеялся. Открыл вторую бутылку, разлил шампанское по бокалам и почти насильно всучил Ивану — лицо его начало расплываться.

— За нас! За успех! За самую большую в жизни удачу! За главную партию!

— Главная партия впереди, — не согласился Иван ускользающим, приглушенным голосом. Лицо его совсем поплыло. И это почему-то тоже было здорово, тоже вызвало счастливый смех.

Артур все смеялся, смеялся, и Иван ему вторил, и пустая бутылка, катясь по полу, заливалась счастливым смехом.

И когда он проснулся от заливистого, смеющегося стука в дверь, уже давно наступило утро, и горничная пришла убираться в номере, не переставая смеяться, поклялся Ивану Молчанову в том, что они обязательно встретятся и выиграют их главную партию.

Исполнить клятву оказалось непросто. Никаких следов Ивана Молчанова отыскать не удавалось. Книги его были повсюду: во всех магазинах, на лотках, в киосках, — а самого автора словно и не существовало вовсе.

Артур начал свои поиски с издательства, но там ему решительно отказали, даже не дослушав просьбы: личной информации об авторах не даем! У него почему-то сложилось впечатление, что ответили ему так, для проформы, потому что должны были именно так ответить, а имя Молчанова им неизвестно. Интернет тоже никакими адресами и явками не располагал, да и сведения об Иване были весьма скудными: удалось выяснить лишь, что он писатель-пророк. Но это Артур и сам знал. Тогда он обратился к частному детективу. Сыщик взялся за дело с энтузиазмом, обещал, что не позднее завтрашнего дня выяснит адрес, но на следующее утро позвонил, потребовал встретиться, вернул аванс и категорически отказался продолжать работу. И даже объясниться не захотел.

Каждый день Артур приезжал в казино «Свет удачи», но не играл, а просто бродил меж присутствующими, внимательно всматриваясь в их лица, непонятно на что надеясь: увидеть Ивана здесь он не мог, он это прекрасно знал. Пару раз Артур сталкивался с тем «новичком» из «Золотого льва», на которого обратил внимание злосчастным вечером в баре. Теперь ему казалось, что видел он его и раньше, когда-то давно, совсем при других обстоятельствах.

Прошло две недели, а он так и не продвинулся в поисках и совершенно не представлял, что можно предпринять. Теперь Артур и в «Свет удачи» больше не заглядывал, просто ездил бесцельно по городу: выходил с утра, садился в машину и возвращался вечером в свой вновь обретенный дом. Этот дом его совсем не радовал, и ничто не радовало: клятву исполнить невозможно, значит, ничего хорошего больше в жизни не будет.

В этот день отчаяние дошло до предела. А когда начался дождь, стало и совсем невыносимо. Казалось, что колеса разъедутся на скользком асфальте, как ноги, в разные стороны, и машина шлепнется на брюхо. Он припарковался возле какого-то магазина и двинулся по улице пешком. Странный, нелогичный поступок — в дождь люди стремятся в укрытие, а не вылезают наружу. Артур и сам бы не мог объяснить, почему так сделал. И тут он увидел Ивана. Он шел ему навстречу шаткой, неуверенной походкой, словно и сам сомневаясь в своем существовании. Эта неожиданная встреча была новым чудом, явленным Иваном. И странно было, как он так сразу Ивана узнал, ведь видел его только на фотографии и тогда, когда-то еще, где-то… Где?

— Здравствуйте! — Артур рассмеялся, он был так рад. — Вы ведь Иван Молчанов? — на всякий случай решил он уточнить — а вдруг чудо не состоится, вдруг этот человек просто похож…

— Да, — Иван посмотрел на него так наивно, с такой доверчивостью, будто не он, а Артур был спасителем. И протянул руку — не так, как протягивает взрослый мужчина, для пожатия, а как ребенок дает руку взрослому. И в первый момент Артуру захотелось действительно взять и увести его за ручку с этой холодной, мрачной улицы, из-под дождя, но он вовремя сдержался и все-таки руку просто пожал.

— Вы не представляете, как долго я вас искал! — в восторге проговорил он. — Даже обращался в детективное агентство, все без толку. А тут вдруг встретил на улице. Это такая удача! Я — Артур Климов. Вы меня, конечно, не знаете.

Иван знал, Иван совсем не удивился их встрече, он даже не стал спрашивать, зачем Артур его искал. Ну, конечно, какой же он дурак! Иван Молчанов все-все о нем знает, по-другому и быть не может. Это ему, Артуру, еще предстоит с Иваном познакомиться — по-настоящему познакомиться.

Иван попросил отвезти его в магазин итальянской одежды «Si o no». Это было так здорово! Потому что просьбу Ивана выполнить было легко, Артур знал, где находится этот магазин, сам там недавно купил костюм и вообще разбирался в одежде неплохо. Этот костюм чуть было не стал его похоронным нарядом, и только благодаря Ивану Молчанову…

На крыльце магазина у Ивана, видимо, закружилась голова, и Артур все-таки решился взять его за руку и повести, как ребенка. Они сразу прошли в отдел костюмов, рубашку, галстук и прочие мелочи можно подобрать потом, ведь, что ни говори, а главное в одежде — костюм. Вместе с продавщицей нашли три очень приличных и отправили Ивана в примерочную. И тут дверь сбоку в служебное помещение, Артур ее раньше и не замечал, открылась. На пороге показался человек. Знакомое лицо, подумалось Артуру, только вот откуда… Да ведь это же тот «новичок» из «Золотого льва» и «Света удачи»! Он внимательно посмотрел на Артура и скрылся за дверью. Продавщица при этом как-то сникла, и простой, беззаботный разговор, завязавшийся было между ними, тоже сник.

— Кто это? — спросил шепотом Артур.

— Хозяин магазина, — тоже шепотом объяснила девушка. И, словно извиняясь за свой испуг, улыбнулась Артуру, притворилась, что ей все нипочем, и попыталась возобновить тот легкий, веселый, ни к чему не обязывающий разговор, но вышло натянуто:

— Услуга за услугу. Я помогла выбрать костюм для вашего друга, а с вас…

— Букет цветов? — Артур рассмеялся, но и у него тоже получилось как-то скованно.

— Нет, лучше купите шампанского, — игриво проговорила она, но не удержалась и бросила на дверь служебного входа опасливый взгляд.

— Benissimo! — сказал он неизвестно откуда выскочившее слово и понял, что слово это итальянское, а главное, вдруг вспомнил, где и при каких обстоятельствах впервые встретился с Иваном Молчановым. Восемь лет назад, на курсах итальянского. Да ведь и этот новичок-хозяин тоже был там! И когда он все это вспомнил и понял, ему почему-то сделалось страшно — и за Ивана, и за себя.

— Вам не кажется, что как-то слишком он долго? — нервно спросил Артур продавщицу.

— Да, — с такой же тревогой ответила она. — Уже минут двадцать прошло.

Он не мог больше ждать. Наплевав на условности, Артур решительно подошел к примерочной, отдернул занавеску. На полу валялись брюки и свитер, на вешалке висели два из трех выбранных ими костюма, а самого Ивана Молчанова не было.

Я несся вниз, летел в темноте, падал и падал в бездну. Но вот наконец пространство, в котором я находился, остановилось, замерло. Я смог подняться. Вытянув руки, сделал шаг вперед — и уперся в холодную железную стену. Развернулся, шагнул назад — то же самое. Ощупал пространство справа и слева — никакой разницы. Темный железный бункер, и как из него выбраться, неизвестно. Остается лишь ждать. Если кто-то для каких-то целей меня сюда заключил, значит, он должен прийти, и тогда я либо узнаю, что произошло, либо… никогда ничего уже не узнаю. Но все равно, другого выхода нет — отсюда самостоятельно не выбраться.

Я сел на железный пол, привалился спиной к холодной железной стене и стал ждать окончания пьесы.

Да нет! Никакая это не пьеса! Как только я произнес это слово, «пьеса», понял, что происходит. Пусть не до конца, но хотя бы догадался, откуда вообще взялось это темное железное пространство. И что такое это темное железное пространство. Это обычный грузовой лифт, а я, заключенный в него, — герой своего недописанного романа. Об этом герое я успел забыть, он был в предыдущей главе, перед историей с бизнесменами, на которой я и увяз. Он не был главным действующим лицом, так, побочная линия, потому я от него совершенно отвлекся. Меня заботила судьба бизнесменов, а не он. Но странно, почему я не вспомнил о нем сегодня, когда шел в магазин одежды? Ведь и мой герой тоже шел именно в такой магазин. Почему же похожесть самой ситуации не напомнила, не предостерегла?

Потому, вероятно, что себя-то со своими героями я никогда не ассоциировал. Писал всех от первого лица — и не ассоциировал. Теперь вот придется, теперь, когда я стал пленником своей собственной истории.

Итак, мой герой оказался в магазине одежды, выбрал костюм, зашел в примерочную — и провалился в черную бездну. Да, именно на этом и заканчивалась глава. Ничего о грузовом лифте сказано не было. Как же я тогда понял, что нахожусь именно в лифте? Да просто действие двинулось дальше, только теперь не в виде печатного текста, а в виде реально происходящих событий. Вот и узнал. Как всегда узнавал по ходу сюжета. Я никогда ничего не придумываю, события разворачиваются сами по себе, мне оставалось их просто записывать.

Значит, герой мой — вернее, я — оказался в грузовом лифте. Ну, что ж, не так все безнадежно — отсюда вполне можно выбраться. Нужно просто найти панель с кнопками.

Я опять поднялся, тщательно, сантиметр за сантиметром ощупал стены. Догадка оказалась верна — панель отыскалась! Нажал на нижнюю кнопку — одна из стенок разъехалась в стороны, превратившись в дверь. Я вышел из лифта — и оказался на улице.

Было уже темно, успела наступить ночь. Странно! А мне казалось, что прошло не так много времени. Наверное, я просто уснул, падая, падая вниз. Но в любом случае, приключения мои закончились, приду сейчас домой, лягу в постель, досыпать остаток ночи. Перевел дух, то есть вдохнул и выдохнул воздух — что-то было не так. В самом вкусе воздуха было что-то необычное. Сделал шаг вперед, огляделся. Темнота здесь была почти такая же плотная, как в лифте. Ни одного огонька, только звезды на небе, крупные, яркие звезды. Слишком крупные и яркие. И небо неправдоподобно черное. Прошел еще немного вперед — шаги раздавались гулко. Все это тревожило. Но я не сдался так сразу: шел, слушал шаги и пытался распробовать воздух. Пока не уперся в стену — каменную, шершавую на этот раз, а не гладкую, железную, как в лифте. Двинулся вправо, пошел вдоль стены…

Западня в западне — вот что это такое. Выбравшись из одной, я оказался в новой — во дворе-колодце. В такой темноте выхода не найти. Тем более что в некоторых дворах-колодцах вообще нет прямого выхода на улицу, только через квартиры. Мне почему-то кажется, что это тот самый случай.

Но вот что непонятно. Магазин «Si o no» находится во вполне современном здании, прямом и длинном. В таком доме просто не может быть никакого двора-колодца. И воздух… Чужой это воздух! Запах и вкус его совершенно другой.

Я заметался по двору, меня охватила самая настоящая паника. Хотелось кричать и стучать в двери, на которые вдруг стала наталкиваться моя вытянутая вперед рука. Двери, двери — что там за каждой из них? Вероятно, лестница, тоже темная, как этот двор. Темная, длинная, бесконечная.

И все-таки я не выдержал и закричал, громко, пронзительно, как кричат во сне. И подумал: с этого и нужно было начинать, а не биться в кошмаре, сейчас проснусь, и все закончится. Но сон продолжался, мой крик его не прогнал. Где-то наверху стукнула рама — кто-то, кого мне не было видно, распахнул окно, высунулся и обругал меня на чужом языке, который мне был понятен, на языке, который я так хотел забыть.

— Сеньор! — закричал я ему снизу по-русски. — Я всего лишь хочу найти выход.

Окно захлопнулось, а через несколько минут явственно послышались сбегающие вниз шаги — я угадал, за каждой из этих дверей лестница.

Дверь открылась, луч света ударил мне в глаза и ослепил, поэтому я не сразу смог рассмотреть человека, пришедшего мне на помощь. Пока мои глаза привыкали к переходу от тьмы к свету, он успел рассказать чуть не всю историю своей жизни. Он живет здесь с престарелыми родителями, женой и тремя детьми — все мальчики, младшему вчера исполнился месяц, жена мечтает о дочери, зовут его Винченцо… Свою быструю итальянскую речь он перемежал добродушным смехом, хлопал меня по плечу, но не догадывался отвести от моего лица фонарик.

Внезапно вспыхнул свет чуть не во всех окнах. Наши громкие голоса разбудили соседей. Винченцо погасил наконец свой фонарик, и я смог его рассмотреть. На нем была черная широкополая шляпа, такая же, как покупал я много лет назад. Зачем он ее надел? Здесь, среди ночи, в этом дворе шляпа выглядит совершенно неуместно. Роста он был очень высокого и… Кого-то Винченцо мне напоминал. Кого?

— Пойдемте, — проговорил он, взял меня под руку и потянул к двери, из которой до этого вышел.

Подъезд оказался сквозным. Мы поднялись на несколько ступенек вверх, пересекли площадку и вышли на улицу.

— До свиданья, сеньор, — Винченцо снял шляпу и помахал мне, — заходите как-нибудь в гости.

Улицу, как и двор, не освещал ни один фонарь. Стоило мне сделать несколько шагов, и мой новый друг совершенно перестал быть виден. Но я знал, что он все еще стоит и машет шляпой мне вслед. Но вот хлопнула дверь — ушел.

Я двинулся дальше неуверенными шагами слепого по неизведанному, темному коридору улицы. Совсем как во сне. Закружилась голова. Чтобы не упасть, вытянул руку и нащупал стену. Затем другую руку — и тоже нащупал. Узкая, узкая улочка. Темная, страшная. Куда она меня выведет? Я пошел чуть быстрее, потом побежал, споткнулся, упал и долго не мог подняться. Ночь никак не кончалась. И улица не кончалась. Выйти бы к остановке, тогда будет проще понять, куда я попал. Тогда, возможно, удастся вернуться домой. Я не верил в то, что удастся вернуться, но все же шел, уговаривая себя, что я ошибаюсь, что скоро кошмар закончится, наступит рассвет, и я увижу, что просто попал в незнакомый район.

Наконец темнота начала понемногу рассеиваться. Проступили очертания домов. Я снова ускорил шаг, стараясь не всматриваться в обманчивые силуэты — пусть рассветет окончательно.

Небо вылиняло, выносилось, как много раз стиранная черная недорогая футболка. У меня таких было несколько, я их очень любил. Небо совсем посветлело, где-то заухала горлица… Улица, по которой я шел, оказалась знакома. Да вижу, вижу, теперь себя не обманешь! Рассвет, долгожданный рассвет все расставил на свои места. Это та самая улица. Тот самый город. Город из моего детства.

Вернее, не так — город моего детства. Моя первая боль, первая обида и моя первая любовь. Тайная, и потому такая сладкая и волнующая. Моя детская болезнь, от которой я так и не излечился. Хотя было время… Да, да, мне тогда показалось, что я абсолютно здоров, что смог забыть эти узкие улочки, расширяющиеся по ходу моего шага, что больше меня не поражают эти дома, словно слепленные из волшебного пластилина. Я вырос, стал взрослым: волшебство развенчалось, игрушки заброшены на антресоль.

Черта с два! Болезнь просто притаилась на время в моем организме, но глубоко пустила корни. Не замечая ее, я просто стал жить в этом городе в своих рассказах и романах. Именно здесь, в этом городе без названия, на этих улочках и происходили все события, все переломы судеб моих героев. А теперь вот я стал одним из них…

А может, был им всегда, только не знал об этом? Ведь все началось так давно. Мне только исполнилось шесть. Тогда получается, что я герой даже не своего, а чьего-то чужого романа. Этот кто-то написал меня, возможно, задолго до моего рождения. И всю мою жизнь написал, и все мои произведения. Потому-то я никогда не мог придумать заранее ни одного сюжета, потому-то все, что бы я ни написал, всегда сбывалось. Этот кто-то написал и город. И мою огромную первую в жизни обиду…

Да, с обиды-то все и началось. Никогда, ни до, ни после, меня не отталкивали с таким равно-душием. И кто? Самый близкий, самый любимый человек — моя мама.

Мне было шесть лет. Я проснулся утром, пробежался по комнатам и нашел маму на кухне. Она читала за столом какое-то письмо. Вернее, не читала, а как-то странно всматривалась в страницу, смешно шевеля губами. Я позвал ее, она не услышала. Все смотрела и смотрела на этот исписанный непонятными каракулями лист, а меня не видела. Да, казалось, что и лист этот она не видит, хоть и глядит на него не отрываясь, и кухни не видит, и вообще где-то не здесь. Это было странно и немного страшно. На столе лежали фотографии и яркий, необычный, какой-то праздничный конверт. Я взял одну из фотографий — не столько из любопытства, сколько для того, чтобы отвлечься от жути, которая нарастала от непривычной тишины и полной маминой неподвижности. На фотографии изображалась странная улица чужого необычного города — таких я не видел еще никогда и нигде: ни по телевизору, ни на картинках в книжках. Я взял следующую фотографию — тот же город, только дома еще интереснее — какие-то словно ненастоящие. На третьей был снят собор, но я принял его за волшебный дворец и представил, как мы в нем живем, гуляем по сказочным улочкам.

— Мама! — Я потянул ее за руку. — Это что?

Она вздрогнула, посмотрела так, словно только сейчас меня заметила на кухне.

— Что это, мама? — Я протянул ей фотографию с дворцом. — Какой красивый город! Как он называется?

— Не смей!

Она покраснела и резко выхватила фотогра-фию.

— Никогда, слышишь, никогда не прикасайся к этому! — закричала она чужим, злым голосом. — Я запрещаю!

Мама сгребла со стола фотографии, сложила письмо и все это грубо, неаккуратно сунула в конверт.

— Осторожно, ты их помнешь! — не удержавшись, закричал я и потянулся к конверту.

И тут произошла ужасная вещь. Мама сильно, с какой-то необъяснимой яростью оттолкнула меня, сунула конверт в карман халата и ушла из кухни, даже не заметив, что я упал и больно ударился о ножку стола.

В ванной зажегся свет, полилась из крана вода, затем я услышал, как заработала стиральная машина. За что мама на меня так рассердилась, ведь я не сделал ничего плохого? И почему теперь не приходит, почему именно сейчас решила устроить стирку, словно ничего не произошло? Неужели она обо мне забыла? Все это было странно и дико, словно это не моя мама, а какая-то злая мачеха из сказки.

Я поднялся с пола и пошел в свою комнату. Проходя мимо, заглянул в ванную — дверь была открытой. Мама загружала машину бельем, а на меня даже не посмотрела.

Пришла она ко мне, только когда настало время обедать. Позвала как ни в чем не бывало, будто и не произошло этой ужасной ссоры. Я видел, что конверт все еще у нее в кармане, но, конечно, не решился завести о нем разговор, хотя мне просто нестерпимо вдруг захотелось еще раз увидеть этот необыкновенный город. Решился я на другое. До самого вечера ни на шаг не отходил от мамы — боялся, что она перепрячет конверт, и вынашивал план первого в своей жизни преступления — кражи.

Я понимал, что поступаю плохо, но мне было просто необходимо заполучить эти фотографии — владеть ими единолично. Чтобы только мне одному принадлежали эти улочки. Зачем? Я не знал ответа тогда, как не знаю его и сейчас. Чем больше проходило времени в ожидании, чем ближе подходила ночь, тем отчетливей я понимал, что с мамой разговаривать на тему конверта не только бесполезно, но и опасно — она навсегда лишит меня этого волшебного города. Остается одно — украсть. Украсть и сохранить тайну.

Медленно, невыносимо медленно тянулся вечер. Пришел с работы папа. Мы ужинали, смотрели телевизор, играли в логос — все было как обычно, все было так, как я всегда любил — всегда, но не сегодня. И время ложиться спать никак не наставало. Наверное, это был самый длинный вечер в моей жизни. Я так устал!

Но ночь все-таки пришла. Сначала для меня, потом, спустя бесконечно долгое время, для родителей. Я лежал в темноте и считал про себя, чтобы не уснуть: досчитывал до ста и спускался вниз к единице. Я был смышленым ребенком и уже знал все цифры. Зато не знал, что это самый неверный способ сохранить бодрость из всех возможных. Числа наслаивались, сбивались и путались, уставшими голосами просили меня перестать. Глаза закрывались, я боролся со сном изо всех сил, тер лицо и начинал счет сначала. На очередном круге на шестидесяти пяти я все же уснул. А вернее, провалился в кошмар, который до сих пор помню, который потом снился мне много раз. Который совсем недавно снова приснился.

Пустая, огромная, бесконечно огромная комната. Я иду из одного ее конца в другой и никак не могу дойти. Я знаю, что там — зеркало. Я знаю, что произойдет, когда я наконец дойду — в зеркале будет не мое отражение. Но я все равно упрямо пытаюсь дойти. Мне нельзя туда! Бесконечная комната, путь к невозможному зеркалу. Ноги отказываются ступать. Мне страшно, мне жутко, мне хочется закричать, позвать… Новый шаг. Вот наконец блеснуло. Как гладь воды в сумерках, когда бежишь к реке летним дачным вечером, бежишь, и боишься, и ждешь… Не будет ни лета, ни дачи, если дойти до зеркала. Но я все равно иду. Зеркало меня поглотит. Я упаду в него. Бултых, как в воду. Я знаю. Комната бесконечна…

Внезапно что-то происходит. Я не понял, как, но вот уже стою у зеркала. Близко-близко стою, так близко, что оно туманится от моего дыхания, протягиваю руку, чтобы протереть, — раздается тихий, легкий, еле слышный хруст, и рука проваливается сквозь гладкую поверхность, как сквозь тонкий лед. Не удержав равновесия, вслед за ней проваливаюсь я.

Я несусь, лечу в темноте, все падаю и падаю в бездну. Я кричу — и выныриваю из этого кошмара.

Этот сон меня мучил потом всю жизнь. Я пытался от него избавиться, написать, переболеть, но он не прижился ни в одном моем романе. И только в последнем… Я не знал, что когда-нибудь мой сон станет вещим. И вот сегодня я не сумел проснуться, сегодня я долетел до дна бездны.

А тогда, в детстве, разбудив себя криком, я испугался, что все испортил, все проспал. Конечно, уже наступило утро, и родители встали. Это значит, я никогда не достану фотографий, никогда не попаду в сказочный город.

Оказалось, что спал я недолго. И мой крик разбудил только меня. Я встал, отдернул немного штору — за окном было очень темно и тихо. И в квартире было очень темно и тихо. Так темно и тихо, что мне стало страшней, чем в той комнате из кошмара. Осторожно, стараясь двигаться бесшумно, я пошел в спальню родителей. По темному, бесконечному коридору. Я знал, что когда дойду… Но все равно шел.

В спальне было немного светлей из-за фонаря, который как раз находился под окном с этой стороны дома. Но зато как-то зловеще громко стучали часы. И дыхание родителей мне показалось зловещим и громким. И кресло дыбилось в углу, словно большое кровожадное животное, присевшее на задние лапы для прыжка. Вот сейчас оно рыкнет и прыгнет…

Стараясь не смотреть в тот страшный угол, я нашарил на стуле мамин халат, на ощупь нашел карман. В первом оказался носовой платок. Во втором — ничего. Совсем ничего, пусто. Я не мог поверить, не мог сдвинуться с места. Как такое возможно? Я ведь видел, что конверт в кармане, я весь вечер не отходил от мамы, когда она успела перепрятать? Это страшнее, чем сон, страшнее, чем ночь, чем часы, чем притаившийся зверь. Но конверта не было. Зверь в углу шевельнул головой, часы застучали громче и злее. Боясь сделать лишнее движение и повернуться, я попятился к двери.

Я все пятился, пятился, весь длинный коридор, весь промежуток от двери своей комнаты до другого ее конца, пока не ударился о спинку кровати и не упал. От пережитого ужаса, боли и разочарования я заплакал. Поднялся, залез под одеяло и так, плача, уснул.

Проснулся утром окончательно заболевшим. Город за ночь пустил ростки в моем сознании. Идея завладеть фотографиями из детского упрямства получить игрушку во что бы то ни стало превратилась в настоящую взрослую идею фикс. Я стал одержимым. Я сделался лживым, хитрым и изворотливым. Сколько раз я притворялся больным, чтобы меня оставили одного дома. И тут же начинал поиски. Я следил за мамой, все свое время этому посвящал, когда мы были вдвоем, надеясь, что она невольно выдаст тайник. Все было напрасно. Временами мне уже начинало казаться, что все это я выдумал: не было никакого конверта, не было города, не было того утра, не было нашей с мамой ссоры. От этого я чувствовал облегчение и жуткую обиду одновременно.

Прошло много времени — может, месяц, а может, и больше. И вот однажды, когда мы спускались по лестнице, мама притормозила у почтовых ящиков и, виновато оглянувшись на меня, достала новое письмо. В таком же ярком конверте. Мне хватило хитрости и выдержки, чтобы ни о чем не спросить, а потом… Я увидел, куда она положила новый конверт.

Конечно, там оказался и тот. И еще, и еще. Писем было целых пять штук. И к каждому из них прилагались фотографии. Целая куча богатств, целая гора драгоценностей. Все это я унес на следующий же день к себе в комнату. Спрятал в карман игрушечного огромного кенгуру, которого мне подарили на день рождения.

Я боялся, что мама хватится фотографий, но она, кажется, ничего не заметила. Во всяком случае, ни о чем меня не спросила. Потом, спустя много лет, когда я стал взрослым, я думал: действительно она не заметила или не захотела заметить? Но почему? Ведь если она была не против, чтобы я их взял, зачем тогда устроила ту ссору на кухне? А если против, то как могла не заметить пропажу? Но тогда, в шестилетнем возрасте, этот вопрос меня совершенно не занимал. Я просто радовался, что все обошлось и не нужно снова врать, изворачиваться, что у меня есть тайна.

Фотографий оказалось двадцать. Поздним вечером, когда я, наконец, остался один в своей комнате, я их сосчитал — в полной темноте, на ощупь. Свет включать не решился, потому что родители могли заметить сквозь щель в двери. Сосчитал и снова спрятал в карман кенгуру. Рассмотреть фотографии мне удалось только дня через два, когда родители ушли в гости. Зато у меня был целый вечер в полном распоряжении. Я мог смотреть сколько угодно, не боясь, не таясь, без всяких помех. Это было первое большое путешествие по моему тайному городу. Я бродил по узким улочкам, гулял по огромной площади, по еле заметной, затаенной в траве тропинке спускался к морю. Море сначала восхитило меня больше всего. Мне нравилось идти по бесконечно тянущемуся берегу вперед, все вперед. Море синело, сверкало, переливалось справа, а я шагал, проваливаясь в песок, стараясь, чтобы ноги увязли как можно глубже, вытягивал их с наигранной усталостью и делал следующий шаг, увязая. Здесь я познакомился с черно-белым лохматым щенком — он так никогда и не стал взрослой собакой, даже когда мне исполнилось двенадцать. Щенок жил на пляже и всегда ужасно радовался моему появлению. Прыгал, выпрашивая мороженое. Я его угощал, а потом мы вместе бросались в воду, плавали наперегонки, а потом шли по песчаному берегу.

Но прогулка к морю таила опасность. До того, как выйти к тайной тропинке, затерявшейся в траве, нужно было преодолеть мрачный, темный дом. Первый раз, когда я бежал на пляж, я его не заметил, потому что очень спешил и смотрел прямо перед собой. Увидел этот дом, когда возвращался назад. Увидел и остановился, и долго не мог заставить себя двинуться дальше. У окна стоял страшный великан в черной широкополой шляпе и смотрел на меня с таким видом, будто ни за что не пропустит мимо своего дома, и качал головой. Позже, много позже, в четвертое или даже пятое свое путешествие в этот город, я понял, что никакой это не великан, а простой манекен, и дом — просто мастерская портного, ну, такого, как из сказки о храбром портняжке. Дом перестал казаться темным и жутким — вполне обыкновенный старый дом. А черная шляпа, надетая на манекен, мне даже понравилась, я подумал, что когда-нибудь куплю себе такую же.

Я не знал тогда, в какой стране находится этот город, я и потом догадался случайно, да и то… Нет, не был я уверен и тогда, хоть и все так совпало. До сегодняшнего дня и знал, и не знал. До встречи с Винченцо, а потом до того, как окончательно не рассвело, все надеялся, что это не Италия. Потому что…

Потому что тогда еще один мой сон, который я хочу забыть, забыть, окажется вещим.

Море… Ну да. Я и сейчас не прочь оказаться на пляже. Мой щенок, конечно, так и не вырос во взрослую собаку. Даже сейчас хочу оказаться, хотя море — это было первое, что я сумел изжить. Первые путешествия непременно заканчивались на пляже, да я и по городу-то бродил сначала, чтобы выйти к морю. Дома и улицы отошли на второй план, как только я увидел фотографию с морем, и стали скорее предлогом. Это потом я их полюбил по-настоящему, может быть, через год. Это потом, через много-много лет, переселил всех героев своих книг на улицы города — чаще всего они выводили их к удаче, к счастливому концу. А в шесть лет море меня просто зачаровало. Мой город связывался главным образом с ним, я так долго бродил по пляжу, так много плескался в воде, что казалось, даже кожа и волосы мои просолились. А однажды мама сказала:

— Когда только ты успел загореть, ведь лето только началось?

Не знала она, ничего она не знала. Я засмеялся и убежал в свою комнату, в свой город, к морю.

Все изменилось, когда я забрел в эту рыбацкую хижину. Раньше я здесь никогда не был, потому что не заходил так далеко. День был жарким, я долго шел по берегу, мне захотелось пить, и щенку моему тоже, он даже поскуливал от жажды. Я постучался в дверь хижины, мне никто не ответил, постучал снова, погромче — и тут дверь сама собой открылась, из хижины повеяло такой затхлой, такой гнилой, мертвой сыростью, что меня замутило. И стало холодно и отчего-то жутко. В хижине было темно. Я стоял на пороге и боялся войти, но щенок, глупый маленький мой друг, тявкнул и бросился внутрь. Я не мог его бросить.

Хижина оказалась той самой бесконечной, огромной комнатой с зеркалом из моего сна. Пройдя из одного ее конца в другой, я провалился в бездну. И разбудил себя криком.

Не комната из сна, а сон, который слегка изменился. Хижина оказалась обычным ночным кошмаром. Но она отравила мне море. Теперь к соленому свежему морскому запаху неизменно примешивался мертвый и гнилостный запах хижины. И даже щенок, который, конечно, нашелся, не мог больше меня примирить с морем. Я забегал на пляж всего на несколько минут и уходил в город, бродить, бродить по уютным безопасным улочкам. Тогда-то я их и полюбил по-новому. А потом навсегда.

Когда мне исполнилось двенадцать, по привычке, оставшись один, разложил фотографии и вдруг понял, что они мне больше не нужны. Зачем? Если можно просто закрыть глаза и оказаться в этом городе? Потихоньку я вернул фотографии на место — за выступ на антресоли в прихожей, положил их обратно в конверты. Странно, что конверты все еще были здесь. Попытался прочесть письмо, наугад вынутое из одного из конвертов, но ничего не понял: буквы были хоть и знакомые, такие же, как в английском, но в понятные слова не складывались. Уже через много лет, когда я стал взрослым… Но я думаю, что это просто был сон, еще один сон, тот самый, который я так хочу забыть. А впрочем… Где кончается сон и начинается явь? Никогда не мог провести четкой границы. Тогда, в детстве, мне казалось, что город мой и есть настоящее, реальное, а школа, моя комната, наша квартира, жизнь — это не более чем фотографии. Ну, а сегодня, сейчас что происходит? Мне снова снится мой город или он действительно есть? Я иду узкой улочкой, я ощущаю камень под ногой, я могу дотронуться до стены дома и почувствовать ее шероховатость, а если проведу чуть с нажимом, вот так: сверху вниз, — поцарапаю ладонь. Значит, все реальное? Но ведь и в детстве я точно так же шел по этой самой улочке, точно так же ощущал и вполне реально загорел на пляже этого выдуманного города. Почему же тогда я так испугался, попав сюда? Почему так долго обманывал себя, прикрываясь темнотой, почему не захотел признать этот город сразу?

Потому что сейчас я оказался здесь без всякого своего желания, насильно, меня сюда забросило нечто, какая-то таинственная сила. Я только мечтал, только грезил, а она, подслушав мои мысли, сон превратила в явь. Но для чего?

Раннее утро перетекло в утро деловое — на улице появились люди, дороги наполнились транспортом. А я и не заметил, когда это произошло. Только что шел в полном одиночестве — и вот словно сменился кадр в фильме. Прохожие не обращали на меня особого внимания, принимая в свою компанию призраков — видимо, я ничем не выделялся. Не знаю, хорошо это или плохо, но точно удобно. Проходя мимо одного из магазинов, я осторожно посмотрелся в его зеркальную витрину, боясь и надеясь, что все вернется на свои места: сначала провалюсь в черную бездну, потом окажусь в примерочной. Но ничего не произошло: я увидел свое отражение, я — просто я, такой, как всегда, только костюм чужой. И улица отразилась, не исказившись и не перевоплотившись в улицу города, в котором я живу в реальной жизни. Дотронулся до витрины рукой — стекло, обыкновенное стекло, никакого подвоха. Снова посмотрел на себя, на улицу. И тут зеркальная реальность все-таки дала трещину — я увидел ее, девушку Алину. Она шла по противоположной стороне улицы, прижимая к груди какую-то рукопись.

Мне почему-то представилось, что это рукопись моего недописанного романа. Только, судя по толщине стопки листов, он здесь весь, целиком. Потому я и не смог дописать, она у меня его украла. Нужно ее срочно догнать.

Я бросился за девушкой.

— Постойте! — закричал я ей вслед, но она не остановилась, не оглянулась, хотя прекрасно меня слышала. — Да постойте же!

Все так же продолжая «не слышать», девушка дошла до перекрестка и остановилась у светофора, чтобы перейти дорогу. Меня отделяло от нее всего несколько метров. Если еще хоть пару секунд не загорится зеленый, смогу ее догнать.

Догнать и что? Что сделать? Вырвать, не вступая в объяснения, мою — конечно же, мою — рукопись и молча уйти? Или, наоборот, потребовать объяснений: кто она, как попала в мой город, откуда у нее мой роман?

Жутко взревела машина. Так ужасно громко и страшно, будто это и не машина вовсе, а некий фантастический монстр. Я остановился, оглянулся назад. Огромный грузовик на бешеной скорости несся по дороге на неправдоподобно маленький по сравнению с ним белый «форд». Боже мой, что происходит? Он же сейчас…

Послышался страшный звук удара. Казалось, воздух на мгновение замер, и все замерло. «Форд» подскочил, перевернулся в воздухе и грохнулся о землю. Из покореженной машины через разбитое лобовое стекло вылетел водитель. Грузовик взревел и, не останавливаясь, пронесся мимо.

Я бросился к окровавленному, лежащему на асфальте водителю «форда». Голова его была разбита, грудная клетка неестественно провалилась, наверное, не осталось ни одного целого ребра, но лицо совершенно не пострадало. Я его сразу узнал. Это был он, мой герой, опоздавший на встречу бизнесмен, компаньон другого моего героя. Я наклонился над ним, попытался нащупать пульс — ничего. Мертв. Убит. Да, да, да, только что на моих глазах произошло убийство. Потому что это убийство. Убийство! Я видел сам! Не случайный наезд, а именно…

Так вот почему он не пришел на встречу вовремя. Он вообще не пришел. Не мог прийти. Почему я об этом не догадался раньше? Ведь мог бы предупредить, спасти…

Ничего я не мог! Не я управляю своими героями. И этот грузовик придумал не я. Не я! Я бы его ни за что не стал убивать по своей воле. Я не убийца. Но теперь придется это писать.

Послышался вой сирены. «Скорая помощь». К черту, к черту! Не нужна ему никакая «Скорая помощь», не поможет, не воскресит. Я огляделся вокруг. Оказывается, собралась большая толпа — толпу тоже придется писать, — все что-то кричали, все что-то пытались втолковать друг другу. Ну что ж, справятся без меня. Больше здесь делать нечего, свой ответ я получил. Мой герой не пришел на встречу, потому что убит.

Ужасно тоскуя, будто убит мой лучший друг, а не этот, в общем-то, не совсем положительный персонаж, я вышел из толпы и поплелся по улице. И тут вспомнил про девушку Алину. Да, я ведь спешил за ней, мне нужно ее догнать.

Светофор опять светился красным. Девушки на перекрестке не было.

Не было девушки, да и улиц не стало. Я шел и шел по узкому коридору некоего пространства, не понимая, куда и зачем иду. Временами налетал ветер, я судорожно-машинально хватался за голову, опасаясь, что он сдует шляпу. Спохватывался, что никакой шляпы нет, пытался вспомнить, что с ней было связано, и не мог. Шел дальше, подавленный, убитый, все шел и шел. Временами налетали звуки, я судорожно вслушивался в них, но не мог понять, что они значат, не мог разложить их на составляющие. Временами солнце слепило невыносимо, я пытался определить, с какой стороны оно светит, но тоже безуспешно. Смутно представлялось, что где-то поблизости море, смутно желалось оказаться на берегу, но я не помнил, для чего это нужно. Я просто шел по узкому коридору, без цели, без надежды, что он когда-нибудь закончится и начнется нечто более определенное.

Узкий коридор вдруг сузился настолько, что чуть меня не сдавил. Я стряхнул с себя сонную муть. Огляделся. Улица вернулась. И вывела меня на новую улицу, слишком знакомую… Наверное, это и была моя цель — шел, не осознавая, а пришел прямо к цели. Цветочная мастерская, балкон, на балконе… Пока не пришла, пока не появилась, лоскутки шелка дремлют, разложенные на столе, в ожидании. А вот и тот самый дом, напротив. Вернее, это мастерская напротив того самого дома.

Сквозь арку прошел во двор. Поднялся по ступенькам на второй этаж. Остановился у двери — что делать дальше? Позвонить, постучать, просто толкнуть дверь и войти? Я — мой герой. Что он должен сделать?

