Перед вами полные Хроники Реликта – настоящий гимн человеческому разуму, духу и сердцу! Грандиозное космическое полотно, превосходящее по масштабу и драматизму все современные произведения о космических путешествиях и контактах с внеземным Разумом!
Далёкое будущее… В Космосе обнаружен чрезвычайно агрессивный объект – спора реликтовой формы жизни – и доставлен на Марс для изучения. Несмотря на предупреждение более древней галактической расы об опасности экспериментов с Реликтом, исследования споры, напоминающей эллипсоид километровой длины, продолжаются до тех пор, пока она не начинает прорастать. Родившийся монстр, съевший треть Марса «Звёздный Конструктор», покидает Солнечную систему…
v 1.0 – создание fb2 – (Yurkas)
© Головачёв В. В., 2017
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017
Давайте же наберемся храбрости и, пренебрегая невнятными устрашающими воплями, которые доносятся сквозь мглу с обеих сторон, устремимся вперед по этому рискованному пути.
Мохнатый от звездной пыли рукав Галактики уплыл в сторону, переместился на левую полусферу экрана и угас. В перекрестие ориентаста медленно вползло бесформенное пятно без единого проблеска света.
«Пять дней, – думал Грант, наблюдая за действиями координатора. – Каких-нибудь пять дней, а я уже не помню ее лица. Странно… Помню глаза – потемневшие, невеселые, помню губы, странную рассеянную улыбку, от которой становилось не по себе… Тина боялась разлуки, но не было в мире силы, которая заставила бы ее признаться в этом… Помню черное пламя волос и еще смешное движение руки, подсознательный жест, которым она время от времени будто прогоняла навязчивую мысль. Но все это – почему-то каждое в отдельности – словно детали мозаики. И расплывчатый летящий силуэт… В чем дело? Причуды памяти?»
Едва слышный звон пронесся в воздухе, громада трансгалактического корабля шевельнулась в последний раз и замерла. Координатор выбросил на панель спокойные огни и начал отсчет.
«До ядра неделя пути, не больше, – думал Грант, пытаясь сосредоточиться, но перед глазами все еще плыло пустынное поле стартодрома, по которому ветер гнал зеленые волны, перечеркивали небо тонкие шпили антенн, и на этом фоне постепенно таяла фигурка женщины – удивительно хрупкая и беззащитная. – Потом еще неделя на подготовку аппаратуры, запуск зондов. И два месяца напряженной работы. И тоски по жене… Вот удивились бы ребята – узнай они, что их бравый командир так безнадежно чувствителен…»
Отсчет кончился. Коротко и требовательно прозвучал гудок – координатор предупреждал людей о необходимости их вмешательства. Грант взял управление на себя.
Подготовка исполнительных механизмов корабля к прыжку заняла не более двадцати минут.
– Все, – сказал Грант будничным тоном, снимая с головы дугу. Круглое, простодушное лицо его было спокойно и, как всегда, казалось слегка заспанным.
– Сто семь парсеков, – отметил задумчиво Умбаа, кибернетик корабля, встретив взгляд командира. – Сто семь…
– И двести тридцать три до ядра, – тотчас откликнулся Вихров, рассматривая черный провал по курсу корабля. – Всего два перехода, если бы не это пятнышко.
Грант тоже не отводил взора от темной кляксы, загородившей путь к ядру Галактики, и чем больше он смотрел, тем меньше она ему нравилась.
– Совсем как у Блока, – пробормотал он. – «Ты прислала мне черную розу в бокале золотого, как небо, аи…».
– Туманность Черная Роза! – воскликнул юный энергетик экспедиции Саша Реут. – Звучит превосходно! Командир, вы попали в точку.
– Пожалуй, она больше похожа на мешок, – хмыкнул Умбаа.
– Мешок? – удивился Вихров. – Ну и воображение у вас, мой друг! Право же…
– Успокойся, Виталий, – мягко сказал Грант, – нарекаю этот ме… гм… это облако туманностью Черной Розы. Боюсь только, что эта роза задержит экспедицию. Размеры у нее…
– Два светогода.
– Иначе говоря, два месяца полета в режиме коротких прыжков в обход туманности. Идти напролом я не рискну – по всем данным, облако газопылевое. Энергетик, кажется, не согласен?
Реут замялся, слегка покраснев.
– Мы что – не можем рассчитать прыжок к ядру?
– Можем, – хмуро проворчал Вихров. – С перспективой угодить на выходе в звезду.
– Но два месяца на обход, – вздохнул Умбаа. – Это же океан времени! Времени бездействия…
Грант мысленно улыбнулся, вслушиваясь в разговор, и достал из ниши пульта шлем связи с координатором.
– Внимание, – сказал он, закончив вычисления основных параметров туманности. – Поле гравитации облака велико, я не удивлюсь, если в его центре окажется звезда.
– Масса? – заинтересовался Вихров.
– Порядка трех-пяти солнечных.
– Любопытно, стоит посмотреть вблизи.
– Очень заманчиво, не спорю, – охотно согласился Грант. – Открыть звезду, да еще внутри облака!.. Но – увы! – мы только разведчики, наша цель – проложить дорогу к ядру Галактики. На зов наших маяков, по нашим следам пойдут большие экспедиции. Каждому свое…
– А КИК? – не выдержал кибернетик. – Разве не найдется работы для КИКа?
– КИК, дорогой мой Умбаа, это всего лишь коллектор информации, – назидательно сказал Грант, – автомат с обширной, но конечной программой. А вот выбрать нужную информацию может только человек.
– Как динамический селектор, – пошутил Умбаа.
– Кто, кто селектор? – не расслышал сказанного Вихров, снимая свой эмкан.
– Умбаа, – сказал Грант, покосившись на кибернетика.
Звездолетчики рассмеялись. Грант покачал головой и вскинул над пультом руки.
– Внимание! Контроль функционирования. Разговорам конец.
В зале наступила тишина.
– У меня такое ощущение, – подал голос Вихров, когда прошел контроль и в командном зале вспыхнул свет, – будто стою я на вышке перед прыжком в холодную воду.
Умбаа кашлянул.
– На смену предчувствиям уже пришли ощущения? Между прочим, предчувствия сбываются, когда человек к ним подготовлен. Может быть, ты просто сомневаешься в существовании ядра Галактики?
– Не смешно, Ум, – заговорил молчавший до этого математик Росс. – Глобальные проблемы юмора в рейсе тебе еще не по плечу. Нельзя шутить, не опираясь на классиков.
– Нельзя, – после некоторого молчания согласился упрямый Умбаа. – Но если очень хочется, то можно.
– Вот это уже ближе к идеалу.
Грант улыбнулся, поправил на голове дугу эмкана. Чистая нота готовности координатора к началу работы тронула слух. Угольками затлели на пульте индикаторы гравитационных конденсаторов; синяя мгла затянула купол сфероэкрана, сгустилась. Воздух стал плотен, как желе. Глаза людей закрылись.
«Переход на режим», – успел подумать Грант и забылся.
Корабль начал прыжок.
Тьма поглотила звезды. Ни единый лучик света не пробивался из мрачной глубины водородного глобула, только гравитационное его дыхание воспринималось приборами – странное неровное дыхание.
– Мешок, – нарушил молчание Умбаа, незаметно подошедший сзади.
Грант не глядя нащупал его плечо и легонько сжал.
Молчание плыло по кораблю, напряженное рабочее молчание. Автоматический исследовательский комплекс КИК собирал информацию, жадно протянув в безголосую пучину щупальца антенн и датчиков. Вихров работал с координатором в паре с Россом. Неожиданное открытие всплеска реликтового излучения вблизи облака заставило их забыть о существовании распорядка дня, и Гранту постоянно приходилось выдворять звездолетчиков из информария.
Бортинженеры корабля – Умбаа и Реут – занялись регулировкой следящих систем, не забывая информировать командира о состоянии аппаратуры.
Грант рассчитал кривую обхода облака, перевел режим полета на автоматический и, продолжая работать, мысленно перенесся на Землю, в Приморье, вспоминая и заново переживая встречи с Тиной. Тоска по жене охватила его с необычайной силой, что было странно и необъяснимо с позиций его логики (но вполне объяснимо с позиций логики жизни). Он женился за неделю до полета, женился неожиданно для самого себя, и любовь его была как вспышка, затмившая привычное разнообразие межзвездных полетов. Грант не любил углубляться в самоанализ, зная, что любовь – проблема из проблем, не решенная однозначно ни одним из философов или поэтов, но иногда ловил себя на том, что глупо улыбается, упираясь взглядом в стену, и это сердило его, так как Росс однажды заметил эту улыбку и, покачав головой, пробормотал:
– Надо же, что любовь делает с камнем!..
На третий день полета на субсветовой скорости к Гранту подошел Вихров и, глядя в сторону, протянул пачку сообщений. Грант просмотрел их и вскинул на астрофизика изумленные глаза.
– Это предварительные выводы, – виновато произнес тот. – Разгадка – там. – Вихров топнул ногой в прозрачный пол, под которым обрывалась поглощающая свет пропасть. Грант еще раз пробежал глазами сообщения, задумался, так что карточки посыпались из его рук бликующими крылышками. Внезапно взгляды их встретились, и Грант понял.
– Ага, – произнес он негромко. – Тянет в бездну?
Вихров смущенно повел головой и бросился подбирать белые квадратики.
– Интересно… – процедил сквозь зубы Грант и тут только заметил, что рядом стоят Росс и Умбаа, похожие друг на друга, как заговорщики.
– Хорошо бы, вообще… – начал Умбаа и пошевелил пальцами, подбирая выражение. – Видишь ли, командир, ценность той или иной информации… как бы это сказать…
– …определяется тем интересом, который она вызывает, – помог Росс.
– Туманно, – качнул головой Грант, внимательно осмотрев их. – Говорите прямо, чего вы хотите?
– Повернуть корабль, – напрямик предложил математик. – На исследование облака достаточно двух недель. Учитывая важность этой области пространства для полетов наших трансгалов, никто в Техническом совете не бросит нам обвинение в самоуправстве и срыве сроков разведки или программы исследований. Мы не только проложим дорогу к ядру напрямую – поставим побольше маяков – и все, – но и исследуем этот загадочный глобул.
– Или я ничего не стою в науке, – взъерошил волосы Вихров, – или мы стоим на пороге тайны!
– Тайны мироздания, конечно, – подхватил Грант ехидно. – Хорошо, я подумаю.
Он взял Росса под руку и повел его, сопротивляющегося, к выходу из центра.
– Во-первых, – сказал он ему в коридоре, – двух недель не хватит даже на то, чтобы прощупать как следует облако локаторами, несмотря на наш КИК. Во-вторых, торопиться в подобных случаях нельзя, и ты должен это понимать как никто другой. И в-третьих, ты – мой помощник, наконец, или пассажир, торопящийся сойти на ближайшей станции?
– Я понял, – пробормотал Росс. – Но если уж на то пошло, обходя облако, мы строим мост вдоль реки. Не проще ли строить его поперек? То есть пронзить облако? Времени у нас не так уж много, ты прав, но мы потеряем больше на обходе, чем на прямой. К тому же, да будет тебе известно, убивает не время, убивает ожидание.
– Какое ожидание? – нахмурился Грант.
– Встречи, например, – пояснил Росс без улыбки.
На четвертые сутки трансгал повернулся носом к пугающей черной бездне и как бы повис на грани звездного мира и тьмы. Грант принял решение пройти газопылевую туманность по диаметру в ТФ-режиме[1], тщательно исследуя каждый отрезок пути перед очередным малым скачком.
Туманность двигалась от ядра Галактики в плоскости ее диска со скоростью около километра в секунду, поэтому у ее границы поставили дрейфующий с такой же скоростью убегания маяк. Всем кораблям Земли, имеющим ТФ-преобразователи, он должен был сообщать свои координаты, коридор входа в туманность корабля Гранта и формулы обхода облака по циклоиде – на всякий случай.
– Это последнее темное облако перед галактическим ядром, – волнуясь, сказал астрофизик. – Мы будем первыми из людей, кто увидит ядро Галактики! До сих пор мы наблюдали его только в радиоспектре…
– Прошу обратить внимание, – негромко сказал Грант, и лицо его утратило привычное добродушие. – Я знаю вас давно и мог бы не предупреждать. Но мы рискуем, а риск – благородное дело только в том случае, когда он оправдан. Поэтому главное: корабль не должен остаться без защиты даже при перебоях в энергоснабжении!.. Тихо, слушайте! – остановил он попытку Умбаа вставить слово. – Далее, где-то в центре глобула предполагается наличие звезды с весьма странными свойствами, что налагает на всех дополнительные обязанности: во-первых, постоянный контроль за состоянием узлов корабля и научного комплекса; во-вторых, никакой самостоятельности в изыскательских действиях; в-третьих, личная ответственность каждого за работу аппаратуры контроля здоровья. Далее. Пойдем на ручном управлении, поэтому меня не отвлекать. В случае моего… будем говорить, нездоровья управление берет на себя Росс. Что вы на меня так смотрите?
– Слишком пессимистично, командир, – пробормотал Умбаа. – «Никто не странствовал бы по свету, если бы не предполагал вернуться и рассказать о том, что видел». Это слова Блеза Паскаля, жившего в семнадцатом веке, а мне кажется, он знал, что говорил. Любой из нас заинтересован в том, чтобы вернуться и рассказать.
– Хорошо, что вы это понимаете. – Грант отвернулся, скрывая усмешку, и надел эмкан.
Он не знал, что ему еще придется пройти сквозь пустыню тоски, горечи и немой, невысказанной боли одиночества.
Они углубились в толщу пылевого облака на три четверти светового года. Со всех сторон трансгал окружала тьма, заполненная шорохом сталкивающихся, дробящихся, рвущихся радиоволн, эхом излучений невидимой еще звезды, гравитационный зов которой уже достиг корабля.
Напряжение людей, всматривающихся во тьму, возросло до предела.
На пятый день пути координатор выдал им объемный снимок звезды в нейтринном потоке. Астрофизик от усталости валился с ног, торопясь выжать все возможное из ультраоптической аппаратуры и вычислителя. Если бы не помощь Росса и Умбаа, он, наверное, не выдержал бы такой нагрузки. Предполагалось, что корабль пересечет глобул по диаметру за восемь-десять дней, и специалисты стремились за этот срок запасти как можно больше информации, чтобы за пределами облака без спешки обработать ее и сделать определенные выводы.
На шестой день звезда показалась в видимом диапазоне электромагнитных волн. Это была странная звезда с неровной пульсацией гравитационного поля, звезда, спектр которой заставил ученых забыть обо всем, даже о собственном существовании, настолько он был необычен. Вихров мог сравнить его только со спектрами квазаров, но если светимость последних превышала светимость многих галактик, то «незнакомка» по массе и светимости приближалась к обычным звездам-гигантам, а по размерам – к карликам. Это был уже новый класс звезд, и Вихров назвал их мини-квазарами.
Грант, замедлив ход корабля, вышел из-под скорлупы защитного поля, и координатор взял под контроль их путь в обычном пространстве. Инженеры, мечтая о «письмах» с Земли, поставили еще один ТФ-маяк – всего в нескольких днях пути на субтяге от звезды, запустили в разные концы туманности около десятка зондов-автоматов. Грант составил сообщение о причинах задержки корабля и отправил его по цепи маяков в сторону Солнечной системы, за десятки тысяч световых лет.
Торможение длилось два часа. Чудовищная скорость корабля упала до планетарной – около тысячи километров в секунду. Энергетик довольно подмигнул своему отражению в зеркальной плоскости ситуационного экрана – он рассчитал режим торможения без помощи командира – и поспешил в информарий, напевая под нос популярную песенку о фотоне, захотевшем получить массу покоя. Грант проводил Реута улыбчивым взглядом, тронул Росса за руку, собираясь высказать свое мнение о мальчике, но в этот миг резкий сигнал автомата-наблюдателя заставил его броситься к пульту. Тонкая голубая линия вычертила окружность в объеме экрана над пультом регулятора управления. Остальная часть экрана сгустила цвет, притушив пылающее белым накалом горнило приблизившейся звезды.
– По курсу с радиантом в три секунды дуги неизвестное тело, – доложил спокойный баритон координатора. – Скорость – сорок девять километров в секунду, размеры – от трех до семи метров в поперечнике. Даю увеличение.
Очерченный линией круг в объеме экрана расширился, в нем появилась блестящая капелька, скачком превратилась в пятнышко света, потом в угловатый предмет размером с кирпич и наконец приняла нормальные размеры.
Кто-то ахнул. Грант сжал плечо Умбаа, опомнившись, отпустил. Слов не было. Перед ними, медленно кувыркаясь в пространстве, летел… разбитый гусеничный вездеход! Грант с молниеносной быстротой высчитал траекторию его движения.
– Ум, две минуты на расчет сетки, мы его поймаем, как бабочку! Саша, стерилизатор, биозащиту, кислородный барраж! Поставь колпак в лабораторном зале, там свободно. Виталий – за пульт, будешь управлять полем. Думаю, справимся без автоматики. По местам!
Центр мгновенно опустел, остались только двое – Грант и математик, который стоял, засунув руки в карманы и высоко приподняв плечи. Он не отрывал взгляда от вездехода.
– Откуда его принесло? – спросил Грант, не ожидая ответа. – Катастрофа корабля?
– Кажется, там в кабине кто-то есть, – пробормотал Росс. – Видишь?
– Вижу, – вглядевшись, сказал Грант.
– Люди?
– Похоже, что люди.
– Когда-то на моих глазах разбился «Токкорикан», и после этого я не могу спокойно смотреть на ЭТО… А вездеход ведь с земного корабля…
– Да, форма сугубо земная, но я не помню, чтобы в последние двадцать лет такие машины использовались в разведке. Значит, ему не менее двадцати лет, независимых, конечно.
– Через минуту семь секунд тело пройдет в тысяче трехстах километрах по левому борту, – напомнил координатор.
Грант сел в кресло, жестом указал на место рядом, посадив встревоженного Росса, ввел поправку в курс корабля и сделал необходимые приготовления.
– Внимание! Через минуту включаю генератор поля, даю отсчет. Умбаа, контролируй нарастание… Виталий, где схема? Перед тобой? Хорошо, бери управление. Внимание, пошел!
После встречи с вездеходом экипаж находился в подавленном настроении. Гранта больше всего поразила причина гибели людей – в кабине их было двое: не от недостатка кислорода или пищи, не от болезни или отравления, не от проникающих ранений, ожогов и тому подобного. Они погибли от страшного удара, буквально сплющившего вездеход.
Каким образом вездеход оказался в космосе, да еще летящим с огромной скоростью, никто из экипажа понять не мог. Правда, Умбаа предположил, что вездеход мог выпасть в пространство при катастрофе корабля, но эта версия никак не объясняла присутствие людей в его кабине. В полете незачем двоим в скафандрах залезать в кабину наземной машины. И еще: анализ показал, что вездеход странствовал в космосе не более полугода, срок чрезвычайно малый для истории, но достаточный для предположения о возможной встрече с самим кораблем-носителем.
– Что же это за экспедиция? – спросил притихший Реут. Серые глаза его потемнели, он все еще переживал смерть незнакомых товарищей.
– «Могиканин», – пробормотал Росс, оборачиваясь к командиру. – Я не помню такого корабля.
Грант задал вопрос координатору, и тот, «покопавшись» в своей памяти, выдал ответ:
– Корабль «Могиканин»: старт в две тысячи семьдесят первом году, направление – южный галактический полюс…
– Куда их занесло! – присвистнул Вихров.
– …экипаж – двенадцать человек, цель экспедиции – изучение свойств межгалактического пространства, – координатор остановился, был слышен только слабый фон динамика, потом добавил: – Связь утеряна в семьдесят третьем году, дата предполагаемого возвращения – сто двадцатый год.
– А сейчас сто семьдесят четвертый, – тихо проговорил Росс. – Они в пути уже сто три года.
Грант оглядел лица товарищей, хотел сказать: по местам! И споткнулся на первом слове. В командном зале трансгала резко прозвучал гудок, замигал на пульте алый индикатор радиоприема, и в тишине раздался четкий, уверенный голос автомата:
– Сигнал SOS! Простейший код, известный с середины девятнадцатого века под названием азбуки Морзе. Всего два слова: «Прошу помощи!..»
Побледнел Реут, расширились глаза у Вихрова. Росс выпрямился в недоумении. Грант молча надел эмкан и жестом приказал всем занять места.
Корабль три раза бросал зов в молчаливую темноту туманности во всю мощь бортовых передатчиков. Ждал ответа. Три раза приходило слабенькое эхо – отражение радиокрика от магнитной короны звезды. Ответа не было. Наконец автоматы смогли взять достаточно надежный пеленг сигнала, и корабль по перпендикуляру прыгнул в сторону от курса.
После второго прыжка локаторы нащупали в створе пеленга неизвестное тело, и по тому, как переглянулись астрофизик и командир, остальные поняли, что случилось что-то необычайное.
– Планета!.. – произнес растерянно Вихров. – Не может быть!
– Звезда в облаке – еще куда ни шло, – пояснил Грант в ответ на вопросительный взгляд Росса. – Но чтобы у звезды был еще и спутник!.. Плотность газа в облаке такова, что трение за несколько тысяч лет приведет планету к падению на светило. Если только планета не захвачена звездой из какой-нибудь системы недавно…
– Мне кажется, это «Могиканин», его SOS, – сказал Умбаа, работая с пеленгационной аппаратурой. – Азбука Морзе, обычный радиозапрос, а не ТФ-передача, вездеход того же периода звездоплавания… Совпадения слишком разительны… Внимание! Отдаю управление координатору!
Грант кивнул, переключил системы ручного управления на своем командирском пульте и присоединился к Вихрову, считывающему параметры открытой планеты.
Через два часа они уже шли над ночной стороной планеты на высоте пятидесяти тысяч километров, и координатор, вычислив стационарную орбиту, положил корабль в дрейф.
– Поисковая группа – Умбаа и Вихров, – объявил Грант. – Десантолету – готовность один. Связь по ТФ-каналу. Вопросы?
– Нет, – ответил Умбаа, поворачивая к нему лицо.
– Тогда в путь: время не ждет.
Масса планеты почти не отличалась от массы Земли, но диаметр ее был вдвое больше. Возникла необъяснимая загадка: по расчетам, плотность пород планеты должна была быть меньше единицы, то есть меньше плотности воды, но, по данным локации, планета не представляла собой ни жидкий шар, ни газообразный, кора ее была твердой и по составу напоминала глубинные метаморфические породы Земли и родственных ей планет.
Десантолет совершил два витка вокруг спутника звезды, и Умбаа обнаружил на очень низкой орбите наполовину разрушенную автоматическую станцию, передатчик которой слал свое жалобное «жду помощи!..». Людей на станции не оказалось, зато Вихров в ее тесной рубке нашел кассету с магнитозаписью: «Произвел посадку в экваториальном поясе, возле Города! Стартовать не могу: ходовой двигатель разрушен! В живых остались трое! Посадка на планету смертельно опасна! Командир космолета «Могиканин» Тихонов».
Грант вернул десантолет и запустил над планетой более полусотни зондов для поисков места посадки «Могиканина».
Спустя сутки локаторы одного из зондов зафиксировали яркий радиоответ с поверхности планеты, и Грант, неразговорчивый в последнее время, решительно повел трансгал на более низкую орбиту.
С высоты двух тысяч километров пушистый шар планеты казался клубком желтого тумана, переливчатым и мягким. Едва видимый сквозь густое месиво атмосферы единственный материк опоясывал ее по экватору сизой, удивительно одноцветной полосой, разобрать что-либо на которой оказалось невозможным даже в фотооптические преобразователи.
Удивительное началось, когда Грант, помня предупреждение командира «Могиканина», решил приступить к разведке атмосферы зондами. Первый, опустившись ниже поясов радиации, успел передать только сигнал тревоги и замолчал. Второй умолк на высоте трехсот километров, послав прощальный снимок поверхности. Третий успел передать: «Сильное струйное течение! Сносит к полюсу…» – и тоже затих.
Грант послал сразу четыре зонда, один за другим, но добился только того, что последний зонд из этой серии выскочил из атмосферы, как ныряльщик из воды, за тысячу километров от того места, где он в нее вошел.
– Странно, – сказал Грант, сведя брови в одну линию, – очень странно, если не сказать больше…
Росс понимающе кивнул.
– Нужен разведывательный полет. Дорога каждая секунда… Внизу ждут помощи.
«Это ты мог бы не объяснять», – подумал Грант. Мысли бежали торопливо, и тревожное предчувствие сжимало сердце. Наступил тот момент, когда он должен был рисковать жизнью товарищей во имя спасения других людей, и, хотя он знал, что двух решений здесь быть не может, мозг лихорадочно искал другой выход и не находил его. Выхода не было.
«Времени нет, в этом ты прав, дорогой мой математик. Но мне страшно не хочется посылать вас в этот незнакомый и оттого опасный мир. А не посылать вас я не могу, потому что сам идти вниз не имею права и оставить тех троих с «Могиканина» тоже не имею права, хотя, казалось бы, решение должно быть однозначным. И не объяснить всего этого вам, потому что как человек я без колебаний пошел бы вниз: это в крови у каждого из нас – спешить на помощь к товарищу, но как командир я обязан думать еще и о цели экспедиции, и о вашей безопасности, и о многом другом, о чем вы даже не догадываетесь: о том, что я знаю каждого и мне страшно рисковать вами, вашими жизнями. Не своею…»
– Так, – сказал Грант. Незнакомое ранее выражение нежности промелькнуло на его лице, когда он посмотрел на Реута, промелькнуло так быстро, что его заметил только внимательный Росс. – Другие мнения есть? Я так и думал. Вниз пойдут Умбаа и Вихров. Подготовкой займусь сам. Иван, продолжай зондировать атмосферу, попробуй изменить программу входа. Что-то здесь не так.
Росс молча сел в кресло.
Умбаа прицелился: десантолет вошел в вираж послушно, как собственное тело, подчиняясь приказам. Впечатление гармонии полета вселяло уверенность, и Умбаа почувствовал какой-то азартный восторг, словно перед схваткой с могучим, но уязвимым врагом.
Атмосфера планеты была плотнее земной и казалась насыщенной взвешенной пылью или парами металла. Она не только рассеивала лучи светила по-иному: цвет неба постепенно менялся от густого коричневого в сторону желтых оттенков, – но и вообще почти не позволяла вести визуальных наблюдений за поверхностью.
– Не отклоняйся, – бросил озабоченный Вихров, следя за курсографическим вычислителем. Трансгал сопровождал их лучом лазера, направленным в то место на поверхности планеты, где зонд обнаружил радиоэхо, похожее на отражение от крупного металлического предмета, и отклониться от этого указателя на доли градуса означало уйти от предполагаемой точки посадки на десятки километров.
Океаны, приближаясь, розовели, и становилось понятным, что вода в них, если это вода, конечно, будет турмалинового или сиреневого цвета. Планета превратилась в глубокую дымную воронку с поднимающимися вверх краями. И в этот момент впервые дала о себе знать посторонняя сила.
Десантолет вдруг положило набок и с необыкновенной легкостью поволокло в сторону от лазерной трассы. Автопилот отреагировал на это полным «выхлопом» двигателей, и чудовищный рывок не смогли погасить даже поглотители инерции: Умбаа ударился о подлокотник кресла, Вихрова бросило на аппаратную стойку.
Движение в сторону замедлилось. Невидимый поток энергии двигателей рвал в клочья полосы синего дыма, воздух стегали длинные радужные нити электрических разрядов. Десантолет медленно восстанавливал равновесие; огни на пульте уходили в зеленую гамму.
– Поле… корабль в поле… – сообщил координатор. – Неизвестное силовое поле сносит корабль… Сбои в генераторах защиты…
Десантолет продолжал опускаться, но очень медленно. Его все еще сносило, и указующий лазерный луч он давно уже потерял. С высоты восемнадцати километров материк, достаточно хорошо видимый в оранжевом свете звезды, оказался не только неровным и неоднородным. На самом деле это был один гигантский горный хребет, теряющийся в дымном мареве за горизонтом.
– Как далеко мы отклонились от цели?
– Километров на сто – сто двадцать.
– Ну, это терпимо.
Умбаа прикусил губу.
– Кстати, командир предупредил, что если мы обнаружим жизнь… ну, ты понимаешь, разумную жизнь, конечно, то немедленно стартуем обратно. Тихонов в своем сообщении упомянул какой-то Город…
– Я помню. Да, если здесь вмешался чужой разум…
– «Ветвь-один», «Ветвь-один», – пробился в динамиках голос Гранта, и виом воспроизвел его мерцающее лицо. – Что случилось?
– Неизвестное силовое поле сносит корабль к полюсу. Параметры поля автоматом не фиксируются.
– Помните о предупреждении Тихонова. В случае непредвиденных осложнений немедленно возвращайтесь.
– «Ствол», вас понял, – ответил Умбаа. Лоб его заблестел от пота: он продолжал контролировать действия координатора и отвлекаться не решался.
На высоте пяти километров Вихров вдруг заметил под десантолетом неровный черный круг, принятый им сначала за дыру в коре планеты. Он замычал и показал Умбаа большим пальцем вниз.
При увеличении черное пятно на экране распалось на какие-то полускрытые тени, глубокие ущелья и крутые возвышенности. Динамики внешнего радиоприема внезапно зашелестели, запульсировали, шорох тысяч невидимых крыльев заполнил рубку, прозвучали отдельные вскрики, свисты, скрип, снова долгий, тягучий шелест и вздохи, и координатор доложил:
– Корабль в потоке радиоизлучения, диапазон десять – две тысячи сто мегагерц.
– Город! – прошептал Вихров. – Это же Город!..
– Еще неизвестно, – остудил его Умбаа. – Радиоволны могут излучаться и в результате естественных природных процессов.
Вихров только отмахнулся, жадно рассматривая поверхность планеты при максимальном увеличении, будто хотел тут же увидеть и ее обитателей.
Десантолет наконец опустился настолько, что удалось разглядеть загадочный черный объект. При тщательном рассмотрении он вовсе не походил на город в общепринятом понимании. Он представлял собой объемную фигуру, диаметром около сорока километров, что-то вроде плоскогорья с обрывистыми склонами, но плоскогорья не сплошного, а как бы раздробленного, потрескавшегося на куски неправильной формы.
– Такыр, – только и сказал обескураженный Вихров.
Умбаа хмыкнул, но возражать не стал.
Через несколько минут Город скрылся за горизонтом, и наступил ответственный момент посадки. Посторонняя сила больше не действовала на земной корабль. То ли потому, что скорость его упала, то ли по другой причине. Но Умбаа на всякий случай увеличил потенциал защитного поля до максимума, ожидая какой-нибудь очередной каверзы со стороны загадочной планеты.
Десантолет тяжеловесно развернулся в воздухе, выдвинул посадочную гармонику и грузно спружинил на фиолетовую почву возле группы низких, изъеденных временем скал.
Еще некоторое время Умбаа напряженно прислушивался и всматривался в чужой, непривычный ландшафт, но тишина не взрывалась, до неблизкого расплывчатого горизонта синеватая порода плато была пустынна. Только дымные столбы то здесь, то там нарушали ее безмолвное спокойствие.
Умбаа расслабился, скинул капюшон скафандра и в это время заметил прямо под лиловым яйцом тусклого светила неподвижно парящую гигантскую белесую… паутину! Она была огромна: дальний край ее терялся в желтой дымке неба – и занимала площадь не менее чем в несколько квадратных километров. Висела она совершенно спокойно, ни на что видимое не опираясь, и это холодное спокойствие непонятного феномена вселяло настороженность и тревогу.
Умбаа наблюдал за ней с час, пока они с Вихровым готовили к походу куттер, но паутина, вернее сказать, сеть, связанная из «канатов» толщиной в туловище человека, с ячейками от десяти до двадцати метров, парила неподвижно, и Умбаа в конце концов махнул на нее рукой, сообщив едва слышимому и совсем невидимому Гранту о своих находках.
Вихров выпустил из корабля дистанционные механоматы – рабочие руки исследовательского комплекса, имеющегося на каждом десантолете, и некоторое время следил, как они работали неподалеку от корабля. Это были геолого-разведывательные автоматы: один из них посверкивал лазерным лучом – делал спектр-анализы, а другой вдруг задрожал и ушел в почву, только суставчатая антенна его продолжала торчать из-под слоя взрыхленной породы.
Вошел Умбаа, облаченный в сверкающий, как зеркало, балахон с остроконечным капюшоном и горбом генератора поля на спине – скафандр высшей защиты.
– Зачем такие предосторожности? – поморщился Вихров. – Сели нормально, все спокойно…
– Именно потому, что все спокойно, – пробормотал Умбаа. – Надевай.
И они потопали из рубки, одинаково широкие, уродливые, блистающие живым полированным металлом.
У золотистой опорной гармоники десантолета знойным маревом дрожал воздух, искажая очертания скал, подчеркивая плывущую над всем миром сонную, жаркую тишину. И дымы, дымы со всех сторон до горизонта…
– Постой-ка, – сказал Умбаа изменившимся голосом. – Ты ничего не слышишь?
Шепот ему почудился, близкий многоголосый шепот.
– Разговаривает… кто-то… – неуверенно сказал Вихров.
И в это время паутина над десантолетом колыхнулась, словно ветер ударил в нее сбоку, и пошла косо вверх к заходящему светилу. Через минуту она стала невидимой. Пропал и странный шепот.
Умбаа сел в кресло и захлопнул фонарь. Преобразователи формы куттера басовито запели, он поднялся в воздух, похожий издали на листок клена с каплей росы посредине. Свист распоротого воздуха стек к корме и прекратился: скорость аппарата превысила скорость звука.
Лиловое пятно светила, нависшего над размытой линией близкого горного хребта, еле проглядывало сквозь полупрозрачный воздух, отчего все предметы казались одетыми в серую вуаль.
Умбаа перешел на радарное зрение, и видимость улучшилась, только картина сразу стала одноцветной: небо сделалось темно-зеленым, более светлые дымные струи исчертили его малахитовым узором, плато засверкало изумрудным огнем.
– И все же мне кажется, что Тихонов не зря говорил о Городе, – словно продолжая спор, сказал Вихров.
Автоматы очистили кабину от остатков ядовитой чужой атмосферы, и Умбаа, не снимая, разгерметизировал скафандр. Вихров с любопытством посмотрел на чеканный профиль товарища, ожидая, что скажет Умбаа. Шутники утверждали, что он один из последних потомков племени ацтеков, будто бы даже прямой потомок их легендарного императора Монтесумы. В домыслы о «прямом потомке» Вихров, конечно, не верил, но лицо Умбаа – смуглое, горбоносое, с тяжелым подбородком, прямыми губами, скошенными к вискам глазами, бесстрастное и впечатляющее – действительно представляло собой яркий образец лица индейского воина или вождя, типичного для давно исчезнувших в веках племен майя, инков, ацтеков. Правда, характер Умбаа, склонного к иронии, сильно отличался от характера настоящего индейца.
– Сейчас пойдем по кругу, – сосредоточенно сказал Умбаа, – тревожно мне что-то… И ладонь левая чешется…
– Левая? – переспросил Вихров и засмеялся. – Я думал, один я суеверен. Странный мы народ, астрофизики. Сами же изгнали Бога со всех небес, а суеверны, как древние халдеи.
«Как я тогда сказал? – подумал Умбаа. – Дурные предчувствия сбываются, если человек к ним подготовлен? Чепуха! Дурные предчувствия имеют обыкновение сбываться, когда этого не ждешь…»
Они пролетели недалеко от черного загадочного объекта, с орбиты напоминающего такыр. Со стороны он походил больше на закопченные развалины, чем на скалы или выходы черной породы, и Вихров даже привстал, собираясь обратить внимание Умбаа на это явление, но передумал. Город скрылся из глаз.
Через час куттер завершил круг, в центре которого стоял их корабль, и пошел на второй. Свист рассекающего воздуха вернулся и уже не стихал, однотонный и утомляющий.
Светило наполовину зашло за зубчатый профиль хребта и уменьшалось на глазах… Зашло. Еще несколько минут алели далекие вершины гор, потом и они погасли. Разбежались по небу багровые полосы, потускнели. Куттер оказался как бы в мрачной впадине, полной тумана. Безмолвие… Странное, жуткое место!
– Пора возвращаться, – пробормотал Умбаа. – Так мы ничего не найдем. «Если вообще что-нибудь найдем, – подумал он. – Зонд мог уловить отражение от местных скал… Без помощи орбитальных измерений нам не обойтись».
Вихров промолчал. Маяк десантолета еле пробивался сквозь фон помех, и астрофизику было не по себе.
Где-то на горизонте, будто повиснув в пространстве, возникло вдруг голубоватое зарево. Оно увеличивалось, и вскоре голубое свечение, бледное и прозрачное, закрыло перед ними четверть небосвода. Потом показалась неровная белая линия, над которой и вставало это загадочное сияние.
– Где-то здесь должен быть тот черный объект, – буркнул Вихров и с оживлением добавил: – Может, он и есть тот самый Город, о котором предупреждал Тихонов?
Умбаа оглянулся, и что-то поразило его, некое движение у кормы куттера. Он вгляделся, ахнул и кинул машину вниз, потом вправо, вверх и снова вниз. Над ними промелькнул размазанный от скорости фосфоресцирующий силуэт и растаял в ночи.
Умбаа вдруг стало так плохо, что на мгновение он забылся. Неприятная слабость охватила тело, сердце рванулось, как при спазме, и, прошептав:
– Держись, Виталий!.. – он направил куттер к земле.
Лучи прожекторов выхватили из тьмы бешено мелькавшие внизу каменные столбы, какие-то крупные предметы, похожие на стога сена… Аппарат влетел в узкий проход между изломами каменных стен, резко затормозил у выпуклого бока черного валуна, несущий диск противно проскрежетал днищем по обломкам, и куттер остановился. Прожектор потух. Наступила цикадная тишина.
Свечение неведомого источника за скалами позволило им довольно свободно ориентироваться в обстановке.
После крушения они с час приходили в себя.
– Вот твое «все спокойно», – невнятно проговорил Умбаа, прожевывая таблетки адаптогена, кислые, терпкие, приятно холодящие нёбо.
Вихров прожевал свои, посмотрел на беспорядок в кабине и со вздохом откинулся в кресле:
– Что это было?
Умбаа мрачно усмехнулся.
– Этого, дорогой мой астрофизик, как сказал бы наш командир, не знаю даже я сам.
Лететь в темноте на поиски неведомо где опустившегося «Могиканина» не имело смысла. Умбаа вспомнил подробности падения машины и вновь пережил болезненное чувство собственного бессилия. Встреча с призраком могла окончиться трагически, предупреждения Тихонова, командира трижды злосчастного «Могиканина», сбывались воочию.
До утра было еще далеко, и Умбаа решил провести маленькую разведку в направлении загадочного свечения.
Медленно пробираясь между темными телами скал, напоминающих туши мамонтов, Вихров томился предчувствием нависшей над ними беды, но, боясь показаться смешным в глазах кибернетика, только чаще оглядывался и не снимал руки с рукоятки деформатора.
– Попомни мои слова, – сказал он, всматриваясь в шевелящиеся тени, – с этой планетой связана какая-то тайна. Одно то, что она существует вопреки всем законам космогонии в плотном пылевом облаке – глобуле, – говорит само за себя. А неизвестное силовое поле? Наука нечасто сталкивается с факторами, принципиально отличающимися от всего ей известного.
– Правильно говоришь, – с сарказмом заметил Умбаа, понимая, что послужило толчком к разговорчивости товарища.
– Правильно, – согласился Вихров, поразмыслил и добавил: – Разве ты хочешь возразить?
Умбаа проворчал что-то неразборчивое, но в это время они вышли из каменного лабиринта на край обширной площади, и вести отвлеченные разговоры стало недосуг. В центре площади неподвижно парило серебристо-белое облако не то дыма, не то пара, пухлая шапка которого изредка вскипала белыми фонтанами. А за облаком вздымались полупрозрачные, истекающие голубоватым эфемерным свечением… глыбы льда!
Скопище айсбергов стометровой высоты, приткнувшихся к скалам! Айсберги уходили за горизонт, создавая иллюзию бесконечного ледяного поля, и Умбаа, так и не подобравший к картине иных земных аналогий, прошептал:
– Ледник?!
Вихров, с неожиданным хладнокровием рассматривавший «ледяную» бугристую стену, поднял свой блок фиксации событий – инфор, давно заменивший людям фотоаппарат, кинокамеру и магнитофон одновременно, и запечатлел светящийся «лед» во всем его великолепии.
В глубине «ледника» вдруг что-то случилось. Гулкие удары потрясли его, и Умбаа заметил, как вспучилась одна из сияющих стен, плюнуло из нее искристой струей, и тут же облако в центре площади с неистовым треском опало, съежилось и растаяло, а вместо него в небо взвилась огромная белая паутина, низким гудением своим заглушившая все остальные звуки.
Грохот в теле «ледника» утих, стена успокоилась, но людям теперь показалось, что кто-то сопровождает их внимательным взглядом, кто-то большой и тяжелый, как горы.
– Пошли назад, – произнес сквозь зубы Умбаа.
И они пошли, почти побежали. Но паутина догнала их, плыла так с минуту – снова послышались тягучий шелест, неясные голоса – и ушла вперед. Шелест и голоса исчезли.
– Излучение! – вырвалось у Вихрова. – Всюду излучение, и наша высшая защита не помогает. Понимаешь? Я не специалист в физике излучений, но здесь и не нужно много знать…
Умбаа молча согласился. Человек давно использовал в своей практике излучения, действующие на мозг и центральную нервную систему, излучения возбуждающие и успокаивающие, созидающие и уничтожающие. Но могли существовать и такие, которые человек еще не постиг, которые не регистрировались земными приборами и тем не менее влияли на нервную систему, так же легко проникая через все барьеры и защитные поля, как луч света сквозь вакуум, и не исключено было, что космолетчики, сами того не ведая, открыли нечто подобное. Иного объяснения «давлению на психику извне» Вихров дать не мог.
Куттер был уже рядом, он поблескивал в «окне» между двумя неровными каменными колоннами. Умбаа удержал заспешившего было Вихрова и указал вверх. Над скалами скользила паутина, удаляясь неспешно и беззвучно. Вскоре она затерялась в стороне «ледника».
Умбаа отпустил астрофизика и вслед за ним подбежал к куттеру. Его поразил цвет аппарата – бурый с оранжевыми потеками по кромке несущего диска. Он протянул руку к колпаку кабины, некогда хрустально-прозрачному, а сейчас матовому, изъеденному многочисленными ямками странной коррозии, и отдернул ее в недоумении.
– Не понимаю, – сказал он.
Астрофизик пнул ногой задранный край несущего диска и вздрогнул: металл съежился и распался на лохмотья. Накренившись, вся конструкция сползла со скалы, рассыпалась в рыжий и черный пепел, хлопья которого разлетелись в стороны. Умбаа нагнулся, растер в ладони щепотку черного праха, быстро выпрямился, хотел что-то сказать, но лишь судорожно сглотнул. Абсурдная мысль пришла ему в голову. Аппарат выглядел так, будто пролежал на этом месте, по крайней мере, сотню тысяч лет! Вернее, он выглядел бы примерно так же, если бы пролежал… Но этого не могло быть!
– Ерунда какая-то… – тоскливо произнес Вихров.
Умбаа завороженно смотрел на то, что час назад было летательным аппаратом, и вдруг представил себе те восемьдесят километров, которые им предстояло пройти до десантолета, не зная ни точного направления, ни того, что ждет их в пути.
– «Ибо у нас, живущих ныне, есть глаза, чтобы удивляться, но нет языка, чтобы восхвалять»[2], – глухо сказал он, поднимая руку и натыкаясь на блестящую ткань скафандра.
Корабль продолжал мчаться над планетой, наматывая на нее очередной двадцать второй виток.
Росс с помощью самонастраивающейся аппаратуры исследовательского комплекса установил, что вся планета как бы покоится в коконе неизвестного поля, с легкой руки Реута названного тангирующим, или Т-полем. У полюсов оно опускалось воронками к поверхности планеты, и можно было предположить, что именно там находятся чудовищной мощности генераторы, создающие поле. Но Грант не рискнул заниматься их поисками. От Умбаа уже пять часов не поступало известий, и это не давало ему покоя. Если планета окажется населенной разумными существами, то сложность положения увеличивается во сто крат. Встреча с иным разумом никогда не представлялась землянам только лишь проблемой контакта, а его последствия для обеих сторон могли рассчитать лишь специалисты Института внеземных культур на Земле.
Грант в который раз ощутил на себе все бремя ответственности за судьбу незнакомых друзей с «Могиканина», за успешное выполнение основной задачи полета, за судьбу экспедиции, тесно переплетенную с его судьбой, за любое принятое им решение. Ибо в случае ошибки сможет ли он ценою своей жизни рассчитаться за жизнь и горе других?..
Только один раз Росс отозвал Гранта в сторону и спросил, чем грозит ему задержка выполнения основной задачи в случае осложнений?
– Ничем, – ответил Грант, с угрюмым интересом рассматривая жесткое лицо математика. – Единственное, чего я боюсь, так это вспомнить, что, кроме всего прочего, я тоже человек.
Росс смущенно склонил голову, понимая, что все его слова будут в этот момент лишними.
В зал примчался Реут и показал командиру объемный список того места на поверхности планеты, где совершил посадку десантолет Умбаа.
– Вот это черное образование излучает широкополосный радиосигнал, – сообщил он возбужденно. – Информационному анализу не поддается, но…
– Все-таки Город, – задумчиво проговорил Грант. – Город?
– В сообщении Тихонова тоже упоминается Город. – Росс подошел к главному виому и долго рассматривал поверхность планеты через вариационные усилители.
– Если это ИХ Город, ты понимаешь?..
– Да, – сказал Грант. – А Умбаа молчит.
Спустя несколько часов Реут обнаружил еще несколько черных кругов, которые он предложил называть Городами. Все они походили друг на друга, как листья дерева, и отличались только размерами.
– Всякий поиск делится на три периода, – говорил негромко Росс, следя за работой энергетика. – Первый – предварительные размышления, для нас он уже прошел; второй – наблюдения и фактография, к этому мы приступили; и третий – период выводов, самый безрадостный, по-моему: чудеса всегда тускнеют от объяснений.
– До этого еще далеко, – заметил Грант, полузакрыв глаза.
– Что будем делать, командир? – Росс выжидательно посмотрел на Гранта. – Мужское чутье подсказывает мне, что нужно идти вниз…
«А женское чутье бывает? – подумал Грант, не отвечая. – Тина… Что тебе говорит сейчас твое чутье? Плохо мне, Тина… Почему я подумал о тебе? Помнишь, у Рубена Дарио:
Помоги, Тина, коль уж пришла. Если Умбаа не ответит через два часа, я снова пошлю в этот ад своих друзей…»
– Решай, Яр, – продолжал Росс, не понимая, почему командир не отвечает. – Если Умбаа молчит до сих пор, то случилось что-то серьезное. Надо идти к нему.
– Рано, – сухо отрезал Грант, открывая глаза. – Второй десантолет пошлю, когда сочту нужным.
Росс опускал десантолет очень медленно, буквально по метру в секунду, может быть, именно поэтому отталкивающее поле планеты почти не снесло корабль в сторону от выбранной траектории.
На высоте около сорока километров аппараты зафиксировали какое-то загадочное тело, промелькнувшее так быстро, что на снимке запечатлелся только его стремительный силуэт. Координатор отметил нарастание и убывание гравиполя, дикую пляску защитных полей и нарушения в работе обеспечивающей полет автоматики.
Реут озабоченно просмотрел выданные машиной схемы неполадок и углубился в перенастройку автоматов, не обращая особого внимания на обстановку за бортом десантолета. Росс окинул его теплым взглядом. Юноша нравился ему любознательностью, отзывчивостью и полной самоотдачей в работе. В свои двадцать пять лет Реут смог стать одним из лучших специалистов-энергетиков нового класса кораблей – трансгалактолетов – и слыл личностью незаурядной.
Сели они благополучно всего в километре от десантолета Умбаа, стоявшего прочно и без видимых повреждений. Правда, Россу показалось, что корабль будто бы накрыт белой вуалью, но разглядеть это достаточно хорошо он не успел.
– МПС или высшая защита? – деловито произнес Реут, собираясь в бокс за скафандрами.
Росс покосился на виом связи, в котором сквозь полосы помех виднелись Грант и часть командного зала трансгалактолета.
– «Ствол», – сказал он в микрофон. – Все нормально, иду в поиск.
– «Ветвь-два», вас понял, – прозвучал невыразительный голос Гранта.
– Ты останешься, Саша. – Росс положил руку ему на плечо. – Если не удастся мне, тогда пойдешь ты.
И Реут проглотил вертевшиеся на языке возражения.
В течение всего времени, пока Росс облачался в блестящий балахон скафандра высшей защиты, энергетик украдкой посматривал на его иссеченное морщинами суровое лицо, шрам на щеке – лицо человека, много пережившего за свои неполные сорок лет. Математика в научном центре разведфлота называли Стариком. Не за морщины, старившие его. За сдержанность, которая обычно олицетворяет уверенность в себе и в своих поступках.
– Ты, наверное, сильный человек? – неожиданно для себя самого спросил Реут.
Росс, продолжая застегивать скафандр, медленно обернулся.
– С чего ты взял?
– Так… – пробормотал энергетик.
– Хм… Вообще-то, будучи на третьем курсе института, я выбился как-то в чемпионы курса по мгновенной борьбе. Но это, конечно, мелочи. Я был знаком с одним человеком, Греховым, которого прозвали малышом-оборотнем. Ростом он с мальчишку, но во всем институте, а сейчас я уверен, что и вообще в научном центре, только он один мог вырваться из любого захвата, бороться на равных одновременно с пятью мастерами и, что касается физической силы, согнуть гриф штанги.
– Здорово! – с загоревшимися от восторга глазами сказал Реут.
– Он окончил институт на четыре года позже меня, – продолжал Росс серьезным тоном. – Сейчас работает в Управлении аварийно-спасательной службы… Ну ладно, я пошел, следи за связью.
– Возьми «черепаху», – посоветовал с экрана Грант. – У меня больше нет десантолетов…
Он не договорил, но Росс и так понял, что хотел сказать командир. «Черепаха» была тяжелой шестиместной машиной с противоядерной защитой, скорость ее хоть и невелика, но запас надежности огромен.
– Возьму, – пообещал Росс и, махнув рукой в сверкающей перчатке, вышел из поста управления.
Он не торопясь осмотрел десантолет Умбаа, но нашел только запись устного сообщения Вихрова, торопливую запись о результате первого облета местности и об открытии черного образования, названного исследователями Городом.
– Саша, как меня слышишь? – спросил Росс, соединившись с постом управления своего десантолета.
Энергетик облегченно вздохнул:
– Слышу не совсем хорошо, большой фон.
– Передай командиру… впрочем, я сам.
Росс соединился с Грантом и коротко пояснил ему ситуацию.
– На чем они ушли? – спросил тот, мрачнея.
– В эллинге нет куттера.
– Куттер… Ах, черт! Автоматы записали хотя бы направление, откуда передавал сообщение Виталий?
– Нет. Маяка куттера тоже не слышно… Яр, здесь летают странные сети…
– Сети?!
– Или паутины, издали они похожи на настоящие паучьи паутины. Но размеры их во сто крат больше.
– Жизнь? Я имею в виду – разум?
– Не знаю.
Грант помолчал, постукивая пальцами по канту пульта.
– «Могиканин» тоже не отзывается?
– На всех диапазонах только вой помех.
– Ну, иди. – Грант хотел еще что-то сказать, но, наверное, передумал и выключил связь.
– Не волнуйся, Александр, – улыбнулся Росс энергетику по возможности уверенней. – Следи за маяком. Я их найду.
Через несколько минут он сел в «черепаху», похожую больше на еловую шишку с лапами, и поднял в воздух тяжелую машину.
Хотя светило стояло почти в зените, проку от него было не больше, чем от земного солнца в дождливый осенний день.
Росс свернул чуть в сторону, где дымные струи поднимались чаще, и оказался над странным многоцветным сверкающим полем. В кабине «черепахи» запел звуковой датчик радиоактивной опасности и одновременно на пульте вспыхнул рубиновый сигнал: гамма-излучение.
– Двести семьдесят рентген! – присвистнул Росс, включая анализатор.
– Торий, америций, берклий… – начал перечислять автомат.
Под «черепахой» проплывал естественный ядерный обогатитель, превосходящий по масштабам все известное людям.
Связь с десантолетом прервалась и возобновилась только после того, как машина миновала залежи трансурановых руд. Росс знал, с каким трудом и как медленно промышленность Солнечной системы создает эти сверхдрагоценные элементы, нужные почти в любой области техники и медицины. Если не произойдет ничего неожиданного, то люди получат великолепный подарок – совершенно открытые залежи этих элементов. Если не произойдет…
Тут машина влетела в белый непроницаемый туман, Росс ощутил покалывание в висках, болезненное подергивание лицевых мускулов, боль в суставах и, испугавшись, рванул «черепаху» вверх.
С полукилометровой высоты он оглядел плато под собой, но тумана никакого там не оказалось. Вместо него над синими изломами теней медленно уплывала в сторону огромная серебристая паутина. Росс ощупал ее локатором, но она никак не прореагировала на это, разве что ему стало казаться, будто из-за паутины на него смотрит затаившийся хищник.
Наконец Росс достиг того места, откуда, по его расчетам, Вихров в последний раз вел передачу на корабль, и остановил аппарат в воздухе. На юге вырастал из-за горизонта массив горного хребта, дрожащий из-за плывущих дымных струй. В противоположной стороне вставала какая-то черная потрескавшаяся стена. До нее было около пятнадцати километров, и подробностей разглядеть Росс не смог, но смотрел на нее долго, чем-то притягивала она взор. Необычностью, безмолвием?
Вдруг низкий гул заставил Росса мгновенно обернуться, и он увидел поразительное явление: по ровной поверхности плато скользила черная скала, окутанная дымом и пылью. Она промчалась под «черепахой», оставив в породе плато глубокую дымящуюся борозду, и вслед за ней скользнули две паутины, сияющие так, что на них было больно смотреть.
Почудилось Россу, окликнул его кто-то, он повернулся к пульту, но связи с кораблем снова не было, мигал тревожно огонек автомата защиты, светились алым индикаторы радиации. В рубке стояла тишина.
Росс поднялся выше, еще раз с высоты километра осмотрел плато до горизонта, включил автоматический режим локации и медленно поплыл в сторону хребта, прочь от черной стены. Он уже догадался, что это и был тот самый загадочный Город, открытый ими еще с орбиты трансгала.
Бледное лицо, запавшие глаза, серебро седины в волосах. Грант с отвращением оттолкнул зеркальный прямоугольник и посидел немного, наклонившись над пультом. Потом резко встал и пошел в душевую корабля. К началу сеанса связи он уже выглядел достаточно уверенным и спокойным, чтобы не вызвать нежелательной реакции у Реута.
В три часа дня корабельного времени вспыхнул виом связи, и энергетик спросил:
– «Ствол», как видите?
– Вижу плохо, слышу хорошо, – скупо улыбнулся Грант. – Что нового?
– Иван обнаружил залежи радиоактивных руд. Больше пока ничего, пошел на второй круг.
– Так. Ну, а у тебя что?
– Прилетала паутина, покрутилась и ушла. Да, когда она подошла близко, связь с «черепахой» нарушилась.
– Понятно… Никто не запрашивал?
– Никто.
– Ты вот что, Саша, – сказал Грант, – ты не выключайся, пусть связь будет включена постоянно.
Реут молча кивнул.
Целый час Грант терпеливо работал с координатором, обрабатывая сведения, собранные кибернетическим комплексом, время от времени подбадривая энергетика отвлекающими разговорами. В глубине души он сознавал, что скорее подбадривает себя, чем менее опытного Реута, но ожидание превратилось бы для него вообще в невыносимую муку, если бы не эти разговоры. Грант не помнил, кто сказал: «Единственная настоящая роскошь – это роскошь человеческого общения», но, наверное, это был великий человек.
– Странная, должно быть, эта цивилизация, – отвечая на какие-то свои мысли, сказал Реут. – Если она, конечно, существует на планете. Создала отталкивающее поле, нами не интересуется… Любопытно, что имел в виду Тихонов, говоря о смертельной опасности? Может, разница в технических средствах сказывается и в оценке опасности?
– Положим, это спорно, – не согласился Грант. – Психологически мы ничем не отличаемся от людей прошлого века. Но с тем, что на планете творятся странные вещи, я согласен.
– Вот, – радостно воскликнул вдруг энергетик. – Иван…
В тот же миг изображение поста управления десантолета исказилось – Реут что-то возбужденно говорил, но слышно его не было, – и связь оборвалась.
Грант невольно посмотрел на главный виом корабля и увидел на поверхности планеты тонкую оранжевую линию. Линия наливалась белым светом, с тысячекилометровой высоты орбиты она казалась безобидной и не страшной, но возникла она как раз там, где опустились на плато два земных корабля, и Грант прикусил губу, представив себе реальные масштабы явления.
Росс отдал управление автомату и устало откинулся в кресле. Близился вечер, но ни аппарата Умбаа, ни звездолета «Могиканин» он не нашел. Эфир тоже был пуст, если не считать постоянного глухого шума в динамиках – фона приема. Иногда только пробивались всплески маяка десантолета да редкие сообщения Реута, утомленного своим бездеятельным дежурством и ожиданием.
И вот на исходе дня, когда Росс решил повернуть к десантолету, локатор вдруг засек металл – золотом просияла на экране точка. Росс от неожиданности среагировал запоздало, и точка пропала, но он обнаружил ее снова.
«Черепаха» увеличила скорость, а спустя полчаса Росс понял, что он нашел корабль. Чужой корабль. Вероятно, это и был «Могиканин».
Стоял он неподалеку от неровной черной стены Города, висели над ним паутины – одна над другой, еще несколько паутин плыли от Города, и Росс не стал рисковать – сел подальше от корабля. Сначала он использовал все диапазоны радио – и светосвязи, рассматривая тупой нос и связку цилиндров (двигатели?) чужого звездолета, окруженного невысокими свечеобразными скалами. Потом навел деформатор на группу скал возле кормы корабля и нажал на спуск.
Грохот расколол тишину, и скалы рассыпались синим дождем осколков. Из расщелин оставшихся скал выползли сизые клубы пыли и скрыли от взора очертания корабля. Зеленоватая мгла затянула все вокруг, стало почти темно.
Росс окружил «черепаху» куполом защитного поля, заметив, как паутины торопливо улетают прочь, высадил из грузового отделения робота технической службы и вылез сам. Он решил подождать несколько минут, а потом идти к кораблю, надеясь на свои защитные средства.
Пыль голубым налетом осела на скалы, почву, корпус робота, и, когда терпение Росса иссякло, из-за кривых каменных столбов вдруг донесся топот бегущего человека. В просветах замелькало что-то белое, и на ровное место выскочил маленький человек в просторном белом балахоне, огромной каске под прозрачным пузырем шлема и с тяжелым излучателем в руке, скорее всего лазерным.
Увидев две зеркальные уродливые фигуры, он круто затормозил и выбросил вперед руку с излучателем. Не будь рядом робота-охранителя, Росс, наверное, и сам среагировал бы соответственно, но внутри металлической фигуры робота что-то зашелестело, и пространство между обоими людьми затрепетало и искривилось.
– Отставить, – спокойно сказал Росс, и робот послушно снял поле.
Глаза у незнакомца были дикими, быстрыми, и весь он казался нервным и порядком растерянным. Он явно не знал, кто перед ним, и переводил взгляд с одной фигуры на другую.
– «Могиканин»? – спросил Росс, включая внешний звуковой передатчик.
Человек вздрогнул, закивал головой и что-то горячо заговорил, показывая рукой то на снующие паутины, то на свой корабль.
– Я вас не слышу, – сказал Росс. – Давайте в кабину, там безопаснее.
Незнакомец заговорил еще быстрее, затем махнул рукой и полез в люк вслед за роботом.
Здесь, в кабине, когда они сняли облачение, Росс понял, что недооценил возраст незнакомца. Было ему где-то под семьдесят. Остроносое, худое лицо его состояло как бы из двух половин: верхней – белой, ранее скрытой под каской, и нижней – загорелой до цвета меди. Был он узкоплеч, хрупок и со стороны, в своем белом изоляционном комбинезоне, казался подростком. Если бы не лицо.
– Я – Росс, математик и помощник командира трансгалактического корабля «Спир», – сказал Росс, приглаживая волосы. – Вы Тихонов?
– Нет, я – Молчанов, археонавт[3] экспедиции, заместитель командира звездолета «Могиканин». Тихонов остался в корабле. Мы уже не надеялись…
– Мы нашли ваше послание. А также встретили в космосе разбитый вездеход с двумя… людьми.
Молчанов несколько секунд беззвучно шевелил губами, не сводя с Росса горящего взгляда. Потом очнулся, потерев лоб дрожащей рукой, и глухо сказал:
– Это были Коротков и Ульссен, физик и врач экспедиции. Они пропали без вести в первом же поиске… Но вы, вы зачем высадились в этом аду?! Тихонов же предупреждал!
– Тихонов предупреждал, – тихо сказал Росс, – но мы пришли за вами. Двое наших товарищей тоже пропали без вести, не найдя вас. Нашел я.
Молчанов сник.
– Уходите. Никого вы уже не найдете. Они вернулись бы сами, имей эту возможность…
Росс резко выпрямился, и гневное слово застыло у него на губах.
– Я найду их, – сухо сказал он. – У меня мало времени. Как сообщить вашему командиру? Да, кто с вами третий?
– Его нет, – пробормотал Молчанов, не поднимая головы. – Он пошел в Город и… не вернулся.
– Город?
– Это, собственно, никакой не Город. Черные скалы, похожие на развалины. Ночью они светятся и становятся похожими на растрескавшийся ледник.
– Вот совпадение. Мы тоже назвали эти образования Городами… Так каким же образом мне сообщить Тихонову? Радио у вас не работает?
– Нет. Прожектор на вашей машине имеется? Помигайте. Азбуку Морзе знаете?
– Нет.
– Тогда давайте я.
Росс посмотрел, как Молчанов заставляет мигать прожектор, надел скафандр и отправился встречать командира «Могиканина».
Как и в прошлый раз, он вышел с роботом и уже прошел полпути до корабля, как вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.
– Назад! – закричал вдруг из кабины «черепахи» Молчанов. – Назад! Гравистрелок! Назад!!!
Появившийся из-за скал Тихонов предупреждения Молчанова слышать не мог, но он был опытнее Росса и увидел опасность раньше. Правда, ему это не помогло.
Росс успел только заметить над собой решетчатый крест, и в тот же миг скала рядом с ним разлетелась в пыль, и, если бы не защитное поле робота, его не спас бы даже скафандр высшей защиты. Все же его сбило с ног. Не дожидаясь, пока уляжется пыль, он вскочил, подбежал к Тихонову, который лежал ничком в десяти шагах, подхватил его и, не оглядываясь, поспешил к машине.
Еще один громовой удар настиг его у люка. На этот раз удар был намного сильнее, но робот спас людей и теперь. Росс, ругаясь шепотом, втащил тяжелое тело командира «Могиканина» в тамбур и захлопнул люк.
Экраны внешнего обзора показали им, как странный крест добивал робота. Последний удар швырнул разбитый остов робота высоко в воздух, и там, на высоте трех сотен метров, он взорвался, истекая рыжим пламенем.
Вдвоем с Молчановым они раздели Тихонова и ужаснулись: тело его напоминало пропитанную кровью губку. И Росс подумал, что Тихонову вряд ли поможет теперь даже совершеннейшая медицинская аппаратура трансгала. А может быть, и Земли…
Крест принялся за «черепаху». Третий удар, потрясший машину, заставил Росса сесть за пульт, и тут словно мститель проснулся в нем. Росс неистово прошелся по кнопкам автоматической наводки деформатора, и сетка прицела накрыла и чудовищный крест, и сопровождающие его паутины. Ого, вон вас сколько! Подождал, пока нальется алым светом индикатор накопителя, и нажал на спуск.
«Черепаха» подпрыгнула, уши заложило от пронзительного вопля разряда, а там, где только что крутились паутины, чиркнуло огненной полосой, и паутин не стало. Исчез и крест.
Росс оглянулся, и Молчанов вздрогнул, встретив его жесткий и холодный взгляд. Впрочем, Росс тут же смягчился, кивнул Молчанову на кресло и поднял аппарат вверх.
Однако не успели они пролететь и двух километров, как вдруг на кормовом экране «черепахи» взошло второе солнце, похожее на исполинскую цветную капусту. Оно расцвело на поверхности планеты неожиданным ядовитым цветком, постояло так с минуту и стало гаснуть. «Черепаху» догнала волна яростного гула и разбилась о ее неприступную броню.
– Звездолет! – побледнев, прошептал Молчанов. – «Могиканин»!..
Росс увеличил скорость.
Реут разговаривал с командиром, наблюдая, как возвращаются механоматы, выпущенные Умбаа почти сутки назад.
Глухой подземный гул заставил его вскочить и прислушаться. Задрожали стены, десантолет закачался на амортизаторах, а всего в полукилометре от него лопнула земля, и вал слепящего пламени, вырвавшийся из этой трещины, покатился на корабль.
Реут прыгнул к пульту и вдавил разом клавиши запуска генераторов защиты и аварийного старта.
Десантолет беззвучно взмыл над искривленными скалами, искривленной огненной пропастью, искривленным горизонтом. Счетчики отзвонили радиоактивную тревогу, заревел басом динамик универсального приемника, а из пышущей жаром бездны, поглотившей то место, где только что стоял корабль, вымахнули вдруг один за другим ослепительные шары и с булькающим гулом ушли в небо, сопровождаемые уже знакомыми паутинами. Десантолет закачало с боку на бок и потащило вслед за ними.
Реут опомнился и отвел корабль подальше от неожиданного катаклизма, посадив его за частокол оплывших, словно свечи, скал. Здесь и нашел его Росс, не потерявший присутствия духа и во время разгула неведомых стихий.
Растерянность и надежда отразились на лице Реута, когда робот внес в рубку безжизненное тело Тихонова.
– Уходим, – коротко сказал Росс, снимая скафандр и помогая Молчанову. – Саша, это Молчанов, археонавт «Могиканина», позаботься…
Реут встрепенулся и бросился к оцепеневшему маленькому человечку, покорно разрешившему себя раздеть, напоить и усадить в кресло. Росс быстро уложил тело Тихонова в запасное кресло, попробовал связаться с трансгалом, но безуспешно – ионизация воздуха была слишком велика – и решительно включил автоматику старта.
Провалилась вниз дымная стена багрового пламени, только что уничтожившая десантолет Умбаа и Вихрова. Мелькнули и исчезли идущие куда-то строем паутины. Затерялась в голубовато-серой дымке поверхность негостеприимного плато, куда звездолетчики ушли на поиски потерпевшего крушение «Могиканина».
Грант бездействовал всего одну минуту. Гнев и ненависть душили его, гнев и ненависть к планете, отнимавшей у него мужество и веру в правильность своих действий, отнимавшей у него главное, что он имел: тепло человеческих сердец. С минуту Грант смотрел на виом, вспоминая лицо Реута, потом сел за пульт.
За полчаса он рассчитал скорость входа аппаратов в атмосферу планеты, при которой отклоняющее воздействие неизвестного поля было минимальным. После этого запустил серию телезондов в сторону ушедших десантолетов, поручив автоматам постоянно следить за их работой. Но изображение, переданное самым нижним зондом, было туманное и словно подернутое рябью. Достаточно ясно Грант смог увидеть только черную «шайбу» Города да светящуюся рубиновую полосу, то и дело перекрываемую полосами дыма.
Тогда он подключился к координатору и с мрачным ожесточением занялся регулировкой системы дальновидения. Ни один из десантолетов не отвечал, и Грант решил, что, если связь с ними не восстановится в ближайшие два часа, он посадит трансгал на поверхность планеты. Ожидание на орбите требовало от него столько мужества, что решительных действий он уже не боялся, хотя в глубине души, конечно, понимал: сам погибнуть в тех условиях он теперь не имеет права.
Он добился того, что объем изображения, передаваемого зондами, прояснился, но в это время координатор произнес торопливую фразу: «Ствол», ответчик «Ветвь-два» возвращается, – а вслед за тем трансгал вздрогнул, замигали виомы-автоматы, втянули приблизившийся десантолет в недра корабля.
Первым в командный зал вошел сосредоточенный Росс. Вошел и остановился, со странным выражением глядя на командира.
– Что? – не выдержал Грант.
Росс, не отвечая, подошел к пульту, выдернул зеркальный прямоугольник и повернул его к Гранту. Тот с недоумением всмотрелся в свое отражение, усмехнулся и оттолкнул зеркало. Волосы его стали наполовину седыми.
– Что? – сухо повторил он.
– Саша готовит десантолет к новому походу. «Могиканина» больше нет, мы нашли только двоих: Молчанова – археонавта корабля и Тихонова – командира. Молчанов спит, переутомлен до крайности. Тихонов в медцентре, спасти его могут только на Земле. На нас напала паутина, удар силового поля и… Умбаа и Виталия отыскать не удалось: их десантолет свалился в пропасть, пустой. Я оставил там бомбовый передатчик, на случай их возвращения к месту посадки. Я иду туда снова, Яр. Удержи только Реута, я не хочу рисковать мальчиком.
Грант долго молчал, глядя на шар планеты сквозь панорамный виом. Он был уверен, почти на все сто процентов уверен, что Умбаа и Вихров погибли. Но пока существовал хоть один шанс, он обязан был сделать все, чтобы найти пропавших и уберечь живых.
– Мне не хочется рисковать вами обоими, – медленно проговорил он, – но один ты не справишься. – И добавил шепотом: – Ты уверен, что они живы, Иван?
– Уверен, – сказал Росс. – Не испытывай меня, Яр. Даже если бы я не был уверен, я все равно пошел бы. Да и ты тоже. Помоги мне с тонизатором, я устал.
Десантолет сел в километре от Города, на широком пустыре среди частокола каменных стволов, диких изломов породы и громадных валунов, величиной с многоэтажный дом. Неровная черная стена Города напоминала древние руины, и Россу пришла мысль, что, может быть, они не так уж и далеки от истины, назвав странные образования Городами. Что-то отличало их от естественных формирований, какая-то неуловимая печать инородности. Чужие они были этому первозданному хаосу природы, не тронутой ничьими руками планетарной коре.
Росс включил маяк, связался с трансгалом и сообщил Гранту, что сел нормально.
– Ты поосторожнее там, Иван, – попросил Грант. – Если на планете есть жизнь, тем более – разумная, прими все меры предосторожности.
– Ну, если бы здесь была цивилизация, даже негуманоидного типа, то преобразование лика планеты мы заметили бы еще из космоса. Во всяком случае, заметили бы признаки разумной организации.
– Не знаю, – помолчав, сказал Грант. – Откуда мы можем знать, нужно ли преобразование планеты негуманоидам? Разум может проявляться не только в экспансивной форме, а и в форме подчинения внешней среде… – Он резко оборвал себя. – Ладно, я не ксенопсихолог, а ты не на лекции. В общем, ты меня понял.
Грант отошел от экрана, оставив канал связи включенным.
Росс повернулся к энергетику, делавшему вид, что занят наблюдениями, и пробормотал:
– Волнуется командир… а, Александр?
– А вы бы не волновались? – серьезно спросил тот.
Росс невесело улыбнулся.
– Пожалуй. Ну, что ты там заметил?
– Паутины, – показал Реут. – Летят сюда. А вот это я не знаю что.
Со стороны Города приближался к десантолету черный обломок не то камня, не то металла, порхающий в воздухе с легкостью бабочки. Он два раза крутнулся над десантолетом, будто его что-то притягивало к земному кораблю, и завис на границе его защитного поля.
Росс машинально задействовал исследовательский комбайн, и координатор выдал ему параметры летающей глыбы: плотность не поддается измерению, масса бесконечна, температура поверхности тела более трех тысяч градусов, субмикронное излучение…
– Чепуха какая-то, – произнес Реут. – Бесконечная масса в конечном объеме!.. Что, если прощупать его нейтринным прожектором?
Росс подумал и согласился. Он быстро составил приказ координатору, ввел его в приемное устройство и одновременно дал команду автоматам увеличить потенциал защитного поля в случае какой-нибудь непредвиденной реакции черной глыбы.
В аппаратном куполе десантолета открылась узкая щель, в которую выдвинулись черные рога нейтринных излучателей. Дальнейшее произошло в течение нескольких секунд. Прожектор включился, черный обломок над кораблем внезапно вспух, выбросив во все стороны черные отростки, по его поверхности побежали ослепительные звезды, отозвавшиеся воем сирены регистраторов радиоактивного излучения. Автомат защиты тут же скачком увеличил мощность защитного поля, и сирена смолкла.
Приближающиеся паутины мгновенно преодолели оставшееся расстояние и отгородили глыбу от корабля решетчатой стенкой. Полыхнуло синее беззвучное пламя, тяжкий удар потряс защитное поле десантолета, а когда люди открыли ослепленные глаза, паутины были уже далеко. Они тащили успокоившуюся черную глыбу к Городу, а за ними медленно опадал хвост дыма и пыли.
Росс попробовал еще раз связаться с Грантом, но махнул рукой и стал облачаться в скафандр.
– Когда ионизация спадет, – сказал он, – успокой командира.
– Я с вами, – сдвинул брови Реут.
Росс поморщился.
– Ты мне нужен здесь.
– Я с вами! – повторил энергетик, и незнакомые нотки прозвучали в его голосе.
Росс обернулся, пристально вгляделся в зардевшееся упрямое лицо Реута и, хмыкнув, указал ему на второй скафандр.
Они вылетели в сторону Города, когда светило уже зашло за горизонт, ненадолго оставив вместо себя светлое пятно ложного солнца. Аппарат обогнул Город с юга, и Росс, отдав управление Реуту, сел за курсовой вычислитель и с головой ушел в работу с локационными установками.
За три часа они слетали на место прежней посадки десантолета, обнаружив над бомбовым передатчиком лесенку светящихся знакомых паутин. Умбаа здесь, очевидно, не появлялся.
То ли они слишком близко подошли к паутинам, то ли по иной причине, но у Росса вдруг заныли зубы, и ему показалось, что их у него не тридцать два, а все шестьдесят четыре.
– Иван, чувствуешь? – запинаясь, выговорил Реут. Очевидно, ему тоже стало нехорошо.
Росс, прищурившись, навел деформатор и выстрелил, разметав паутины за пределы видимости. Сигналы передатчика тут же зазвучали с прежней силой, заэкранированные до этого паутинами.
– Паучья жизнь! – сказал Реут, облегченно вздыхая.
Росс не ответил, снова занявшись локаторами. Ощущение чьего-то постороннего присутствия не проходило. Будто путник подошел к хижине, постучав в окно робкой рукой, и стук этот коснулся слуха, не потревожив сонной одури хозяина, и остался ускользающей тенью звука, тревожного зова, странного дразнящего эха… Росс мельком посмотрел на виомы внешнего обзора, заметил выплывающую из темноты паутину в форме креста и недовольно поморщился. Паутины были слишком назойливы и любопытны, чтобы быть просто представителями растительного или животного мира планеты. Они всегда появлялись там, где находились люди и земные машины, и это их любопытство стало казаться Россу целенаправленным и осмысленным. Ему не хотелось пугать Реута, но он все же связался с десантолетом, а через него с командиром – очередной каприз атмосферы позволил им установить связь.
Грант выглядел скверно, и Росса кольнуло острое чувство жалости. Он коротко передал свои соображения о жизни планеты и о результатах поисков. Грант сказал только одно слово: «Хорошо», – и отвернулся, и Росс, чувствуя себя виноватым, подавил в себе желание приободрить командира. Грант не понял бы этого.
Глубокой ночью, когда усталый Росс уже потерял всякую надежду отыскать как сквозь землю провалившийся куттер товарищей, локатор вдруг засек точечный источник радиоизлучения. Таким источником мог быть индивидуальный радиомаяк скафандра кого-то из пропавших, и Росс, не раздумывая, повернул «черепаху».
Через несколько минут машина остановилась над тем местом, где сигнал был наиболее слышен. Росс включил прожекторы и спикировал на бугристую поверхность плато. Реут замешкался, накидывая капюшон скафандра, и когда выскочил из тамбура, то увидел, что Росс стоит возле какого-то непонятного сооружения, освещенного прожектором.
– Что это? – удивился энергетик.
Сооружение напоминало раздавленную гусеницу ржавого цвета с выступами по днищу. Один из концов его был смят страшным ударом, от которого потек материал стенок, и теперь «гусеница» представляла дырявую скорлупу диаметром в два человеческих роста. О ее назначении ничто пока не говорило.
Росс обошел «гусеницу», касаясь рукой гребенки длинных, кое-где поломанных шипов, выступающих полосой вдоль ее борта, и остановился возле щелеобразного отверстия в передней части.
– Пеленгатор привел нас сюда, – задумчиво сказал он. – Но это не земная машина. Странно…
Реут стукнул кулаком в гулкий бок сооружения и вдруг отскочил. Внутри скорлупы что-то зашуршало, из отверстия выскользнул тонкий светящийся брусок. Вне «гусеницы» он развернулся в плоский двухметровый лист – фиолетовые искорки на нем казались шерстью – и поплыл прочь от людей. Через минуту он затерялся среди скал, остался слышен только его радиоголос, удивительно напоминавший звонкую капель радиомаяка.
– Пошли назад, – сказал Росс, пряча деформатор в спецкарман. – Ложная тревога. Кстати, без оружия выходить опасно…
– Что это было? – спросил Реут уже в кабине.
– Машина, – помолчав, ответил математик. – Чужая машина. Или ты о чем спрашиваешь?
Под утро Росс устал настолько, что не помогали уже ни стимуляторы, ни гипнодуш. Связь с трансгалом держалась довольно устойчиво, несмотря на то что за «черепахой» неуклонно следовала голубая паутина.
Грант, тоже не отдыхавший последние двое суток, измотанный ожиданием и тревогой, сказал невыразительным тусклым голосом:
– Возвращайся, Иван. Чтобы обыскать тысячи квадратных километров горной страны, нужны сотни аппаратов… возвращайся…
– У них еще есть энергия, – упрямо сказал Росс, – а значит, и кислород. Мы будем искать.
«Если только они живы, – подумал он. – Но иначе я не могу. И ты, командир, тоже».
Паутина приблизилась на расстояние вытянутой руки, изображение раскололось, и связь прервалась.
– Проклятье! – прохрипел Росс, откашлялся и махнул рукой. – Давай снова к Городу, попробуем поискать там. Дальше Города они уйти не могли…
Реут молча повернул машину.
«Досталось парню, – думал Росс, поглядывая на усталое, ожесточенное неудачами лицо энергетика. – Гибель экипажа «Могиканина»… Виталий и Умбаа… Себе-то я уже могу признаться в бесполезности поисков. Если бы куттер уцелел, мы бы уже давно их обнаружили. А без машины они… Ах, Умбаа, Умбаа…»
Под шепот и вздохи невидимой толпы – паутина не хотела отставать от аппарата – они долетели до Города, и тут автомат снова засек точечный источник радиоизлучения. Источник перемещался, он был уже где-то в черте Города, то появлялся, то исчезал; Росс, сменив энергетика, сам сел за управление.
«Черепаха» взлетела над сияющим голубовато-прозрачным массивом. Несколько минут казалось, что они вот-вот догонят неведомый источник, но потом пеленг пропал, и Росс заметил странное движение в кильватере машины. Там, где она пролетала, «сооружения» Города начинали вдруг искажаться и оплывать, усиливая свечение. Позади «черепахи» образовывался длинный огненный след, отчетливо видимый на плоской потрескавшейся поверхности Города, как след корабля на воде.
В кабине разгорелись индикаторы радиации, зашумел динамик приемника. В тишину ночи вторгся какой-то низкий приглушенный гул.
– След, – с вялым удивлением сказал Реут. – Посмотри, Иван.
Росс, не отвечая, круто развернул машину и бросил ее в пике. Они пролетели всего в нескольких метрах от поверхности крыши одного из «зданий» Города, которое вблизи больше всего напоминало глыбу подсвеченного из глубины стекла. В тот же миг корпус «черепахи» потряс громовой удар, потом второй. Реут прикусил язык и обеими руками вцепился в подлокотники кресла. Росс напрягся, удерживая машину на курсе, шея его налилась кровью.
– Паутины, – шепелявя, произнес Реут. – Сзади паутины, Иван.
Росс оглянулся, бросил машину вверх, и это спасло их от третьего силового шлепка.
Паутины отстали от них лишь после того, как математик ответил на их тяжелые залпы разрядом деформатора.
С высоты плоская вершина Города видна была очень хорошо, и в центре ее вставал сияющий факел, окруженный снующими паутинами.
Росс наблюдал это явление с минуту, еще не догадываясь, что именно пролет «черепахи» стал причиной загадочной вспышки. Темное лицо его было бесстрастно, но у Реута вдруг тоскливо заныло сердце и слезы навернулись на глаза.
– Как же они?.. – дрожащим голосом сказал он. – Иван, они же… Виталий… Умбаа…
– Будем искать, – тихо ответил Росс. – Будем искать их, малыш…
В стороне от них к Городу спешил строй паутин. Их было много, очень много, они почти сливались друг с другом, казалось, что плывет одна сверхгигантская светящаяся сеть, которой не видно ни конца ни края.
Рассвело незаметно. Полоса неба на востоке налилась оранжевым свечением, раскалилась и вспыхнула. А когда она потеряла свой режущий блеск, оказалось, что светило уже стоит над дрожащей размытой чертой горизонта. Связь с трансгалом тут же ухудшилась, а потом и вовсе пропала.
– Куда теперь? – спросил, едва шевеля губами, Реут. Он сидел за пультом слишком прямо, словно боясь шелохнуться, и не узнать в нем было прежнего застенчивого мальчика. Теперь это был усталый донельзя, повзрослевший молодой человек, который мог понять гибель товарищей, но не примириться с ней.
– Домой, – вздохнул Росс. Нервная и физическая усталость сковала его цепями полусна-полуяви, но ради Реута он держался изо всех сил, стараясь казаться решительным и целеустремленным. Удавалось это ему с трудом.
И очень сильно мешали вести поиск паутины. Их стало три, шли они за «черепахой» не отставая, и тягучий их шепот все настойчивее лез в уши, в мозг, заставляя оглядываться и прислушиваться.
Предчувствие неведомой опасности охватило Росса. Он даже на некоторое время забыл об усталости, настолько сильным было чувство опасности.
Наконец они оказались где-то совсем близко от десантолета, курсограф вывел их «по памяти» к месту посадки. И тут Росс понял, в чем дело. Предчувствие не обмануло его. Первое, что удивило, – отсутствие радиокрика маяка. Второе – корабля на месте не было. А над местом посадки корабля кружило несколько знакомых черных скал, накрытых одной громадной белесой паутиной.
– Корабль закапсулирован, – с тревогой сказал Реут, догадавшись, в свою очередь, о причине исчезновения десантолета.
«Сработали автоматы защиты, – подумал Росс, сажая «черепаху» метров за сто от центра «пустоты». – А это значит – существует прямая угроза кораблю, угроза гибели. В такой ситуации автоматы защитное поле не снимут, если не будет приказа… а приказа они не услышат… Что же делать?»
Минуты три Росс рассматривал карусель черных обломков, насвистывая какой-то сложный мотив. Но подлетевшие близко паутины вынудили его действовать. Сначала он отогнал непрошеных гостей несколькими разрядами из деформатора. Потом решительно высадил Реута из кабины, поколдовал над пультом и вылез сам.
– Как только в поле откроется проход, – сказал он энергетику, превозмогая внезапный нервный озноб, – беги что есть сил. Потом откроешь проход и для меня.
– Может, вместе? – растерялся Реут.
– Я подстрахую, – отрезал Росс. – Паутины возвращаются…
Он жестом приказал Реуту приготовиться и бросил в микрофон неразборчивую фразу.
«Черепаха» беззвучно тронулась с места и заскользила к невидимому кораблю, убыстряя ход. Метров за пятьдесят от центра пустыря она вдруг ударилась о непроницаемую стену защитного поля, и тотчас же чудовищный вихрь пламени разнес ее на атомы.
Координатору десантолета понадобилось две секунды на анализ неожиданного нападения, и он понял.
– Пошел! – толкнул Росс энергетика. – Быстрее!
Реут заметил яркий круг входа, возникший в защитном поле, и побежал. Росс несколько раз выстрелил из ручного деформатора над его головой, отгоняя норовящую упасть сверху паутину, потом, почуяв над собой какое-то движение, упал лицом вниз и тут же перевернулся. На него опускался огромный сетчатый крест, названный еще Молчановым гравистрелком. Вместе с крестом десятки паутин падали с неба: на корабль, на бегущего человека, на скалы вокруг.
– Гады! – с тоской сказал Росс. – Дайте уйти мальчику, гады!
Ему показалось вдруг, что светило погасло и с небес хлынула волна тьмы. Он уже не видел, как из стаи паутин выпал полупрозрачный, как призрак, серый шар, и тенью скользнул к Реуту, словно прикрывая его от нападения сверху. Реут успел нырнуть в проход.
Серый призрак метнулся назад, но в этот миг ослепительный свет вспыхнул над скалами, сомкнулся над лежащим Россом и, отозвавшись грозным гулом в теле планеты, вознесся на недосягаемую высоту.
А когда застыли пузыри расплавленной породы и с неба стал падать черный пепел, со стороны далекого хребта приплыла крестообразная паутина, наткнулась на серого призрака и остановилась поодаль. Так они висели над серебристым пятнышком, вплавленным в дно небольшого кратера, то опускаясь ниже, то поднимаясь, потом откуда-то примчался еще один призрак, и оба странных шара пошли вверх, набрали скорость и исчезли.
Проводив десантолет, Грант продолжал заниматься телезондами, добиваясь, чтобы они передали четкое и ясное изображение поверхности планеты с разных высот.
Молчанов, принявший гипнодуш и стимуляционное облучение, чувствовал себя достаточно сносно и, выбравшись из медцентра, пришел в командный зал. Одиночество страшило его.
– Как я понял, – сказал он, понаблюдав за действиями командира корабля, – вы мой потомок? Не прямой, но все же потомок? Сколько же времени прошло на Земле с момента старта нашего звездолета?
– Сто три года, – сказал Грант машинально и спохватился. Но Молчанов только кивнул головой, принимая ответ как должное и ровным голосом произнес:
– А в корабле мы прожили всего полтора года. Всего полтора…
Он встал и подошел к креслу командира, который наблюдал, как вариатор вырезает в общем объеме изображения окон связи с телезондами. Сейчас в окне как раз проплывал черный массив Города.
– Город, – сказал Молчанов тихо. – Horror kriptos – ужас тайны! Он унес у нас семь жизней, больше половины экипажа… Проклятая планета! Возвращайте своих людей, командир, пока не поздно – возвращайте. Иначе и их придется списать в пропавшие без вести.
Грант только покачал головой:
– Вам надо отдохнуть, Эвальд. Кстати, сколько вы пробыли на планете?
– Двадцать суток.
– Двадцать?! Я думал, гораздо больше… И вы не пытались за это время найти объяснение агрессивности к вам… к нам, к людям, чужой жизни? Что заставляет нападать на нас паутин? Или… этих… как вы их называете? Гравистрелков?
Молчанов улыбнулся странной безжизненной улыбкой.
– Мы пытались. Зачем бы мы садились на планету, если не были бы исследователями? А паутины… Не знаю. Иной раз их поведение напоминало поведение любопытного зверя. Иногда они настойчиво стремились оттеснить наши вездеходы в сторону океана… Но чаще всего нападали. А кресты, то есть гравистрелки, нападали всегда, стоило им только увидеть наши аппараты. Если это машины или эффекторы иных мыслящих существ, то разум планеты принципиально отличается от человеческого.
– Вы говорите как специалист.
– А я не только археонавт, а еще и ксенобиолог экспедиции. Сто лет назад звездолетчики обязаны были иметь несколько профессий.
– Сейчас универсализм необходим для космолетчиков еще больше. – Грант оторвался на какое-то время от работы, задумчиво посмотрел на Молчанова и попросил его помощи. Не потому, что помощь действительно требовалась, а потому, что в работе человек приобретает уверенность. Молчанову уверенность была очень нужна.
Следующие несколько часов они работали с аппаратурой кибернетического комплекса. Запустили на разные высоты два телезонда, связь с которыми держалась очень неустойчиво, несмотря на все ухищрения координатора. Объяснить перебои связи одной только ионизацией воздуха все-таки было нельзя, что-то еще нарушало связь, какой-то неизвестный людям фактор.
Грант дважды разговаривал с Россом и с каждым разговором все больше мрачнел. Потом связь оборвалась и уже больше не возобновлялась.
Внизу под трансгалом наступила ночь. Истекли третьи сутки их пребывания в районе спутника квазизвезды. Третьи сутки непокоя… В дивном мерцании ночной стороны планеты было что-то зловещее. Потрясающее равнодушие, с которым она охраняла свои тайны, уничтожая и отбрасывая все постороннее, было равнодушием машины, механического сторожа, запрограммированного стрелять в любую движущуюся цель вблизи охраняемого объекта, и Грант впервые задумался над причинами странной враждебности планеты к людям, существам не агрессивным, способным отличить добро от зла, понять собеседника без угроз и применения силы. Правда, успокоить его эти размышления не могли.
В первом часу ночи по времени корабля чистый зуммер галактического ТФ-приема заставил Гранта в изумлении подскочить к пульту. Молчанов, дремавший в соседнем кресле, поднял голову.
– Дежурное сообщение с индексом третьей степени срочности, – доложил координатор. – Запрос Технического совета Земли и почтовые сообщения.
– Почта… – хрипло сказал Грант. – Пришла почта.
В панели дешифратора открылась щель, и высунувшийся языком манипулятор подал пять цветных зерен – видеокассеты для личных инфоров и два прозрачных карандаша – сообщения для командира. Координатор уже материализовал бестелесный голос Земли в кристаллы писем.
Грант медленно ссыпал в ладонь зерна: изумрудное – для Реута, фиолетовые – для Росса, ярко-желтые – для Умбаа, молочно-белое – для Вихрова и голубое – от Тины. Для него. Так же медленно Грант ссыпал письма в приемник своего информа, спрятал его в карман и взял прозрачные кристаллы официальных сообщений.
Председатель Технического совета Земли Столетов запрашивал подробный отчет об открытии квазизвезды в пылевом облаке и просил сообщить свои соображения о целесообразности посылки в этот район Галактики специальной экспедиции.
Второе сообщение было от руководства Управления аварийно-спасательной службы сектора Солнечной системы. В нем еще раз напоминалось о необходимости соблюдения параграфов Устава коммуникаций при открытии населенной планеты и об осторожности при выборе средств для спасения экипажа «Могиканина».
– Конфликты нежелательны, – повторил Грант, но смысл фразы не сразу дошел до его сознания. – Нежелательны…
Письма… В кармане лежали письма для товарищей. Письма для Умбаа, Вихрова, Реута и Росса. И письмо от Тины… как упрек в том, что он в безопасности, под защитой трансгалактического корабля, а они там… в аду… Если они ЕЩЕ там.
Связи с Россом все не было, и он дал команду послать еще два телезонда в направлении Города.
Под утро Грант, безотрывно всматривающийся в черноту экранов, напоминающих ему пустые глазницы черепа, заметил в расположении Города вспыхнувшую чистым зеленым светом звезду. Через некоторое время там еще зажглась звездочка и еще, будто огоньки гелиосварки. Молчанов, уснувший в кресле в неудобной позе, встрепенулся, услышав восклицание командира, и стал тереть глаза.
Но Грант только приказал выпустить еще два зонда – последние. Большего он сделать не мог. Со стороны он казался сосредоточенным и спокойным, холодным, как свет Луны. Но письма в кармане жгли его душу, и если бы кто-нибудь знал, как натянуты до предела его нервы, как мучительно ищет мозг пропавшую надежду. Ищет – и не находит. А найти надо, обязательно надо. Потому что рядом в кресле сидит человек, потерявший на планете всех своих товарищей. Потому что каждый прошедший миг может оказаться последним для Росса и для Реута, Умбаа и Вихрова. Потому что планета хранит в себе какую-то проклятую тайну, убивающую все живое, а люди ничего не могут ей противопоставить. Ничего, кроме своей решимости и бесстрашия.
Утром связь восстановилась на несколько минут, и Грант увидел трагедию гибели Росса.
Какое-то время он стоял неподвижно, окаменев от горя; потом вдруг стремительно повернулся к пульту, нащупывая эмкан.
– Старт!
– Нет! – бросился к нему Молчанов, схватил за руку. – Не надо! Их не вернешь!..
– Прочь! – зарычал Грант. – Там Умбаа, Виталий!.. Мы найдем их!
Молчанов отпустил его и, переведя дыхание, оперся о пульт костяшками пальцев.
– Что ж, – сказал он сдавленным голосом. – Действуйте! Я не боюсь смерти, я слишком часто встречался с ней один на один. Но с нами Тихонов, он не может сказать ни да, ни нет, и вы отвечаете за его жизнь. И этот мальчик, что возвращается один, он тоже надеется на вас, на ваше правильное решение… Но все равно действуйте, если иначе нельзя…
Грант уронил голову на руки и затих.
Корабль едва заметно вздрогнул – автоматы приняли изуродованный десантолет, вскрыли и деловито принялись за ремонт. Но никто не вышел из него. Реут лежал ничком поперек рубки в расстегнутом скафандре, и лицо его представляло маску страдания и отчаяния.
Грант вдруг вскочил, вынул из кармана инфор и хватил им об пол. Блестящий диск разлетелся цветными брызгами, и это отрезвило командира. Он оглянулся на открытый вход в зал – где-то в недрах корабля ждал его раненый Реут – и заставил себя сделать шаг, другой…
Сырое дыхание низкой облачной пелены разогнало даже крикливых четырехкрылых птиц, единственных крупных хищников на континенте. Казалось, само небо – серое, беспросветное, монотонное – упало на мокрый лес, и он съежился и притих.
Внизу под Греховым на склоне холма шевельнулись ветки кустов, и на лесную поляну вышли двое: невысокий, грузноватый мужчина с совершенно седой головой и маленькая женщина с печальными глазами. Конечно, отсюда, с высоты, Грехов не мог видеть выражения ее глаз, просто знал, что они всегда печальны. На эту странную, молчаливую пару он обратил внимание в первый же день своего пребывания в санатории. Издали принял их за отца и дочь, на самом деле они оказались мужем и женой. Его звали Грант, Ярослав Грант, ее – Тина. От врачей Грехову стало известно, что он звездолетчик, попал в какой-то переплет, получил психическую травму и вряд ли теперь сможет вернуться к своей работе, несмотря на все волшебство медицины.
Однажды Грехов случайно встретил их в лесу, и его поразило то выражение боли и нежности, с которым Грант обращал к жене лицо. Вообще, видел их он довольно часто, вот как сейчас, например: территория заповедника, где располагался санаторий, была небольшой. Дважды прилетал к ним молодой человек лет двадцати, чем-то похожий на Гранта; поначалу Грехов принял его за сына, но и тут ошибся… Тогда женщина покидала их ненадолго, словно не желая присутствовать при разговоре, но, и оставаясь одни, по мнению Грехова, мужчины молчали. Можно было подумать, что юноша лишь затем и прилетал, чтобы побыть рядом с седым – молча, сурово, без тени улыбки. В поведении их оставалась какая-то недоговоренность, заставляющая задумываться об удивительной непостижимости человеческих отношений. Но Грехов, как и они, искал уединения, уповая на его целительные свойства, никак не находил его и в конце концов понял, что великолепные чарианские врачи могут вылечить тело, но не в состоянии исцелить душу. Это под силу разве что времени, постепенно разрушающему скорлупу тоски и горечи…
Мужчина посмотрел вверх, заметил его пинасс, взмахнул рукой. Грехов тоже помахал в ответ. Женщина оглянулась, потянула Гранта за рукав, и они исчезли за деревьями. Но память долго хранила этот робкий жест.
Грехов зябко передернул плечами и усилил обогрев костюма, хотя холодно ему не было – чисто психологический эффект. Дождь начался сразу, частый и мелкий, и он закрыл фонарь кабины, пристроился возле пульта управления и задремал.
Разбудил его писк вызова, и, еще не открыв глаза, он коснулся кольца приемника на запястье.
– Габриэль, к вам посетитель. Ваши координаты?
– Западный сектор леса Грусти, – сказал он в микрофон. – Даю пеленг. А кому я понадобился?
Но дежурный уже отключился, и Грехову оставалось только гадать, что за посетитель потревожил его отдых. Может быть, ему наконец разрешат покинуть санаторий? Ведь чувствует он себя превосходно, если не считать постоянной хандры при мысли о работе, о ребятах… о Полине. После катастрофы на Самнии, спутнике Чары, когда он пролежал мертвым три часа в радиоактивном склепе – бывшем спасательном модуле, врачи на Чаре около года боролись за его жизнь, а Полина… она даже не знала, что он на Чаре. Впрочем, она вообще не знала, что Грехов остался в живых. Да почти никто в отряде не знал, потому что чариане по какой-то причине не сочли нужным сообщить о нем на Землю. Наверное, сомневались в том, что он выживет, но он выжил и чувствует себя прекрасно. Если не считать… Да, о Полине он думал постоянно. И боялся послать ей сообщение. Сам не зная почему, но боялся. Грехов все ждал, что она узнает сама. Может быть, кто-то все же сообщил ей? Диего Вирт, например… или Сташевский. Они-то знают, что он здесь. Но если это Полина…
Грехов даже привстал с сиденья, всматриваясь в серую пелену дождя. Потом рассердился на себя и сел. После своей временной смерти… каково звучит, а?! – после смерти!.. Что ж, он мог сказать так с полным правом. После смерти он стал более впечатлительным, возбудимым, и, откровенно говоря, ему это открытие не нравилось.
В девятом часу утра рядом с его аппаратом опустился наконец чей-то оранжевый галион. Громоздкая фигура выбралась из него, и Грехов вздохнул одновременно радостно и огорченно – сердце ждало другого посетителя. Это был Сташевский, начальник второго отдела Управления аварийно-спасательной службы, его друг и непосредственный руководитель.
– Здравствуй, отшельник, – проворчал он, забираясь в кабину. – Что не весел? Не рад? Не здоров?
– И рад, и здоров. – Грехов с удовольствием рассматривал коричневое от загара лицо друга. – Настроение паршивое. Чариане не выпускают из санатория, понавешали на меня кучу датчиков…
Грехов умолк и привычно оглядел небосвод и стену леса на склонах холма. Что-то изменилось там, ничего угрожающего, конечно, но обостренное чувство опасности не раз спасало ему если не жизнь, то целость шкуры, и пренебрегать интуицией он не имел права. И не хотел пренебрегать.
– Желтый туман, – пояснил Сташевский, наблюдая за ним.
– Ну, естественно, – с облегчением сказал он, – желтый туман. А ты здорово разбираешься в особенностях чарианской атмосферы.
Сташевский засмеялся.
– Просто я узнал это от диспетчера медцентра. К тому же по всей территории заповедника лечебные туманы выпускаются регулярно два раза в сутки. Пора бы знать.
– Ты и это узнал от диспетчера?
– Нет. – Сташевский помрачнел. – Когда-то я тоже отдыхал здесь… после болезни. Дело прошлое… Так ты здоров, говоришь?
– Вполне.
– Ну и отлично! Сегодня с тебя снимут ненавистные датчики, и ты свободен. Честно говоря, я не верил в твое… в общем, ты понял. Они волшебники – чариане, особенно старший врач! Не хмурься, эта женщина спасла тебе не только жизнь, но и здоровье. К тому же, говорят, она отдавала тебе времени даже больше, чем следовало.
– Возможно, – нехотя согласился Грехов. – Как это свежо и оригинально – любовь землянина и инопланетянки… Хотя какие чариане инопланетяне – первопоселенцы.
Сарказм в его голосе заставил Сташевского нахмуриться, но Грехов положил руку ему на плечо и, отвернувшись, пробормотал:
– Ты же знаешь, Святослав, ты все отлично знаешь…
– Что я знаю? – хмуро ответил Сташевский вопросом на вопрос. – Ничего я не знаю. Полина извелась вся, прозрачная стала… Ведь ты ей не сообщал, что желаешь видеть, а она ждала… Поехали.
– Не сообщал, – с трудом сказал Грехов. – Таких сообщений не ждут, летят сразу, если знают куда… А если она знает и не… Куда поехали?