Долго стоял, ни на что не решаясь. Так долго стоял, что снова начал проваливаться в сонную нереальность и забывать, кто я и для чего здесь стою. Но тут услышал за дверью шаги. Кто-то ходил по комнате, там, внутри квартиры. Нервные, неровные шаги, из одного конца в другой и обратно. Так ходят в томительном ожидании или под грузом тяжелых мыслей. О чем он думает, кого ждет?

Того, кто сейчас позвонит в дверь. Ждет и боится. Он не знает еще, что его компаньон погиб, что придет вовсе не он, не тот, который вдруг захотел его обмануть и убить. Это другой, вполне безобидный герой.

Я должен как можно скорее все ему объяснить, пока он не успел сбежать. В этих извивах призрачных улиц найти его будет непросто.

Нажал на кнопку звонка. Шаги в панике заметались по комнате. Позвонил еще раз, стараясь даже в само давление пальца на кнопку привнести мягкость и успокоение: не бойся ничего, это всего лишь я. Хлопнула оконная рама, задребезжало стекло — не убедил, не успокоил, не удержал. Сбежал, и значит, роман мой так и не сдвинется с мертвой точки.

Когда числа проснулись в ее голове и стали складываться в картинки, Алина поняла, что наступил новый этап в жизни. Каким он окажется — хорошим или плохим, она не знала, но ясно было одно: теперь ее жизнь точно изменится. Все и всегда у нее зависело только от чисел, от того, что они делают и как к ней относятся. В раннем детстве числа ее любили, но тогда они и сами были детьми — разноцветные, веселые, беззаботные циферки, еще до конца не оформившиеся в числа. Потом, когда Алина немного подросла, и ее стали учить читать, произошла первая серьезная ссора с числами. Числа вообще не ужились со словами.

— М-а-м-а, — читала по буквам Алина первое слово, одновременно производя в голове подсчеты.

— И что получилось? — равнодушно спросила мама, одновременно думая о чем-то своем.

— Двадцать восемь! — ответила маленькая Алина, ожидая, что мама ее похвалит.

Мама не похвалила. Мама обиделась. Мама рассердилась, решив, что Алина над ней издевается, намекает на ее возраст, который она просто ненавидела и от всех скрывала. Мама боялась состариться. Мама хотела всю жизнь оставаться маленькой девочкой. И папа ее в этом поддерживал. Он любил свою маленькую девочку-жену, а вторая девочка — дочка — оказалась совершенно лишней.

— Неправильно! Начнем сначала, — раздраженно сказала мама, придвигая к ней кубики.

Алина снова прочитала слово по буквам, и снова числа подсказали ей неправильный ответ. Она попыталась с ними поспорить, но числа, как и мама, обиделись и замолчали.

Правда, в тот раз ненадолго. Уже на следующий день они помирились с Алиной и научили пользоваться обратным счетом: от чисел к словам. Но с обратным счетом то и дело происходили сбивы. Алина часто оговаривалась или не успевала перевести число в предмет, а объяснить окружающим, что все на свете имеет свое числовое значение, она тогда не умела.

О том, что она была совершенно права, Алина узнала лишь через несколько лет, когда с обучением чтению, письму и прочим неприятным вещам было давно покончено, и ее отдали в математическую школу-интернат для особо одаренных детей.

Школа находилась в том же городе, где они жили, но Алину забирали домой только на выходной, да и то не всегда. Чем старше становилась Алина, тем больше мешала родителям играть в папу и его маленькую девочку, тем больше выдавала мамин возраст. Впрочем, в интернате Алине нравилось. Во всяком случае, там ей было лучше, чем дома. Числа, живущие в ее голове, не вступали в конфликт с окружающими людьми, ведь и сами эти люди в своих головах несли груз чисел.

Пожалуй, это было самое лучшее время, не считая раннего детства, — математическая школа и первый курс университета. А потом произошла катастрофа. Числа предали ее, обманули, заманили в ловушку на итальянские курсы. Заманили и объявили войну.

Война длилась недолго, но окончилась полным поражением Алины. И тогда, удовлетворенные, числа в ее голове заснули.

Когда Алину обвинили в убийстве и, признав невменяемой, отправили на принудительное лечение, семья от нее отреклась. Кроме маминой сестры тети Марины, никто ни разу не навестил ее в больнице.

— Никогда, никогда они ее не любили! — причитала тетя Марина, рассказывая кому-то — может, нянечке, может, врачу, может, соседке по палате — историю несчастного Алининого детства. — Вот и ухватились за повод, чтобы вообще ее больше не видеть. Дочь — убийца! Не хотим ее знать! Можно подумать, раньше они знать ее хотели.

Алине было все равно. Она не понимала, о чем говорила тетя Марина, она вообще перестала понимать человеческие слова, ведь числа молчали. Они крепко спали, и окружающий мир для Алины перестал быть понятен. Лишь временами, когда числа во сне ворочались в ее голове, возникали смутные образы воспоминаний: пожилой мужчина лежит на полу в комнате, залитой красным светом, ее рука, тоже красная от крови, пытается записать числа, которые вытекают из глаз умирающего, рука пачкает лист, черный маркер быстро-быстро скользит по белой бумаге, торопясь записать то, что диктует угасающий взгляд мужчины.

Потом числа, вдохнув, устраивались поудобней, сон возвращался в стадию полного небытия, и образы пропадали. И для Алины наступал покой: ни воспоминаний, ни мыслей, ни снов.

Все это длилось долго, бесконечно долго. Бескрайняя застывшая ночь. Но постепенно в этой ночи стали проступать силуэты — сначала едва различимые, потом они сделались яснее. Силуэты проявились в образы конкретных людей, люди обрели голоса, слова наполнились смыслом. Но числа продолжали молчать.

Алина научилась понимать окружающий мир по-другому, по-новому. Впрочем, окружающий мир для нее ограничивался больничной палатой в закрытой психиатрической больнице, а иногда — коридором и тщательно огороженным пространством внутри больничного двора, куда ее выводили на прогулку.

Когда речь и понимание смысла слов окончательно наладились, к Алине стала приходить женщина-психотерапевт. Сначала Ирина Викторовна ей очень понравилась, Алина даже немножко успела ее полюбить, особенно ее невыразимо прекрасный, добрый голос. Они подолгу разговаривали о разных вещах, оставленных в той, прошлой жизни, — в основном приятных. О раннем детстве, о школе, о числовом значении всего и вся, и Алине представлялось, что эта женщина — ее мама, такая, какой у нее не было никогда.

— Вы говорите, что числа заснули, — проговорила однажды Ирина Викторовна и чуть виновато ей улыбнулась, осторожно подступая к болезненной теме. — Что же вы делаете теперь, когда остаетесь одна? Как работают ваши мысли? Что вы ощущаете? На что похоже… — она запнулась, не зная, как выразить свою мысль, но Алина ее поняла.

— Это словно письма самой себе. Сама пишу — сама получаю. Сама читаю — сама отвечаю. И снова получаю, и снова читаю. Или мечта, когда, засыпая, грезишь. Засыпаешь — мечта переходит в сон, просыпаешься — сон снова греза, рассказанная самой себе.

— Подождите! — остановила ее Ирина Викторовна. — Вы говорите, что ваши мысли похожи на письма? О чем эти письма?

— О разном, — обидевшись, что ее прервали, сказала Алина. — В основном о том, чего на самом деле не было. Во всяком случае, со мной, — тихо добавила она. — Моя жизнь — это скопище грез, пачки писем, а меня будто и нет вовсе. Я не знаю, когда я — это я. А с недавних пор и совсем запуталась.

— С недавних пор?

— Да. Когда написала и получила последнее письмо. Оно было на… итальянском. — Алина болезненно поморщилась — это слово далось ей с трудом, словно обожгло.

— И что же в нем было? — внезапно похолодевшим тоном спросила Ирина Викторовна.

— Оно было написано от лица мужчины, живущего в Италии, одной женщине… — смущенно сказала Алина. — Оно было любовным и… в нем были числа.

— А содержание? — настойчиво продолжала допытываться Ирина Викторовна. Но Алина замкнулась, ушла в себя, и разговор волей-неволей пришлось прекратить.

Больше к письмам Ирина Викторовна не возвращалась, но трещина, которая прошла между ними, так и осталась.

— Мое сознание бежит по кругу, — рассказывала в следующий раз Алина. — Иногда я сама себя обгоняю, поворачиваюсь, заглядываю в лицо той, что осталась позади, и не узнаю в ее чертах себя. Это чужая, незнакомая девушка. Если бы я могла узнать ее числовой код, я бы поняла, кто она такая, все бы встало на свои места, но числа спят. И самое неприятное то, что этот код есть в моей голове, просто не могу его отыскать.

— Эту девушку вы видели раньше? Были с ней знакомы?

— Не знаю… Может быть… Когда-то давно.

— На курсах итальянского языка?

— Не знаю, не знаю! — закричала Алина, и трещина расширилась еще больше.

Но Ирина Викторовна продолжала приходить — как и раньше, два раза в неделю. И продолжала, шаг за шагом, приближаться к опасной черте, к главному вопросу. Алина знала, что он, этот вопрос, рано или поздно прозвучит, ждала его, готовилась, но оказалась совершенно не готова.

В этот день Ирина Викторовна принесла ей букетик ландышей — оказалось, что наступил май. В тюремно-больничном дворе, в который Алину выводили гулять, это было совершенно незаметно. Там всегда стояла одинаково пасмурная октябрьская погода.

Ландыши ее растрогали, очень обрадовали и отвлекли. Алина прижала букетик к лицу и, рассмеявшись, начала рассказывать историю из детства, связанную с ландышами, но Ирина Викторовна ее прервала.

— Все это интересно, — сурово проговорила она. Ее тон совсем не вязался с этим нежным, трогательным подарком. — Но меня гораздо больше интересует другое. Вы помните, что убили человека?

— Нет! — вскрикнула Алина, будто ее ударили.

— Я вам помогу вспомнить, — непреклонным тоном произнесла Ирина Викторовна.

— Нет! — снова попыталась сбежать Алина, но Ирина Викторовна решительно ее развернула и повела по страшному лабиринту воспоминаний.

Алина опять оказалась в той комнате, залитой красным светом, с запахом гари. На полу лежал пожилой мужчина и умоляющим взглядом смотрел на нее. Черный маркер она нашла на столе, белый лист возник словно из ниоткуда. Она не помнила, как он возник, да это было и не важно. Плохо было лишь то, что лист оказался белым, и кровь, смазываясь с ее руки, его пачкала. Это отвлекало от главного. Ей нужно было торопиться, ведь мужчина мог в любой момент умереть, жизнь вытекала из него, образуя на полу темно-красную лужу. Красный, белый, черный… Комната раскачивалась, рука онемела от напряжения, числа скакали по бумаге в какой-то безумной «Тарантелле». А жизнь уходила…

— А потом? — холодным жестоким голосом спросила Ирина Викторовна, как только Алина пришла в себя — вернулась в больничный кабинет. — Что было потом?

— Не… помню.

— Должны вспомнить. Вы уж постарайтесь, голубушка.

— Грохот, — неуверенно проговорила Алина, — и голоса людей. — Она понимала, что Ирина Викторовна ждет от нее другого. — Вы случайно не знаете, куда делся тот лист, на котором я писала?

— Никакого листа на месте преступления найдено не было. Возможно, вы его сами и уничтожили. — Психолог брезгливо скривилась и пожала плечами, давая всем своим видом понять, что к той, судебно-следственной процедуре не имеет никакого отношения.

— Как хорошо! — обрадовалась Алина. — Он не должен был попасть в чужие руки!

Примерочная была пуста. Два оставшихся костюма на плечиках и брюки со свитером на полу не в счет. Это было так невозможно, так невероятно, что Артур в первый момент не поверил ни своим глазам, ни своим ощущениям — что-то произошло со зрением или рассудок дал сбой. Он повернулся к продавщице, чтобы узнать, а как у нее обстоят дела со зрением и рассудком, но продавщицы не оказалось. Странно, ведь только что стояла рядом. Или он окончательно сошел с ума?

Артур шагнул в примерочную. Поднял с пола брюки и свитер, некоторое время стоял, прислушиваясь к себе — да нет, все нормально: он не спит и не болен. Но как же тогда объяснить сей феномен: человек заходит в примерочную и исчезает? Иван никак не мог выйти незаметно, они стояли всего в каких-нибудь двух метрах, и магазин пуст, других покупателей не было, всё на виду. Словно нырнул в ящик иллюзиониста: раз — и пропал.

Ящик иллюзиониста… Артур усмехнулся: некая, неясная еще мысль забрезжила в голове. Ну да, ну да, все это фокусы, непонятно пока, для чего, но, наверное… Только кто над кем этот фокус проделал? Иван над Артуром или… Вот в том-то и дело, что Иван вряд ли мог. Он, конечно, пророк, но не волшебник. А для реального фокуса нужны соответствующие условия, двойное дно, например.

Артур опустился на колени и тщательно обследовал пол — абсолютно цельный, никакого зазора, ни малейшей щелочки. Тогда он так же тщательно ощупал стены — тоже ничего. Взгляд уперся в зеркало. В нем отразился испуганный, взъерошенный человек с мятой, скомканной одеждой в руках — оказывается, он так и держал брюки и свитер Молчанова. Ну да, ему все время что-то мешало, когда он обследовал примерочную. Где-то в отдалении, в глубине магазина хлопнула дверь — зеркало слегка дрогнуло. Или ему показалось? Голова закружилась, сознание сделало круг и вернулось в исходную точку. Как здесь душно, и запах странный — видно, добавляют какую-то особую отдушку при уборке помещений. Артур тронул рукой зеркало — оно опять чуть дрогнуло. Тогда он нажал посильнее, справа, с краю — зеркало распахнулось, как дверь, открывая черную пустоту. Запах стал просто невыносим, голова закружилась, Артур еле устоял на ногах, но справился со своей слабостью и отважно шагнул в пустоту.

Ничего страшного не произошло — под ногами оказалась вполне устойчивая поверхность. А когда через несколько секунд глаза привыкли к темноте, он понял, что это всего лишь грузовой лифт. Нащупал кнопку — противоположная стена превратилась еще в одну дверь, уже настоящую, не зеркальную, открылась. Вот в чем заключается фокус: примерочная напрямую соединена с лифтом. Интересно, так было задумано с самого начала, при постройке здания, или уже поздние переделки? Вряд ли сначала, смысла в этом нет никакого, скорее всего…

Да ведь это похищение! Хорошо продуманное, прекрасно подготовленное похищение! Ивана Молчанова только что, фактически на его глазах, для каких-то неведомых пока целей похитили. Как же Артур это сразу не понял? И этот запах, от которого так невыносимо кружится голова, — усыпляющий газ, распыленный в воздух.

Выскочив из лифта, Артур попал в небольшое подсобное помещение, абсолютно пустое, без мебели. Отыскал лестницу, спустился вниз и оказался во дворе магазина. Здесь стояло несколько машин, в одну из них, серебристый джип, садился мужчина. Что-то во всей его фигуре показалось Артуру знакомым. Уже захлопывая дверцу, мужчина вдруг выглянул в открытое окно и посмотрел на него. Они одновременно узнали друг друга и все один о другом поняли. Мужчина был тем самым «новичком» — игроком из бара «Золотого льва» и, как сегодня выяснилось, владельцем магазина «Si o no». Новичком-игроком, владельцем, посетителем курсов итальянского языка и похитителем Ивана Молчанова. Да-да, похититель именно он, нет никаких сомнений. Бесчувственное тело Ивана этот злодей наверняка уже погрузил в машину.

Артур бросился к джипу, но машина рывком взяла с места. Пока он огибал двор, добираясь до своей машины, чтобы пуститься в погоню, джипа уже и след простыл.

Первой мыслью было позвонить в полицию, но потом Артур понял, что так только время потеряет, а выезд с этой «односторонки» один, окончательно скрыться негде, нагонит на перекрестке.

Так и вышло. Джип застрял на светофоре. Но как только Артур подъехал, загорелся зеленый, и похититель рванул вперед. И началась погоня, продлившаяся нескончаемо долго. Артур теперь ни на секунду не выпускал джип из виду, несколько раз почти догонял, но тот в последний момент успевал оторваться.

Они неслись по мокрой, скользкой дороге, рискуя слететь с нее, врезаться в столб или разнести к чертовой матери какой-нибудь из остановочных киосков. Мелькали силуэты знакомых улиц, постепенно переходили в малознакомые, а потом и вообще незнакомые. Несколько раз они проскакивали на красный, и Артур молил Бога, чтобы тот явил чудо в образе гаишника, который остановил бы наконец эту безумную гонку. Руки, сжимающие руль, совсем затекли, голова кружилась то ли от мелькания за окном улиц, то ли от газа, которым он надышался в лифте. Они нарушили уже чертову прорву правил, а гаишник все не появлялся. Когда же это закончится?

Дождь усилился. Джип серебрился и сливался со стеной водяного потока. «Дворники» не справлялись, перед глазами от напряжения стояла густая пелена. Не сбавлять скорости, двигаться, двигаться, не потерять из виду джип. Он сможет в конце концов догнать, мощность моторов их машин одинаковая, виртуозность вождения тоже. Это вопрос жизни и смерти и для Молчанова, и для Артура. Как он раньше не понял, что им угрожает опасность? Еще тогда, в баре «Золотого льва» этот «новичок» показался ему подозрительным. И всегда казался. Он просто не отдавал себе в этом отчета, а сейчас понял. Там, во дворе магазина, похититель его узнал, точно так же, как и он узнал похитителя. Он следил за Артуром все время, ну ясно же. Следил, для того чтобы… Для чего? Для того чтобы провернуть это похищение? Но ведь он не мог предположить, что в магазин «Si o no» Иван придет вместе с Артуром. Этого никто не мог предположить, сегодня на улице они встретились совершенно случайно. Зачем же тогда? И кто он такой, этот похититель? Восемь лет назад все они учились на курсах итальянского языка. Ну и что? Потом их дороги разошлись. Нет, очевидно, курсы тут ни при чем. А что при чем?

Улицы кончились. Джип свернул на загородное шоссе и развил уже совершенно немыслимую скорость. Гонка перешла на новый этап, но Артур успокоился, решив, что на пустой дороге джипу от него никуда не деться, здесь он рано или поздно все равно его догонит. Правда, он не совсем представлял, что станет делать дальше. Как жаль, что он обменял пистолет, сейчас бы оружие очень пригодилось. Тем более у похитителя наверняка оружие имеется. Но все равно, сейчас главное — догнать. Догнать и… Может, получится договориться мирным путем? Если дело в деньгах — не вопрос, это самое простое. Проблему выкупа всегда можно решить. Ну а если не деньги? Да деньги, деньги! Так или иначе, деньги, всегда все упирается в них. Ради чего еще можно пойти на такое серьезное преступление, как похищение человека?

Стремительно стало темнеть — только что был день, хоть пасмурный, дождливый, но все же день, и вот уже поздний вечер. Сколько часов длится эта сумасшедшая гонка?

Джип сбросил скорость и свернул к небольшому поселку, светящемуся разноцветными, как новогодняя елка, огнями. Странные огни, окна домов так не светятся, и уличные фонари тоже. На мгновение Артуру сделалось жутко и расхотелось дальше преследовать джип, въезжать в этот поселок. Он даже затормозил, но тут же рассердился на себя и решительно направился за похитителем. Таинственные огни — это, конечно, всего лишь обман зрения, порожденный дождем, темнотой и туманом, поселок — самый обыкновенный коттеджный поселок, похититель направляется к себе домой. Где еще ему жить, как не в таком вот месте, где еще и прятать свою жертву, как не в подвале своего собственного дома?

Где еще можно подстроить ловушку своему преследователю, Артуру, как не на своей территории?

Об этом лучше не думать. Просто не отставать и постараться проскочить следом в ворота. Интересно, они открываются пультом или имеется охранник? Охранник мог бы помочь задержать похитителя.

Никакого охранника не оказалось. Джип медленно и как-то измученно, словно уставшее от погони животное, въехал в поселок. Следом, тоже почему-то сбавив скорость — он сам не понял почему, ворота были достаточно широкими, чтобы попытаться объехать джип, обогнать, перерезать ему путь и наконец завершить преследование, — двинулся Артур. И потом еще несколько секунд они продолжали медленно двигаться, один за другим, пока ворота со стуком не захлопнулись сзади. Этот звук словно стал сигналом для обоих — джип резко дернул вперед, Артур тоже нажал на газ. Ничего, злорадно подумал он, в этом небольшом поселке не скрыться, в два счета догонит.

Они мчались по ярко освещенной улице, но вот окна домов и огни фонарей начали гаснуть один за другим, и вскоре поселок погрузился в полную темноту. Джип издевательски мигнул фарами и скрылся из виду. Артур в растерянности остановился. Что же теперь делать? В такой темноте погоню продолжать бессмысленно. Закурил, открыл окно, механически, не осознавая своих действий, и тут явственно услышал натужный звук мотора, впереди, совсем недалеко. Артур швырнул в окно недокуренную сигарету и поехал на этот звук. Джип двигался медленно, через силу, Артур тоже ехал медленно, осторожно, боясь потерять связь. Впереди завиднелось слегка подсвеченное фарами размытое серебристое пятно — джип еле-еле тащился. Неужели подвел мотор? Неужели удача наконец повернулась лицом к Артуру? Приободренный, он резко рванул вперед — и налетел на какое-то препятствие. Раздался оглушительный звук удара, голова с размаху врезалась в руль.

Наверное, на какой-то момент он потерял сознание, потому что, когда открыл глаза, джипа впереди не было, успел скрыться. Артур попытался сдвинуть машину с места, но она его не послушалась — мешало то самое препятствие, на которое он налетел. Попытался открыть дверцу и выйти, осмотреться, но дверца не поддавалась. Тогда он перелез через сиденье и вышел с другой стороны.

Улица оказалась неправдоподобно узкой. Вот почему джипу так трудно было передвигаться. А налетел он на стену дома, до противоположной было не больше трех метров. При таких условиях, в такой темноте машину вызволить не удастся, придется дожидаться утра. А пока… Пока попытаться продолжить погоню пешком. Джип не мог далеко уйти, наверняка тоже застрял.

Они все застряли. В полной, какой-то неправдоподобной темноте. Не может быть так темно в обычном коттеджном поселке. И потом, ведь вначале горели огни, странные, совсем не похожие на свет в окнах, но все же.

Артур закурил и зажигалкой осветил стену дома. Странно! Поселок, насколько он помнил, был вполне современным, а дом этот выложен из старого-старого камня. Он перешел на другую сторону улицы, продолжая светить — то же самое. Постоял, прислушиваясь — джипа не слышно, и шагов не слышно. Прошел немного вперед, снова остановился, прислушиваясь уже к своим ощущениям. Это не сон — слишком явственно он чувствует озноб от сырого воздуха и запах моря, и это не те блуждания по узким улочкам, которые возникали во время игры, но город, без сомнения, тот самый.

Он почему-то совсем не испугался, когда это понял, наоборот — ощутил радость и предвкушение какого-то счастливого события. Этот город всегда приводил его к наилучшей комбинации. Ведь Иван Молчанов сказал тогда, в тот самый счастливый в его жизни вечер: «Все только начинается». А Ивану можно верить.

Да, да, все только начинается, главная партия впереди. Главная партия должна состояться именно здесь, в реальности этого города, а не в мечтах и представлениях о нем.

Артур прислонился спиной к сырой стене, распластался по ней, словно желая вобрать всю таинственную силу древних камней. Улыбнулся блаженно, закрыл глаза…

Наверное, он заснул. Потому что темнота вдруг пропала, и он ясно увидел улицу, по которой нужно идти, и весь свой путь по ней, и конечный пункт — двухэтажный дом напротив цветочной мастерской. Сон длился недолго, всего несколько мгновений, даже сигарета не успела до конца догореть. Но когда Артур открыл глаза, почувствовал невероятный прилив сил. Сну он безоговорочно поверил и уверенно пошел по улице, все еще темной, но уже не слепой.

Маленький фонтанчик встретился ему на пути. Он понял, что ужасно хочет пить, и приник к нему губами. Вода оказалась удивительно вкусной, чуть сладковатой и невероятно бодрящей. Он долго пил, все никак не мог остановиться. А когда поднял голову, увидел, что уже почти совсем рассвело.

Ночь кончилась. На улице стали появляться люди. Он шел среди них и ощущал какую-то необъяснимую любовь ко всем. С одной женщиной он даже заговорил — по-итальянски, легко и совершенно свободно, будто язык был ему родным. Женщина рассказала ему о пожаре, странном, удивившем весь город, который случился у них лет восемь назад, и объяснила, как пройти к этому дому — его практически выстроили заново. Он и так знал, как пройти, он понял, что дом — тот самый, но из деликатности выслушал многословные объяснения.

Утро перешло в день, Артур сообразил, что ему надо бы поторопиться, и зашагал быстрее. Улицу он узнал сразу, как только на нее завернул, хоть и никогда здесь не был в своих видениях. И девушку тоже узнал, и человека, прячущегося под аркой, тоже. Он был ужасно чем-то напуган, он был совсем не похож на себя: ни на того «новичка» в баре «Золотого льва», ни на владельца магазина, ни на похитителя Молчанова. Но это и понятно: наверное, и Артур на себя прежнего не похож — путешествия в нереальность накладывают свой отпечаток. Непонятно другое: чего этот человек так смертельно боится? Возмездия за похищение Ивана? Или этого города? Так или иначе, церемониться с ним не стоит, не нужно забывать, что он в первую очередь преступник.

Артур подошел к нему, ухватил за плечо, резко развернул к себе лицом. Тот вскрикнул от ужаса, зажмурился и весь как-то осел.

— Где Молчанов? — не обращая внимания на его ужас, закричал Артур. — Что ты с ним сделал?

Похититель ничего не ответил, словно и не слышал, обхватил голову руками и заскулил. Артур с силой тряхнул его за плечо, чтобы привести в чувство, но ничего не добился.

— Где Молчанов, я тебя спрашиваю?

Наконец похититель открыл глаза и посмотрел на Артура — взгляд его, сначала совершенно бессмысленный, как у внезапно разбуженного человека, постепенно стал проясняться.

— Это вы? — Он глубоко вздохнул и неожиданно улыбнулся. — Как вы меня напугали!

— Где Молчанов? — гнул свою линию Артур.

— Молчанов? — Похититель пожал плечами. — Не знаю. Так это вы звонили в дверь?

— В какую, к черту, дверь? Куда вы подевали Ивана?

— Если б вы знали, какое это облегчение! Я думал — это он, и все в точности повторяется. А это всего лишь вы. — Улыбка его стала какой-то блаженной. — Не представляете, как я вам рад! — Он протянул руку Артуру, тот, взбешенный идиотичностью ситуации, отбросил ее ударом.

— Вы похитили человека! И вы…

— Никого я не похищал. — Похититель совсем не обиделся на грубость. — Честное слово! — Он устало вздохнул. — Если хотите, я все объясню.

— Да уж, хотелось бы.

— Пойдемте!

— Куда это?

— У меня здесь квартира. Да вы знаете, вы ведь звонили в дверь… Или все же не вы? — Он опять разволновался и испуганно стал озираться.

— Нет, не я.

— Ладно, все равно. — Похититель обреченно махнул рукой. — При свидетеле он убивать меня не станет.

Они вошли во двор, поднялись по лестнице на второй этаж, остановились у единственной на площадке двери. Похититель взял за предплечье Артура, словно заручаясь поддержкой, видимо, так он чувствовал себя в большей безопасности, криво усмехнулся и протянул свободную руку к звонку. Но не позвонил.

— Странно звонить к себе. — Он нервно рассмеялся.

— Да тут не закрыто. — Артур толкнул дверь — она распахнулась. — Входите! — Он пригласил его шутливым жестом.

— В самом деле открыто.

Все так же нервно посмеиваясь, похититель вошел в квартиру первым, за ним — Артур. Они пересекли довольно просторный холл и оказались в комнате, совсем уж огромной. И совершенно пустой. Кроме единственного кресла у окна, здесь не было никакой мебели. И в этом единственном кресле сидел Иван Молчанов.

Дверь оказалась не заперта. Я потерял эти бесценные секунды напрасно. Мог не звонить, а просто толкнуть дверь и войти, и успеть остановить его. Почему же я не догадался раньше?

Комната, конечно, пуста, окно распахнуто настежь. Сбежал. Это я напугал его своим звонком. А цветочница на балконе дома напротив уже заняла свой пост. Стоит и смотрит на меня виновато и жалобно. Мне неприятен ее взгляд — взгляд услужливой юродивой. Ничем она помочь не может, так чего же так смотрит? Они обе меня измучили: эта и та, другая в моем дворе. Каждая хочет доказать, что именно она и есть единственная, истинная, изначальная — и обе лгут.

Прошелся по комнате и снова выглянул в окно. Стоит, смотрит и не уходит, и ничем не займется. Ветер растрепал ее лоскутки, разметал по балкону заготовки цветов, а ей хоть бы что. Я тоже уставился на нее в упор: кто кого пересмотрит.

Не выдержала первой, отвела взгляд, скользнула глазами по тротуару внизу и вдруг вскрикнула, всплеснула руками и смешно закивала головой. Что она там увидела?

Я высунулся в окно, посмотрел туда, куда смотрела она. По тротуару шел мой прежний герой, игрок, мой проводник к магазину «Si o no». Вот оно что! Но как он здесь оказался? Да и зачем? В моем новом романе ему не было места. Получается, было? Он снова действует, перешел из рассказа как постоянный персонаж? Или только желает стать постоянным? Имеет ли он на это право? Нырнул под арку и перестал быть виден. Что будет дальше? Придет сюда? Такого развития событий я никак ожидать не мог. Мой роман опять меня переиграл. Что же мне делать: ждать или вмешаться?

Я посмотрел на цветочницу — перегнулась через перила и наблюдает. С ее балкона пространство под аркой прекрасно просматривается. Что там происходит? Наблюдает и прислушивается. Слушает какой-то чрезвычайно важный разговор? А до меня не долетает ни звука. Неужели мои герои встретились — игрок с бизнесменом? Если так, о чем они говорят? Игрок уговаривает бизнесмена вернуться? Значит, они знакомы? Не понимаю, когда успели, я их точно не знакомил. Все проходит мимо меня. Мои герои совершенно вышли из-под контроля, и не я ими, а они мною скоро начнут управлять. Нужно вмешаться, пока не поздно, потому что это уже просто возмутительно!

Я подошел к двери, но услышал шаги по лестнице. И голоса. Поздно. Идут сюда. Бегом вернулся в комнату и сел в кресло, напустил на себя важный вид: хорошая мина при плохой игре — все, что мне остается.

Дверь открылась, вошли. Так и есть — бизнесмен и игрок. Увидев меня, ужасно удивились — значит, хоть чем-то я еще управляю.

— Иван Молчанов?! — закричали в один голос, но к удивлению бизнесмена примешивалась какая-то виноватая растерянность, а к удивлению игрока — искренняя радость. — Как вы здесь оказались? — Опять удивление общее, но с различными оттенками.

— Хотелось бы понять, как мы все здесь оказались, — проговорил я слегка надменно, продолжая свою игру в «повелителя», в кукловода, но, увидев их растерянные и такие настоящие, человеческие лица, смягчился: — Ну, что касается меня, то я просто вошел — дверь оказалась не заперта.

— Вошли? — Игрок — ах да, вспомнил, его зовут Артур Климов, — подошел, взял меня за руку с таким видом, словно не верил, что это на самом деле я.

— Тогда я совсем ничего не понимаю. — Он повернулся к бизнесмену. — Я же видел, как вы его похитили, своими собственными глазами видел!

— Никого я не похищал!

— Но как же… А лифт… А примерочная… «Si o no» ведь ваш собственный магазин?

— Собственный. — Бизнесмен тяжело вздохнул и покаянно опустил голову, будто признавался в каком-то тяжком преступлении.

— Ну вот! — обрадовался Артур. — Значит, вы все и подстроили! Примерочная, соединенная с лифтом — остроумная идея, а? — он посмотрел на меня. — Как вам это нравится? Заходит человек примерить костюм — и пропадает.

— Мне это не очень понравилось, — честно ответил я. — Довольно жуткое ощущение.

— Еще бы! И этот гад будет утверждать, что не имел к похищению никакого отношения! — Он шагнул к бизнесмену с явным намерением вытрясти из него правду, но тот как-то легко увернулся и отскочил в другой конец комнаты.

— Я и не утверждал, что к похищению не имею никакого отношения, — спокойно проговорил он. — Я только сказал, что не похищал Ивана.

— И как прикажете это понимать? — Артур снова направился к нему, сжав кулаки. — Имели отношение к похищению, но не похищали?

— Да успокойтесь вы! Я все объясню, только не надо размахивать руками у меня перед лицом. Пойдемте в мой кабинет, там уютней и есть мебель. Мы усядемся и спокойно поговорим. — Он толкнул дверь, которая совершенно сливалась со стеной и была незаметна, и первым прошел. Мы с Артуром, переглянувшись, последовали за ним.

Кабинет был вполне стандартной офисной комнатой: белый кожаный диван у стены, два таких же кресла, стол с компьютером — бизнесмен сразу его включил, скорее всего, механически, по привычке, неосознанно, — несколько стульев, маленький столик, шкаф и два стеллажа с папками.

— Присаживайтесь, господа! — пригласил он нас хозяйским жестом — в своем кабинете он чувствовал себя гораздо увереннее.

Мы с Артуром сели на диван, бизнесмен занял место за столом — все это стало напоминать некие деловые переговоры во вполне реальном мире.

— Прежде всего разрешите представиться. Меня зовут Василий Константинович Терехин.

— Ну да, конечно! — пробормотал я.

— Не могу сказать: очень приятно, — отозвался Артур. — Честно говоря, знакомиться с вами у меня нет никакого желания.

— Примерно год назад мы с компаньоном, Марковым Вячеславом Валерьяновичем, купили этот дом после пожара, — продолжал Василий, не обратив внимания на наши реплики. — Его прежний хозяин, некий сумасшедший ученый-математик, решил покончить жизнь самоубийством таким вот оригинальным и весьма жестоким для себя способом: облил бензином стены дома и поджег. Собственно, нам достались сплошные руины, дом фактически пришлось отстраивать заново.

— Все это очень интересно, — перебил Артур, — но какое отношение это имеет к похищению?

— Самое прямое. Я должен рассказать все с самого начала, чтобы было понятно, так что прошу меня не перебивать, — надменно проговорил Василий.

— Продолжайте, — разрешил я, дирижерским жестом взмахнув рукой в его сторону.

— В подвале дома мы с Вячеславом, моим компаньоном, нашли металлический ящик, а в нем рукопись — математические вычисления. Не знаю, почему, но мы сразу поняли, что рукопись эта представляет собой большую ценность. Мы сняли копию с нескольких листов, а саму рукопись положили в сейф в банке. Половину шифра запомнил я, вторую половину — Вячеслав. Так мы поступили, чтобы не было соблазна ни у него, ни у меня завладеть нашей находкой единолично. Потом мы навели справки и поняли истинную ценность этой рукописи. Это было открытие века… Да нет, открытие всех веков! Впрочем, нас как деловых людей интересовала ценность ее только лишь в денежном эквиваленте. Мы вышли на одного человека. Сделка должна была состояться полгода назад, но помешали непредвиденные обстоятельства. Мой компаньон исчез…

— Ваш компаньон, — перебил его теперь уже я, — погиб в автокатастрофе.

— Да? — Василий потрясенно посмотрел на меня. — Нет, нет! Не может быть! — он помахал ладонью у себя перед лицом, словно прогоняя наваждение. — Откуда вы знаете?

— Сам был свидетелем.

— Когда? — задал он не вполне логичный вопрос. На мой взгляд, его должно было интересовать другое.

— Сегодня.

— Вячеслав погиб сегодня? — Он опять недоверчиво посмотрел на меня, с облегчением перевел дух и улыбнулся. — Если он погиб сегодня, то это не объясняет…

— Вы меня не так поняли, — жестко проговорил я, — он погиб тогда, полгода назад. А свидетелем аварии я стал сегодня. Только никакая это была не авария — самое настоящее убийство.

— Убийство? — немного насмешливо переспросил Василий, но тут вдруг, что-то сообразив, помрачнел. — Не понимаю, кому понадобилось его убивать.

— Да что тут не понимать! — взорвался Артур. — Кому понадобилось? Вам, разумеется. Теперь эта ценная рукопись — полностью ваша, не надо делиться. Не понимает он!

— Нет, это вы не понимаете. Мне его смерть не только не выгодна, но и… Для меня это самая настоящая катастрофа. Я не знаю вторую половину шифра и не могу открыть сейф в банке.

— Ах, ах, ах, какое несчастье! — Артур зло рассмеялся. — Ну а Иван-то при чем?

— Видите ли, — Василий повернулся ко мне, не обращая на Артура внимания, — я не знал, что мой компаньон погиб, но он исчез и… В общем, я был в совершеннейшем отчаянии. А тут еще этот человек, с которым мы договаривались о продаже, стал наседать. Я не знал, что делать. Отговаривался, как мог, тянул время, притворялся, что цена не устраивает, но три недели назад он потребовал дать окончательный ответ. И тут… Произошло чудо. По-другому я и назвать не могу. Я зашел в казино, просто чтобы хоть немного отвлечься, развеяться, и увидел его, — он кивнул в сторону Артура. — Глядя на него, я понял, что мое отчаянное положение — ничто по сравнению с его положением.

— Да уж! — Артур опять рассмеялся. — А какого черта вы за мной следили?

— Я не следил сначала, а просто наблюдал. Человек на грани самоубийства…

— Забавное зрелище, — закончил за него Артур.

— Да нет, но… В общем, я наблюдал, пока вы проигрывали, потом пошел за вами в бар.

— Ага, еще скажите, что мне сочувствовали!

— Знаете, действительно сочувствовал. У вас было такое убитое лицо. Ну, и я сам был в отчаянии, мы были в чем-то похожи. В общем, я наблюдал, слышал разговор с барменом, видел, как вы не хотите уходить, боитесь уйти. Потому что там для вас все кончится. И тут вы взяли со стойки журнал и стали читать, и чем дальше, тем все увлеченнее. Мне было странно, как в таком состоянии можно чем-то увлечься, и потому, когда вы стали уходить, взял этот журнал с собой. Вы направлялись в другое казино — «Свет удачи», я слышал, как вам объясняли, где это. Конечно, последовал за вами. Там вы все отыграли. Это было похоже на какое-то колдовство. В журнале, который я прихватил с собой из бара, прочитал рассказ «Абсолютный выигрыш» — и понял, что колдовство это сотворил Иван Молчанов. Вы очень меня заинтересовали, — Василий опять повернулся ко мне. — Очень. В Интернете я собрал о вас всю информацию, какую смог. Ее было не очень много, но большая часть сводилась к тому, что вы автор-пророк. Ну, в этом я и сам смог убедиться. А потом я вдруг натолкнулся на такое, что мне стало не по себе. Это был анонс вашего нового романа — «3 8 5…». Три, восемь, пять! Да ведь это же моя половина шифра! Там были приведены три первые главы. Я стал читать — и сходить с ума, в самом прямом смысле слова. Главным героем был я. Сюжет романа в точности повторял ситуацию со мной и моим компаньоном. Все детали обстановки полностью совпадали. Когда я немного пришел в себя, понял, что нужно делать: дочитать роман до конца, и тогда я смогу узнать вторую половину шифра. Но оказалось, что роман не дописан, а у автора стойкий творческий кризис. Мало того, автор хоть и пророк, но сам не знает своих сюжетов даже на шаг вперед, спрашивать его об этом совершенно бесполезно — ни угрозы, ни подкуп не помогут.

— Кто вам дал обо мне такую конфиденциальную информацию? — Все это мне ужасно не понравилось.

— Вы не представляете, Иван, со сколькими людьми мне пришлось выпить, скольким пришлось заплатить… Но своих источников я не выдам.

— И все же?

— Не выдам! — Василий сжал кулак и потряс им в воздухе, показывая, что ни за что не выдаст своих источников и настаивать бесполезно.

— Очень интересно! — воскликнул Артур. — Мне, например, вообще ничего не удалось узнать — всюду меня отшивали. Заплатить я, кстати, тоже хотел, ну и…

— Значит, так было предопределено, — изрек Василий с неожиданной философичностью и подмигнул мне, — только и всего. Значит, время еще не настало.

Артур хмыкнул, я тоже не смог удержаться от усмешки, но тут вдруг одна жутковатая мысль пронеслась у меня в голове: Василий сказать эту фразу не мог, во всяком случае, не мог додуматься до нее самостоятельно, ему подсказали. Такая постановка вопроса ему совершенно несвойственна. Она свойственна Алине. Мне представилось, что Алина незримо присутствует здесь, в этой комнате. Странное чувство овладело мною: радость, смешанная с тревогой и ужасом.

— Мне удалось разжиться информацией, значит, некие высшие силы были в этом заинтересованы, — говорил между тем Василий. — А вы мешали.

— Да? Кому я мешал? — возмутился Артур. — Я ведь только спасибо сказать хотел.

— Значит, ваше «спасибо» было некстати.

— Кому некстати?

— Мне, например. Вы, хоть сначала и помогли мне невольно, потом постоянно путались под ногами.

— Ага, и эти самые силы взяли вашу сторону? — рассмеялся Артур. — Чем, интересно, вы их приманили к себе?

— Не знаю, — задумчиво и очень серьезно проговорил Василий. — Но все, что произошло с нами… То, как мы все оказались в этом городе… Все это было предопределено.

И опять я явственно ощутил присутствие Алины.

Василий встал, открыл шкаф, достал массивную старинную пепельницу и ящик с сигарами, поставил на стол, предложил нам:

— Угощайтесь! — Взял одну, рассеянно сунул в рот, откусил кончик, сморщился, выплюнул, за-курил.

Артур, скривившись, отказался, вытащил из кармана пачку сигарет и тоже закурил. Мне же пришлось угоститься, хоть сигар я терпеть не могу, потому что сигареты остались в старых брюках.

— Вы говорите, приманил, — обратился Василий к Артуру. — И вы, вероятно, правы. Но не я, а мы — мы вместе с Вячеславом — их приманили. Этой самой рукописью, тем, что нашли ее. Он погиб, а я… Очевидно, моя высшая миссия состоит в том, чтобы открыть этот сейф.

— Вы думаете, — опять невежливо перебил Артур, — что высшие силы заинтересованы в вашем обогащении?

Василий не обратил на выпад Артура никакого внимания, словно и не услышал, и спокойно продолжил, обращаясь ко мне:

— И вы, Иван, должны мне в этом помочь. Без вас я не справлюсь. И потом… Вы тоже как-то со всем этим связаны. Теперь это очевидно. Я думал… Все вышло по-другому, но в результате… — Он сбился, растерянно огляделся вокруг, словно на секунду забыл, где находится. Или тоже почувствовал присутствие этой девушки? — Видите ли, — заговорил он снова, — я действительно готовил ваше похищение. Только называл это иначе. Потому что не желал причинять вам зло, только узнать… Ваш роман оборвался на том самом месте, на котором, собственно, закончились события. Вы не придумываете своих сюжетов, а только записываете реальные ситуации — прошлые, настоящие, будущие, но лишь те, которые происходили, происходят или произойдут когда-нибудь. А в моем случае ситуация сама оборвалась. И я подумал, что если восстановить обстановку, переместить вас в ваш собственный роман, сюда, в этот город, в эту комнату, то сюжет сам сдвинется с места. Я хорошо подготовился. Перестроил свой магазин, договорился с владельцем частного самолета, чтобы переправить вас сюда…

— Вы хотели сказать: переправить его бесчувственное тело? — ехидно уточнил Артур.

— Ну, если вам так больше нравится, да. Прийти в себя, Иван, вы должны были уже в этом доме, сидя в кресле в той комнате. А чтобы заманить вас в «Si o no», послал с курьером подарочный сертификат. В общем, продумал все до мелочей. Но опасался, что вы можете и не прийти. — Василий задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Вы пришли, правда не один, это очень усложняло задачу, но отменить я уже ничего не мог — на второе ваше посещение рассчитывать не приходилось. Я рискнул — и все прошло вполне благополучно: вы вошли в примерочную, устройство с усыпляющим газом сработало, зеркальную дверь, соединяющую примерочную с лифтом, не заклинило, да и Артур долго не решался войти за вами, хоть и беспокоился. Марина, моя продавщица, сообразила отвлечь его разговором, хотя конкретных инструкций на этот счет не получила, так как мы не ожидали свидетеля. Все шло по плану с небольшими поправками на ситуацию. Но каково же было мое потрясение, когда я открыл лифт и вас там не обнаружил. Этого никак не могло быть. У вас не было никакой возможности самостоятельно выбраться оттуда, учитывая то количество усыпляющего вещества, которое было распылено. И все же я обыскал весь магазин и нашу стоянку. У меня даже возникла безумная мысль, что вы спрятались почему-то в моем джипе. В тот момент, когда я к нему подошел, открыл дверцу и заглянул внутрь, появился Артур. Мне ничего не оставалось, как сесть в машину и от него сбежать. Это было нечто инстинктивное, необдуманный, так сказать, поступок. А впрочем, сейчас мне кажется, что все мы с этого самого момента были подчинены некоей силе — действовали не по своей, а по ее воле. Артур пустился за мной в погоню, тоже не сам по себе…

— Ну уж нет! — возмутился Артур. — Я-то точно отвечал за свои поступки.

— Не думаю. А вы, Иван, что скажете?

Я ничего не ответил, просто пожал плечами. Меня вдруг ужасно стал раздражать этот самоуверенный, наглый тип. Рассказывает мне же о моем похищении и не только не стыдится, не только не думает хотя бы извиниться, а словно гордится своим замыслом, да еще высшие силы приплетает. Миссия у него на Земле, видите ли, такая.

— Нет, нет, — не отступал Василий, — вы у нас мистик, так скажите…

— Никакой я не мистик! — быстренько открестился я. — И если там что-то когда-то сбывалось, то это чистая случайность.

— Все сбывалось! Я проверял. Знаете, я ведь за эти три недели все ваше творчество вдоль и поперек изучил и… Но об этом позже. А потом случайность не бывает случайной — уж это-то кому, как не вам, знать!

Чтобы сбить с него спесь, я с совершенно невинным видом задал ему крайне неприятный вопрос:

— Почему вы испугались, когда я позвонил в дверь?

— В дверь? — Он действительно растерялся. Но ведь все равно пришлось бы и об этом рассказать. — Вы имеете в виду?..

— Да, именно это я и имею в виду.

— Ну… — Он положил сигару в пепельницу и на целых две минуты замолчал. — Лучше рассказывать по порядку, — наконец проговорил он. — На чем я остановился?

— На том, как вы от меня драпанули, — услужливо подсказал Артур.

— Да, вы пустились за мной в погоню, — изменил интерпретацию событий Василий, а вернее, иначе расставил акценты. — Мы долго ездили по городу, я никак не мог от вас оторваться. Моя машина мощнее вашей, этого в принципе не могло быть. И тогда я решил поехать к себе в Малиновку, проскочить в ворота и захлопнуть их у вас перед носом. Не понимаю, почему они не закрылись сразу и что случилось со мной — из меня словно выкачали воздух, я внезапно обессилел… Нет, это я тогда не понимал, сейчас-то ясно, что так было нужно. Потом мы долго блуждали по поселку, то есть опять же тогда я думал, что по поселку, на самом деле мы давно уже были в этом городе. И вдруг что-то случилось. Не знаю, смогу ли объяснить свои ощущения… Нечто похожее на внезапный обморок. Закружилась голова, и в глазах потемнело, мне стало так плохо! Когда я очнулся, то увидел, что сижу в кресле, в этой комнате.

— Все в точности, как было в вашем сценарии, только на месте Ивана оказались вы, — заметил Артур и засмеялся. По-моему, он испытывал к Василию те же чувства, что и я.

— Да. Только я не помнил ни о каком сценарии. И о погоне тоже не помнил, и о вас, Артур. Я встал с кресла, подошел к окну, увидел девушку на балконе и понял, что сейчас придет сюда мой компаньон, стал ждать — он задерживался. Ситуация полностью повторялась, но я воспринимал ее не как повторение — я совершенно забыл о том, что все это уже было — а как настоящие события. Время шло, а Вячеслав все не появлялся. Я стал волноваться…

— Думать, что он вас кинул, — продолжил я.

— Да. А потом, когда он позвонил, я понял, что он пришел меня убить, чтобы единолично завладеть рукописью.

— Это я позвонил в дверь.

— Но я ведь не знал. — Василий взял из пепельницы сигару, но не стал курить, покрутил ее в пальцах и вернул на место. Потом встал, подошел к окну и довольно долго стоял, о чем-то задумавшись — переживал в третий раз эту неприятную ситуацию? Но окно кабинета выходит на другую сторону. Балкона с цветочницей отсюда не видно. И вдруг Василий резко обернулся и посмотрел на меня в каком-то прямо-таки мистическом ужасе. — А тогда кто звонил в тот, первый раз? Тоже вы?

В том, что это было убийство, а не несчастный случай, у Алины не возникло даже сомнений. И это новое убийство лишило ее сил. Медленно-медленно перешла она дорогу и остановилась, не зная, что делать, куда идти дальше. Ветер трепал листы рукописи, и ей вдруг захотелось разжать руки, выпустить рукопись — пустить по ветру и будь что будет. Этот мир все равно не спасти, и, уж во всяком случае, не в ее силах это сделать. Кто она такая? С чего решила, что от нее что-то зависит, если даже не знает, в чем именно состоит ее задача? Идти и нести груз чисел? Ее «идти» — это бег по кругу, без начала и без конца. А числа — такая ненадежная вещь: хотят — говорят с ней, не хотят — засыпают. На них совершенно нельзя положиться! Числовое значение этого убийства было в ее голове, а узнала она об этом только сейчас. Так какой смысл нести этот непосильный груз, если ничего изменить невозможно?

Числа недовольно гудели, как растревоженный улей, голова от этого просто раскалывалась, ветер налетал порывами, рвал рукопись из рук. Но приступ малодушия, охвативший ее, внезапно кончился. Она сделала робкий, осторожный шаг, потом еще один и еще и вернулась на свою дорогу — чуть впереди Ивана и все же за ним. Так и будут они теперь двигаться, пока не дойдут до цели. Кто из них проводник? Конечно, она. Но Иван не ведомый, а главный. Главный герой своего главного романа.

Иван ее больше не видел, опять не видел. Не знал, что она здесь, рядом — чуть впереди и позади одновременно. Они вышли на улицу, знакомую Ивану до мельчайших деталей. А вот и тот дом, напротив цветочной мастерской, балкон, больше похожий на веранду. Лоскутки шелка разложены на небольшом столике, девушки, чьим прототипом стала Алина, пока нет на месте, но скоро она вернется.

Миновав арку, они прошли во двор, поднялись по лестнице на второй этаж, остановились у двери и замерли. Иван не мог решиться постучать, Алина не знала, как объяснить ему, что ни стучать, ни звонить не нужно — дверь открыта. Не стоит повторять ошибки, его герой испугается и выпрыгнет из окна. Но ведь Иван ее не слышал.

Наконец Иван решился и позвонил. Осторожно, бережно. Но все же напугал. Действие повторилось — герой попытался сбежать. Но, к счастью, вовремя подоспел Артур и исправил ошибку.

Как ни странно, присутствия Алины никто из них не заметил, словно ее и не было в этой комнате. Вместе со всеми она проскользнула в кабинет, куда пригласил Ивана и Артура Василий, и, посчитав, что не стоит привлекать к себе внимания: раз не видят они ее, значит, так почему-то нужно, — устроилась в углу, отдельно от остальных героев.

Сначала Алина внимательно следила за разговором, и, когда Василий сбивался, путался, не мог подобрать нужного слова, подсказывала ему. И радовалась, что Василий и Артур — живые, настоящие, самостоятельные люди, а не различные воплощения Ивана. За Ивана радовалась, за его освобождение от бремени множества лиц и образов. И, успокоившись, перестала слушать разговор, отдалась течению своих мыслей.

Голоса в кабинете зазвучали теперь приглушенно, лишь отдельные реплики проскальзывали в ее сознание, мешаясь с мыслями. Иван свободен, думала Алина, а это значит, что свободна и она. Но это только передышка, а не настоящее освобождение. Как тот пустой час в больнице, когда прекращаются мучительные процедуры и непереносимые вопросы: вы помните, что убили человека? За что вы его убили? Этот час назывался страшным словом «мертвый». Но он был живым, по-настоящему живым. Ты предоставлена самой себе и можешь просто лежать с закрытыми глазами и грезить, и писать себе письма и получать ответы, и опять писать, и засыпать незаметно, погружаясь в грезы.

Но час покоя неизменно обрывается грубым окриком: подъем! — и мечты в жутком страхе бегут, бегут, сгорбившись, втянув голову в плечи. Нельзя ему верить, нельзя на него положиться, этот покой обманчив.

Нельзя верить мгновеньям покоя и сейчас. Нужно вернуться в разговор героев романа — на минуточку живых людей — и продолжать свой путь.

Алина встряхнулась, поднялась, увидела, что и Василий встал. Подошел к окну и долго стоял, глядя на дом напротив — другой, не тот дом. И вдруг, резко обернувшись, в ужасе посмотрел на Ивана.

— А тогда кто звонил? В тот, первый раз? — спросил он.

Числа в ее голове закричали от страха, заметались, пытаясь укрыться от тех жутких картин, что сами и порождали. И ответ на вопрос: «Кто звонил первый раз?» соединился с видением нового убийства.

Кто звонил в первый раз? Тот, кто совершит это убийство.

— Кто звонил первый раз? — повторил я — его вопрос застал меня врасплох, его вопрос меня расстроил. — Я, разумеется, я. Ваш компаньон погиб. На моих глазах все и произошло. Он не мог прийти на встречу.

Василий продолжал смотреть на меня в ужасе — я не смог его убедить. Да и себя не смог убедить — я сам себе не поверил. Я не знал ответа на этот вопрос… Я совершенно запутался. Кто звонил в первый раз? Если я позвонил сейчас, значит, и тогда тоже? Но почему же я не знал об этом? Первый раз, второй… Что такое этот второй раз? Повторение первого? Или нет никакого повторения, все происходит в настоящем. Просто произошел сдвиг во времени?

— А не выпить ли нам по чашечке кофе? — предложил Артур, чтобы разрядить обстановку.

Или это я предложил за него? Ужасно кружится голова, никак не могу сосредоточиться, и вопрос: кто звонил — изводит. Нерешенный вопрос. Артур, Василий — кто они такие? Мои герои или живые люди? Я ими управляю или они действуют по своей воле?

— У вас есть кофе?

— Кофе? — переспросил Василий и непонимающе посмотрел на Артура. — Какой кофе?

— Да любой подойдет.

— Ах, да! — Василий обрадованно засуетился. — Кофе есть. Отличный кофе. Я привожу его из Германии. Всегда только там покупаю. — Он громко расхохотался, будто отпустил удачную шутку. — Сейчас заварю. — Он был рад отвлечься — вопрос его мучил не меньше, чем меня. Только Артура он, кажется, совсем не беспокоил. Артур вообще чувствовал себя гораздо свободнее нашего, только на Василия злился за мое похищение.

Ну да, моего героя похитили, так он здесь оказался. А как оказался я? В моем детстве был сказочный город. Я и мой герой — единое целое. Нас похитили — и мы оказались. Чтобы стать свидетелями гибели компаньона, чтобы вместо него позвонить в эту дверь. Нас похитили… Нет, кого-то одного похитили. Кто был первичен — я или мой герой? Я его написал, но это ничего не доказывает. Он сидит здесь, в этом городе, в доме бизнесмена, перестроенном заново после пожара. Он позвонил в эту дверь. Мы не единое целое, мы — это один из нас. Значит, я солгал Василию: звонил не я. Но стоит ли признаваться? Из моих неясных объяснений он все равно ничего не поймет, только еще сильнее запутается. Пусть варит кофе…

К кофе был подан ликер «Амаретто». Мы пили, курили и болтали на посторонние темы, тщательно избегая вопроса о звонке. Мы? Или я и мои герои? Я и мои герои или меня с ними не было?

Я ощущал вкус кофе, ликера и сигареты — сигару больше курить не стал, позволил Артуру себя угостить — но и это не доказывало реальность моего существования. Мне ли не знать, как такое бывает? В моем детском сказочном городе я тоже совершенно ясно ощущал и запахи, и вкус, и прикосновения моря и солнца. Как же понять — я здесь или не я?

Да все очень просто! Спросить у Василия. Василий-герой не знает ничего обо мне как о герое романа, который еще не дописан, зато Василий-реальный собрал самую полную информацию об Иване-реальном. Но как задать вопрос?

Я сидел, молча курил, пил кофе, стараясь до мельчайших оттенков ощущать его вкус, и никак не мог придумать, с чего начать разговор. И реальность потихоньку начала уплывать и комната становиться зыбкой… Но тут мне на помощь пришел Артур — вывел из этого состояния.

— Да, я ведь вас так и не поблагодарил за свое спасение! — воскликнул вдруг он. — Это было так удивительно! Если бы не вы, не сидел бы я здесь…

Что правда, то правда! Только вот в чем именно она состоит — придумал я его или просто увидел будущее вполне реального человека?

— И что удивительно: все совпало до мельчайших деталей. Как вы могли до такой степени угадать? Да еще за несколько лет! Просто уму непостижимо!

— Угадать, — пробормотал Василий и отставил чашку, — угадать, — повторил он с какой-то мрачной интонацией. — Не может он ничего угадать, тут что-то другое. — Он посмотрел на меня опять в испуге, совсем как тогда, когда задавал свой вопрос о звонке. — Вы ведь не знаете половину шифра моего компаньона?

— Не знаю, — подтвердил я.

— Не можете ее угадать. А мою, получается, смогли. Как, каким образом?

Я пожал плечами.

— Просто написал.

— Просто написал, — передразнил он меня, — ну, так и дописывайте свой роман, черт побери!

— Не могу.

— Но ведь всегда могли, другие-то свои романы дописывали. В чем же сейчас загвоздка? Какие вам еще нужны условия? Вот вы здесь, у меня, в моем доме, я перед вами, — раздраженно проговорил Василий. — Что еще для вас сделать?

— Нет, ну он совсем охренел! — возмутился Артур. — Создается ощущение, что вы прямо какой-то благодетель Ивана. Вы пытались организовать похищение, которое, кстати сказать, ни черта у вас не получилось, а сейчас еще права качаете. Что еще для вас сделать?! А что вы сделали-то?

— Я — главный герой его романа, — гордо произнес Василий. Мне стало не по себе. — Мы с Вячеславом, вторым его героем, нашли эту рукопись. А вы вообще помолчали бы, вас в этом романе нет. Я собрал о нем, — он бесцеремонно ткнул в меня пальцем, — всю информацию, целое досье получилось, а вы ни черта не смогли узнать, даже адресом паршивым не разжились.

— И что же вы такого обо мне узнали? — спросил я с невинным видом — разговор вошел в нужную мне колею, сам по себе, без моего участия.

— Все узнал! — Василий покивал головой с таким видом, будто собранная им информация — компромат, которым он собирается меня шантажировать. — Вы написали двадцать три романа и семь рассказов.

— Ну и что? Это любой может узнать, войдя в Интернет.

— Да уж! — Артур издевательски рассмеялся. — И это вся ваша информация?

— Все ваши произведения написаны от первого лица, ни у одного из героев нет имени.

— Это преступление?

— Не преступление. Но вот вопрос: почему? Так никто, кроме вас, не пишет.

— Ну, не знаю, манера у меня такая, — с напускным равнодушием сказал я.

— Даже когда они уже умерли, ваши герои, все равно идут от первого лица. Как можно о себе сказать: я умер? Ерунда какая-то!

— Не нравится, не читали бы, — обиженно проговорил я, хоть никакой обиды не чувствовал. — Никто вас не заставлял.

— Дело не в этом. — Василий поднялся, налил себе «Амаретто» в чистую рюмку, залпом выпил. Вид у него теперь был потерянный, обвинительное настроение пропало. — Хотите? — спохватился он.

— Нет, — отказались мы с Артуром.

— И дело даже не в том, что они ведь потом действительно умерли, а умерли именно так, как вы описали.

— Это случалось редко. Я имею в виду смерть героев. Они редко погибали.

— Ну, это как сказать! Семь человек, и восьмой, как сегодня узналось, Вячеслав.

— Смерть Вячеслава я не писал.

— Значит, еще напишете.

— Постфактум. Это не в счет.

— Вы увидели, как все произошло, стали свидетелем его гибели. Увидели то, что произошло полгода назад. Ясновидящий чертов! — зло бросил он и замолчал надолго. — Но я вас не обвиняю, — заговорил он опять, но совсем другим тоном. — Я просто хочу узнать… Теперь ваш герой — я. Имею я право знать?..

— Что вы хотите узнать? Шифр? Да объясняю же вам, что не знаю!

— Шифр… — Василий в задумчивости, глядя куда-то мимо меня, постучал ладонью по столу. — Да, шифр узнать мне очень хотелось, ради него я на многое мог бы пойти еще вчера, но сегодня, после того как пережил заново ту страшную для меня ситуацию… Вы понимаете, о чем я? После того, в конце концов, как оказался здесь… Шифр отошел на задний план. Нет, не это сейчас меня интересует. Другое, совсем другое… — Он снова наполнил рюмку и выпил. — Семеро ваших погибших героев оказались реальными людьми. На каждого из них я тоже собрал своего рода досье. То есть не я, мне пришлось нанять частного детектива, но это все равно. Так вот, в других ваших романах они тоже действовали, эти же самые люди. Только судьба их сложилась иначе — у кого-то не вполне счастливо, у кого-то наоборот, но все они остались живы. И, что интересно, ситуации, в которых они оказывались, в действительности должны были произойти, но в силу определенных обстоятельств не произошли. В романе «Спасение» ваша героиня опаздывает на поезд, потому что ее задерживает склочная соседка. Поезд терпит крушение, все, кто был в том вагоне, в котором должна была ехать она, гибнут. Другая ваша героиня, из романа «Ночь», очень похожая на эту, гибнет в поезде. А теперь слушайте внимательно: реальная женщина, ее прототип, погибла именно так. Склочная соседка, кстати, тоже имела место быть в реальности, но за три месяца до этого женщина, Вероника Кускова, переехала на другую квартиру. В романе «Серебряная вода» мы опять ее встречаем. На первый взгляд она совсем не похожа на тех — известная журналистка, мать троих детей, любящий муж и полное благополучие. Первая, продавец в книжном киоске, не замужем. Вторая — тренер по художественной гимнастике, тоже одинока и бездетна. Реальная Вероника Кускова в детстве занималась художественной гимнастикой, ушла с журфака на втором курсе из-за несчастной любви, с семейной жизнью у нее так и не сложилось. Вы знали ее, я имею в виду, настоящую Веронику Кускову?

— Нет, не знал.

— Знали! Как и всех остальных своих прото-типов.

— Да нет у меня никаких прототипов. И вообще, не понимаю, к чему вы клоните.

Я изобразил возмущение, я даже театрально притопнул ногой, но вдруг понял, что он прав. У всех трех моих героинь было одно лицо — лицо реальной женщины, которую я когда-то знал. Когда? Не помню. Давно.

При каких обстоятельствах мы с ней познакомились? Не помню. Не помню!

— Хотите на нее посмотреть? — Василий подергал мышкой, разбудил компьютер, открыл какой-то файл. На экране появились фотографии людей — три женщины и четверо мужчин. Я жадно стал всматриваться в их лица. Перед глазами, словно кадры из фильмов, поплыли сцены из моих романов. — Вот она, — он ткнул в одну из фотографий, — Вероника Кускова.

Вероника… Не помню, не знаю и знаю. Не помню ее живой, но образ ее мне очень хорошо знаком. Вариации образов, варианты судеб. Как в одном из моих постоянно повторяющихся снов. Я в темном коридоре гостиницы, ищу свою комнату, но все время попадаю в чужие жизни, в различные комбинации судеб.

— А вот этого я, кажется, знаю! — вдруг воскликнул Артур и навел курсор мышки на фотографию мужчины в спортивном костюме. — И этого тоже, — он показал на другого. — Только не могу вспомнить, где я с ними встречался.

— Там же, где и с остальными, — ядовитым голосом сказал Василий. — Всмотритесь получше, вы знаете их всех.

— Да, действительно, что-то знакомое… — согласился Артур. — Кто они?

— Погибшие герои Ивана Молчанова, — насмешливо проговорил Василий. — Погибшие герои и наши согруппники.

— Согруппники?

— Да, вместе с ними мы учились на курсах итальянского языка, он тоже, а потом мы попали в его книжки, — Василий кивнул в мою сторону. — Всего в группе было двенадцать человек: нас трое, Вячеслав, эти семеро и еще одна девушка, Алина Купцова.

— Ну и что? — Артур с вызовом посмотрел на Василия. — И что с того, что когда-то мы все учились на этих дурацких курсах? Ну, использовал Иван нас как типажи для своих романов, и что? Что это доказывает? Что? — Он почему-то ужасно разволновался, словно понял нечто страшное для себя, но не желал этого принимать. Совсем как до этого Василий, налил себе ликеру и залпом выпил. Стукнул о стол рюмкой и, тяжело дыша, с ненавистью уставился на него. — И что? Что? — Казалось, еще немного, и он кинется на него с кулаками.

Я тоже налил себе «Амаретто» и стал ждать, что ответит Василий. Мне было интересно… Нет, просто необходимо, чтобы это озвучил кто-то другой до того, как оно пронесется призрачными картинками нереальной реальности в моей голове.

— А то, — Василий взял сигару и долго раскуривал, явно ожидая, что я не выдержу, сорвусь — весь этот спектакль он затеял для меня, Артур не в счет, Артур просто статист, хоть именно он и задал вопрос, важный, архиважный, жизненно для него важный. — А то, — повторил Василий, украдкой глянул на меня и не продолжил, снова завозился со своей сигарой. Я молчал. Сидел, спокойно потягивал ликер и не желал приходить ему на помощь. — А то, — в третий раз сказал он, — что из двенадцати человек, из всей группы в живых осталось только четверо — остальные погибли, причем именно так, как описал наш пророк, — он кивнул в мою сторону, — в своих книжках. Так вот, теперь главный герой я, и мне нужно знать, чем закончится этот роман. Погибну я, как они, или еще поживу… до следующей книжки?

Я допил ликер, поставил рюмку на стол. Что я ему мог ответить? Картинки понеслись, понеслись, остановить движение я уже не мог, но среди них почему-то не было ни одной с участием Василия. Картинки неслись… Да, наверное, мы все погибнем — в этой истории или в другой, не знаю, это для меня и не важно. Еще минуту назад было важно, еще минуту назад я хотел знать, хотел, чтобы кто-то со стороны, извне сказал… А теперь… Картинки неслись, звуки плыли, и не было комнаты, и не было больше этого города.

— А кто эта девушка? — услышал я голос Артура, он прозвучал очень издалека, словно я находился в коме или глубоко под водой.

— Алина Купцова? — Мне показалось, что Василий, мой герой-бизнесмен, усмехнулся, какой неприятный все-таки тип! — С ней вопрос сложный. Сумасшедший дом, принудительное лечение. Там она уже восемь лет, да, скорее всего, и закончит свою жизнь в больнице. Да, Иван?

— Не думаю, — с трудом разлепляя губы, прошептал я.

— Попала в психушку после убийства преподавателя этих самых курсов, — все так же неприятно усмехаясь, продолжил свой мерзкий рассказ Василий. — Что на нее нашло, неизвестно, но я думаю, она что-то такое узнала. Узнала про эти курсы. Вы говорите, дурацкие? Если бы все было так просто, Артур. Но никакие они не дурацкие, какие угодно, но только… Страшные, дьявольские. И этот преподаватель, которого зарезала Алина…

Алина. Картинки закружились в сумасшедшем хороводе: Алина, красная комната, черные цифры на белом листе…

— Но ведь не Иван же организовал эти курсы! — Возмущенный голос Артура на мгновенье картинку прогнал, комната вернулась, белый диван…

— Да я его и не обвиняю! Я только…

Закрыть глаза и не отвлекаться. Просто закрыть глаза. Алина… Красная комната. Долгие годы в больнице. Груз чисел в ее голове. Непонятно почему, я вдруг почувствовал странное облегчение. А в следующий момент понял, отчего оно происходит. Алина не убивала этого человека, она никогда никого не убивала. И убить в принципе не может. Вот она идет по улице незнакомого ей и так хорошо знакомого мне города, прижимая рукопись к груди. Идет по дорожке. Идет, сбиваясь на бег. По улице города. Руки пусты, еще не обременены рукописью, идет, бежит по тротуару, не этого, а того города. И этого, и того. Идет и бежит. И доходит. Входит в подъезд, взбегает по лестнице вверх. Комната залита красным светом, тревожным и жутким. Мне плохо видно ее. Ей плохо видно того, кто лежит на полу. Наклоняется, чтобы увидеть. Нет, чтобы услышать. Его шепот, словно шелест переворачиваемых страниц очень старой, древней книги — кажется, еще мгновение, и она рассыплется от его сбивчивого, умирающего дыхания. Поток чисел. Что ей делать с этим потоком? Для нее это просто числа, бессмысленная бесконечность математических действий, а для него — последняя надежда не потерять, донести. Но ей-то что делать? Она в отчаянии. Взгляд, оторвавшись на секунду от умирающего, выхватывает светлое пятно на стене. График с новым множеством чисел на ватманском листе. Срывает график, находит на столе черный маркер и спешит к умирающему. Он переводит дыхание и начинает свой шепот-поток сначала. Записать, потому что запомнить немыслимо. Записать… Но что-то мешает. Нож. Все это время рука ее сжимает нож. Нож с металлическим тонким звоном падает на пол, освобождая руку. Записать, успеть. Безумная гонка, цифры и числа толкаются на листе, кривляются и, издеваясь над ней, над ее непониманием, разбегаются в разные стороны. Не собрать это непослушное стадо, не успеть… Его шепот совсем ускользает. Ее окровавленная рука пачкает лист. Белый лист, черные цифры и красные пятна. Комната залита тревожным светом. Ускользающий шепот. Цифры смеются. Громким хохотом отвечают им числа. Поток подхватывает ее и уносит в круг дикой пляски чисел и цифр. Громовая дробь барабана. Безумная девочка черным маркером на белом листе пишет цифры, складывает, умножает, а рядом с ней, на полу, мертвый математик, притворявшийся руководителем курсов итальянского языка — вот что они обнаружили, когда вошли в квартиру через несколько часов после убийства. Она успела разорвать лист, уничтожить запись. Но числа остались в ее голове.

Черная, черная ночь. Звуков больше не слышно, умерли звуки. Водоворот закружил и выбросил на дорожку. Она идет чуть впереди, я — за ней и почему-то впереди. Он не прав, мой герой, Алина не убийца, убийца тот, кто остался за кадром. Он не прав, она не умрет в больнице, она идет по дорожке, вот уже полгода я следую за ней и впереди. И если сейчас я подойду к окну, то увижу ее на балконе. Сумасшедшая девочка Алина, итальянка-цветочница, мой поводырь.

Я поднимаюсь, иду. Чьи-то руки пытаются меня удержать, чьи-то голоса пытаются образумить, вырываюсь из этих рук, отмахиваюсь от голосов. Распахиваю дверь, попадаю в другую комнату, прохожу сквозь нее. Окно так и осталось незакрытым на защелку, и это облегчает задачу. Рву раму на себя. Ее нет на балконе, но, конечно, она сейчас там появится. Забираюсь на подоконник и делаю шаг вперед… Кто-то кричит за спиной на два голоса.

Красная комната… Черная ночь… Криков больше не слышно, замерли крики. Только тяжелое со всхлипами дыхание. Открываю глаза. Я сижу на полу у себя в прихожей. Дверь распахнута настежь, в руках у меня маленькая подарочная коробочка — сертификат магазина мужской одежды «Si o no». Я так и не узнал, не увидел, кто же остался за кадром, кто же убийца.

Голос… Сначала он был подобен обвалу в горах, потом — скорее, эху обвала. Но звучал беспрестанно, и мучил, и требовал. Чего? Пробужденья или ответа, все равно во сне или наяву? И того и другого. Он звучал и звучал. Чей это голос? Бесконечным грохотом звучал, заглушая все прочие звуки. Но вот слова начали понемногу вычленяться, и тогда к голосу прибавились новые звуки — равномерный гул и плеск, успокаивающие, мирные, и еще один, тревожный — вой или плач. Женский, детский или звериный?

— Кто и по ком это плачет? — хотел он спросить, но почувствовал сильную боль в губах и не смог произнести такую короткую фразу. За болью в губах ощутил боль во всем теле и страшный озноб.

— Собака, — ответил голос и испугал: тот, кто был рядом с ним, мог читать его мысли. Кто он такой? Неужели…

— Чья собака? — подумал он, оборвав свою страшную мысль, а голос опять ответил:

— Сама по себе собака. Собака в себе. — Собеседник его усмехнулся. — Когда-нибудь ты и до этого дойдешь. А впрочем, все это — то же самое, различие лишь в формулировке.

— Это скажу не я, — возразил он.

— Не ты, — согласился голос, — и ты. Ты и не ты — разница лишь в телесной оболочке, которая, по существу, не имеет значения. Все не имеет значения, кроме того, чего достичь невозможно. Ты не смог, во всяком случае. И никогда не сможешь.

— А ты?

— А кто такой я? Что такое этот я? Для тебя я — это ты или очень похожий на тебя некто, для другого — он, этот другой. Если бы у этой хижины было воображение, я для нее был бы хижиной, только не такой убогой и жалкой. Я — это лишь мечта, слегка приукрашенная, слегка, потому что человеческое воображение не способно на большее, не может от себя отвлечься.

— Хижина… Значит, мы в хижине? — Он умышленно перевел неприятный разговор на другое.

— Ты — в хижине, а потому и я, — не пожелал отклоняться собеседник. — Найди в себе силы, поднимись и выйди наружу, тогда ты в этом убедишься. Ну, поднимайся! Не так уж сильно ты пострадал от огня.

Пострадал от огня. Вот оно что! Да, был пожар, что-то такое он начал припоминать. Громкие звериные крики множества людей, а потом… Все произошло внезапно, как всегда в таких случаях происходит, хоть и давно к этому шло, можно было бы и понять, что такой поворот неизбежен. Толпа разъяренных, зло, тьма. И ослепляющая вспышка пламени, но не света. И новые крики, и стоны…

Он попытался встать, но тело болело. Ощупал лицо — глаза вроде не пострадали, темнота вокруг — не слепота, а ночь. В проеме открытой двери видны звезды. Да, ночь все еще продолжается. Или это другая ночь?

Приподнялся на своей подстилке с трудом, преодолевая боль, прислушался. Плеск и гул моря, вой собаки, и никаких больше звуков. И голос умолк. Он снова ощупал лицо — каждое прикосновение причиняло страдания. Борода почти совсем сгорела, и волос на голове почти не осталось. Если он явится в таком виде, пожалуй, его не узнают. Только являться ему больше не к кому — все его ученики погибли. Или остался кто-то? Кто его спас, кто привел сюда, в эту хижину? Голос… Он все время звучал и ужасно мучил, а теперь, когда замолчал, стало еще страшнее. Он, этот голос, конечно, не Бог, а всего лишь один из выживших его учеников, лишившийся рассудка от потрясения. И это хорошо, что не Бог. В таком жалком виде, в каком он сейчас, предстать перед Богом было бы стыдно.

Он вышел из хижины. Здесь было гораздо светлей от звезд. Осмотрел себя — белые одежды превратились в грязные лохмотья. Оглянулся на проем двери, ожидая, что тот, кто с ним разговаривал, выйдет следом. Не вышел.

Ветер холодил обожженную кожу, вызывая озноб, волны набегали на берег, и казалось, что вода, как зимой, ледяная. Даже зарево над городом, из которого он бежал, тоже почему-то вызывало дрожь и наводило на мысли о зимнем холодном дне. Зарево. Значит, пожар все еще не остановлен, значит, ночь та самая.

Собака подбежала к нему, обнюхала ноги и, вдруг чего-то испугавшись, отскочила в сторону. Да никакая это не собака, маленький глупый щенок, фигура и движения совсем еще детские. Он позвал щенка поцокиванием и похлопыванием по колену, потому что не знал его имени. Щенок приблизился на пару шагов и остановился, опасаясь подходить. Уставился выжидательно, уселся на песок, закинул заднюю лапу, чтобы почесать ухо с независимым видом, но не удержал равновесия и повалился на бок. Рассердился сам на себя, что роль взрослой собаки не выдержал, и бросился прочь, вдаль, по берегу.