– К кораблю.
– Так сразу?
– А тебе что, парадной формы не хватает? Э-э, дружище, видимо, не совсем ты еще здоров: растерялся, побледнел… Может, останешься еще на пару недель?
– Ладно смеяться. – Грехов включил двигатель, и они взмыли в воздух. – Куда лететь-то? Надо же предупредить в медцентре, датчики снять.
– Это минутное дело, а на корабле тебя осмотрят медики УАСС как живой экспонат. Не возражаешь?
Грехов не возражал.
– Но я еще не все сказал, – прищурился Сташевский. – Я тоже думаю, как и чарианка твоя, что ты здоров. Поэтому скажу сразу – вылетаем мы в район туманности Черная Роза, звезда Тина, планета Тартар. По каналам управления объявлена тревога: планета смертельно опасна для человека, необходимо наше вмешательство. Код тревоги – жизнь людей! И учти – там будет очень несладко!
«А где бывает сладко? – подумал Грехов. – Там, куда посылают нас, всегда горько и трудно. И опасно. К чему он это все говорит? Сомневается в ответе? Ждет, что откажусь? Глупо».
– Я выбрал тебя, – продолжал Сташевский, – потому что… в общем, потому что знаю. Правда, посмотрев на тебя, нас могут неправильно понять. В научном центре же не знают, что тебе уже двадцать девять, а не пятнадцать лет, на которые ты выглядишь.
– Старо, Святослав. Ты можешь сказать толком, что нам предстоит?
Сташевский пожал плечами.
– Обычный спасательный рейд… ну, не совсем обычный, конечно. Потерпи, на базе все узнаешь. Давай-ка побыстрей…
Дождь перестал, стало заметно светлее, и над лесом, над сплошным морем желтого тумана блеснул в дымке шпиль лечебного центра.
В районе тэты Лиры, на промежуточной станции, корабль принял на борт группу спасателей, возглавлял которую, к великой радости Грехова, Диего Вирт. Они проговорили все три часа подготовки и полета спейсера к Тартару, поэтому, когда Сташевский зашел в каюту и осведомился, знаком ли Грехов с информантом по Тине и ее единственной планете, тот только виновато опустил голову.
– Та-ак, – протянул Сташевский, взглянул на часы и ледяным тоном напомнил ему точное значение слова «дисциплина». Уходя, он забрал с собой подмигивающего Диего, а Грехов пристроил кристалл информанта в свой инфор и стал торопливо «перелистывать» записи, надеясь за полчаса до финиша разобраться в материалах хотя бы в общих чертах.
Тартар был открыт случайно в сто семьдесят четвертом году, то есть год назад, печально известной экспедицией к ядру Галактики, ее головным кораблем «Спир» с командиром Ярославом Грантом… Грехов перестал воспринимать текст, прослушал несколько фраз, не поняв их смысла, и тут только вспомнил, откуда ему знакомо имя командира – Грант. Чарианский санаторий… мокрый от дождя лес… две фигуры, неторопливо бредущие по густой траве. Седой мужчина и хрупкая женщина… Вот кто, оказывается, открыл Тартар – Ярослав Грант! Судьба мимоходом свела их и развела, а сейчас Грехову предстоит спасательный рейд на открытой Грантом планете. Опасной планете…
Какое-то время он сидел, бездумно включая и выключая инфор, потом вздохнул и стал слушать дальше. Из скороговорки читающего автомата он понял, что экипаж корабля почти весь погиб (вот она, травма Гранта), спасая людей со звездолета «Могиканин», неведомо как оказавшегося на планете. Они спасли двоих, но погибли сами… «Что ж, я понимаю тебя, Грант, это тяжело. Но ты обвинил себя в их гибели, и в этом я с тобой не согласен. Ты был командиром, а когда в тебе заговорил просто человек, ты забыл, что командир, что боль свою он обязан прятать в себе. Впрочем, не знаю, выдержал бы я…»
Грехов вдруг понял, что не слушает запись, и разозлился. Торопливо прокрутив запись назад, пустил ее снова.
– …Атмосфера: водород – семьдесят три процента, гелий – пятнадцать, азот, неон, аргон… (наверное, уже данные по планете). Породы материка… (это потом). Океаны… (это потом). Так, вот оно, главное… Образования предположительно искусственного типа, названные Городами. Активная жизнь в насыщенной радиацией атмосфере. Гипотеза универсалиста Сергиенко: негуманоидная цивилизация. Гипотеза универсалиста Гилковского: сообщество гнотобионтов – организмов или колоний организмов, живущих в полностью известных и контролируемых условиях…
Дальше прослушать запись Грехову не удалось. Корабль вышел на силовую подушку стартодрома исследовательской Станции, и по отсекам разнесся певучий сигнал отбоя готовности. Пока деловитые гномики – роботы технической службы – проверяли корпус корабля и двигатели на остаточную деформационную неустойчивость, он рассматривал планету в перископ, без электронной оптики. С высоты Станции она казалась пушистым палевым эллипсоидом с крыльями жемчужного сияния – там, где невидимое сейчас светило пронзало атмосферу. Станция как раз проходила над ночной стороной Тартара. «Мрачноватое название для планеты», – подумал Грехов мимолетно.
– Экипажу на выход, – произнес динамик звонким голосом, и он поспешил из каюты.
В широких светлых коридорах Станции народу было гораздо меньше, чем он ожидал. Иногда встречались научные сотрудники высших рангов – цвет науки Земли, в одинаковых светло-голубых с зелеными змейками костюмах. Грехов с особым любопытством провожал глазами специалистов физики пространств, так как сам несколько лет назад носил их эмблему: алый диск, перечеркнутый золотой стрелой. Но все лица были незнакомыми, и легкая грусть закралась в сердце: прошлое напоминало о себе горечью утрат…
Заглядевшись на группу техников, волокущих по коридору громоздкий ящик (нет грузовых автоматов, что ли?), Грехов ткнулся в спину остановившегося Вирта и быстро шагнул в сторону. Перед ними стоял начальник сектора УАСС Кротас и внимательно разглядывал их светлыми глазами. Рядом с ним, кривя худое нервное лицо, стоял незнакомый Грехову человек в сером однотонном костюме без всяких эмблем и значков. Он был седой, маленький, тонкий, от кривой полуулыбки по лицу бежали морщины, и никак нельзя было в точности определить его возраст.
– Грехов? Рад видеть вас… э-э… живым и здоровым.
– Извините, – пробормотал спасатель. – Спасибо, здравствуйте…
Седой наклонил голову, и Грехов прочел усмешку в его необычно черных глазах. Выручил Грехова Сташевский. Он подошел к ним откуда-то сбоку, несколько мгновений смотрел на седого с какой-то неопределенной миной на лице, потом протянул руку и отрывисто бросил:
– Наш проводник? Я – Сташевский, Святослав.
– Молчанов, Эвальд, – неожиданным рокочущим басом ответил седой, и стоявший рядом Кротас с непонятным облегчением вздохнул.
– Пойдемте. В шесть ноль-ноль заседание Технического совета. Надеюсь, вы не голодны?
– Нет, – коротко ответил Сташевский.
Их молчаливую группу провожали глазами – все знали, что прибыли спасатели, – а Грехов, машинально отвечая на приветствия, пытался вспомнить, где ему уже встречалась эта фамилия – Молчанов.
Они подошли к командному пункту Станции – полусферическому помещению с рядами пультов и туманными стенами выключенных виомов. В зале стоял легкий перекатывающийся говор трех десятков человек. Грехов, оглядевшись, заметил здесь Джаваира, руководителя второго сектора, Шелгунова – начальника отдела безопасности – и еще нескольких специалистов, которых он знал по работе. Почти все руководство управления…
– Сейчас начнем, – тихо сказал Кротас, словно почувствовав волнение Грехова.
– Что же здесь произошло? – так же тихо спросил тот.
– Отряд ученых и коммуникаторов ушел на поверхность Тартара и не вернулся… – ответил начальник сектора и не договорил.
В зал вошел высокий, огненно-рыжий мужчина с огромным носом. Грехов с любопытством принялся его разглядывать. Он ни разу не видел заместителя председателя Высшего координационного совета Земли в лицо, только слышал о нем, но ошибиться было просто невозможно. Левада коротко поздоровался со всеми и прошел к пультам.
Грехов притронулся пальцами к плечу Сташевского – какое-то инстинктивное движение, ей-богу, – и приготовился слушать.
Десантный модуль медленно отделился от ажурного тела Станции и серебристой каплей стал падать в бездну. Синий диск Тартара казался отверстием в черной толще, а модуль – воздушным шариком, поднимающимся из-под земли к небу.
Пока их маленький кораблик вели по энерголучу со Станции, Сташевский был спокоен: со стороны их никто не увидит и не запеленгует. Но в атмосфере они могли полагаться только на опыт и умение пилота, и Сташевский невольно посматривал на Диего Вирта, сидевшего у пульта с небрежной грацией профессионала.
В тесной рубке модуля расположились всего четыре человека: сам Сташевский, Диего Вирт, вполне оправдывающий свою фамилию Молчанов и Грехов, с интересом наблюдавший за ходом спуска. То, что их экспедиция – спасательный рейд, его волновало мало. То есть волновало, конечно, но за три года работы в УАСС он уже успел привыкнуть к постоянному риску и вечному ожиданию поединков с неизвестными или известными силами природы. Поэтому настоящая экспедиция была для него обычной формой работы. Его работы…
Грехов теперь знал, что со времени открытия Тартара прошло больше года, но по-настоящему изучить чужой мир за столь короткий срок люди не смогли: не многое увидишь с тысячекилометровых орбит, а автоматы, кроме измерений основных физических параметров планеты, ничего больше не умели. Для осмысления жизни Тартара нужны были длительные наблюдения, наблюдения прямые и без посредников. Правда, попытки эти пока в основном кончались спасательными операциями подобно этой. Разве что меньшего масштаба.
Шесть суток назад, когда Грехов еще бродил по лесу Грусти на Чаре, группа ученых и коммуникаторов в количестве сорока шести человек ушла на ТФ-звездолете к одному из Городов, наиболее загадочных объектов Тартара. И вот уже шесть суток подряд из района посадки доносится резкий голос автомата: «Внимание! Выбрасываю…» – молчание, скрежет – и так без конца. Шесть суток подряд люди на Станции пытались с помощью зондов и телероботов разглядеть, что случилось с кораблем, безуспешно пробовали установить с ним связь. Издали колонна корабля казалась неповрежденной и стояла очень прочно. Однако так и не появились возле него передвижные лаборатории, с помощью которых предполагалось вести исследования. Корабль не открывал люков, превратившись в подобие тех скал, у которых он так неудачно финишировал. Единственным движением в том месте было мелькание паутин, стаями круживших вокруг земного корабля. Напрасно вслушивались в мутный океан атмосферы телезонды и чуткие приборы: в районе посадки царила странная тишина.
В других районах единственного материка Тартара все было по-другому: проносились над равнинами и отрогами гор любопытники – так почему-то обозвали исследователи летающие скалы; неторопливо плыли по своим загадочным делам паутины; в горах появлялось и долго не исчезало багровое свечение, время от времени в некоторых местах резко и непонятно менялся рельеф…
Да, с высоты все это очень походило на активную цивилизационную деятельность, построенную по своим, неизвестным людям, законам.
– Обидно, что мы натыкаемся на столь красноречивое равнодушие, – не заметив, что заговорил вслух, произнес Грехов.
– Что? – спросил Сташевский, покосившись в его сторону.
– Ничего, – пробормотал Грехов, чувствуя на себе изучающий взгляд Молчанова.
– Внимание! – передал по оперативному виому инженер связи Станции. – Дальность на пределе. Дальше пойдете своим ходом.
– Готов, – коротко бросил Диего Вирт, держа руку над регулятором управления. Шлем мыслеуправления он уже надел.
– Желаю успеха, – сухо сказал из виома Кротас. – Пока еще не поздно, задавайте вопросы.
– Поздно, – без улыбки ответил Сташевский.
– Старт! – энергично произнес далекий дежурный. – Выключаем поле.
Сташевский кивнул, и Диего включил собственное защитное поле корабля.
Тяжесть хлынула в тела людей, не тяжесть ускорения, а какая-то странная тяжесть, замедляющая движения и мысли. Диск планеты придвинулся, кренясь, налился фиолетовой полутьмой и закрыл панорамный виом с трех сторон. Мелькнули и пропали светлые пятна, чередуясь с черными провалами, стремительные струи пронеслись рядом, потом модуль вонзился во что-то серо-голубое, и люди словно ослепли.
Диего выбросил энергичное слово, навис над пультом, и виомы прозрели. Твердое, испятнанное белым летело на людей фиолетовое поле, закружилось каруселью. Мелькнул в стороне и пропал какой-то знакомый силуэт, и звонким ударом оборвалось вдруг движение. Наступили тишина и неподвижность.
– Дьявол! – сказал Сташевский почти восхищенно. – Я думал – конец!
– Вот именно… – пробурчал Молчанов, растирая виски.
– Мастер. – Грехов похлопал Диего по плечу. – Не промазали?
– Думаю, максимум – на полтора-два километра. – Диего снял шлем и погладил бритый череп.
В целях безопасности – относительной, конечно, – они «приземлились» за сто сорок километров от места посадки замолчавшего звездолета, по другую сторону Кинжального хребта.
– Посмотрите-ка.
Грехов проследил направление взгляда Вирта и прямо под лиловым яйцом тусклого светила заметил неподвижно парящую гигантскую паутину. Она была огромна – дальний край ее терялся в желтой дымке неба – и висела совершенно спокойно, словно была невесома. Узор ее с настоящей паутиной имел весьма отдаленное сходство, но, подумав, Грехов решил, что тот, кто назвал эту штуковину «паутиной», был недалек от истины. Интересно, каковы же тогда пауки?..
– Сторож, – с непонятным выражением сказал Молчанов.
Было уже далеко за полночь, когда горизонт впереди вдруг осветился серией сине-зеленых вспышек чудовищной яркости.
– Стоп! – мгновенно отреагировал Сташевский.
Руки автоматически утопили штурвал в выемку пульта, и танк резко остановился, вздохнув гасителем инерции, как уставший бронированный ящер. Еще одна серия очертила горизонт, высветив пронзительной синевой мельчайшие детали ландшафта и лица людей. Вспышки мелькнули совершенно беззвучно, и после них наступила темень, еще более усугубившая предрассветный мрак.
– Юго-юго-запад, – определил Молчанов, – километров восемьдесят, за хребтом. Что за вспышки?
Грехов бросил взгляд на приборную панель.
– Эмиссионные, типа электрических разрядов.
После слепящего зарева вспышек глаза не замечали ни пульта, ни панели, и казалось, фосфоресцирующие эллипсы и квадраты индикаторов висят в воздухе, ни на что не опираясь.
– Хоть глаз выколи! – проворчал недовольный Сташевский.
Он сидел слева, в кресле биомеханика, и Грехов, глаза которого адаптировались быстро, видел его широкий силуэт. В коричневеющей тьме постепенно проступали смутные контуры кресел, аппаратов и людей. Весь купол кабины представлял собой панорамный виом, поэтому от кажущейся беззащитности машины иногда становилось неуютно.
Сзади послышался зевок проснувшегося Вирта.
– По какому случаю остановка? Приехали?
– Тихо! – грозным шепотом сказал Сташевский.
Грехов обратился в слух и где-то на грани восприятия услышал далекое, едва угадываемое тиканье огромного механизма. Будто порыв ветра донес сюда в неправдоподобной тишине тартарской ночи медленные равномерные удары: банн!.. банн!.. банн!..
– Колокол, – шепнул Молчанов. Грехов хотел ему возразить, потому что звуки больше всего походили на удары в гонг, но было в них что-то и от колокольного звона – бархатный бронзовый тембр. А может быть, сыграло воображение, всегда дорисовывающее то, что человек желает увидеть или услышать…
Они настолько увлеклись странными звуками, что прозевали появление любопытника. Он примчался скорее всего со стороны Кинжального хребта – светящийся белесый призрак, похожий на скелет гиппопотама, – но Грехов уже знал, что днем, на свету, «гость» представлял бы собой камнеподобную глыбу непередаваемо черного цвета, с неожиданной легкостью порхавшую в воздухе. Любопытниками их окрестили за явный интерес к земным аппаратам, особенно к тем, которые использовали силовые поля. Иногда, при движении низко над сушей, за ними тянулись длинные, многокилометровые хвосты медленно опадающей пыли. Грехов и сам видел со Станции несколько таких хвостов.
Любопытник завис над танком. Его свечение потеряло вдруг структурную четкость, расплылось зеленоватым облаком, окутав полусферу кабины. Внезапное головокружение заставило Грехова ухватиться за штурвал. В ушах поплыл комариный звон, стали неметь мышцы шеи и плеч. Он попытался бороться, напрягая волю, но с таким же успехом можно было пытаться вырастить на лице второй нос.
Молчанову тоже стало дурно. Он вскочил, но ноги не держали его, и он бессознательно вцепился Грехову в шею. Тот вяло мотнул отяжелевшей головой, не отрывая взгляда от светящейся кляксы. Казалось, любопытник разросся до величины горного хребта, и эта его миллионотонная тяжесть хлынула в головы людей.
Защитой ведал Сташевский. Грехов не понимал, почему он медлит, единственный, по его мнению, не потерявший способности двигаться. Наконец Сташевский опомнился и включил деформатор.
Под ударом силового поля белесый спрут отпрянул от танка и взвился в небо. Мгновение спустя волна оцепенения спала, тело стало необычайно легким, будто заполнилось гелием. Грехов повертел головой и с удивлением обнаружил Диего сидящим на полу. Рубку залил свет. Вирт заметил взгляд товарища и усмехнулся.
– Я, наверное, рогатый, как корова. Похож? Честное слово, впечатление такое, будто у меня выросли рога.
– А что такое корова? – с любопытством спросил Молчанов, поднимая к Вирту свое вечное хмурое, узкое лицо.
– Я где-то слышал, что корова… – подмигнув, начал Диего, – это такое большое животное с четырьмя ногами по углам…
Сташевский фыркнул, а Грехов впервые увидел на лице Молчанова улыбку. Улыбка у коммуникатора была поразительная; как блеск молнии, прорубившей темные грозовые тучи. Молчанов был самым старшим из них. Он родился в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году, то есть в двадцатом веке. Грехов сначала не поверил этому, но потом вспомнил, что именно Молчанова спас экипаж звездолета «Спир», его и Тихонова, командира «Могиканина». Молчанов вернулся к Тартару, приобрел новую специальность – коммуникатора, а вот командир «Спира» Ярослав Грант… Грант на Чаре, в санатории… Неужели столь велико было потрясение? Или он судит этого человека слишком пристрастно?.. Но Молчанов каков! Пережить такое – и вернуться! Пожалуй, у него можно поучиться решительности и мужеству. Если только столь крепкие нервы не следствие бесчувственности или того хуже – равнодушия.
– Та-ак, – протянул Сташевский, исподлобья оглядывая их. В характере этого человека нелегко было разобраться, не зная его так, как знал Грехов. Лицо у Сташевского суровое, цвета северного камня. Холодные серо-голубые глаза, крепко сжатые, будто окаменевшие губы. Он широк в плечах, массивен и очень силен. Однажды на Самнии, во время аварии блокпоста, он ударом кулака сорвал двухсоткилограммовое крепление экрана и вырвал питающий фидер вместе с гнездом, потому что времени на откручивание уже не было. Конечно, восхищался Грехов не силой Сташевского; восхищение – одна из форм комплекса неполноценности, а он был не слабее. Ростом он был, пожалуй, ниже Молчанова, тонкий и хрупкий на вид, но весил столько же, сколько и Сташевский, – сто два килограмма. Из-за этого его еще в институте прозвали малышом-оборотнем. Виновато в этом было детство: Грехов родился в звездолете, терпящем бедствие, и целых пятнадцать лет, с момента рождения до финиша на Земле, рос в поле тяготения, в три-четыре раза более мощном, чем земное… Ну, а Сташевский… мало сказать – он им восхищался, он его любил…
– Та-ак, – еще раз повторил Сташевский. Командир группы, он умело скрывал свои тревоги и сомнения. Грехову же, честно говоря, было невесело, тем более что вторглись они в совершенно незнакомую жизнь, впереди маячила, говоря словами Алексея Толстого, «смущенная фигура попранной неизвестности», а идти они могли только наугад, и это медленное и утомительное движение действовало на нервы больше, чем загадочное излучение любопытников.
– Наши меры защиты от любопытников, – вздохнул Сташевский, – увы, пока малоэффективны. Фактически мы беззащитны…
Он перехватил взгляд Вирта.
– Да-да, беззащитны, несмотря на антимат. Потому что может возникнуть ситуация, в которой мы просто не успеем привести его в действие.
Он был прав. Антимат – «великий разрушитель», «генератор праматерии», «инициатор громкого распада» – как только не называли это мощнейшее из средств защиты, но и антимат не гарантировал безопасности в условиях Тартара. Что можно гарантировать на планете, которая располагает огромным арсеналом поражающих факторов, и ни один из них еще толком не изучен?
– Ну, не смотрите на вещи так пессимистично, – проворчал Молчанов. – Надо привыкать и к любопытникам, и к другим формам жизни Тартара. А их много, и – смею вас заверить – все они агрессивны…
– Кроме пластунов, – сказал Диего Вирт.
– О пластунах разговор особый…
– Так, – в третий раз сказал Сташевский. – Мы стоим уже семь минут, это непростительно много. Готовы?
Они были готовы.
– Поехали.
Танк слегка присел и резво побежал по светлому тоннелю, вырубленному во тьме прожекторами. Дорога становилась хуже. Сначала они ехали по плоскогорью, кое-где поросшему низким кустарником странного вида. Он удивительно напоминал Грехову модели сложных органических молекул, выполненные из металлической проволоки. Гусеницы с ходу ломали его, и он рассыпался на отдельные куски, хрупкий, как стекло.
Потом подъем стал круче, и вскоре Грехов понял, что они уже где-то у отрогов Кинжального хребта, который им предстояло преодолеть. За восемь часов пребывания на планете с ними и вокруг них не произошло ничего необычного, и Грехов даже подумал, что мир Тартара довольно ординарен – скалистый, дикий, «нецивилизованный» мир. Непонятно было, почему здесь происходят катастрофы, гибнут люди и роботы, защищенные от всех сил природы, как казалось до этого, умением применять эти силы себе на пользу. «Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы, но потому, что сии вещи не входят в круг наших понятий». Так, кажется, говорил Козьма Прутков. «Что, если жизнь Тартара не входит в круг наших понятий?» – подумал Грехов.
Склоны гор поднимались все круче и выше, сжимая их временную, случайно найденную дорогу в каменных тисках. Стали попадаться длинные трещины и крупные обломки скал со свежими изломами. Наконец ехать дальше по прежнему пути стало невозможно: сказывалось недавнее землетрясение, танк как раз подходил к его эпицентру. Он медленно прополз еще пару сотен метров и уперся в рваный вал из обломков и щебня, перегородивший дорогу. За валом вспучивалось нагромождение базальтовых плит гигантской толщины. Так называемый горст, то есть приподнятый участок планетарной коры, ограниченный сбросовыми трещинами.
– Приехали, – определил Сташевский и полез из кресла – широкий, спокойный, даже немного вялый. – Собирайся, Диего.
Вдвоем с Виртом они надели скафандры и вышли из танка. На приборной панели вспыхнули зеленые огни индикаторов присутствия – заработали индивидуальные радиомаяки. В лучах прожекторов две фигуры превратились в осколки ослепительного жидкого огня – пленки скафандров отражали почти все виды радиации, в том числе и свет. Они вышли из освещенной полосы и исчезли. Голос Диего прозвучал, казалось, совсем рядом:
– На куттере до цели можно дойти за десять минут. Может, я рискну?
Ответа Сташевского они не услышали, но Молчанов усмехнулся довольно красноречиво. Теперь-то Грехов тоже многое знал о Тартаре, в том числе и то, как погибли экипаж «Спира» и люди «Могиканина». Летательные аппараты преследовались паутинами с особой настойчивостью, именно поэтому их спасательный рейд начался на тяжелом танке-лаборатории, рассчитанном на эксплуатацию в атмосферах гигантских планет-полусолнц типа Юпитера. Ну а дальнейшее уже зависело от них, от «запаса надежности человеческого элемента», так как техника Земли большего, чем они располагали, дать не могла…
Молчанов включил свой информ и принялся прослушивать записи, беспокойно поглядывая на ясную зелень индикаторов присутствия. Грехов сначала тоже прислушивался, потом перестал. На вершине горста что-то происходило. Словно там во мраке зашевелился неведомый зверь и приготовился к прыжку.
– Диего! – на всякий случай позвал Грехов. – Святослав!
Динамики молчали. Индикаторы налились желтизной – признак кратковременных перерывов связи.
– Что случилось? – тревожно спросил Молчанов, но тут и сам заметил неладное. «Зверь» продолжал ворочаться, темнота в том месте отступила, поредела, и в этом светлом пятне засверкали яркие звездочки, которые собирались в большой шар, напоминающий шаровую молнию.
– Гравистрелок! – закричал Молчанов и прыгнул к вогнутому зеркалу наводки антимата.
Он не успел на секунду, может быть, на полсекунды. На скалах зашипело, и Грехов кубарем покатился к противоположной стене кабины: по танку, вернее, по его защитному полю словно ударили гигантским молотком, и он отпрыгнул назад, загудел, завибрировал на амортизаторах. Грехов еще только поднимался, цепляясь за стенку, как ударило второй раз. Он очень «удачно» ткнулся носом во что-то твердое и на некоторое время потерял способность соображать.
Молчанов все же дотянулся до пускателя антимата. Грехов понял это по тому, что у него сначала заныли зубы, а потом внешние динамики донесли скрежещущий вопль потревоженной атмосферы. Пока он протирал заслезившиеся глаза, все было кончено. Верещал счетчик радиации, половину горста как языком слизнуло, а у его основания корчилась помятая, но уцелевшая (!) паутина, потерявшая весь свой режущий блеск.
– Удачное начало, – легкомысленно произнес Грехов, вытирая с разбитых губ кровь.
Молчанов сдавленно пробормотал что-то и, свирепо помассировав горло, указал в сторону. Грехов увидел далекие светляки фонарей, выписывающие при движении замысловатые траектории. Это возвращались ничего не подозревавшие разведчики. Неужели они не слышали вопля излучателя?! Вирт что-то тихо говорил, Сташевский молчал. Они медленно спустились по склону застывшей лавовой волны, разрезая мрак шпагами света, вышли на освещенное пространство, и тут Сташевский заметил исчезновение вершины горста, метавшуюся «в агонии» паутину, да и дым еще не рассеялся полностью, и радиация не спала. Он замер на миг, потом толкнул Диего, и они бросились к машине, сразу поняв, в чем дело.
В кабине Сташевский окинул рассеянным взглядом растерзанную физиономию Грехова и, будто ничего не произошло, сел в кресло. Вошел невозмутимый Диего Вирт, прищурился на «раненого» и, сказав: «Герой», – сел рядом с командиром.
– Гравистрелок, – произнес вдруг Молчанов таким извиняющимся тоном, что Грехов вытаращил глаза. – Простите меня, Святослав! Я обязан был предупредить, простите.
На него было жалко смотреть, и Грехов почувствовал к нему если не расположение, то, во всяком случае, уважение. Наверное, это действительно мужественный человек.
– А-а… – Сташевский безмятежно махнул рукой. – Сам виноват – обязан был помнить.
Он повернулся к аппаратуре связи и вызвал Станцию.
Долгое время, пока ориентаст прощупывал небо, виом связи лишь мерцал тусклой голубизной, потрескивали динамики приемного устройства, да пощелкивал автомат помех, пробуя разные частоты. Наконец виом мигнул, разгорелся, и в нем постепенно проявилось такое знакомое Грехову усталое лицо с чуть вздернутым носиком и умоляющими глазами. Он замер.
«Полина! Полина… Любовь моя и жизнь моя… и боль моя… Я сильный человек и ко многому привык в этом щедром на сюрпризы мире, но я слабею, если тень отчуждения – иногда кажущегося – появляется в твоих глазах, былая уверенность покидает меня, как кровь израненное тело… Человек жив человеком, и пусть кто-нибудь докажет мне обратное. Я жив Сташевским, жив Виртом, всеми друзьями своими, но больше всего я жив тобой… Мы так и не поговорили на Станции, хотя Диего сделал все, чтобы мы встретились. Это, конечно же, он постарался, чтобы ты оказалась здесь, у Тартара. Не без ведома Сташевского, конечно. Хитрые и добрые друзья мои, вам не понять, наверное, что для Полины я только что воскрес. А до этого был год одиночества, год моей смерти, мнимой – для меня, настоящей – для нее…»
Диего покосился на окаменевшего Грехова и сказал:
– Привет связистам. Что нового, Полиночка?
Губы Полины зашевелились, но звука не было. Виом подернулся рябью помех, очистился, и вместо женского в него вплыло лицо Кротаса, с неправильными мелкими чертами, не слишком приветливое, с острым взглядом льдистых глаз.
– Новообразование, – сказал Сташевский в нос. – Через эпицентр нам не пройти, дайте кратчайший путь.
– Настолько нехорошо? – прохрипел динамик сквозь вой сопроводительной помехи.
– Не пройти даже с генератором поля, я смотрел. Укажите-ка поточнее, где мы застряли.
– Минуту… – Кротас скосил глаза в сторону и стал похож на камбалу с носом. – Вы сейчас… на северном склоне хребта, рядом с перевалом Серого Призрака. До корабля от вас всего восемьдесят два километра по прямой… Но если по этому перевалу не пройти, то кратчайший путь – через другой перевал.
– Другой – это Извилистый?
– Да.
– Благодарю… – задумался Сташевский. – До Извилистого около ста километров? Многовато… Ну, а если через Торо-Оро?
– Ты же знаешь, там стоит…
– Город, знаю. Зато мы сэкономим чуть ли не полсуток. Это не так уж плохо, как ты думаешь?
За экраном заговорили сразу несколько человек. Кротас, отвечая, покачал головой и сморщился. Говорить и убеждать ему было трудно, он прекрасно понимал Сташевского, риск был велик. Но и Сташевскому принимать решение было нелегко, Грехов слишком хорошо его знал, чтобы не видеть этого.
– А нового ничего? – спросил Молчанов.
Кротас посмотрел на него одним глазом из виома, качнул головой. Начальник сектора находился в худшем положении, чем они, – он мог только ждать.
– Придется идти через Город, – сказал Сташевский, подводя итог своим размышлениям, и добавил, как бы извиняясь: – Скоро утро, и, может быть, пробиться через помехи мы не сможем, так вы уж не слишком беспокойтесь… Сверху танк вам виден, вот и наблюдайте.
Кротас кивал при каждом слове, и лицо у него было какое-то несчастное, хорошо было видно, что он плохо отдыхал и едва ли ел, и Грехов подумал, что зря Сташевский упомянул о беспокойстве. Беспокойство – фундамент ожидания, а для людей на Станции оно стало основой существования. До тех пор пока они не дойдут до корабля и не узнают, почему он молчит.
В виом втиснулись знаменитый нос Левады и рыжая его шевелюра.
– Мы тут подготовили еще два «панциря» с танками. Экипажи готовы стартовать по первому вашему сигналу…
– Не надо, – сказал Сташевский грубовато, а Молчанов красноречиво отвернулся. Ни у кого не было гарантий, что и эти десантные корабли не замолчат при посадке, как звездолет. К тому же, в случае непредвиденных осложнений, они могли и не успеть.
По виому заструились белые зигзаги и раскололи изображение.
– Что там еще? – недовольно обернулся Сташевский.
– Любопытники, – лаконично отозвался Диего Вирт, тыча пальцем в небо.
Грехов тоже заметил их. Один напоминал своим свечением медузу, двое других – немыслимые комбинации светящихся жил.
Сташевский выключил аппаратуру связи и покосился на пульт антимата. Связи все равно не будет, пока рядом барражируют эти фосфоресцирующие булыжники. Их излучение создает помехи в любом диапазоне волн, в этом спасатели убедились еще при посадке.
Любопытники не нападали. Покружились на значительной высоте, эскортируемые неизменно сопровождающей их паутиной, и скоро ушли, растворившись в зеленоватом мерцании беззвездного неба.
– А я ни разу не был в Городе, – сказал вдруг с некоторым удивлением Молчанов. Хотел еще что-то сказать, но посмотрел на Сташевского и передумал.
«Неужели он действительно не был в Городе? – подумал Грехов с недоверием. – Вот так проводник… старожил… Или он сказал это специально для нас, чтобы успокоить, приободрить?» Грехову, естественно, тоже не приходилось бывать в Городе, но наслушался он о нем предостаточно.
Сташевский махнул рукой, Грехов увеличил обороты моторов, и танк полез на крутой желто-коричневый бок каменного кряжа.
Он выключил акустические приемники, и приглушенное бормотание двигателя умолкло, стало тихо. Только в кабине изредка кто-нибудь шелестел одеждой да поскрипывали ремни кресел.
Дороги как таковой не было. Танк шел по кромке свежего разлома, потом ухнул куда-то в ущелье и минут двадцать шлепал гусеницами по мелкой речке со светящейся изумрудной жидкостью.
Затем пошла сравнительно ровная поверхность – столообразное плато, в середине которого машина с ходу влетела в облако сизого дыма. В этом дыму не помогало даже локаторное зрение – очередное чудо природы! – и Грехов руководствовался только стрелкой ориентаста, чтобы машина шла точно по прямой. Такие дымные подушки они уже проезжали, размеры их не превышали нескольких километров. Означали они спуски в мелкие, но широкие воронки, ровные до удивления. Объяснить их назначение не мог и единственный «старожил» Тартара – Молчанов.
При выезде из дыма танк тряхнуло. Грехов поднял глаза и увидел над собой гигантскую белую сеть, медленно уплывающую в дым. И тотчас же громко зашелестели динамики приемника, люди ощутили странное давление на мозг, внутри их заговорили, зашептали сотни голосов, разобрать которые они так и не смогли. Колышущийся край паутины еще некоторое время светился сквозь дым, потом растворился в сизой пелене. Умолк и шепот.
Обеспокоенный Грехов придержал штурвал рукой и оглянулся. Диего Вирт спал. Молчанов позевывал, деликатно прикрываясь ладошкой. Минуту спустя задремал и он. В кабине царил уютный полумрак, создаваемый рассеянным отсветом прожекторов.
«Странно, никто не слышал?.. Или у меня слуховые галлюцинации?..»
– Отдохни, – посоветовал Сташевский, внимательно посмотрев на водителя. – Дорога здесь одна – на северо-восток. Надо будет – разбужу.
«Он тоже не слышал?» – Расстроенный Грехов уступил место командиру и откинул соседнее кресло. Спать захотелось непреодолимо, и уснул он почти мгновенно, забыв о своих галлюцинациях. Приснилось ему, что стоит он с Полиной в каком-то жутком черном ущелье, отделенный от нее невидимой, но прочной стеной. Полина отдаляется, лицо ее тревожно, но она упрямо молчит, а он рвется в стену, тоже молча… Полина становится все меньше, исчезает во мгле… Потом был сумасшедший бег по гулкому металлическому настилу, впереди мелькало белое пятнышко, и нужно было его не упустить из виду… И снова ущелье, а в нем глубокая черная река, вода бурлит и шипит у стен, он плывет из последних сил, сопротивляясь, но его несет с головокружительной быстротой к пропасти. Почему-то он знает – впереди пропасть, но ничего не может изменить…
Сделав усилие, он проснулся.
Танк стоял. В кабине все спали, кроме Сташевского. Прожекторы были выключены, тем не менее какой-то сероватый отсвет лежал на пульте и футлярах приборов. Танк застыл носом вниз на покатой вершине гладкого вала, уходившего в иззубренную пиками скальной гряды темноту. Впереди шел еще один вал, тускло отсвечивающий золотом. Вал был сложен из трех слоев лавы и казался отвесным. Сташевский выключил освещение кабины, и тогда над этим складчатым валом встало серебристое облако вкрадчивого рассеянного сияния…
– Город? – шепотом спросил Грехов.
Сташевский оглянулся, привычным жестом пригладил жесткий ежик волос и уступил кресло водителю. Тепло его рук согрело полукольцо штурвала, и Грехов почувствовал себя уверенней.
Танк нырнул в выбоину, перевалил бугор и устремился вверх по базальтовому вздутию. Подъем тянулся долго, почти равномерный и не слишком крутой, как показалось вначале. Еще не добравшись до вершины вала, они увидели отдельные «строения» Города. Машина въехала на широкую рыхлую полосу, окаймляющую Город по периметру, и замерла.
За полосой шел прозрачно-стеклянный лес… нет, не лес – стена льда, рассеченная частыми трещинами и широкими проходами; стена бугристого, сочащегося тяжелым, серо-серебристым свечением льда. Наиболее сильное свечение шло от подножия стены, выше оно постепенно слабело, и верх стены уже еле светился, словно подернутый сизо-черным пеплом. Проходы в стене, похожие на ущелья, были не уже улиц земных городов и казались покрытыми влажной, посверкивающей чернотой. Издали их можно было принять за бездонные каналы с черной стоячей водой.
Гулкая, настороженная тишина царила в этом странном Городе.
Грехов невольно замер, поглощенный созерцанием дива… Из задумчивости его вывел Молчанов, протиснувшийся между креслом и пультом походного вычислителя.
– Ну что, поехали? – сказал Сташевский.
Танк пересек открытое пространство и оказался у голубоватой стены Города. Тотчас же несколько паутин нырнули к ним с неба, словно возникли из пустоты.
Сначала у Грехова появилось странное и противное ощущение, будто на руках у него по пяти мизинцев. Потом он почувствовал взгляд. В спину или скорее со всех сторон на него глядел некто, обладающий миллионом невидимых глаз; некто, владеющий безмерной мощью; наконец, некто невыразимо, до жути чужой, чье равнодушие, грозное и выразительное, затопило все пространство вокруг… И еще он почувствовал, что их присутствие здесь не нужно и нежелательно этому невидимому хозяину Города.
– Застегните ремни, – решительно сказал Грехов.
На корме и на носу танка выдвинулись ажурные башенки эффекторов. На миг весь купол башенного экрана заволокло радужной пленкой. И вот уже пятисоттонная машина едва касается гусеницами почвы – основной вес машины приняла на себя поддерживающая силовая подушка. Штурвал послушно ушел в паз, «Мастифф» мягко нарастил скорость и вошел в Город.
На первом повороте по непонятной причине вышел из строя автомат магнитных ритмов. Грехов ругнулся сквозь зубы, но танк уже несся по гладкой черноте «улицы», и реактор работал на форсажном пределе, и приходилось манипулировать эффекторами, заменяя автомат, чтобы танк имел достаточную защиту и в то же время достаточное поддерживающее поле; и жутко выл гамма-радиометр, уловивший невесть откуда взявшийся очаг радиации; и еще какие-то посторонние звуки дробились в общей звуковой каше, и все это перебивал липкий, обволакивающий взгляд Города, и поэтому временами казалось, что танк плывет в страшной невесомой тишине, а впереди разверзается адская пропасть – и тогда уж вовсе приходилось полагаться только на чутье да инстинкты…
Свечение серебристо-прозрачных фигур по бокам дороги слилось в туманную полосу, над которой узкой извилистой лентой текла лиловатая река посветлевшего небосвода…
Двадцать километров, больше трех четвертей диаметра Города, танк прошел за четырнадцать минут. Грехов уже начал считать себя героем, но тут из-за очередного поворота вывернулся вдруг одинокий любопытник, подгоняемый изогнувшейся конусом паутиной – несветящийся, черный, похожий на летящий гроб. Сворачивать было некуда, тормозить – поздно, и Грехов успел только до предела увеличить напряжение защитного поля. Он ожидал тяжелого удара и фейерверка обломков, однако ничего подобного не произошло. При соприкосновении защитного поля с любопытником на его месте вдруг вздулось искристое желтое пятно. Танк кинуло вниз, потом вверх, и обвальный грохот взрыва догнал их уже на повороте.
– Быстрее!.. – внятно сказал сзади Молчанов. А потом Грехову показалось, что он оглох.
Паутина над ними вспыхнула ослепительным белым накалом, поле поддержки танка тут же село, переброшенное на защиту, и «Мастифф» на полной скорости ткнулся в черную массу дороги, зарылся в нее чуть ли не по лобовую броню…
Грехов ощутил себя состоящим из острых углов, мешающих друг другу. Кто-то лез в него, раздвигая углы, и они скрипели и визжали, будто металлические. Это настолько поразило его, что он не особенно удивился, обнаружив у себя способность ощущать цветовую гамму. Зеленые огни пульта, например, казались шелковистыми и мягкими, а серебристое свечение Города стало рыхлым, серым и отдавало гнилью…
А потом Город вдруг зашевелился. Огромные «ледяные» фигуры его «зданий» задрожали, неуловимо медленно искажая свои очертания, и стали как бы приближаться, увеличиваться в размерах. Чье-то гулкое сердце отдавалось в ушах канонадой, и сквозь этот бешеный гул Грехов услышал раскатистый шепот… Все исчезло, все звуки и все мысли, остался шепот, один только шепот…
Он медленно всплывал со дна океана забытья. Наконец вернулась способность слышать, видеть и осязать. Осязать себя почему-то было больно, особенно нос и левую руку. Опасаясь худшего, Грехов скосил глаза вниз. Правая рука была цела, а через ладонь левой проходил рваный неглубокий порез. Нос распух, по-видимому, в этой экспедиции все удары он принимал на себя. Грехов покачал головой и усмехнулся. Ну а остальные?
Сташевский приводил в чувство Молчанова. Диего Вирт лежал в кресле бледный, но спокойный.
– Вот и представь, что ты пролетал бы здесь на антиграве, – пробурчал Сташевский, покосившись на Диего.
Тот пожал плечами и промолчал.
– Каким же образом мы уцелели? – спросил Грехов, пока Сташевский лечил ему нос и руку – на сей раз без обычного ворчания и поучений.
Сташевский будто не расслышал вопроса. Заклеил руку, окинул купол башенного экрана быстрым взглядом и включил систему видения. Купол «растаял», и все увидели совсем светлое лиловое небо с мутными разводами облаков, гладкие вздутия базальтовых потоков, хаос теней в гигантской дуге горного хребта.
А рядом, над вертикальной стеной столбовых скал, ворочался жирный бурый дым, по которому время от времени пробегали багровые вспышки. Над этой стеной кое-где проглядывало что-то черное, видимое как сквозь неплотный серый туман, и Грехов, заметив в этом направлении группу зависших паутин, понял, что черное – Город. Оказывается, они прошли через него…
Дым над скалами вдруг взлетел вверх султанами и выпал пепловым снегопадом. До людей долетели сильный треск и шипение.
– Как мы оказались здесь? – угрюмо спросил Молчанов.
Молчание разлилось, как талая вода, – долгое, холодное и мелкое. Ждать ответа было бессмысленно, никто не знал, как они оказались за пределами Города, но они все стояли и смотрели на бурый дым, растекающийся скользкими тяжелыми струями между шпилями и сосульками скал. Потом Грехов потихоньку врубил двигатели и тронул машину с места. Сташевский, пытавшийся связаться со Станцией, с досадой махнул рукой и нахохлился в своем кресле. Наступило утро, и в атмосферу Тартара вторгалось обширное возмущающее электромагнитное поле звезды, мощность которого превышала скромные возможности станции связи их «Мастиффа». Только то обстоятельство, что за их движением следят глаза друзей, готовых прийти на помощь, и улучшало настроение. Правда, по всей видимости, у них объявились еще какие-то друзья, невидимые, но от этого предположения, наоборот, становилось тревожнее.
Танк наконец оставил позади циклопический гребень Кинжального хребта и выбрался на обширное плато Рубиновых Жил, иссеченное многочисленными трещинами. Трещины походили на борозды, нанесенные исполинскими граблями, они тянулись параллельно между собой по девять-десять трещин подряд, неглубокие и довольно правильные. Танк швыряло и раскачивало, кабине управления передавалась лишь малая доля толчков, но и от них становилось жутко. Хуже всех эти толчки переносил Молчанов, но терпел.
Порода плато отсвечивала голубым, иногда встречались целые поля искрящегося «хрусталя», при появлении которого начинал верещать счетчик радиации. Временами танк шел будто по дну огромной железной бочки – скрежет и визг камня сменялся гулким дробным грохотом. В таких местах тела людей наливались тяжестью, и Молчанов, заметив их недоумение, пояснил:
– Масконы.
Это были загадочные концентрации масс – масконы на жаргоне планетологов. Обнаруживали их по увеличению гравитационного поля.
Проехали голую пустынную местность, окруженную только близким размытым горизонтом. Край неба на востоке стал чисто оранжевым и светлел теперь на глазах, раскаляясь до желтого свечения. А на западе, куда ушла ночь, все еще стояла дымная фиолетовая темень.
Голубое плато с пятнами вкраплений, с редкими скалами в виде торчащих пальцев опускалось в большую котловину, дальний край которой терялся в дымке атмосферы. Где-то там, километрах в сорока, располагались две странные по форме впадины: След Ботинка и Второй След. В первой из них располагался один из крупнейших Городов планеты, а рядом с ним – корабль с коммуникаторами, конечная цель их пути… Можно было попробовать поймать волну маяка, ту самую, с «…Внимание! Выбрасываю…», но маяк был остронаправленный, для спецвызова, а мощности его боковых лепестков излучения едва ли хватало на пробивание здешней атмосферы на сорок километров.
Сташевский чуть оживился, почесал подбородок и сказал:
– Знаете, в тот момент… когда взорвался любопытник… а вы белые и тепленькие… правда, и я на грани беспамятства держался… – Он помолчал, хмыкнул.
– Не тяни, Святослав, – укоризненно произнес Диего Вирт.
– Да… мне показалось, что сверху на нас упал серый призрак…
– Серое облако, просвечивающее по краям? – быстро спросил Молчанов.
– Да. Раньше я его, конечно, не видел, но по описаниям…
– Это он. Странно, не первый раз серые призраки… – Молчанов оборвал себя и отвернулся.
Поскольку коммуникатор продолжать не собирался, Грехов сам задал вопрос, скорее риторический, чем в действительности его интересующий:
– А что такое вообще Город, по мнению ученых?
– Заколдованное королевство, – предположил Диего. – Злых волшебников здесь хоть отбавляй.
– По Гилковскому, это коллективный организм, обладающий интеллектом, – заметил Молчанов. – Впрочем, так считают почти все ученые. И я в том числе, – подумав, добавил он.
– Вот тебе и королевство, – усмехнулся Сташевский. – Это называется «умерщвление прекрасной гипотезы мерзким фактом»[4].
Усмехнулся и Молчанов.
– Ну, до фактов еще далеко.
Грехов передал управление командиру, бодро осведомился об общем аппетите и пошел в отсек питания. Там соорудил четыре двухэтажных бутерброда с копченой севрюгой, горячих, только изготовленных, с румяной коричневой корочкой, достал из холодильника тубы с виноградным и гранатовым соком и принес все это в кабину.
За время его отсутствия танк вошел в полоску «леса». Растения странных форм, то в виде огромной шапки пушистых голубых нитей, то в виде множества шаров из спутанной «шерсти» синего или фиолетового цвета, росли негусто, но благодаря размерам создавали впечатление непроходимой чащи.
Сташевский вел машину напролом, и внешние динамики доносили частый треск и хруст, словно давили стекло.
– Кристаллы кварца, – пробормотал Молчанов, глядя на «деревья». – Необычная кристаллизация, не правда ли?
– Красиво… – отозвался равнодушно Сташевский, пошевеливая штурвалом.
Через несколько минут «лес» кончился и пошла полоса рыжей, чрезвычайно рыхлой почвы. Скорость сразу упала, пришлось увеличить тяговую мощность.
Небо потускнело, стало желтым и напоминало теперь пелену размытых дождем облаков, опустившихся почти на голову. Зыбкое и пухлое светило тихонько всплывало из-за нечеткой линии горизонта, наводя своим видом меланхолию.
Сташевский включил ориентаст, автоматически направляющий антенну приемопередатчика в сторону Станции, попробовал разные режимы, но канал приема полностью перекрывался помехами, а слышат ли их на Станции, они не знали.
Танк скатился в узкую долину между грядами стометровых кристаллических останцев и нырнул в облако кисейно-желтого тумана, видимость в котором сильно ухудшилась. Вокруг предметов засияли светлые ореолы, затрудняющие ориентирование. Грехов перевел систему видения на радарное зрение.
На карте вычислителя вспыхнули координаты танка. До цели оставалось немногим более тридцати километров по прямой. Они уже спустились в странную долину, имеющую форму ботинка, нормального человеческого ботинка, только ненормальных размеров. Будто огромный, пятисоткилометрового роста детина спрыгнул на планету, оставил два следа глубиной в несколько сотен метров и исчез, заранее посмеявшись над безуспешными попытками людей объяснить форму впадин от его исполинских ног. Со Станции они просматривались довольно четко, и в коридорах Грехов видел рисунки шутников, изображающие предполагаемый облик великана. Один из них сильно смахивал на Леваду, и, по его мнению, это было не очень остроумно.
– Стоп! – рявкнул вдруг Сташевский.
Грехов еще ничего не заметил, но компьютер уже включил аварийный тормоз, танк клюнул носом, а под ними внезапно загрохотало, тяжелый гул всколыхнул воздух, и в метре от гусениц раскололась земля, образовав быстро растущую трещину. За минуту под непрерывный гул и сотрясения почвы трещина превратилась в пропасть, противоположный край которой скрылся в пелене багровых испарений. В последний раз дрогнула земля, и гул оборвался. Только из пропасти доносились клокотание и шипение, будто в огромной бочке кипела и испарялась вода.
Онемевшие, они смотрели на неожиданную преграду и молчали. И продолжение не заставило себя ждать. В глубине образовавшейся бездны что-то рвануло с оглушительным треском, и мимо танка проскользнули в низкое небо огромные радужные «пузыри». Автоматически сработали фильтры, погасившие сияние «пузырей», заревели внутренние (пробило поле!) счетчики радиации, танк закачало и поволокло от пропасти.
Треск повторился. Новая серия «пузырей» пронеслась мимо, и Грехов успел заметить, что за каждым из них тенью мчится паутина. «Снова паутины, вездесущие паутины, почему-то появляющиеся там, где происходят события! Или события происходят там, где они появляются?..»
Грехов выдвинул из верхней башни перископ, заглянул в пропасть и увидел только яркое свечение, шедшее из неведомых глубин. Свечение было ровным и сильным, и ему показалось, что там еще полным-полно паутин.
Внезапно раздался тот же самый адский треск, из пропасти блеснуло остро и сильно, и радужные шары с бульканьем рванулись ввысь. Экранчик перископа погас. В общем экране они увидели искореженный, почерневший конец его трубы, похожий на обрубленную руку.
– Дьявол! – выругался помрачневший Сташевский. – Это-то зачем?
– Может быть, это обращение к нам? – предположил осторожно Диего Вирт. – Предупреждение или предостережение…
– Нет, – невесело сказал Молчанов. – Шары – это закапсулированные каким-то мощным полем ядерные взрывы. Паутины вышвыривают их в космос.
– Зачем? – удивился Диего.
– Зачем – мы можем только догадываться. По теории того же Гилковского, шары – продукты жизнедеятельности Городов, отходы, от которых паутины освобождают планету. Вообще, это очень редкое явление, в известном смысле нам повезло…
– Еще бы, – буркнул Сташевский. – Расколись земля на три метра ближе и…
Грехов пристально наблюдал за пропастью. Оттуда все так же поднимался гул, мелко тряслась почва. На всякий случай решили отвести танк от обрыва метров на пятьдесят. Но не успел Грехов еще остановить машину, как глубоко в теле планеты раздался тяжкий грохот, над пропастью взлетел густой рой длинных алых искр, и стены только что образовавшегося ущелья стали сближаться. Сотрясение почвы было не столь велико, как раньше, и они заметили, как в миг соприкосновения стен из узкой щели вымахнул вал оранжевого огня. Затем с громким чавканьем стены сомкнулись, резкий толчок покачнул танк, и путь стал свободен.
Они уже порядком отъехали от места искусственного или естественного – неизвестно – катаклизма, а светящийся шнур оранжевого тумана, плотный, как огненное желе, все еще держался над почвой. Он извивался, дышал, но не расходился, и Грехов понял, почему плато назвали плато Рубиновых Жил. Пришлось полностью переключить внимание на дорогу, чтобы не свалиться в пропасть при следующем новообразовании.
Сташевский занялся пеленгом и ухитрился-таки поймать знакомое всем «…Внимание! Выбрасываю…», явственно различимое сквозь треск и вой помех. Строить догадки можно было до бесконечности, но, по мнению Грехова, это работал неисправный автомат-передатчик, а не маяк, настраивающийся обычно на радиоблеск. Такие бомбовые автоматы сбрасывались разведывательными кораблями или в место предполагаемой посадки, или в случае аварийной ситуации.
Грехов мысленно повторил последние слова, и внезапная тревога сжала сердце. «Черт возьми! – подумал он. – Неужели никто не рассматривал этот вариант – авария на корабле коммуникаторов? Или, может быть, вообще катастрофа?! Но что может случиться с ТФ-кораблем, самым надежным и мощным земным аппаратом? Почему только это странное словосочетание терзает слух уже в течение семи суток? Действительно ли авария на корабле?!»
Очевидно, он чем-то выдал себя, потому что Сташевский вдруг внимательно присмотрелся к нему, показал пальцем на динамик, откуда все еще неслось хриплое звучание двух слов, и кивнул. Значит, и он думал о том же. За три года совместной работы они научились понимать друг друга без слов.
В какой-то момент, не запомнившийся своей заурядностью, Грехов отметил про себя появление на горизонте размытой черной горы, подумав при этом, что не пришлось бы ее объезжать. Потом смутное беспокойство заставило его присмотреться к горе повнимательней, и, внутренне холодея, он понял, что перед ними Город. Тот самый загадочный Город, возле которого должен где-то быть корабль. Не успел он так подумать, как Молчанов вдруг сорвался с места и издал сдавленное восклицание. Танк въехал на вершину длинного увала, и примерно в пяти-шести километрах они увидели корабль. Виден он был плохо, словно сквозь струящуюся воду, однотонно серый, похожий на толстый карандаш, поставленный на торец, и что-то уж очень длинным казался он отсюда, непропорциональным своей толщине. И тут Сташевский сказал негромко:
– Да он же висит!..
И тогда Грехов понял, в чем странность картины. Корабль действительно висел в воздухе, не опускаясь и не поднимаясь, висел совершенно спокойно, и в этом спокойствии было нечто тревожное. Может быть, они как раз стартовали, увидели их и ждут? Но зачем тратить гигаватты энергии на парение? Спокойнее и разумнее дожидаться сидя… Что же тогда? Корабль висит с тех пор, как они его увидели, – и никакой реакции. Не может же он висеть так долго без всякой видимой цели…
Они подъехали ближе, и вокруг трансгала стало заметно какое-то движение: будто прозрачное пламя мерцало и струилось вокруг него… Грехову сильно захотелось остановиться, особенно после того, как он увидел несколько крупных паутин, выгнувшихся куполом над кораблем. Еще около десятка паутин образовали нечто вроде решетчатой стены между близким Городом и кораблем. Снова паутины…
Сташевский, очевидно, тоже почувствовал тревогу. Он посмотрел на водителя как-то странно, искоса, и Грехов сначала замедлил ход, а потом вовсе остановил машину. Местность перед ними понижалась, и уклон этот шел до самого трансгала, висевшего над дном конусовидной низины на высоте около сотни метров. Чуть левее от остановившегося танка Грехов заметил грибообразный выступ черной породы, по размерам не уступающий «Мастиффу», задержал на нем взгляд – подозрительным он ему показался, – потом увидел еще несколько таких же «грибов», цепочкой уходящих в муть атмосферы.
– Ты что? – спросил Диего Вирт, поворачиваясь к нему.
Молчанов ничего не спрашивал, но и он заволновался, когда прошло несколько минут бездействия, а вокруг ничего не изменилось. «Жду еще минут пять», – решил Грехов, и в этот момент из черного «гриба» со звуком лопнувшего сосуда метнулся к парящему земному звездолету гигантский язык ярчайшего изумрудного огня: пок!
Только благодаря фильтрам они не ослепли. Факел огня за секунду вытянулся до корпуса корабля, как бы обтек его, не касаясь самого корпуса, образовал огненный кокон и тут же втянулся обратно под «гриб». Зато вспыхнул его сосед, такой же «гриб», как первый, выбросил язык огня, потом следующий, и пошло: пок! пок! пок! – по периметру вокруг корабля. Огонь был холодным, наружный термоизмеритель даже не сработал, зато при каждой вспышке искажался горизонт, искажались очертания местности и даже кабины танка, а по нервам било болезненно и сильно, словно электроразрядами. Собственно, и приборы отметили ионизацию воздуха снаружи, да такую, что не бывает даже в эпицентре мощнейшей земной грозы!
Языки зеленого огня обежали вокруг корабля и исчезли, но в глазах еще долго прыгали темные пятна.
Все произошло так быстро, что Грехов не успел среагировать и вывести машину из опасной зоны. Да и вряд ли это помогло бы. Искривлять пространство умели и люди, достаточно было включить генераторы поля или деформатор, но тогда бы сработало силовое поле, а вот так очень легко, можно сказать, даже элегантно, без ощутимого изменения масс и полей…
– Похоже, ночью мы видели именно такие вспышки, – заметил Молчанов. – Я не знаю, что это такое. Инфор танка включен?
– Конечно.
– Пробило защиту? – поинтересовался Диего Вирт.
– Не то чтобы пробило… – туманно ответил Грехов.
– Так, – произнес Сташевский. – Нерешительность – симптом неудачи, а идти к кораблю мы обязаны. Или, может быть, кто-нибудь думает иначе?
Границу, вдоль которой расположились плюющиеся огнем «грибы», они проехали без всяких эксцессов. Ионизация пошла на убыль, красные огни индикаторов побледнели.
Корабль вырастал в размерах. Без отверстий, щелей и мелких деталей – серый монолит, он был суров и молчалив, он походил на монумент, на гигантский памятник самому себе, на гору мертвого металла, застывшего невысоко над почвой… Вот какие сравнения лезли в голову Грехову.
Но корабль не мог быть мертвым, он обязан был быть живым, крик его повторялся каждые полминуты: «…Внимание! Выбрасываю…», молчание, шорохи, скрежет и снова тот же стон, повторяемый автоматом, теперь Грехов в этом не сомневался.
До корабля оставалось меньше километра, они все пытались понять, почему он виден как сквозь слой толстого стекла, как вдруг «стекло» это вспенилось и разлетелось во все стороны белыми нитями разной толщины. Нити оказались свернутыми в рулоны паутинами, которые развернулись, сделали одинаковый пируэт в воздухе, зависли над кораблем лесенкой, одна над другой, а самая первая из них, словно почуяв приближение чужаков, вдруг медленно подплыла к ним и накрыла «Мастифф» слабой ажурной тенью. И снова повторился поразительный, сопутствующий появлению паутин эффект: внутри Грехова забились, зашептали неясные голоса, он ощутил давление извне на виски, сменившееся покалыванием в затылке, а потом по всей голове. Показалось, что видит он зыбкие прозрачные контуры каких-то предметов, цветные сполохи, накладывающиеся на них, и что-то еще – огромное и неразличимое, как омут, в который упал танк. Он сделал усилие, и видение растаяло, только шепот не исчезал и щекотно покалывало кожу на затылке, что было даже приятно.
Мимо них проплыла еще одна громадная «сеть», провисшая под тяжестью уже знакомого черного «гриба». Пришлось взять в сторону, чтобы разминуться с «сетью» на приличном расстоянии. Местность заметно понижалась, танк спускался в глубокую воронку, центр которой, по расчетам Грехова, должен был находиться где-то почти под кораблем. Почва воронки была странного рыжего цвета, будто всю ее покрыла ржавчина.
Грехов собрался увеличить скорость, и в этот миг его словно вывернули наизнанку. А когда он очнулся от непонятного забытья, оказалось, что танк карабкается к звездолету кормой.
Сориентировавшись, Сташевский сделал знак рукой:
– Поворачивай обратно. Попробуем еще раз.
Грехов повернул «Мастифф», на малой скорости покатил вниз, и примерно в том же самом месте мягкая, но властная рука перевернула их с ног на голову, подержала и отпустила. Танк снова оказался повернутым кормой к кораблю. Они попробовали подойти к звездолету в другом месте, в третьем, и всюду их ожидало то же самое. Их не пускали к кораблю. Кто – неизвестно, но способ настолько прост, что не понять его было невозможно.
В последний раз повернув машину, Грехов остановил ее у огромной дыры, уходящей куда-то в недра планеты. Моторы умолкли, и стало очень тихо. Только перед глазами все еще плыло, будто они продолжали двигаться.
Три часа пролетели в безуспешных попытках приблизиться к кораблю. Дошло до того, что Сташевский при молчаливом согласии Молчанова испробовал на невидимой, вывертывающей «наизнанку» стене все виды оружия танка вплоть до генератора антиматерии. Разряды лазеров и деформатора поглощались этой средой бесследно, а луч антимата, видимый по дрожащему голубоватому строению атомного распада воздуха, вызвал цепочку ярких зеленых вспышек в висящих этажеркой над кораблем паутинах. Там, вверху, поднялась тихая паника, паутины поломали строй, заколебались, но к ним присоединились свободно плавающие неподалеку собратья, и положение стабилизировалось. На тихий шепот в ушах Грехов уже не реагировал и только иногда находил в себе другие странности: то глох беспричинно, то все предметы начинали казаться ему искривленными или плоскими, иногда мутнело зрение. Одно только и спасало, и отвлекало – он был занят работой.
Перейти магическую границу «перевертывания» они так и не смогли. Радио – и телезапросы оставались без ответа, словно вязли в стометровом слое прозрачного, по меркам Тартара, воздуха. Теперь и парение земного звездолета в сотне метров от почвы не удивляло, хотя порой Грехов механически задавал себе вопрос: каким способом можно поддерживать на весу миллион тонн без ощутимых затрат энергии?..
Светило склонилось к горизонту, наступил тот вечерний час, когда лучи его скользят параллельно земле, воздух кажется заполненным алым туманом, а все предметы в нем – невесомыми. Небо потемнело, приобрело сходство с малахитовым куполом, который время от времени перечеркивали снующие в разных направлениях паутины.
Они решили ждать ночи у корабля, чтобы сообщить на Станцию о положении дел. Предпринимать что-либо без решения научного совета остерегались, ибо, как выразился Молчанов, «это чревато последствиями, в результате которых мы не сможем наблюдать собственные похороны».
Сташевский настоял, чтобы они поужинали.
– Желудок есть устройство, – объявил Диего Вирт, – предназначенное для постоянного напоминания человеку о бренности его тела.
– Существования, – уточнил Грехов.
– Тела.
– Существования.
– Ну хорошо, существования. Какое это имеет значение? Хихикайте, если больше ничего не умеете, как сказал мудрец.
– Так его, – одобрительно заметил Сташевский, собирая посуду. Грехов с Диего еще немного поупражнялись в острословии и, так как делать было совершенно нечего, начали пытать Молчанова вопросами. Отвечал коммуникатор довольно охотно, за какой-то час Грехов узнал о Тартаре немало нового, с удивлением обнаружив, что и Сташевский с таким же вниманием слушал рассказ. Молчанов говорил о первых планомерных экспедициях на поверхность планеты, о том, как многие вездеходы и летательные аппараты землян пропадали без вести и некоторые из них находили потом в космосе, за пределами атмосферы Тартара, будто вынутыми из-под пресса – так они были разбиты и изуродованы. О том, как взрывались некоторые десантные корабли, успевая, как правило, передать, что встретились с роем любопытников. О том, как люди стали осторожнее, перестали отправлять экспедиции на летающих машинах, потом и вовсе перестали выходить из кораблей, посылая одни автоматы. Но и автоматы исчезали. Планета казалась населенной настолько агрессивными обитателями, что вмешался спецотдел УАСС и вообще запретил посадки на планету. Ученые вынуждены были довольствоваться только зондами-автоматами и наблюдениями с безопасных орбит: ни паутины, ни любопытники, ни пластуны и так называемые серые призраки никогда не выходили за пределы ионосферы Тартара, за исключением тех случаев, когда паутины выбрасывали в космос энергетические шары – закапсулированные ядерные взрывы.
Но и без прямого общения людей с поверхностью планеты было открыто столько поразительных явлений, что на исследования их не хватало специалистов…
– Масконы, – кивнул Сташевский, – залежи трансуранов…
– Черные извержения, – добавил Диего.
– Всего не перечислишь, – продолжал Молчанов, просветительский порыв которого иссякал. – Много заманчивых находок, из-за которых контакт с аборигенами более чем желателен, но… вы видите ситуацию. Самый мощный из кораблей разведфлота закапсулирован кем-то или чем-то, а мы тычемся, как слепые котята… И боюсь, так и не узнаем истины. Что?
– Узнаем, – пробормотал Сташевский и включил канал связи. Ночь уже вступила в свои права. Город и паутины расцветились призрачной иллюминацией, напоминающей земные северные сияния, и лишь граненый цилиндр корабля, на треть погруженный в белое облако тумана, казался абсолютно черным. Грехова подмывало спросить Молчанова, знает ли он, где сейчас Грант, командир спасшего его звездолета? Как он к нему относится? Почему вернулся к Тартару, планете, отнявшей у него многих друзей? Как получилось, что из экипажей двух кораблей, встретившихся на планете, в живых остались только четверо? Но спросить так и не решился. В это время ориентаст нащупал Станцию, и виом связи открыл им вход на командный пункт спутника.
Надо было видеть, какой радостью озарились там озабоченные лица людей. В зале Станции были Кротас, и Левада, и Полина, и еще много неизвестных Грехову молодых людей, явно не относящихся к работникам нужной в данный момент специальности.
Виом часто перекрывался волнами помех, это мешали паутины, а один раз пролетел любопытник, тащивший за собой хвост радиоактивного газа и пыли, в результате чего прием вообще стал невозможен и пришлось переезжать на другое место, подальше от Города и паутин. После того как они сообщили на Станцию всю информацию, какой располагали, там некоторое время совещались, и наконец Кротас, более нервный, чем обычно, – у него подергивалась щека, которую он все время растирал, стесняясь, – сказал глуховатым голосом:
– Вам, наверное, придется суток на двое задержаться на поверхности. Примерно в двенадцать ночи мы постараемся посадить в ваш квадрат глубинный зонд-автомат… – Кротас выслушал подсказку и продолжал: – В него вы положите анализатор Т-поля, физики придают ему большое значение, добавите машинный инфор и кристаллы записей приборов. Ну а через двое-трое суток мы попробуем вытащить вас по каналу гравиподъемника, если ничего не случится… Минуту… с вами хочет поговорить заместитель Высшего координационного совета. – Грустный Кротас уплыл из виома, и на его месте появился Левада.
– Ну, как вы там? – спросил он сдержанно. – Паутины донимают? Мы начали монтаж гравиподъемника, лифтовая система должна быть безопаснее. Как только закончим, это максимум двое суток, пошлем к вам специалистов, поможете им разобраться с кораблем. И пожалуйста… – он с каким-то особенным вниманием ощупал их взглядом, – постарайтесь больше не вмешиваться в чужое… движение, обдумывайте каждый шаг и будьте подальше от всего этого – Городов, паутин и прочего. Вы меня поняли?
– Хорошо, – произнес Сташевский. – Тут возникла такая мысль: по каким-то причинам люди покинули корабль, а наблюдатели на Станции этого просто не заметили.
Левада отвернулся от виома, снова донеслись голоса совещающихся, но сидящим в танке была видна лишь спина члена земного правительства. Наконец он обернулся и нашел Сташевского глазами.
– Вы вольны поступать так, как требует обстановка, но в пределах разумного. Я сомневаюсь, чтобы опытные специалисты могли выйти без защитных средств, а любой аппарат наблюдатели заметили бы. Вашу машину, кстати, мы тоже видим. Так что, если связи долго не будет – помигайте прожектором, мы будем знать, что вы… э-э… что у вас все в порядке.
Виом мигнул, свернулся в белое облачко и угас.
– А теперь – спать! – коротко приказал Сташевский, выключил аппаратуру и устало поглядел на каждого. – Дежурить будем по очереди. Первым я, потом вы, Эвальд, потом Диего…
Танк отвели от корабля и от Города с таким расчетом, чтобы был виден и тот, и другой, включили максимальную защиту и впервые за двое суток пошли в отсек отдыха. Сташевский остался в кабине готовить материалы и аппаратуру к приему автоматического зонда. Впереди была целая ночь, и он не торопился.
Ночь прошла спокойно. Молчанов разбудил их поздним утром, около восьми часов, когда тусклая Тина давно вторглась в мутную атмосферу планеты на их широте. Выходит, время своего дежурства Грехов бессовестно проспал! Но и Диего хорош: не разбудил. Очень благородно с его стороны…
После завтрака Сташевский рассказал, как он ночью принял зонд по пеленгу и отправил материалы на Станцию. Паутины не мешали, хотя несколько любопытствующих экземпляров приближалось на опасное расстояние. И командир вдруг признался, что при появлении паутин он каждый раз словно слышит неразборчивую человеческую речь.
– Что бы это значило?
– И я слышу, – вырвалось у Грехова.
– Ничего особенного, – равнодушно произнес Молчанов. – Мы называем это «психологированным влиянием». Виновник его, несомненно, неизвестное излучение.
– Вот как? – сказал Сташевский с некоторым облегчением. – Действительно, ничего особенного…
– Я думал, вы знаете. Но вот то, что зонд вы встречали в одиночку…
– Ничего, – улыбнулся одними губами Святослав. – Я себя на этот случай обезопасил, взял с собой робота-охранителя.
– Зонд не сносило? – полюбопытствовал Диего Вирт.
– Сносило, но он запеленговал маяк танка и вышел по гиперболе почти над машиной. Паутины пытались в этот момент подойти ближе, я их отогнал.
Помолчали немного, заново привыкая к угрюмому пейзажу с торчащим из дымной подушки серым пальцем земного звездолета. Здесь все было по-прежнему. Стояла над кораблем лесенка из десятка паутин, еще около десятка их сплели вогнутую решетчатую стену между Городом и кораблем. Остальные висели или плавали без дела, словно наблюдатели. Впрочем, одна деталь чужой местности изменилась: увеличилось количество грибообразных черных наростов, цепочкой окружающих корабль. Явно не к добру.
– Ну, так, – щелкнул пальцами Сташевский. – Поедем вокруг Города. Не очень быстро, километров под сорок…
Грехов кивнул. На равнинной местности «Мастифф» мог бегать в пять-шесть раз быстрее, но надо было смотреть по сторонам, а их было всего четверо.
Молчанов сел справа от него и открыл футляр странного, паукообразного аппарата с еще более странным и длинным названием: координатор внезапно появляющейся информации искусственного происхождения. Представлял он собой чудо нейристорной техники из специального снаряжения коммуникаторов, и все, что Грехов знал о нем, так это то, что он выделяет из хаоса разнообразной информации искусственные сигналы.
«Сомнительно, что он нам поможет хоть чем-нибудь», – подумал он с усмешкой.
– Интересно, – пробормотал Диего, очевидно, более знакомый с аппаратурой, и примостился за спиной Молчанова.
Чтобы не отвлекаться, Грехов включил внешние акустические приемники, и звуки движения – рокот моторов, хруст гусениц, шорохи и шелест породы под ними – заполнили кабину. Сквозь эти звуки иногда доносились возгласы Диего и невнятное бормотание Молчанова. Сташевский же все внимание обратил на деятельность паутин возле Города.
До обеда они дважды объехали Город по разворачивающейся спирали, не обращая внимания на следующего за ними настырного любопытника. Грехова не покидало ощущение постороннего взгляда, и поэтому ему с трудом удавалось сохранять видимость хладнокровия.
Пообедали в хмуром молчании. Диего Вирт, по обыкновению очень скупо рассчитывающий свои движения, хмурился и поглядывал на часы. Подавленное настроение группы держалось до вечера. Уже перед самым закатом Грехов вдруг заметил далеко в стороне непонятный объект. Виден он был смутно, оптика помогала мало, пришлось немного свернуть на юг. И тут Грехов понял, что двигаются они как-то странно: держал он точно на объект, похожий издали на черное кольцо, а объект вдруг оказался чуть левее; Грехов повернул влево, но через несколько секунд кольцо снова сместилось влево, хотя он не касался управления. Он увеличил скорость, снова повернул влево – кольцо прямо на глазах ушло в сторону, и на этот раз гораздо быстрее. Создавалось впечатление, что каменный щит под танком поворачивается вокруг оси, и чем быстрее они едут, тем быстрее он поворачивается.
Грехов остановил танк. Поехали – цепь скал на краю открытого пространства тут же опять завертелась влево.
– В чем дело? – осведомился Сташевский.
Грехов продемонстрировал ему странное явление и попробовал с ходу миновать площадь, на которой они застряли. Но за несколько секунд танк оказался развернутым на сто восемьдесят градусов и мчался уже к центру площади. И снова… и снова… Чем ближе к краю, тем быстрее их сносило и разворачивало к центру пустыря. Наконец Грехов выдохся и остановил танк.
Молчание в кабине было красноречивым.
Они оказались внутри какого-то «заколдованного» кратера, стены которого на три четверти состояли из фиолетовых скал, а замыкались черной стеной Города и башней корабля.
– Попробуй еще раз, – нарушил молчание Сташевский.
Грехов попробовал – тот же результат.
– Это вы не проходили? – попытался пошутить Диего Вирт, обращаясь к Молчанову.
– Нет, – ответил тот серьезно, теребя в задумчивости подбородок. – С таким явлением сталкиваюсь впервые, и, насколько я знаю, об этом не упоминал никто из исследователей.
– Все это хорошо, – вздохнул Сташевский, – качественно новое явление и все такое прочее… Однако надо же отсюда и выбираться.
Отдаленный гул заставил всех насторожиться. Гул нарастал, задрожала почва. Через полминуты гул превратился в сильный грохот, треснула стена скал, и в образовавшийся пролом скользнула… огромная черная гора, устремившаяся через площадь к Городу. Она пересекла пустое пространство, оставив после себя дымящуюся борозду, и без следа растворилась в ущельях Города.
Недолго думая Грехов запустил двигатель на всю мощность и бросил танк вдоль борозды к пролому. Спустя минуту они были уже за пределами странной площади, не выпускавшей их из своих объятий больше часа.
Диего попытался объяснить феномен «плывущим гравитационным полем», но Сташевский попросил Грехова, «как бывшего специалиста», уничтожить это «изящное рассуждение», и тот популярно объяснил Диего, что он, то есть Диего Вирт, компетентен в физике гравитации так же, как он сам в черной, а заодно и белой магии. Правда, Грехов тоже ничем не мог объяснить их приключения, несмотря на то что действительно три года назад окончил Институт физики пространств. Для выводов нужны были экспериментальные данные, факты.
На ночь танк остановили на том же месте, что и в первый раз. Краски заката быстро поблекли, зато заиграли переливами холодного света паутины и Город. Возможно, Грехов был слишком эмоционален для работника УАСС, но в созерцании красочной феерии света он находил истинное удовольствие. Только иногда сознание как бы вспоминало свои обязанности и становился слышным шепот – не очень приятное напоминание о присутствии иной, загадочной жизни. Они уже привыкли к нему, как привыкают и не замечают завывания ветра в непогоду.
Провели очередной сеанс связи. На земном форпосте кое-что изменилось. К Тартару прибыли энергоснабженцы и экспериментальный корабль-лаборатория, битком набитый разного рода генераторами.
– Намечается эксперимент, – сообщил Кротас. – Физики хотят «вырезать» кусок пространства вместе с кораблем и перебросить его с планеты за пределы атмосферы.
– А мы? – очень своевременно спросил Диего Вирт.
– А вас захватит спасательный патруль. Монтажники заканчивают сборку подъемника, завтра попробуем высверлить в атмосфере безынерционный канал. А пока вы будете корректировать наводку генераторов для эксперимента.
– Ясно, – отозвался Сташевский, помахал рукой Полине, и сеанс закончился.
На этот раз первым на вахту встал Грехов. Четыре часа пролетели незаметно, он даже спать не захотел, поглощенный наблюдениями за действиями любопытников и паутин. Да, они явно что-то готовили: притащили откуда-то еще несколько «грибов», и теперь вокруг колонны корабля образовалась сплошная черная стена. А уже перед самой сдачей дежурства – Грехов как раз смотрел на неподвижное облако белого дыма, из которого вырастал корабль, – облако это вдруг с сильным треском опало, и под кораблем всплыла сияющая до боли в глазах паутина. Она подхватила корабль снизу, края ее полезли вверх, и в конце концов звездолет оказался завернутым в «авоську». Все замерло на некоторое время. Потом паутина с долгим шипением расползлась прежним белым дымом, и Грехов, разжав вспотевшие от напряжения кулаки, злорадно пробормотал:
– Что, не вышло, голубчики?
Несколько паутин-наблюдателей тотчас же улетели к Городу, и, пока Грехов проверял функционирование главных систем танка, одна из них приволокла черный «гриб» и воткнула его выше по склону воронки. Они начали строить вторую цепочку «грибов». Все это происходило так целенаправленно, что Грехов вдруг понял тех, кто ратовал за присутствие на планете разума. И если он действительно был здесь, то по всем человеческим меркам оказывался за пределами понимания. Ни он, ни люди не понимали друг друга, и неизвестно было, что же требуется для того, чтобы сделать первый шаг к взаимопониманию. Единственное, что вынес Грехов из своего наблюдения, было то, что возня паутин у земного звездолета указывала на их явную заинтересованность в нем.
Разбудив Сташевского, Грехов наскоро пересказал ему все, что видел сам, и попросился расположиться на отдых в кабине. Но командир был непреклонен, и ему, хотя и с неохотой, пришлось удалиться. Сташевский же сел за передатчик и вызвал Станцию.
За бортом разгорался день, словно штампованный по заказу, – так он походил на остальные тусклые дни Тартара.
За ночь паутины построили еще одну цепь из загадочных грибообразных тел и терриконов, удвоив их количество. Над танком кружили уже три сети, так что в ощущениях людей преобладало чувство загнанной в угол жертвы. О связи со Станцией нечего было и думать. Сташевский сказал только, что ровно в шестнадцать по универсальному времени оттуда попробуют проткнуть атмосферу планеты направленным полем, и, если все обойдется удачно, проблема безопасной доставки грузов на Тартар будет решена.
Грехов машинально оглядел небосвод, волокнистая зеленая пелена которого нависла так низко, что казалось, будто над ними висит целая планета, закрытая облачным слоем. Вершина близкого корабля виднелась размытой и колеблющейся, и там, на полукилометровой высоте, Грехов увидел темное перемещающееся пятно. Оно медленно плавало на одной и той же высоте, иногда ненадолго замирало на месте, потом снова описывало круги и петли – неторопливо и бесцельно.
– Что это над кораблем? – спросил Грехов Сташевского. – Слева… Теперь плывет с другой стороны.
– Где?
Грехов переключил окно дальновидения и показал странное медузоподобное облако, просвечивающее, как кисейная накидка.
– Серый призрак, – посмотрев, пробасил Молчанов. – Неуловимое и чрезвычайно любопытное создание. Гилковский как-то нарвался на гравистрелка и, если бы не серый призрак, подплывший в этот момент, живым бы он не ушел.
– Я слышал об этом, – сказал задумчиво Сташевский. – Но думал, что это легенда.
– Нет, – сухо сказал Молчанов. – Я был вместе с ним…
– Но как же?.. – начал Грехов, но уловил движение Сташевского и замолчал.
Молчанов усмехнулся.
– Не сверлите его взглядом, Святослав, любопытство всегда законно. На меня гравистрелок не напал потому, что я в этот момент находился в кабине вездехода.
Что-то он не договаривал, Молчанов. Грехов понял это по его секундному замешательству, но продолжать коммуникатор не стал, а расспрашивать дальше было неудобно.
Грехов попытался представить вмешательство серого призрака при нападении гравистрелка (какова тогда его мощь?!), но как раз наступил один из периодов «сна на ходу», когда ему начинали грезиться странные смазанные картины – влияние излучения паутин, как говорил Молчанов, – и некоторое время пришлось провести в борьбе с забытьем. На каждого из них излучение, очевидно, действовало по-разному. «Хорошо бы сравнить ощущения…» – подумал он мимолетно.
В черте корабля сработали какие-то таинственные механизмы, по периметру вокруг его башни замелькали ярчайшие факелы сине-зеленого пламени, искажающие каждый раз контуры звездолета. Через несколько минут вспышки прекратились. Приборы бесстрастно зафиксировали появление и убыль ионизации, пляску электромагнитных полей.
Грехов привычно отметил время и, размышляя, тихо сказал:
– Не могу понять одного – почему на планету, жизнь которой не разгадана, присутствие разума на которой еще никем не доказана, послали отряд коммуникаторов? С кем они собирались устанавливать контакт? С паутинами? С любопытниками?
– С пластунами, – пробормотал Диего Вирт. – Или с серыми призраками. Не все ли равно?..
– Шутник, – посмотрел на него Грехов.
– Да, в этом вы правы, – вздохнул Молчанов, и узкое морщинистое лицо его помрачнело. – С посылом коммуникаторов поторопились. Но в данный момент это уже не вина, а скорее наша беда. На Станции в то время было слишком много горячих голов…
– Горячие головы… – по-стариковски пробормотал Сташевский, глядя на ровную колонну корабля. – Горячие головы… Раньше говорили: сколько голов – столько умов, но первых всегда больше. Полное совпадение с действительностью…
В кабине наступила относительная тишина. Но разве сравнить эту живую пульсирующую тишину с невыразимо холодной и глубокой тишиной целой планеты? Небывалой тишиной, казалось бы, абсолютно мертвого мира. Как понять ее, с чем сравнить? Как увязать ее с тем, что мир этот не мертв, что он жив, и жив активно? Спустившись со Станции, они из великанов, обозревающих всю планету единым взглядом, превратились в муравьев, ползающих по огромному механизму неизвестного назначения, муравьев, не способных понять отдельные движения шестерен, пружин и колес и объединить их в понятие механизма. Как можно было говорить о контакте, не поняв, с кем и как его устанавливать?
– Парадокс, – вслух сказал Грехов.
Никто ему не ответил.
– Паутины, – предупредил Диего. – Что-то много их сегодня.
Грехов поднял голову – паутина уже накрывала танк слабой сетчатой тенью – и, почувствовав болезненный толчок в висках, перестал видеть свет.
На какую-то долю секунды он ощутил бег времени. Нет, не бег – сжатую пружину времени. Бездну сжатого до невероятных пределов времени. Что-то происходило вокруг, происходило на всей планете, чувств человеческих не хватало, чтобы заметить это, увидеть, понять. Но прорвалось мгновение, какое-то «десятое» чувство, даже не интуиция – мгновение, когда ритм чужой жизни сам пробился в мозг, заставляя его напрягаться в безуспешных попытках осмыслить эту жизнь…
Грехов не успел ничего понять, просто ощутил – пропасть разверзлась под ним, захватило дух, и тут же он оказался на твердой земле, и нет пропасти, а сердце еще не успело отреагировать, замерло, когда все уже прошло…
Он никому ничего не сказал. Даже Сташевскому.
«Потом, – подумал он, – на Станции. Когда можно будет перевести это в шутку».
В шестнадцать часов по универсальному времени обещанный Кротасом канал прямого безынерционного сообщения со Станцией не появился. Связи тоже не было, все диапазоны, как и прежде, были сплошь забиты помехами.
Вечером Сташевский велел подъехать к кораблю поближе и остановиться невдалеке от двойного ряда часто натыканных «грибов». Невидимая отталкивающая стена все еще была на месте, делать было нечего, оставалось только ждать ночи, когда можно будет установить связь.
Багровое светило наполовину влезло в зыбкий горизонт, заливая долину, Город, корабль, туманный воздух струями алых радуг. В мире ненадолго воцарился рубиновый цвет, перечеркнутый тенями скал и корабля. Потом Тина как-то одним движением ухнула вниз, и наступила вишневая, быстро сгущающаяся мгла.
Грехов развернул танк кормой к парящему звездолету и тихонько подъехал задним ходом вплотную к прозрачной силовой стене, но перестарался: танк снова развернуло, и он пятился уже вверх по склону воронки.
– Не играйся, – проворчал Сташевский, включая приемник. Связь отыскалась почти сразу, как только танк выехал на открытое пространство.
– «Мастифф», почему не отвечаете? «Мастифф», почему не отвечаете? – послышался в кабине голос Полины, и в виоме появилось ее милое, чуть осунувшееся лицо. Увидев их, она только глубоко вздохнула, нашла глазами Грехова и, глядя на него, сказала: – Почему молчите, Габриэль?
– Все нормально, малышка, – сказал Сташевский. – Давай нам начальство.
Полина уступила место смуглому горбоносому человеку с близко посаженными ярко-желтыми глазами. Сташевский и Молчанов почтительно склонили головы, Грехов с некоторым запозданием сделал то же. Это был Банглин, председатель Комиссии по контактам.
– Корабль все еще молчит? – быстро спросил он, ощупав каждого пристальным взглядом.
– Молчит, – ответил Сташевский. – Пройти к нему не можем…
– Знаю. Как ведут себя паутины?
– Сопровождают каждый наш шаг. Но защитное поле помогает, хотя и в неполной мере. Любопытники более опасны, но и встречи с ними более редки.
– А серые призраки?
– Призраки контакта с нами не имели… хотя в этом я и не уверен.
– То есть? Как вас понимать?
– При переходе через Город мы встретились с любопытником, и… в общем, мне показалось, что из Города нас вынес серый призрак. То есть не нас одних, конечно, а весь танк.
– Это весьма любопытно, – оживился Банглин. – А не мог автомат записать эту информацию на машинный инфор?
– Не знаю, не задумывался. Инфор мы отослали с зондом.
Банглин потускнел.
– Ах, да… Дело в том, что зонд не вернулся…
Грехов переглянулся с Диего. Наступила короткая тишина.
– Такие-то вот дела… – Банглин поморщился и продолжал: – Ваше пребывание на поверхности считаю нецелесообразным. Эксперимент с «вырезанием» корабля временно откладывается. Готовьтесь, через полчаса мы включим подъемник и опустим по каналу десантолет. Все понятно?
– Как будто все…
Банглин внимательно посмотрел на Сташевского, кивнул:
– Хорошо. Ждем вас здесь, до встречи.
Виом опустел.
– Давай, – скомандовал Сташевский, но Грехов уже и без него включил моторы, и танк запрыгал по каменным волнам. Башня корабля приблизилась.
Столб направленного излучения появился точно через полчаса, заметный, как дрожащий поток раскаленного воздуха, искажающий очертания Города. Столб колебался, не стоял на месте, танцевал. То ли его сбивало общее поле планеты, то ли было трудно поддерживать фокусировку луча на таком расстоянии… Гравиподъемник на Тартаре использовали впервые, и Грехов с тревогой подумал, что никто не знает, какой реакции следует ждать при этом от неведомых обитателей планеты.
Первым на отдаленный низкий гул, последовавший за установлением силового тоннеля, обратил внимание Молчанов. Он коснулся плеча Сташевского, тот предостерегающе поднял руку, и в этот момент произошло непонятное: слой почвы, в которую упирался силовой луч подъемника, вдруг с оглушительным грохотом лопнул, края разлома задрались вверх, и из-под почвы ударила в зенит черная струя. Грехов, спохватившись, помигал прожектором, закричал в микрофон: «Назад!» – но было уже поздно. В вышине загорелась желтая звезда – лазерный прожектор десантолета: со Станции начали спуск.
Новая волна грохота: еще одна струя взметнулась ввысь и достигла десантолета. В том месте что-то ослепительно вспыхнуло, и десантолет стал валиться на Город, оставляя за собой трассу гаснущих желтых огоньков. Через несколько секунд донеслось долгое раскатистое рычание.
– Черное извержение! – прошептал Диего.
Они уже неслись на полной скорости, так что за кормой вздулась полоса пыли. А из странного разлома вдруг плюнула еще одна струя, вздымаясь на неведомую высоту. На Станции догадались выключить канал подъемника, и растущий столб оборвался, стал падать с неба исполинскими черными брызгами, одна из которых, размером с гору, чудом миновала танк.
Паутин объявилось чрезвычайно много. Они суетились в воздухе, не замечая танка, но Грехову наблюдать за происходящим было совершенно некогда, и он не увидел, чем закончилось жуткое в своей мощи и непонятности явление.
Танк с ходу углубился в первую попавшуюся «улицу» Города, уходящую черной рекой в глубь призрачного, насыщенного голубоватым туманом свечения массива. Здесь тоже роились паутины. Большинство их проносилось к месту падения десантолета, остальные выстраивались в одну громадную сеть, накрывающую Город сверху.
Почему-то взгляд Города переносить стало легче, а может, просто не было времени на анализ своих ощущений. Во всяком случае, мозг справлялся с влиянием постороннего психотронного излучения. Приемник перестал греметь, и в шелестящей тишине они вдруг услышали… плач ребенка! Это было странно и чудовищно! Откуда в Городе мог оказаться ребенок?!
Сташевский переключил диапазоны и присвистнул. Плач, вернее, тоненькое тоскливое завывание царило на всех несущих волнах. Более того, плач слышался со всех сторон, брать пеленг было бессмысленно.
Они так и не разобрались, что это было: эхо передачи со Станции, фокус необычайной помехи или еще что-то… Крупная вибрация потрясла вдруг Город. Откуда-то снизу, из таинственных его глубин, послышалось низкое мощное гудение. Сразу в нескольких местах раздались гулкие удары – взрывались паутины!
Грехов взглянул на пульт и ужаснулся. В пространстве происходило светопреставление! Приборы показывали безумную пляску силовых полей, невероятную плотность излучений! Давление за бортом то падало до нуля, то поднималось до невообразимых величин! Температура менялась ежесекундно!..
Но на все это ему было наплевать, главным было то, что в центре пульта смотрел на него зловещий рубиновый глаз: защита реактора давала сбои, поле не держало, пульсировало, что-то его расщепляло, и растерявшийся автомат быстро-быстро переключил генераторы с основного на дублирующий.
Сташевский оценил опасность быстрее Грехова.
– Из танка, быстро! – гаркнул он и одним движением выбросил Молчанова из кресла.
– Зачем?! – изумился тот.
Грехов притормозил. Диего Вирт молча подтолкнул растерявшегося коммуникатора к выходу и махнул на прощание рукой. Он все и всегда понимал сразу и не требовал объяснений.
«Дружище, пришла и твоя очередь действовать самостоятельно…» – обожгла Грехова мгновенная мысль.
Танк мчался над струящейся чернотой «улицы», под ним грохотало и гудело, и впереди уже показались редкие клубы дыма: где-то догорал разбившийся десантолет. Две блестящие фигуры вскоре исчезли за поворотом.
Сташевский пытался что-то сделать с настройкой защиты, но рубиновый глаз пылал неудержимо, до взрыва оставались, может быть, какие-то мгновения, и Грехов все увеличивал скорость, словно пытаясь убежать от самого себя, от своих мыслей и страха.
На одной из «улиц», пересекавших их дорогу, догорали остатки разбитого десантного шлюпа, они проскочили мимо, но Сташевский крикнул: «Стой!» – и Грехов остановил танк.
– Беги!
– Нет!
– Да беги же!..
Сташевский вдруг схватил Грехова за плечо, сжал его до боли.
– Я прошу тебя, Габриэль, – почти беззвучно сказал он. Никогда Грехову не забыть его лица, когда он говорил свое: «Я прошу тебя, Габриэль…» – Помоги пилоту, если он жив.
Внутри у Грехова словно что-то сломалось. Он не помнил, как выбирался из кабины, а когда оглянулся, танк был уже далеко. Наконец скрылся за поворотом, а Грехов все смотрел ему вслед сквозь набегающие будто от злого ветра слезы. Странно, что паутины не обратили внимания на столь удобную для них цель: спасатель забыл включить генератор защитного поля, горб которого весомой тяжестью давил спину. Он только смотрел и считал вслух секунды. А потом ослепительный свет вспыхнул над Городом и выжег все тени жарким дыханием ядерного ада.
– Святослав!.. – прошептал Грехов похолодевшими губами. – Святослав…
А город сотрясался, вибрировал, стонал, качались полупрозрачные стены «зданий», растрескиваясь под аккомпанемент сатанинского грохота и скрежета, низкий гул взрыва расползался ущельями улиц, свистящими вихрями пролетали над Городом паутины. Пурпурный грибообразный смерч возносился к небу. Яркий, веселый и страшный смерч…
Грехов сделал шаг, и в это время из стаи паутин над головой выпал серый призрак, устремился к нему. На один миг необычайная глубина раскрылась перед Греховым. Словно распахнулись врата в иной мир, в совершенно чуждый ему мир иной гармонии… Вселенная качнулась и закружилась вокруг него… Последнее, что он почувствовал в преддверии забвения, – удивленный взгляд. Потом был короткий полет, мелькнул и остался в стороне Город, приблизились скалы, и его бережно опустили на рыжую почву. Призрак взмыл вверх и исчез, а от скалы вдруг отделился металлический гигант и направился к нему. Робот-охранитель.
– Диего… – прошептал Грехов, борясь с рыданием. – Святослава… нет…
– Диего Вирт ушел в Город, – отозвался голос Молчанова. – За вами… так он сказал… Безумству храбрых поем мы песню… Герои… Гибнем, как мухи в паутине… К чему?.. А потом нас начинают спасать серые призраки…
Но Грехов уже не слушал Молчанова. Он смотрел на Город. Ждал. Он знал, что, если Диего не вернется через час, он пойдет за ним точно так же…
Над Городом вставало алое сияние, перечеркнутое черным дымным столбом. Странную белую метель гнал ветер из Города, пока Грехов не понял, что это летят паутины.
– Надо найти убежище, – пробормотал Молчанов. – Здесь стоять небезопасно…
– Тогда Диего нас может не найти, – ответил безжизненным голосом Габриэль и вдруг почувствовал, что над ним смыкается тьма.
Как сквозь толстый слой ваты, донесся чей-то знакомый голос:
– Габриэль!
– Диего, – прошептал Грехов. – Вернулся!..
Молочно-белая со светящимися прожилками стена бесшумно раскололась и выпустила двоих в голубоватых халатах: высокого мужчину с властным лицом и полную женщину с виноватым выражением глаз.
– Что? – глухо спросил Диего Вирт, делая шаг из ниши.
Мужчина окинул его цепким взглядом, узнал, кивнул и прошел мимо. Женщина приостановилась.
– У него афазия… психологический шок. Это не опасно, но лечиться нужно долго. Земля, голубое небо, голубые озера… Или чарианский санаторий.
– На Чаре он уже был… после катастрофы. Больше года…
– Мария, – окликнул из-за поворота старший врач.
Женщина ободряюще улыбнулась и ушла.
– Так, – пробормотал Диего. Поймал себя на том, что повторяет слова и жесты Сташевского, и помрачнел. Сташевского нет. Ему не нужна уже никакая медицина – ни земная, ни чарианская… Барельеф на стене Героев… Стереопортрет в УАСС… память… И память…
Стена медцентра раздвинулась вновь, и оттуда вышла Полина Серебрянникова, бледная и тихая. Они встретились глазами, и Вирт невольно сделал шаг навстречу.
– Что ты, Полин?
Полина покачала головой.
– Не надо, Диего. Я просто устала. Спасибо… за Габриэля. За то, что он жив.
Диего Вирт слегка нахмурился, взял Полину за локоть. «Узнать, что Габриэль жив, – подумал он, – после того, как целый год была уверенной в его гибели… и потом едва не потерять снова… Не слишком ли много для одного человека?»
– Диего Вирт, вас просят зайти на командный пункт, – сказал вдруг из ниши женский голос. – Диего Вирт, вас просят зайти на КП.
Он скользнул взглядом по белой стене, скрывающей за собой зал и аппаратуру медицинского комплекса, и повел Полину к эскалатору.
В центральной диспетчерской командного пункта его ждали Банглин, Кротас и универсалисты.
– Грехова надо на Землю, – сказал Диего, рассматривая браслет видеосвязи на руке. – У него шок…
– Трансгал «Солнце» уходит к Земле завтра, в семь часов, – сказал Кротас. – Грехова отправят с ним.
Диего Вирт поднял глаза на председателя Комиссии по контактам.
– И Серебрянникову, конечно, – добавил Банглин, поняв безмолвный его вопрос. – Прошу вас, Диего, расскажите о… гм… спасении Грехова еще раз. Ситуация, скажем прямо, неправдоподобная…
Вирт встретил взгляд Кротаса и вдруг почувствовал робость, как на экзамене. Эти суровые люди, прошедшие огромную жизненную школу, закованные в броню своих обязанностей, знали цену решений и имели право не только просить, но и приказывать, хотя, наверное, были так же уязвимы, как и все остальные. Однако жизнь и работа после неудач, катастроф и жертв для них не кончились.
– У меня этот факт не вызывает сомнений. Грехова принес из Города серый призрак. Я в это время снова пошел в Город, думал, вдруг пригодится моя помощь… Молчанова я оставил с роботом-охранителем… Успел пройти, наверное, с полкилометра, когда увидел летящего призрака… Вернулся. Вот, пожалуй, и все…
– А что делал призрак потом?
– Улетел к Городу. А спасательный модуль нашел нас только через пять часов.
– Любопытно, – тихо сказал Сергиенко, переглядываясь с Квециньским. – Это не первый случай такого рода. Паутины нападают, охраняя Город, а серые призраки спасают людей. Почему?
– Может, кое-что нам пояснит сам Грехов, – сказал Банглин, – когда поправится. А вообще, с таким положением дел мириться нельзя. Надо подключить все крупнейшие лаборатории проблем контакта, физические институты, объявить широкое обсуждение возникших затруднений среди специалистов…
– Лишь бы не признаваться в поражении, – дернув щекой, сказал Кротас. – Не слишком ли дорого мы платим ради познания?
– Я пойду? – сказал Диего Вирт, чувствуя себя лишним.
– Да-да, пожалуйста.
В зале после его ухода некоторое время длилось молчание. Потом Сергиенко исподлобья взглянул на зло прищурившегося Кротаса и усмехнулся.
– А ты, Нат, ты лично способен признаться в своем бессилии перед этой планетой? Перед теми, кто бросил нам этот странный вызов? Можешь ответить?
– Я-то? – переспросил Кротас. – Я-то способен, я на многое способен… Вы посылаете людей на разведку нового, неизведанного, но не считаетесь виновными, если они встречаются с опасностью и гибнут. Спасатели же не имеют права погибать там, где ждут их помощи. И если они все-таки гибнут, то виноват я. Виноват в том, что не предусмотрел, не смог предусмотреть всего, посылая их в спасательный рейд…
– Утрируешь, Нат. – Банглин поморщился. – Разве мы ищем виноватых? Существуют какие-то методы разрешения тех противоречий, которые мы испытываем с изучением цивилизации Тартара. Просто мы не нашли этих методов, поэтому так велик риск в познании, как ты говоришь, нового, неизведанного. Неужели отступим?
– Предположим, нет. Но какой ценой? Снова жизни товарищей?
Холодный огонь сверкнул в глазах Банглина, но говорить он ничего не стал. Слева от них сработали системы обзора, и с высоты пяти тысяч километров открылся вид на ровный белесый сфероид Тартара.
Диего Вирт стоял на смотровой площадке станции приема трансгалактических кораблей и смотрел на яркую желтую звезду в правой полусфере площадки. Это было Солнце. Он не один раз возвращался из дальних полетов, видел десятки других светил, более могучих, яростных и, наоборот, багровых и тихих, как потухающий костер, но Солнце волновало его по-иному, смотреть на него было приятно и радостно, потому что Солнце – это уже Земля, это запахи и тепло родного дома.
– Идем, Диего, – окликнул его Шелгунов.
Вирт с сожалением оторвал взгляд от черного «небосвода» с искристой полосой Млечного Пути.
– В отдел? – спросил Шелгунов уже в коридоре, поблескивая в полутьме круглыми зоркими глазами.
– Сначала отправлю Габриэля.
– Лечцентр на Филиппинах?
– Нет, медицинский профилакторий в Брянских лесах, на Десне. Там родилась Полина, а она лучше знает, что нужно Габриэлю для выздоровления…
– Не везет парню. Второй раз попадает в переделку. Как это с ним случилось?
– Потом расскажу. Ты вот что. – Диего остановился. – С Аней все нормально?