Почему от него убежал щенок? Чего так испугался? Он всегда прекрасно ладил со всем живым, и все живое его принимало. Почему же теперь?..

Живое принимало в нем живого. Жизнь принимала жизнь. Что же теперь изменилось? Был пожар. Он не помнит, как оказался в хижине, не помнит, как спасся. Не значит ли это, что он и не спасся? Не значит ли это, что здесь, на берегу, одна лишь его голая, не нашедшая еще приюта — нового дома — душа, а его обугленное тело осталось там, в городе? Он мертв, и потому животное убежало прочь, испугавшись. Чего испугавшись? Дыхания смерти, которое все еще исходит от него, или… Или своего отражения. В нем оно узнало себя, свою новую сущность. Бездну узнало. Если ты долго смотришь в бездну, то бездна смотрит в тебя. Это тоже скажет не он и очень не скоро. Другой страдалец в других веках, жестокость мысли которого не оправдывается его страданием. Но ведь голос прав — это не имеет никакого значения. И даже то, что теперь он мертв, не важно, потому что смерть — это просто обратная сторона жизни, противоположная ей, но все же ее составляющая. А важно лишь то, что голоса больше не слышно. Только громко рокочет море, оглушительно громко, словно обвал в горах. Никакого спасения от этого грохота.

Он бросился в хижину, захлопнул дверь, но и здесь грохот его настиг. В ярости он стукнул рукой по подстилке — и грохот наконец-то затих. Будильник. Как он оказался в хижине, кто его сюда принес? Будильник — это то, что придумает не он, не сейчас…

Кончилась ночь — сквозь шторы пробивается тусклый осенний свет. Кончилась смерть — он проснулся.

Александр Иванович приподнялся на кровати, с сожалением огляделся — спальня в его квартире, самая заурядная на свете комната. Поднялся, нашарил тапки ногой под кроватью, поплелся в ванную — самое заурядное на свете утро самого заурядного человека. Сон прервался так некстати. Зачем он поставил будильник, ведь у него нет сегодня пар в университете, а на курсы идти только вечером? Сегодня он ближе всего подобрался к разгадке. Еще несколько минут, и он бы понял, кто он такой и зачем эти сны ему снятся. Но прозвенел будильник.

Александр Иванович пустил воду, встал под душ. На мгновенье представилось, что горячая вода причинит боль обожженной коже — ничего, обошлось. Вздохнув с облегчением и одновременно с сожалением, домылся, вылез из ванны и долго смотрелся в зеркало. Отрастить, что ли, бороду? Не поможет. Barbra non facit philosophum — борода не делает философом. Избитая истина. Кто тот, кем он увидел себя в сегодняшнем сне? Кто тот, другой? Кто человек, которым во сне он видит себя постоянно? Кто тот, который смотрит на него из зеркала? Какая связь между ними?

Зачем он поставил будильник? Еще немного, и он бы узнал.

Бледная дряблая кожа, волосы совсем поседели, ничего общего с тем смуглым красавцем, а ведь они ровесники. Неплохо бы сесть на диету, заняться спортом. В его годы рано становиться стариком. А впрочем, в его годы уже и умереть не рано.

Яичница с ветчиной, которую он себе приготовил на завтрак, совсем не тянула на здоровую пищу. День, проведенный на диване в душной комнате, ни под какие спортивные мероприятия не попадал. Но он плюнул на благие намерения и продолжал жить как жил. Да ведь не все ли равно, в каком теле обретается дух, если он уже нездоров? А его дух болен точно. Нужно это просто признать и наконец успокоиться.

Все началось примерно месяц назад. Он вдруг уснул прямо посреди занятия на курсах итальянского языка. Фраза: «Come si arriva alla spiaggia?»[4] — которую он диктовал своим ученикам, повторяя с различными интонациями, чтобы лучше запомнилась, перенеслась в сон.

— Come si arriva alla spiaggia? — услышал он молодой женский голос, проваливаясь в этот странный сон. Или уже провалившись? И подумал: «Надо Алине поработать над произношением». И стал внимательно слушать многословные объяснения с ненужными, путаными деталями, где и когда свернуть, по какой улице двигаться дальше, которые давал ей кто-то, кого ему не было видно. И послушно пошел, стараясь не запутаться в этом нагромождении улочек и переулков. Мастерская портного. Ну да, конечно же, это она. На манекене надета черная широкополая шляпа. Она ему очень понравилась, если бы он задумал купить себе шляпу, непременно выбрал именно такую.

Море появилось внезапно, словно сменился кадр в фильме. Теплый, теплый песок обволакивал ноги, солнце согревало и обещало вечное, беспредельное счастье. Наверное, и этот мальчик, бегущий по берегу, испытывал похожие ощущения, и его собака, вернее, щенок, тоже была совершенно счастлива. Идиллическая картинка. Может быть, слишком идиллическая. Идиллическая настолько, что становится тревожно. Что-то должно случиться…

Хижина появилась так же внезапно, как море. Черная заброшенная хижина на берегу. Он тогда еще не знал, что эта хижина — та самая, которая приснилась ему сегодня, но понял, что мальчику ни в коем случае входить туда нельзя. И хотел сказать ему об этом, но слова — русские и итальянские — перепутались, а вместо них в голове почему-то возникли цитаты из философов на древнегреческом. На пороге хижины мальчик оглянулся и голосом взрослого Ивана Молчанова, одного из его учеников, сказал что-то на языке уж и вовсе чужом, неизвестном. Он не смог его понять и бросился к хижине, но было поздно — мальчик вошел внутрь и…

Все складывалось самым замечательным образом. Районный психиатр, внимательно его выслушав, выписал направление в Институт мозга. Значит, он действительно болен, и волноваться нет причин. Институт располагался на краю города, в тьме-тараканье, но Александр Иванович отправился туда в тот же день. Пришлось перенести занятия на курсах. Раньше для пунктуального почти до за-нудства Александра Ивановича подобный сбив явился бы настоящей катастрофой. А теперь это не имело никакого значения. Он был так рад — почти счастлив. Почему-то ему представилось, что эта поездка в Институт мозга разрешит все его проблемы. Разве мог он ожидать от судьбы очередного подвоха?

Фамилия специалиста, к которому его направили, была Молчанова. Но это нисколько не насторожило. Он только мимоходом отметил, что доктор — однофамилица его ученика. А когда вошел в кабинет и увидел ее, всего лишь подумал, что Ирина Молчанова привлекательная, располагающая к откровенной беседе женщина, и с ней будет приятно иметь дело. Он ее не узнал, совсем не узнал. Та женщина из снов, возлюбленная Дамианоса, и эта, реальная Ирина Молчанова, не соединились в одну.

Она его, впрочем, тоже не узнала, отнеслась как к очередному пациенту. И только потом…

Не вдаваясь в подробности, Александр Иванович изложил суть проблемы: навязчивые сны, раздвоение личности. На раздвоении он особенно настаивал, сам себе поставив диагноз. Молчанова мягко, слегка снисходительно улыбнулась и предложила провести сеанс гипноза. Он согласился.

Сон пришел не так, как обычно. Прежде чем погрузиться в свой самый жуткий кошмар, Александр Иванович испытал невероятно приятное ощущение: эйфорический полет души, если можно так выразиться.

Сон был раскрашен самыми нежными красками, чудный сон, он улыбался самой нежной улыбкой, он был наполнен небесной музыкой, он был напоен неземной, нечеловеческой любовью. Душа устремлялась выше и выше, душа обрела гармонию с абсолютной гармонией мира, в котором она оказалась. Александр Иванович понял, что такое гармония: голос мелодичный, сильный и нежный, голос самой любимой на свете женщины рассказал ему об этом. Ее голос сопровождал его повсюду, был внутри него, и вместе они пребывали в живой бесконечности божественных чисел, в бескрайнем блаженстве…

Где, когда он оступился? Каким неверным движением разрушил гармонию? Числа вдруг съежились и распались на одинокие цифры, палитра нежнейших красок потускнела, потемнела и превратилась в безнадежно, беспросветно черный, единственный. Музыка умерла, нет, была жестоко убита… Это было самое страшное убийство из всех со дня начала существования сущностей. Ее крик не смолкал целую вечность, ее дикий крик длился и длился, взрезая душу ржавым лезвием, оставляя в ней рваные раны.

Крик длился, чернота затопила, душа, обретя тело, с огромной высоты грянулась о твердь преисподней. Глаза Дамианоса с ненавистью и ужасом смотрели в его глаза. Его глаза с ненавистью и ужасом смотрели в глаза Дамианосу. Кто первым отведет взгляд? Кто выиграет эту схватку?

Комната Дамианоса — его комната в его квартире — залита красным — заполнена дымом. Пахнет кровью и гарью, но схватка еще не закончена. Взгляд во взгляд, ненависть в ненависть. Поток фраз — поток чисел. Распад на фонемы и цифры, короткая передышка, чтобы собрать свежие войска — и снова кровавая битва.

Он — Дамианос или Александр, понять невозможно — лежит на полу. Поток числовых фраз вытекает из его умирающих губ. Не успеть досказать, а ей не успеть записать. Не успеть! Не успеют — и гармония никогда не будет достигнута.

Он мертвый и полый лежит в окровавленной комнате. Он мертвый и абсолютно пустой лежит в комнате, заполненной дымом, огонь подступает все ближе…

Александр Иванович открыл глаза. Она смотрела на него с отрешенной улыбкой, доктор Ирина Молчанова, та самая женщина.

— Вы получили мои письма? — спросил он, голос звучал хрипло, в горле першило от дыма.

— Да, получила, — медленно проговорила она, улыбка ее сделалась более определенной, но какой-то обиженной. — Почему вы перестали писать? Почему замолчали на целых восемнадцать лет?

— Я заблудился… Я умер.

— Нет, — не согласилась она, — дело не в этом.

Не в этом? В чем же тогда? Кажется, его смерть ее совершенно не трогала.

— Вы не ответили ни на одно мое письмо, — оскорбленно сказал он, отыскав подходящий, как он думал, ответ.

— Я хотела ответить, но ни на одном из конвертов не было обратного адреса. Я не знала, куда писать.

В самом деле, куда? Он этого тоже не знал. Как называется город? На какой улице находится дом, в котором… В нос опять ударил запах гари. Смерть подступает, смерть неизбежна и уже близка, если…

Он посмотрел на Ирину Молчанову, она опять блуждала улыбкой.

Если эта женщина его не спасет…

Нужно встряхнуться, прогнать остатки сна и сделать что-то… Совершить какой-то поступок, изменить, разрушить, построить заново.

Он поднялся, пошатываясь, подошел к ней, протянул руку к ее лицу, но она вдруг вздрогнула, отбросила его руку, вскочила и с непонятной ненавистью, точно такой же, как Дамианос в его снах, на него уставилась.

— Уходите! — закричала Молчанова. — И никогда больше… Никогда, слышите! Никогда сюда не приходите! Вы — не он! Вы — самозванец!

Александр Иванович испуганно попятился к креслу, в котором сидел до этого. Он растерялся, обиделся, но так просто сдаваться не пожелал. Сдаться — значит погибнуть. Уселся в глубокое кресло, прикрыл глаза. Сделал вид, что никакого разговора не было, что он только что вышел из транса: обычный пациент на приеме обычного врача.

— Ну, что скажете? — спросил сонным голосом, прикрывая ладонью фальшивый зевок. — Как вы меня находите, доктор?

Ирина Молчанова поддержала его игру, тоже сделала вид, что ничего между ними не произошло.

— Вы совершенно здоровы, — первоначальным своим голосом — мягким и доброжелательным — проговорила она. — Продолжать сеансы гипноза не имеет смысла. — И что-то наскоро записав, с улыбкой протянула ему медицинскую карточку. — Всего доброго!

Карточку он не принял, из кресла не встал, вообще не пошевелился. Если сейчас он уйдет, то в самом скором времени эта красная комната станет реальностью.

— Но как же мои сны? — с наигранной досадой склочного больного, которому не уделили должного внимания, воскликнул Александр Иванович. — Разве у здоровых людей бывают кошмары?

— Конечно, — с эгоистической беззаботностью сказала Молчанова. — Кошмары время от времени снятся всем, нет в этом ничего особенного.

— Но мои кошмары не просто кошмары, это очень реалистические сны. И потом, есть еще раздвоение личности…

— Никакого раздвоения личности у вас нет! — отрезала Молчанова, нервно поднялась со своего места, подошла к нему совсем близко — он ощутил запах ее духов — и насильно всунула в руки карточку. — Всего наилучшего!

Настаивать дальше было бессмысленно, этот раунд он проиграл.

Простые, обычные способы завести отношения совершенно не годились. Он не мог ее пригласить в ресторан или в театр, он не мог «случайно» встретиться с ней на улице и даже прийти опять на прием не мог. А не простых, не обычных способов Александр Иванович не знал. Разве что пойти по проторенному пути и написать письмо? Наяву написать, не во сне? Но как узнать ее реальный адрес? Спросить у Дамианоса? Он не скажет. Нанять детектива, чтобы тот узнал адрес доктора Молчановой? Передать письмо через Ивана, своего ученика? Теперь Александр Иванович был уверен, что они не просто однофамильцы, а родственники.

Нет, все это не годится. Здесь требуется что-то принципиально другое. Если реальный Александр напишет реальной Ирине, то она его вряд ли поймет, да и вряд ли ему поможет эта реальная Ирина Молчанова. Спасти его сможет лишь та, другая, зыбкой дымкой проходящая сквозь его сны. Та, другая, в том, другом городе. Там он мог бы случайно встретить ее на улице, пригласить в ресторан… Там бы они полюбили друг друга, и тот мрачный дом, расцветившись нежнейшими красками, стал бы их счастливой обителью. И тогда бы смерть отступила. Но для этого надо наяву попасть в сны, попасть, раствориться в них и остаться навсегда. Как этого достичь, Александр Иванович не знал. В уравнении, в которое выстраивались их отношения, было третье неизвестное. Пока оно не обретет числового значения, решить его невозможно. Это третье неизвестное — тот, кто стоит между ним и Дамианосом, некто первоначальный.

Между тем отношения с Дамианосом становились все напряженней. Его враг явно что-то замышлял. И потому просто ждать, когда проявится третий, первоначальный, Александр Иванович не мог. И предпринимал множество бессмысленных действий, и каждый раз терпел поражение. Он пошел по тому ошибочному пути, который отверг с самого начала.

Прежде всего он позвонил Ирине Молчановой на работу, на следующий же день после своего неудачного визита. Номер телефона выпросил в регистратуре своей районной поликлиники, которая, собственно, и направила его в Институт мозга. Разговор от начала до конца построил неправильно, стал почти грубо требовать полного обследования, жаловался на ухудшение состояния и как иллюстрацию привел не настоящий, а выдуманный сон, утрированно нездоровый, с классическими образами шизоидных видений. Молчанова оборвала на полуслове, не желая выслушивать его неумелый бред, и повесила трубку.

Он знал, что совершил ошибку, с самого начала это понимал, но вечером этого же дня подкараулил Ирину возле Института и устроил «случайную» встречу. И с места в карьер пригласил в ресторан, и стал лепетать совсем уж какие-то пошлые вещи о том, что браки свершаются на небесах. Ему было ужасно стыдно, и ей было стыдно за него. И уж конечно, ни к какому спасению эта встреча привести не могла. Он сбежал от Ирины, нырнув в какую-то темную подворотню. А наутро принялся строить новые планы, такие же глупые, неосуществимые и бессмысленные.

Все это было неделю назад. А сегодня ему приснился этот сон с Голосом, и если бы будильник не зазвенел так не вовремя, он бы смог наконец понять, кто он такой, почему эти сны ему снятся и что делать дальше. Тот, кто был на берегу в старой хижине в обгоревших белых одеждах — и есть некто первоначальный, третье неизвестное в уравнении. Последует ли продолжение сна?..

Продолжение последовало. Он только успел дать задание ученикам и расположиться в своей привычной, удобной, конспиративной позе: лицо в тени, руки подпирают подбородок — как оказался в хижине на берегу. Действие пошло дальше с того самого момента, на котором прервалось. Грохот разбушевавшегося моря преследовал его, грохот оглушал и не давал сосредоточиться. Он закрыл уши ладонями, и тогда вернулся Голос.

— Ну что, убедился? — спросил он насмешливо. — Пространство, в котором ты пребываешь, всего лишь жалкая заброшенная хижина. Незавидный итог жизни.

— Итог? Значит, я действительно умер?

— Ну, это как посмотреть.

Умер. Он был готов к этому, там, на берегу, уже почти осознал свою смерть, и все-таки потрясение оказалось слишком сильным. Ладони разжались, гул моря грянул в уши. Умер… И вдруг яркой вспышкой в мозгу пронеслось слово, значение которого он не понял вначале, но почувствовал радость: Метапонт[5]. И через мгновенье снова услужливым шепотом: Мета-понт.

— Метапонт, — проговорил он про себя, чтобы распробовать слово на вкус, и снова ощутил радость и облегчение.

— Метапонт — всего лишь вариант твоей судьбы, — не разделил его радости Голос, — который впоследствии станет очередной легендой, не более того.

— Но если возможен Метапонт, значит, я не умер?

— А что такое смерть? — злорадно вопросил Голос и продолжил, в точности цитируя сказанное им самим когда-то: — Смерть — это покой ожидания новой жизни.

— Там я доживу до глубокой старости… — продолжал он развивать свою счастливую мысль о жизни, не желая поддаваться на провокацию Голоса.

— В этом нет никакого смысла. Даже если ты доживешь до глубокой старости, все равно не достигнешь того, чего так жаждешь и чего достичь невозможно при жизни. Гармония мира — миф, который ты создал, чтобы себя и других безумцев мучить. Зачем тебе жизнь? Вспомни, как ты сам ее определял когда-то: жизнь — не что иное, как точка круга, что неизмерим, которым бесконечно мы бежим…

— Замолчи! — закричал он. — Мне нужно время. Сейчас, в этой жизни.

— Ты просто боишься смерти, вот и все.

— Я никогда не боялся смерти, — возразил он.

— Раньше не боялся. Пока смерть была абстрактным понятием, ты ее не боялся, мог рассуждать о ней, мог строить гипотезы, которые твои ученики принимали за истину. Но теперь, как только смерть стала для тебя чем-то конкретным, ты испугался.

— Я чувствую, что смогу подойти…

— К чему? К гармонии земной жизни? Только сумасшедший мог додуматься до такого. — Голос зашелся в бешеном, полном презрения хохоте.

— Если время моей жизни продлится, я смогу подойти… — упрямо проговорил он, — приблизиться к пониманию пути. И, возможно, потом… когда-нибудь… совсем в другом времени гармония станет возможной. Соотношение чисел достигнет равновесия. И ведь если известно число совершенства, гармония станет возможной. И тогда…

— Настанет конец мира, — перебил его Голос, — только и всего. Ты хочешь, чтобы мир был разрушен?

— Мир достигнет гармонии.

— Или превратится в ад. Ад бесконечности. Бесконечность ада. — Голос опять захохотал. — Мир никогда не достигнет гармонии! Ведь для этого нужны два условия: первое — знание Числа Совершенства и второе: рождение человека, с тем самым числовым значением, уравновешивающим числовые значения всех остальных живущих людей и всей вселенной. Но даже если эти два условия и будут когда-нибудь соблюдены, произойдет нечто непредвиденное. Миру нужно равновесие, а не гармония. Поэтому тебе совершенно незачем отправляться в Метапонт, ничего это не изменит. Дожив до глубокой старости, которая сейчас тебе видится чем-то невероятно заманчивым, ты покончишь жизнь самоубийством, скорбя о тщетности своих усилий… Впрочем, это тоже лишь один из вариантов твоей судьбы, а в дальнейшем еще одна легенда. Легенд вообще будет много, люди любят сочинять сказки. Но самая трогательная из них та, где ты гибнешь во время пожара вместе со своими учениками. Так что…

— Погоди! Замолчи! — Перед глазами вдруг мелькнуло видение: человек идет по темному длинному коридору — не он, не здесь, совсем в другом времени, — и тут же погасло. Возможно, это ответ. Но Голос мешал сосредоточиться, Голос мучил и порождал сомнения. Он прилег на свою убогую подстилку в углу хижины, прикрыл глаза, хотя в этом не было большого смысла — вокруг кромешная темнота. Видение вернулось: идущий по коридору человек открыл дверь и заглянул в комнату — в серо-голубом тусклом свете он увидел…

— Что ж, посмотри, посмотри, — снова вклинился Голос, и видение погасло. — Но не думаю, что это представление тебе понравится.

— Замолчи! Не мешай!

Он опять попытался сосредоточиться, но человек из темного коридора больше не возвращался. Вместо него появилась девушка, зашла в страшную комнату, освещенную красными лучами заходящего солнца. Этот красный закат был ужасен! Этот красный закат предвещал катастрофу. Девушка, сидя на полу в неудобной позе, что-то быстро писала на белом огромном листе. Что-то во всем ее облике было необыкновенно знакомо, он совсем недавно видел ее. Но где?

— На пожаре, — подсказал Голос. — И раньше. Ты любил беседовать с ней, поражался ее уму, ее пониманию чисел. Правда, многие считают ее сумасшедшей. Ты думал, что в этом виновата твоя жена, подозревал, что это она распустила слух, ревнуя к ее уму и вашим беседам. Посмотри на нее внимательней и сделай наконец свой выбор. Тебе нельзя идти в Метапонт…

— Метапонт, — мечтательно проговорил он. — Метапонт — это жизнь, это возможность продолжить… Возможность найти число…

Новое видение перебило его мысль. Снова мужчина, но не тот из темного длинного коридора, другой. Этот другой сидел за столом, погруженный в тяжелый сон: он видел себя в убогой хижине на берегу моря, Голос, звучащий в его голове, терзал сомнениями и мучил, и не давал приблизиться к той самой истине, от которой зависит вся его дальнейшая жизнь, от которой зависит все. Голос, звучащий в его голове, уводил на другую дорогу, где понимание истины означает лишь гибель. Голос, звучащий в его голове, звучал в голове его врага — враг сидел за столом, погруженный в тяжелый сон, перед ним лежали исписанные цифрами листки. Вот оно! Нужно только всмотреться… Да ведь это же!..

Море обрушилось на берег с ужасающим грохотом и спугнуло видение всех троих, но в самый последний момент глаза их все-таки встретились. В самый последний момент понимание истины…

— Остановись, Пифагор! — громовым рокотом моря прокричал Голос — и окончательно прогнал видение.

Александр Иванович открыл глаза, но понадобилось еще несколько минут, чтобы взгляд сфокусировался и действительность вернулась. Он медленно и тяжело поднялся, обвел равнодушным взглядом аудиторию: ему было все равно, заметил ли кто-нибудь его отключение. Ему было теперь все все равно. Ответы на свои вопросы он получил. Третье неизвестное — Пифагор, а он, Александр Иванович — видение Пифагора. Только видение, и потому он совершенно не властен ничего изменить, и потому погибнет он или спасется, не имеет никакого значения.

Видение, лишь видение. Такое же, как Дамианос. Такое же, как эта самая прекрасная на свете женщина. Такое же, как эти его ученики. Почему с самого начала он называл их своими учениками? Не курсантами, не посетителями курсов, а именно учениками? Да потому что это была пифагорова формулировка.

Как больно, как обидно быть всего лишь видением, пусть даже и видением Пифагора!

Медленно и тяжело ступая, он прошелся по аудитории, внимательно всматриваясь в лицо каждого ученика. Вернулся на место, грузно опустился на стул. Через две недели занятия на курсах закончатся, что с ним произойдет тогда?

— Да ничего особенного, — успокаивающе проговорил внутри него голос, не тот, из сна, а вполне обычный, человеческий, — наберешь новую группу.

Не наберет. Не понадобится ему больше никакая группа. И спасения тоже не будет. Он — сон Пифагора, всего только сон, пусть и сон перед самым важным решением.

Кое-как завершив урок, Александр Иванович отпустил группу. Но сам ушел не сразу, а еще долго сидел в ожидании неизвестно чего. Возможно, продолжения сна, а вернее, продолжения его продолжения — опровержения своих страшных выводов. Но сон не вернулся.

Было тихо, как-то неестественно тихо. Александр Иванович вдруг словно очнулся, повернулся к окну и, отразившись в нем, вздрогнул. Поспешным, нервным движением сунул в портфель тетрадь с планами уроков, оделся, выключил свет и вышел из аудитории. И попал в кромешную темноту коридора. Это было так неожиданно и жутко!

Ничего страшного, сказал он себе, просто охранник из бережливости выключил свет, решив, что все давно разошлись. Но вдруг увидел совершенно отчетливо себя со стороны: человек, идущий по темному бесконечному коридору… Да ведь это же еще один образ, вспышкой мелькнувший во сне Пифагора. Значит, и этот человек тоже он? Тогда ему казалось, что кто-то другой, но получается — он. Вот сейчас он откроет дверь и в серо-голубом свете увидит…

Надо поскорее выбираться отсюда и ни о чем не думать, ничего не представлять. Он побежал, но, потеряв ориентацию, налетел с размаху на стену. Упал и долго не мог подняться. Ему казалось, что отсюда никогда уже не выбраться, хотелось кричать, звать на помощь.

С большим трудом преодолев охватившую его панику, Александр Иванович заставил себя встать. Нащупал рукой стену, пошел, придерживаясь за нее, вперед. Ноги слушались плохо, в голове стоял звон, но он все-таки дошел до конца коридора. За поворотом была лестница, хоть и слабо, но освещенная. Он сбежал по ступенькам и наконец оказался в холле. У двери на стуле дремал охранник. Александр Иванович бросился к нему и довольно грубо потряс его за плечо, тот очень удивился, что-то быстро и неразборчиво стал говорить, очевидно, извиняясь.

— Дверь! — прикрикнул на него Александр Иванович. — Откройте немедленно! — И сам стал рвать дверь на себя в нетерпении.

На улице ему стало немного легче. Он жадно вдохнул холодный ночной, почти уже зимний воздух. Привычным маршрутом пошел к троллейбусной остановке, но вдруг новый страх накатил: он увидел, что улица абсолютно пуста.

Просто давно наступила ночь, попытался он себя успокоить, засиделся в аудитории, и вот… Просто давно наступила ночь, а утро несколько подзадержалось. Конец ноября, время тоски и депрессии. Потому и улица пуста. Редкие машины проносятся, на мгновенье разрезая темноту желтым светом, и опять все стихает.

Время словно остановилось, замерло. Сон Пифагора превратился в кошмар Пифагора, где смерть — не самое страшное. Гораздо страшнее узнать, что тебя никогда и не было, что ты и не жил. Не жил! Чужое видение, тень мертвеца. Эти улицы никогда не кончатся! Тусклым, размытым, бессмысленным светом горят фонари — все равно ничего не освещают. Да и освещать здесь особенно нечего, в этой пустоте. Присесть бы где-нибудь.

Но он шел и шел, не останавливаясь. Со стороны могло показаться, что он идет к какой-то конкретной цели. Но это было не так. Остановку свою Александр Иванович давно прошел и даже не заметил. Он просто двигался, чтобы не стоять на месте, двигался, без всякой надежды когда-нибудь отсюда выбраться. Под ногами похрустывали льдинки, как голос из динамика, который никак не может прорваться. Голос…

Да ведь и Голос — тоже только иллюзия. Слуховая галлюцинация потрясенного разума, которую Пифагор принимал за голос Бога. Принимал, но не верил, что это возможно. Он говорил сам с собой, спрашивал самого себя и отвечал самому себе. Нет никакого Бога. Во всяком случае такого, который может с тобой говорить.

Льдистая, скользкая пустота под ногами, холодная колючая темнота вокруг. И одинокий, вернее, единственный, прохожий. Долгий, мучительный, безнадежный сон. Возможно, предсмертный.

Но почему Пифагор? Он никогда не любил математику, да и философия, связанная с ней, ему была совершенно чужда. И личность Пифагора никогда не интересовала. Почему вдруг возник именно Пифагор?

Нет, не так: почему Пифагору привиделся именно он, нематематический Александр Иванович?

Как холодно! Скорей бы добраться куда-нибудь.

Александр Иванович поскользнулся, упал, сильно ободрал ладони о мерзлый жесткий, прошитый льдом асфальт. Боль была совершенно реальной. Но и во сне боль бывает реальной. Ничего это не доказывает.

Ничто ничего не доказывает. И даже то, что ему самому снятся сны: его сны — это сны внутри сна Пифагора. И даже то, что раньше он жил своей собственной жизнью: его жизнь до сновидений — это неосознанное сновидение Пифагора. Он жил и не знал, что не живет, а представляется в сновидениях, видел сны и не знал, что сны снятся не ему. И даже Дамианос, его странный двойник — не его двойник, а Пифагора.

Холодная, скользкая, темная нереальность. Представление не радует. Когда же наконец оно окончится?

— Я предупреждал, что представление тебе не понравится, — громко и отчетливо произнес Голос, не в его голове, а откуда-то сверху, очевидно, из репродуктора, который когда-нибудь придумает не он. — Вот они, те времена, когда по твоим расчетам мир подойдет к концу. Возможно, сейчас, в эту ночь, в эту минуту, происходит зачатие того, чье числовое значение создаст полное равновесие чисел во вселенной. Но он не родится. Он не может родиться, да это и хорошо. В негармоничном мире гармония невозможна, рай в чистилище невозможен, произойдет сдвиг, взрыв — и полное небытие. Не дай ему родиться, не дай возможности произойти этому зачатию, не отправляйся в Метапонт. Потом будет поздно, и чтобы все исправить, придется совершить убийство. Прими то единственно верное решение — и мир доживет до глубокой старости. Просто смирись с тем, что ты погиб при пожаре…

Обожженные ладони саднит, и трудно продвигаться вперед ползком по мерзлой холодной земле. Надо бы встать. Надо добраться… Нет смысла идти в Метапонт, нет смысла вообще куда-то идти. Нужно просто смириться…

Нет, бросить вызов. Вызов Богу и Вечности. А вернее, разбудить эту Вечность.

Александр Иванович с трудом поднялся и двинулся дальше по улице.

В ушах стоял гул, словно огромное множество людей говорили одновременно. Сквозь закрытые веки пробирался ослепительный свет. Все тело затекло, точно так, как когда долго спишь в неудобной позе.

Александр Иванович открыл глаза — свет вокруг был действительно ярким, повернул чуть-чуть голову вправо — длинный ряд сидящих в скорченных позах людей, повернул голову влево — то же самое. Где же это он оказался?

Он встал, потоптался на месте, разминая затекшие ноги, огляделся — везде, куда ни посмотри, все ряды и ряды — сидящие в непонятном ожидании люди. Что это? Смерть — покой ожидания будущего? Но, слава богу, он здесь не один.

Он выбрался из своего ряда и обошел по периметру этот странный зал ожидания. В двух противоположных концах были двери из тонированного стекла. Пройти в одну из них и посмотреть, что там? Александр Иванович двинулся к выходу, но дойти не успел, откуда-то сверху, ну точно из репродуктора, грянул голос: «Поезд триста четырнадцать, сообщением…»

Вот оно что! Это и в самом деле зал ожидания. Видно, в своих бесцельных блужданиях по улицам он забрел на вокзал. Он не помнит, как это было, но очевидно, что это так. Ну, что ж, вокзал так вокзал, не самое страшное место.

За дверью оказалась обычная вокзальная лестница, белая, мраморная, слегка населенная людьми: одни спускались, другие поднимались навстречу. Лестница привела к новой тонированной двери. Он толкнул дверь плечом и вышел на улицу. Вернее, на перрон.

Уже совсем рассвело, но стало еще холоднее, чем ночью. Ссутулившись, Александр Иванович сунул руки в карманы — правой что-то мешало, в карман она не вошла, загнулась манжета у свитера, в рукав задуло ледяным сквозняком. Досадуя, он посмотрел на свою правую руку и обнаружил, что крепко сжимает портфель. Ах, да, портфель! Странно, как он его не потерял.

Присев на скамейку, Александр Иванович открыл портфель. Тетрадь с планами уроков, несколько ручек, карандаш, портмоне, телефон — все на месте, ничего не пропало. В маленьком кармашке под молнией он нашел билет на электричку. Время покупки — пять тридцать сегодняшнего утра, место прибытия — станция Пелагеевка. Он не помнил, как покупал билет! И о станции Пелагеевка слышит впервые! Что это, чья-то глупая шутка?

Он хотел уже скомкать и выбросить билет, но новый порыв ледяного ветра пронзил до костей. Ему вдруг представился теплый вагон электрички, и нестерпимо захотелось побывать в этой неведомой Пелагеевке.

Чтобы немного согреться, он прошел по перрону, из одного конца в другой. Вернуться в здание вокзала почему-то ему не пришло в голову. Объявили посадку на чужой поезд, сообщили о задержке другого, попросили провожающих выйти из вагона. Александр Иванович остановился у газетного киоска, долго рассеянно рассматривал витрину с попутным товаром, присмотрел себе расческу, очень удобную, маленькую — легко поместится в кармане брюк — с крупными зубчиками, — но не купил. Отошел к ларьку с хот-догами, почувствовал, что просто умирает с голоду и что очень неплохо было бы выпить стаканчик горячего кофе, но почему-то опять ничего не купив, ушел.

Наконец объявили его электричку. Он ринулся искать платформу, но оказалось, что такой нет. Впал в самую настоящую панику, чуть не плача остановил какого-то служащего вокзала: синяя форма, нашивка на рукаве. Тот стал объяснять — получалось, что это так далеко и сложно, что успеть невозможно, электричка уйдет без него. Ни на что не надеясь, он бросился к переходу, который указал служащий, расталкивая людей, сбежал по лестнице вниз — ужасно мешал портфель. Нужная ему пятнадцатая платформа оказалась в самом конце. В отчаянии он понесся по переходу. Объявили, что электричка вот-вот отойдет…

Он все же успел. Электричка оказалась шикарным поездом, с мягкими креслами вместо деревянных скамеек, какие он ожидал увидеть. Александр Иванович, абсолютно счастливый, опустился в кресло и в каком-то самозабвенном восторге обвел взглядом вагон. Пассажиров было немного. Он смутно пожалел, что не купил в киоске газету, достал из кармана платок, вытер лоб. Поезд мягко тронулся и поехал, плавно и почти бесшумно набирая скорость.

Бесшумно и плавно проплыли дома за окном. Бесшумно и плавно поезд выехал из города. Бесшумно и плавно неслись в голове мысли: как хорошо быть пассажиром, как здорово, когда у тебя есть цель, конкретная цель — конкретная станция. Не пропустить бы ее! И пусть это лишь новый виток в чужом сновидении — ему очень комфортно. Не нужно бросать никакого вызова, просто ехать, просто плыть по течению сна.

— Осторожно, двери закрываются, — раздался голос из динамика, — следующая станция…

Слава богу, не его! Еще не сейчас выходить, еще не сейчас отвечать на неприятные вопросы, еще немного блаженного покоя, как когда внезапно проснешься среди ночи, посмотришь с тревогой на часы и поймешь, еще рано подниматься, можно спать и спать…

А в сущности, ведь совершенно неважно, живет он своей собственной жизнью или является видением. Почему еще несколько часов назад эта мысль его так расстраивала? Зачем он скитался по темным холодным улицам? Зачем так упорно пытался доказать себе, что существует в реальности? Не так и плохо быть просто сном: ты не в ответе за свои поступки. Если не в силах ничего изменить, значит, и пытаться не надо. Не надо страдать, не надо ни за что бороться. И даже смерть не может причинить боль, если эта смерть лишь чужое видение.

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…

Какую станцию объявили? Прослушал! Что же теперь делать? А вдруг следующая его? Не успеет выйти и опять потеряется. Не попадет в Пелагеевку, и тогда…

Александр Иванович вскочил, пошел к выходу, но на полпути остановился. А что если остаться? Он не расслышал, не его вина. Не потому что испугался, не захотел, а просто случайно проехал. Он опустился в кресло — не в то, в котором до этого сидел, в другое. Вздохнул умиротворенно, поддаваясь самообману, но вдруг снова вскочил и бегом бросился к выходу. За окном промелькнуло название станции — Пелагеевка.

Платформа была абсолютно пустой, никто, кроме него, из электрички не вышел, никто не стоял на перроне в ожидании своего поезда. Александр Иванович огляделся. Да и не похоже, что здесь вообще останавливаются поезда, станция производила впечатление заброшенной, нежилой, его электричка, возможно, единственная, случайная. Прямо перед ним — железнодорожные пути, но совершенно пустые, нет ни одного даже отцепленного вагона. Позади — голое поле. За полем, правда, виднеется деревня — наверное, это и есть Пелагеевка.

Зачем он сюда приехал? Просто какое-то помутнение рассудка. И что если поезда здесь действительно не останавливаются, как он вернется в город?

Александр Иванович подошел к деревянной будке с облупившейся краской, на которой было написано «касса». Оказалось, закрыто. Да что там, судя по виду будки, касса не работает уже много лет. Прошелся по перрону, остановился, прислушиваясь, не идет ли поезд, снова пошел. Было ужасно холодно, а ветер еще злее, чем в городе, а небо набрякло свинцовыми тучами, низкое, страшное, тоскливое. Но что же ему все-таки делать?

Он опять прошел по платформе — туда и обратно. Ничего здесь не выходишь — поезда, конечно, не будет. И какая гнетущая тишина! И ни души вокруг. Что же делать, что делать?

Идти в деревню, другого выхода нет. Но как перебраться через это необъятное поле?

Александр Иванович с сомнением посмотрел на свои туфли, абсолютно не приспособленные для таких походов, перевел взгляд на деревню вдалеке — деревня не подавала никаких признаков жизни: ни дымом из труб, ни лаем собак, но представлялась ему желанной, но вряд ли достижимой целью. Он сошел с платформы, вздохнув, ступил на край поля — ноги тут же увязли в липкой влажной земле, ветер пронзил насквозь, небо, казалось, опустилось еще ниже. И вдруг пошел снег. Крупные мокрые хлопья посыпали сверху, без всякой подготовки, внезапно. И тогда он отчетливо понял, что умрет, умрет очень скоро, и то, куда он сейчас идет — возможно, последнее его дело на Земле.