– А что с ней может случиться? – простодушно удивился Шелгунов. – Это она не знает, что ты вернулся, а то давно была бы здесь.
Диего Вирт вздохнул.
– Ты ей не говори… ну… совсем не говори, что я был в Системе. Устрою Габриэля, побываю в отделе – и опять к Тартару. Там еще много работы, и бросить ее сейчас нельзя. Понимаешь?
Шелгунов подумал и сказал:
– Вообще-то не очень, но ты можешь не объяснять.
Они подошли к оранжевой двери зала ТФ-сообщений, за которой только что скрылись голубые халаты врачей, готовивших к транспортировке на Землю Грехова, и снова остановились.
– А что объяснять? – с неожиданной грустью сказал Диего. – О гибели Сташевского Аня уже знает, а тут еще Габриэль… Если я приду сейчас к ней, живой, невредимый… а потом снова уйду… Думаешь, ей будет легко? Да что говорить, ты человек несемейный, не поймешь, пожалуй.
– Не пойму, – согласился Шелгунов. – Тебе видней. Что ж, до встречи?
– До встречи. Спасибо, что прилетел. Ты сам-то куда сейчас?
– Меркурий – база планетологов. Рисковые ребята, глаз да глаз нужен…
Диего Вирт сжал ладонь Шелгунова и шагнул в дверь. От Земли его отделяли только минуты подготовки аппаратуры. Сама ТФ-передача осуществлялась практически мгновенно.
Поначалу Полину впускали к Грехову лишь на короткое время. Она входила в помещение лечебных процедур и молчаливо усаживалась перед прозрачной стеной. Грехов, неподвижный, утонувший в пеномассе, безучастно смотрел на нее огромными, заполненными внутренней болью глазами. Он был слаб и беспомощен, и слезы душили Полину: никогда еще она не видела Габриэля столь не похожим на самого себя, и жалость к нему поднималась в ней слепой волной, жалость и желание обнять, закрыть своим телом амбразуру боли и горечи воспоминаний…
Потом он начал узнавать ее, улыбался странной улыбкой дважды воскресшего человека, но иногда словно облачко набегало на его лицо: он вдруг гасил улыбку, и Полина внутренне сжималась от тревожного предчувствия, хотя не знала и не могла знать, откуда приходит к ней ощущение угрозы ее и без того недолгому ущербному счастью.
Наконец через десять дней лечения стимуляционными излучениями врачи разрешили Грехову покинуть медцентр, правда, пока не дальше Брянского заповедника, в пределах которого действовала связь с медицинской аппаратурой центра: автоматы продолжали следить за его состоянием через датчики, что невольно напоминало ему санаторий на Чаре. Правда, земная природа была ему во много раз дороже.
– Куда теперь? – спросил Грехов, оглядываясь по сторонам. Они стояли на крыше здания, окруженного с трех сторон сосновым лесом. С четвертой открывался вид на Десну, на пойменные луга правобережья. Желтый глиняный обрыв, темная зелень бора, тишина, свежий ветер… И до самого горизонта светлая прозелень лугов, полосы ивняка и ольхи… Простор… А с другой стороны – мохнатая, темно-зеленая шкура хвойного леса, усеянная кое-где драгоценными вкраплениями березовых, дубовых и кленовых вершин, кристаллическими пирамидами зданий.
– Я родилась в Деснянске, – сказала тихо Полина. – Недалеко, полчаса на такси. Можно также ТФ-коридором, если захочешь…
– Лучше такси. Здесь ведь нет паутин…
Полина испуганно посмотрела на Габриэля, но он щурился на солнце и улыбался, с удовольствием ощущая свое тело сильным и послушным, как и прежде.
Что-то стояло между ними. То ли память долгой разлуки, то ли тяжесть пережитого. Преграда, конечно, хрупкая, но оба не знали пока, как ее переступить. Полину не покидало чувство неловкости, будто познакомились они совсем недавно, и поэтому она смотрела на Грехова робко и с недоверием. Ей все еще казалось чудом, что он жив, что он здесь, на Земле, рядом, что опасность не угрожает ему и он не исчезнет в безвестности, как это было уже не один раз.
Пинасс-такси воспарил над лесом, и Грехов, впитывая наплывающие снизу запахи и звуки, наслаждаясь покоем, древним покоем древней Земли, почувствовал на себе взгляд Полины, медленно повернул к ней голову и увидел слезы, дрожащие в ее глазах.
– Полина… – сказал он вдруг пересохшими губами. – Серебряный свет мой…
Светопанели медленно угасали, комната потеряла размеры и реальность, мрак поглотил ее. Дождавшись, пока в толще стен погаснет последний огонек, Габриэль изменил поляризацию части стены, и ему показалось, что он заглянул в глубокий колодец, на дне которого засиял мягким светом лунный диск.
– Не спугни, – прошептал он, отодвигаясь. Полина придвинулась ближе, по лицу ее скользнул прозрачный лучик и отозвался в груди Габриэля замирающей болью.
– Ты не сказал мне, что был на Чаре после… после того случая… Изменился…
– Больше года меня не было… Я ведь тоже не знал, что этот год прошел для меня в более глубоком сне, чем обычно. Если бы не врачи Чары…
– Я знаю, Диего рассказывал. И все же год – это очень долго, это вечность, и теперь мне кажется, что я намного старше тебя. Неизвестность хуже несчастья, я боюсь: за тебя боюсь, за себя боюсь. Но пока ты рядом – ты мой…
Руки Полины обняли Габриэля за шею, и горячие губы прижались к ее губам…
По стене бежал серебристый зайчик, остановился, подмигнул и исчез. Он был деликатен, словно знал, как хрупко и изменчиво то, что люди называют счастьем…
– Диего оставил для тебя письмо…
– Письмо? Разве он не на Земле?
– Он опять ушел к Тартару… железный человек…
– Не надо об этом, давай помолчим.
– Не хочу, Ри. Только что я просила тебя сама – помолчим, но не могу, хочу говорить с тобой. Когда тебя вынес из модуля Свекольников, ты не узнавал меня, и я подумала… Это было страшно, понимаешь?! А до этого, когда Диего пригласил меня работать на Станции, он так странно усмехался… И через три дня я вдруг увидела тебя и думала, что разорвется сердце! И ты был как чужой, и ушел туда, на Тартар, и это было еще хуже… Это постоянное ожидание нового несчастья… какие силы ада я призывала, чтобы с тобой ничего не случилось!.. А потом Сташевский… и ты на руках у Свекольникова… Я не плакала никогда, Ри, но сейчас мне хочется плакать… Неужели я такая слабая? Но ты так много значишь, так много значишь для меня!..
Габриэль глубоко вздохнул, закрывая глаза. Говорить он не мог. Только много времени спустя, на исходе лунной ночи, он прочитал ей древние стихи:
Утро выдалось прохладное и дождливое. Макропогодные установки пригнали с запада громадный облачный вал, обложивший все небо над Деснянском на многие десятки километров.
Габриэль поежился, открыл глаза, вспомнил, где находится, и легко вскочил с кровати. Полина еще спала, губы ее были полуоткрыты, а лицо – печально. Он не стал ее будить. Тихонько выбрался из спальни в зал, нашел информационный виом и, набрав нужный код, попросил робота сообщить все сведения о событиях на Тартаре за последние полтора месяца.
Информация была скупая, но все же он узнал, что группе специалистов-физиков удалось провести эксперимент по изъятию трансгала с людьми с поверхности Тартара в околопланетное пространство. О трудностях в сводке ничего не говорилось, но Габриэль представлял, с чем пришлось столкнуться физикам на планете… и спасателям. Диего в том числе. Он жадно продолжал слушать дальше и тут узнал поразительную новость: когда «размотали» силовое поле вокруг корабля, оказалось, что все сорок шесть человек злополучной экспедиции не только живы и здоровы, но даже и не подозревают о той буре недоумения и тревоги, которую посеяло молчание их корабля среди тысяч людей. Первое, что сказал Тенишев, начальник исследовательской группы, ступив на порог командного зала Станции, было: «Не вижу причины столь экстравагантного возвращения экспедиции». По его словам, трансгал даже не успел произвести посадку, как вдруг оказался за пределами атмосферы Тартара: по их часам с момента старта прошло всего восемь минут, а не двадцать суток, взбудораживших чуть ли не все Управление аварийно-спасательной службы. Простейший расчет показывал, что время в корабле замедлило ход в три с лишним тысячи раз по сравнению с независимым физическим временем Земли…
«Счастливое известие, – подумал Габриэль. – Но за него отдали жизни Сташевский и пилоты спасательного модуля… А люди Тенишева живы и здоровы… Но кто мог знать?»
Произошли изменения и в сфере обслуживания научного центра над Тартаром. Появилась вторая Станция. Сложил с себя полномочия ответственного за безопасность исследований Тартара Кротас, его место занял руководитель третьего сектора УАСС Свекольников. Молчанов стал ведущим коммуникатором по Тартару. В связи с тем, что специалисты наконец разгадали секрет Т-поля, окутывающего всю планету отталкивающим слоем, решено было создать координационный центр по изучению жизни планеты при помощи кибернетических комплексов. Молчанов назначен его руководителем.
«Силен старикан! Двужильный он, что ли? Столько потрясений, ударов, неудач, а он все равно не отступает!..»
– Какова структура координационного центра? – прервал Габриэль информатора. Тот на несколько секунд замолчал, потом тем же ровным голосом продолжал:
– На планете выделяются области исследования, то есть регионы, в центре которых располагаются десантные корабли. Подвижные исследовательские лаборатории на базе танков «Мастифф», снабженные дополнительной защитой, начинают планомерные исследования. Радиус региона выбирается в зависимости от условий работы либо из соображений безопасности…
Габриэль выключил информатор и долго сидел на корточках, не обращая внимания на то, что ветер задувает в комнату холодные брызги дождя. Потом краем глаза уловил сзади движение и стремительно встал. В проеме двери стояла Полина, прямая и бледная, и смотрела на него, закусив губу.
– Серебряный свет, – тихонько проговорил Габриэль, ступая ей навстречу. Чувствовал он себя скверно, будто утаил что-то от Полины или собирался утаить. – Серебряный свет, сегодня мы летим к твоим родителям, ты не против? А потом махнем вокруг шарика, мне так много хочется увидеть.
Полина улыбнулась, пряча страх в глубине глаз, Габриэль подхватил ее на руки и закружил по комнате…
Потом они включили линию доставки и, поглядывая друг на друга, бессознательно ухаживая друг за другом, так что руки их часто сталкивались над столом, позавтракали вдвоем под шелест дождя за распахнутыми окнами, под свист и щелканье упрямо не умолкающих птиц. И Габриэль вдруг понял, что он действительно спокоен, что теперь он знает, уверен, что его будут ждать и сегодня, и завтра, и ныне, и присно, и во веки веков, и это знание наполнило его такой силой и желанием сделать что-то необычайное, что он готов был взорваться и только усилием воли не позволял себе прыгать, петь или того хуже – читать вслух стихи. А она видела все, все понимала, и глаза ее сияли и манили, и в конце концов они забыли обо всем, что творилось вокруг, в том числе и о далекой планете Тартар, на которую уже пошли новые десанты…
Три дня Грехов «колесил» по Земле, радуясь, как ребенок, новым впечатлениям и встречам. В секториате УАСС он побывал в первую очередь, пробыл там недолго, и Полина не заметила особой перемены в его настроении. Несколько раз его вызывал Брянский медцентр, напоминая об обязанностях подопечного службы здоровья. Габриэль смеялся, отшучивался – Полина никогда еще не видела его таким веселым, – и они снова мчались от сибирской тайги к Курилам, от Камчатки к островам Зеленого Мыса, от Кубы снова на север, к побережью почти полностью чистого от льда Северного Ледовитого океана… Словно пытаясь забыться, раствориться в суете земной жизни… Словно в предчувствии близкого расставания с материнским ласковым ликом планеты.
А утром четвертого дня, стоя над чинком – двухсотметровым обрывом в сердце Заунгузских Каракумов, с вершины которого открывался вид на бесконечную зелень обработанных земель, Габриэль вдруг сказал:
– Послезавтра к Черной Розе уходит трансгал «Искра». Я лечу с ними, Полина…
Наклонив голову, он ожидал ее слов, ожидал, как приговора, крутого, будто этот обрыв, но она обняла его сзади, прижалась лицом к спине, улыбаясь его неожиданной резкости – он чувствовал улыбку, – и, тихонько вздохнув, ответила:
– Я догадывалась, Ри. Ты не можешь иначе, и я это знаю. Но ведь и я полечу с тобой?
И не надо было говорить ни о чем, потому что в этот миг любые слова приобретали иной, совсем ненужный смысл.
Далеко в небе просияла золотом яркая точка, потом еще одна – спутники погоды. Под обрывом забормотал мотор, взметнулся белесый столб, и через зеленые квадраты пшеничных полей помчался прыжками прозрачный экипаж, за которым медленно опадал хвост не то пара, не то дыма, живо напомнивший Грехову хвост любопытника. Ветер принес горьковатый запах. Габриэль с упоением вдыхал этот запах, напоминающий запах полыни и сорванных трав, сухой коры дерева и смолы, сгорающей в костре…
В диспетчерской командного пункта Станции царило оживление. Входили и выходили операторы, специалисты разных направлений. Инженеры связи работали у двух десятков виомов, связанных с центром исследований на Тартаре и отдельными лабораториями. Возле пустой панели невключенного виома стоял Банглин, вслушиваясь в спор универсалистов.
– Нет техносферы? – говорил Сергиенко, хмуря выгоревшие белесые брови. – Позвольте, а паутины, а любопытники, а серые призраки? А Города? Конечно, техносфера Тартара своеобразна, даже слишком, но именно поэтому гипотеза о негуманоидной цивилизации кажется мне близкой к истине.
– Все это можно принять за отправной пункт размышлений, – сказал Квециньский, флегматичный и неповоротливый на первый взгляд. – Но никто не может ответить на вопрос: почему человек, все изделия его рук изгоняются с планеты так беспощадно? Иногда даже выбрасываются в космос?
– Сегодня Тенишев высказал еще одну гипотезу, – обернулся к ученым Банглин. – Перед нами очень древняя цивилизация, сконструировавшая такой тип обратных связей, что получилась оболочка с автономной цивилизационной деятельностью, не связанной с материальной действительностью природы. Путь развития такой цивилизации недоступен внешнему наблюдателю, а все то, что мы видим, только побочные эффекты этой деятельности.
– Свернувшаяся цивилизация? – заинтересовался Сергиенко. – Гипотезы о подобных цивилизациях высказывались еще в двадцатом веке Лемом и Стругацкими, одними из родоначальников Художественного прогноза. И чем же Тенишев аргументирует свое предположение?
Ответить Банглин не успел: один из инженеров связи объявил о прибытии к Тартару транспортного корабля «Искра», и он, широко шагая, вышел из диспетчерской.
Вскоре порог небольшого зала переступили сразу несколько человек: подтянутый, улыбающийся Диего Вирт, Банглин, рослый командир трансгала, красивая женщина в белом коротком платье и гибкий юноша с лицом взрослого мужчины, в котором не сразу можно было узнать Габриэля Грехова.
Когда улегся легкий шум встречи, а Полина отвлеклась разговором с Банглиным, Диего шепнул Габриэлю на ухо:
– Я надеюсь, что будем работать вместе. Внизу требуются опытные водители танков и спасатели. Что ты на это скажешь?
Грехов оглянулся на Полину, тревожно посматривающую на него из-за спины председателя Комиссии по контактам, и волнение всколыхнулось в нем снова. Словно он уже слышал таинственный шепот, призыв далекой неразгаданной жизни; и странно было ощущать себя зависимым от человека, ставшего вдруг дороже всех проблем, человека, над счастьем которого он был, оказывается, властен. Габриэль успокаивающе улыбнулся жене, подошел к пульту, нагнулся к окуляру перископа и, встретив взгляд Тартара, ответил ему долгим взглядом, в котором смешались и вызов, и угроза, и благодарность…
Молчанов смотрел, как опускается десантолет. Лицо его выражало озабоченность. С базового корабля открывался вид на близкий горный хребет, как бы парящий и всплывающий над слоем густого тумана у горизонта; на древний вал громадного кратера-астроблемы диаметром в двести километров, над которым сновало несколько паутин, опекая уходящий танк, на маленькую черную полоску Города, спрятавшегося в отрогах хребта; на широкую, изборожденную трещинами поверхность плоскогорья, которая, как знал коммуникатор, обрывалась тремя огромными уступами в Долину Невезения: планетологи были весьма остроумными людьми, и на картах Тартара появлялись еще и не такие названия. Тусклый желтый глаз светила, окруженный мутными зеленоватыми разводами, равнодушно смотрел на вялое движение под ним. Казалось, он иногда подмигивает, и воображение тут же подрисовывало к глазу круглую рожу с ехидной ухмылкой…
Десантолет коснулся почвы, стрельнувшей в миг посадки искрами расплавленной породы. От пульта донесся голос бортинженера, дублирующего связь со Станцией:
– Двадцать восьмой совершил посадку на базовый номер один.
Молчанов дождался, пока десантолет выплюнул полусферу платформы со вновь прибывшими, и пошел из командного зала корабля к выходу. Одновременно он отметил про себя, что паутины, повисшие над десантолетом при посадке, взмахнули вдруг краями и умчались к Городу, а оставшаяся отплыла на довольно большое расстояние и не пыталась приблизиться; как видно, Т-поля, которыми овладели люди, оказались действенным средством защиты от всех форм жизни Тартара, в том числе и от паутин, являющихся единственными генераторами Т-поля, созданными, похоже, самой природой.
Маленький кораблик привез два новых танка и группу ученых, среди которых Молчанов заметил, к своему удивлению и немалой радости, Грехова. Миниатюрного спасателя невозможно было узнать – так изменилось его лицо, и Молчанов подумал, что жизнь действительно измеряется не годами, а плотностью заполняющих дни событий.
– Тебя не узнать… – сказал коммуникатор, светлея.
– Набрался сил на Земле, – улыбнулся Диего Вирт.
Грехов с удовольствием ответил на рукопожатие Молчанова, и тот повел их на свой командный пост, на ходу делясь новостями – специально для Габриэля. Диего был уже в курсе всех дел.
На корабле, или, как его теперь называли, на базе, было всего два танка-лаборатории, оба они принадлежали планетологам, и поэтому прибытие еще двух машин расширяло область исследований вдвое.
Диего пожелал Габриэлю поскорей определиться с работой и распрощался: его ждали планетологи, уходящие в очередной рейс. Молчанов тут же предложил Грехову войти в состав группы физиков-пространственников в качестве водителя и ответственного за безопасность экипажа четвертого танка. Руководителем группы назначался универсалист Тенишев.
Габриэль опробовал двигатели на форсаже, вывел танк из эллинга и одним прыжком перебросил его через пандус на песок под кораблем.
Пять сверкающих фигур – группа Мдивания, работающая в непосредственной близости от корабля, – помахали им вслед. Развернув «Мастифф» так, что за кормой вздулся песчаный смерч, Габриэль кинул танк вперед, к горам, на крутых виражах обходя острые выступы пород, длинные гряды морен и увалов и глубокие ложбины, «поросшие» древовидными кристаллами. На следующие параллельным курсом паутины он не обращал внимания.
Последним от связи отключился Молчанов, выглядевший довольно усталым и невыспавшимся. Габриэль все эти дни чувствовал с его стороны необычное внимание к своей особе, и это его стесняло, хотя и не казалось неприятным.
Физики копались сзади в своей, загромоздившей почти всю кабину, аппаратуре, антенны и датчики которой сделали танк похожим со стороны на диковинного зверя – помесь черепахи с ежом. Они работали деловито, без обычной пикировки и разговоров, и Габриэль тоже проникся атмосферой занятости. Проникся так, что даже угадывал команды Тенишева, сидевшего рядом в кресле перед пультом управления, своими специальными приборами.
К Городу подъехали со стороны хребта, так сказать, с тыла, где было ровней, так как «пригород» представлял собой дикую местность, всхолмленную землетрясениями или давней вулканической деятельностью. Правда, встречались здесь и узкие, как шрамы, полосы ровной, обожженной какими-то излучениями почвы, но Грехов всякий раз объезжал эти полосы, хотя иные из них тянулись почти до Города, до широкого голого пространства, окружавшего его по периметру. В километре от вертикального черного массива Тенишев остановил танк, и Габриэль с пробудившимся интересом стал наблюдать за работой ученого. На пульте перед Тенишевым мерцал изумрудным светом вогнутый экран, по которому бродили группы звездочек. На каждое изменение в их положении Тенишев отвечал переключениями на пульте и начинал волноваться, когда они исчезали совсем. Снаружи танка шевелились антенны, гудели генераторы излучений и охладители, физики переговаривались торопливыми голосами, и Грехов на миг почувствовал себя ненужным. Но вверху над ними плавали четыре паутины, внимательно следящие за всеми их действиями, возле Города паутины выстроились в одну гигантскую сеть, и ощущение ненужности быстро прошло.
– Мешает защитное поле, – сказал вдруг кто-то за спиной Грехова.
– Верно! – воскликнул Тенишев. – А я никак не пойму, в чем дело.
Защитное Т-поле сняли, и в рядах паутин произошла немедленная перестройка: две из них накрыли танк куполом, а остальные соединились в странный колеблющийся крест.
– Гравистрелок, – тут же отозвался Тенишев. – Очень хорошо. Запишите параметры от начала до конца.
Он давно хотел исследовать гравистрелка в процессе его образования. Возможность на сей раз была исключительной.
Габриэль увеличил мощность обычного защитного поля машины до максимума, с некоторой тревогой посмотрел на руководителя группы, но тот занялся приборами и не хотел отвлекаться на такие пустяки, как защита танка. Очевидно, по его разумению, защитой должен был ведать он, Габриэль.
Грехов пожал плечами, и в это время гравистрелок выстрелил.
Танк, вернее, весь объем поля, в которое он был впаян, как муравей в янтарь, содрогнулся, и гул удара пошел грохотать раскатами в скалах и отрогах хребта.
– Великолепно!.. – возбужденно бормотал Тенишев, а его помощники лихорадочно завозились возле аппаратов, и не было места иным мыслям, кроме мыслей о работе, и не было иных чувств, кроме любопытства.
Гравистрелок выстрелил три раза подряд. Танк раскачивался на амортизаторах все сильней, в мозг настойчиво лез «шепот» верхних паутин, и Габриэль нашел черную педаль под пультом и вдавил до отказа. Генераторы Т-поля сработали, стена искривленного пространства отодвинула прочь и распавшегося гравистрелка, и паутин.
– Правильно, – сказал Тенишев, и черные глаза его остановились на Габриэле, словно оценивая, чего он стоит. – Хорошего понемножку…
До обеда стояли на месте, обрабатывали полученные результаты, потом руководитель группы дал указание приблизиться к Городу. Вид черных кривых стен Города всегда вызывал у Габриэля нехорошие ассоциации, а в этот день особенно. И возня многочисленной стаи паутин не нравилась: словно готовились они к чему-то. Кто знает, может, и они исследовали земные аппараты доступными им способами, по-своему? Говорил же какой-то мудрый человек после изобретения микроскопа: «Не будем забывать, что и бактерии смотрят на нас с другой стороны».
Габриэль невольно проводил взглядом косо летящую паутину, которая сопровождала глыбу любопытника. Ничего себе микроб!
– Стоп! – сказал Тенишев совсем по-сташевски. Габриэль даже зажмурился, избавляясь от наваждения, потом опомнился и остановил танк. Как всегда, в непосредственной близости от Города машину окружило до трех десятков паутин разного калибра, и, как всегда, словно отдав дань любопытству, а может, убеждаясь в том, что чужой предмет не агрессивен, большинство из них улетело прочь.
– Займитесь Городом, ребята, – проговорил Тенишев. – С активным зондированием поосторожней…
– Только радио? Или можно лазеры и жесткое?
– Можно лазеры. Жесткое излучение подождет.
Таким образом стояли два часа: физики работали и перекидывались фразами, как мячиками; Габриэль сидел, наблюдал и слушал, ему все чудилось, что он слышит еще один голос – посторонний, незнакомый, говорящий на странном птичьем языке, вникнуть в смысл которого не было никакой возможности. Иногда голос пропадал, но в глазах начинали мелькать зыбкие видения, бесформенные, как облака, и тогда Габриэль встряхивал головой и старался понять, чем занимаются паутины. А паутины в это время строились высоко над танком в лесенку, но почему-то не достраивались и рассыпались в стороны, и все начиналось сначала.
Уже к заходу светила Грехов увидел еще одну знакомую картину (первый раз он видел ее со Сташевским): прилетели паутины и вышвырнули из своих «карманов» по любопытнику, которые беззвучно и бесследно растаяли в стенах Города. Правда, не совсем бесследно, потому что оттуда сразу же выплыло множество пластунов, нахально белых и искрящихся.
– Все! – вздохнул вдруг Тенишев, встал из кресла и потянулся. – На сегодня довольно.
И они потихоньку поехали к базе, сопровождаемые паутинами и невесть откуда взявшимся серым призраком, похожим на большую дождевую тучу.
К кораблю подошли вторыми, вслед за танком группы планетологов. Разошлись по отсекам, а после ужина собрались в зале и, выслушав доклады начальников групп научному совету во главе с Банглиным – через видеосвязь, поговорили еще немного друг с другом, поделились впечатлениями, фактами и версиями.
Сергиенко сделал вывод, что паутины всегда нападают на те машины, которые так или иначе уменьшают напряженность поля тяготения – то есть на все летательные аппараты от куттера до спасательного модуля, и особенно гравиподъемник. Случай, когда люди попробовали включить его, был памятен всем. В результате погиб пилот десантолета, посланного за группой Сташевского, а сверхмощный импульс Т-поля едва не вышиб Станцию с орбиты.
– Ведь что такое гравистрелок? – продолжал Сергиенко. – Это та же паутина, основное занятие которой – выбрасывать изделия рук человеческих за пределы Тартара, за пределы слоя Т-поля. Но паутины не используют всех свойств этого самого Т-поля, и это странно, потому что в противном случае жертв с нашей стороны было бы гораздо больше.
– Давайте не будем говорить о странностях, – сказал Тенишев. – Их слишком много.
– Зато ключей к Городам мы пока не можем подобрать, – развел руками Сергиенко. – Сия дверь для нас закрыта.
– Дверь открыта для всех, кто хочет уйти, – пробормотал Квециньский, развеселив присутствующих…
Габриэль на вечерней «пятиминутке» не был: заказал личный разговор со Станцией и до десяти часов корабельного вечера прирос к виому, из которого на него смотрела Полина. Они почти не разговаривали: так, по пустякам, не вдумываясь в смысл сказанного. И даже не заметили, что на пункт связи заходил Диего Вирт: зашел, замер, постоял секунду и ушел бесшумно. Лицо его было мрачным и задумчивым.
А Молчанову, когда база погрузилась в тишину сна, снова звонил Свекольников, просто так звонил, от неуверенности, от беспокойства, хотя в таком здоровом теле, казалось, должны быть не нервы, а канаты. Себя же Молчанов представлял как один большой нерв: где ни тронь – беспокоит, о чем ни подумай – раздражает. После разговора он долго смотрел в видеоокно на далекое зарево Города – единственное светлое пятно в океане мрака.
Около месяца исследования продолжались обычным темпом. Планетологи завершили детальное картографирование «отпущенной» им области, открыли шесть месторождений радиоактивных руд, в которых сильно была заинтересована земная и чарианская промышленность, и заложили две шахты для изучения двух значительных масконов – линзовидных утолщений какого-то невероятно плотного вещества в коре планеты. Работа планетологов вообще была «более осязаема», что ли, более заметна. Остальные группы: физиков-пространственников, радиологов и волновиков, что называется, накапливали информацию, по крохам отпускаемую им природой планеты.
Спустя месяц на базах стали происходить странные события, которым сначала не придали должного значения. Например, некоторые из наблюдателей начали жаловаться на… сон во время бодрствования и частые головокружения, на снижение общего тонуса организма и на ослабление памяти. Специалисты этого профиля из кораблей не выходили, как и многие из обслуживающего персонала баз, но случаи странного заболевания происходили именно с ними. Служба здоровья провела полное медицинское обследование всего личного состава баз и не нашла значительных отклонений от нормы ни у кого из обследуемых, кроме наблюдателей. Кто-то из ученых обратил внимание на то, что над выносными наблюдательными пунктами активность паутин максимальна по сравнению с тем, как они ведут себя над остальными группами построек баз, и тут выяснился печальный факт: несмотря на то что люди располагали Т-полями и мощной силовой защитой, паутины все же каким-то образом продолжали воздействовать на организм человека, вызывая в нем качественные изменения, с которыми медицина не была подготовлена вести борьбу.
После двух суток заседаний научный совет Станций принял решение постепенно свертывать исследования Тартара и к концу года, до которого осталось два месяца, полностью очистить планету от присутствия на ней человека.
Впервые в истории неразобщенной земной цивилизации человечество в лице исследовательского отряда получило довольно неприятную моральную травму, споткнувшись о порог научной тайны. Очень возможно, что жизнь Тартара, физические ее основы даже для исполина, каковым считался человек, вышедший на просторы Галактики, непонятны принципиально; что всех знаний, накопленных за многовековую историю, оказалось недостаточно, чтобы найти эквивалент жизни Тартара с известным человеку понятием; что, может быть, для решения этой проблемы земной цивилизации предстоит пройти еще немалый путь, осмыслить сотни иных, отличных от земных, жизней, и только тогда вернуться к исходному – к Тартару, но, может, тогда уже этот возврат к Великой Тайне и не окажется нужным, и какой-то мальчишка, играя, вскроет планету одним пальчиком…
Такие, не слишком стройные и серьезные, мысли бродили в голове Молчанова после разговора с Банглиным. Тот с явным облегчением говорил о возвращении кораблей с планеты к поясу Станций. Однако и он вынужден был признать, что, образно выражаясь, человек прищемил пальцы дверью тайны, оказавшись не homo sapiens galaktos – человеком разумным, галактическим, а homo vulgaris – человеком обыкновенным, не доросшим еще до больших открытий, знаний, озарений – как хотите, так и называйте. Все это было, конечно, не смертельно, и каждый воспринимал происходящее по-своему, не стоило волноваться за все человечество сразу. Так сказал Банглин, и, когда Молчанов остался перед пустым виомом, ломая голову над причиной непонятного возбуждения председателя Комиссии по контактам, он вдруг понял, что не «мыслью единой жив человек», что он еще имеет право на кое-какие эмоции, на внимание со стороны друзей, на теплоту во взглядах, на дружеское слово и на многое другое, о чем он обычно не задумывается, но коль уж нет этого – жизнь оказывается неполной, неудавшейся, незначимой… Так подумав, Молчанов увидел себя как бы со стороны, седого, холодного, отчужденного и одинокого… Впрочем, одинокого ли? Нет, так сказать он был не вправе, но и веселого было мало. Дожил до седин, а друзей не нажил… Были друзья, но так давно, что и не вспомнишь. А, ладно… зачем лгать самому себе, все-то он помнит отлично, вот только мысли эти все чаще возвращаются, и нет тепла от них, и нет спокойствия. Устал? Или планета эта странная наводит «флюиды»?..
Молчанов прошелся по отсекам базы, с виду спокойный и собранный, как всегда. Поговорил с учеными, о чем – не помнил, и вернулся в центр управления, где здоровенный Мишин, командир десантолета, кого-то разносил могучим голосом, не жалея голосовых связок. Ему-то не надо было казаться хладнокровным более, чем он был на самом деле.
С утра все валилось из рук Габриэля, все приелось ему: однообразные виды местности, одинаковые дни, походы на танке к Городу, похожие друг на друга, как две молекулы одного вещества, ровное настроение товарищей, державшееся где-то между категориями «плохо» и «очень плохо». Может быть, виной этому было то обстоятельство, что Полина ушла на корабле космологов к Тине, светилу Тартара, и поговорить с ней не удавалось третьи сутки подряд.
В этот раз с ними пошли еще четверо волновиков, торопившихся провести нужные исследования, – базу скоро собирались сворачивать. У Города произошла заминка, потому что Тенишев хотел остановиться, а волновикам непременно надо было войти в Город. После пятиминутных дебатов Тенишев сдался, и Габриэль, помедлив ровно столько, сколько требовалось, чтобы взвесить все «за» и «против» (из соображений безопасности право решающего голоса принадлежало ему), повел «Мастифф» к черному массиву, почти скрытому под массой шевелящихся паутин.
У выхода из неглубокой лощины, выводящей к Городу, танк, миновав шишковатые кристаллические образования, повстречался с группой серых призраков, наиболее загадочных и редких существ Тартара. И люди познакомились с новым поразительным явлением: призраки, напоминающие исполинских медуз, летели на высоте метров полутораста над почвой, а за ними, точно в кильватере их следования, в каменном склоне оставались глубокие дымящиеся борозды, словно невидимые плуги с треском вспарывали слой камня. Габриэль ощутил на себе странный давящий взгляд, с легкостью проникающий в мозг, в душу, в тело. Призраки, не останавливаясь, перевалили через гребень лощины и скрылись, только треск был слышен да легкое содрогание почвы, говорящее о массе «плугов». Вслед за ними, стелясь над каменным крошевом, проплыло несколько паутин.
– Да-а… – озадаченно проговорил Тенишев, переглянувшись с Греховым. – Хозяева? А? Характеристики засекли?
– Ионизация – нуль, – отозвался один из ученых.
– Электромагнитные поля – нет записи… Излучения – нуль.
– Масса до миллиона тонн…
– Т-поле – около тысячи единиц.
– Да-а, – повторил Тенишев. – Как говорят у нас на родине: поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что.
Габриэль усмехнулся и тронул машину с места. Серых призраков уже не было видно, скрылись за скалами, только почетный их эскорт – паутины – еще светился белесым пятнышком над кручами.
В Город вошли без остановок, сообщив об этом на базу лишь в последний момент: волновики боялись, что руководство категорически запретит им сделать этот рискованный шаг. Габриэль предупредил всех, что они пробудут в Городе не более часа, добавив при этом, что второй раз взрываться танку он не позволит. Один из физиков, быстроглазый и молодой, заметил было ехидное: «Осторожность – мать удачи…» – но Тенишев посмотрел на него своим оценивающим взглядом, и тот поспешил сделать вид, что занят работой.
Знакомое ощущение прощупывания охватило людей в кабине. Сотни пронзающих взглядов уперлись в спину, в мозг, кололи иглами затылок, лоб, виски, неприятным зудом отзывались в позвоночнике, странные шепоты опять ворвались в уши, приводя в смятение мысли и чувства…
Грехов с любопытством понаблюдал за поведением специалистов, незнакомых еще со взглядом Города, и до отказа вывел регулятор, усиливая поле. Неприятные ощущения тут же исчезли.
– Помогает, – сказал Тенишев удовлетворенно.
А физики все еще оглядывались по сторонам и оторопело вслушивались в собственные ощущения, невольно пригибаясь, когда танк проходил под арками из сплетенных черных волокон – «мостов» Города.
Этот Город был самым мрачным из всех, виденных Греховым, к тому же он был буквально нафарширован паутинами всех сортов и расцветок. Формы же гигантских черных «зданий»-скал превосходили возможности человеческой фантазии. Они были сказочны, невообразимы и неправдоподобны, от них исходило нездоровое возбуждающее тепло, они казались живыми и осмысленными, они все чаще сплетались над улицами в неповторимых позах, и наконец стало казаться, что танк ползет в жуткой пещерной стране, лишь иногда показываясь на поверхность. Габриэль оглянулся: все были заняты, никто не охал и не ахал – как-никак это были специалисты высокого класса, энтузиасты, оптимисты и кое в чем скептики. В такой компании всегда приятно работать.
Час прошел, и Габриэль вдруг понял, что потерял ориентацию. Иногда он с трудом находил поворот в месиве черных ниш и втискивал громоздкое тело танка в узкую щель «улицы». Иногда приходилось возвращаться назад, потому что «улица» оканчивалась тупиком либо суживалась настолько, что танк едва не застревал в ней, царапая борта о выступы черной породы. Защитные поля в такие моменты приходилось выключать, и уже несколько раз паутины кидались на них сверху, как ястреб на воробья.
Когда они наконец выехали из «пещер» в тусклый день и оказались на широкой улице, лаково-черная поверхность которой была ровной и чистой, словно зеркало, Габриэль вынужден был признаться, что не знает, каким образом выехать из Города. Ответом было настороженное молчание: ученым это было на руку, и вряд ли их сейчас заботило что-либо иное, кроме пищи для изысканий, а ее вокруг хватало. Только Тенишев, достаточно опытный, чтобы не обращать внимания на мелочи, подсел к Габриэлю, и они, советуясь друг с другом, попытались сориентироваться в обстановке.
В Городе царило два цвета: черный и серый, их постоянное чередование навевало тоску и меланхолию. «Улицы» казались одинаковыми глубокими реками с абсолютно прозрачной водой, сквозь которую видно черное дно, но при движении танка эта иллюзия быстро пропадала. «Мастифф» продолжал углубляться в дьявольский паноптикум черных изваяний, сросшихся боками в шеренги стен.
Через несколько поворотов в сплошном массиве «зданий» показался просвет. Грехов увеличил скорость, но, вспомнив случай на плато Рубиновых Жил, решил не торопить судьбу. Просвет приближался медленно, то показываясь, то скрываясь за гладкими черными боками изваяний. Наконец он очутился рядом, распахнулся вправо и влево, и танк выехал на широкую площадь в кольце зданий, покрытую странным рельефным узором. Танк только-только запрыгал на жилах этого узора, а тот вдруг вспыхнул белым мерцающим светом и плавно отделился от площади. «Мастифф» задрал нос и сполз с «узора», едва не перевернувшись. Все, кто стоял, в том числе и Тенишев, загремели куда-то в угол кабины, а гигантская паутина – это была паутина – зазвенела сердито и сильно, как тысяча трансформаторов вместе, и легко пошла в небо, выгибаясь куполом. Вот она достигла серого покрывала облаков, легко пронзила его и стала невидимой. Вслед за ней, кружась, поднимался одинокий тусклый пластун, истекающий малиновым пламенем. Еще не поднявшись над уровнем Города, он бесследно растаял.
– Развели тут пауков, – сказал кто-то сзади с сопением. Никто не засмеялся в ответ на шутку. Подошел Тенишев, на левой щеке у него багровела свежая царапина, но он был бодр и неутомим и с ходу подал дельный совет: пересечь площадь и по перпендикуляру от нее пройти Город – не бесконечен же он!
Осторожно миновали площадь, похожую на круглое озеро, заполненное блестящей черной смолой. Несколько совсем крошечных паутин что-то делали возле одной из фигур Города, оттуда доносились отчетливый свист и потрескивания.
– Минуточку! – взмолился Логунов, старший группы волновиков, лихорадочно настраивая свои приборы. – Мне только несколько замеров…
Габриэль притормозил танк и оглянулся. На другой стороне площади паутины отлетели от черной фигуры, и между ними и ею закружил хоровод ярких огоньков, похожих на кошачьи глаза. И тотчас же громко, заставив всех вздрогнуть, зазвенел гамма-радиометр. Вместе с «кошачьими глазами» появилось плотное гамма-излучение. И вдруг: бамм! – черный столб рассыпался на множество угловатых глыб, и глыбы эти, в которых все узнали любопытников, собрались в стаю и умчались, подгоняемые паутинами.
Радиация пошла на убыль, звонок гамма-радиометра стих.
Тенишев кивнул, и Грехов погнал «Мастифф» по улице, стараясь ехать строго по указке светящейся стрелки координатографа. Свет померк. Снова пошел гулкий тоннель с неровными бугристыми стенами и нависшим сводом. Тоннель тянулся довольно долго, потом впереди забрезжил рассвет, еще минута – и они выскочили на… площадь! С разбегу танк выехал на ее середину и остановился. Габриэль сразу же узнал ту самую площадь, с которой они только что ушли.
– Не понимаю. – Тенишев посмотрел на водителя.
– Я ехал прямо, – тихо сказал Грехов.
– Может, это другая площадь?
– Нет, очертания те же, я помню…
– И все же мы где-то повернули, – заметил Логунов, наблюдавший за дорогой. – В этих чертовых скалах заблудиться не проблема.
– Паутина, – предупредил один из физиков.
На площадь спускалась огромная паутина – несветящаяся, серая; если бы не ее размеры, то по рисунку ее можно было бы принять за обычную паутину, которую сплел паук-крестовик между ветками дерева, а ветер оторвал и понес…
Паутина почти накрыла танк и вдруг резко остановилась, вспыхнула. Габриэль почувствовал тяжесть в голове, неприятный жар пошел толчками по телу, и мутная пелена слез застлала глаза. Почти не видя, куда едет, он направил машину в первую же улицу и остановил только тогда, когда голова прояснилась и появилась возможность разобраться в обстановке.
– Не надо останавливаться, – шепотом сказал Тенишев, все еще оглядываясь назад. – Вот тебе и высшая защита! И Т-поле не помогает, а?
Габриэль кивнул, и движение продолжалось. Вслед людям продолжал смотреть кто-то тяжелым немигающим взглядом. Опять тишина, ощутимое присутствие невидимого наблюдателя, тусклый свет серого дня и черный, могильной черноты, цвет стен. Потом длинная «пещера», похожая в колеблющемся свете прожекторов на вход в ад. И наконец выход и… площадь! И узор паутины на ней.
– Ну и дела! – сказал Логунов.
Грехов резко вывернул кольцо штурвала, танк развернулся на одной гусенице и уперся срезом башни в выпуклый бок «здания». Все было так же, как и в первый раз, и паутина лежала на площади рельефным узором, а потом, гудя, полезла вверх, но уже не трогая танк, потому что он не успел наехать на ее край.
Габриэль подумал, качнул вдруг головой и быстро прочитал записи координатографа. Потом подключил к вычислителю машинную память и задал курс. Танк заворочался в теснине «улицы», взревывая, как недовольный зверь, и покатился прочь от злополучной площади, которую никак не могли миновать люди. Координатограф тихонько урчал и позванивал суммреле, производя те же эволюции, что и Габриэль раньше, танк шел по памяти той же дорогой, что и прежде, совершая те же остановки и повороты. Еще раз выехали на знакомую площадь, но уже пустую, без паутины, постояли в центре. Габриэль даже улыбнулся в ответ на недоумевающие взгляды товарищей и коротко пояснил:
– Память…
Тенишев ничего не сказал, только посмотрел на часы.
Прилетели три паутины, выстроились одна над другой и в таком порядке долго следовали за танком. Снова стало появляться ощущение «пяти мизинцев» на руках, а иногда очертания черных скал по бокам искажались, начинали струиться, и тогда казалось, что они бесшумно движутся, наклоняясь над танком. Излучение Города пробивало все-таки и Т-поле, хотя без него, наверное, было бы еще хуже. Габриэль мог заставить себя не чувствовать боли, отключиться от действительности, не бояться смерти, мог сутками не спать и не казаться при этом утомленным, но здесь было иное: Город и паутины излучали нечто такое, чего еще не знали люди, что действовало на психику, проникая сквозь все барьеры и защитные реакции организма, и только один барьер сопротивлялся пока внушению извне – барьер собственной воли, но и он уже начинал сдавать.
Габриэль как бы невзначай коснулся педали пуска антимата и отдернул ногу. Сташевский уже пробовал антимат на Городе… и безрезультатно. Сташевский… Был бы он рядом – насколько было бы спокойнее… Ладно, лучше думать о другом. Например, что же это за вещество, которое не поддается даже страшной разрушительной силе антимата? Теоретики до сих пор утверждают – такое вещество не имеет права на существование. Разве что силовой кокон, шар, сфера, пузырь, свернутое на себя гравиполе может противостоять излучателю антиматерии. Любое материальное тело он мгновенно превращает в плазму, в электронно-фотонный газ. Так, может, «здания» Городов в самом деле представляют собой свернутые поля? Недаром же Тенишев назвал Города реликтовыми пространствами, закапсулированными гравитационным полем. Может быть, Города – скопления праматерии?
Габриэль бессмысленным взором скользнул по лицу Тенишева, проговорившего что-то, очнулся и пробормотал:
– Извините, что вы сказали?
– Никогда не прощу себе, что разрешил поход в Город, – повторил Тенишев. – Прав будет Молчанов, если отстранит меня от работы.
«И меня, – подумал Грехов. – Чем я лучше? Ведь я, как никто другой, знал, чем заканчиваются прогулки по Городу…»
И в этот момент что-то случилось за бортом танка. Людям показалось, что их накрыла в падении черная скала. Экраны погасли, потолок кабины вогнулся, лопнул, и в образовавшуюся щель просунулся блестящий черный клин.
Тенишев, демонстрируя отличную реакцию, выхватил деформатор и разрядил его вверх. Черная мгла ответила гулким треском, людей бросила на пол волна отдачи… Последним движением Грехов, лежа у пульта, дотянулся до педали пуска анимата и вдавил ее слабеющей рукой.
Танк Тенишева не вернулся из рабочего похода. Молчанов ждал три часа, потом вызвал Станцию.
– Группа Тенишева опаздывает с возвращением на три часа, – сказал он осторожно.
– Три часа? – переспросил Свекольников. – Это что – первый раз?
– Не первый, но…
– Остальные группы?
– Вернулись. Дело в том, что Тенишев исследует Город.
– Понятно, – задумался Свекольников. – Подождем еще час. Не вернутся – пошлем два танка на розыски. Черт!.. Неужели Тенишев так увлекся? На него не похоже, меня всегда удивляла его пунктуальность. Сколько в его группе?
– Пятеро вместе с ним и четверо волновиков.
– Что-о?! Девять человек в одном танке?!
– Десять, – виновато пробормотал Молчанов. – Десятый водитель, Грехов. Это последние рейсы, и ребятам хочется сделать как можно больше.
– Ну, Эвальд, не ожидал я от тебя… Десять человек! Посылай танки немедленно! Экипажи из двух человек, подбери опытных спасателей. Советую Диего Вирта и Зубавина. Ну, и водителей. И держи меня в курсе…
– Конечно.
Молчанов выключил виом.
– Объявите тревогу, – сказал он тихо дежурному инженеру.
Танки вернулись глубокой ночью. Поиски группы Тенишева закончились безрезультатно. Молчанов доложил обо всем Банглину, потом вновь отправил их в поиск.
Через два часа позвонил Свекольников и, выпячивая толстые губы, хмуро сообщил, что со Станций наблюдаются необычные скопления паутин у Городов.
– Пришло распоряжение руководства УАСС – свернуть исследования Тартара в течение двух суток. Понимаешь?! Да, – помрачнев, добавил Свекольников, – все было бы хорошо, если бы не этот случай. Как там мои ребята, справляются?
– Нормально.
– Предупреди их еще раз, пусть будут повнимательней. Реакция на опасность у них неплохая, но…
– У них большие полномочия, – сухо сказал Молчанов.
– Что?.. Да, это необходимо. У тебя есть какие-нибудь замечания?
Молчанов покачал головой, замечаний у него не было. Предчувствия были, а замечаний не было.
Свекольников отошел от виома, и перед седым коммуникатором появилось нежное лицо Полины Греховой. Она ни о чем не спрашивала, но Молчанов постарался улыбнуться и сказал тяжело, словно ворочал языком гири:
– Все нормально, девочка, все будет нормально…
Утром вернулись поисковые группы. Один из танков попал под удар любопытников и дополз до базы только на нервах водителя. Машину Тенишева так и не нашли: все десять человек ее экипажа исчезли бесследно.
Молчанов постарел за полсуток поисков больше, чем за последние несколько лет. Он было решил снова отправить группы, теперь уже на «черепахах», но Свекольников пока запретил выходить из корабля. И хотя Молчанов понимал, что начальник аварийно-спасательного патруля прав, он все же накричал на него, обозвав перестраховщиком и кнопконажимателем. Свекольников повздыхал в ответ и выключил связь.
Сознание вернулось, как после щелчка переключателя. Тело еще помнило тяжесть удара и напряглось в усилии сбросить с себя эту тяжесть, но Грехов уже понял, что кошмар кончился, и расслабил мышцы.
Он находился внутри слабо освещенного сетчатого мешка. Свет был голубой и неровно пульсировал, то сжимая свободное пространство, то расширяя. Какие-то стремительные контуры мелькали за полупрозрачными стенами мешка, словно он летел с огромной скоростью над скалами, но движения Грехов не ощущал. Сориентировавшись, он попытался двинуться с места и тут же почувствовал стремительное падение. Еще через несколько секунд он стоял на подгибающихся ногах в круге фиолетовых скал, а рядом тихо опускался серый призрак – серое переливчатое облако, просвечивающее по краям, как пелена тумана.
«Снова серый призрак… И тогда, после гибели Сташевского… и сейчас… Что это? Или, может быть, кто это?»
Словно в ответ на мысли Грехова серый призрак грузно осел, словно его заполнили водой, а из его прозрачного нутра выбрался… человек в голубом трико, без скафандра, и направился к Грехову. Остановившись, он разглядывал его, словно наслаждаясь достигнутым эффектом, и Грехов вдруг понял, что видит самого себя. Секунду он стоял, оглушенный, потом глубоко вздохнул, заставляя тело повиноваться, и сказал, не забыв включить внешние звуковые динамики:
– Кто вы? И где мои товарищи? Почему я один?
Лицо незнакомца не дрогнуло.
– Я рад, что вы хорошо владеете собой, – произнес он с интонацией Сташевского. – Всех спасти было невозможно, а вас я уже знаю, еще с первого вашего похода по Тартару. К сожалению, мы не всегда имеем возможность вовремя прийти на помощь. Ну, а кто я? Попробую объяснить вам ситуацию. Я мог бы предстать перед вами в любом материальном облике, но выбрал тело человека, ваше тело, чтобы контакт был более естественным…
– Вы – житель планеты?!
– Я – Сеятель. Родина моя так же далека отсюда, как и ваша. И нахожусь я здесь по той же причине, что и вы, люди, – изучаю жизнь Тартара. Буду краток, ибо живу я быстрее, чем вы, и секунда для вас – это день для меня. В моем распоряжении минута вашего времени, меня ждут.
Да, я и мои собратья – такие же исследователи. Мы изучаем цивилизацию Тартара неизмеримо больше времени, но и до сих пор она во многом загадка для нас. А вы… вы пытаетесь решить эту проблему одним усилием, вы спешите, падаете, расшибаетесь, и нам все чаще приходится обращать на вас внимание, приходится спасать вас, отвлекаться от своих задач и дел. Вы превращаетесь в значительный мешающий фактор…
Сеятель вдруг неуловимо быстро изменил облик, силуэт его смазался, но тут же снова «оформился» в человека.
– К сожалению, всего объяснить не успею, меня уже зовут. Настоящий контакт – моя собственная инициатива, а я не подготовлен к столь медленному обмену информацией, как звуковой. Я еще вернусь к вам, а вы пока возвращайтесь к своим. База отсюда находится в сорока километрах, строго на юг.
Сеятель взмахнул рукой, расплылся туманной лентой, и через мгновение серый призрак стрелой метнулся в плотное зеленоватое небо.
Грехов медленно повернулся, следя за его полетом, и долго смотрел в небо, подпираемое многочисленными дымными столбами. Тенишев погиб и Логунов… девять человек! А он жив. Везение? И было ли это на самом деле – их поход на танке, падение черной скалы, его спасение? И, наконец, встреча с серым призраком, то бишь Сеятелем? Почему Сеятели не объяснят положение вещей всем людям сразу? Почему не объяснили раньше? Миллион вопросов – и ни одного ясного ответа…
Грехов оглядел струящийся в сизом мареве горизонт и едва не упал от нахлынувшей слабости. Сорок километров до базы – это верная гибель. Или серый призрак не считает это большим препятствием? Сорок километров и паутины…
Виом мигнул, изображение расплылось, потом сфокусировалось снова, стали видны купол командного пункта Станции и пять человек перед виомом в низких креслах.
– Значение эксперимента велико, не спорю, – нехотя сказал Молчанов, покосился на сидящего слева Сергиенко, словно обращаясь за поддержкой, и посмотрел прямо в лицо Банглину. – Но и риск велик чрезвычайно, не могу даже подсчитать, насколько он велик. Мы свернули все исследования, бросили все на поиски группы Тенишева… И снова эксперимент? Это новые жертвы… не дай Бог, конечно!
— Бог не даст, — серьезно сказал Банглин. — Не дали бы мы сами. Что же касается риска… люди на него идут добровольно…
— Риск здесь не только в недооценке опасности, угрожающей жизни экспериментаторов. Что если эксперимент окончится плохо для Тартара? Жизни Тартара?
— Цель эксперимента именно в том и состоит — доказать, существует ли вообще цивилизация на планете, существует ли разум?
— Возможно… не знаю, — Молчанов устало провел ладонью по лицу. — Не находя прямых доказательств, мы ищем косвенные… Не знаю…
— Все базы уже свернуты, кроме вашей, — продолжал Банглин, и в голосе его проскользнули просящие нотки. — Таким образом, вероятность конфликта уменьшается. В конце концов дело даже не в этом…
Он не мог сказать Молчанову, что если тот боится, то добровольцев достаточно, даже он, Банглин, председатель Комиссии по контактам, может пойти на планету, хотя вряд ли это будет целесообразно.
— В конце концов, — продолжал он тоном ниже, — дело еще и в том, что Тина, представляющая, как вы знаете, мини-квазар, обладает крайней неустойчивостью и, как обнаружилось, может взорваться не сегодня-завтра и образовать сверхновую. Ее энергии хватит, чтобы от планеты, да и от пылевого облака, в центре которого она расположена, не осталось и следа. Вы понимаете?
Молчанов вдруг понял, что о нем думает Банглин, и ему на секунду стало неприятно.
— Да, — сказал он, не глядя на экран, — понимаю. Вы хотите использовать шанс для изучения жизни Тартара, для познания еще одной ступеньки в пирамиде знаний… Если бы ради этого не рисковали жизнью пятьдесят человек, я бы сказал — согласен. Вы же знаете, что я до недавнего времени придерживался именно такой точки зрения…
— Что же изменилось? — совсем холодно заметил Банглин и откинулся в кресле, сцепив руки так, что побелели пальцы.
— Надо, Эвальд, — мягко сказал Квециньский, понимающе глядя на коммуникатора. — Если нам удастся установить с НИМИ контакт, то в первую очередь выиграем не мы, выиграют ОНИ. Сверхновая — это, к сожалению, серьезно. Это не просто уничтожение планеты, это гибель ИХ цивилизации.
— Если ОНИ, конечно, существуют, — сказал Молчанов и криво улыбнулся, — в чем я сомневаюсь. Ладно, все равно ведь мое мнение не повлияло бы на исход решения, так? Я не о себе думал, тут, пожалуй, вы не правы. Поиски Тенишева до сих пор ничего не дали, а вдруг эксперимент отразится на пропавших отрицательно? Может быть, они в настоящее время — заложники, вам понятен смысл этого термина?
Пятеро членов совета переглянулись.
— Понятен, — тяжело сказал Банглин. — Конечно, поиски людей Тенишева будем продолжать всеми доступными средствами. Что касается вашего предположения — мы сделали его чуть раньше, но вывод у нас получился противоположный вашему. Скорее всего эксперимент заставит наших гипотетических разумных приятелей поторопиться с контактом. Подготовкой к эксперименту займется Сергиенко. Вам, Эвальд, как всегда, достается самый серьезный участок — организация проведения эксперимента. А вы, Михаил, отвечаете мне головой за безопасность оставшихся на планете. Примите все меры к обеспечению…
Свекольников посмотрел на Банглина, потом на Молчанова и неожиданно подмигнул ему, а может, это был просто нервный тик.
Молчанов с минуту сидел перед пустым экраном, бездумно глядя на ясную зелень индикатора связи, наконец повернулся к сидевшему без движения Сергиенко и вздохнул.
— Что — плохо? — спросил ученый.
— Да нет, — ответил Молчанов.
— Странное выражение, — сказал Сергиенко, подумав. — То ли — да, то ли — нет… И все-таки ты употребляешь это выражение, как отрицание. Почему?
Молчанов грустно усмехнулся. Он боялся эксперимента, в ходе которого планировалось «вырезать» одно из «зданий» Города и забросить его на орбиту Станций. Все загадки планеты в конечном счете сводились к одной — к загадке Городов, и люди могли надеяться на успех, только изучив все свойства и поведение добытого образца. Молчанов знал, как это важно и нужно, знал также, какой ценой уже заплатил человек за попытки приблизиться к тайне, одного не знал, сколько еще заплатит. И страшился предстоящей схватки с планетой в открытую. Все предыдущие пока кончались поражением, хотя, может быть, именно этот факт вызывал в нем, кроме опасений, еще и яростное желание бороться до конца. Доводы Банглина были убедительны, но ведь, кроме логического расчета, остаются еще и чувства?.. Где Тенишев? Где они все? И Габриэль… Габриэль Грехов, которого он любил…
Паутина сделала круг над головой, медленно и торжественно, будто зная, что человек от нее не уйдет. Грехов приготовился дать отпор, но посмотрел на счетчик деформатора и усмехнулся: заряд был слишком мал, чтобы защищаться.
«Осталось каких-нибудь пятнадцать-восемнадцать километров. Всего три-четыре часа пути. Неужели не дойду?»
Паутина снизилась, накрыла сетчатым покрывалом, края ее заволновались, и Грехову показалось, что холодная мокрая лапа провела по его спине, сжала голову. Он едва не выронил деформатор и упал на колени, силясь не потерять сознания. Время замедлило свой бег…
Через день последний десантолет увез с корабля планетологов, и на нем осталось всего двадцать человек. Почти все было готово к эксперименту, предстояло лишь отбуксировать к Городу инициаторы деформации пространства. Они были сложны и могучи, да и размеры их соответствовали сложности: первый из деформаторов занимал площадь в два гектара, второй чуть меньше. Опускали их по частям, а специальная группа монтажников, прилетевшая с приземельных заводов, собрала их потом за сутки. Энергоснабженцы заполнили емкости могучих аппаратов океанами энергии (в дополнение к тому, что у каждого деформатора был свой гиперонный реактор), и к исходу недели движение у стройной колонны корабля замерло. Но не надолго.
Утром тринадцатого июня сто семьдесят шестого года наблюдатели сообщили о появлении возле корабля и у деформаторов странных образований в форме объемных решетчатых крестов, собранных из паутин. Размеры крестов достигали двух километров. При появлении каждого креста концентрация Т-полей в пространстве повышалась до таких величин, которые еще не могла создавать земная техника.
— Ты прав, — сказал Молчанов невыспавшемуся Свекольникову. — Они тоже к чему-то готовятся. Может, у них намечен свой эксперимент?
— А!.. — мотнул головой Свекольников. — И без твоих предположений не сладко…
Шеф ассов нервничал, ему все казалось, что он что-то забыл сделать, что-то очень важное, к тому же исчезновение танка с людьми висело на нем горой вины, свалить которую могло лишь возвращение Тенишева.
— Ладно, — усмехнулся Молчанов. — Пророк из меня никудышный. Ты иди, проверь связь и оперативные установки.
— Проверил уже, — буркнул Свекольников, но, подумав немного, ушел.
Молчанов пристально смотрел на два креста, расположившиеся над деформаторами. Несмотря на «воздушность» и «изящность», они все-таки превосходили по масштабам земные аппараты во много раз. Однако в земных установках таилась гигантская энергия, и у Молчанова немного отлегло от сердца.
— Телезонды — запуск! — приказал он спустя несколько минут и невольно посмотрел на видеом связи. Станция была подключена постоянно, но оттуда никто не беспокоил ни советами, ни указаниями.
— Когда мы «вырезали» отсюда корабль Тенишева, было проще, — задумчиво сказал Сергиенко. — Инициатор был один, ставили его автоматы…
— Остались от того инициатора одни воспоминания, — заметил вернувшийся Свекольников. — Всем тогда крепко досталось…
— «Мастиффы» — на выход! — скомандовал Молчанов, проследив за взлетом десятка телезондов, через которые предполагалось держать связь с танками-буксировщиками и дублировать связь со Станциями.
— Пошел и я, — сказал Сергиенко. — Ну, пока…
— Ни пуха… — буркнул Свекольников и махнул рукой.
— К черту! — ответил Сергиенко, не оборачиваясь.
За полтора часа «Мастиффы» отбуксировали первый аппарат к Городу и вернулись за вторым. Паутины и кресты не мешали, наоборот, они очистили территорию возле корабля от своего присутствия и скопились у Города, «наблюдая» за работой людей.
Второй деформатор величественно поплыл в сторону хребта, сопровождаемый четырьмя машинами, которые выглядели перед ним, как щуки перед бегемотом. Смотрелось это весьма внушительно, можно сказать, даже грозно, и в залах Станции, и на корабле возникло некоторое оживление. Потом танки отошли от громоздкого аппарата — видно все было хорошо с телезондов, зависших на разной высоте, так что по желанию можно было смотреть на любой видеом, принимающий изображение от своего зонда, — и построились в цепочку в километре от Города и деформаторов. Движение прекратилось, в залах воцарилась тишина…
Замерли и паутины. Лишь один громадный крест тихо опускался к Городу. Вертикально, плавно, беззвучно.
— Внимание! — почему-то шепотом произнес Молчанов. Посмотрел на лица далеких руководителей служб, застывшие в малом видеоме, на лица людей в танках — четыре квадрата внутренних экранов — на каждый танк и повторил:
— Внимание! Разрешаю пуск!
Диего Вирт сидел в кресле водителя крайней машины. В кабине, кроме него, был и Сергиенко, атлетической фигурой напоминающий Сташевского. Только глаза у него были другие — голубые и веселые.
Насколько понимал Диего, эксперимент сводился к тому, что деформаторы должны были соответственно программе нейтрализовать гравитационное поле под одним из «зданий» Города, закапсулировать его и выстрелить за пределы атмосферы Тартара. Там его должны были подхватить другие специальные аппараты. В случае же неудачи танкам отводилась роль либо просто буксировщиков, либо зон контакта — если разумные обитатели Тартара наконец выберут альтернативу контакта.
Теоретическая сторона эксперимента интересовала Диего Вирта в данный момент меньше, чем практическая. Приказ Свекольникова — «бежать к кораблю сломя голову» при первых же враждебных действиях паутин — его вполне устраивал, и поэтому он не особенно волновался. Лишь мысль о Габриэле рождала глухую боль в груди, заставляла чувствовать себя виноватым и преступно здоровым.
Шел десятый час суток. Тина уже поднялась над Кинжальным хребтом, сгустившим в отрогах синие тени. Паутин было особенно много, пожалуй, Диего впервые видел столько их за все время походов. Плюс удивительные кресты, при появлении которых «шепот» лез в уши особенно настойчиво.
— Будто чувствуют… — пробормотал Сергиенко, обводя взглядом горизонт. — Уж не готовятся и они к чему-нибудь?
— К своему эксперименту, — пошутил Диего, не ведая, что повторил слова Молчанова.
Сергиенко проверил сигнализацию, работу информаторов и спокойно облокотился о пульт.
— Все готово.
И губы Молчанова, с трудом различимого из-за помех на внутреннем экране связи, произнесли:
— Внимание! Разрешаю пуск!
— Вас понял, — отозвался Сергиенко и скомандовал. — Экипажам машин одеть скафандры! Водители, делать то же, что и я, смотреть в оба! Начало — через три минуты.
— Внимание! — Сергиенко положил руки на панель дистанционного управления деформаторами. — Усилить защиту, готовность к пуску программы — минутная. Запись включить.
— Включено, — отозвались голоса с других танков.
— Осторожно! — напомнил о себе с экрана Молчанов.
— Следить за воздухом, следить за мной! Внимание… пуск!
Сергиенко чуть помедлил и включил деформаторы.
Сначала снаружи ничего не изменилось. Только вертикально опускающийся крест сразу упал перед Городом бесформенной массой и распался на паутины. Потом в раструбах деформаторов замелькали бледные вспышки, очертания предметов вокруг исказились, паутины и кресты в едином движении бросились к Городу, закрыли его решеткой своих тел, потом другие их отряды поднялись столбами над аппаратами землян, несколько крестов подплыло к танкам и связь с кораблем и Станциями нарушилась.
— Назад! — бросил Сергиенко.
Диего Вирт дал обратный ход, танк попятился, и вместе с ним попятились другие машины.
— Еще, еще, быстрее!
«Мастифф» ускорил ход, но в это время паутина спикировала ему под гусеницы, легко пронизав все защитные поля. Танк резко замедлил движение, с трудом преодолевая неожиданную преграду.
Диего замутило, какой-то звон поплыл в ушах, он не сразу понял, что говорит ему Сергиенко, потом по движению губ руководителя разобрал слово и бросил танк вперед. Вырвались из нежданных «объятий». Других машин не было видно: оказались накрытыми шевелящейся массой паутин. В черте Города творилось же что-то невообразимое: из-за паутин не было видно не только генераторов, но и самого Города — сплошная пульсирующая и искрящаяся стена паутин!
— Всем назад, к кораблю, полный ход! — скомандовал Сергиенко в микрофон и повторил приказ. Три танка вырвались из неприятного окружения и, сопровождаемые хвостом паутин, помчались по целине к кораблю. Машина Зубавина почему-то стала отставать.
Диего Вирт замедлил ход своего танка и выжидающе посмотрел на Молчанова, слабо видимого в малом видеоме, потом на Сергиенко. Ему стало казаться, что земля под ними дрожит и дышит, танк то поднимало, то опускало, как на волнах.
Машина Зубавина шла медленно и все больше отставала, пока не остановилась совсем. Два раза она как-то нелепо подпрыгнула, и Диего понял, что паутины пытаются поднять ее в воздух.
— К танку! — приказал Сергиенко, добавив невнятное ругательство.
На огромной скорости они подошли к отставшей машине, и тотчас же три или четыре креста и их паутинное окружение переориентировались на новую цель.
Связи не было даже в непосредственной близости от машины Зубавина, и Диего Вирт, потратив минуту на безрезультатные вызовы, ругнулся сквозь зубы и ринулся из кабины в своем зеркальном одеянии вслед за Сергиенко.
Со всех сторон их окружали серые призраки, появившиеся неизвестно когда и неизвестно откуда. Они потеснили паутины и кресты, белый свет залил пространство, и люди вдруг услышали странный звук затихающей басовой струны…
В зале центра управления сидели все свободные от работ специалисты, за исключением наблюдателей и дежурных инженеров систем обслуживания и связи. В какой-то момент изображения на экранах стали дрожать и расплываться, — телезонды сильно болтало в воздухе, но изменить что-либо было уже невозможно.
— Внимание! — сказал Сергиенко, едва различимый на малом квадрате системы видения. — Пуск!
Бледные вспышки мелькнули в раструбах деформаторов, потом еще и еще, изображения Города, скал вокруг исказились, подернулись рябью, а из раструбов излучателей срывались уже целые полотнища голубого пламени и от каждого: ах!.. ах!.. — дергало и кружило телезонды, отголоски рокочущего эха докатились с гор, плясали и метались паутины, пятились танки, потрясаемые крупной дрожью, пятились кресты и колонны паутин под ними, сбиваясь в распухающий шевелящийся ком…
Аппараты продолжали работать, повинуясь заложенной программе. Они пробили в стене Города брешь, и в эту брешь вонзились невидимые потоки силовых полей, отражающие от тела Города черный куб. Город вдруг стал вспухать, заискрился мириадами алмазных вспышек, тысячи паутин невесть откуда бросились к нему, закрывая своими телами…
В воздухе царил невообразимый хаос… Но недолго. Молчанов первый заметил упорядочивание разметенных полков паутин. Все меньше их носилось бесцельно к Городу и обратно. Город скрылся под массой тысяч паутин, деформаторы тоже оказались погребенными под их слоем, а паутины все прибывали и прибывали, казалось, вся атмосфера загудела и зароилась неисчислимым их множеством, и они наконец скрыли от взора и Город, и деформаторы, и торопливо уходящие танки, и даже горный хребет! Один за другим гасли экраны: телезонды прекращали связь, по очереди попадая в возмущающие поля паутин. Изображение изменялось скачками, переключаемое автоматом с одного телезонда на другой. Наконец осталось одно изображение, передаваемое самым дальним телезондом с высоты семи километров. Ничего, кроме океана паутин, на нем не было видно.
— Связь! — зарычал Молчанов, бросаясь к пульту. Инженер связи, давно уж охрипший, отпрянул от микрофона. — Сергиенко! Сергиенко! Отвечайте, нужна ли помощь?! Нужна ли помощь?! Если вы нас слышите…
— Минуту…
Связист вдруг бросился к пульту, отдал распоряжение, и корабль выстрелил целой очередью телезондов, мчавшихся друг за другом на расстоянии менее сотни метров. Это помогло, но мало. Зонды пронизали тучу паутин, один из них прошел над танками, показав их настоящее положение, и голос Сергиенко пробормотал что-то неразборчивое.
— Не понял вас… — начал Молчанов.
— Изображение исчезло.
— Дубль! — крикнул Молчанов.
Автомат переключил прием на другой зонд, картина открылась уже с другой стороны, высоты и дальности.
— Мы разбудили силы, о которых не имели ни малейшего представлении, — сказал быстро Банглин, обращаясь к сидящему на КП Станции Квециньскому и другим. — Надо немедленно возвращать корабль! Ни о каком контакте не может быть и речи!
— Да! — согласился Квециньский. — Михаил, Эвальд, как только придут танки, — немедленно стартуйте! Возле корабля тоже начинают скапливаться паутины.
Молчанов сердито дернул головой: не мешайте!
— Танки! — крикнул наблюдатель.
К кораблю мчались два танка, накрытые кучей паутин. Они на полной скорости перевалили гряду холмов, скатились в низину и скрылись из поля зрения. Остальные танки не показывались.
— Кто пришел?! — спросил Молчанов. — Узнайте, кто пришел.
— Машины Мдивания и Шелгунова, — доложил наблюдатель.
Свекольников наклонился к Молчанову, сказал ему в спину:
— Выпускаю «черепаху».
— Да, — сказал Молчанов, — да, да… да!
Свекольников направился к двери, и в этот миг случилось непредвиденное. Экран, весь огромный объем которого занимала одна картина: желтый глаз светила и пелена паутин, скрывшая все до горизонта, — вдруг вспыхнул белым светом, секунду дышал ярким накалом, а затем изображение исчезло, остался только ровный голубоватый фон холостого режима. Ощутимо дрогнул корпус трансгала, волна яростного грохота и воя заставила людей вспомнить о звуковой защите.
— В районе Города взрывы, — гулко разнесся голос внешнего наблюдателя. — Корабль со всех сторон окружен паутинами, связи с танками нет.
Видеом прояснился, вновь запущенные зонды включились в работу; передача шла от одного из них, самого ближнего к Городу.
Над сверкающим паутинным полем возносились в небо два туго скрученных иссиня-черных дымных столба, расплываясь на пятикилометровой высоте исполинскими зонтиками. Несколько крестов медленно скользило вдоль пик, словно изучая качественно новое для них явление, то скрываясь в жарких дымных струях, то появляясь вновь.
— Паутины уничтожили деформаторы, — пробормотал Свекольников. — Там сейчас на километр нельзя подойти из-за радиации.
— И все же посылай «черепаху». Если надо, я сам пойду пилотом. Иди, Миша.
— Не надо больше рисковать, — сказал из оперативного видеома Банглин.
— Ни людьми, ни собой…
— Но там осталось два танка!.. — начал возмущенный Молчанов.
— Позвольте мне решать, рисковать или не рисковать людьми, — тяжело сказал Свекольников. — Когда придет время. Подождем еще немного, Эвальд?
— Ждать больше… — Молчанов осекся.
Со склонов Кинжального хребта катился на Город поток гигантских глыб — лавина! Таково было первое впечатление. Потом люди вгляделись и поняли, что это выстреленные неведомой силой тысячи и тысячи любопытников, собравшихся вместе в страшное неодолимое копье, нацеленное прямо в сердце Города!
Пронзительный свист, вой, хохот и треск донесся с гор, словно где-то выпустили на волю целый сонм свирепых ведьм и чертей, устроивших на свободе Валгаллов пир.
Поток достиг границ защищенного паутинами пространства, и первое столкновение породило тяжкий гул, задавивший в себе всю кашу остальных звуков, и странные кроваво-красные вспышки над полем паутин, похожие на уносящиеся ветром языки огня. Один из таких языков дотянулся до зонда, и тот мгновенно рассыпался облаком оранжевого пепла, оборвал передачу.
Следующий зонд поднялся на трехкилометровую высоту, и вовремя. Как раз под ним в толще снующих без устали паутин произошел вдруг неслышимый в общем шуме всплеск: паутины подбросило вверх, словно в этом месте мгновенно выросла белая опухоль. Опухоль разрослась в гору и «лопнула», и люди увидели выползающий из-под слоя камней и паутин черный корпус. Одновременно дрогнула земля, звездолет качнулся еще более ощутимо, чем при взрыве земных аппаратов.
— Черное извержение?! — прошептал кто-то сзади Молчанова.
— Непохоже, — засомневался инженер связи.
— Корабль к старту! — приказал Молчанов, бледнея. — Готовность по сигналу!
— Готов! — отозвался командир трансгала Щербаков.
Снова дернулся пол в зале, мучительная дрожь земли передалась ногам людей. Стиснув зубы, Молчанов ждал того момента, когда откладывать старт станет уже невозможно, он все еще на что-то надеялся… На что? Сам не знал, просто какое-то шестое чувство подсказывало ему, что основные события впереди. К тому же Свекольников выпустил-таки «черепаху», и хотя никому не было известно, кто пилот на машине, Молчанов от души пожелал ему удачи — единственное, чем он мог помочь в данный момент.
В видеоме было видно, как похожая на еловую шишку машина заложила над кораблем пируэт и понеслась к волнующемуся паутинному морю, скрывшему под собой весь рельеф, кроме растущего черного конуса. Вот она нырнула в это «море», как в воду, в том месте, где должны были по расчетам быть танки отставших экспериментаторов, и исчезла из глаз.
— Смелый парень! — прошептал инженер связи, опомнился и виноватыми глазами посмотрел на Молчанова. Тот ответил ему страшным взглядом теряющего надежду человека.
Корабль трясло и раскачивало все сильней, изображение в главном видеоме простреливалось стрелами помех, так что стало трудно различать детали страннейшей из картин Тартара: рвущийся ввысь из белых вспыхивающих недр паутинного моря черный, как вход в ад, горный пик. А Молчанов все ждал и вслушивался в рвущий слух и душу грохот, и вместе с ним молча ждали у видеомов сотни людей на Станции, два десятка исследователей в корабле, ждали Квециньский и Левада, и Банглин…
— Господи! — тихонько сказал вдруг странные в его устах слова подошедший Свекольников. — Ведь есть же предел!..
— Вот оно… — глухо пробормотал в ответ Молчанов и беспомощно оглянулся на Свекольникова. — Надо уходить, Миша, понимаешь? Но там остались два танка… и пилот «черепахи», если только он не догадается вовремя вернуться… и Тенишев… и Габриэль Грехов… Что ты молчишь?
На минуту вибрация в зале прекратилась. В видеоме черный конус перестал развиваться и с оглушительным боем пошел трещинами. Кто-то у пульта до конца вывел регулятор звуковой защиты, и в зале стало удивительно тихо, и эта тишина ударила по нервам сильнее любого взрыва, словно в зале взорвалась бомба тишины!
Внезапно над Городом, вернее над тем местом, где он недавно стоял, появились непривычного вида серые облака в форме шаров. Изображение в видеоме стало медленно гаснуть, пока снова не остался один бело-голубой фон холостого режима.
В зале было так тихо, что слышалось дыхание людей. И вот сквозь эту нереальную тишину люди услышали звук замирающей басовой струны. Взгляд пронизал их. Чей-то пристальный изучающий взгляд.
Видеом прояснился, появилось изображение местности возле Города, но видимое не с телезонда, а с точки, расположенной над одиноко бредущим между скалами человеком в блестящем скафандре.
— Грехов!.. — прошептал Молчанов, меняясь в лице, хотя не мог видеть, кто же это на самом деле.
Сгорбленная фигура дрогнула и помчалась навстречу людям: неведомый источник передачи приближался к поверхности почвы; вот она закрыла все видимое пространство, расплылась, изображение помутнело, и в видеоме медленно проступило знакомое всем лицо Габриэля Грехова — странное, постаревшее, напряженное. Спекшиеся губы его раскрылись, и он заговорил.
Люди замерли. Смысл первых слов не сразу дошел до них, настолько фантастичными показались они всем.
— Прекратите эксперимент, — сказал Габриэль и болезненно усмехнулся.
— Прекратите эксперимент, Эвальд, я знаю, вы слышите меня. Я не сошел с ума и не болен, я говорю с вами от имени тех, кто исследует жизнь Тартара уже не один век! Я говорю от имени Сеятелей, цивилизация которых существует около десяти миллионов лет! Сеятели — это системы энергетических связей, известные вам под названием серые призраки. Они не готовились к контакту с нами, так уж получилось, что настала пора вмешаться. Оказывается, мы довольно активны и последовательны — люди, — и они отдают нам должное: они недооценивали нас.
И Грехов снова усмехнулся. Странная это была усмешка — снисходительная и сожалеющая.
— То, что мы называем Городами — это континуум более сложного порядка, чем пространство. Это иная вселенная, та, что предшествовала взрыву, породившему наш мир; то, что смогли сохранить разумные существа той вселенной при прорыве сингулярности около двадцати миллиардов лет назад. Любопытники — не что иное, как локальные области, объемы этого континуума, изолированные полем тяготения. Под корой планеты покоится сфера из той же материи. Это все, что удалось ИМ сохранить при взрыве протосолнца. Паутины — это автоматические устройства, связывающие нашу и ИХ вселенные и охраняющие Города от разрушения… Причина же вынужденного контакта в том, что наше появление здесь, на Тартаре, изменило условия существования Городов, мы не владеем теми видами полей, которые не приводят их к дестабилизации. Даже тщательное капсулирование Городов, а иногда и наших аппаратов, — вспомните звездолет Тенишева, — не помогает, Города распадаются, так как энергопотенциал нашего пространства-времени в миллионы раз ниже. Паутины не успевают за нами, а мы, не ведая того, уничтожаем мир, населенный самыми древними из существ! Мы уничтожаем праразум! И если наше присутствие на планете продлится долго — может вспыхнуть квазар, который уничтожит не только пылевое облако, но и всю Галактику! Вот почему присутствие наше на Тартаре крайне нежелательно. Мы действуем быстро, а быстрое действие далеко не быстрая мысль…
Грехов слабел буквально на глазах. Передохнув, продолжил:
— Сеятели, изучающие мир Тартара, ушли от нас в развитии на миллионы лет — страшная цифра — миллионы лет! Но цивилизация Тартара, мир Тартара насчитывает десятки миллиардов! Я не знаю, обладают ли Сеятели чувством юмора, но, вероятно, наши попытки осмыслить жизнь Тартара должны казаться им смешными. Контакты же с нами им практически не интересны и не выгодны с той точки зрения, что они живут гораздо быстрее… Я кончил, время мое истекло. Повторяю — уходите с планеты. Я знаю, я сам это пережил — это обидно и неправдоподобно. Но — уходите. Если они, Сеятели, прошедшие путь в сто тысяч раз более длинный, не могут полностью постичь эту жизнь, то не сможем и мы. И еще: излучение Тины опасно для всех существ биологического цикла, основанного на воспроизведении сложных материальных комплексов — молекул. Это их слова… Прощайте. Ты слышишь меня, Полина?..
Лицо Грехова осунулось, глаза потухли, губы произнесли еще раз «слышишь?», и видеом опустел.
— «Черепаху»! — отрывисто приказал Молчанов, наверное, единственный, кто не потерял в общем смятении присутствия духа. Свекольников кинулся из зала, за ним еще несколько ассов. И в это время наблюдатели доложили, что серые призраки оставили у корабля два танка экспериментаторов и человека в скафандре. Сеятели не забыли никого.
— Шесть минут, — сказал Квециньский, — шесть минут контакта… А в них миллиарды лет…
Корабль Молчанова стартовал с планеты и подходил к Станции, стыковочное поле подхватило его и подтянуло к трубе биммера, где уже дежурила группа врачей.
— Жестокость правды… — с тоской сказал Банглин, глядя на пушистый шар Тартара, струивший мягкий пепельный свет на лица людей. — Пусть все наши попытки познания кажутся им смешными, пусть. Мне не обидно. Мы будем падать и расшибаться, и я не вижу иного пути. Я только задаю себе вопрос: под силу ли — не нам — потомкам нашим понять цивилизацию, невообразимо далекую по всем параметрам жизни и смерти?! Решить проблему, которую не смогли решить Сеятели? Они! — которые прошли путь в тысячи раз больший, чем возраст земной культуры?!
— Я не знаю, — тихо отозвался Квециньский. — Но я надеюсь.
«Кто может сказать? — думал он, вспоминая лицо Грехова. — Кто знает? Если вселенная пульсирует и каждые двадцать миллиардов лет формируется заново в неистовом взрыве протосолнца, чтобы потом пройти через красное и фиолетовое смещения и снова взорваться, то, возможно, в каждой из рождающихся вселенных разум, подобный нашему, не раз будет задумываться над чудом начала и конца всего сущего… Кто мы перед лицом вечности? Что мы умеем? Страдать и бороться! Страдать и бороться… Может быть, это и есть единственно правильный путь? Падать, вставать и через муки и боль идти вперед?..»
Сквозь наступившее молчание люди в зале услышали эхо шагов нескольких человек. Шаги замерли у полуоткрытого входа в зал, дверь растаяла совсем, и в зал вошло несколько человек, впереди Молчанов.
— Где врачи?! — спросил он таким тоном, что все невольно подались вперед. Маленькая женщина бросилась к нему, остановилась в нерешительности.
— Они уже там, — тихо и виновато сказал Квециньский. — Все, кто нужен.
Молчанов повернулся к Полине, но прямого взгляда женщины выдержать не сумел, отвернулся.
— Ничего, — глухо проговорил он, — ничего… — и устало, очень устало, волоча ноги, подошел к огромному объему главного обзорного видеома.
Станция уплывала в тень планеты. Гасли один за другим серебристые обручи заката, надвигался холод беззвездной и безлунной ночи пылевого облака. И Молчанов вдруг ощутил бездну, не бездну пространства — бездну человеческих тревог и страданий, через которую прошло и пройдет еще человечество, бездну страданий и тревог, без которых немыслим путь в будущее, и показалось ему, будто все двадцать миллиардов человек Земли стоят за его спиной.
Даль рухнула, и пошатнулось время.
Сигнал SOS в системе Юлии — все равно, что выстрел из «универсала» при полном отсутствии энергозапаса…
Сравнение пришло в голову без усилий, в то время как тренированный мозг Батиевского безошибочно отрабатывал режим бедствия, а руки исполняли сложный порхающий танец на панели монитора связи.
Через минуту в зал станции вбежали Шубин и Георгиу.
— Что случилось? — спросил запыхавшийся Шубин.
— SOS, — коротко ответил Батиевский.
Спутник-координатор, зависший над полюсом Юлии, уже включился в работу, по белому экрану дисплея побежали зеленые строки бланк-сообщения: координаты источника, привязка карты местности, характеристика сигнала.
— Модуль серии «Коракл», — проговорил черноволосый, энергичный Георгиу. — Откуда он здесь?!
Удивился третий член экипажа станции не зря. Юлия не входила в разряд колонизируемых планет, на ее поверхности была выращена всего одна станция-стационар с бункером биомеханических исследовательских систем типа «Кентавр», и для пуска и наладки систем достаточно было троих специалистов. Корабль-матка ушел к другой звездной системе, на Юлии остался экипаж под началом исследователя первого класса Батиевского, и вдруг — SOS!
— Где это? — прищурился Шубин.
— Сто двадцать километров, в горах Пегаса. Странно, слышен только сигнал бедствия, на вызовы никто не отвечает. Погибли?
— И откуда на Юлии «Кораклы»? Грузолеты этого типа не способны преодолевать межзвездные расстояния, две-три АЕ[8] — максимум.
Батиевский не вмешивался в разговор. Ему все яснее становилось, что назревал спасательный рейд. На любой другой планете этот рейд был бы обыденным делом, двадцатиминутным прыжком на любом антиграве, но не на Юлии, по которой каждые шесть часов перед заходом и восходом светила прокатывался грохочущий вал урагана, сметая все на своем пути. А до очередного «бала Сатаны» оставалось всего полтора часа.
— Выводить куттер? — спросил в нетерпении Георгиу, уже направляясь к двери.
— Нет, — сказал Батиевский. — Пойду я, на «Мастиффе».
— Но по воздуху мы будем там через…
— Я сказал — нет! Источник SOS уже в зоне урагана. Анатолий, проверь «Мастифф»: НЗ, энергозапас, капсулу УСН[9], зонды. Гера, ты останешься на связи.
Георгиу пытался протестовать, но Батиевский не повторял свои просьбы-приказы дважды.
Через несколько минут танк-лаборатория «Мастифф», созданный для работы в бешеных атмосферах планет типа Юпитера или Сатурна, выполз из ангара, упрятанного в пещере, и резво побежал по гладкому, лавовому полю на восток, навстречу глухой черной стене на горизонте, скрывшей звезды.
Минут сорок они мчались со скоростью девяносто километров в час, пересекая плоскогорье, держа направление по пеленгу и целеуказаниям со спутника, затем пришлось сбросить скорость, танк сразу перестал трястись и раскачиваться. Дорога пересекала полуразрушенный временем моренный вал, похожий на след древнего ледника. У бортов танка проплывали выпиравшие из-под слоя маслянисто-синей почвы каменные отроги и валуны, поросшие куртинами красивых радужных перьев. Дальше дорога ныряла в узкую вади — долину высохшей реки, петляла между плоскими увалами и скрывалась в клыкастой стене горной гряды.
День засыпал. Яркая голубизна неба потускнела, на западе оно было еще свежее, чистое, будто умытое дождем, на востоке клубилась сине-фиолетовая мгла, рождающая далекий глухой рокот.
— Эх, сейчас сшибемся! — сказал, Шубин. — Через несколько минут стемнеет, и мы потеряем пеленг. Забьют помехи.
— Танк не куттер, выдержит. — Батиевский снова увеличил скорость. — На всякий случай проверь груз и закрепи, где надо.
Стемнело. Первый порыв ветра подхватил песок на гребне холма и бросил на броню машины. Гремело уже отовсюду, грохот волнами перекатывался по всему небосводу, хотя обычных для земных гроз молний не было — шла сухая и темная ханахада, юлианская гроза.
— Проверил, — появился Шубин, останавливаясь за спиной Батиевского. — Давай наденем скафандры, хотя бы легкие. Надежней как-то.
— Тащи, если тебе так хочется. Я только что разговаривал с Герой, он тебе привет передает, говорит, чтобы не рисковал, ты у нас отчаянный.
— Так и сказал? — усмехнулся, Шубин, заметно успокаиваясь. — Что будем делать, шеф? Двигаться в этой теснине рискованно, а искать пристанище поздно, да и негде.
— Ничего, пробьемся, пеленг слышен хорошо.
Батиевский был так невозмутим и обыкновенен, что Шубина оставили почти все его тревоги и опасения, и он даже стал воспринимать ситуацию в героическом ключе: это была его первая прогулка по Юлии, да еще ночью, в ураган!
Танк, кренясь и раскачиваясь, продолжал мчаться сквозь беснующийся мрак, гулом брони отзываясь на удары небесного грома. Столбы белого прожекторного света выхватывали из тьмы то синие откосы берега, то глыбы ноздреватого голубого известняка, то мохнатые шапки сжавшегося под напором стихии юлианского мха.
Воздушные вихри подняли в воздух тонны песка и пыли, и вся эта сине-зеленая пелена вскоре скрыла за собой и близкие холмы, и каменистые осыпи, и горный кряж, видимый по ночам благодаря флуоресценции открытых руд ураноторианита.
Грохот, вой и гул ханахады достигали такой силы, что Батиевский вынужден был до отказа убавить громкость внешних звукоприемников. Один раз он попытался поискать поблизости мало-мальски пригодное убежище, однако напор ветра был так силен, что пятисоттонная машина едва не сделала «сарвангасану»[10] — по образному выражению Шубина, и Батиевский решил больше не рисковать. Глубина русла высохшей реки была пока достаточной, чтобы ураган проносился над танком, задевая лишь его антенны, и хотя они едва не потеряли направление движения, следуя изгибам пади, Батиевского это беспокоило мало, потому что ложе бывшей реки должно было привести их к горной гряде Пегаса, где ураган был уже не страшен и где прятался в горах модуль «Коракл», подающий сигнал бедствия.
Еще через полчаса Батиевский уменьшил громкость приемника, тикающего звонким SOS. Цель была близко причем по всем данным находилась она недалеко от русла реки.
За одним из поворотов дорогу преградила неясно видимая черная масса, вершина которой уходила на неведомую высоту. Лучи прожекторов уперлись в ее подножие, высветив бугристую, в складках и наростах поверхность невесть откуда взявшейся скалы.
Батиевский резко затормозил, озадаченный препятствием.
— Там вход! — вскричал вдруг Шубин. — Витя, давай туда, видишь?
Батиевский и сам заметил в только что бывшей сплошной скале обширное отверстие, в которое, пожалуй, пролез бы и танк. Но ведь отверстия до этого не было… или он так невнимателен?
— Ну что же ты? — плясал на месте обрадованный, Шубин. — Здесь и переждем грозовой фронт. Дырка такая, что и спасательный модуль пролезет, не то что наш «Мастифф».
— Не нравится мне эта скала, — сквозь зубы проговорил Батиевский. — Чуешь, какой мощный сигнал? «Коракл» должен быть где-то здесь, но не в скале же?
— За скалой, пройдем — увидим.
— Скала — хороший экран, а приемник орет так, словно перед нами сам модуль, а не скала. Может быть, он и в самом деле внутри?
Недоумевающий, Шубин не нашелся, что ответить, и с минуту они молча дивились на феноменальную черную глыбу, перегородившую сухое русло. Ветер здесь неистовствовал вовсю, засыпая русло песком и каменным крошевом; и танк иногда качало с боку на бок, когда ветер срывался по касательной с отполированной им спины берегового вала и набрасывался на земную машину со слепой яростью носорога.
— Не поеду я туда, — решился наконец Батиевский, не глядя на удивленное лицо товарища. — Что-то здесь не так… Не знаю что, но не так. Попробуем объехать.
Шубин пожал плечами, радость его поутихла.
— Мы же не выедем из русла, перевернемся. Мне казалось, что ты не веришь в предрассудки.
— В предрассудки не верю, — рассердился водитель. — Но и в случайно появляющиеся в нужный момент проходы в скалах тоже.
Он дал задний ход, и в это время громада черной скалы впереди стала крениться в их сторону, накрывая тысячетонной тяжестью.
— Витя, назад, быстрей! — успел крикнуть Шубин…
Куттер мягко опустился на холм, и пятеро археонавтов[11] молча выпрыгнули из кабины один за другим, невольно выстраиваясь плечом к плечу.
— Бьюсь об заклад, как говорили предки, что храм этот появился только вечером, — сказал светловолосый гигант с выражением вечного недоумения на лице. — Дня два назад мы с Ришаром пролетали недалеко отсюда, над Диким лесом, и ничего не заметили.
— Ваша невнимательность, Юра, не аргумент, — спокойно сказал Ранги. — Хотя я тоже не понимаю, как это зонды пропустили столь крупную постройку, ведь высота храма метров сто! Может быть, снимки этого района материка еще не прошли обработку?
То, о чем они говорили — древний храм, след затерявшейся в веках цивилизации, — высился перед ними гордо и величаво, будто не был наполовину разрушен временем и все еще служил своим создателям, по неизвестной причине канувшим в небытие. Собственно, храмом эту колоссальную постройку с двумя тысячами колонн назвали уже люди, аборигенам она могла служить чем угодно — от тюрьмы до театра; археонавтические экспедиции на Гийасе только начинали свою работу, и люди не открыли пока ни одной тайны планеты.
— Ранги, сообщи в центр, что мы на месте, — сказал наконец начальник группы Шустов, разглядывая строение из-под козырька руки. — Из всего, что мы уже обнаружили, храм наименее разрушен. Тут какая-то загадка… Идем в пробную вылазку, пусть пришлют второй куттер с интравизорами и кибер-уборщиками.
Негр нырнул обратно в кабину куттера, остальные с радостными возгласами устремились с холма к ближайшим колоннам храма, многие из которых были повалены и полускрыты многовековой пылью.
— Держаться в пределах прямой видимости, — предупредил Шустов, внезапно проваливаясь в какую-то колдобину. — Юра, не спеши к славе, ты не на соревнованиях.
— Я и не спешу, — укоризненно ответил светловолосый. — Разве я когда-нибудь не выполнял инструкций? И разве планета по безопасности не соответствует индексу Ад-ноль?
— Соответствует-то она соответствует, — проворчал Шустов, — да не нравятся мне храмы, растущие, как грибы.
Они медленно прошли гигантскую колоннаду, миновали заваленный обломками портала проход, равный по величине жерлу вулкана, и вошли в холодную тень коридора.
— Жутковато, — подал голос четвертый археонавт, включая фонарь. — Смотрите, пыли и песка здесь почти нет.
Луч света выхватил из темноты странный пол коридора — черный, в ямках и бороздах, словно изъеденный коррозией, и такие же складчатые стены.
— Подождите, — негромко сказал Шустов. — Незачем заходить далеко вглубь без аппаратуры. — Он быстро прошел вперед и посветил за угол коридора.
Ему открылось просторное помещение неопределенной формы: стены — словно из разномастных каменных глыб, заросшие странными колышущимися перепонками и паутиной; высокий — куполом — потолок, с которого свисали пятнистые, в прорехах полотнища и перепончатый вырост, напоминающий человеческое ухо; под выростом располагался гладкий черный диск, окруженный десятком тонких гофрированных трубок. Пол помещения густо усеивали небольшие серые холмики с дырами на вершинах, ни дать ни взять — вулканы в миниатюре. Пахло здесь неприятно, незнакомо, и тишина стояла, как вода в черном омуте.
Шустов постоял, посмотрел и вернулся к товарищам.
— Тут впереди ритуальный зал, — сказал он, к чему-то прислушиваясь. — Далеко не расходитесь, посмотрим — и довольно. Подождем Ранги и распределим обязанности.
Археонавты вошли в зал…
Ранги передал известие о находке храма диспетчеру исследовательского центра, захлопнул фонарь кабины и, посвистывая, пошел вниз, разглядывая рыжие фестоны пыли на портике храма и с уважением прикидывая его размеры. Как видно, обитатели Гийаса были весьма умелыми строителями и зодчими. Сколько же труда надо было вложить в постройку таких колоссов, труда и времени?!
У храма уже никого не было — археонавты, очевидно, вошли внутрь. Ранги прошелся у вызывавшей трепет своими габаритами колоннады, вслушиваясь в долетающие из храма звуки, но голосов друзей не услышал.
«Странно все-таки, — подумал он, останавливаясь. — Что-то мне мешает… какая-то подсознательная тревога… будто я что-то забыл или упустил из виду… Что же именно?»
Он поднял голову и еще раз внимательно оглядел оранжевые песчаные холмы, поросшие на макушках гийасским саксаулом, желтое небо в клочковатых зеленых облаках, тяжелую громаду храма, ощутимо придавившую почву. Ничего… Впрочем, здесь почему-то нет ящериц, а на других развалинах пройти невозможно, не подняв их писка. Что же еще?
— Юра, Властислав, — позвал Ранги, посмеиваясь в душе над своими страхами.
— Р-р-ра… слав-лав-ав… — ответило эхо.
И тут наконец Ранги понял, что его смущало. Храм это или не храм — не суть важно, но к нему должны подходить дороги, и неплохие дороги, строили-то его в местах, удаленных от горных разработок, и перевезти сотни тысяч тонн строительного камня, не оставив следа… где эти дороги? Неужели засыпаны песком? Не может быть. Здесь даже подходов к храму не видно… Не по воздуху же переносили многотонные гранитные блоки…
Ранги сделал шаг назад и почувствовал, что падает…
Лабовиц повел стволом и плавно нажал на спуск.
— Дан-н-н! — отозвался карабин, и змееногий мышелов свалился с дерева и остался лежать, выделяясь издали на сером фоне травы яркой пятнистой окраской.
— Ловко! — прищелкнул языком Свиридов. — Метров семьсот?
— Километр, ближе он нас не подпустил бы. Беги скорей, через полчаса он очнется и ты не успеешь с программой. Я бы не хотел стрелять в него еще раз.
— Ему же почти не больно, снотворное действует мгновенно.
— Какая разница?
— Охотничек! — фыркнул Свиридов, передвинул сумку с приборами на живот и рысцой побежал в распадок, стараясь не терять из виду дерево с гнездами древесных мышей. Издали оно напоминало новогоднюю елку, украшенную бриллиантовыми шарами.
Лабовиц лег на спину, придвинув к ноге карабин, заложил руки за голову и стал смотреть в легкое летнее небо — на Быстрой оно было удивительно густо-синего цвета; голубое око светила только подчеркивало его синеву.
Через двадцать минут вернулся Свиридов и привел с собой невысокого, приятной наружности человека, одетого в вязаную безрукавку и белые шорты. В одной руке тот держал цилиндрик камеры для объемной видеосъемки, в другой — ремни антиграва.
— Эрнест Гиро, — представился незнакомец, наклоняя голову.
— Турист, — отдуваясь, сказал Свиридов. — Вчера с Земли, на «Римане».
— Очень приятно. — Лабовиц привстал, называя себя. — Вам повезло, насколько берусь судить? Ведь пассажирского сообщения с Быстрой еще нет, а «Риман» — крейсер погранслужбы.
— Едва ли это можно назвать везением, — пожал плечами Гиро. — Я в общем-то не турист… пограничник, член экипажа «Римана».
Свиридов с удивлением уставился на робкого с виду человечка, потом с видимым наслаждением сел на траву.
— Пограничник? Никогда бы не подумал… извините.
Лабовиц в свою очередь с любопытством разглядывал нового знакомого, пытаясь увидеть в нем те качества, которые соответствовали, по его мнению, работнику пограничной службы Даль-разведки. С виду неловок, неуклюж, но внешность далеко не всегда отражает истинную линию характера…
— Вам нравится Быстрая? — спросил Лабовиц после некоторого молчания.
— Красивая планета, — ответил Гиро с заминкой. — Решил полетать над лесами с камерой. Знаете, здесь леса — почти как на Земле.
— А вот он не любит летать, — проворчал Свиридов, возясь с сумкой. — И я из-за него вынужден скакать галопом по всем местным буеракам.
Гиро поднял вопросительный взгляд.
— Местная живность не любит летунов, боится, — пояснил Лабовиц. — Здесь обитают милые птички — птерольвы, напоминающие летающих крокодилов. Так что вы осторожней с полетами, могут напасть, особенно если у вас нет оружия. Удивительное дело, но они словно чувствуют, когда нет оружия. А скорость антигравов — далеко не гарантия безопасности. Ничего, пешком ходить полезно. А по какому случаю «Риман» причалил к Быстрой? Случилась какая-то неприятность?
— Вынужденная остановка, — сказал Гиро; видимо, это было в его характере — обдумывать каждый свой ответ. — Разве прибытие погранкрейсера всегда связывается с неприятностями?
Лабовиц улыбнулся. Разговор ему нравился, как и этот мягкий, по всей видимости, человек с абсолютно нетипичной для пограничника внешностью.
— Аварии и катастрофы вы считаете просто неприятностями?
— Катастрофы и аварии не в нашей компетенции.
— А что в вашей?
Гиро повесил видеокамеру на грудь.
— Все то, с чем сталкивается человек ищущий, — в космосе, на Земле, по всем направлениям изысканий.
— Психологический фронт, — понимающе кивнул Лабовиц.
— Фронт?
— Слово из лексикона двадцатого века, обозначающее линию встречи двух воюющих сторон. Недавно я читал историю мировых войн…
— Занятие, достойное охотника, — насмешливо обронил Свиридов, вытирая пот со лба.
— …и это обогатило меня некоторым военным и историческим знанием, — хладнокровно закончил Лабовиц. — Хотя охотоведу оно и необязательно. Да вы присядьте, жарко сегодня.
Гиро покосился на карабин у ноги Лабовица и, сложив антиграв, сел рядом.
— Это был самец, — сказал Свиридов, с треском захлопывая футляр какого-то прибора из своего спецснаряжения. — Теперь нужна самка.
— А чем вы занимаетесь, если не секрет? — вежливо спросил Гиро, чтобы поддержать разговор.
— Биомониторингом[12].