Дело… Значит, в Пелагеевку он попал сознательно? Не просто так, по какому-то странному капризу взял и бросился очертя голову неизвестно зачем, а явился свершить последнее дело своей жизни. Понять бы, какое. Понять… Да, вероятно, это дело и состоит в том, чтобы понять. Белые хлопья усеяли черное поле, белые хлопья засыпали его черное пальто. Сон перешел в новую стадию. Сгорбленная одинокая фигура уныло движется к неведомой цели — черно-белый кошмар Пифагора.

Что он должен понять? И кто из них должен понять?

Это поле преодолеть невозможно. Интересно, что на нем росло? И как все здесь выглядело летом, под ярко-голубым небом, при зеленой траве? Вон там вдалеке лесок, который он раньше не заметил. Сейчас лесок черный, скорбный, но в теплое время года там, должно быть, хорошо. Как жаль, что умереть ему суждено в ноябре, как жаль, как жаль…

Ноги скользят и вязнут, на подошвы налипло по тонне земли. Но деревня приблизилась. Он не надеялся, что сумеет дойти. Теперь стало ясно: дойдет. Дойдет и докажет, что Метапонт не выход. Или обратное, что нужно отправляться в Метапонт.

Пелагеевка оказалась не деревней, а дачным поселком средней руки. Возможно, этим и объяснялась ее полная и какая-то безнадежная безлюдность. Жизнь поселка заканчивалась с наступлением осени. Простые, незамысловатые домики, которые теперь, в черно-белом свете смотрелись жалкими и грязными, — вот что представляла собой эта Пелагеевка.

Александр Иванович вышел на асфальтированную дорогу. Кое-как почистил туфли и остановился: куда теперь, в какую из этих дач он должен войти, и что там его ждет? Голубая калитка, за три дома от того места, где он стоял, привлекла его внимание — она была единственным ярким пятном на этой блеклой улице. К ней он и направился.

Калитка оказалась незапертой. Александр Иванович вошел в крошечный дворик, поднялся по ступенькам деревянного крыльца и опять остановился в нерешительности: сюда ему или нет? Но вдруг дверь резко открылась, довольно чувствительно ударив его по плечу. Он вскрикнул от неожиданности, испуганно отскочил в сторону и не сразу узнал человека, стоящего на пороге.

— Александр Иванович? — тот смотрел на него удивленно и тоже испуганно. — А вы-то как здесь оказались?

Вячеслав Марков, один из его учеников — понял наконец Александр Иванович, — очевидно, это его дача. Ну что ж, значит, ошибся: на даче Маркова никакого такого дела у него быть не может. Нужно придумать какое-нибудь вразумительное объяснение своего появления и поскорее уйти.

— Заблудился, — промямлил он и смутился окончательно: никакого вразумительного объяснения в голову не приходило. — Я… Видите ли… Приехал на электричке… по делу. Вы не подскажете, ходят здесь какие-нибудь автобусы? Не знаю, как выбраться в город.

— Заходите, — неуверенно и явно неохотно пригласил его Вячеслав. — Только у нас… Ну, да что уж там! Решили отпраздновать окончание курсов, устроили нечто вроде выпускного.

— Но ведь курсы еще не закончились, — неуверенно возразил Александр Иванович. — Еще предстоит тестирование, получение сертификатов.

— Думаете, могут возникнуть проблемы? Курсы-то платные, — Вячеслав нагло ему подмигнул, — ваши интересы совпадают с нашими, в одной лодке, так сказать, плывем. Да вы заходите, раз уж все равно пришли.

В комнате был страшный беспорядок: на столе пустые бутылки и остатки закуски, всюду переполненные пепельницы. На полу вповалку спали его ученики, почти вся группа. Он зачем-то их сосчитал, получилось семь человек, и восьмой Вячеслав. Всего в группе было двенадцать. Кого же не хватает? Он осторожно, на цыпочках прошел между спящими, заглядывая в лицо каждому. Ему почему-то очень важно было узнать, кого же именно не хватает. Олег Смирнов, Вероника Кускова, Володя Степанов… А эти кто такие? Лежат, отвернувшись к стене, лиц не видно.

Вячеслав хлопнул в ладоши и пропел, кривляясь, противным фальцетом:

— Вставайте, люди добрые.

Некто неопознанный у стены резко сел, прояснившись в Семена Голубева, и осоловевшим взглядом посмотрел на Александра Ивановича.

— Иван? Явился наконец? Это же форменное свинство: приглашать в гости, а самому не приезжать… — и осекся, тряхнул головой, снова посмотрел на Александра Ивановича, взгляд его стал более осмысленным. — Вы?! Простите, пожалуйста, я думал… Вот черт! — Вскочил, суетливо стал натягивать брюки, подскакивая на одной ноге. — Надо же, как неудобно получилось! — пробормотал Семен. — Я думал, это Иван Молчанов. Он нас всех пригласил к себе на дачу, а самого до сих пор нет.

— Так это дача Молчанова? — неизвестно отчего вдруг встревожившись, спросил Александр Иванович. — Он вас пригласил к себе в гости?

— Пригласил, — неуверенно проговорил Семен и добавил почти с вызовом: — Не просто же так мы к нему нагрянули.

Остальные тоже проснулись и, чего-то стыдясь, стараясь не смотреть друг на друга, отводя взгляды от Александра Ивановича, стали подниматься. Теперь он мог всех хорошо рассмотреть. Кроме Ивана Молчанова не хватало еще троих: Алины Купцовой, Васи Терехина и Артура Климова.

— Чаю предложить не можем, — тоже вдруг смутившись, сказал Вячеслав. — Электричество отключили, а здесь только электроплитка. Вчера печку топили, чтобы согреться, но это такая морока. Не хотите ли водочки? — Он потряс полупустой бутылкой. — Здесь немного осталось.

От водки Александр Иванович отказался. Тогда Вячеслав допил ее сам, прямо из горлышка, не предложив больше никому. Сел на стул у окна, закурил, отвернувшись от всех.

— Надо бы здесь убраться, — тихо предложила Маша Дроздова. На нее оглянулись с осуждением, словно она сказала то, о чем говорить нельзя. Все вообще чувствовали себя очень неловко и скованно.

— Надо бы самим отсюда убраться, — проворчал Вячеслав.

— Да уж, — поддержал его Семен. — Насвинячили на чужой даче. Да еще без хозяина. — Теперь осуждающие взгляды переместились в его сторону: он первым назвал вещи своими именами и тем самым подвел итог всеобщему безобразию. — И что это на нас нашло? Башка трещит, жуть! — Семен потер лоб. — Гульнули, ничего не скажешь!

Маша молча принялась собирать со стола бутылки. К уборке подключились еще двое. Александр Иванович почувствовал резкую головную боль и тошноту, как будто и сам вчера перебрал, и точно такое же смущение и стыд, будто и он участвовал в этой незаконной оргии. Надо бы завести какой-нибудь простой, непринужденный разговор, чтобы разбить эту всеобщую неловкость. Он судорожно стал подыскивать подходящую тему. Вот, например, можно посетовать на ранний холод и снег. Но вместо этого вдруг, неожиданно для самого себя, спросил:

— А вас действительно пригласил Иван Мол-чанов?

На него посмотрели как на самого настоящего предателя. Маша выронила бутылку, которую держала в руке, и выбежала из комнаты. Остальные тоже повели себя странно: кто-то, не выдержав, отвел взгляд, кто-то засмеялся, чтобы скрыть страх. Вячеслав, хмыкнув, открыл дверцы шкафа, долго что-то высматривал на полках, наконец взял небольшую пузатую бутылочку с какой-то настойкой, отвинтил крышку, сделал глоток, поморщился. Чувствовалось, что все это он делает тоже только для того, чтобы скрыть растерянность и не отвечать на вопрос, на который никто из них не знал ответа. Да ведь и Александр Иванович сам не мог бы ответить, почему он приехал сюда. А впрочем… Ну да, он приехал по делу, вот только забыл, по какому. Это было связано с тем, что он скоро умрет…

— А сами-то вы как здесь оказались? — спросил вдруг Вячеслав. — Только не говорите, что проходили мимо, не поверю.

— Я… — Александр Иванович откашлялся, выигрывая время, чтобы успеть придумать ответ — если не себе, то хотя бы Вячеславу. — Вы меня уже спрашивали.

— Спрашивал, но вы внятно так и не ответили.

— Я… — снова начал Александр Иванович робко и вдруг вспомнил свою первоначальную версию: — Я заблудился. Зашел в первый попавшийся дом, чтобы узнать, где здесь автостанция.

— И этим первым попавшимся домом как раз оказалась дача Молчанова? — Вячеслав, прищурившись, зло посмотрел на него. — Вы нас что, за дураков держите?

— Я…

— Заблудился, — закончил за него Вячеслав и неприятно расхохотался. — Слышали уже! Только теперь неплохо было бы узнать правду.

Как же он быстро оправился от растерянности и перешел в наступление. Правду он хочет узнать! А где эта правда? Судя по всему, ни один из присутствующих понятия не имеет, почему оказался здесь, на этой даче. Конечно, никакой Иван их не приглашал. Они сами приехали, точно так же, как он, по своей воле… По своей ли?

— Ну, так что? — Вячеслав смотрел на него уже с откровенной ненавистью. И все остальные, почувствовав силу на своей стороне, перестали смущаться и неприязненно уставились на него. Александр Иванович ничего не ответил и вышел из комнаты.

На крыльце стояла Маша, в одном свитере, без куртки. Снег успел покрыть дорожку перед домом довольно толстым слоем.

— Вы же простудитесь! — Он тронул девушку за плечо. — Пойдемте, холодно.

Она резко обернулась, но, увидев, что это он, успокоилась и улыбнулась.

— Простите, что я вот так убежала. — В отличие от тех, кто остался в комнате, она смотрела на него доверчиво и даже ласково. — Но я действительно не знаю… Вчера мне казалось, что знаю, а сегодня… Я была уверена, что меня пригласил Иван, когда ехала на вокзал вчера вечером, и не удивлялась этому, хоть это было и странно: мы совсем не общались с ним вне курсов. Да, насколько я знаю, никто ни с кем не общался. А тут вдруг такое приглашение… Не понимаю, как я дачу нашла, я здесь никогда не бывала раньше. Все это очень странно. — Маша отвернулась и тихо, почти шепотом проговорила: — Все вообще очень странно. Может быть, это опять только сон? Я уже ничего не понимаю!

— Сон? — выкрикнул слишком громко Александр Иванович. — Вам снятся сны? — Он чуть не сказал: тоже снятся, но вовремя опомнился.

— Ну, сны снятся всем, — она опять улыбнулась и очень напомнила ему Ирину Молчанову: и улыбкой, и фразой. — Только эти сны какие-то… не знаю.

— Слишком реалистичные? — подсказал Александр Иванович и испугался, что выдал себя. Но, кажется, Маша этого не заметила. Ей хотелось поговорить о своих снах. Хоть с кем-нибудь, хоть с ним, например.

— Да. Но не только. Все они ужасно несчастливые. Все они кончаются моей смертью. Разные способы смерти — вот что такое мои сны. И мне кажется, что я действительно скоро умру. Раньше мне никогда не снилась смерть, ни моя, ничья вообще. А теперь…

— Чужая смерть вам тоже снится?

— Да, иногда. Но чаще всего моя. И это так страшно! Вот и сегодня ночью мне снилось, что мы все собрались здесь на даче — все в точности так, как было на самом деле, а утром приехали вы.

— Вам приснилось, что я приехал?

— Да, представляете? — Она жалобно улыбнулась. — А потом мы все вместе отправились на станцию, по унылой дороге, вдоль серых столбов высоковольтной линии, ветер раскачивал провода и жутко выл, шел снег, он бил прямо в лицо, слепил глаза. Я поскользнулась, стала падать, но в последний момент ухватилась за что-то — мне казалось, что это ветка, а оказалось — электрический провод. Обрыв на линии, поэтому и нет на даче электричества — вот о чем я подумала, прежде чем умереть. Вы приехали — первая часть сбылась. Значит, я действительно умру?

— Нет, ну что вы! — Он обнял Машу за плечи. — Мы на станцию пойдем через поле. Этот путь не очень удобный, но проверенный — я ведь и не знал, что здесь есть где-то дорога, через поле и шел — а главное, там нет никаких проводов. Все обойдется, поверьте. Мы ведь теперь знаем, чего следует опасаться.

— Да? — Маша доверчиво прижалась к нему, улыбнулась. — Я просто буду держать руки в карманах.

— Конечно. Вот увидите, что все будет хорошо. Вы доживете до глубокой старости.

Последняя фраза выскочила сама по себе, помимо его воли и испугала его. Но еще больше испугала Машу. Она в ужасе отпрянула от Александра Ивановича и замерла, словно в каком-то столбняке. Хотела что-то сказать, но не смогла, губы беззвучно шевельнулись и тоже замерли в неестественном положении, словно их настигла внезапная смерть во время крика.

— Что с вами, Машенька? — Александр Иванович тронул ее ладонь, ледяную и совершенно без-жизненную.

Губы ее опять шевельнулись и скривились в жалобную улыбку.

— Зачем вы это сказали? — еле слышно прошептала она. — Теперь уже ничего не изменишь.

— Почему не изменишь? — так же тихо спро-сил он.

— Потому что… — Она провела рукой по лицу, будто стирая сон. — Я не все рассказала. В моем сне было еще кое-что. Эта фраза… Вы читали чужие письма. После того как я умерла, вы читали чужие письма. И это было самое страшное.

— Чужие письма? — переспросил Александр Иванович и нервно рассмеялся. — Я никогда не читал чужих писем, — с усилием, но твердо проговорил он и почувствовал, что обманывает. — А что это были за письма?

— Не знаю, ведь не я их читала, а вы. Но после того, как вы закончили читать, сказали, обращаясь к кому-то: «Ты доживешь до глубокой старости». И тогда я поняла, это означает, что никто из нас до старости не доживет. Мне трудно объяснить, как я это поняла, но во сне мне стало это совершенно ясно. Никто не доживет до старости из тех, кто собрался сегодня на даче.

— Значит, Метапонт, — пробормотал Александр Иванович и вдруг осознал, что это и есть катастрофа, вселенская катастрофа, бесповоротная гибель, и решение уже принято, исправить ничего нельзя.

— Это было ужасно! — продолжала Маша, не понимая или не слыша его. — Такого ужаса я не испытывала никогда в жизни. И хоть в тот момент я уже умерла, я страшно испугалась смерти. Потому что это была какая-то другая смерть, полная, смерть без всякой надежды.

— Ну, какая же у смерти может быть надежда?

— Нет, нет, дело не в том. Эта смерть была смертью над смертью… Не знаю, как объяснить. Какая-то окончательная смерть.

— Значит, Метапонт, — повторил Александр Иванович. — Значит, он вычислил… Значит, ошибся… — Он вдруг диким взглядом уставился на Машу. — Но ведь, может, и не ошибся? Откуда нам знать? Может, это мы ошибаемся? Может, эта всеобщая гибель — не гибель, а новая совершенная сущность? Как ты думаешь, а?

— Я не понимаю, о чем вы. — Маша испуганно от него попятилась.

— Где находятся эти письма? — Он шагнул к ней.

— Здесь, на даче, на чердаке, — умирающим голосом, словно против своей воли, проговорила она. — Но неужели вы…

— Я за этим сюда и приехал, — убежденно, будто знал об этом с самого начала, сказал Александр Иванович. — За тем, чтобы прочитать эти письма и понять.

Он улыбнулся, взял ее за руку.

— Не бойся, все будет хорошо. Мы пойдем на станцию через поле.

— В этих туфлях через поле я не пройду, — тихо-тихо проговорила она и посмотрела на него совсем безнадежным взглядом.

— Все будет хорошо, — повторил Александр Иванович, не услышав ее. — Пойдем в дом, ты совсем заледенела.

Маша покорно дала себя увести, ни о чем больше не спрашивала и вообще не сказала больше ни слова до самой своей смерти, которая произошла через три часа, точно так, как она описывала.

Решение принято, исправить ничего уже невозможно, значит, нужно просто сделать то, зачем он сюда приехал, не размышлять, не мучиться сомнениями. Ведь не он принял это решение, не он в ответе за все, что произошло и произойдет. Он просто орудие чужой воли — руки, ноги и немножко голова — голова без собственных мыслей и чувств. Так думал Александр Иванович, возвращаясь на дачу после гибели Маши.

Впрочем, не только он был подчинен чужой воле. Иначе как объяснить, что никто из них даже не попытался оказать ей помощь или хотя бы проверить, жива она или нет. Все приняли за факт, что мертва, помочь ничем невозможно, а быть свидетелями гибели опасно и хлопотно, поэтому ни «Скорую», ни милицию вызывать не стали. Молча, без слов, одними только взглядами договорились друг с другом скрыть свое пребывание у Молчанова на даче (да ведь он их и не приглашал, теперь это стало совершенно ясно!), вздохнули с облегчением, сообразив, что все их следы убраны, и надо же, как удачно получилось, что никто их не видел — не дачный сезон, до весны в поселке вряд ли кто-то появится. Постояли тихо и скорбно над мертвым Машиным телом и разошлись по одному.

Дождавшись, когда уйдет последний, Александр Иванович двинулся в обратный путь. Сначала медленно, отдавая последнюю дань уважения ее смерти, потом все быстрей — ему не терпелось прочитать письма. То есть нет, не не терпелось, а он был должен — чужая воля, которой он не мог противиться, навязывала ему это желание. Да, да, именно так: чужая воля, а он лишь орудие, и значит… Значит, ни в чем не виноват.

Письма он нашел сразу — на чердаке, в белом старом чемодане с оторванной ручкой, под папками с какими-то ученическими этюдами: плохо прорисованное лицо, тело без рук, незаконченная скамейка в парке. И, конечно, эти письма были от Дамианоса Ирине Молчановой. Впрочем, в этом он не сомневался.

Содержание некоторых из них ему было известно — из снов, да ведь он сам их написал, когда с Дамианосом они были единым целым. И город на фотографиях он хорошо знал. Впрочем, и письма, и фотографии были очень старыми. И это еще раз подтверждало его невиновность. Он перечитал их несколько раз. Внимательно пересмотрел снимки: вот дом Дамианоса, он здесь неоднократно бывал, вот спуск к морю, а вот… Среди фотографий обнаружилось еще одно письмо, совсем свежее. Он посмотрел на штамп на конверте — получено неделю назад…

Последнее письмо его просто взбесило. Предатель! Отступник! Как он мог так распорядиться тем, что, по существу, принадлежит не ему?! Письмо напоминало исступленное покаяние. Дамианос обвинял себя в самом страшном грехе. Он смог, он нашел, он вычислил. И предал проклятию свой дар, свое знание. Да разве его это знание? Ведь это не более чем случайность, что знание открылось ему, именно ему, а не кому-то другому. Важно лишь то, что открылось. А он прилагал все силы, чтобы никто, ни одна живая душа не узнала. Именно поэтому тогда, восемнадцать лет назад, и прервал переписку. Но это была еще одна непоправимая ошибка. Надо было все объяснить тогда, предупредить, а он просто оборвал концы. Он думал, что если замолчать, забыть, то открытие никому не причинит зла, останется в нем. И действительно, много лет ничего не происходило, он не только начал успокаиваться, но даже стал сомневаться, а прав ли был тогда, может, наоборот, совершил ошибку, что не разбудил, не вызвал к жизни эту силу. И даже когда пришли сны, он не сразу понял. А теперь, скорее всего, слишком поздно. Он, конечно, постарается, приложит все силы, но, скорей всего, уже поздно. Он прощается и просит его простить. И не винить себя — он один во всем виноват.

Приложит все силы. Нет, это он, Александр Иванович, приложит все силы. И он победит, хоть и погибнет.

Обессиленный, он спустился вниз, вошел в комнату, в которой до этого всю ночь незаконно праздновала его группа, сел на стул возле печки — она еще не совсем остыла, — прижался всем телом к ее теплому боку. Ну что ж, главное, что открытие состоялось. Голос в хижине на берегу — конечно, не Бог, а искушающая сторона, вторая, худшая половина души Пифагора. Он очень замерз: сначала на улице, потом на чердаке, но сделал то, ради чего приехал. Как же здесь хорошо, несмотря на удушливый табачный запах, который все еще витал в воздухе, и на печальные воспоминания: вон там она стояла, а потом еще вон там и вон там. Глаза сами собой закрылись. Александр Иванович вздохнул и провалился в сон. Проем открытой двери посветлел — ночь кончилась. Пифагор, утомленный мучительным спором, растянулся на своей подстилке.

— Ну, что ж, — сказал Голос голосом Александра Ивановича, — значит, вечером ты отправляешься в Метапонт? Думаю, это решение верное: ты доживешь до глубокой старости, ты откроешь то, что открыть невозможно. Во всяком случае ни одному человеку еще не удавалось.

Смерть больше его не пугала. Он знал, что с каждым днем она подходит все ближе и ближе, но не боялся, а готовился к ней как к самому ответственному экзамену в своей жизни. Он должен выйти победителем, потому что прав.

Из снов Александр Иванович знал каждый шаг своего убийцы, Дамианоса. Тот тоже тщательно готовился и был уверен в своей правоте. Чем-то это напоминало тренировку перед боем двух знаменитых боксеров, а чем-то расчет возможных ходов противника у шахматистов. Силы у них одинаковы: Дамианос и он — это две равные половины одной души. Равные, но противоположные. Обе погибнут, но останется третье — частица вечности. Человек — треугольник. В этом и состоит несчастье. Противоречивая человеческая суть и мешает ему обрести гармонию. А пока не будет гармонии в нем и в каждом индивидууме, невозможна гармония мира. Так было всегда, так больше не будет, если он выйдет победителем в схватке с Дамианосом, если узнает то, что пока ему одному известно — число абсолютной гармонии. Узнает и провозгласит — и бросит вызов Богу. Человек станет Вечностью, а не лишь ее частицей. Мир превратится в чистую, ничем не замутненную истину — и наступит блаженство. Он знает, он видел во сне.

Но нужно победить Дамианоса.

Кротоне — вот как называется этот город, который ему являлся во снах. Теперь, за шаг до смерти, все проясняется, все высвечивается и становится на свои места. Битва состоится завтра. Сегодня, в двенадцать дня, Дамианос выехал из Кротоне в Рим. Билет на самолет уже куплен. Ну что ж, он готов.

Александр Иванович прочертил последнюю линию на своем графике Событий, который начал две недели назад, вернувшись с дачи Молчанова. Положил маркер на стол. Остается дождаться утра. Не лечь ли пораньше? Ему нужны силы. Снов, конечно, больше не будет — все, что можно было узнать, он узнал. А главное откроется завтра.

Он поужинал, пусть и совсем не хотелось есть, и лег спать. Но уснуть никак не удавалось. Тогда Александр Иванович решил встать и обдумать завтрашнее еще раз, но и встать не получилось. Он находился где-то между — между сном и бодрствованием, между Кротоном и городом, в котором прожил всю свою жизнь. Ему представлялась зловеще-пугающая улыбка Дамианоса, а в следующую минуту он сам был Дамианосом, и его, Дамианоса, ужасно пугала улыбка Александра. И возникал некто третий, чье числовое значение равнялось сумме Александра и Дамианоса. Этот третий пытался их примирить, он пытался примириться с ними двоими, но где-то вспыхивал пожар, едкий дым раздражал глаза, дышать становилось трудно, чьи-то громкие крики — отчаяния, ярости, ужаса — заглушали слова — и примирение не получалось. Вот то ли Дамианос, то ли он сам — да кто такой сам? — просит стюардессу запомнить число. Число расчленяется, расползается, прилипает к рукам, как шерсть больного животного.

Духота давит на грудь, нет никакой возможности от нее избавиться. Встать, открыть форточку? Не поможет. В липкой ладони горячая ручка орудия смерти. Чья эта липкая ладонь? Запах гари и крови. Встать и пойти, и открыть… Чужое тело не поддается его усилиям. Чужое тело, чужая душа… Ночь забирает все силы.

Рассвет встает над Кротоне. Рассвет окрашивает красным его окно. Ночь разжимает тиски, отпускает. Александр Иванович поднимается, медленно, стариковской походкой идет в ванную. Последние в его жизни омовения. В зеркале все еще он — тот человек из далекого города и этот. Побриться? Не стоит.

Закипающий чайник звучит необычно, совсем не так, как всегда. Вкус у кофе тоже какой-то странный. Где сейчас Дамианос? Что он делает в эту минуту? Тоже пьет кофе в аэропортовском буфете? Или уже поднимается по лестнице и вот сейчас позвонит в дверь?

Александр Иванович заволновался. Допил в два глотка обжигающий кофе, вымыл чашку, поставил на место и вдруг понял, что совершенно не подготовился к встрече с Дамианосом. Нужно какое-нибудь оружие. Во сне ему всегда представлялся нож. Но где же взять подходящий?

Он открыл ящик стола, осмотрел все свои ножи — ни один из них не тянул на оружие. Что же делать? Чем еще можно убить человека? Застрелить, подсыпать яд, задушить… Нет, все это не годится. Во сне был именно нож.

Нож… Мысли спутались, какая-то сонная муть поплыла перед глазами. Он забыл, о чем думал минуту назад, отошел к окну, не задвинув назад ящик, сел у стола с другой стороны. Улица тоже плыла, плыла — темно-серая, с редкими белыми пятнами улица. Снег больше не выпадал с тех пор. И новую группу он не стал набирать, да и вообще почти не выходил из дома. Да, Дамианос! Нужно все-таки что-то найти, какое-нибудь…

Он уснул сидя за столом. А когда часа через три проснулся, ничего не изменилось: Дамианос так и не появился, а за окном был тот же тускло-серый, неуютный свет.

Солнце выглянуло во второй половине дня, залило кухню — и сразу все изменилось: каждая вещь предстала в новом свете, а за окном зазвучали голоса и шаги людей. Александр Иванович поднялся, потянулся — от долгого сидения в неудобной позе затекла спина, он огляделся вокруг и ощутил невероятный прилив сил, здоровья и непонятную радость. Все, что мучило его столько дней, показалось абсолютно неважным, какой-то несерьезной игрой, в которую он был насильственно втянут. Но теперь болезнь его отпустила — конечно, это была только болезнь! — и он может жить дальше.

Звонок в дверь прозвучал так обыденно, так по-будничному, что совершенно не испугал. Да и чего бояться, неужели он мог всерьез думать, что к нему явится Дамианос? Нет никакого Дамианоса! Дамианос — лишь фантомная боль перенесенной болезни. Это наверняка сосед снизу, он иногда заходит за какой-нибудь мелочью. Как же сейчас он кстати! Как хорошо, что пришел! Разговор с обычным живым человеком — вот что ему нужно. Если сосед согласится, он пригласит его посидеть. У него даже есть коньяк…

Александр Иванович кинулся к двери. Только бы успеть, только бы тот не ушел. Руки дрожали и не справлялись с замками. Он крикнул через дверь, что сейчас откроет. Ему ничего не ответили, но и шагов, спускающихся вниз по лестнице, Александр Иванович не услышал. Значит, ждет. Ну, вот, наконец, справился с неподатливым замком, рывком дернул дверь на себя.

На площадке стоял совсем не сосед. Чужой, незнакомый человек. Посторонний. В чертах лица этого чужого человека, очевидно, позвонившего в его дверь по ошибке, Александр Иванович не узнал тех, других, страшно знакомых черт. Да и как бы он мог узнать? Мужчина, стоящий на лестничной площадке, выглядел вполне обычно. Не так, как… Никакой угрозы от него не исходило, и улыбка добродушно-застенчивая.

— Позволите? — неуверенно спросил пришедший и робко протиснулся в узкую дверь. И застыл на пороге прихожей.

— Да, да, пройдемте в комнату. Пальто можно повесить в шкаф, — пробормотал Александр Иванович и протянул руку. — Давайте, я вам помогу раздеться.

— Не стоит. — Мужчина опять неуверенно улыбнулся. И тут Александр Иванович заметил, что правый карман его пальто тревожно и опасно оттопыривается. Вошедший перехватил его взгляд, усмехнулся уже без всякой робости и с каким-то пока непонятным значением назвал ряд цифр.

Сегодняшнее число, месяц, год — вот что означали эти цифры, догадался Александр Иванович, спустя минуту, — дата его смерти. А в следующий момент понял, что разговор между ним и этим человеком ведется по-итальянски. С момента его прихода ни слова не было сказано по-русски. То, что это Дамианос, а в кармане у него нож, стало совершенно очевидно, но Александр Иванович продолжал на что-то надеяться. Нервно рассмеявшись, он опять указал на пальто своего гостя и предложил раздеться, но тот решительно отказался.

Так вот откуда взялся нож, подумал Александр Иванович, его принес с собой Дамианос. Но как же ему удалось пронести его в самолет? Или приобрел здесь? Потому и задержался?

Они прошли в комнату. Дамианос хотел задернуть шторы, но, сообразив, что пятый этаж, и с улицы не видно, что делается в комнате, передумал. Солнце налилось оранжевым соком, раздулось и превратилось в неприятный жирный шар. При ярком свете лицо Дамианоса выглядело старым. Взгляд его окончательно утратил неуверенность, теперь он смотрел на Александра Ивановича точно так, как в снах — с ненавистью и страхом. Чего он боится, если нож у него, и, значит, сила на его стороне?

— Присаживайтесь, — Александр Иванович кивнул на кресло, делая вид, что ничего страшного не происходит.

— И это тоже не стоит. — Дамианос усмехнулся. — Не будем терять времени. Вы ведь понимаете, зачем я пришел?

Ну, еще бы не понимать! Вот только понять бы, чего он все-таки боится. Взгляд Дамианоса соскользнул и забегал по комнате.

— Конечно, понимаю, — изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сорваться и не закричать, спокойно проговорил Александр Иванович. — Вы пришли меня убить.

— Убить? — Дамианос поморщился. — Не стоит так ставить вопрос. Я пришел, чтобы положить конец. Я ведь и сам, в известной степени, приговоренный.

Приговоренный… Нет, он убийца — убийца Числа. Потому что зачатие уже совершилось. Он хочет разрушить то, что ему не принадлежит.

Дамианос — безумная сторона души Пифагора. Но он, Александр, вторая его сторона, та, что жаждет гармонии. Значит, он должен спасти Число. Узнать его и…

— Последнее предсмертное желание, — проговорил Александр Иванович по возможности мягко, усыпляя бдительность, и исподтишка поймал взгляд Дамианоса.

— Нет! — категорически отказал тот.

— Но вы ведь не знаете, о чем пойдет речь.

— Знаю. Вы его не получите! Его вообще нельзя произносить вслух.

— Значит, вы понимаете, что я не знаю Числа? Чем же тогда я опасен? — Усыпить бдительность, отвлечь разговором, не отрывать взгляда от его глаз и незаметно к нему приближаться — медленно, шаг за шагом.

Солнце слепило глаза, с улицы доносились живые, реальные звуки — все это делало ситуацию совсем нереальной, неправдоподобной. Это просто очередной сон, сказал себе Александр Иванович, осторожно приближаясь к Дамианосу. Ведь не может же этот итальянский грек так просто взять и убить его.

— Вы знаете все, чтобы самостоятельно его вычислить, весь расклад.

— Нет, я не смогу! Я очень не силен в мате-матике!

— Это не имеет никакого значения, поскольку вы и я — одно целое.

— Но почему, почему вы от него отреклись? Ведь вы ему посвятили всю свою жизнь. — Александр Иванович сделал последний шаг, обхватил Дамианоса руками за плечи, развернул к себе. Но тот угадал его уловку, улыбнулся проницательно и зажмурился.

— По глазам хотите прочитать? Не стоит, вы и так знаете достаточно. К сожалению, весь ход моих вычислений у вас в голове. — Улыбка его зазмеилась, как улицы Кротона, он резко вывернулся, быстрым движением достал нож из кармана.

Александр Иванович отскочил в сторону, попытался убежать. Ноги заскользили по паркету, жуткая боль пронзила, казалось, все тело. Он упал на спину, Дамианос склонился над ним. Теперь в его глазах были только горечь и сожаление.

— Прощай, брат, — проникновенно произнес он и вышел из комнаты. Дверь тихо, почти бесшумно закрылась.

Александр Иванович хотел приподняться, но не смог. Пифагор в обгорелых одеждах вышел из хижины и неслышной, призрачной походкой прошел мимо, в сторону Кротона, туда, где все еще бушевал пожар. Эту схватку они проиграли.

Комната залита красным светом — это закат, умирающее зимнее солнце, окрасило ее в такой жуткий, тревожный цвет. Перед смертью все окончательно проясняется, открываются все тайны, только теперь это уже и не важно. На каком языке они говорили с Дамианосом, когда перешли в комнату и все тайные покровы спали? Не на русском уж точно! Но и не на итальянском! Ну да, как только они переступили черту человеческих отношений, возник совершенно другой, нечеловеческий язык. Язык богов, язык чисел. Он открылся Александру Ивановичу, стал понятен, как и любой другой. Цифры — буквы, числа — слова, предложения и целые периоды речи. Все очень просто, и странно, как же он раньше этого не мог понять. Только во снах. Во снах, где Дамианос, вопреки своей воле, открывал ему самые сокровенные тайны. И эти числа в его голове — истории жизней, повороты судеб тех, кто связан с Числом. Число тоже может ему открыться, весь расклад в его голове, так сказал Дамианос, стоит только довести вычисления до конца. Стоит только… Не успеть, силы вытекают из него вместе с кровью. Ему не успеть собрать числа в горсть! Дамианос спешит в обратный путь, ему нужно попасть в Кротон, пока сегодняшний день не закончился. Трудно успеть. Но разница в часовых поясах поможет.

Умирание длится мучительно долго. Но пусть оно продлится еще немного. Числа трясутся, как дрожащие руки, и не попадают в замочную скважину… Он должен, просто обязан вывести их. Кто из тех, что связан?.. Не даются числа, хоть и смысл их совершенно понятен. Числа как разбегающиеся мысли. Сосредоточиться, унять дрожь. Эти семеро оставшихся погибнут при любом раскладе. Любой вариант их судьбы рано или поздно приводит к смерти. Но те четверо… Он приведет их в Кротон, он был не прав, когда думал, что схватка проиграна. Еще есть надежда…

Но времени осталось слишком мало. Числа вытекают из него, образуя на полу красную бесформенную лужу, ее невозможно будет восстановить в единое целое, и тогда Число затеряется в потоке.

Лица его учеников. Смерти толкаются локтями. Смерти мешают понять… Смерти накладываются одна на другую: черные обугленные руки Маши и искореженное тело Вероники, извлеченное спасателями из-под обломков вагона, пробитая голова Михаила и… Степан, он просто выпадет из окна, это не самоубийство, как посчитают потом, а неизбежность естественного хода событий. Но останутся четверо, они и спасут. Алина Купцова, Иван Молчанов, Артур и Василий. Они донесут, и тогда… Алина… Почему же она не приходит? Времени совсем не остается.

Красная страшная комната заполняется запахом гари. Значит, Дамианос успел, значит, он уже дома. И еще одна тайна открылась. Он не сразу смог понять, почему Дамианос не убил его, а смертельно ранил. Вот, оказывается, зачем: чтобы они умерли вместе, одновременно. Чтобы в них обоих разом умерло Число. Закрыть глаза, чтобы не так раздражал красный свет. Закрыть глаза, чтобы не резал дым…

Шаги, легкие, осторожные. Наконец-то! Лицо испуганного ангела. Бедная, бедная, какой тяжкий груз ей придется нести! Но сейчас главное — успеть: ему продиктовать, ей — записать, запомнить.

Шепот срывается, рвется, словно старый, старый пергамент. Жизнь перетекает в числа, красная комната, как колыбель…

Комната раскачивается все быстрее. Алина не поняла, как и зачем попала в эту красную комнату, опять попала. Она только хотела узнать, кто звонил в дверь бизнесмена Василия первый раз. Потому что тот, кто звонил, собирается совершить новое убийство. Убийство цветочницы, героини романа Ивана Молчанова, чьим прототипом она является. Она только хотела помочь Ивану понять, кто остался за кадром и какое отношение тот, кто звонил в первый раз, имеет к судьбе его героев.

Выскользнув из комнаты — никто не заметил ее ухода, как до этого не замечал присутствия, — Алина спустилась в подвал. С этого места началась история — здесь бизнесмены обнаружили рукопись, значит, отсюда и нужно двигаться.

Железный ящик, в котором хранилась рукопись, оказался обыкновенным сейфом старой конструкции, с обыкновенным ключом. Вот он — пустой, но… не опустошенный. В нем что-то осталось. Алина погрузила руки в его разверстое нутро. Числа в ее голове вздохнули, шевельнулись. Числа обрели звуки, звуки стали складываться в слова, смысл которых пока был не ясен. Какофония звуков, разброд голосов. Каждый звучал в своей тональности, накладывался на другой, каждый пытался прорваться сквозь гомон и стать сольным. Но вот один звук зазвучал отчетливей, выдвинулся вперед. За ним, как за поводырем, пошли другие. Голос обрел музыкальную форму.

Алина стала вслушиваться в стройные, наполненные высшим смыслом звуки. Си-минор, определила она тональность, вторая сюита Баха. А впрочем, подумала Алина, «сюита» и «Бах» — просто понятия. Ведь совершенно неважно, кто записал нотами то, что существовало всегда, и не имеет значения, в какой форме выражен сон высшей мудрости. Голос говорил о вечности, обещал покой. Умиротворенная этим голосом, успокоенная, Алина пошла по дорожке и оказалась на берегу моря. Теплые волны ласково касались ее ног, ветер нежно целовал ее волосы. Числа в голове перестали толкаться и спорить, выстроились в ряд, терпеливо дожидаясь своей очереди. Ее тяжкий груз превратился в стройную повесть — во множество повестей разных людей. Истории жизни и смерти.

Она шла по берегу, наслаждаясь ласками моря, ветра и солнца, слушала эти истории и вдруг увидела Дамианоса. Страшный звук, будто лопнули струны на всех инструментах оркестра разом, оглушил ее и убил в ней умиротворение. Она сразу поняла, кто он такой, хоть никогда до этого не видела и не знала о его существовании. Числа в ее голове рассказали о нем, смерть музыки рассказала. Лицо этого одержимого испугало Алину. И хотя она понимала, что он давно уже мертв, и ей, живой, не может причинить никакого вреда, с трудом смогла преодолеть свой ужас. Ей захотелось убежать, спрятаться от его страшного взгляда. Но она знала, что должна пройти до конца этот путь — узнать всю историю жизни и смерти этого человека. А потом рассказать Ивану. Он пока и не подозревает о новом герое своего романа, о том, кто, собственно, и написал эту рукопись, найденную в подвале бизнесменами.