— Мой товарищ — эколог, — пояснил Лабовиц, — причем молодой и очень эрудированный. (Свиридов насупился.) Он изучает стереотипы поведения животных на этой планете, что входит в функции биомониторинга…
— Будет тебе, — хмуро сказал Свиридов.
— Я всаживаю в животное иглу со снотворным, — невозмутимо продолжал охотник, — а он запихивает в него тьму разного рода датчиков, вот и все.
— Интересно, — серьезно сказал Гиро.
Лабовиц засмеялся, легко вскочил на ноги и потянулся сильным телом.
— Хорошо!.. Хотя и жарковато, конечно. Искупаться бы сейчас. Ну что, пошли, эколог?
Свиридов молча встал.
— А я видел неподалеку озеро, — заметил Гиро. — Километра два отсюда. Хотите, покажу, да и сам с удовольствием искупаюсь.
— Озеро? — удивился Лабовиц. — В округе на десятки километров нет ни одного мало-мальски пригодного для купания озера.
Гиро вежливо улыбнулся, не желая возражать.
— Охотник! — съязвил Свиридов, отыгрываясь. — Тебе к карабину недостает телескопа. Ведите, Эрнест, докажем этому Фоме неверующему, что у него слабое зрение, а может быть, и память.
Гиро сориентировался и пошел напрямик через негустой, усыпанный мелкими желтыми цветами кустарник в сторону от базового лагеря экологической экспедиции. Сбитый с толку Лабовиц и повеселевший Свиридов тронулись следом.
Через четверть часа они вышли на край небольшой долины, окаймленной со всех сторон сосновым — по виду — лесом и остановились. Перед ними во всей своей хрустальной красе раскинулось большое голубое озеро, лизавшее волнами желтый песчаный пляж.
— Диво-дивное! — завопил Свиридов и первым бросился на берег, раздеваясь на бегу.
— Странно! — задумчиво сказал Лабовиц, покусывая травинку. — Могу поклясться, что раньше этого озера здесь не было.
Гиро перевел внимательный взгляд с озера на лицо охотника, словно взвешивая его слова, и снова посмотрел на озеро, в волны которого с уханьем бросился Свиридов.
— Знаете, — сказал он медленно, — мне оно тоже не нравится.
— Дело не в эмоциях… мертвое оно какое-то. На Быстрой мало надземных озер, зато все, какие есть, поросли всякой растительной мелочью. Здесь же вода чистоты необыкновенной, да и птиц не видно… и песка я у здешних озер не видел.
— Ну что же вы? — кричал им Свиридов, поднимая тучу брызг. — Вода великолепная, пресная, пить можно…
Гиро вдруг надел антиграв и сунул в руки Лабовицу видеокамеру.
— Держите. Вам не кажется, что озеро меняет цвет? Я верну вашего товарища, а вы пока снимите всю эту картину.
Он подпрыгнул и, как пущенный из пращи камень, выписал аккуратную траекторию к ныряющей голове Свиридова в сотне метров от берега. И не успел он зависнуть в воздухе, как воды озера совершенно бесшумно встали вокруг него стеной.
Реакция у Лабовица была отменной, и он отскочил прежде, чем метнувшийся к нему голубой рукав «озера» успел его коснуться. Дважды прогремел карабин и наступила тишина.
Последнее, что увидел Лабовиц, — уплывающее в небо гигантское черное яйцо, все в складках и бороздах, похожее на увеличенный в сто тысяч раз грецкий орех.
Ушли вниз отвесные стены ущелья. Горизонт накренился, брызнуло в глаза алым светом. Шедший впереди пинасс внезапно вильнул вбок, кувырнулся и, кружась, как осиновый лист, потянул к пикам Кинжального хребта. Вторая машина резко прыгнула вверх, избегая столкновения с «паутиной», но гигантская, сплетенная неведомыми пауками сеть испустила вдруг сноп ярких искр, достигших пинасса, снова перекосился горизонт…
Изображение в виоме смазалось, покрылось радужными пятнами. Грехов протянул руку и выключил проектор.
— Третья попытка за последние два месяца, — нарушил молчание, Шелгунов. — Погибли двое, во второй машине, — водитель-пограничник и коммуникатор; первый пинасс вели автоматы. «Паутины» до сих пор на контакт не идут, даже в экстремальных для них условиях.
— Мы же говорили со Свекольниковым! — Грехов резче, чем хотелось, убрал пульт в стену кабинета, нажал кнопку киб-секретаря и направился к порогу. — Прежде чем претворять идеи коммуникаторов в жизнь, он, как старший погранотряда, должен согласовывать их с руководством! Со своим хотя бы. Он что, хочет угробить контакт в самом начале?
— Меня в тот момент не было на Станции, — виновато проговорил Шелгунов. — Поэтому я ничего не знал об экспериментах с «паутинами». Есть какая-то порочная логика в том, что «паутины» — всего-навсего сторожевые автоматы цивилизации Тартара. Все эксперименты ученых направлены на проверку этого постулата. Отсюда и неудачи. А у тебя есть насчет всего этого свежие идеи?
Грехов задержался на пороге, покачал головой.
— Свежими идеями я, увы, тоже поделиться не могу. А Свекольникова предупреди, чтобы не шел на поводу у исследователей. Хотя за гибель людей на Тартаре первым я спрошу с тебя, а не с директора Станции. Ну и с него, конечно.
Они вышли к лифту, который вынес их под купол обзорной башни базы, возвышающейся на полторы сотни метров над дном кратера Аристарха. Голубовато-пепельное лезвие земного серпа заливало площадку над куполом мягким сиянием, скрадывающим тени и истинные размеры предметов. Площадка была пуста: сама башня давно устарела, стала памятником традиций земных строителей, пришедших на Луну более двухсот лет назад, и редко кто из сотрудников Управления аварийно-спасательной службы (УАСС) заходил в башню в часы отдыха.
— Меня почему-то частенько тянет сюда, — пояснил Грехов в ответ на недоумевающий взгляд Шелгунова. — Ностальгия по прошлым временам штурма Луны.
— Мне это не дано. — В голосе Шелгунова прозвучало сожаление. — Я не поэт и не лирик, но тебя понимаю. Я передам Свекольникову твои пожелания.
Грехов протянул ему руку.
Не успели они разойтись, как под куполом башни прозвучал сигнал интеркома:
— Заместителя начальника отдела безопасности вызывает секториат. Повторяю: заместителя начальника отдела безопасности вызывает секториат Управления на тринадцать ноль-ноль.
Грехов переглянулся с Шелгуновым, добрался вместе с ним к залу таймфага и перенесся в здание секториата УАСС, располагавшееся в Брянске, на берегу Десны. Ровно в тринадцать ноль-ноль по среднесолнечному времени он вошел в кабинет руководителя пограничной службы Даль-разведки Торанца.
Кубическое помещение кабинета было погружено в полутьму, озаряемую всполохами видеоселектора. Два виома показывали пейзажи знакомых планет Солнечной системы, третий отражал чей-то кабинет. Торанц, длиннолицый, длинноносый, весь словно вытянутый в длину, тронул сенсор селектора, и последний виом погас.
— Проходите. — Он кивнул на кресла. — Выбирайте место.
Грехов коротко поздоровался с присутствующими, огляделся, заметил Пинегина и сел. Петр Пинегин был начальником отдела безопасности, то есть непосредственным руководителем Грехова, уже второй год, и ровно столько же его другом. Подружила их не работа, подружил Диего Вирт, друг Габриэля с детства, хотя Диего и не работал в Управлении. Пинегин был великодушен и деликатен, в меру требователен, ценил юмор. Фигуру его, кряжистую, плотную, можно было узнать издалека по чуть косолапой медвежьей походке. При первом знакомстве Пинегин показался Габриэлю медлительным, ленивым и даже туго соображающим, но впоследствии оказалось, что это далеко не так, хотя медлительная осторожность и входила составляющей в черты характера начальника отдела.
— Прошу внимания, — сказал Торанц, хотя в кабинете и без того было тихо. Голос его был глуховат и невыразителен, но Грехов почувствовал смутную тревогу. Вызов к начальнику погранслужбы сам по себе не означал ничего особенного, совместные совещания безопасников и пограничников были не в диковину, но в том, что, кроме Пинегина и Грехова, были вызваны все начальники отделов УАСС, крылось нечто тревожное.
Торанц повозился и выключил остальные виомы. Вспыхнул белый свет. Грехов встретился глазами с Пинегиным и они одновременно подмигнули друг другу.
— Итак, — продолжал Торанц, — здесь все руководители отделов УАСС и погранотряда Даль-разведки. Как вы уже знаете, в течение прошедшей недели погранслужбой второго сектора отмечен ряд непонятных исчезновений людей. В первом случае это произошло в системе Гаммы Единорога, на второй планете системы — Юлии. Во время спасательного рейда в условиях ночной грозы исчез тяжелый танк-лаборатория типа «Мастифф» с двумя членами экипажа. Во втором случае без вести пропала группа археонавтов из пяти человек на Гийасе, третьей планете системы Альфы Единорога. В обоих случаях причины исчезновений выяснить не удалось. Спецгруппы пограничной службы второго сектора, а это специалисты высокой квалификации, не обнаружили в местах исчезновений никаких следов.
— То есть совсем никаких? — недоверчиво спросил Пинегин.
— То есть совсем.
По рядам прошло легкое движение.
— Но это еще не все. Вчера вечером получено сообщение от Дельты Орфея — как видите, это уже третий сектор — планета внутреннего пояса Быстрая. По счастью, единственный свидетель происшествия, некто Герман Лабовиц, успел перед смертью (по комнате снова прошло движение) заснять виновника, как мы теперь полагаем, всех исчезновений, вернее, похищений. Двух мнений здесь быть не может: мы столкнулись с проявлениями неизвестной и, весьма вероятно, разумной жизни. Посмотрите снимки.
Торанц положил руку на панель своего стола-пульта, и стенной виом воспроизвел перед ними один за другим объемные голографические снимки: сначала удивительное синее озеро с купающимся в нем человеком, потом то же озеро, сворачивающееся в полупрозрачный кокон, и наконец гигантское — судя по визирным меткам — черное сморщенное яйцо. Форма конечного продукта трансформации «озера» ничего не говорила ни пограничникам и спасателям, ни представителям Института внеземных культур.
Торанц из-под насупленных кустистых бровей оглядел людей.
— Налюбовались? Ну и каковы же мнения?
— Мнениями делиться рано, — прозвучал сзади Грехова знакомый голос. Он оглянулся и встретил спокойный взгляд светло-серых глаз Диего Вирта. — Возникает вопрос другого рода. Созвездие Единорога бедно звездами и планетами, как, впрочем, и система Орфея. Ни на одной из планет обеих систем нет неизвестных и тем более разумных форм жизни; открыты планеты давно и исхожены экспедициями вдоль и поперек.
— Неизвестная форма жизни не обязательно должна быть планетарной, — сухо сказал Торанц. — В том, что исчезновение хотя бы последних двух человек — не случайное явление, вы убедились. Как я уже сказал, двух мнений быть не может. Другое дело — кто совершил нападение? Неизвестное науке хищное существо или же разумные повелители машины с колоссальными возможностями к трансформации? Для конкретности руководство погранслужбы предложило назвать эту машину… или существо, не суть важно, сверхоборотнем. Ибо превратиться в озеро так, чтобы оно для сенсомоторных реакций человека было неотличимо от настоящего, может только суперподражатель.
На пульте зашелся писком зуммер. Торанц включил Дежурную линию связи, виом отразил серо-фиолетовую пустыню, фиолетовое небо и двух человек в одинаковых белых комбинезонах и унтах, стоящих под прозрачным куполом станции связи.
— Корабль готов, — сказал один из них. — Скоро ждать пассажиров? И сколько их будет?
— Около пятидесяти. Жди через три часа по своему ТФ-каналу. Экипаж предупрежден?
Человек то ли кашлянул, то ли засмеялся.
— Что ты имеешь ввиду?
— Неразглашение тайны, — серьезно ответил Торанц.
Снова тот же смешок.
— В рамках инструкции.
— Стандартно отвечаешь.
— Каков вопрос; таков и ответ. Не беспокойся, не в первый раз идем в поиск, жду гостей.
Человек махнул рукой, Торанц вырубил связь, мельком посмотрел на часы и нахмурился.
— Вопросы есть?
— Я понял так, что все три случая произошли в разных звездных системах, — нарушил молчание Пинегин.
— Это не вопрос, а утверждение. Если наши предположения верны и все три похищения совершены сверхоборотнем, несмотря на то, что расстояние между посещенными им системами значительны — от четырех до одиннадцати световых лет, — факт передвижения сверхоборотня в пространстве со скоростью наших крейсеров имеет колоссальное значение! Если же сверхоборотень — порождение агрессивной цивилизации, опасность настолько велика, что недооценка ее граничит с преступлением. Мы уже на собственном опыте знаем, на опыте земной культуры, что выход в космос может совершить и цивилизация, не решившая на своей планете всех социальных противоречий. Отсюда и выводы.
— По-моему, пограничники подкинули нам хорошую свинью, — шепнул Пинегин на ухо Грехову. — Ситуация неординарная.
— Нештатные ситуации всегда необычны, а эта и впрямь таит резервы неожиданности, — отозвался Грехов.
Торанц посмотрел в их сторону, но прерываться не стал.
— В связи с появлением сверхоборотня сегодня состоится заседание Совета безопасности, но ситуация столь тревожна, что требует немедленных действий. Считайте, что вы уже начали операцию. В распоряжение поисковых групп, несмотря на огромные энергетические потери, связанные с широким пространственным поиском сверхоборотня, отдаются два крейсера А-класса «Ильмус» и «Риман». Командира «Ильмуса» Виктора Ненарокова вы только что видели. Руководителем операции назначается начальник отдела безопасности Петр Пинегин. Основная нагрузка, естественно, ляжет на безопасников («Что я говорил?» — шепнул Пинегин Грехову) и на погранотряд Вирта, ибо он начинал поиск, но всем остальным начальникам служб необходимо подготовить оперативные группы по четыре-пять человек из числа самых опытных специалистов. Группы должны быть укомплектованы аппаратурой и готовы к вылету в течение суток. Сбор на Титане у резервного ТФ-приемника, шифр я дам. Все. Грехову, Пинегину, Вирту и ученым остаться.
Кабинет почти опустел, оставшихся вместе с названными и представителями ИВКа оказалось всего шесть человек.
— Продолжим, — сказал Торанц, хмуря брови. — Времени до обидного мало. Начать вам придется с оповещения населения поселков, станций и лагерей экспедиций в тревожной зоне Рукава, особенно там, где уже поставлены таймфаги, об опасности свободных поисков и выходов вообще. Пусть свернут на время исследования, туристские турне и прочее. Эта часть операции должна пройти в строжайшей тайне. Объявить по всеобщей информсети о появлении сверхоборотня, об опасности прямых контактов с ним мы не можем по той простой причине, что это вызовет обратный эффект: десятки, если не сотни, юнцов, молодых сорвиголов тотчас же устремятся на поиски сверхоборотня — слово «дисциплина» не всегда в почете у юных любителей, острых ощущений — и не только раскроют неведомому врагу… ну, может быть, не врагу, не знаю, — наши планы и сорвут операцию, но и подставят себя под удар, защиты от которого мы не знаем. Помните о Большом радиовсплеске — вспышке на Солнце, случившейся сорок лет назад? Тогда в поток мощного корпускулярного излучения попали многие сооружения Меркурианской и Венерианской зон, об опасности лучевой волны было передано по глобальному видеовещанию и в результате сотни энтузиастов, самодеятельных спасателей, кто на чем мог, устремились к Солнцу, тут же попадая в положение пострадавших — Торанц помолчал. — Среди этих горе-спасателей был и я…
— Порыв их понятен, — после некоторого оживления сказал Диего Вирт, — но допустить подобное в нашем случае нельзя. Хотя, честно говоря, я не верю, что тайна о появлении сверхоборотня просуществует долго. Слухи имеют обыкновение просачиваться даже сквозь вакуум быстрее света.
Торанц едва заметно поморщился.
— Допустим, но именно поэтому и нет времени на обсуждение гипотез. Все таймфаговые станции в тревожной зоне мы, конечно, поставим под контроль, остальное будет зависеть от вас, как ни тривиально подобное заявление. Думаю, на отдел безопасности ляжет дополнительная обязанность снабжать отряды обученными работе в сверхтяжелых условиях специалистами, в том числе и следователями. Петр, какого рода специалисты понадобятся в первую очередь?
— Пока никакие, — ответил вместо Пинегина Грехов. — Для начального этапа операции нужны люди с универсальной подготовкой, как технической, так и коммуникаторской, и у вас и у нас в отделах таковых достаточно. В дальнейшем, возможно, понадобятся консультанты ИВКа по экзобиологии, ксенопсихологии, истории.
— Наши мнения совпадают. — Торанц встал из кресла, седой, угрюмый, кругами заходил по кабинету. — Консультанты ИВКа перед вами. Сергиенко, ксенопсихолог-универсалист.
Широкий, костистый старик с прозрачно-голубыми глазами привстал и слегка поклонился. Грехов знал его давно.
— Нагорин, экзобиолог и врач-универсалист.
Рослый, с коротким ежиком волос, врач напомнил Грехову Сташевского: тот же взгляд исподлобья и жесткие губы. Сташевский… На миг защемило сердце: Сташевского не было рядом уже четыре года, со дня его гибели на Тартаре.
— Распределить обязанности сумеете сами. — Торанц остановился, услышав зуммер вызова. Быстро подошел к пульту и сердито отключил сигнал. — Я же просил не соединять!
— Детали обговорим в рабочем порядке, — подтвердил Пинегин.
— В таком случае все свободны. На вас, Габриэль, кажется, возложена работа с Тартаром? Насколько она важна?
— Думаю, на время операции с ней справится руководитель группы Шелгунов. Он в курсе всех трудностей.
— Хорошо. Петр, вы задержитесь на минуту…
Грехов вышел первым, подождал Диего и пошел рядом.
— Не ожидал, что придется работать вместе. Но задание не из простых. Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…
— Но там гибнут люди! — отозвался Диего, обнимая миниатюрного — сам он был на полторы головы выше — Грехова за плечи. — Если гибнут люди — это отвратительно! Понимаешь, я влип в это дело случайно: прибыл на «Римане» к Быстрой — обычная погранпрофилактика, и тут случай с Эрнестом Гиро и Лабовицем, можно сказать, прямо на наших глазах!.. Ты в отдел? Тогда нам по пути, обещал Анне навестить ее родителей. Кстати, как Полина? Где она сейчас?
— Дома, готовится к родам. Мы наконец решились…
— Поздравляю! И кого ждете?
— В этом наши желания и мнение диагноста совпадают: сына.
Несколько дней крейсеры УАСС и погранслужбы — «Ильмус» и «Риман» — «пахали» пространство в кубе с ребром в десять парсеков. Все немногочисленные планеты этой бедной звездами области космоса были обследованы тщательно и придирчиво, но чуда не произошло: разумных существ, которым приписывали создание сверхоборотня, ни на одной из планет, а также и вне планет, не оказалось. То ли сверхоборотень пришел сюда издалека, то ли маскировался столь успешно, что земная техника не могла его обнаружить, то ли гипотеза о самом сверхоборотне оказалась несостоятельной. О последнем не говорили вслух, но многие участники поиска склонялись именно в пользу этого соображения.
А на шестой день похода сверхоборотень объявился у Беты Зайца, на три парсека в стороне от направлений поиска.
Разведмодуль Грехова заканчивал патрулирование системы небольшой зеленой звезды, имевшей лишь кодовый номер в звездном каталоге, когда прозвучал сигнал срочного вызова, и появившийся в виоме Пинегин коротко сказал:
— Всем срочно на крейсер!
Грехов переглянулся с пилотом, и тот молча привел в действие автоматику возвращения.
Через минуту они уже выводили свой иглообразный кораблик из фокуса приемной антенны крейсера, пронзив около двух световых лет. Пока модуль отрабатывал команды финиш-робота. Грехов любовался корпусом «Ильмуса», излучающим ровный оранжевый свет; в настоящее время походный диск корабля оброс шестью лепестками силовых антенн и напоминал исполинскую ромашку…
Крейсеры А-класса создавались как аварийно-спасательные корабли и корабли сверхдальней разведки. Они сами могли создавать «мнимые» коридоры — основы мгновенной таймфаговой связи. Но в то время, как система стационарной ТФ-связи имела и передатчик и приемник, разнесенные на необходимые расстояния, и все время поддерживала открытые каналы между ними, — крейсеры создавали векторные коридоры, по которым и передвигались они сами и корабли маневренной разведки в пределах двух-трех парсеков. А поскольку для поддержания векторного коридора требовалось энергии на порядок больше, чем для двухстороннего, крейсеры были мощными кораблями. Диаметр диска «Ильмуса» достигал трех километров, корпус «Римана» — двойной конус — был в полтора раза крупнее.
Один за другим вынырнули ниоткуда модули других групп: мелькнули и пропали беззвучные вспышки инверсионных переходов. «Ильмус» втянул все аппараты в ангар и погасил маяки.
В экспедиционном зале, где уже сошлись командиры поисковых групп, Грехову стала известна причина срочного свертывания поисков. Сверхоборотень снова показал зубы, причем буквально под носом у экспедиции. Объявился он у Беты Зайца, звезды, известной землянам под названием Арнеб. Эта небольшая желтая звезда имела семью из четырех планет. Одна из них, покрытая карликовыми лесами, пользовалась славой курорта и заповедника. Именно на ней сверхоборотень и показал еще раз свои возможности.
Он опустился вблизи северного полюса. Когда и как он там появился — не видел никто: ни отдыхающие, ни многочисленные планетарные службы, ни астрономические станции. Факт тот, что проник он на планету незамеченным и изобразил нечто вроде разбитого космического корабля, который и обнаружила семья Стенсенов.
Первым его увидел шестилетний Иво и рассказал отцу. Вдвоем они смело пошли на штурм древней межзвездной развалины — были уверены, что корабль оставлен нарочно, как памятник погибшим, — и… Миссис Стенсен видела все со стороны и успела сделать несколько снимков «разбитого корабля», а также поймала момент, когда он внезапно свернулся в чудовищное черное яйцо…
Ее нашли потом возле триера, пораженную неизвестным видом лучистой энергии. В сознание она так и не пришла.
— Каким же образом узнали, что именно сын первым заметил сверхоборотня? — спросил Грехов.
— Инфор, — коротко ответил Сергиенко. — Миссис Стенсен была профессиональным корреспондентом агентства передачи новостей и успела записать несколько фраз для репортажа. Случай уникальный!
— Здесь много непонятного, — проговорил Диего Вирт. — Во-первых, сверхоборотень допустил явную ошибку, не подождав, пока третий свидетель его «открытия» не войдет в него. Во-вторых, стартуя, он вдруг оставляет следы, голограф с его изображением и инфор, что является для него прямой утечкой информации. Все это указывает либо на узколобость автомата — в таком случае сверхоборотень всего лишь автомат, действующий по программе, — либо на странность логики существ, создавших его и не боящихся, что их раскроют, если они сами находятся на его борту. Но тогда получается явное противоречие между их техническим потенциалом и логикой действий.
— Может быть, — сказал Грехов задумчиво, — сверхоборотня кто-то спугнул? Отсюда и его ошибки — торопился.
— Допустим, согласен, могли и спугнуть. Но ведь и на Быстрой, и у Дельты Орфея произошло то же самое. Третий человек, не попавший в загадочные апартаменты сверхоборотня, успевает заснять его, и снимки эти доходят до нас. Совпадения?
— Это можно проверить. — Пинегин повернулся к пульту команд. — Я дам запросы на Быструю и на Арнеб-3, какие события происходили там во время похищений. — Он набрал шифр и отдал приказание инженерам связи корабля. Потом повернулся к остальным.
— Продолжим. У Беты Зайца нам делать нечего. Местные власти собственными силами прочесали планету и окрестности звезды, сверхоборотня там, естественно, не оказалось. У кого есть предложения, рабочие гипотезы? Оборотень действует рядом с нами, а мы его не видим и не знаем, что он предпримет в следующую минуту. Мнение Диего мы выслушали, кто еще?
— Непонятно также, почему именно человек заинтересовал его, — сказал сосредоточенный Нагорин. — Сравнительно недалеко, в нескольких парсеках есть система, населенная расой Орилоуха… Или то, что сверхоборотень наткнулся на землян, случайность? Но самое поразительное — ни одной попытки вступить в контакт, ничего похожего на научное исследование!
— Мы избаловались, — усмехнулся Сергиенко. — Все нам доступно, мы кажемся себе могучими и непобедимыми. Галактику считаем собственным двором, и в результате появляется сверхоборотень и на своем языке поясняет: нет, ребята, космос — это не увеличенная до бесконечности Земля, это иное качество, и населен он такими существами, логика жизни которых принципиально отличается от человеческой! А может быть, причина похищений, наоборот, столь банальна, что наш увлеченный высокими материями ум просто пропустил готовое объяснение.
— Например, людей ловят для приготовления особого деликатеса, — предложил Нагорин без тени юмора. — Контакт, но, так сказать, чисто гастрономический.
— Разве первый раз мы спотыкаемся о свои заблуждения? Вспомните Тартар…
«Сергиенко вовремя упомянул Тартар, — подумал Грехов. — Нелишне вспоминать Тартар почаще. Там остался Сташевский… и многие другие. Я помню страх и боль, я дважды воскресал после Тартара… Тогда я был просто исполнителем, а теперь мои ребята, безопасники, ненамного моложе меня, идут туда выполнять то, что не выполнил я, и теперь я понимаю Кротаса, который не выдержал нервной нагрузки руководителя и ушел из Управления… Я помню Тартар и потому, что не забывал его, забыть его нельзя, для меня он надолго останется точкой отсчета времени взросления. Но если там мы споткнулись о собственное незнание, что оправдывало нас социально, то теперь мы не имеем права спотыкаться, ибо никто и ничто нас не оправдает, пока гибнут люди…»
— Все мы помним Тартар. — Пинегин рассеянно пригладил прядь русых волос на лбу. — Если у вас нет предложений, то послушайте мое. Пока «Риман» обследует окрестности Арнеба, у нас есть шанс опередить сверхоборотня.
Торанц вопросительно поднял брови.
— Как?
— Первое появление сверхоборотня предполагается у Гаммы Единорога, так? Потом была Альфа Единорога, потом Дельта Орфея, и наконец. Бета Зайца. А теперь соедините эти системы линией. Что получается? Идеальная прямая, вектор, идущий откуда-то из внегалактического пространства. И если это не случайное совпадение, то следующего появления оборотня следует ожидать…
— У одной из звезд Зайца, — закончил Диего Вирт, проделав в уме быстрый расчет.
— У Тэты Зайца, — согласился Пинегин. — Конкус, красный карлик с единственной геоподобной планетой. Теперь давайте обсудим план действий…
«Задача усложняется, — думал Грехов. — Предстоит, наверное, блокировать целую планету! Хватит ли двух наших крейсеров и полусотни модулей? Что, если предположение Петра не отражает истины? Что тогда? Где искать сверхоборотня? И кто он? Пришелец из глубины метагалактики? Случайный гость? Или наоборот — хозяин?»
Он невольно посмотрел на черный провал главного виома, открытого на бедную звездами область пространства.
«Ильмус» плавно изменил ориентацию и замер перед прыжком, пока автоматы рассчитывали тончайшие процессы таймфагового режима.
Невидимой и неслышимой тенью модуль скользнул над сплошным морем тумана, окунулся в него целиком. Едва ощутимая дрожь корабля ушла в корму, он медленно и плавно развернулся в положение финиша и замер. Пилот включил обзорный виом, и словно водопад мутного молока хлынул в рубку — туман был непроницаем.
Грехову показалось, что он одновременно ослеп и оглох. Он даже протер глаза и потряс головой, избавляясь от наваждения. Но это длилось лишь несколько мгновений. Туман заговорил. В его речи слышались вздохи, тяжелые шаги, мокрые шелесты, шлепки по воде и долгое булькающее пыхтение…
Утро в этом мире без конца и без начала уже наступило, серо-белое и безотрадное, но рассеять туманный слой, плотный, как желе, было не в силах. Модуль оказался в белесом нигде без неба и земли, лишь виом спутника-сторожа, сброшенного перед посадкой, показывал над сплошным плесом тумана изломанную дугу горного хребта, словно плавающего в воздухе невесомой громадой.
Грехов представил, как на планету сейчас со всех сторон садятся корабли десанта, и унял поднявшееся было волнение. В ходовой рубке, кроме него, располагалось еще одиннадцать человек и пилот, поэтому рубка представляла собой зрелище странное и не радующее глаз, особенно для пилота Саши Леха. Но если бы можно было сюда впихнуть еще с десяток оперативников. Грехов сделал бы это не задумываясь, так как модули садились на расстоянии в пятьсот километров друг от друга, и двенадцати человек для контроля гигантского квадрата суши в двести пятьдесят тысяч квадратных километров было слишком мало, несмотря на отличное техническое оснащение групп. Даже сотни человек, наверное, было мало. «Риман», высадив свои засадные отряды, умчался к Земле за помощью, но успеет ли он до появления сверхоборотня, никто не знал.
— Сначала небольшой инструктаж, — сказал Грехов негромко. — Касается всех, руководителей патрульных групп тоже. Вот карта нашего квадрата. — Он включил проектор и развернул цветную объемную карту района патрулирования. — Группе Шебранна: район от западного склона хребта до Чероки-озера.
Рубиновые линии отчеркнули на карте квадрат группы.
— Группе Танича: от реки Воскрешения до цепи морен Форта Надежды. Дальше иду я. Особенно внимательным надо быть тебе, Алеша. У тебя там туристский кемпинг, и хотя люди предупреждены…
— Все будет, как надо, командир.
Грехов поморщился и запнулся, тонкое живое лицо его стало непривычно хмурым и неприветливым.
— Люди предупреждены, но риск не уменьшается, причем риск смертельный. Конкретных примет сверхоборотень не имеет, поэтому о любых, пусть самых неожиданных ассоциациях немедленно сообщайте мне. Главное — упредить оборотня, найти его прежде, чем он успеет поймать очередную жертву. Хочу предупредить также: знаю, стрелять вы умеете, так вот — стрелять только в случае прямой угрозы для жизни. Понятно?
— Понятно, — ответил за всех скучающий Шебранн. Грехов внимательно посмотрел на него, но промолчал. Он обратил внимание на поведение пограничника еще на крейсере. Шебранн работал у Вирта, ничего существенного о его характере Грехов не знал, но помнил предупреждение Диего, что, Шебранн пограничник опытный, хотя и не без некоторой рисовки. Что ж, поживем — увидим.
— Теперь экипировка.
Грехов кивнул, пилот вскрыл в полу рубки люк багажного отсека.
— Антигравы.
Лех опустился вниз, и через минуту манипулятор подал из-под пола связку ремней крест-накрест, скрепленных квадратными пряжками излучателей.
— Экзоскелетные пленки…
Лех достал ворох коричневых толстопленочных костюмов, увеличивающих силу человеческих мышц.
— Рации и оружие.
Рации представляли собой дырчатые шлемы с наушниками, оружие — пистолеты «универсал», привлекающие внимание хищной и грозной красотой.
— Вылет через полчаса. Сейчас всем полная медицинская профилактика, без исключений. Еще раз спрашиваю — всем все понятно?
— Ясней ясного, — сказал, Шебранн. — Одно непонятно: зачем нам экзоскелетон? Лишний вес. Мы и сами не хлюпики.
У Грехова сузились и расширились крылья тонкого носа. Несколько секунд он молчал, потом неожиданно усмехнулся.
— Лишний вес, говорите? Подойдите ко мне.
Шебранн пожал плечами и протиснулся между креслами к пульту управления. Он был на две головы выше и чуть ли не вдвое шире командира, и Грехов снова усмехнулся в душе, зная, насколько обманчив его мальчишеский вид.
— Вот моя рука, согните в локте… так. Возьмите мою, упор в ладонь, а теперь попытайтесь пережать мою руку вниз.
Шебранн откровенно улыбнулся, оглядываясь на оживившихся товарищей, которые продвинулись ближе, ожидая необычного состязания. Забара и Лех, знавшие силу командира, переглянулись.
— Начинайте, — кивнул Грехов, — смелее…
Шебранн осторожно нажал, боясь сломать хрупкую, по сравнению со своей, руку Грехова. Тот даже не пошевелился. Тогда он нажал сильнее — никакого результата! Покраснев от досады, пограничник напряг мышцы в полную силу — рука Грехова и он сам казались отлитыми из металла.
— Все? — буднично спросил начальник отдела, будто вовсе не он сопротивлялся мощному натиску соперника. Потом медленно оттеснил руку, Шебранна влево и дожал.
— Теперь понятно, зачем экзоскелетон?
Красный и злой, Шебранн вскочил с пола, растирая запястье правой руки. Во взгляде его читалось недоумение.
— Вы, наверное, заранее надели на себя экзопленку.
— Обыкновенный рабочий костюм. Кстати, вешу я при моем росте сто с лишним килограммов. А виновато в этом феномене мое детство. Наверное, мало кто из вас помнит аварию на «Дерзком»? Я родился на этом корабле и десять лет рос в поле тяготения в три раза превышающем земное… Ну ладно, это все дела давно минувших дней. А усилители силы мышц нам очень могут пригодиться, потому что никто не знает, во что или в кого превращается сверхоборотень. Забара и вы, Шебранн, останьтесь. Группу Шебранна поведете вы, Ивадари. Пожалуй, так будет лучше. Сам он пойдет со мной. Если нет вопросов — в дезкамеру!
Ходовая рубка постепенно опустела, груда снаряжения на полу растаяла. Грехов подождал, пока закроется люк, и посмотрел в лицо Шебранну.
— Мне не нравится ваша амбиция. В деле, которое нам предстоит, слишком много неизвестного, поэтому я не имею права рисковать, посылая старшим патрульной группы несдержанного человека.
Пограничник побледнел, уши его, наоборот, вспыхнули.
— Я мог бы вообще отстранить вас от операции, — продолжал Грехов холодно, — но, во-первых, катастрофически не хватает людей, а во-вторых, за вас поручился Диего Вирт, а ему я верю.
Габриэль отвернулся и щелкнул пальцами, переводя взгляд на пульт. Пилот понял, что нужна связь с крейсером.
— Пойдете со мной, — закончил командир отряда. — Все, что я говорил на инструктаже, вы обязаны выполнять безоговорочно, и мой вам совет: не щеголяйте своим послужным списком и не делайте вид, что вам сам черт не брат! Это не принято даже среди стажеров. Вы поняли меня?
Шебранн молча отвернулся.
— Крейсер на связи, — сказал Лех.
— Хорошо, — сказал Пинегин, выслушав краткий отчет Грехова, и отвел в сторону свои мрачноватые, близко посаженные глаза. — Связь со мной с этого момента держи лишь в случае крайней необходимости: кто знает, на что еще способен сверхоборотень. Может, он пеленгует и ТФ-передачи.
— Как дела у Диего?
— Все в порядке. Он только что спрашивал о тебе. Кстати, ты особенно в бой не рвись, мне нужны лишь сведения о появлении оборотня, а не лихие погони со стрельбой. Как говорили раньше: вперед не суйся, сзади не оставайся, в середине не толкайся, но…
— …инструкцию знай! — без улыбки докончил Грехов. — Инструкцию я знаю. Лучше скажи, ученые могут наконец определить, что такое сверхоборотень? Трудно бороться с неведомым противником. У нас же куча представителей ИВКа: Сергиенко, Талгревенн, Нагорин. Они-то почему не подключаются?
— Они давно подключились, но информации, сам знаешь, — кот наплакал. Кстати, откуда тебя знает Сергиенко? Он тут мне все уши прожужжал, распевая тебе дифирамбы.
— По Тартару.
Пинегин кивнул и перевел разговор на другую тему. Он знал, какую роль сыграл Грехов в конфликтной ситуации контакта на Тартаре.
— Ты ждешь чего-то еще? — спросил он. — С Землей связи пока нет, на время операции. Я понимаю, Полина… Попробуем связаться через ретранслятор, я потом дам знать. Не волнуйся, все будет хорошо.
Грехов прищурился, слабо усмехнулся.
— Философ ты, однако…
Посидев минуту, он протянул руку и выключил связь. Тень грусти промелькнула на его лице так быстро, что ее заметил только сидевший рядом внимательный Игорь Забара.
— Вот и наша минута пришла, — проговорил наконец заместитель начальника отдела, — уходить и прощаться без слов…
Они уходили последними.
Туман у модуля так и не рассеялся: то ли корабль сел в болотистой низине, то ли это было особенностью местной природы. Обходя круглое тело модуля, Грехов спугнул стайку каких-то молчаливых существ и включил антиграв.
Все трое выскочили из туманного одеяла прямо под серебристым шариком телезонда и направились в сторону моренной гряды под названием Форт Надежды, к границе подконтрольного группе района.
Всем участникам операции пришлось выучить с помощью гипнопеда планетографию своего участка, поэтому в рельефе проплывающей под ними местности Грехов разбирался хорошо. Над рекой Воскрешения он уверенно повернул навстречу встающему светилу.
Редкие туристы и многочисленные исследователи посещали эту планету просто: входили в кабину таймфага на Земле и спустя мгновение выходили из кабины приемного таймфага на планете. Но именно присутствие на Конкусе стационарного ТФ-комплекса и увеличивало опасность положения: несмотря на то, что пассажирское сообщение Конкуса с Землей было временно приостановлено, все же сверхоборотню самым удобным для засады местом являлся таймфаг, а также поселки исследователей и туристов вокруг него.
Снизившись над сплошным лиственным покровом сельвы, Грехов оглянулся, но найти место посадки уже не смог: сзади до горизонта тянулась однотонная стена серого тумана, смыкающаяся с такой же однообразной стеной небосклона. Все на этой планете казалось серым или бесцветным, то ли из-за эффекта освещения, то ли в действительности мир Конкуса имел серую окраску.
Экзоскелетный костюм почти не увеличивал массивность и объем человеческого тела, и двести километров до Форта Надежды они преодолели за три четверти часа. Отсюда и следовало начинать патрульное барражирование вдоль полосы обитаемой земли, в центре которой находилась станция ТФ-сообщения.
С воздуха моренный вал, источенный эрозией, действительно напоминал полуразрушенные каменные постройки, вернее, многокилометровую каменную стену с бойницами и башнями, и Грехов понял планетографов, давших следу древнего ледника название Форт Надежды.
У одной из башен они спланировали на почву, и Грехов проверил связь с остальными группами. Все складывалось нормально: спасатели и пограничники начали патрулирование, ничего подозрительного за это время не наблюдалось.
— Пойдем и мы, — сказал Грехов, оглядывая напарников. Шебранн был хмур и рассеян, но и это было в порядке вещей. Главное, чтобы урок пошел впрок. Второго спутника, Забару, Грехов знал давно и был спокоен за него во всех смыслах.
— Вперед пойду я и… Шебранн. Ты, Игорь, пойдешь страхующим. Следи не столько за обстановкой, сколько за нами. Держись метрах в двухстах, но не отставай.
— За тылы не беспокойся, командир.
— Поначалу, думаю, осмотрим таймфаг и его окрестности. Потом поселок биологов и всю остальную территорию. Ну, вперед!
Грехов полого поднялся в воздух, сориентировался и направился к небольшому ржавому облачку на горизонте — единственному объекту, нарушающему серую «гармонию» Конкуса в этом районе.
ТФ-комплекс открылся неожиданно за крепью пузырчатых растений в котловине: голубая искусственная платформа с жилыми коттеджами, эллингом для прогулочных аппаратов и техническим центром. Самой примечательной чертой комплекса была приемная ТФ-камера, построенная в стиле «модерн» — эллипсоид, рассеченный тремя плоскостями. Передающая камера была построена в стиле «ретро» — миниатюрный замок с зубчатыми стенами и башенками.
Грехов посмотрел на часы, хмыкнул и опустился за полкилометра до платформы, жестом давая понять Забаре, что тот должен остаться здесь.
— Пройдемся пешком. Посмотрим издали на эллинг, камеры, генераторы. Потом проверим границы квадрата.
— Вид у нас довольно подозрительный, — сказал Шебранн, похлопав по упругой пленке экзоскелетона. — Не покажется ли это странным наблюдателям оборотня?
Грехова тоже беспокоил этот вопрос, но отвечать он: не стал.
Лес у ТФ-комплекса был редкий, похожий на свежую посадку. Деревья в нем достигали высоты всего двух-трех метров и напоминали пыльно-прозрачных водянистых осьминогов с ветвями-щупальцами, утыканными присосками-пузырями. В этом лесу невозможно было спрятаться, он просматривался метров на двести вперед, и тем не менее оказалось, что в нем прятались… нет, не люди. Гуманоиды — может быть, но не люди.
Разведчики успели пройти половину расстояния до платформы с таймфагом, и в это время на них со всех сторон набросились странные существа, не то заросшие густой серой шерстью, не то одетые в пушистые комбинезоны. Руки и ноги — вполне человеческие, а головы напомнили Грехову стереографии из цикла «Вещи смотрят на нас»: круглые башни с глазами-бойницами, ртом-дверью и конической макушкой-вершиной. Носов у незнакомцев не было совсем.
Грехов реагировал мгновенно, мозг работал ясно и четко, страха не было.
— Беги! — выдохнул он.
Шебранн заколебался, не отрывая взгляда от стремительно приближавшихся серых фигур.
— Пошел! — глухо рявкнул Грехов и с силой толкнул пограничника в спину. Шебранн включил антиграв, стал подниматься в воздух, но двое серых прыгнули за ним, схватили за ноги, остальные бросились на Габриэля. Оружия у них не было, и Грехов не стал вытаскивать свой «универсал». Не потому, что это было бы «не по-джентльменски», а потому что всегда помнил завет Даль-разведчиков: применять оружие только в случае прямой угрозы для жизни.
Все дальнейшее произошло в течение полуминуты.
Шебранн смог освободиться от захвата серых и свечой взмыл в воздух, подавая сигнал тревоги. Забара уже мчался к ним на полной скорости, но опоздал.
Грехов увернулся от первого нападавшего, схватил второго за шею и ударил приблизившегося сзади обеими ногами в прыжке. Падая, увлек противника за собой и с трудом перебросил через себя, удивляясь неожиданной его массе: весил серый нечеловек килограммов двести. Мгновенно вскочив, Габриэль оказался лицом к лицу с двумя оставшимися серыми, не успевшими вмешаться в схватку. Азарта не было, был холодный расчет и желание объясниться.
— Послушайте… — начал он, но договорить ему не дали. — Что же вы, ребята, так невежливы?
Выпад в живот, нырок под стремительный ответный удар второго. Еще выпад, тяжелый удар в плечо, «аж загудело!» — как сказал бы Нагорин. Еще двое сзади. Одного в лицо — извините, жестоко, но не смертельно! Второго боковым «косым флинтом», третьего на себя и сверху «цепом», полежи, дружок… Четвертый все же успел зацепить — словно молотком ахнул! Габриэль отлетел в сторону. На ногах однако удержался, помог экзоскелетон, но по достоинству оценил чудовищную силу противника. «Вот тебе и контакт! — мелькнула мысль. — Обыкновенная, ничем не спровоцированная драка!» Габриэль отступил на шаг — для обдумывания ситуации, но серый не дал на это времени. Он неуловимо быстро шагнул к человеку, рука дернулась вперед вместе с плечевым суставом, совершенно не по-человечески. Грехов уклонился от нового удара, не слыша, как Забара и Шебранн кричат «держись, командир!», перехватил длинную серую руку, завел ее за себя и вбок, одновременно делая поворот вправо. Серый переломился в поясе, и тогда Грехов рубанул его сверху по безобразно толстой шее, вкладывая в удар всю силу и мощь скелетона.
В следующее мгновение Грехов нырнул вниз, под руки очухавшихся серых, перекатился на бок и включил антиграв, дав полную тягу. От перегрузки едва не потерял сознание.
Серых внизу словно ветром сдуло, исчезли, как тени. Сквозь прорвавшиеся извне звуки конкусского вечера донесся тихий отчетливый свист, и с высоты сотни метров, куда унес его антиграв, Грехов увидел, как недалекая поверхность платформы таймфага исказилась, задрала края вверх, превращаясь в кокон, и на человека надвинулось нечто, напоминающее гигантское черное яйцо.
Удар столкновения сбросил Грехова с пути движения «яйца», прочертив дугу, он упал в заросли пузырчатого кустарника. Переворачиваясь на спину, достал «универсал», но выстрелить не успел: одолела внезапная слабость, Грехову все стало безразлично. «Уйдет!» — вяло подумал он, роняя оружие.
С громовым ударом черное пятно сверхоборотня исчезло. А еще через некоторое время яркий белый свет упал сверху и огромный диск придавил ложбину. Крейсер «Ильмус» опоздал всего на минуту.
В долине, которую только что покинул сверхоборотень, начался переполох: бежали люди, кто-то громко давал распоряжения, а над Греховым склонились два лица: недоверчиво-испуганное Шебранна и озабоченное Диего Вирта.
«Ничего, все в порядке», — хотел сказать Грехов, но сознание почему-то ускользало, он с удивлением прислушался к своему телу, не веря, что оно отказывается повиноваться…
Сознание вернулось к Грехову только спустя двое суток.
Крейсер совершал челночный поиск по трассе Тэта Зайца — Кси Голубого Колодца. Сверхоборотень ушел куда-то в этот район, ушел не один: как теперь знали люди — Передвигались сверхоборотни группой в девять-десять особей. На Конкусе они появились сразу в девяти районах, и, если бы не принятые меры, могло произойти массовое похищение людей. Но несмотря на тщательную подготовку операции и техническую оснащенность отрядов сверхоборотни ушли все до единого. Локаторы крейсера поймали их в околопланетном пространстве сразу же после выхода и почти тут же потеряли, успев засечь примерное направление бегства. Группа оборотней ушла к оранжевому карлику Кси Голубого Колодца, подтвердив тем самым гипотезу Пинегина: двигались они действительно по прямой.
В медцентре крейсера было тихо, но откуда-то до слуха долетали неразборчивые фразы, обрывки слов. Грехов сначала отнес это к слуховой галлюцинации, потом понял, что слышит голоса из динамика в углу комнаты. Тогда он приказал координатору палаты включить интерком — систему внутренней связи.
Стена напротив кровати «провалилась» в экспедиционный зал крейсера, и Грехов увидел компанию: Торанц и Джаваир, руководитель второго сектора УАСС, сидели, Диего Вирт, Нагорин и Пинегин стояли. Петр, сцепив руки на груди, рассуждал:
— Мне кажется, появление сверхоборотня не следует считать вторжением, хотя выглядит это именно так. Движутся они прямолинейно, я не понимаю, в чем тут дело, почему они так несвободны в выборе направления; о причине такой скованности можно только гадать. Появление их так же загадочно: у ближайшего звездного окружения мы не обнаружили цивилизаций. Может быть, это пришельцы из другой галактики? Правда, если обратить вектор их движения вспять, то он упрется в абсолютно свободное пространство. И хотя примерно в том направлении находится квазар Дитя Большого Взрыва, до которого около семнадцати миллиардов световых лет, предполагать, что сверхоборотень явился оттуда, несерьезно. С другой стороны, скорость движения их группы довольно высока…
— Главное сейчас не в их загадочности, — сказал бесстрастный как всегда Джаваир, щуря узкие черные глаза жителя Азии, создающие впечатление бойниц на сухой, коричневой от загара крепости лица. — Главное, что оборотни постепенно проходят бедные звездами и населенными планетами окраины Галактики и скоро вонзятся в недра нашего спирального Рукава[13]. А там, вы знаете, десятки аванпостов и поселений человечества. Это новые потери и жертвы. Кроме того, возможно, пойдут планеты, населенные существами иных цивилизаций, и за них мы теперь тоже в ответе.
— Говорите конкретно, — глуховатым голосом произнес Торанц. — Что можно сделать со сверхоборотнями и какие средства может выделить Земля на эту операцию?
— Любые! — раздался высокий, с металлическими обертонами голос из затемненного угла зала. Человек встал, и Грехов узнал Банглина, заместителя председателя Высшего координационного Совета Земли (
Банглин вернулся в кресло, помолчал и спросил:
— Почему же, однако, все девять оборотней ушли от нас? Столько усилий — и впустую! И еще это странное происшествие с группой Грехова… Кстати, почему заместитель начальника отдела лично участвовал в операции? Не хватает специалистов?
Пинегин нахмурился.
— Специалистов такого класса действительно мало, хотя я и не одобряю его решения. Что касается срыва операции… Сверхоборотни взлетели до того, как мы узнали, где и в качестве кого они прячутся. Мне кажется, они централизованно получили сигнал от одного из своих приятелей на орбите. Этот оборотень мог заметить что-то подозрительное из космоса, как было уже два раза — мы проверили случаи на Быстрой и Арнебе-3. А с Греховым действительно произошел интересный случай, и необъяснимый.
— Не из-за действий ли этой группы все остальные оборотни встревожились и ушли?
— Нет, — уверенно возразил Пинегин. — Габриэль Грехов действовал абсолютно правильно и сделал все, что мог.
— Понятно. — Банглин погрузился в размышления. — Так что, по-вашему, представляют собой эти серые драчуны?
— Есть целых три гипотезы на этот счет, — вступил в разговор Нагорин. — И все три, — он помолчал, подбирая формулировку, — одинаково уязвимы. Первая: серые люди — название условно — существа, захваченные оборотнем на его пути. Вторая — это «люди для контакта», нечто вроде роботов или биороботов, существующих для переговоров с людьми. И третья гипотеза: серые люди — члены экипажа сверхоборотня, его строители или повелители. Почему они напали на Грехова, с какой целью, — неизвестно.
— Любопытно, — сказал Банглин. — Ну, а какая, по-вашему, гипотеза ближе к истине?
Грехов почувствовал головокружение и некоторое время отдыхал, потеряв нить разговора. Ответ Нагорина он пропустил, но затем говорил Сергиенко, совершенно не изменившийся за четыре года, истекшие с момента первого штурма Тартара.