Рукопись Дамианоса. Она почти вся, почти целиком у нее в голове. Только числа вразброс, в том беспорядке, в каком продиктовал ей Александр Иванович. Можно все собрать воедино, выстроить числа в бесконечной последовательности, и тогда…

Что произойдет тогда?

Чтобы это узнать, нужно выстроить. Или… Или пройти путь Дамианоса. То и другое страшно, числа в ее голове сопротивляются и тому, и другому. И душа ее сопротивляется. Если бы рядом был Иван, она бы могла спросить, что ей делать…

Нет, это она должна ему рассказать, что делать. Пройдя весь путь до конца и, возможно, выстроив числа. Его роман застопорился, ее жизнь тоже. Но главное не это. Главное — они оба должны довершить то, что им предназначено. А чтобы довершить, нужно узнать, что предназначено.

Медленно, теряя силы с каждым шагом, Алина пошла за Дамианосом. Музыка вернулась, но звучала так тихо, что почти не была слышна. Временами Алине казалось, что это совсем другая музыка. Проживая детство Дамианоса, так похожее на ее собственное, наполненное математикой, обособленное от окружающих, проживая короткую юность и даже значительный кусок взрослой жизни, не обремененной событиями, Алина не могла отделаться от ощущения, что произошла подмена. Не Бах, а другой человек, другой образ сна в другом времени облек эту квинтэссенцию мудрости в безумную форму. И тут, словно подтверждая ее мысль, Дамианос вдруг остановился, обернулся — и Алина встретилась с его невыносимым взглядом. Он смотрел так, будто мог ее видеть, будто именно ей предназначал свой взгляд.

— Я пишу себе письма, — растерявшись под его взглядом, жалобно сказала она затверженную когда-то фразу. Эта фраза всегда ее успокаивала, эта фраза приносила облегчение, но сегодня вызвала противоположный эффект.

— Нет, — возразил Дамианос — Алина могла поклясться, что возразил он ей, хотя понимала, что этого быть не могло. — Это я пишу письма.

Эти письма пришлось ей прочесть, эти письма измучили ее, хотя посвящались любви к женщине. В каждой строчке предчувствовалась предопределенность убийства. Они пахли кровью, эти любовные письма. И женщина… С ужасом Алина узнала в ней психотерапевта из больницы. Ирина Викторовна тоже была причастна к тому, что готовилось, к тому, что потом совершилось. Так зачем же тогда она так мучила ее вопросом: как и почему вы совершили убийство?

Через письма Дамианоса Алина прошла оставшийся участок пути его жизни. Содрогаясь от ужаса, корчась от боли, захлебываясь криком. Она знала, что он не слышит ее. Не слышит, не видит, но пыталась как-то помешать тому, что он собирается сделать. Как будто можно изменить прошлое! Но потеряла его в толпе в аэропорту и вдруг оказалась в этой красной комнате. Опять оказалась.

Колыбель комнаты раскачивается все сильнее, тошнота подступает, Число застревает в горле. Алина поняла, зачем здесь оказалась — чтобы пережить убийство, которого не совершала.

Дамианос позвонил. Александр Иванович открыл ему дверь.

Красная комната… Числа медленно вытекают. Нужно успеть записать… Нужно успеть…

Нужно…

Черная ночь… Колыбель прекратила движение. Голоса чисел смолкли. Пройдя путь Дамианоса до конца, она поняла, что он — тот, кто остался за кадром, но не тот, кто позвонил первым в дверь. Значит, новое убийство все же произойдет, и помешать этому невозможно.

Я поднялся, закрыл дверь, положил сертификат на тумбочку и пошел в комнату. Открыл ноутбук, усмехнулся, прочитав записку, адресованную неизвестно кому: «Я в «Si o no». И начал писать. Мой роман сдвинулся наконец с мертвой точки. Я так и не разрешил загадки: кто первый раз позвонил в дверь, но зато узнал, что случилось с компаньоном моего героя, неглавного, конечно же, не главного, потому что главный герой — я. Я и она, эта странная девочка, мой проводник.

Я работал с бешеной скоростью, сначала наслаждаясь процессом труда, а под конец уже и не понимая, о чем пишу: просто записывал словно под чью-то диктовку. Совсем как она, только роман мой не станет для меня непосильной ношей, наоборот — освободит. Разговор в кабинете Василия остался не до конца ясен, но ничего, потом перечитаю, пойму. Историю появления в этом романе Артура я тоже не совсем уловил, но ничего, ничего, все потом. Главное, я наконец снова пишу, все вернулось.

Так я писал и радовался, но наступил момент расплаты. Вопросы обступили меня со всех сторон и потребовали ответа. Что в той рукописи, которую нашли мои герои? Кто ее автор? И кто покупатель? Как узнать вторую половину шифра, если Вячеслав погиб? Что нашептал Алине умирающий и кто убийца? Роман опять завяз, действие застопорилось. Пока я не найду ответы на эти вопросы, действие дальше не продвинется. Но как же найти их? Кто знает ответ?

Я закрыл ноутбук, подошел к окну. Двор был пуст, никто не шел по дорожке, никто не стоял под окном — не было нигде Алины. Если она сейчас не появится, если она не придет мне на помощь…

Не появится, не придет. Потому что осталась в том городе. Почему этот чертов роман то и дело дает сбой? Раньше ведь такого не было.

Раньше не я был главным героем, а теперь все зависит… Да, да, от чего или от кого зависит действие? Не от меня точно. Я словно иду по темному коридору с множеством дверей и не нахожу своей комнаты.

Так уже было когда-то. Так, да не так. Не наяву, не в представлении, а во сне. Нет, не во сне. Это было…

Я шел коридором в старой гостинице, темным и бесконечным. За каждой дверью оказывалась чья-то жизнь, вернее, вариант чьей-то жизни. Там я и брал сюжеты. Сюжеты сбывались. Или могли бы сбыться, если бы не помешали обстоятельства, не вмешался бы случай. Но это были реальные люди. И все они погибли, кроме… Кроме нас четверых. Когда возник коридор в первый раз, когда и как я начал писать?

Я боюсь ответа на этот вопрос, всегда боялся, но знал. Вот и сейчас боялся, потому не захотел вникать в разговор в кабинете Василия, сделал вид, что писал механически, притворился, что смысл ускользнул. Да ведь я попросту боюсь отыскать свою комнату.

Да нет, не этого ответа и не на этот вопрос я боюсь. Я уже говорил себе множество раз: начал писать сразу после окончания курсов итальянского языка — так, в легкой форме, небрежно бросал: после окончания курсов возник сюжет моего первого романа. Словно курсы — обыкновенная, невинная, хоть и значимая веха в жизни, словно курсы эти… Мою душу купили — вот что там произошло. А продал ее человек, который… Вот-вот, этого я и боюсь, в этом не хочу себе признаться. Я ведь читал эти письма! Нельзя читать чужие письма, никогда, ни за что, никакие! А я прочитал. И узнал, и забыл, забыл!.. Я не хочу! Никогда не хотел этого помнить! Я предпочел обмануть себя на всю жизнь, посчитать все это страшным сном.

А сюжеты-то все-таки использовал.

И сейчас хочу дописать роман до конца. Только на этот раз мне придется найти свою комнату.

Но сначала Алину. Она так и не появилась во дворе. Не появилась. И не появится. Дорожка, по которой мы шли, стала темной от дождя. Она шла впереди, но чуть позади, я позади, но впереди… Наши движения переплелись, спутались повторением наших движений, и теперь я уже не знаю, кто из нас проводник, а кто ведомый. Мне нужно выйти на улицу, где мы с ней встретились. Не первый раз, а по-настоящему встретились, где идем, взявшись за руки, не касаясь друг друга, вечно идем: она впереди, я… — и вместе, бок о бок.

Я подошел к зеркалу, преодолев страх — я всегда побаивался зеркал: отражения в них слишком непредсказуемы, слишком зависят от стольких случайных преломлений, что никогда не знаешь, в каком окажешься. Сегодня мне повезло: я отра-зился в шикарном костюме, очень стильном, очень изящном, и улыбался самому себе. Правда, улыбка слегка растерянная и неуверенная, словно отразившийся в зеркале сомневается, что имеет право на такое отражение. Да, действительно, как же быть с костюмом? Вернуть в магазин? Или все оставить как есть?

Ладно, решу потом, сейчас главное — Алина. Алина и улица, на которой мы с ней обязательно встретимся, где мы уже встречались не раз. Обыкновенная улица с киоском в начале и киоском в конце. Мне нужно на нее поскорее попасть.

Выхожу из дому, пересекаю двор, заворачиваю за угол — и узнаю киоск: начало. Яркие обложки книг и журналов сложились причудливой мозаикой. Иду, стараясь не наступать на трещинки в асфальте, опустив глаза, множество чужих движущихся ног вызывает легкое головокружение. Загадываю: подниму голову через десять шагов и увижу ее. Но вмешиваются трещины, три последних шага получаются слишком маленькими, отмеряю еще три — и натыкаюсь на пустоту: ее нет. Это ничего, потому что шагов получилось тринадцать — несчастливое число. Отсчитаю еще десять вперед, и она обязательно появится.

Не появляется и еще через двадцать.

В конце улицы киоск, как и в начале. Или в начале, как и в конце. Дождь не начался, и я ее не встретил.

Улицу пересекает переулок. Я там никогда не был. Может, настало время слегка изменить сценарий — продлить маршрут? Продлеваю — и выхожу к гостинице. В моем сне она не смотрелась такой древней, в моем сне она была просто старой. А сейчас выглядит так, будто от легчайшего дуновения ветра может рассыпаться. Когда она успела так обветшать? Сколько времени прошло с тех пор, как я ее впервые увидел?

Мне нужно войти, я обречен на то, чтобы войти. Но трудно представить, как можно взяться за ручку двери и не опрокинуть все строение на себя, как фанерную декорацию.

Осторожно, боясь нарушить некое равновесие во времени, медленно, медленно открываю дверь. Гостиница вздрагивает, словно спящий, которого потревожили. Осторожно вхожу, стараясь не спугнуть чужие сновидения, прохожу к стойке почти по воздуху, еле-еле наступая на доски старого ворчливого паркета.

Все тот же сонный портье — он меня узнает и приветливо, как постоянному клиенту, старому, проверенному постояльцу, кивает. Чуть заторможенным движением протягивает ключ на деревянной груше и называет номер моей комнаты. Я стараюсь запомнить, но числа, как всегда, ускользают. Но ведь сейчас главное не это, сейчас я пришел не за этим. Мне придется когда-нибудь, возможно, в самом скором времени, отыскать свою комнату, но теперь…

— Алина Купцова, — говорю я. Портье вздрагивает, недовольство и страх отражаются на его лице, но он быстро справляется со своими чувствами и опять приветливо улыбается.

— Сегодня она занимает пять номеров. Триста… триста… триста… — Числа опять не удерживаются в голове, путаются, не могу ничего запомнить. — Но я не уверен, что вам с ней удастся встретиться… Впрочем, попробуйте. Третий этаж. Вы к нам надолго? — спрашивает он вдруг без всякого перехода и, кажется, совсем не о том, о чем в самом деле хотел бы спросить.

— Мне нужно найти Алину, — отвечаю я, не дав себя сбить.

— Мне так одиноко по ночам, не с кем поговорить, — жалобно продолжает портье гнуть свою линию, словно нищий, а вернее, шпион, притворившийся нищим. Он наверняка хочет что-то узнать, что-то выведать. — Постояльцы все время меняются, но все они на одно лицо, точно это одни и те же люди.

— Вам не нравится ваша работа? — спрашиваю я. Все-таки ему удалось вовлечь меня в свой разговор.

— Не нравится. Но много ли найдется людей, которых работа устраивает?

— Я, например, свою работу люблю. Не представляю, как бы я жил, если бы не смог больше никогда написать ни строчки.

— Вам повезло. Или вы думаете, что повезло. — Портье странно, с каким-то зловещим значением на меня посмотрел. — А вот я не люблю свою работу.

— Ну, так найдите себе другое занятие.

— Это не так-то просто. — Портье горестно, со всхлипом вздохнул. — Во всяком случае, это не от меня зависит. Недавно я получил большое наследство, но это все равно ничего не изменит. Изменить может только одно — закрытие гостиницы. Но для этого время еще не настало… Ах, простите, я вас задерживаю, — вдруг спохватился он. — Уже поздно. Так вы останетесь у нас на… некоторое время?

— Не знаю.

— Понимаю, вполне понимаю. Тут как пойдет. Вам, как обычно, на третий этаж. Надеюсь, еще увидимся. — Он сонно прикрыл глаза, а я пошел к лестнице, осторожно ступая по дощечкам скрипучего паркета. Но, не пройдя и половины пути, остановился. Мне показалось, что где-то играет музыка. Прислушался, но так и не разобрал, играет или нет. Слишком далеко, слишком приглушенно, и слишком нереальная здесь обстановка, чтобы понять наверняка, что есть, а что только кажется.

— Что это за вещь? — спросил я портье для проверки, специально так неясно выразился. Но он меня прекрасно понял.

— Вторая сюита. Это у Алины. Вот потому-то я и сомневаюсь, что сегодня вам ее удастся застать.

— Я все-таки попытаюсь. — Я снова двинулся к лестнице, но опять остановился. — Чуть не забыл, вы мне не включите свет?

— Гений! — Губы портье презрительно скривились, кажется, он не расслышал мою просьбу.

— Кто гений? — опешил я.

— Бах, кто же еще?! — Он напел тему из третьей части сюиты, дирижируя сам себе. — Тоже один из причастных.

— Вы им завидуете? — спросил я, портье опять помимо моей воли втягивал меня в свой нелепый разговор.

— Завидую? — он посмотрел на меня таким взглядом, в котором смешалось множество чувств: удивление, недоверие, обида. — Вы действительно не понимаете или для чего-то решили притво-риться?

— Что же я должен понимать?

Портье продолжал смотреть на меня своим странным и в чем-то обидным для меня взглядом. Потом вздохнул и устало проговорил:

— Видно, и для этого время еще не настало. Ладно, попробую объяснить. Однажды я спас одного гения, за что и расплачиваюсь.

— Так вы включите свет? — перебил я его невежливо — мне почему-то вдруг до невозможности не захотелось слушать эту историю.

— Вот видите! Я и говорю, время еще не настало.

— Так что насчет света? — теряя терпение, напомнил я.

— Попытаюсь включить. Только, знаете ли, в этих старых гостиницах ужасная проводка. Идемте.

Он встал, вышел из-за стойки, и мы вместе начали подниматься по лестнице. Музыка все так же звучала глухо и отдаленно и совсем не становилась яснее по мере того, как мы приближались к ней, а вернее, к Алининым комнатам.

— На счастливую комбинацию можно наткнуться только случайно, — вдруг поспешным шепотом проговорил портье, будто давал какие-то последние важные инструкции.

— Вы уходите? — Я с тревогой посмотрел на него. Одному оставаться здесь мне было отчего-то страшно.

— Нет, нет, пока останусь. Да ведь нужно же включить свет.

Мы поднялись наконец на третий этаж. Портье на ощупь нашел выключатель — и коридор осветился тусклым, каким-то призрачным светом. Так он выглядел еще более жутким, чем если бы оставался совершенно темным. Мы двинулись по коридору. Возле одной из комнат портье остановился.

— Первая, — едва слышно сказал он. — Ну, что, попробуем заглянуть?

Я хотел постучать, но он отдернул мою руку и тихонько открыл дверь сам. В комнате за столом, подперев голову руками, сидел человек, смутно знакомый — тревожно знакомый. Кажется, он спал. Алины нигде не было видно. К музыкальному фону, который уже стал привычным, прибавились новые звуки: еще одна, совершенно противоположная музыкальная тема, гул и плеск моря и человеческая речь — но все это так же неясно и глухо. Человек за столом шевельнулся, вздохнул. И тут произошла удивительная вещь: я увидел то, что видит он: стал наблюдателем его сна, и сон этот поразил меня схожестью с моим давним, детским. Впрочем, совпадали только отдельные детали: берег моря, того самого моря, и хижина. Изображение было таким же неясным, как звуки, еле-еле различимым, но вполне узнаваемым.

— Ее здесь больше нет. Я так и думал, — проговорил портье и потянул меня за руку. — Пойдемте, сюда она уже не вернется.

— Кто он такой? — Я бесцеремонно показал на спящего пальцем.

— Один из образов, — портье пожал плечами, словно опять не поверил мне, не поверил, что я действительно не понимаю и спрашиваю искренне. — Первый этап путешествия.

— Чей первый этап?

— Алинин и ваш, — окинув меня жалостливым взглядом, снисходительно объяснил он, словно разговаривал с умственно отсталым ребенком. — Я-то уже все это давным-давно видел. Пойдемте, ее здесь больше нет. — И он почти выволок меня из этой комнаты в коридор. — Проверим следующий номер?

— Давайте, — легкомысленно согласился я, не ожидая удара, который обрушился на меня через минуту. Человек, который спал за столом, теперь дремал в кресле, а напротив него… А напротив сидела моя мать.

— Не успел вас предупредить, — портье неприятно, одной стороной рта ухмыльнулся, — да, честно говоря, и не знал как. — Он отодвинулся, чтобы мне было лучше видно — он хотел, чтобы я это увидел.

Они сидели молча, словно каждый из них пребывал в своем сне, и в то же время были вместе: их сны будто через соединяющиеся друг с другом сосуды перетекали из одного в другой. Ее вопросы — его ответы, ее упреки — его оправдания. Я знал, о чем они говорят, давно знал, очень давно, и хотел забыть. Но ведь он, этот сидящий в кресле, не тот. Он попросту самозванец! Лжедвойник, фантом… Я не хочу этого видеть! Не хочу, не могу, не буду!

Я оттолкнул портье и с размаху захлопнул дверь. Конечно, они не услышали шума, их единение не разрушилось.

Следующей оказалась наша комната на даче, наполненная потенциальными мертвецами. Это было еще одно неприятное видение: очередность смертей пронеслась вереницей. Там я тоже не стал задерживаться, тем более что Алина оттуда давно ушла.

Четвертая комната была не страшной: некий мужчина южной внешности, которого я сначала ошибочно принял за Винченцо, судорожно собирал вещи в дорожную сумку. Всюду были разбросаны листы, исписанные числами — конечно, из той самой рукописи, которую нашли мои незадачливые герои. Я хотел поднять один из листов, но портье меня остановил.

— Бесполезно, ничего не получится, — сказал он тоскливо и тяжело вздохнул. — Пойдемте. Осталась последняя. Если ее нет и там… Но пойдемте. Я и сам не знаю, что там. Надеюсь… Пойдемте.

— Не знаете? — Я ему не поверил. Да что там, я ведь с самого начала не верил: ни его плачущему голосу, ни его грусти. Точно так же, как он не верил мне. А эта экскурсия по Алининым снам, которую он для меня устроил, не более чем мое забытое о ней знание. Не он меня водит по комнатам, я сам открываю наугад двери — как раньше, как всегда открывал. Этот портье — всего лишь малодушный, трусливый, уродливый голос во мне, очередной мой сон.

— Ну, нет, вы не правы! — Его возмущение было настоящим — первое искренне сказанное им слово. — Все гораздо сложнее, чем вам кажется. Вы слишком много на себя берете, но вы даже не один из них, не приобщенный, и даже, что должно быть совсем оскорбительно, не главный герой вашего же романа.

— Я — не главный герой? — Мне действительно стало обидно. — Кто же тогда главный? Василий?

— Ну, не вы точно, — он отчего-то замялся. — А насчет последней комнаты, я в самом деле не знаю, что там. Предполагаю, подозреваю, но надеюсь, что все окажется не так.

— Ладно, пойдемте. Или, если вам так больше нравится: ведите. Мой чичероне[6], — прибавил я насмешливо и расхохотался, продолжая оскорблять его смехом, добивая, потому что мне вдруг, как и ему, сделалось жутко, а оттого противно.

Мы подошли к следующей двери и замерли, не решаясь открыть ее. Музыка больше не звучала. Я и не заметил, когда она смолкла. Наверное, потому, что она и не смолкла, ее просто не стало.

— Я еще никогда не подходил так близко к этой двери, — еле слышно прошептал портье. Схватился за мою руку, и непонятно было, кого он удерживает, меня или себя, или… кого-то другого? — Не в моих силах вас удержать. — Он почти плакал. Он совсем изменился! Совсем другой человек держал мою руку, передавая через нее ужасные страдания: отчаяние, муки заблудившейся совести, тоску и бессилие, обиду на вселенскую несправедливость. — Человек лишь один раз может изменить поток времени. Мой лимит исчерпан. — Портье тяжело вздохнул, гостиница ответила ему долгим скорбным эхом, будто он и она делили одно на двоих страдание. — Алина там, идите. Или не ходите, решать вам.

Я медленно потянул на себя дверь — она легко поддалась, словно устала ждать, словно ждала меня долго-долго. Обернулся. Мой проводник-портье, неискушаемый искуситель, стоял, закрыв глаза. Он не пойдет со мной.

Делаю шаг, воображая все ужасы, которые только может представить человеческое воображение — и оказываюсь в пустоте, абсолютной пустоте абсолютного безвременья. Оглядываюсь назад — дверь, исчезнув, закрылась. Или, закрывшись, исчезла? Я в нигде и ни в чем. Тишина, которую невозможно выдержать, кажется, от нее разорвется мозг, окружает меня. Пустота… Я всегда представлял ее черной — ошибался. Скорее, она похожа на густой молочный, непрозрачный туман… Нет, тоже нет. Описать невозможно. Делаю шаг, боясь, что пол поглотит мою ногу, и понимаю, что никакого пола нет, нет ничего, совсем ничего — это и есть самый ужасный ужас. Пытаюсь вдохнуть воздух — и опять ничего не выходит: невозможно вдохнуть то, чего нет. На мгновение — нет, не знаю насколько, мгновений здесь нет — меня охватывает паника: боюсь задохнуться, боюсь провалиться… не знаю куда. Боюсь слиться с этой страшной пустотой, исчезнуть. Кричу, но крик не выходит, потому что исчезли слова, исчезли все звуки, даже во мне.

Вернуться назад! Добежать, доплыть, долететь до двери. Она должна быть совсем близко, прямо за мной. Я не знаю, зачем здесь оказался, но помню еще, что оказался, а не был в этой пустоте всегда, пришел оттуда, из коридора, из внешнего, почти реального мира. Значит, в коридор и нужно вернуться.

Вернуться не вышло. Но я вдруг почувствовал, что здесь не один, что пустота хоть и пустая, но включает кого-то еще, кроме меня. И тогда вспомнил: Алина. Я пришел за Алиной. Я должен ее найти. Но как?

Перебираю все известные мне житейские способы поисков: отмерить десять шагов вперед, не наступая на трещины в асфальте, резко поднять голову — и увидеть. Нет, не годится! Оставить в покое недописанную строчку, закрыть ноутбук, подойти к окну — и увидеть… Тоже не то! И потемневшая от дождя дорожка не подойдет. И простой человеческий зов, полный отчаяния. Что же мне делать?

Напрягаю все силы, воскрешая в памяти ее лицо, ее жесты, походку. Не выходит! Пытаюсь снова и снова. И вот неясные еще, смутные очертания начинают проступать. Числа вихрятся, числа заслоняют образ. Я кричу, мне все равно, что крик не выходит, я кричу и кричу. Пустота наполняется темным, пустота превращается в темноту, запах гари бьет в нос, застаревшей гари и сырости… Здесь когда-то, очень давно был пожар. Я кричу, образ больше не виден.

Темнота, как дурнота обморока рассеивается. Передо мною квадрат окна. Я слышу голоса позади себя, я чувствую чьи-то настойчивые прикосно-вения.

— Остановитесь, Иван!

— Вы с ума сошли?!

Оборачиваюсь — Артур и Василий крепко держат меня. Я стою на подоконнике, окно распахнуто. Они затаскивают меня назад. Не удержав равновесия, мы падаем на пол комнаты в городе моего детства.

Черная ночь, наступившая вслед за убийством Александра Ивановича, которое ей пришлось пережить, проявилась в темноте подвала. Алина спустилась сюда, чтобы узнать, кто звонил в дверь первый раз, а оказалась снова в самом страшном своем воспоминании. Хищная пасть открытого сейфа разверзлась перед ней, как бездна. Все тело ее затекло, руки заледенели. Придя в себя, она обнаружила, что сидит на полу в подвале, хотела встать, но не смогла даже пошевелиться, не смогла отвести взгляд от черноты сейфа. Израненные, покалеченные числа стонали от боли. Теперь, даже если бы она захотела, не смогла бы их выстроить в стройный ряд бесконечной последовательности. Что же ей делать? Как выбраться отсюда? Иван. Только он может ее спасти, вывести из страшного подвала, удержать на краю бездны.

Но Иван далеко. Его больше нет в этом городе, он пишет роман у себя в квартире, в той реальности, в которую ей самой не найти теперь вход. Пишет и радуется, что роман сдвинулся с мертвой точки.

Раненые числа зашевелились, пытаясь устроиться поудобней, но не нашли подходящего положения своим изувеченным телам. Картины, порождаемые ими, кровоточили, как когда-то ее пальцы, сжимающие маркер. Успеть записать… Успеть пережить. Чтобы понять, как и почему они все оказались связаны.

С чего все началось? С дачи, на которой собрались семеро приговоренных? Нет, раньше. Тогда, может быть, с писем Дамианоса Ирине Викторовне?

— Я пишу себе письма, — прошептала Алина магическую фразу, чтобы хоть немного успокоиться. Но фраза опять обманула, не помогла, вызвала новое кровоточащее видение: страшные сны Александра Ивановича. А эти сны опять привели ее в красную комнату.

По кругу, по кругу. Ее сознание бежит по кругу, и никогда ей из этого круга не выбраться. Черная ночь следует вслед за убийством, черная ночь перетекает в темноту подвала. Разверстая пасть железного ящика поглотит ее. Если Иван не придет за ней, она соскользнет в эту бездну.

Иван не придет, ему ее не найти — дорожка, по которой они шли (она впереди, он позади, но все равно впереди), опустела. Остался только круг, она бежит по этому кругу, снова и снова переживая чужие жизни, чужие смерти. Где конец? Где начало? Числа… Откуда они взялись в ее голове?

Обежав новый круг, Алина не удерживается и соскальзывает в бездну.

Наверное, так себя ощущает мертвый в свою первую ночь в могиле. Ужас и безнадежность одиночества овладели ею, когда все звуки смолкли. Не оставляйте меня здесь одну, вернитесь, пожалуйста! — хотелось ей крикнуть, но и ее собственный голос тоже покинул Алину. Безмолвие полное, тишина совершенная. Если бы можно было уснуть и перестать ощущать. Если бы можно было заплакать и ощутить себя. Но ни сон, ни слезы здесь невозможны.

Бесконечность отчаяния длится и длится, безвременная бесконечность отчаяния.

Наверное, так ощущает себя мертвый, когда первая ночь в могиле проходит. Острый приступ одиночества и ужаса переходит в хроническую фазу. Притерпелась, впустила ужас внутрь своего тела и немного его отогрела. Ужас в ней, как постоянная боль. Алина осознала безнадежность и смирилась.

А безвременная бесконечность все длится.

Больше она ничего не ощущает, ни страха, ни одиночества. Оцепенела в бесчувствии — бесконечность безвременья свободно, не встречая преград, перетекает через нее. Тишина в пустоте повисла, и ничего не происходит.

Долго, долго не происходит, она уже почти растворилась в этом небытие. Занесенная снегом могила…

Но вот что-то вдруг изменилось. Могилу на кладбище, где она похоронена, пришли навестить? Легчайший толчок воздушного потока пронесся мимо, не задевая ее. И опять. И еще раз. Тень, только тень его голоса, но Алина его узнала. Иван. Он кричит, он зовет ее. Он здесь, он поможет. Но как же ответить ему, если слов больше нет, если в ней все звуки исчезли? Нужно вспомнить свой крик и вытолкнуть его из себя. Крика не вышло, он прошел в пустоту без звука.

Иван ее не услышал, ушел, но Алина больше не мертвая. Она ощущает, как сквозь закрытые веки проникает ярчайший свет, жар огня отогревает окоченевшее тело. Алина открывает глаза — свет ослепляет. Ослепленная, но живая, она стоит на твердой поверхности некоего пространства, воздух наполняется звуками, множеством звуков. Слух еще не освоился и не различает их значение. Так проходит какое-то время, Алина ощущает ход его движения — время здесь существует. Но вот и слух, и зрение приходят в норму. Она понимает, что находится на улице какого-то города.

Ночь. Улица объята пламенем пожара. Но ей не страшно. Огонь завораживает. Она смотрит на пламя, не может отвести взгляд, не может оторваться. Пытается вспомнить, что же произошло и как она здесь оказалась. Было безвременье, небытие… Нет, все это возникло позже, через множество веков. А сначала была любовь, необыкновенная, не такая, какая возникает между мужчиной и женщиной (напрасно Феано ревновала) — любовь двух посвященных в тайну бытия. Тайну, которая пока не открылась, но всегда присутствовала в их душах. И были беседы без слов, и был шорох ночного моря, и была музыка, та, которую запишет другой посвященный в других веках, подслушав ее у хора священных чисел. И было чудо, да не одно, произошедшее на ее глазах. И было безграничное счастье. Несмотря ни на что. Но потом…

Крики людей раздаются повсюду — отчаяния, страха и боли. Только Алине одной не страшно, не больно, словно она простой зритель, словно все происходит не по-настоящему. Но, конечно, это не так. Просто все это уже происходило — не с ней, а с той, которая жила задолго до нее.

Но нужно сделать то, для чего она здесь появилась. Напрягая все силы, она смогла наконец отвести взгляд от огня и увидела, что на земле, в двух шагах от нее, лежит человек. Волосы почти совсем обгорели, лицо обожжено, глаза закрыты. Пифагор. Наконец-то она его нашла! Он пострадал одним из первых. Как только эти страшные люди напали на школу и подожгли здание, весть распространилась по всему городу. Но тогда она уже была здесь, только никак не могла отыскать его. Потоки времен — прошлого и настоящего — завихрились в ее голове, вызывая легкую тошноту, мешая сосредоточиться на том, что от нее требуется сделать сейчас. На мгновение возник образ красной комнаты. Но она прогнала его, приказала себе об этом не думать. Подошла к лежащему на земле Пифагору ближе, присела возле него на корточки и стала ждать, когда он заговорит, боясь пропустить момент. Вот губы его дрогнули, Алина замерла, вся обращаясь в слух, напрягаясь до предела — писать здесь нечем, не на чем и незачем, придется запоминать. Но губы его сложились в улыбку, умиротворенную, светлую: он сделал свой выбор, — и не произнесли ни слова. Значит, чисел не будет? Ей стало горько и ужасно жалко его. И в то же время она испытала к нему благодарность. Она знает, он прав. Понимает, почему именно такой выбор он сделал. Пребывая между жизнью и смертью, там, на берегу моря, в хижине, он увидел то, что произойдет: через много-много веков две половины его несогласной с собою души возродятся в двух разных людях, один из них снова вычислит то, что вычислил бы он, отправившись в Метапонт, разочаруется и станет убийцей, и последует хоровод смертей… Он все это увидел. Все. И роман Ивана, и двух бизнесменов, нашедших рукопись в подвале дома Дамианоса, даже ее, Алину, стоящую здесь, этой ночью, на этой улице, и понял, что Число гармонии может явиться только числом разлада. Он не доживет до глубокой старости, он умрет сейчас, через мгновение, на ее глазах. Он не отправится в Метапонт, он сам так решил.

Алина наклоняется над ним, этим святым в обгоревших почерневших белых одеждах, совсем низко, целует в обожженный лоб. По лицу его скатываются слезы — ее слезы, понимает Алина и только тут замечает, что плачет.

— Прощай, прощай, Пифагор, — быстро и нежно шепчет она, быстро и нежно целует, ощущая на губах вкус своих слез.

— Прости, Феано, — еле слышно говорит он — голос его как нитевидный пульс умирающего, вот-вот прервется, вот-вот перестанет звучать. — Не держи зла на мою жену. Она не знала, что не ты убийца.

— Как и та, другая в моем веке.

— Ничего этого не будет. Сейчас все закончится.

— Феано просто ревновала тебя ко мне, — не удержавшись, сказала Алина, опять перепутав время. — Но ты прав, сейчас все прекратится. И любовь, и ревность, и я. Ведь ты так решил.

— За себя, но не за тебя. Твой путь еще не окончен. Твой путь продолжится.

Где-то над головой вспыхивает ярко, раздается ужасный треск. Алина поднимает глаза — над ними горит балка и вот-вот обрушится. Ну, что ж, значит, так суждено: они погибнут вместе. Ей не страшно, не жалко, наоборот, она испытывает огромное облегчение.

И все же непроизвольно зажмуривается. И потому не видит, как приходит спасение. И радуется, не понимая в первый момент, что спасение это — крах: победа Пифагора над собой, которая далась ему с таким трудом, аннулировалась руками спасителя. Обыкновенный человек из толпы, привлеченный пожаром, в последний момент его вытащил. Перенес в безопасное место и теперь пытается привести в чувство. Случайный человек, обыкновенный прохожий. Балка падает как раз на то место, где они за несколько секунд до этого находились. Горящая балка задевает своим концом какую-то женщину, та, раненая, ужасно кричит, толпа отвлекается на нее и не видит, что происходит.

Спаситель оказывается владельцем гостиницы, где когда-то останавливался Пифагор. Он его узнает и приходит в волнение.

— На берегу, неподалеку от города есть хижина, — говорит он не пришедшему до конца в себя Пифагору, — там мы укроемся до утра. А завтра отправимся в Метапонт, у меня там брат, он вам поможет.

Почти на руках он выносит Пифагора на берег, Алина плетется за ними, она ничего не может изменить. Мокрый песок снежным холодом замораживает ноги, ледяные волны окатывают ее, вызывая дрожь. Так они доходят до хижины. Спаситель с Пифагором скрываются в ее темное нутро. Алина садится у порога. Там в отдалении скорбно воет собака Ивана. Звезды гаснут, и Алину поглощает тьма.

— Что это с вами было? — Артур озабоченно заглядывает мне в лицо. — Принесите воды, скорее! — командует Василию и снова переключается на меня.

— Пусть лучше выпьет ликеру. — Василий протягивает Артуру рюмку, тот передает ее мне, я механически отпиваю и медленно, как после глубокого обморока, прихожу в себя. Улыбаюсь своим товарищам — или героям? — и принимаю независимый вид. Им совсем не нужно знать, что со мной было, а главное — где я был.

— Так что случилось? Вы так внезапно бросились к окну…

— Просто хотел проверить одну штуку. — Я хитро посмотрел на Василия. — Пытался перевоплотиться, да вы помешали.

— Не стоит. — Василий потер поврежденную при падении ногу. — Хоть и второй этаж, но высоко.

— Ну, не стоит, так не стоит, — легко согласился я и, продолжая играть свою роль, встал с беззаботным видом, сунув руки в карманы пиджака, прошелся по комнате. В правом обнаружился какой-то довольно громоздкий предмет. Я его вытащил, посмеиваясь, шутовским движением фокусника. Это оказался ключ на деревянной груше — как я мог о нем забыть?

— Дайте-ка, — Артур потянулся к ключу, с интересом посмотрел на номер. — Здорово! — непонятно чему обрадовался он. — Значит, мне это не приснилось, вы действительно были там, в моем номере в эту самую счастливую в моей жизни ночь. Так я и думал!

— Покажите! — Василий отобрал, почти грубо, ключ у Артура. — Вы были там? — Он посмотрел на меня с испугом. — В ту самую ночь? — И вдруг неожиданно зло закричал: — Врете вы все! Вы знаете больше, чем написали, чем хотите показать! Вы были там, вы все слышали! Вы подслушали наш разговор!.. А теперь хотели сбежать. Да вы попросту собирались нас кинуть!

— Эй, полегче, полегче! — Артур встал между нами, загораживая меня от Василия, который выглядел весьма агрессивно. — Этот ключ от моего номера, при чем здесь вообще вы?

— Нет, это ключ от нашего номера! — взвыл Василий. — От номера, который восемь месяцев назад мы сняли с Вячеславом. Он там был в ту ночь, он все слышал, а теперь… — Василий схватил за плечи Артура, пытаясь его оттолкнуть от меня. Артур вывернулся и замахнулся, готовясь ударить его по лицу. Ну, что ж, придется им все рассказать, другого выхода нет.

— Сядьте и успокойтесь! — закричал я на них обоих. — Этот ключ от моей комнаты, которую я никак не могу найти. Впрочем, сегодня я ее и не искал… Я искал Алину.

Они вдруг сразу успокоились и уселись по своим местам. А я ощутил, что Алина где-то близко. И запах застаревшей гари снова ударил мне в нос, и запах сырости.

— В наших общих интересах ее поскорее найти, и прежде всего в ваших. — Я повернулся к Василию.

— Найти? — он растерянно посмотрел на меня. — Кого найти?

— Алину Купцову.

— Зачем нам ее искать? Я же вам сказал: она в сумасшедшем доме, — пробормотал он раздраженно.

— Нет, она здесь. — Я замер, прислушиваясь к своим ощущениям. — Никак не могу понять где. Вы, Василий, должны мне помочь.

— Мне-то это зачем, какой мне прок в этой сумасшедшей убийце?

— Она не убийца. А прок вам самый прямой: если кто и может узнать вторую половину шифра, так это Алина.

— Интересно, каким образом?

— Просто поверьте мне: она может. Он у нее в голове.

— Поверить вам? После того как вы меня обманули?

— В чем это я вас обманул?

— Вы слышали наш разговор в ту ночь, в гостинице, и не сказали. Вы хотите сами воспользоваться… Вы хотите меня кинуть!

— Не понимаю, о чем вы. В гостинице, если на то пошло, я был сегодня, сейчас. Забавный там, кстати, портье, — прибавил я, чтобы разрядить обстановку. И хотел рассказать, как смешно он подпевал призрачной, едва различимой сюите и сам себе дирижировал, но Василий перебил меня неожиданной выходкой. Схватив со стола бутылку с ликером, он в непонятной ярости грохнул ее о стену.

— Он никакой не портье, и вы прекрасно это понимаете! — завопил он не своим голосом. — И хватит надо мной издеваться!

Артур встал, не спеша подошел к нему и отвесил пощечину:

— Придите же вы наконец в себя, — спокойно проговорил он и сел на свое место с таким видом, словно исполнил свой долг.

Я не стал дожидаться конца их разборки — все это ужасно отвлекало, вышел в другую комнату, ту, с единственным креслом у окна, с видом на балкон дома напротив. Алины там, конечно, не было. Но я чувствовал, что она где-то здесь. Где?

Сел в кресло, прикрыл глаза. Запах гари и сырости усилился. Ну да, в этом доме несколько лет назад был пожар. Здесь и где-то еще, много раньше, давно, очень давно. Запах гари и сырости. Мне представилась хижина… Нет, не то. Но хижина не желала уходить. О чем говорил Василий до того, как перешел к рассказу об Алине? О чем я уже написал в своем романе? Близко, близко, но никак не могу ухватить.

Рукопись. Все с нее началось. Все ею, очевидно, закончится. Почему Василия так взбесил портье? Нет, не то, не нужно сейчас на это отвлекаться. Рукопись… Они нашли ее в железном ящике, в подвале дома. Дом они купили после пожара. Сумасшедший математик-самоубийца… Нет, о нем уж точно не сейчас! О нем по возможности никогда! Итак, в подвале сгоревшего дома в железном ящике они нашли эту рукопись. Запахи сырости и гари в подвалах остаются дольше. Запах сырости…

Я бросился назад в кабинет Василия. Он что-то эмоциональным шепотом втолковывал Артуру — пытался теперь его перетянуть на свою сторону, невзирая на пощечину, раз во мне разочаровался?

— Где у вас вход в подвал? — закричал я с порога, мне было совершенно наплевать на перемену ко мне Василия.

— Там же, где у всех, — надменно произнес он, — внизу, разумеется.

— Подвал заперт на ключ?

— Не знаю. Не помню. — Он задумался. — Нет, чего его запирать? Он пустой, там нет ничего. Мы там даже ремонт не успели доделать.

— Пойдемте! — закричал я. — И поскорее!

— Зачем? — Василий, набычившись, смотрел на меня, не желая сдвигаться с места.

— Нужно проверить. Возможно, Алина там.

— С какой стати ей быть в моем подвале?

— Да, да, пойдемте, — поддержал меня Артур.

Василию ничего не осталось, как подчиниться. Он нехотя поднялся и пошел к двери, всем своим видом показывая, что подчиняется грубой силе.

Втроем мы спустились по лестнице, под ней оказалась деревянная дверь, которую я раньше не заметил. Василий толкнул ее — запах гари и сырости здесь просто сбивал с ног.

— Странно, — пробормотал Василий, — вроде просушивали хорошо. И проветривали. Надо было…

Я не стал его дослушивать, я уже понял, что Алина здесь. Сдвинув Василия в сторону, я побежал вниз, в подвал.

Алина сидела на полу, привалившись спиной к стене. Перед ней лежал старый металлический сейф, дверца его была распахнута.

— Алина! — Я бросился к ней. Глаза ее были широко раскрыты и смотрели в каком-то застывшем ужасе в никуда. Я легонько похлопал ее по щеке — щека оказалась ледяной, на мое прикосновение Алина никак не прореагировала. Я развернул ее к себе лицом, заглянул в ее распахнутые, наполненные ужасом глаза и вдруг явственно услышал ее мысли.

Темнота видит меня, она живая, разумная и подвижная, она наполнена множеством образов, порожденных моим ужасом. Ее формы постоянно меняются, в точности следуя, словно движения танцора в такт музыке, кошмарам моего разума. Черный сгусток — и я внутри сгустка — превращается в страшный зубчатый замок. Я — это замок. Я — вместилище страха и ужаса. Я порождаю черные тени, я населяю свой замок — себя. Темнота меня видит, темнота за мной наблюдает. Темнота — не разумна, она и есть разум. Мой разум, мой ужас.

Замок рассыпался, тени слились. Тени родили огромного черного зверя. Зверь — это я, зверь на меня надвигается… Пасть его разевается шире и шире, пасть его — черное бездонное нутро железного ящика.

Вынести поток этого черного ужаса я больше был не в состоянии.

— Алина! — закричал я, заглушая своим криком кошмар ее мыслей. Никакой реакции. Я обхватил руками ее ледяное лицо. Надеясь согреть, привести в чувство? Не знаю. Ужас из ее широко открытых глаз перебрался в меня, растекаясь по телу, заражая его как гангрена. И я вдруг понял, что не могу отвести взгляд, заворожен, парализован ее ужасом. Ее ужас — живое разумное существо, он видит меня, он смотрит в меня.

— Она умерла? — услышал я чей-то вопрос, но не понял, кто его задал.

— Здесь слишком душно, нужно ее отсюда вынести, — сказал кто-то еще. — И вызвать врача. Не знаю, как здесь это можно сделать. Ах, черт! Этот сейф…

— Вы думаете, она знала шифр? — Испуганный шепот вползает в мой мозг, я не верю шепоту, он совершенно неуместен.

Где-то позади меня с железным грохотом захлопывается дверь, с ржавым скрежетом поворачивается в замке ключ… И мне становится немного легче. Во всяком случае, я могу оторвать взгляд от ее глаз и повернуть голову. Артур на корточках возится с сейфом.

— Мне кажется, так будет лучше… — говорит он и с надеждой смотрит на Алину. И я, осмелев, поворачиваюсь к ней и снова заглядываю ей в глаза.

Пасть с ржавым скрежетом захлопнулась, зубы щелкнули в бессильной ярости, зверь отступил на шаг и замер. Я смотрю ему прямо в глаза, я могу теперь смотреть ему прямо в глаза. Сгусток тьмы колыхнулся, зверь рассыпался, как до этого замок. Темнота замерла.

Не отрываясь от ее глаз, продолжая слушать ее мысли, поднимаю Алину на руки и несу из подвала. Бесконечно тянутся ступеньки. Дверь совсем близко, но никак не дойдем. Ноги утопают, словно в песке, видно, ступени от старости раскрошились. Голоса позади превращаются в равномерный гул. Гул и плеск. Как трудно идти по песчаным ступеням! Голова Алины безжизненно болтается в такт моим шагам — и это шевеление придает подобие жизни. И вселяет надежду: мы обязательно дойдем.

Дойдем до двери. Ведь она совсем близко. Как только кончится ночь, так и дойдем.

Темнота растеклась и превратилась в ночь. В обыкновенную ночь, которая кончается. Я слышу гул моря и узнаю эту ночь. Осматриваюсь и вижу собаку Ивана, и черную хижину, на ее пороге я и сижу. Я знаю, он придет за мной и заберет меня отсюда.

Ночь расслаивается на ночь и ночь. Нам нужно вырваться, перейти из одной в другую. Хижина, море, щенок… Не стоит смотреть, не стоит слушать гул моря. Просто идти, не думая. Довериться памяти тела.

Ноги утопают в песке, ветер бьет в спину, словно подталкивая вперед. Небо светлеет. Шаг, еще шаг — и я ощущаю под ногами твердую почву. Вот она, моя тропинка, затерявшаяся в траве, по ней я когда-то спускался к пляжу… Не вспоминать, просто идти. Тропинка выводит к старинному дому с великаном в черной широкополой шляпе, он кивает, подбадривая: все правильно, ты идешь верным путем, ты обязательно дойдешь до цели. Улица изгибается, сливается с моим телом. Улица перетекает через меня в Алину.

Дверь окрасилась розовым — вот и рассвет. Осталось немного, всего пара ступеней. Я дохожу, хочу открыть дверь, но она сама передо мной распахивается. На пороге стоит великан в черной шляпе и почему-то в белом плаще. Да это Винченцо.

Реальность, сделав головокружительный поворот, вернулась. Все встало на свои места. Белые одежды Винченцо материализовались в обычный медицинский халат. Да и он сам из мистически загадочной фигуры таинственного великана перешел во вполне реальную категорию — знакомого Василия, врача, к которому тот не раз обращался, когда был в этом городе. Позвонил ему и сейчас. А так как больница, где работал Винченцо, находится неподалеку, он смог приехать очень быстро.

Винченцо помог мне перенести Алину в кабинет Василия. Мы положили ее на диван. И тут реальность, совершив новый виток, перестала мне нравиться. Сцена воскрешения Алины напоминала какой-то нарочитый фарс, который устроили специально для меня с единственной целью, чтобы я поверил в реальность происходящего. Винченцо громко рассмеялся, наступив в лужу ликера.

— А вы, смотрю, тут веселились! — воскликнул он по-итальянски, но мне показалось, с русским акцентом, и с комичной брезгливостью двумя пальцами поднял отбитое горлышко бутылки.

Василий довольно фальшиво разыграл сму-щение:

— Просто бутылка случайно разбилась, выскользнула из рук, — ответил он на чистом русском языке, и Винченцо его понял — это было ясно по выражению его лица. — Как она? — Василий кивнул в сторону Алины, изображая сочувствие. — Придет в себя?

— Конечно!

И запах обязательного нашатыря вперемешку со штампованной латынью Винченцо, на которую он свободно, к месту и не к месту, переходил со своего странного итальянского с подозрительным русским акцентом. И его медицинские ритуалы, которые он совершал над Алиной, сопровождая озабоченным бормотанием: так, так, так, зрачки на свет реагируют, это хорошо, пульс приходит в норму. И треск вскрываемой ампулы, и пустая упаковка от шприца, в торопливой небрежности брошенная на пол… Все это было слишком обычным, слишком таким, каким должно было быть в такой ситуации. И потому, хоть я и сам стремился поверить, хоть и выхода у меня другого не было, кроме того, как поверить, я не верил ничему. Не верил, что Винченцо — просто знакомый Василию врач. Его роль здесь совсем иная. Не верил, что именно его медицинские действия выводят мою Алину из этого странного транса. Не верил Василию, его слишком неприкрытой деловой жадности, с которой он смотрел на то, как Алина приходит в себя. Не поверил даже искренности Артура, когда он спросил у Винченцо:

— Что это с ней было? Обморок? Но теперь ведь ей лучше, правда?

Не поверил, несмотря на то, что в этом балагане он был единственным бескорыстным человеком, единственным по-настоящему живым и цельным.

— Да, ей гораздо лучше. Синьорита полностью в сознании, никакой опасности нет. Она больше не будет нас пугать, она будет хорошей девочкой. Верно? — Он ласково похлопал Алину по щеке. — Собственно, мне здесь больше делать нечего.

Винченцо театрально поклонился каждому из нас, показывая, что роль его закончена, и ушел со сцены.

Алина дышала спокойно и ровно, глаза ее были закрыты.

— Пойдемте, ей нужно поспать, она потеряла много сил… — сказал Артур, но Василий нетерпеливо от него отмахнулся:

— Нет, нет! Наоборот! Пока она в сознании… То есть, я хотел сказать, ей нельзя сейчас засыпать, а то вдруг опять… — Он сел на диван возле Алины, потряс за плечо: — Вы меня слышите? — Алина открыла глаза и вполне осмысленно на него посмот-рела. — Не спит! — обрадовался он. — Вот видите! Алина! — Он взял ее руку и сжал. — Иван мне сказал, что вы знаете одну вещь, очень важную для меня. Вы должны сосредоточиться и мне ее сказать.

— Оставьте ее в покое! — Я ужасно был возмущен, ну можно ли быть таким меркантильным! Да еще меня приплетает. — Не сейчас! Успеете!

— А вдруг не успею? — нагло спросил Василий, он уже совершенно не церемонился ни со мной, ни с Алиной, настолько жадность его обуяла. Вероятно, он уже и не помнил о той высшей миссии относительно рукописи, которую себе приписывал, его опять интересовала только ее материальная ценность. — Иван говорил, что вы знаете шифр, весь шифр сейфа в банке.

Она посмотрела на него непонимающе.

— Три, восемь, пять, — подсказал он, — это начало, только половина. А дальше? Мы положили рукопись в сейф в банке и разделили с Вячеславом, моим компаньоном, шифр на две половины: одну запомнил я, другую — он, — торопливо стал объяснять Василий. — Но мой компаньон погиб, а мне необходимо открыть этот сейф. Подскажите, пожалуйста. Вы знаете!

— Нет. — Алина медленно покачала головой. — Я не знаю.

— Ах, черт! — Он в досаде стукнул кулаком по дивану, едва не попал по руке Алины. — Неужели не знаете?

— Не знаю, — она снова качнула головой.

Василий отскочил от дивана, словно его оттолкнули, и, заломив руки в театральном горе, которое все же было настоящим, забегал по комнате.

— Так какого черта вы мне морочили голову? — напустился он на меня, сделав несколько кругов.

— Я не утверждал, что Алина его точно знает, я только предполагал.

— Но ведь я рассчитывал… — Василий опять в отчаянии заломил руки.

— Так вам и надо! — Артур злорадно рассмеялся — отчаяние Василия его совершенно не тронуло. — Пойдемте, девушке действительно нужно отдохнуть. Пойдемте, пойдемте. — Он крепко взял Василия под руку и насильно вывел из кабинета.

Они вышли, а я остался и довольно долго стоял и смотрел на Алину. Глаза ее опять были закрыты, кажется, она уснула. Стоял и смотрел, и вдруг почувствовал к ней невероятную нежность и любовь. А в следующую минуту подумал, что было бы гораздо лучше, если бы такое сильное чувство испытывал к ней не я, а Артур. Он и она — два моих самых чистых, самых любимых героя — прекрасно бы подошли друг другу. И тут понял, что когда-нибудь так и будет. И, испытав самое настоящее счастье, наконец поверил в реальность.

Я повернулся, пошел к двери, стараясь ступать тихо-тихо, чтобы не разбудить Алину, но оказалось, что она не спит.

— Подождите, Иван, не уходите! — окликнула она меня. — Я должна сказать кое-то важное.

Шифр, мелькнуло у меня в голове, она не захотела открыть его Василию. И тут же, устыдившись и почти испугавшись, подумал: неужели и для меня этот шифр так много значит, неужели и я смогу пойти на все что угодно, лишь бы его узнать? Пусть для другой цели, но все же…

— Может, потом, Алиночка? — поборов искушение, ласково сказал я. Мой голос показался мне фальшивым, и потому я поскорее прибавил: — Вы бы сейчас отдохнули…

— Нет, не потом, сейчас, — твердо проговорила она. — Подойдите, пожалуйста, поближе.

Я послушно подошел, оправдываясь тем, что она ведь сама попросила, это вовсе не потому, что я жажду узнать. Наклонился к самому ее лицу, боясь пропустить хоть звук, сосредоточил все свое внимание — числа все время от меня ускользают и не желают запоминаться. Услышал, как она сглотнула слюну, как перевела дыхание, мне показалось, что даже слышу, как бьется ее сердце — до такой степени был напряжен мой слух.

— Этот итальянец… Винченцо, — прошептала Алина и замолчала на целую вечность. Я все стоял, наклонившись, весь подавшись к ней, в жутком напряжении, и ждал. — Это он, — наконец снова заговорила Алина, — это он первый раз позвонил в дверь, это он убил Вячеслава.

— Что?! — Я совсем не к тому приготовился, совсем не то хотел услышать и потому подумал, что ослышался.

— Убийца — Винченцо, — четко, выделяя каждое слово, повторила она. — Я видела его в кабине грузовика, который умышленно столкнулся с автомобилем Вячеслава. Я узнала его, когда он мне делал укол. А сначала я думала на другого, они ведь слегка похожи, — тихо прибавила она. — Глупо было так думать, ведь тот к этому времени давно уже был мертв.

— Но зачем? Зачем ему было убивать Вячеслава?

— Не знаю. — Алина вздохнула. — Этого я не успела увидеть. Все пронеслось в одну секунду: искаженное страхом лицо, столкновение, грохот. Я только знаю, что убил Винченцо. Это было его лицо.

Я был потрясен, такого поворота никак не ожидал. Но нужно было как-то ее успокоить.

— Ладно, Алиночка, — проговорил я, — не думайте сейчас об этом, постарайтесь уснуть.

— Постараюсь, — она как-то хитро улыбнулась, — уснуть как раз не трудно, ведь укол, который мне сделал убийца, снотворный.

— Вот и хорошо, — невпопад сказал я. — Я буду в соседней комнате. — И вдруг испугался. — Как снотворный? Что вы имеете в виду? Это…

— Нет, нет, просто снотворный, успокоительный, обычный укол. — Она опять улыбнулась своей хитроватой улыбкой. — Идите, у меня действительно глаза слипаются.

Я вышел. Артур и Василий неприкаянно бродили по пустой комнате в ожидании меня. Кресло было только одно, никто из них не решился единолично его занять.

— Ну, что, как она? — В голосе Артура слышалась самая искренняя озабоченность, без всякого меркантильного подтекста. — Спит?

— Почему вы так долго? — нетерпеливо перебил его Василий. — Вы с ней разговаривали? Она вам что-нибудь сказала?

— Нет, ничего. — Я постарался придать своему голосу твердость — рассказывать о Винченцо сейчас было никак нельзя. Сначала мне хотелось самому все осмыслить. Не знаю, поверил мне Василий или нет, но взгляд его стал еще более враждеб-ным.

— И что нам теперь делать? — спросил он так, будто я был виноват в том, что Алина не знает шифра.

Я ничего не ответил, прошелся по комнате из конца в конец, включаясь во всеобщую неприкаянность. Некоторое время мы вот так бродили, молча, будто заключенные на прогулке.

— Слушайте, — Артур повернулся к Василию, — такой большой дом, а даже присесть не на чем, у вас здесь что, только одна комната с мебелью?

— Есть еще одна, но там… — Василий растерянно посмотрел на меня, словно хотел, чтобы я за него все объяснил. Я пожал плечами, не понимая, что он имеет в виду. — Ладно, — он тяжело вздохнул, — пойдемте. Это внизу.

Мы спустились на первый этаж все по той же внешней лестнице. Василий достал из кармана ключ и открыл дверь — дом был разделен на две отдельные, не соединенные внутренним переходом квартиры.

— Проходите! — пригласил он нас, а сам затоптался на пороге. Мы прошли большой холл, точную копию холла на втором этаже, и оказались в точно такой же, как там, наверху, комнате. Абсолютно пустой. И только тогда Василий наконец решился войти.

— Это здесь, — он указал взглядом на дверь, предлагая нам самим ее открыть.

Это оказался еще один кабинет, с таким же набором мебели: диван, два кресла, стол с компьютером и маленький столик. Только обивка была не белой, а кремовой, а на столике стояли три фужера, бутылка из-под вина и совершенно засохший букет желтых роз.

— Это кабинет Вячеслава. Я не входил сюда со своего дня рождения, — задумчиво и печально, словно делясь какой-то сокровенной тайной, проговорил Василий.

— Что так? — Артур издевательски засмеялся — он почему-то совсем не мог сочувствовать Василию, раз и навсегда решив для себя, что тот не имеет права на человеческое отношение. — Личная драма?

— Да нет. — Василий подошел к столику, взял пустую бутылку, зачем-то закрытую пробкой, машинально вытащил пробку, понюхал. — Странно, прошло полгода, а запах вина остался и совсем не изменился. — Никакой личной драмы.

— Что же тогда? — Артур сел на диван, Василий сердито, будто тот сделал что-то недозволенное, на него посмотрел. Заметив это, Артур нахально на диване развалился, показывая всем своим видом, что ему совершенно наплевать на то, как к этому относится Василий. — Так что же еще, если не личная драма? — Он взял с подлокотника подушку, чтобы устроиться с наибольшим комфортом. Под ней оказалась книга. В черной обложке, изрядно потрепанная. Я ее сразу узнал! Много лет эта книга служила мне чем-то вроде талисмана, я ее всюду с собой носил, а потом она вдруг пропала. Артур положил книгу себе на колени, усмехнулся. — Густав Майринк «Голем», — прочитал он с нарочито серьезным выражением. — Надо же! А по вашему виду не скажешь, что вы что-то читаете.

— Это Вячеслава, — почему-то виновато стал объяснять Василий. — Она у него была чем-то вроде талисмана, он ее повсюду с собой таскал.

Мне стало нехорошо, я довольно грубо выхватил у Артура книгу. Я вдруг понял, при каких обстоятельствах она пропала: я ее оставил на даче, когда приезжал туда, чтобы прочитать эти письма, за два дня до того, как все они там собрались. Оставил, а Вячеслав, получается, ее прихватил. Прихватил и сделал своим талисманом.

— Он вообще с ней не расставался, — продолжал Василий, — а в свой последний день, получается, забыл. Нельзя забывать талисман…

— Нельзя присваивать себе чужой талисман! — перебил я его. — Эта книга — моя, она не могла приносить ему удачу…

— Но приносила же, — возразил Василий, — он брал ее на все важные сделки.

— Особенно если учесть, при каких обстоятельствах он ее присвоил. Я вообще не понимаю, как ему в голову пришло ее взять. Присваивать чужой талисман — все равно что…

Мне стало душно, голова ужасно закружилась. И, видно, со мной приключился легкий, секундный обморок, потому что чем еще объяснить, как не обмороком со сновидением, мое внезапное перемещение: я вдруг оказался у окна, в той самой комнате… Девушка-цветочница на балконе накручивала бумагу на проволоку. Да, мой компаньон опаздывает, непозволительно опасно опаздывает. Тревога моя все нарастает. А в голове вертятся странные чуждые образы.

— Это как перепутать шляпы, — подумал я, отвечая образам.

— Что? — пронзительный голос вывел меня из транса. — Что вы сказали? Как перепутать шляпы? — Василий так резко дернул меня за плечо, что я чуть не свалился с дивана. — Да, я думал об этом тогда, в тот самый день… Не знаю почему, все время крутилась эта чертова шляпа, а потом вы в точности описали мои мысли в своем романе. Но где я об этом читал, о шляпе?

— Здесь, — я постучал пальцем по обложке книги. — Здесь вы об этом читали. Вероятно, в тот день, в свой день рождения, в рассеянности взяли в руки книгу и начали листать… Но дело не только в том, о чем лично вы читали, дело в том, что Вячеслав присвоил мой талисман, а за полчаса до того, как вы стояли у окна и все это думали, погиб. Это не ваши образы, и даже не образы Майринка, это посмертные мысли Вячеслава. Посмертные мысли и… — Догадка, которая вдруг пронеслась у меня в голове, совершенно меня придавила. — И, возможно, подсказка.

Я стал быстро листать книгу, сначала и сам не понимая, чего именно ищу, но уже совершенно уверенный, что ищу правильно: это здесь. И даже когда обнаружил свой собственный билет на электричку, служивший закладкой — невероятно, что он сохранился, невероятно, что закладка осталась на той самой странице, куда я тогда, восемь лет назад ее положил, — еще не понимал, чего ищу. Все проходило словно во сне.

— Мертвые выражаются ужасно неясно, им одним понятными образами, даже когда хотят нам помочь, — проговорил я, выигрывая время, отдаляя понимание, которого и жаждал, и боялся.

— «Ключ», — прочитал Артур, водя по строчке пальцем, название главы, которая была заложена билетом. — Ключ! — Он рассмеялся и двинул палец вниз по странице. — Триста восемьдесят шестая страница, как номер моей комнаты.

— Нет, — не согласился Василий, — как номер моей комнаты.

Я вытащил ключ из кармана. Ключ от моей комнаты, на деревянной груше — таких больше нет ни в одной нормальной современной гостинице.

— Триста восемьдесят шесть, — подтвердил я. — В этой гостинице все комнаты имеют один и тот же номер. Теперь мы это знаем. И этот номер — вторая половина шифра.

— О чем вы? — Василий недоверчиво на меня посмотрел. — Вы думаете?..

— Уверен! По-другому и быть не может, теперь мне это совершенно ясно. Она подстраивается под… под то, что в данный момент является самым важным. Подстраивается и тем самым надежно прячет разгадку. До поры до времени. До того, когда придет срок это узнать.

— Кто подстраивается? Кто прячет? — брюзгливо скривив рот, спросил Василий.

— Гостиница, кто же еще. Наша призрачная гостиница.

Брюзгливая гримаса, казалось, застыла на лице Василия — он боялся поверить, что удача, которая так надолго оставила его, наконец вернулась. Но вот сквозь ледяную корку недовольства начала пробиваться улыбка.

— Но вы действительно… вы уверены, что это шифр? — все еще недоверчиво глядя на меня, спросил Василий и вдруг рассмеялся. — Три, восемь, пять… Триста восемьдесят пять — триста восемьдесят шесть. Наши половины шифров отличались всего на одну цифру. Как просто! Почему же я не догадался? Столько времени зря потеряно, столько нервов! Но ведь теперь я могу пойти в банк и… — Лицо его просияло. — Да ведь я прямо сейчас могу!..

— Не знаю. Не думаю, — остудил я его пыл.

— Почему? — Взгляд его стал обиженный и какой-то наивно детский. Настроение его опять испортилось — я, в который уж раз, разрушил его надежды. — Почему? — капризно повторил он.

— Призрачная гостиница может привести только в призрачный город. А тот город, в котором мы сейчас находимся, — просто иллюзия.

Василию очень не понравилось то, что я сказал. Вероятно, за эти несколько секунд он уже успел мысленно добраться до банка, открыть сейф, продать свой «товар» и даже пустить вырученные деньги в оборот. А я изгадил ему всю малину. Он смотрел на меня свирепо, почти с ненавистью, и с каждым мгновением его злость возрастала. Губы шевелились в беззвучных проклятиях, посылаемых в мой адрес, он сжал кулаки. Казалось, еще немного, и он бросится на меня.

Сдержался. Не бросился. Тяжело перевел дух. Гримаса гнева на его лице сменилась злой улыбкой.

— Иллюзия? — Василий хрипло расхохотался. — Просто иллюзия? Значит, вы считаете, что все это просто иллюзия? И эти цветы, — он ткнул кулаком в букет — сухие листья посыпались на стол, — иллюзия? И эта бутылка, — он схватил пустую бутылку за горлышко, — тоже? А если я сейчас шандарахну ее о вашу голову, что вы тогда скажете? — Василий взмахнул своим орудием — его холодная злость опять перешла в ту последнюю стадию бешенства, когда уже невозможно остановиться.

— Э, поставьте бутылку на место, — вмешался Артур. — И что это за идиотская привычка: чуть что, бить бутылки?

Странно, но Василий почему-то сразу послушался. Видно, на него подействовало абсолютное, даже какое-то безмятежное спокойствие Артура. Ситуация, в которой мы все оказались, совсем не тревожила моего героя-игрока, даже, скорее, радовала. Несуществующая реальность, переходящая в иллюзию — не более чем новая комбинация чисел в новой игре.

— Как же я вас ненавижу, Иван, — пробормотал Василий, опускаясь в кресло, но уже почти беззлобно. — Вы во всем виноваты, только вы.

— Кстати, — снова вступил Артур, повернувшись к Василию, — вы так и не объяснили, почему так долго не решались заходить в эту комнату.

— Да так, — равнодушно проговорил Василий, силы разом оставили его, как только он понял, что нельзя пойти в банк и заполучить рукопись, — сам не знаю. Мы праздновали мой день рождения, а потом Вячеслав исчез… Ну и вообще. Не знаю, просто мне было как-то не по себе… Просто…

— Просто время разгадать шифр не настало, — подсказал я, Василий мутным взглядом на меня посмотрел, но, подумав секунду, согласился:

— Может быть.

— А кто был третьим? — Я кивнул на фужеры.

— Винченцо. Ну, этот доктор. Мы ведь почти никого в этом городе не знаем, вот его и при-гласили.

Винченцо. Ну, конечно! Убийца Винченцо. По-другому и быть не могло. Пришел на день рождения, а через три дня…

— И что вы теперь предлагаете? — вклинился в мою мысль Василий и не дал ее додумать. — Как мне получить свою рукопись?

— Рукопись не ваша, — отрезал я и опять попытался вернуться к своим размышлениям: Винченцо пришел на день рождения, а потом… Но Василий не захотел уняться.

— Как это не моя? — возмутился он. — А чья же она, по-вашему?

— Того, кто ее написал, разумеется.

Написал и разочаровался. Мысль моя повернула в другую сторону, опять Василий все сбил. Разочаровался и все уничтожил. Почему же тогда он не уничтожил главного — саму рукопись? Странно.

— Но мы ведь ее нашли, значит, она наша. А после смерти Вячеслава — единолично моя. Я должен ее получить, я должен попасть в банк…

— Попадете, никуда банк от вас не денется, — отмахнулся я от него, изо всех сил пытаясь не сбиться с мысли.

— Но вы же сами сказали, что это невозможно! — Василий опять начал закипать.

— Я сказал, что здесь это невозможно. Рукопись вы положили в реальный сейф реального банка в реальном городе Кротоне, значит, и взять ее сможете там. А здесь…

— Да, да, что здесь? Чем этот город отличается от того? Объясните, я не понимаю! Эти цветы, — он опять пошел по своему кругу, — мне подарили здесь, на день рождения, и эти фужеры…

— Стоп! — остановил его Артур и даже для убедительности хлопнул рукой по спинке дивана. — Не стоит повторяться. Слышали мы уже про ваши цветы!

— Ну, тогда пусть он объяснит! — Василий бесцеремонно ткнул в меня пальцем.

— Я и пытаюсь. У этого города две реальности, как, возможно, и у любого другого. А может быть, и не две, а гораздо больше. Но нас интересуют сейчас только эти. Реальность, в которой мы оказались, — мой вымысел, моя иллюзия, мои представления о реальном городе, который я знал только по фотографиям. Вы — мои герои, а в данном случае — мои гости.

— Нежеланные! — Артур легко рассмеялся.

— Ну, это кто как, — поддержал я его легкий смех, и мы оба невольно покосились на Василия.

— Не согласен! — взвился Василий. — Это я организовал ваше похищение, благодаря мне мы все здесь оказались, и вообще — это мой дом. Так что я уж точно не гость, я здесь у себя.

— Вы здесь у меня, — жестко проговорил я, — в моем городе детства, у которого даже названия нет. Вы — моя иллюзия. Мой не самый удачный вымысел.

Мы с Артуром опять рассмеялись.

— Да черт бы вас побрал! Что вы заладили: иллюзия, иллюзия. Вот Винченцо, доктор, который сюда приходил, по-вашему, тоже иллюзия? По-моему, он был вполне реальным. И укол Алине вполне реальный сделал, и…

— Винченцо, — пробормотал я, возвращаясь к своей мысли, — его роль мне не вполне ясна.

— Ага! — обрадовался Василий. — Согласны, что он реален? В вашем романе не было такого героя, как Винченцо, не вы его выдумали, он сам возник. И еще до вашего чертового романа. Это мы с Вячеславом с ним познакомились.

— Расскажите об этом, — миролюбиво попросил я. — Как вы с ним познакомились?

— Как познакомились? — Василий задумался. — Ну… Обыкновенно. Он подсел к нам в ресторане… Нет, тогда мы его уже немного знали. Да! Точно знали! А первый раз… — Василий вытащил из кармана зажигалку и нервно защелкал. Артур с насмешливой услужливостью протянул ему пачку своих сигарет, тот машинально взял одну, прикурил. — Ну да, это было на улице. Женщине стало плохо, она шла по тротуару и вдруг упала. С ней случился припадок, эпилепсия вроде или что-то такое. Собралась толпа, все кричали, но никто не знал, что делать. Тут-то он и появился, сказал, что врач. Вячеслав потом все говорил: как хорошо, что там оказался Винченцо… Нет, постойте! Ведь он уже знал его имя. Значит, и тогда… — Василий глубоко затянулся, выдохнул дым. — Не могу вспомнить! Мелькает что-то. Автосалон, магазин, но… Нет, я не помню.

— А может, сначала Вячеслав с ним познакомился?

— Вряд ли! Мы почти все время были вместе.

— Вы что-нибудь рассказывали Винченцо о рукописи? — задал я вопрос в лоб. Василий ужасно возмутился, будто я уличил его в предательстве:

— Нет, что вы! С какой стати?

— А Вячеслав мог рассказать?

— Да зачем?

Он хотел еще что-то прибавить, но вдруг, что-то вспомнив, испуганно посмотрел на меня.

— Я плохо помню вторую половину вечера. — Он кивнул на засохший букет, объясняя взглядом, какой вечер имеет в виду. — Я тогда так странно опьянел… И на какое-то время отключился. Когда очнулся, оказалось, что Вячеслав с Винченцо ушли, никого нет, я в комнате один, мне стало скучно и как-то тревожно и грустно… Да, теперь припоминаю, на диване лежала эта книга, я ее взял и стал читать. Кажется, читал долго, но плохо понимал, о чем идет речь. А потом… Не могу вспомнить, что было потом. Но у меня остался неприятный осадок. Какая-то тревога. Тогда я и стал подозревать Вячеслава. Так, может, мои подозрения были верными? Они с Винченцо договорились и… Они оба хотели меня кинуть! Я так и знал, что Вячеслав…

— Вячеслав погиб, — напомнил я, но Василий меня не услышал.

— Они узнали мою половину шифра! — Он в отчаянии отбросил сигарету. Сигарета упала на ковер, но Василий не обратил на это никакого внимания. — Они узнали мою половину шифра, — горестно повторил он, — и теперь действительно бессмысленно идти в банк. Сейф пуст, там больше нет никакой рукописи!

— Успокойтесь! — Я поднял сигарету, затушил о край вазы и положил на стол. — Вашу половину точно никто не узнал, иначе вас бы просто не было в живых. Как Вячеслава. А вот его половину Винченцо наверняка знает. Это он убил вашего компаньона. Это Винченцо приходил тогда, в тот первый раз, это он звонил в вашу дверь. И теперь я понял, почему: он собирался заставить вас назвать свою половину шифра, а потом от вас избавиться. Но вы сбежали, вы просто исчезли. Для него исчезли. Я не знаю, кто он такой, но ему нужна рукопись.

— Кто он такой? Да обыкновенный лекаришка. — Василий презрительно скривил губы. — Он никто!

— Я так не думаю.

— Он вор! — выдвинул Василий новую версию. — Он хочет завладеть моей рукописью! Продать, а меня оставить с носом.

— Продать?

— А что же еще? Что еще можно с ней сделать? — Василий опять взвинтился.

— Тот, кто у вас ее покупает, наверное, знает. Для чего-то она ведь ему нужна. И Винченцо для чего-то нужна. Понять бы, для чего.

— Да какая разница?

— Узнав, для чего ему нужна рукопись, мы сможем понять, кто он такой. — Я в задумчивости взял со стола окурок Василия, покрутил в пальцах, сухой табак посыпался мне на колени, как песок, и опять пахнуло гарью. А как я сам познакомился с Винченцо? Странно, почему-то тоже никак не могу вспомнить. Сегодня, когда он появился на пороге подвала, я его уже знал, я видел его где-то совсем незадолго до этого. Где? В гостинице… Нет, там оказался другой человек, просто сначала я принял его за Винченцо. Принял, потому что опять-таки знал. Но как я с ним познакомился, когда увидел впервые?

— Хотите курить? — Артур протянул мне пачку. Я взял сигарету, но не закурил, а опять стал бессмысленно разминать ее в пальцах, наблюдая, как сыплется из нее табак — почему-то это помогало мне думать. Табак как песок…

Я встретил Винченцо во дворе, в том темном дворе-колодце, из которого не было выхода, он этот выход помог мне найти… Так я и встретил его в первый раз? Нет, ведь тогда я тоже подумал, что он мне кого-то напоминает, но не смог понять кого. И эта его черная шляпа, и слишком высокий рост.

Великан в черной шляпе! Тот, что стоял в окне темного страшного дома и мешал, каждый раз мешал спуститься к тропинке, ведущей к морю. Сторожил подход. Он сторож, страж! Этой и той реальности. Он охраняет границы… Но для чего тогда ему нужна рукопись?

Великан в черной шляпе стоял у входа тогда, в моем детстве. Великан-Винченцо встретил меня сейчас. Он конечно, имел какую-то цель, раз сам и вывел, раз сам указал дорогу. Как и тогда, поняв, что я ему нужен, стал беспрепятственно пропускать к морю, притворившись простым манекеном.

Он страж. Но это только одна из его ролей, не главная. Он может свободно переходить из одной реальности в другую, но этот переход — не цель, а только способ достигнуть основной цели. Какой? Получить рукопись? Но это тоже только средство достичь… Чего достичь? А чего хочет достичь покупатель?

— Кто ваш покупатель? — напрямую спросил я, не сообразив, что такой вопрос попросту бестактен. Василий так возмутился, что первые несколько секунд даже сказать ничего не мог.

— Да вы что?! — наконец выдохнул он. — Совсем меня за идиота принимаете? Я вам его назову, а вы меня кинете?!

Назову! Он сказал: назову. Ах, черт! Получается, я его знаю? Это кто-то, кого я знаю? Я посмотрел на Василия, улыбнулся: он дал мне подсказку, изо всех сил стараясь сохранить свою тайну. Моя улыбка его взбесила, и он окончательно проговорился.

— Хватит надо мной издеваться! — завопил он. — Вы знаете, вы его знаете и с самого начала все знали! И весь шифр, и нашего покупателя, и все, все, все! Так какого черта устраиваете этот спектакль?! Ключ, книга, разгадка. Осенило его вдруг!

— Я действительно только сейчас догадался, — попытался я оправдаться, но только усилил поток его воплей.

— Вы сами признались, что были в гостинице! Он на вашу сторону переметнулся, да? С вами договорился? Сволочи, никому верить нельзя!

— Так это портье? — с невинным видом спросил я.

— Портье?! — завизжал Василий. — Вы прекрасно знаете, что никакой он не портье! Он не портье! Он…

— Ваш покупатель, — подсказал я в задумчивости. — Догадаться и в самом деле было не трудно, а я вот не смог. Значит, портье?

Василий задохнулся от возмущения — он мне совсем не поверил. Впрочем, он никому не верил. Но это меня сейчас заботило меньше всего. Ну, да, конечно, этот таинственный портье не совсем портье, вернее, не только портье. Как и Винченцо — не только Винченцо. Мне кажется, обе эти фигуры схожи той общностью, какой похожи противоположности. Черное — белое. Кто из них черное? Безусловно, Винченцо. Значит, портье — это белое? И черному, и белому нужна одна и та же рукопись? Зачем?

Портье… Можно ли все-таки ему доверять, отдать рукопись в его руки? Что я знаю о нем? Он возник в моей голове вместе с гостиницей, он ее неотъемлемая часть. Он знает все, что происходит в каждой комнате еще до того, как я об этом узнаю. Он выдает ключи (с одним и тем же номером), включает свет, если попросишь, служит проводником… Но зачем, зачем ему рукопись? Он мое порождение или я его порождение? О чем он мне говорил в нашу последнюю встречу? Что я не главный герой своего собственного романа? А кто же главный? Он? О чем еще говорил портье?

Звучала музыка, так тихо и призрачно, что я не мог разобрать мелодии. А он прекрасно знал, что звучит, и даже стал подпевать. Но дело не в этом. По поводу мелодии он что-то сказал, что-то важное, чему я тогда не придал значения. Что?

Не по поводу мелодии, а по поводу композитора. Еще один гений! — вот что он сказал. Мне тогда показалось, презрительно, но теперь понимаю — с горечью. И еще: я спас одного такого и теперь за это расплачиваюсь. За что? За спасение? Но ведь спасение — в любом случае благое дело, разве за это можно нести наказание? И в чем состоит его наказание? В его двоякой роли? Он портье и… кто еще? Покупатель. А может, ему и нужна эта рукопись для того, чтобы исправить ошибку, какую-то его прежнюю ошибку, и перестать быть портье. Он говорил, что ему не нравится его работа. Ну, да. Ошибка — рукопись — наказание. Все это, очевидно, звенья одной цепи. Ошибка — это спасение. Он спас — в этом и состояла его ошибка. Кого он спас? Он хотел рассказать об этом, а я не стал слушать. Потому что все мои мысли были заняты Алиной. Он знает, кто такая Алина, и знает Василия, и… Ну, конечно, он знает всех своих постояльцев, как же может быть иначе? И я знаю всех постояльцев своих романов. Они живут в комнатах гостиницы. Не значит ли это?.. О Боже, нет!

Ничего другого это означать и не может. Портье — это я, двуличная особа. Нет, многоликая. Я — это множество жизней. Я сам выдаю себе ключи, я сам проживаю все эти жизни. Потому что однажды…

Черное ночное небо окрасилось красным. Огонь бушевал уже не один час. Привлеченный пожаром, я стоял в толпе, среди таких же зевак. В Кротоне меня задержала досадная случайность — лошадь вывихнула ногу — уехать я должен был вечером. Случайность, одна из множества случайностей, привела меня на эту улицу. Крики людей сливались с жутким грохотом рушащегося здания. Боль, ужас, отчаяние. Я не понимал, почему продолжаю стоять в этой жадной до зрелищ толпе зевак, я совсем не любитель подобных вещей. Но я продолжал. Меня словно что-то удерживало, не давало уйти.

Огонь полыхнул с новой силой, с какой-то бешеной яростью.

— Крыша сейчас обрушится, — услышал я чей-то истерический шепот. — Тогда уж точно никому не спастись.

— Да они и так все погибли, вон как полыхает! — ответили шепоту шепотом и удовлетворенно вздохнули.

Нет, не все. Огонь чуть отступил, и я увидел человека, лежащего на земле. Рядом с ним сидела совсем юная девушка и смотрела на него с любовью и страданием. Он был сильно обожжен, волосы и борода почти полностью обгорели, одна рука неестественно выгнута, глаза закрыты, но я почему-то понял, что он жив. Я подошел, наклонился к нему. Губы его пошевелились — но я не услышал ни звука. Что он хочет сказать? Попросить о помощи? Или произнести молитву?

Аккуратно, чтобы не причинить боли, я поднял его и отнес в безопасное место. И тут же горящая балка, под которой он лежал, с треском обрушилась, задев какую-то случайную женщину. Ее громкий крик отвлек толпу — никто нас не заметил.

Пытаясь привести его в чувство, я понял, кто он такой. Не могу передать своей радости, когда узнал, кого спас. Когда-то он останавливался у меня на постоялом дворе. Он великий человек. Его жизнь — огромная ценность для людей и для мира. Он рассказывал мне о великом Единстве…

Я его спас, а теперь нужно где-то его спрятать. Люди, которые напали на школу, учинили это побоище, а потом подожгли дом, станут его искать и не успокоятся, пока не найдут. Но где найти такое надежное место?

И тут я вспомнил о заброшенной рыбацкой хижине.

— Здесь недалеко, на берегу, есть хижина, — сказал я ему, — переночуем там, а утром отправимся в Метапонт. У меня там брат, он нас приютит. И у него есть знакомый, прекрасный врач — он вам поможет.

Вот в чем состояла моя ошибка, вот за что я несу наказание уже много, много веков — я вмешался в ход истории, спас того, кто должен был погибнуть, дал ему возможность бросить вызов Богу — узнать число гармонии. Я — вечно призрачный портье в вечно призрачной гостинице. Мои постояльцы — те, кто тоже оказались причастны к спасению Пифагора. Алина — та самая девушка, которая сидела возле него: они были связаны таинственной нитью, которая протянулась через века. Маша, женщина, погибающая в моих романах множество раз в разных вариантах, — та, на которую обрушилась горящая балка — тем самым она отвлекла внимание толпы на себя. Артур — мой брат в Метапонте, который дал нам приют. Василий — ростовщик, одолживший необходимую сумму на продолжение работы Пифагора. Винченцо… Роль его всегда была неоднозначной. Врач, спасший жизнь, и убийца. Он и тогда пытался завладеть сокровенными знаниями, ни перед чем не останавливаясь на своем пути. Остальные семь погибших моих героев, однажды собравшихся на даче, — толпа любопытных, жадных до жестоких зрелищ людей. Они тоже оказались причастны к спасению Пифагора: если бы не толпа, собравшаяся на пожаре, убийцы легко смогли бы найти Пифагора. Оказались причастны и потому были наказаны.

Я знал… Но не хотел знать, не хотел поверить тому, что однажды узнал, предпочел заблудиться, уговорил себя, что все не так, не так. Из писем Дамианоса к моей матери я вычленил одну только тему — не главную: любовь одержимого к той, которую он никогда в жизни не видел, но которая являлась его истинной женой, его Феано. Но ведь суть заключалась не в этом.

Суть заключалась в том, что мне, ее сыну, опять предначертано сыграть свою роль — спасти Пифагора. Дамианос знал еще в начале своего пути, что однажды придет к тому, к чему и пришел: уничтожит свое открытие, уничтожит себя и свою вторую сущность, и вот тогда я и должен буду этому помешать. Но я… я устранился.

Я устранился, но опять вмешался случай. И тогда, восемь лет назад, и сейчас. Алина сделала то, что должен был сделать я. То, что я ни в коем случае не должен был делать. Случайная неслучайность. Алина оказалась на этих курсах. Впрочем, как и мы все неслучайно оказались.

Я никогда не связывал работу своей матери с тем, что происходило на курсах, до того, как прочитал эти письма. Но и тогда не захотел поверить, отнес к простому совпадению. А потом вообще постарался забыть, не думать, залез под одеяло с головой, зажмурился. Писал о том, о чем писать безопасно, радовался, что так легко получается, и не задумывался, откуда берутся сюжеты. Но пришла очередь главного моего романа. Пора открывать глаза. Больше притворяться не получится. Мне придется его дописать так, как должно быть дописано. Мне придется пройти тот путь, который я должен пройти. Пройти, дописать — и освободить своих героев, освободить себя. Я должен исправить свою ошибку. Число гармонии — вызов Богу — должно быть уничтожено.

Дамианос ошибался: моя роль не в том, чтобы опять спасти Пифагора, а в том, чтобы дать ему погибнуть. Мы все: Артур, Василий, Алина и я — участники тех давних событий — должны это сделать. Труднее всего будет договориться с Василием: его интересует только материальная выгода, душа ростовщика, вечного ростовщика, не сможет преодолеть этот денежный барьер. Значит, рукопись нужно попросту выкупить.

Но где взять такую огромную сумму?

Портье недавно получил большое наследство. Он мне сам об этом сказал. Но его наследство никак не может повлиять на его жизнь, он не может перестать быть портье. Призрачное мое наследство не дает мне возможности выкупить рукопись… Или дает? В чем оно состоит, мое настоящее наследство, каков его эквивалент в реальности? Где проходит граница между мной тем и мной этим?

В гостинице. В ее реальности. В ее нереальности. В комнатах с одним и тем же номером. В комнатах, населенных постояльцами — моими героями. Артур, Василий, Алина… Роль каждого выверена мной и не мной, роль каждого определена. Василий нашел рукопись, Алина привела нас к пониманию того, что такое эта самая рукопись. Я должен замкнуть круг. А Артур? В чем состоит его роль?

Игрок Артур должен играть. Счастливый игрок Артур должен выиграть. Его главная партия еще не состоялась. Ставка его главной партии равна стоимости рукописи. Вот откуда возьмется такая огромная сумма — ее выиграет Артур.

Я повернулся к Артуру, но оказалось, что его нет. Хотел спросить у Василия, куда он ушел и скоро ли вернется, но и его в комнате не оказалось. Да и комната изменилась. Собственно, это была уже не комната, а тесный узкий футляр, в котором и развернуться-то сложно. Как же здесь помещается диван, на котором я сижу?

Я посмотрел вниз, на свои ноги — оказалось, что я не сижу, а стою. Стою в тесном узком помещении. Медленно и осторожно, боясь задеть плечами стены, я повернулся — и уперся взглядом в зеркало. Портье в шикарном итальянском костюме растерянно смотрел на меня. Как же он постарел!

— Benissimo! — услышал я позади себя голос Артура. Портье удивленно мне улыбнулся и, попрощавшись кивком, стал уходить в глубь зеркала. Рука моя уткнулась в занавеску и замерла. Какой выбор мне сделать? Какое решение окажется правильным? Шаг назад — в реальность или шаг вперед — в гладкую поверхность зеркала?

— Вам не кажется, что как-то слишком он долго? — Голос Артура теперь звучал тревожно и нервно.

— Да, — ответила ему продавщица. — Уже минут двадцать прошло.

Я отвернулся от зеркала, решительно отдернул занавеску и вышел из примерочной.

— Все в порядке? — Артур озабоченно смотрел на меня. — Мы уже начали волноваться. — Он хотел еще что-то добавить — или о чем-то спросить? — но промолчал, не решившись.

— Вам очень идет! — одобрила продавщица мой выбор костюма. — Просто как на вас шили!

Дверь в подсобное помещение приоткрылась. Мы втроем повернулись почти синхронно в ту сторону и замерли, ожидая, что же произойдет дальше, и, конечно, догадываясь, что произойдет. Боком, неловко протискиваясь сквозь узкую дверную щель, в зал вошел Василий. Вид у него был смущенный и испуганный.

— Вам еще нужна моя помощь? — с виноватой услужливостью подскочила к нему продавщица.

— Нет, — ответил он сердито, — занимайтесь, Марина, своим делом.

Она быстро ретировалась, боясь еще больше рассердить босса.

— Иван Молчанов?! — полуспросил-полувоскликнул Василий и улыбнулся мне какой-то подобострастно-тревожной улыбкой. — Я рад видеть вас в своем магазине! Очень рад! — И замолчал, то ли боясь, то ли не зная, что прибавить, покосился на Артура враждебно и затоптался на месте.

— Мне кажется, в вашем кабинете разговаривать будет удобней, — предложил Артур, нисколько не смутившись его враждебностью.

— Да, конечно. Вот только… — Василий опять с неприязнью на него посмотрел, давая понять, что Артур здесь совершенно лишний.

— Я составлю Ивану компанию, — почти развязно проговорил тот и положил руку на мое плечо — я почувствовал ее надежное тепло и вспомнил, что ведь он, в сущности, мой брат. — Ну, что, идемте?

— Ладно уж, — проворчал Василий и повел нас к двери, из которой до этого вышел. За ней оказалось не подсобное помещение, как я думал, а коридор, такой, какой бывает в общественных организациях: стены выкрашены масляной краской, на потолке длинные решетчатые лампы дневного света, пол застелен линолеумом, двери обшиты дешевым пластиком под дерево — все слишком просто, неожиданно просто после блестящей роскоши торгового зала.

— Заходите! — Василий распахнул одну из дверей.

Кабинет оказался третьим братом тех двух в Кротоне. Все тот же набор мебели, все тот же дизайн. Только обивка дивана и кресел здесь была светло-бежевой.

— Да вы, смотрю, консерватор! — невольно воскликнул я, с любопытством осматриваясь по сторонам.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Василий.

Артур тоже, как и я, с интересом оглядел кабинет, хмыкнул и бросил пробный камень:

— А не выпить ли нам по чашечке кофе? — Посмотрел на меня, будто спрашивая, можно ли продолжать. Я ему улыбнулся, кивнул, и тогда, совсем осмелев, он прибавил, повернувшись к Василию: — У вас действительно недурственный кофе, не зря вы его привозите из Германии. И от «Амаретто» я тоже бы сейчас не отказался. Да, думаю, что всем нам не повредит немного выпить.

Василий нервно дернул щекой, потер с силой лоб, будто желая отогнать головную боль или проснуться.

— Здесь у меня только растворимый, — неуверенно сказал он, включил чайник, вытащил из шкафа чашки, кофейную банку, рюмки и бутылку «Амаретто». Поставил все это на стол, хотел разлить ликер по рюмкам, но руки у него так дрожали, что ничего не вышло. Артур отобрал у него бутылку и разлил сам.

— Ну, с возвращением! — Он подмигнул Василию.

Мы выпили. И вдруг Артур вскочил, словно чего-то испугавшись.

— Алина! — закричал он и как-то безнадежно посмотрел на меня. — А как же Алина?

— О ней не беспокойтесь, — я постарался говорить уверенно, чтобы его и себя убедить. — Она-то уж точно дорогу найдет. — Но его тревога передалась и мне. Притворившись, что о чем-то задумался, я встал, прошелся по кабинету, приблизился к окну. Окно выходило на задний двор магазина. Здесь стояло несколько машин, в том числе серебристый джип Василия. Алины не было. Впрочем, в этом дворе ее и не могло быть. — Мне нужно домой, — подумал я вслух.

— Домой? — Василий ужасно разволновался. — Но как же? Мы ведь не успели поговорить! Нет, так нельзя! Вы должны объяснить… Вы обязаны… Вы не можете просто взять и уйти!

— Что тут объяснять? — проговорил я с досадой, но все-таки вернулся на свое место. — Шифр вы теперь знаете, можете себе спокойно лететь в Италию, вызволять свою рукопись.

— Но все это действительно было? Все в самом деле так?

Я вытащил из кармана ключ на деревянной груше, повертел его в руке, показал номер Василию.

— Как видите!

Медленным, каким-то заторможенным движением, как портье в моих снах, он взял ключ. Словно слепой, ощупал пальцем номер, усмехнулся нервно, как всхлипнул:

— Невозможно поверить! Все это так странно! Знаете, я ведь хотел вас похитить…

— Знаю.

— Ну да. Все было готово, да вот он помешал, — Василий кивнул в сторону Артура.

— Нет, Артур тут совершенно ни при чем, — заступился я за своего любимого героя, за своего брата.

— Я стоял за дверью, — продолжал Василий все так же сонно и заторможенно, не услышав меня, — и ждал знака Марины, мы так с ней договорились. И вдруг… Это не сон, не обморок, все было настолько реально… Все эти события… Погоня, наш разговор, Винченцо… А потом оказалось, что я все еще стою у двери и жду знака. И теперь этот ключ… — Василий глупо улыбнулся и позвенел ключом как колокольчиком. — Что же мне теперь делать, а? — Он посмотрел на меня наивно-растерянно, совсем по-детски.

— Лететь в Италию, что же еще?

— Лететь? — Он опять глупо улыбнулся. — Вы думаете, это возможно?

— Почему нет? В реальный город Кротоне, куда вам и нужно попасть, вы можете добраться реальным транспортом. Сначала самолетом до Рима, потом… Не знаю, что там ходит: поезд, автобус, — я никогда не бывал в реальном Кротоне. Разве что… Но тогда вообще не было никакого транспорта.

Я на мгновение прикоснулся к этому «тогда» и усилием воли заставил себя вернуться. Василий вскочил и с ключом в руке закружил по комнате в волнении.

— Так просто? — Он недоверчиво посмотрел на меня. — Купить билет на самолет, сесть в рейсовый автобус, войти в банк, и все? Черт! — Он с размаху налетел на стул, поморщился от боли, но, наверное, по привычке, потер не ту ногу, которую сейчас ударил, а ту, которую ушиб при прыжке из окна в Кротоне. — Черт! — Он опять поморщился. — Черт! Черт! Черт! Прошло столько времени, а он мне с тех пор ни разу не позвонил.

— Кто не позвонил?

— Покупатель! Может, он уже и не хочет ничего покупать? Может, ему уже не нужна эта рукопись?

— Нужна, не сомневайтесь.

— Почему же он тогда не звонит? — опять заволновался Василий.

— Так сами ему позвоните, — предложил Артур. — Назначьте встречу, договоритесь.

— Так в том-то и дело, что я не могу! В том-то и дело!.. — простонал Василий. — У нас односторонняя связь. Я не могу ему позвонить, звонит всегда он.

Звонит всегда он, повторил я про себя слова Василия. Звонит всегда он… То есть я? Или призрачный портье? Но разве призрак может позвонить по телефону? Значит, я? Но я не помню, как я звонил Василию, совершенно этого не помню. Да и о том, что портье и покупатель — это я, догадался недавно.

Или знал всегда, как и обо всем остальном, только не хотел себе в этом признаваться?

— Вы когда-нибудь встречались со своим покупателем лично? — спросил я Василия и испугался своего вопроса.

Василий в задумчивости потер лоб.

— Встречался однажды. Но… Это не имеет никакого отношения к сделке! Никакого! — выкрикнул он, ужасно занервничав.

— Как он выглядел? — не отступил я, хоть и видел, что Василий в самой настоящей истерике. Я и сам был в истерике.

— Как портье! — с ядовитой улыбкой проговорил Василий. — Он выглядел как портье! Только никаким портье не был!

— Ну а лицо? Какое у него лицо?

— Да вам-то какое дело? — огрызнулся Василий.

— Он похож на меня? — бухнул я, сжигая за собой все мосты. Василий озадаченно на меня уставился, даже ярость его прошла. Он мучительно что-то вспоминал.

— Был полумрак, и мы очень спешили, — неуверенно начал он. — И потом там, в гостинице, все выглядело по-другому, смотришь, словно сквозь мутное стекло.

— Но все-таки? — я уже не мог остановиться. — Похож он на меня?

— И да, и нет, — Василий всхлипнул. — Я не знаю. Он старше… Нет, дело не в этом. Я только знаю, что никакой он не портье. Он не портье!

— Ну, хорошо, хорошо, — успокоительным тоном заговорил я, понимая, что больше ничего не смогу у него выяснить. — Не портье. А какую он предложил сумму, ваш покупатель?

— Пятьсот тысяч евро, — быстро и со странной гордостью проговорил Василий.

— Всего-то? — я искренне удивился и обрадовался. — Мне казалось, вы говорили, что сумма просто астрономическая. Да в самом деле это должно было быть так, раз вы даже без личной встречи согласились на сделку.

— Ну да… — Василий растерялся. — Мы с Вячеславом просто сошли от радости с ума. И… Пятьсот тысяч евро, — пробормотал он удивленно, будто пытаясь понять, сколько это. — Пятьсот тысяч евро… Странно. А нам казалось… Сумма большая, никто не спорит, но нам почему-то тогда она представлялась нереально огромной.

— Не такая уж она огромная. — Я повернулся к Артуру. — Правда? — Он внимательно на меня посмотрел, не понимая еще, что я хочу ему сказать, но вдруг понял, без слов, на каком-то другом, братском, близняшечьем уровне, радостно улыбнулся и закивал:

— Конечно.

— Ваша партия.

— Да, — согласился он, — та самая, главная партия. Но, — он на минуту задумался, — для этого «Свет удачи» не подойдет. И понадобится некоторое время.

— О чем это вы? — Василий опять начал закипать: смысл нашего с Артуром диалога оставался для него совершенно неясным.

— О том, что вам придется немного подождать с продажей.

— Это почему? Вы ведь только что сами сказали… Да и мой покупатель… Может, он не согласится ждать, — нагло заявил Василий, совершенно забыв, что еще несколько минут назад сокрушался по поводу молчания своего покупателя.

— Согласится.

— Откуда вам знать?

— Ваш покупатель — я.

Он был потрясен, да нет — просто сражен этим известием. Смотрел на меня, как на привидение, выпучив глаза, и никак не мог понять, о чем я ему говорю. Потребовалось довольно много времени, чтобы все ему объяснить, а мне так нужно было поскорее попасть домой, убедиться, что с Алиной все в порядке. В конце концов договорились: я позвоню ему через несколько дней. Тут вдруг выяснилось, что он забыл номер моего телефона и при всем желании не смог бы мне позвонить сам, а я не стал его сообщать — связь, таким образом, опять для него оставалась односторонней.

Когда я наконец попал домой, случилось самое страшное — Алины во дворе не было.

Голоса за стеной, в соседней комнате, звучали приглушенно, голоса убаюкивали ее и без того сонный мозг. Алина ощущала невероятную усталость, но понимала, что засыпать нельзя. Ей нужно встать, выйти отсюда и разыскать Винченцо, чтобы предотвратить новое убийство. Но сон сковал тело, голоса убаюкивают, встать невозможно… На ковре в поле ее зрения лежит какой-то предмет. Он выпал из кармана Винченцо, когда он ей делал укол, да так и остался лежать. Алина смотрела на этот предмет и никак не могла понять, что это такое — очертания его расплывались, глаза заволакивала сонная муть. Нужно встать и поднять его, рассмотреть… Но голоса убаюкивают, сон набегает волнами.

Собрав все силы, рывком Алина подняла свое непослушное тело, села — голова неудержимо клонилась вниз, в глазах стоял туман, но предмет, лежащий на ковре, слегка прояснился, обрел определенную форму — это что-то вроде пинцета или небольшого зажима — заурядный медицинский инструмент, ничего интересного. И все же этот предмет притягивал ее и одновременно пугал. Хотелось рассмотреть его получше. С трудом удерживая равновесие, Алина наклонилась, протянула руку, подняла его, поднесла поближе к глазам и тут поняла, что этот предмет никакого отношения к медицине не имеет. Не пинцет, не зажим, а щипцы, при помощи которых загибают лепестки цветов. У нее есть точно такие же. Инструмент цветочницы. Вероятно, той самой, чьим прототипом она является. Но как оказались эти щипцы в кармане Винченцо?

Сон прошел, но страшно разболелась голова. Невольным движением, чтобы унять эту боль, Алина прижала щипчики ко лбу. Но тут ей стало совсем плохо. От металла исходил странный холод — инструмент, прижатый к горячему лбу, не только не нагрелся, но будто стал еще холоднее. Рука, сжимающая щипчики, онемела. И лоб онемел, и кровь словно застыла в жилах. Ужас одиночества накрыл Алину. Ужас и холод. Так чувствует себя мертвый в свою первую ночь в могиле… Так чувствовала себя Алина, когда оказалась в безвременье. Так чувствовала себя она, эта девушка-цветочница.

Алины не было во дворе. Алины нигде не было. Она не вернулась. Я прошел всю улицу, где встретил ее первый раз в толпе людей: от киоска к киоску. Свернул в переулок к гостинице.

Гостиницу я не узнал. Это было вполне обыкновенное, хоть и несколько обветшавшее здание с тяжелой дубовой дверью. Мне даже показалось, что свернул я не в тот переулок и попал не туда. Но нет, все правильно. Это она, другой гостиницы здесь нет.

У крыльца остановилось такси, вышел мужчина, обыкновенный человек, мне незнакомый. Таксист помог ему выгрузить багаж, и они вместе вошли в здание. Я проскользнул вслед за ними. В вестибюле было довольно много народу. У стойки портье выстроилась очередь. Я встал в ее конец, боясь и надеясь, что портье окажется тот самый. Не очень-то приятно встретиться со своим призрачным двойником, особенно при многочисленных свидетелях, но с другой стороны, я не знал, как по-другому смогу найти Алину.

Портье, молодой человек лет двадцати пяти, совсем на меня не походил.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он чужим голосом, когда очередь дошла до меня. Я ничего не ответил и отошел от стойки. Ничем он помочь мне не сможет. Это не тот портье, и это не та гостиница. Проход в мой призрачный город закрыт. Алина осталась там, а я оказался в сугубой реальности. Что же мне теперь делать?

Искать другой выход, а вернее, проход. Но где? В магазине Василия? Снова войти в примерочную? По примеру моего незадачливого бизнесмена, разыграть всю сцену заново, вернуться в «тот» момент? Уверен, ничего из этого не получится, ведь и у Василия все вышло совсем не так, как он задумывал. Что же тогда?..

Фотографии. В детстве они меня никогда не подводили. Стоило взять их в руки, стоило мысленно пройтись по заснятым на них улицам, как я уже оказывался там, в моем городе. Может, попробовать и сейчас? Но для этого придется ехать на дачу. Письма от Дамианоса хранятся на чердаке в старом чемодане.

На вокзале было по-летнему многолюдно и шумно. До моей электрички оставалось еще много времени — я забыл расписание и поэтому приехал раньше. От нечего делать прошел по перрону из одного конца в другой, остановился у газетного киоска. Вспомнилась поездка на дачу Александра Ивановича, но так, будто это было мое собственное воспоминание, моя собственная поездка — восемь лет назад. Нет, восемь с половиной, тогда уже начиналась зима. Рассеянно рассматривая витрину газетного киоска, я увидел расческу и захотел ее купить: очень удобная, небольшая, она легко поместится в кармане брюк… И испугался, ощутив себя другим человеком, поскорей отвернулся от витрины, прогоняя наваждение.

Но наваждение не желало меня отпускать. Резкий ледяной порыв ветра пронзил до костей. Сжавшись, я отошел к другому киоску, с хот-догами. Ничего не изменилось за эти восемь с половиной лет. Мне захотелось купить стаканчик кофе, чтобы хоть немного согреться, но в киоске продавались только холодные напитки. Объявили посадку на чужой поезд. Я пошел дальше по перрону, втянув голову в плечи, спасаясь от ноябрьского, почти зимнего холода. Раскрасневшиеся потные лица людей, бегущих навстречу, и их летние наряды создавали ощущение нереальности происходящего, хотя они-то как раз и были реальны. Помогут ли фотографии вернуться в мой город? Не знаю, но нужно пройти моим ноябрьским путем до конца.

Моим или путем Александра Ивановича? Он все время вмешивается. Его состояние отчаяния и растерянности переплетается с моими ощущениями той давней поездки, за два дня до того, как на даче собрались мои будущие герои. Книга, которую я держу в руке, преображается в портфель и ужасно мешает, когда я бегу, боясь опоздать — спокойно иду — по переходу.

Пятнадцатая платформа. Объявили посадку на мою электричку. Вхожу в вагон и радуюсь, что успел. Бесшумно и плавно поезд набирает ход, бесшумно и плавно несутся мысли в моей — в чужой — голове. Как же от них избавиться? Открываю книгу, смутно пожалев, что не купил в киоске газету. Вчитываюсь в текст, прогоняя чужие сожаления. «Ключ». Триста восемьдесят шестая страница, как номера всех комнат утраченной сегодня гостиницы. Эта книга — мой пропавший талисман, много лет служивший другому человеку. Он украл его и поплатился. «Так вот он каков — камень, похожий на кусок сала»[7]. Так вот он каков — номер так и не найденной мной комнаты. Мой, чужой сон — сон Пифагора. Все мои герои и я сам — только сон, мой собственный сон. Так стоит ли мучиться, стоит ли вообще что-то делать, если рано или поздно все окончится пробуждением? Узнать число гармонии — не значит ли это узнать миг всеобщего пробуждения? Но что значит это пробуждение?

Пелагеевка. Мне выходить. Но стоит ли? Не проехать ли свою остановку?

Нет, это опять вмешались чужие мысли.

Я встал и спокойно прошел к выходу.

На станции было немало людей. А тогда, в ноябре, она была совершенно пустынной, производила впечатление заброшенной, нежилой. Я шел в поселок через поле. Нет, это Александр Иванович шел через поле, потому что не знал, что неподалеку есть вполне приличная дорога. По ней я сейчас и пойду.

Я шел по дороге, поле, усыпанное крупными белыми хлопьями, осталось справа, а слева — лесок, который в предзимье представлялся ему тоскливым и жалким. Столбы высоковольтной вытянулись в стройную линию. Вот здесь был обрыв, вот здесь она схватилась за провод. Маша, первая жертва. Жертва чего? Если отрешиться от глубокого прошлого… От него нельзя отрешиться, все дело именно в нем.

Мимо меня на станцию прошло шумное семейство дачников: двое детей, двое взрослых, с корзинками и корзинами, покрытыми разноцветными платками. Дорога завернула в поселок.

А вот калитку перекрасили, теперь она была не голубой, а светло-зеленой и стояла приоткрытой. Неужели в доме кто-то есть? Как некстати! На секунду мне представилось, что на даче я встречу тех семерых, и я почувствовал ужасную досаду, но почему-то не страх. Поднялся по ступенькам крыльца и остановился, ожидая, что распахнется дверь и на пороге появится Вячеслав. Не появился, да и не мог, ведь это не мой день повторенья, а Александра Ивановича, просто он переплелся в ощущениях с моим. Я приезжал на дачу за два дня до него. Но странно, почему я все, до мельчайших деталей знаю? Почему я вижу то, что происходило с ним? Почему я всегда видел и знал то, что происходило или произойдет с другими?

Я открыл дверь и вошел в дом. В комнате за столом, спиной ко мне сидела моя мать. Перед ней лежали знакомые мне конверты и фотографии.

Ее сонное непослушное тело оказалось удивительно легким и быстрым. Дождавшись, когда Винченцо войдет в дом, Алина незаметными движениями переместилась ему за спину. Она успела опередить его на целый круг и теперь идет за ним, повторяя его движения, слившись с ним в единое тело, словно нарост, словно опухоль, словно смерть. Вот он входит в комнату, останавливается у дивана, не понимая, почему Алины там нет. Она входит с ним вместе, останавливается. Его руки, словно у слепого, ощупывают поверхность дивана, он уже не доверяет глазам. Тепло и запах Алининого тела, которые он ощущает, смешиваются с теплом и запахом стоящей за его спиной. Его это тревожит. Поворачивается резко и быстро, но она успевает ускользнуть. Наклоняется, ищет что-то на полу — ее пальцы сжимают обжигающе холодный предмет, утерянный им, кажется, еще немного, и они вмерзнут в эти мертвые, ничейные уже щипчики. Ищет и не находит. Повторяет попытку снова и снова. Неужели его так заботит оставленная улика? Здесь она не имеет никакого значения, ни для кого, только для Алины. Его пальцы, как щупальца, скользят по ковру, скользят по дивану, стараясь ухватить ускользающую реальность. Он так часто перемещался из одной реальности в другую, что уже не может понять, в какой оказался. Кого же он ищет — Алину или ту, другую? Неужели он забыл, что убил ее? Или ненайденный предмет ввел его в заблуждение?

Винченцо выходит на улицу — они вместе выходят. Ее дыхание раздражает его, мешает сосредоточиться. Снова резко оборачивается, но Алина опять успевает ускользнуть. Останавливается, смотрит в тоске на балкон убитой цветочницы, надеясь, что она появится. Алина замирает у него за спиной. Так они долго стоят и ждут. Его мысли текут еле слышно, перетекая в отчаяние. Он проиграл. Здесь проиграл. Цветочница убита, а Алину ему не найти. Вздохнув, Винченцо поворачивается и идет дальше.

Улица, длинная, узкая, перетекает в длинный и узкий коридор так хорошо знакомой Ивану гостиницы. Свет постепенно угасает. С каждым шагом вперед его проблески становятся все неразличимей. Когда-то здесь было множество дверей, теперь осталась одна-единственная. Рука Винченцо нащупывает ручку, поворачивает — и они оказываются в большой многолюдной комнате.

Многолюдной… Так ей представляется вначале. Из-за тяжелого, удушливого сигаретного дыма, который почти полностью вытеснил воздух, из-за страшного напряжения, заполнившего все пространство — казалось, стены не выдержат, разлетятся на куски. Но, когда глаза привыкают к полумраку, Алина видит, что в комнате всего пять человек.

Они сидят за столом уже вторые сутки, эти пятеро игроков. Вернее, не так: игрок и четыре его партнера, сменяющие друг друга. Игрок. Самый светлый и чистый из всех, самый лучший, самый достойный счастья… Счастья с Алиной, считает Иван, не понимая, что она-то может быть счастлива только с ним. Ведомая им, хоть и идущая чуть впереди. Их роли распределены не ими, Алина знает, что не должна его любить, но знает и то, что никогда не сможет полюбить никого другого.

Винченцо проходит между партнерами Артура, их лица неуловимо меняются, сквозь собственные черты каждого партнера проступает облик Винченцо. Главная партия Игрока — партия с тем, кто хочет разрушить мир. Пальцы Артура с трудом удерживают карты, голова клонится, в глазах невыносимое страдание. Он что-то говорит — Алина не слышит его, отчаяние и страх заполняют ее. Неужели ничего не получится, и эту партию они проиграют?

Винченцо улыбается, он уверен в победе. Губы партнера Артура кривятся в самоуверенной улыбке. Деньги, огромные пачки денег, лежащих на столе, — лишь форма иллюзии. Ставка в этой игре — ру-копись.

Но вот что-то меняется. Свет становится ярче, воздух чище. Артур вздыхает и поднимается из-за стола. Теперь улыбается он. Жадно пьет шампанское и бросает фужер на пол — тот разлетается на множество смеющихся осколков. Выигрыш! Алина не может поверить. Выпитое Артуром шампанское ударяет ей в голову. Она смеется, вторя хрустальным осколкам.

— Господа! — дрожащим от счастья голосом говорит Артур. — Спасибо за игру. — Он почти задыхается. — Спасибо, господа!

Дверь с грохотом, слышным только одной Алине, захлопывается — Винченцо навсегда уходит из их жизни. Лица партнеров Артура опять обретают свои собственные черты.

— Прекрасная игра! — Один из партнеров пожимает ему руку. — Никогда не видел, чтобы так играли.

— А я никогда так не играл, — отвечает Артур.

— Реванш?

— О нет! Во всяком случае не в этой жизни. И не со мной. Прощайте, господа!

Артур небрежно сгребает деньги в два больших полиэтиленовых пакета и покидает комнату, обыкновенный гостиничный номер. Алина тоже уходит. Ей нужно спешить. Здесь она больше не нужна, ее ждет Иван.

Дорожка скользит, Алина скользит по ней и попадает во двор его дома. Он стоит у окна, словно и не уходил никуда все это время. Увидев ее, машет рукой. Первый раз машет ей рукой. Алина машет ему в ответ. Начинается дождь. Чем не повод зайти в гости? Дождь усиливается, словно подгоняет.

Она больше не поводырь, он не ведомый. Алина просто идет в гости к самому любимому человеку на свете.

Она стояла у двери Ивана и никак не могла решиться позвонить. Ведь невозможно просто позвонить в дверь своей мечты. Что-то пропадет, нарушится равновесие. Их отношения совсем не предполагали встречу, обычное свидание двух влюбленных людей. Слишком долго она путешествовала по его сознанию, изучила все его мысли. Слишком долго они пробыли в нереальной реальности, чтобы вот так запросто теперь встретиться в обычной квартире обычного города. Слишком хорошо она его знает — захочет ли Иван с ней встретиться?

Да нет, она совсем его не знает! Ее путешествия по его сознанию — это путешествия по чужим жизням, которые были в его голове, наслаивались одна на другую, закрывая его собственную. Пора познакомиться с ним настоящим, войти в его жизнь… Нет, просто на часок заглянуть к нему в гости…

Как просто зайти просто в гости. На улице дождь, она совсем промокла и… Она ведь не может быть без него. Никогда не могла, а теперь тем более не сможет. На часок, всего на часок, а потом они разойдутся в разные стороны и… Но, может, она ошибается, может, все не так? Что подскажут ей числа в ее голове?

Алина прислушалась — тишина, числа молчали. Осуждали? Посчитали, что она предала нечто в себе, решившись наконец пойти к Ивану? Или, как только она выполнила свою миссию, покинули ее навсегда? Нет, просто заснули на время. Когда-нибудь они проснутся, и, возможно, ей придется нести новую ношу. Но, пока числа спят, она попытается ощутить счастье. Как просто поднять руку и позвонить в дверь.

Рука весит целую тонну, поднять ее невозможно. Неужели ей придется уйти? Неужели…

Дверь медленно, словно через силу, открывается. Иван и сам не верит, что они могут вот так встретиться. Но его глаза с отчаянной надеждой смотрят в ее отчаянные глаза.

— Я так боялся, что ты уйдешь, — говорит Иван и осторожно берет ее за руку. — Я так боялся, что не захочешь со мной встретиться.

Глупый, глупый, какой же он глупый! Разве могла она этого не хотеть? Разве могла она по собственной воле уйти? Но ведь не по собственной воле могла, а он знает, что от них самих так мало зависит. Знает и боится, что опять вмешаются обстоятельства.

— Проходи, — Иван ведет ее в комнату, все так же бережно держа за руку. — Присаживайся. — Он подводит Алину к креслу. С ее волос стекают капли — он только сейчас замечает, что она насквозь промокла. — Ах ты, бедная, бедная! — с болью в голосе говорит Иван и делает движение, чтобы кинуться в ванную за полотенцем, но Алина останавливает его.

— Не надо, — и, улыбаясь, протягивает руку. Ее руке одиноко и холодно без него. Иван, почувствовав это, снова берет ее за руку.

— Не плачь, — говорит он ей, тихонько перебирая ее пальцы. А она и не знала, что плачет. — О чем ты? Все плохое уже позади, все плохое осталось в прошлом.

— Да, — соглашается она. — Но, видишь ли, самое плохое — это то, что в прошлом мы не были вместе. И значит…

— Но у нас впереди день, вечер и ночь. Мы проживем это время, как целую жизнь, ни на мгновение не отпуская друг друга. Разве этого мало?

Мало, невозможно, невыносимо мало. Но она не станет говорить об этом Ивану, ведь он это знает и сам.