— Мы знаем, — сказал он, — что сверхоборотни путешествуют группой. Мы знаем, что они могут превращаться в любое материальное тело, вплоть до, казалось бы, непредставимого — в озеро! Размеры их колеблются от сотен метров до одного километра, такова оценка машин. Скорость передвижения в космосе лишь немногим уступает скорости наших кораблей в ТФ-режиме, хотя расчеты мои неточны: я считаю скорость оборотней по их появлению у звезд, а ведь они, наверное, не сразу начинают охоту, определенное время тратится на разведку и подготовку. Таким образом, скорости их огромны, что указывает на энергетическую независимость. В сущности, мнение моих коллег и мое собственное таково: сверохоборотень — аппарат, управляемый разумными существами. Происшествие с Греховым, на мой взгляд, подтверждает это достаточно основательно.
— И все же что-то здесь не так, — задумчиво сказал Торанц. — До сих пор поведение оборотней было так прямолинейно, что разумным его не назовешь. А нападение серых людей, живущих в сверхоборотне, только подтверждает их низкий уровень. Что кроется за нападением? Какая цель? Захват в плен? Это можно было бы сделать гораздо проще и изящней, без кулаков и приемов, устаревших более двухсот лет назад. Какое-то странное несоответствие логики: колоссальная мощь соседствует с примитивностью способов ее использования!..
Грехову не суждено было выслушать всех участников оперативного совещания. В комнату вошел врач, выслушал сообщение киб-диагноста и, несмотря на слабый протест больного, выключил виом.
Через три дня крейсер прибыл в систему Кси Голубого Колодца. По мнению Грехова, название для созвездия, состоящего из дюжины желтых, оранжевых и красных звезд, было выбрано неудачно.
К тому времени Габриэль был уже почти здоров. Разряд неизвестного излучения, которым окатил его сверхоборотень на прощание, оказался слабым и не затронул основных нервных центров.
Оранжевый карлик Кси Голубого Колодца не имел официального названия, только регистрационный номер, зато владел обширной планетной системой в двенадцать планет и двумя поясами астероидов. Одиннадцать внешних планет походили на древний Плутон — снежно-ледяные облака, не успевшие сформироваться в «настоящие» плотные планеты, и лишь ближайшая к звезде обладала атмосферой и хилой растительностью. Поселений землян здесь не было, только вблизи экватора некогда разведчики — причем разведчики другой цивилизации, орилоухской — оставили автоматическую станцию-маяк, для тех, кого фантазия когда-нибудь заставит посетить эту систему.
«Ильмус» вышел на мегаметровую орбиту вокруг планеты и выслал во все концы системы модули и автоматические зонды. Сверхоборотни должны были хотя бы пройти мимо, обследуя планеты, и стоило попытаться обнаружить их в этот момент. Правда, эта точка зрения была уязвимой с тех позиций, что целей экипажей оборотней никто знать не мог.
«Задерживаться они, скорее всего, не станут, — думал Грехов, покидая медцентр. — Убедятся, что система необитаема, и уйдут. Успеем ли мы обнаружить их до этого момента? Конечно, на всем предполагаемом пути их следования люди предупреждены и готовы к встрече, но ведь ничто не мешает им изменить маршрут…»
Он остался на крейсере вместе с Пинегиным. Диего руководил звеном модулей и ушел со своими к самой отдаленной планете; уходя, пожелал Грехову скорейшего выздоровления.
В полутемном зале мерцали виомы, связывающие крейсер со всеми модулями. Банглин переговаривался с Ненароковым, Сергиенко с эмканом на голове работал с координатором корабля. Один Пинегин медленно ходил вдоль вогнутой стены главного виома и посматривал на окно оперативных экранов, показывающих одну и ту же картину: темный шар планеты и черно-звездное поле космоса. Если приглядеться, шары планеты были разными, — это значило, что модули заняли места каждый возле своей планеты.
Подойдя к Грехову, Пинегин остановился.
— Выздоровел?
— Вполне. Но ты же знаешь врачей…
— Ожидание, боюсь, будет долгим. — Пинегин посмотрел на часы. — Извини, ничего нового о Полине сообщить не могу.
— Я понимаю, Петр, — сказал Грехов. — Я спокоен. Сам же говорил: в наше время от родов не умирают. Твои слова?
— Добро. — Пинегин внимательно всмотрелся в спокойные черные глаза заместителя и встал. — Отдыхай, ты мне нужен здоровым и уверенным. Чует мое сердце, что и в этот раз операция сорвется.
Он махнул рукой и отошел.
— Типун тебе на язык! — пробормотал Грехов ему вслед, оставаясь сидеть. Напоминание о жене задело струну памяти, и та послушно нарисовала перед ним плачущую Полину… Интересно, где она сейчас? Неизвестность — хуже беды, хотя к делу это не относится. Приказано отдыхать и быть здоровым и уверенным.
Грехов соединился с рубкой и попросил Ненарокова дать ему любой модуль.
Командир «Ильмуса» был немолод и опытом обладал немалым. Зная ранг пассажира, он не стал спрашивать, зачем ему модуль, и доказывать, что одному на разведшлюпе уходить с корабля рискованно, а просто и спокойно посоветовал взять с собой группу.
— Спасибо, — ответил Грехов. — Я возьму с собой вашего пилота и одного из своих парней.
Желание выбраться «на волю» возникло остро и сильно. Оно не подкреплялось оперативной обстановкой или практическими соображениями, но Габриэлю хотелось убедиться, что с ним все в порядке, поэтому он не стал углубляться в дебри самоанализа.
Через десять минут десантный шлюп типа «Привидение», способный становиться невидимым в очень широком диапазоне частот электромагнитного спектра, оторвался от технопалубы «Ильмуса» и за полчаса покрыл расстояние до ближайшей к звезде безымянной планеты, у которой кружил крейсер. Облетев ее кругом. Грехов дал знак пилоту, и модуль вошел в атмосферу экваториальной зоны, направляясь к единственному океану, на берегу которого стоял построенный косморазведчиками Орилоуха маяк.
Сели на широкой полосе ослепительно белого кварцевого песка, за которой шло зеленое глянцевое поле с едва заметной рябью волн на редких чистых от водорослей полосах, — таким здесь был океан, почти целиком заросший водорослями.
Поглядев в пустое зеленовато-желтое небо, Грехов в сопровождении Забары направился в сторону куполовидного возвышения, похожего на лысый череп погрузившегося в землю великана. На макушке холма играло разноцветными огнями непонятное издали сооружение — орилоухский маяк.
Подножие холма заросло буро-коричневыми, с фиолетовым отливом, папоротниками — единственным видом растений, выбравшимся на сушу из океана. Папоротники были хрупкими на вид, но железными и упругими на ощупь, с режущими кромками листьев. Если бы они росли гуще, пробираться через них было бы непросто.
Поднялись на вершину холма и остановились. Даже вблизи орилоухский маяк ничем не раскрывал своего предназначения, он вообще ни на что не походил, хотя по человеческим понятиям и принадлежал к классу искусственных сооружений, созданных разумными существами.
Судя по архитектуре сооружения, орилоухцы не были гуманоидами. Их маяк был сложным нагромождением всевозможных геометрических фигур: «ежей», решеток, труб, конусов, плоскостей, коленчатых рычагов и сотен других мелких деталей, создающих необычный пространственный рисунок, который, тем не менее, не был бессмысленным, но подчинялся иной, отличной от человеческой, логике и мироощущению. Многие детали светились, а в глубине выпуклых полушарий на концах гофрированных шлангов, похожих на фасетчатые глаза насекомого, мигали огни голубые, желтые, зеленые, оранжевые. Мигали с разной частотой, как подметил Забара.
Обошли маяк кругом. Ни одного следа, холодная серо-белая поверхность скалы была девственно чистой, орилоухцы знали свое дело и построили маяк без единого нарушения экологической этики.
— Желудок, — нарушил молчание Забара.
— Что? — удивился Грехов.
— Похоже на желудок, оперированный и выброшенный за ненадобностью.
Габриэль улыбнулся, оценивающе глядя на маяк.
— Что-то в этом есть. Вероятно, орилоухцы не придавали большого значения эстетике своих изделий. Вы когда-нибудь видели орилоухца?
Забара отрицательно качнул головой.
— Вообще-то странная раса. Непонятно, почему они не идут с нами на контакт…
Грехов вспомнил, как впервые увидел орилоухца, мертвого. Было это семь лет назад, еще до экспедиции на Тартар. Крейсер Даль-разведки «Урал», в экипаж которого входил молодой Габриэль, открыл у Альфы Рыси планету, на которую в это же самое время пыталась высадиться экспедиция орилоухцев. В реестре экологических типов планета значилась под индексом Ад-9, то есть имела природные условия, близкие к пределу Тагора — максимальной непригодности не только для колонизации, но и для исследования. Даже Юпитер, гигант Солнечной системы, был проиндексирован по шкале Тагора как планета типа Ад-4. А тут Ад-9! И все же орилоухцы пошли на планету, невзирая на вежливый совет командира «Урала» не рисковать понапрасну. Они разбились и не стали звать на помощь, хотя могли это сделать не раз. Неизвестно, что ими руководило, гордость или сложные расовые традиции. Когда спасательный отряд с «Урала» нашел их корабль, в живых не осталось никого. Грехов в числе семи человек группы риска впервые увидел мертвого орилоухца: трехметровую глыбу не то металла, не то камня, с тремя выпуклостями на теле, с большей из которых смотрели на людей остановившимся взглядом неожиданно земные, не человеческие, а скорее кошачьи, прозрачно-желтые глаза… Так и осталось тайной стремление экипажа орилоухского космолета произвести посадку в кромешной тьме электрического ада, пронизанного дыханием смерти…
Вернувшись на «Ильмус», Грехов доложил Пинегину о своей готовности к работе, ни словом не обмолвившись о полете к орилоухскому маяку. Надо было бы оправдываться, искать объяснение поступку, хотя ничего криминального в нем и не было. Но короткое полуторачасовое путешествие помогло Габриэлю встряхнуться и настроиться на необходимую волну готовности к новым неожиданным встречам. Спал он спокойно.
Трое суток дежурили земные корабли в системе Кси Голубого Колодца. Локаторы крейсеров прощупывали межпланетное пространство с точностью до метра. Казалось, ни одно тело не могло проскочить сквозь этот заслон незамеченным. Скептические настроения среди экипажей крейсеров множились и росли. Гипотеза Пинегина подвергалась нападению специалистов ИВКа, которые не оставили от нее камня на камне. Но сверхоборотни «не подвели» начальника экспедиции. Они появились неожиданно и в самом центре системы, подтвердив тем самым умение двигаться в высших пространствах таймфаговых коридоров.
Пинегин сыграл тревогу, и через несколько минут все модули повернули к четвертой планете звезды, возле которой хищной стаей кружили девять тел.
— Мне почему-то в последнее время кажется, что мы поспешили с выводами, — нарушил молчание Сергиенко. — Это семья, семья животных пространства.
— Почему? — спросил Банглин.
— Потому, что любое разумное существо способно к обобщениям и давно бы поняло, что за ним следят, его ищут. Оборотни же сломя голову мчатся по прямой! Действительно никого не боятся? Открытие их — великая и трагическая случайность! Их счастье, что на пути то и дело попадаются звезды с населенными планетами. Измени оборотни угол вхождения в Галактику на градус, они пронзили бы ее, почти ни разу не встретив звезды.
— Но, может быть, это все-таки автоматические устройства, действующие по программе? — пробормотал Банглин.
Пинегин включил главный виом крейсера, и присутствующие в зале оказались в черной пустоте над пепельно-серебристым серпом планеты. Передачу вел модуль, шедший малой маневровой скоростью, поэтому серп постепенно утончался и скоро исчез совсем.
— Где же они? — поинтересовался Сергиенко, разыскивая глазами сверхоборотней.
— Виктор, дай контуры на виом, — попросил Пинегин.
Ненароков подключил локаторное зрение на видеосистему экспедиционного зала, и все сразу увидели впереди модуля мерцающее зеленоватое пятно. Это шла группа оборотней. Выделились и остальные модули, ранее не видимые, — рубиновые черточки по разные стороны тесной группки неведомых созданий.
Из-за горба планеты выскочило оранжевое светило, и видимость ухудшилась. Земные корабли снова затерялись в пространстве.
— Сближайтесь, — подал команду Пинегин. — Будьте внимательны. Все наблюдают объект? Сколько оборотней в группе?
— Вижу девять, — отозвался Диего Вирт.
— Их же было десять, — тихо сказал Сергиенко.
— Вполне вероятно, что десятый пошел на планету для разведки. А может быть, прячется где-то для страховки.
— Витя, обыщи всю систему, — сказал Пинегин. — Появится десятый — немедленно сообщи.
— Не вижу, — отозвался командир крейсера. — Кругом пусто.
— Хорошо. Продолжаем. Расстояние до объекта?
— Пять мегаметров.
Пинегин оглянулся.
— Всем аварийный пеленг!
Грехов прыгнул в кресло вслед за остальными и вдавил рукой красный грибок кнопки защитной автоматики. Рядом стоящее кресло застонало от могучего тела Сергиенко.
— Крейсеру — готовность один к ТФ-режиму!
— Опасно, — коротко отозвался Ненароков. — Модули слишком близко, можем задеть энерговыхлопом.
— Сделай, что можешь. Вирт, как слышишь? Бери командование на себя. В полусотне километров от объекта выныриваете из ТФ-коридора и врубаете разгонное поле, одновременно форсируя тормозящее фокусом к объекту.
— Понял, — донесся спокойный голос Диего.
— Пусть летят генераторы, но дайте нужную плотность поля!
— Постараемся.
Теперь группа сверхоборотней были видна хорошо — девять круглых зеленых пятен, убегающих в тень планеты. Впрочем, не девять — десять.
— Их уже десять! — воскликнул Сергиенко, встречая взгляд Грехова. — Проморгали!
— Они как-то должны общаться, — негромко сказал Банглин.
Ненароков услышал и тут же ответил:
— Я слушаю их со времени обнаружения. На всех диапазонах тишина.
— Странно, связь между ними должна быть.
Внезапно впереди модулей встало мгновенное туманное облако, расползлось в стороны волокнами и образовало струящийся зонт, охватывающий когорту сверхоборотней. Навстречу ему от других модулей протянулся второй такой же зонт, еще чуть-чуть — и группа окажется в силовой ловушке. В следующее мгновение ослепительная зеленая вспышка разорвала пространство, люди невольно закрыли глаза, и этого мига оказалось достаточно, чтобы сверхоборотни исчезли.
Еще сутки дежурил «Ильмус» в системе оранжевого карлика Кси Голубого Колодца. Сверхоборотни больше не появились. Вырвавшись из ловушки, они снова ушли в космос, и на этот раз вероятность их последующего обнаружения падала почти до нуля. Как сказал Сергиенко:
— Не будут же они вечно идти по прямой! Еще предстоит объяснить, почему они шли прямолинейно, никуда не сворачивая, так долго.
— Дрейф, — буркнул Джаваир.
— Дрейф со скоростью выше световой?! С избирательными остановками в пути? Странный дрейф…
— Разве все поведение оборотней менее странно?
— Есть одна идея, — медленно произнес Грехов в наступившей тишине. — С оборотнями надо бороться их же оружием…
— Каким же? — требовательно спросил Банглин, пронзительный взгляд которого был трудно переносим.
— Оружие сверхоборотней — способность к сверхподражанию. Почему бы и нам не скопировать что-либо для приманки? Облик самого оборотня, например. Может, увидев его, остальные подойдут «познакомиться». Что еще? Давайте думать вместе.
— Это мысль! — признал Торанц.
— Вот и проанализируйте ее. — Банглин резко повернулся к руководителю пограничников. — И побыстрее. Если все же допустить, что оборотни и дальше будут идти по прямой, — а кстати, ничего другого нам не остается, — что у них на пути следующее?
— Гамма Суинберна, — ответил Пинегин. — Сто пять парсеков, почти предел прямого хода наших кораблей. Двигаясь с прежней скоростью, они появятся там дней через пять-семь.
— Семь дней, — повторил Банглин. — Что ж, видимо, придется давать «Шторм» всему Управлению. Уверенности в том, что они не свернут, у нас нет, и надо успеть подготовиться к встрече с ними на всех форпостах Рукава.
— Может быть, не стоит торопиться со «Штормом»? — пробормотал Торанц, не глядя на заместителя председателя ВКС. Неудачи с захватом сверхоборотней ложились прежде всего на погранслужбу, и было горько осознавать себя виноватым, хотя, в общем-то, винить в неудачах было некого. В истории расселения человечества по Галактике подобных инцидентов не было, и учиться приходилось на своих собственных ошибках.
Банглин думал долго, потом необычно глухо сказал:
— Последняя надежда — Суинберн. Если и там не удастся договориться с оборотнями — объявим «Шторм»…
Крейсер медленно опускался в глубокую воронку планеты — именно такой представлялась она с высоты в сорок километров. До сплошного голубого облачного покрова оставалось совсем немного, когда корабль перестал двигаться и замер.
С час он висел неподвижно, не выказывая признаков жизни. Потом скачком прыгнул вверх, прочь от планеты. На его месте остался ребристый шар диаметром около сотни метров. Шар подождал, пока крейсер перейдет на другую орбиту, затем в три секунды превратился в бурое непрозрачное облако, отчетливо видимое в разряженном воздухе стратосферы.
Грехов наблюдал эту картину с поверхности планеты, опустившись в модуле задолго до появления шара. Шар, конечно, загадочным не был, представлял он собой генератор силового поля и в данный момент успешно превращался в копию сверхоборотня.
Облако достигло километра в поперечнике и застыло. Грехов, один из немногих видевших оборотня вблизи, отметил большое сходство копии с оригиналом. Лишь цвет копии, как показалось ему, не соответствовал цвету настоящего оборотня, ведь он видел его черным.
— Ну все, — вздохнул Грехов и посмотрел на невозмутимую физиономию Диего. Между модулями была включена постоянная связь, и космонавты могли разговаривать и видеть друг друга, словно находясь рядом.
Всего на поверхности планеты ожидали своей работы четыре модуля, оснащенные дополнительным энергетическим оборудованием. По мысли руководителей операции они должны были взлететь, как только группа сверхоборотней подойдет к ловушке, и, включив концентраторы гравиполя, как бы «вморозить» всю группу в сверхплотное силовое поле, чтобы не дать ей уйти.
Эксперимент был опасен, и экипажи модулей состояли всего из двух человек: начальника группы — он же пилот — и инженера по энергоснабжению. Грехов пошел в паре с Забарой.
— Будем ждать, — сказал Вирт в ответ на вздох Грехова. — Видимо, это наш последний шанс. Пока что в этой игре пять — ноль в пользу сверхоборотней, а?
— Где-нибудь эти чудовища нарвутся на достойным ответ, — сказал Нагорин, появляясь в соседнем виоме. — Им и так слишком долго везло. А наши неудачи говорят о многом: о нашей беспомощности, традиционном подходе к решению задач поиска, о несовершенстве логического аппарата… ну, и так далее. Тот, кто назвал этих незнакомцев сверхоборотнями — смотрел в корень. Такой суперподражатель может предстать кем угодно, и поймать его чрезвычайно трудно, если вообще возможно.
— Что вы этим хотите сказать? — удивился Диего. — Сомневаетесь в успехе операции — так и скажите.
— Я и сам не знаю, чего хочу, — подумав, сказал Нагорин. — Зато знаю, что я могу.
— Судить об этом будут наши последователи, — пробормотал Грехов. — Что мы можем — покажут наши успехи. А вот чего мы стоим… об этом говорят пока наши неудачи.
Диего иронически приподнял бровь.
— Лично я стою больше, чем ты думаешь.
Обменявшись полуулыбками, они прекратили разговор. Нагорин пожелал осмотреть окрестности на месте посадки. Диего пошел спать, сославшись на «отсутствие стимулов к активной жизни».
Командиром четвертого модуля был сам Пинегин, упросивший Торанца принять руководство всей операцией на себя. Еще на крейсере Грехов случайно услышал разговор начальника погранслужбы с Банглиным.
— Почему вы посылаете на планету начальников отделов? — резко спросил Банглин в обычной своей манере разговаривать.
— Потому что они лучшие оперативные работники, — сухо ответил Торанц. — Я не могу рисковать успехом дела, посылая на самый важный участок менее опытных оперативников. У вас иные соображения?
Банглин промолчал.
Самые опытные… Габриэль с тоской посмотрел на фиолетово-синий ландшафт, окружающий корабль. Вдруг остро захотелось увидеть Полину, взглянуть в ее теплые карие глаза, ощутить особый фиалковый запах волос, почувствовать нежность и ласку маленьких рук… Чувство одиночества охватило его неожиданно и сильно, как никогда прежде, и было это, вероятно, признаком усталости или последствиями последних травм.
«Почему так тоскливо в последнее время? — подумал он, включая музыку. — Неужели я так слаб? Или дело в другом — я просто-напросто чувствую приближение смерти?..»
— пел солист известного ансамбля «Василек» песню на слова старинного поэта Аполлинера:
«Странная тяжесть на душе… словно я на перепутье и не знаю, куда свернуть… И ведь уверен — с Полиной действительно ничего не случится, но это знание не спасает… почему-то кажется, что я виноват перед ней… в чем? Не все сказал перед расставанием? Так нет же, она привыкла к частым моим путешествиям. Что-то упустил? Или во мне заговорила экстрасенсорная система — дар предвидения? О чем же хочет он меня предупредить? Чего тебе надо, интуиция? Что нас ждет впереди?»
День прошел.
Под циановыми облаками, рассеивающими ровный синий свет, он наступал и уходил незаметно, похожий на долгий мучительный рассвет: солнце сквозь облака не просвечивало, и заметных колебаний освещенности смена дня и ночи не вызывала.
Ночь тоже прошла спокойно. Грехов отметил это с некоторой долей сожаления — душа жаждала действия. Планета не была заселена, и даже маяков здесь не оставили разведчики. Нагорин выходил из модуля, но, побродив около часа среди сумрачных фиолетовых скал, вернулся разочарованный и недовольный: фауны и флоры планета не имела никакой, и от тишины, от мысли, что гигантский ее шар, покрытый полями игольчатых кристаллов и скалами, пуст и безмолвен, становилось неуютно.
Пинегин вышел на связь всего один раз, собрал всех и попросил проверить готовность аппаратуры. Диего выразил общее мнение, вежливо послав ему привет от бабушки удава, и это ненадолго развеселило компанию.
К десяти часам по корабельному времени, когда Забара любопытства ради собрался на прогулку, внезапный сигнал общего внимания заставил его побежать в рубку со всех ног. На пульте горел сигнал экстренной связи, чей-то энергичный и даже веселый голос повторял:
— Экипажам группы риска срочно вернуться на крейсер! Тревога по форме «три»! Экипажам группы риска…
Виом экстренной связи мерцал тусклым золотом и напоминал речное дно, просвечивающее солнечным днем сквозь толщу воды.
— Форма «три» — это же вооруженное столкновение! — присвистнул Забара. — Неужели оборотни осмелились напасть?!
В соседних виомах появились встревоженное лицо Нагорина и недоумевающее Вирта.
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Диего. — Я слышу только вызов, картинки нет. Твой виом работает?
Грехов вместо ответа включил системы дальновидения, и главный виом модуля отразил фиолетовый бархат неба и плывущий над планетой многокилометровый «цветок» крейсера.
— «Ильмус», — пробормотал Забара. — А где же имитация оборотня? Неужели автоматы проморгали появление настоящего?
— Нас должны были предупредить в первую очередь, — возразил Нагорин. — Да и в «слепоту» автоматики я не верю.
— В таком случае возможности оборотней шире, чем мы думали.
Появился Пинегин, бледный и словно помятый.
— Чего ждете? Особого приглашения?
— Странный вызов, — отозвался Диего. — Видеосвязи нет, но голос слышен. Слушайте, братцы! — Диего встретился взглядом с Греховым. — Что, если это…
— Сверхоборотень! — закончил тот. — Конечно, это не крейсер, это наш приятель. Но где тогда настоящий «Ильмус», хотел бы я знать? Почему не отвечает?
— Готовили ловушку для оборотней, а они сделали нам, — хохотнул Диего. — Не лишено остроумия.
Грехов усмехнулся.
— Остроумно, говоришь? Примитив, никакого остроумия! Вот что, мужики, я не знаю, где сейчас крейсер, но стоит попытаться захватить хотя бы этого оборотня. Время не ждет, кто «за»? Я пошел!
— Куда? — крикнул Пинегин, но модуль Грехова уже скользнул белой молнией в небо и пропал в облаках.
— Григ, старт! — приказал Диего своему напарнику, демонстрируя отличную реакцию.
— Вперед! — махнул рукой Пинегин.
Вслед за ним стартовал и Нагорин.
Крейсер «Ильмус» «настоящий» — не отзывался на запросы, и Пинегин мимоходом подумал, что сверхоборотни затеяли игру по своим правилам, игру, из которой люди могут и не выйти живыми. Если крейсер не придет на помощь…
«Ильмус» в это время отражал атаки оборотней, создавших в пространстве такую бурю помех на всех диапазонах связи, что сквозь нее не могло пробиться к модулям ни одно сообщение.
Модуль Грехова чуть опередил остальные корабли. Он был уже в нескольких сотнях метров от мнимого крейсера, как вдруг его подхватила мягкая, но властная сила и понесла на центральный диск.
— Держитесь! — рявкнул Забара, поправляя на голове эмкан защиты.
Они невольно сжались в креслах. Тоненько запел фиксатор защитного поля рубки, спасающего людей от перегрузок.
Диск надвинулся вплотную, но в последнее мгновение в нем образовалась щель, в которую и ухнул модуль, как в пропасть.
Именно в этот момент возле лжекрейсера выросли с разных сторон модули засады, разом затормозились и включили капсулирующие гравитационные генераторы. Гигантское тело мнимого корабля тут же сломалось, все его «ажурные конструкции» — стометровые лепестки-антенны, купола энергокамер, фермы захватов — поплыли, укорачиваясь, и спустя несколько секунд в космосе мчались два белесых шара, окруженные всполохами борющихся силовых полей. Один из сверхоборотней почти сразу вырвался и мгновенно растворился в пустоте, другой почернел, словно обуглился, пытался резкими маневрами вырваться из цепких объятий земных кораблей — мошек рядом с дыней, но что-то мешало ему набрать нужную скорость, сковывало движения. Вел он себя странно: то замирал на месте, распухая в размерах, то сжимался до предела, испуская яркий свет.
— Габриэля работа! — тихо сказал Диего Вирт, сжав зубы и кивая в сторону метавшегося оборотня. В рубках модулей, несмотря на титаническую схватку, стояла тишина, и разговаривать можно было свободно.
— Надолго нас не хватит, — неожиданно тонким голосом отозвался Нагорин, впервые попавший в такой переплет. — Ну и силища у этого чертового мешка!
— Сближайтесь! — прохрипел Пинегин. — Легче будет держать…
Всей борьбой, невидимой, но жестокой, руководили автоматы, но люди были напряжены так, будто это они наносили миллиардоваттные удары шпагами силовых полей и отражали такие же ощутимые выпады противника.
Схватка продолжалась еще некоторое время. Второй раз оборотень испустил тонкие, пронзительно яркие лучики света, пока Пинегин не догадался, что это вторичный эффект направленной ТФ-передачи: сверхоборотень издал призывы о помощи.
— Сейчас будет туго, — сказал Пинегин. — Он зовет своих.
— Где же крейсер? — Вирт возился с передатчиком и бросал яростные взгляды на пустой объем экрана.
Оборотень делал отчаянные попытки вырваться из объятий силовых полей, которыми его окружили модули, но мощности его противодействия явно не хватало. К тому же «проглоченный» модуль Грехова отнимал у него свободу маневра, и он менял форму и метался, как огромный жук, запутавшийся в паутине.
Внезапно Пинегину показалось, что звезды тронулись с небес и ринулись к кораблям, словно брошенные горстью.
— Один, два… семь… девять, — насчитал Пинегин шепотом.
— Держитесь плотнее! — приказал Пинегин. — Переключите кормовую автоматику на отражение новых целей. Идут остальные.
Но сверхоборотни не успели прийти на помощь своему собрату: в полукилометре от сплетенного клубка борющихся гиганта-оборотня и земных пигмеев-кораблей возник вдруг истекающий белым пламенем корпус крейсера, и по характерной лучистой короне, окружившей его, Пинегин понял, что крейсер выстрелил по хищно приближающейся стае струями жесткого гамма-излучения. Все девять загадочных тел разом окутались зеленоватым облаком, за которым, когда облако рассеялось, космос был пуст.
Крейсер медленно приблизился к замершему последнему оборотню вплотную, тот рванулся было в сторону, но переливчатая пелена, похожая на мыльный пузырь, окутала его со всех сторон и повлекла к главной силовой антенне «Ильмуса».
В виомах модулей возник экспедиционный зал крейсера, тревожные лица дежурных бортинженеров, Торанца, Сергиенко и Банглина…
— Там у него модуль Грехова… внутри, — устало сказал Пинегин. — Надо что-то срочно предпринимать.
— Я могу попытаться проникнуть внутрь оборотня, — быстро сказал Диего Вирт.
Банглин отрицательно качнул головой.
— Вряд ли это возможно… сейчас, по крайней мере.
— Мы сейчас хозяева положения, — сказал Торанц, понимая чувства пограничника. — Военные действия закончились, но мы все равно диктуем свою волю. Те, кто командует оборотнем, должны это понимать.
— Но модуль Грехова — их единственный шанс ультимативного контакта. Надо немедленно лишить их этого шанса!
— Правильно, — кивнул Пинегин. — Иначе они могут потребовать: вы нам свободу, мы вам модуль.
Торанц задумчиво поковырял ногтем браслет видео на руке и отошел вглубь зала, к Банглину. Вернулся он через несколько минут, угрюмый, но спокойный.
— Каким образом вы думаете проникнуть внутрь оборотня?
— Значит, разрешили?
Торанц усмехнулся подтексту ехидного замечания Диего, но промолчал.
— Сначала надо прощупать яйцо интравизорами, — сказал Пинегин. — А потом посмотрим.
Торанц скептически поджал губы.
— Весьма конкретная программа. Оборотня мы прощупаем, а вы пока думайте, что будете делать дальше.
Следующие два часа прошли в попытках просветить километровую глыбу сверхоборотня с помощью локационных систем «Ильмуса». В радиодиапазоне оборотень оказался непроницаем, словно одетый в металлическую броню. Нейтринные прожекторы тоже не помогли: картинка на экранах получалась странная — сверхоборотень походил на гранат, начиненный зернами уплотнений; ничего похожего на «нормальный» космический корабль, построенный по законам определенной технологии. Зато гравизондирование позволило определить несколько массивных центров внутри оборотня, два из которых примерно соответствовали массе проглоченного модуля, и Банглин после долгих споров о «гуманности действий людей в отношении неизвестного объекта» дал разрешение «руками» прощупать подозрительные места. Первая же попытка дала положительный результат: на экранах появился знакомый силуэт модуля, упрятанный под поверхностью оборотня на глубине около ста метров. Оборотень не подавал никаких признаков жизни, равнодушный, как настоящий камень. Не ответил он и на попытки радиоконтакта, предложенные ему специалистами Института внеземных культур.
«Ильмус», опутавший странное яйцо невидимыми глазу силовыми сетями, медленно уходил прочь от голубой звездочки Гамма Суинберна. Модули Пинегина, Вирта и других патрулей сопровождали его почетным эскортом.
— Итак, дальнейшие ваши действия? — спросил Торанц, вызвав на связь Диего и Пинегина.
— Первым пойду я, — сказал Диего и так посмотрел на Петра, что тот понял — решения своего Диего не изменит. — Петр подстрахует меня сверху. Действовать надо жестко, никакие программы интеллектуального контакта нам сейчас не помогут. Сначала я, конечно, попробую посигналить, чтобы нам открыли дверь, а потом… потом вскрою скорлупу яйца над модулем Габриэля.
— М-да. — Торанц покосился на Банглина, явно не одобрявшего их действия. — Штурм унд дранг!.. Что ж, пробуйте. Не мы всю эту кашу заварили, но нам расхлебывать, и расхлебывать все равно где — на Земле или здесь, у Суинберна.
Говорилось это, вероятно, для Банглина, а может, Торанц сам сомневался в правильности принятых решений, но оба понимали, что отступать нельзя: двое людей ожидали помощи, захваченные чьей-то недоброй волей с неизвестной целью.
— Есть такой старинный термин — плен, — пробормотал Диего, усаживаясь и закрепляясь в кресле перед центральным виомом модуля. — Нравится это нам или нет, но наши друзья в плену. Готов, Григ?
— Готов, — сказал вернувшийся пилот, надвигая на лоб эмкан.
— Тогда вперед!
Модуль вырвался из строя своих собратьев и сделал красивую дугу, сверкая обшивкой корпуса в свете прожекторов крейсера.
Поверхность сверхоборотня была бугристая, в ямках и бороздах, складках и рытвинах, похожая на выветрившийся лавой поток. Не верилось, что под аппаратом загадочный исполин, могущий превращаться в любую конструкцию и даже в часть ландшафта.
— Не подходи близко, — посоветовал из виома связи Пинегин. — Выведи включение защиты на М-управление.
— Не беспокойся, Петр, — кивнул Диего. — Держись в стороне. Габриэль все еще не отвечает?
— Не отвечает. Радиосвязь, сам знаешь, не годится, а ТФ-обмена не слышно. Видимо, или поврежден ТФ-передатчик, или…
Второе «или» означало гибель экипажа модуля.
— Давай нашу программу, Мэт, — повернулся Диего к помощнику.
Мэтьюз Купер растопырил руки над своим крылом пульта, управляющим всей научной аппаратурой модуля.
Ничего не произошло.
Полчаса они «крутили» программу контакта на всех мыслимых диапазонах волн, сверхоборотень не отзывался. Диего, не мудрствуя лукаво, посигналил лазерными прожекторами, но и это не помогло.
Никто этому особенно не удивился: «разговор» со сверхоборотнем велся с тех пор, как он оказался под силовым колпаком, но до сих пор получался лишь монолог — говорили люди, оборотень молчал.
Диего одним словом «нуль» передал на крейсер результаты своих «переговоров» и решил действовать более круто.
Сначала он провел серию легких «уколов» гамма-излучением вокруг того места, где был запрятан модуль Грехова, потом дал более мощную вспышку над модулем. Снова отметил нужную зону слабыми уколами гамма-излучения, и повторил более мощный удар по крыше над модулем. Выждав некоторое время, еще раз прошелся по периметру выбранного участка гамма-пушкой, а затем дал по центру участка лазерный импульс на поражение.
Черная поверхность сверхоборотня словно вскипела, выбросив снопы искр и клубы дыма. Диего подождал, пока рассеется дым, и увеличил длительность импульса, делая глубокий надрез в оболочке сверхоборотня. Снова клубы дыма скрыли под собой черную, сморщенную «скорлупу яйца». В тот же миг закричал Мэтьюз:
— Диего, осторожней!
Пилот мгновенно отвел модуль назад, хотя еще ничего не увидел.
В теле сверхоборотня на месте шрама, выжженного лазерами модуля, появился звездообразный провал, расползся громадной кляксой и остался.
— Вход! — прошептал Мэтьюз. — Оборотень раскрылся!
— Все-таки они поняли, — донесся голос Торанца. Кого он имел в виду под понятием «они», не знал, наверное, и он сам.
Диего посмотрел на пилота — и тот понял. Модуль медленно приблизился к провалу, размеры которого позволяли свободно проникнуть в глубины исполина.
— Берегитесь! — вырвалось у Пинегина, напряженно следившего за событиями.
Диего включил прожекторы. Толщина оболочки сверхоборотня достигала двадцати метров, а под ней просматривалась какая-то полость, заполненная пеленой тающих в вакууме испарений.
— Пар, что ли? — буркнул пилот, переключая зрение модуля на радары.
Взору открылось обширное помещение, на дне которого, накренившись, стоял знакомый конус модуля. Возле конуса копошились две фигуры в мерцающих комбинезонах, и Диего чуть не закричал: «Габриэль!» — но вовремя прикусил язык. Это были не члены экипажа Грехова, это вообще были не люди.
— Серые! — ахнул Мэтьюз.
Модуль продолжал опускаться в недра сверхоборотня, оставив позади тревожную перекличку друзей и надежду на быструю помощь. Приблизился бугристый — бугры располагались в строгом шахматном порядке, словно здесь недавно посадили какие-то злаки, — пол. Модуль придавил кормой один из холмиков, накренился.
Двое у земного корабля перестали копошиться и молча обратили свои неподвижные лица-маски к пришельцу.
Диего спохватился и включил передатчик, вызывая Грехова. Двое серых одновременно вздрогнули, один из них попятился и скрылся за модулем. Второй вразвалку направился к модулю Диего.
— Хозяева… — пробормотал Вирт, переставая вызывать Грехова. — Мэт, продолжай за меня, я выйду к нему. Может, договоримся.
— Я с тобой.
— Ты останешься.
— Тогда я вынужден напомнить тебе об инструкции — не выходить в поиск одному…
Диего отстегнулся от кресла, подошел к Мэтьюзу и, наклонившись к нему, похлопал по плечу:
— Ты думаешь, мне хочется идти туда? Ошибаешься, Мэт. Но мы пограничники…
Он вышел из рубки.
Серый человек, плохо видимый из-за тумана, ждал его в двадцати шагах от модуля, верно угадав расположение выходного люка. Заметив блистающую металлом фигуру, — Диего надел противоядерный комплект, и остроконечный капюшон-шлем и горб генератора поля на спине превратили его в диковинное существо, — шагнул к нему и вдруг гигантским прыжком метнулся прочь. Исчез в туманной пелене.
В наушниках раздался вздох пилота и смешок Мэтьюза.
— Напугал ты его, однако!
— Черт с ним! — сказал Диего. — Не хочет разговаривать — не надо. Самое интересное, что здесь почти земная сила тяжести. Искусственная гравитация?
Он огляделся. Серых нигде видно не было, белесая пустота, высвеченная прожекторами модуля, скрывала истинные объемы помещения и поэтому оно казалось бескрайним.
Шлюп Грехова был едва виден в полутора сотнях метров. Диего махнул наблюдавшим за ним товарищам и быстро пошел сквозь туманную кисею, успевая глядеть и под ноги и по сторонам.
Люк корабля был закрыт, кругом никого. «Если автоматика не работает — я не войду», — подумал Диего, обходя модуль.
— Люк закрыт, — сообщил он в микрофон. — Как там у вас, тихо?
— Порядок, — отозвался Мэтьюз. — В радио видим тебя хорошо, в световом — сплошная муть. Откуда здесь туман, Диего?
— Спроси чего-нибудь полегче. Как хоть выглядит это подземелье?
— Диаметр около ста восьмидесяти метров, высота метров сорок. Стены очень странные, в каких-то перепонках и дырках — решето в лохмотьях. Бугры ты видел. А чуть левее от нас по направлению к тебе виднеется нечто похожее на трехметровое ухо.
— Выход не закрылся?
Молчание, потом голос пилота:
— На месте. Что собираешься делать? Безопасники предлагают помощь.
— Пусть ждут. Грехов молчит?
— Тишина…
— Я сейчас подойду к люку, а вы включите запросчик. Если автоматика у них в порядке…
Диего еще раз обошел модуль, заинтересовался одним из холмиков, ряды которых составляли правильный узор. В вершине холмика зияла круглая дыра величиной с кулак. Диего нагнулся, и ему показалось, что на него глянул внимательный, пристальный глаз. От неожиданности он отшатнулся, и в то же мгновение на него набросились сзади, выкручивая руки и сдавливая ноги. Скафандр противоядерной защиты не имел жесткого панциря, это был многослойный балахон с встроенной сеткой-антенной для создания защитного силового поля, и все же на первые мгновения он не позволил нападающим добиться желаемых результатов. А потом опомнившийся Диего начал действовать, не слыша тревожных криков товарищей.
Он не стал включать защиту, вернее, просто забыл о ней, но, к счастью, как и в случае с Греховым, нападающие не имели понятия о приемах рукопашного боя, это были все те же серокожие «хозяева сверхоборотня», и тела их ненамного превышали плотность человеческих тел. Через несколько секунд они были повержены на пол и тут же ретировались, хотя Диего и не собирался их преследовать.
— Иду к тебе! — крикнул Мэтьюз.
— Не смей! — чуть задыхаясь, отрезал Диего. — Включай запросчик.
Пошли томительные секунды, потом в кормовой броне модуля на уровне человеческого роста появилась щель — пошел люк, но до конца не открылся.
— Еще раз!
Короткий свист, крышка люка подается на несколько сантиметров и окончательно замирает.
— Осторожно, Диего! Снова серые… Я иду к тебе и прикрою с тыла. Ты в это время расстреляешь люк.
— Всем оставаться на местах! — рявкнул Диего, но Мэтьюз не отвечал, ответил пилот:
— Он вышел, бежит к тебе… упал… не встает! На него напали, Диего! Серые! Тянут куда-то… Мэт, откликнись!
Диего выдохнул ругательство и бросился назад к своему модулю. Мэтьюза он нашел в полусотне шагов от себя, лежащего без движения на перепончатом наросте, похожем на исполинское ухо. Двое серых держали его за ноги, тут же бросили, когда Диего выстрелил в воздух, и мгновенно исчезли в дыму.
Частокол шлангообразных стеблей, окружавших «ухо», заволновался, как живой, когда Диего попытался вытащить Купера. Конечно, на щупальца эти трубки не походили, но их конвульсивные движения явно таили угрозу.
Озноб омерзения пробежал по спине Диего. Он отмахнулся от ближайшего «щупальца» и всадил в «ухо» заряд из «универсала». Забор из трубок сломался, они опали дряблыми, содрогающимися сосками.
Диего подхватил тело Мэтьюза на руки и едва не выронил — скафандр был скользким. Кто-то помог ему удержаться. Пилот!
— Какого черта ты здесь?! — проговорил пограничник сквозь зубы и, не оглядываясь, побрел к модулю. Если бы он оглянулся, то увидел бы, как пилот борется с неожиданно напавшими серыми, но он не оглядывался, надеясь, что пилот идет следом, охраняя тыл. Лишь втащив Мэтьюза в тамбур, обнаружил отсутствие пилота. Молча побежал назад, не отвечая на пробившийся с поверхности вызов Пинегина. Пилота он нашел в таком же положении, что и помощника — тело на перепончатом «ухе», двое серых держат его за ноги, словно исполняют ритуал. Диего сбил их выстрелом из пистолета, не заботясь о величине заряда. Не помнил, как тащил пилота к модулю. Потом оказался у корабля Грехова, сменил обойму и тремя выстрелами вдавил крышку люка в тамбур, пробрался в рубку. Грехов и его напарник лежали без движения у выхода из рубки, видимо, пытались выбраться наружу. Пульт управления был мертв, указатели энергии высвечивали нули.
Затем в сознании Диего был провал, а очнувшись, он понял, что сидит на полу рубки своего модуля, а рядом лежат товарищи, все четверо, и кто из них жив — неизвестно.
У него еще хватило сил выйти в последний раз — забрать записи приборов и регистраторов связи первого модуля. Остальное помнил смутно: как стоял у тамбура и смотрел на толпу приближавшихся серых — не стрелял, хотя желание стрелять кипело в крови жаждой мести; потом выводил модуль из «подземелья» сверхоборотня, чуть не протаранив идущий навстречу корабль Пинегина; снимал скафандр, бормоча «спасибо» заботливым рукам друзей; шел в медцентр крейсера, волоча скафандр за рукав… Очнулся окончательно в зале через час.
«Ильмус» шел домой, к Солнцу, в режиме ТФ-пробоя, ведя в кильватере на незримом канате силовой ловушки равнодушного и таинственного сверхоборотня. «Риман», опоздавший к основной драме, замыкал колонну.
Месяц спустя сверхоборотни появились в созвездии Ориона, но предпринять ничего не сумели: люди были предупреждены и вооружены знанием, которое дал им захват одного из оборотней. Как и прежде, оборотни двигались по прямой — объяснить этот факт удовлетворительно так никто и не смог — и, как прежде, пытались «пассивно» охотиться на людей, превращаясь в знакомые сооружения.
На заседании Совета Безопасности, состоявшемся на лунной базе УАСС, Торанц докладывал о результатах операции «Оборотень».
— Таким образом, — говорил он, — сверхоборотень почти полностью загадочен для нас. На равных продолжают существовать три гипотезы. Первая: сверхоборотень представляет собой звездолет, управляемый командой серых «человеков». Вторая: сверхоборотень — живое существо с огромной, можно сказать, «машинной» памятью. Третья — это автомат для сбора информации. Конечно, в первом и последнем случаях существа, управляющие оборотнем или запустившие его в космос, обладают странной моралью, нравственными и этическими нормами, ибо способы добычи информации оборотнями представляют смертельную опасность для всего живого, для человека тоже.
Многие экзобиологи, участвовавшие в изучении пойманного экземпляра, убеждены в том, что он — животное космоса, способное к мимикрии, фантоматическому преобразованию колоссального масштаба. Конечно, месяц изучения такой поразительной изменчивости, какую демонстрирует сверхоборотень, не может дать многого, но уже сейчас известно, что жизнедеятельность этих странных объектов по всем параметрам отлична от жизнедеятельности как живых существ, так и кибернетических механизмов. Ученый-универсалист Сергиенко, занимающийся проблемой оборотней, сказал даже, что подобные чудовища вообще не имеют права на существование, ибо некоторые показанные оборотнем эффекты опровергают законы физики. Я закончил.
По залу пробежал легкий шумок.
Следующим выступал заместитель председателя ВКС Банглин.
— Возможно, — звучным голосом начал он, — мы столкнулись с жизнью, которая в процессе эволюции перешла в открытый космос, но странным образом не переступила грань, отделяющую инстинкт от разума, животную интуицию от интеллекта. Возможно, оборотень действительно автомат, запущенный когда-то и кем-то, о ком мы можем только догадываться. Более вероятна гипотеза, в которой сверхоборотень предстает перед нами звездолетом, управляемым негуманоидным разумом. Единственное, что пока известно точно — он имеет устройства, способные усваивать не только приобретенную человеком информацию, но и наследственную, непосредственно из клеток мозга! — Банглин переждал шум. — Открытие устройств произошло при трагических обстоятельствах: первая же попытка освободить захваченный оборотнем модуль Грехова закончилась гибелью пилота второго модуля и помощника командира патруля. При обследовании оказалось, что вся информация в их мозгу стерта! Клетки мозга разрушены! Каким образом «считывается» информация, мы не знаем, но этот факт проверен последующими экспериментами. Таким образом, информация добывается оборотнями практически мгновенно и без тех колоссальных затрат сил, энергии и времени на усвоение знаний, которые тратит человек на протяжении всей жизни.
Если они живые существа, — что тоже вероятно, не будем скатываться в схоластические споры о разнице живого и неживого, — то именно этот факт и мог не позволить сверхоборотням подняться над уровнем животного сознания — легкость приобретения информации. Человек, как вы понимаете, оказался для оборотня лакомым куском: знания его обширны и касаются многих граней жизни космоса. Ну, а если оборотни — автоматические устройства…
— Если попытка изловить их снова закончилась бы неудачей, — сказал Пинегин на ухо Вирту, — то вся информация о наших приготовлениях и способах охоты была бы ими впитана и понята, и тогда уже окончательно был бы решен вопрос контакта с ними — только с помощью оружия. Иначе каждая встреча заканчивалась бы трагически. Но как изобретателен космос!..
— К сожалению, общение с оборотнем возможно пока в прямом смысле только через его «желудок», — продолжал Банглин. — Звучит неправдоподобно, но это так. Самое плохое, что мы столкнулись со столь диковинной жизнью совершенно неподготовленными и при обстоятельствах, не оставляющих места для долгих размышлений. Но все же давайте поразмыслим, как, не уничтожая сверхоборотней, которые могут встретить в Галактике других разумных, обезопасить этих неведомых нам братьев. Уничтожать автомат или животное, или управляемый механизм, пусть даже чрезвычайно опасные для человека, но обладающие такими поразительными свойствами, не попытавшись прежде отыскать какие-то пути взаимопонимания, мне кажется недопустимым. Постановление Совета безопасности, как наиболее компетентного органа, будет решающим в ВКС по вопросу судьбы оборотней, поэтому ошибаться в выборе решения мы не имеем права.
— А пока мы решаем, оборотни продолжают охоту, — не выдержал кто-то из сидящих в зале.
— Продолжают. Тем не менее контакт с ними исключительно важен. Многие ученые склоняются к тому, что сверхоборотень — древнейшая форма жизни в космосе, реликт невообразимо далеких эпох…
— Неубедительно, — прозвучал тот же голос. — Вопрос стоит так: или мы или они. Ведь действенных методов защиты от них нет?
— Разрешите, я отвечу? — поднялся с места Пинегин.
Банглин нахмурился, на миг задержал взгляд на кряжистой фигуре руководителя отдела и согласно кивнул.
Пинегин несколько мгновений смотрел в пол, потом сдавил пальцами усталые глаза — отдохнуть ему за месяц так и не пришлось — и выпрямился.
— Когда-то в девятнадцатом и двадцатом веках люди, наши предки, истребили почти всех хищных животных на Земле. Некоторые редкие виды исчезли совсем, безвозвратно. О нарушения экологического баланса Земли я не говорю, стоит ли напоминать и о том, что каждый вид животных уникален? Кроме прочего, это истребление не украсило цивилизованную деятельность человека, как не украсило ее покорение «дикого Запада» — Америки с уничтожением и порабощением коренных жителей, варварское уничтожение лесов, загрязнение водоемов, атмосферы и многое другое. Сейчас мы столкнулись с редчайшим явлением в космосе, со сверхоборотнем — либо «одичавшим» автоматом, либо формой жизни, способной к супермимикрии, к перемещению в межзвездном пространстве, владеющей неизвестным видом лучистой энергии! Кстати, вы знаете, что представляет собой оболочка сверхоборотня? Это одна колоссальная молекула воды! Полимерная вода! Гравихимики устроили в связи с этим открытием торжественные похороны прежней теории и уже строят новую. Да это же невероятная удача, открывающая простор для изучения и познания жизни во вселенском масштабе! Да, это хищная форма жизни: человек давно забыл, что такое людоед. Но имеется одно маленькое соображение: нападения оборотней на человека так часты не потому, что они ищут встреч с нами, а потому, что мы нарастающими темпами исследуем Галактику. Сверхоборотней всего десять. Несколько выстрелов, — а я знаю, любителей пострелять и сейчас немало среди нас, — и сверхоборотни исчезнут. А вы, здесь сидящие, хорошо представляете, какие последствия несет уничтожение их рода? Последствия необратимые, ибо стоит поразмыслить на досуге и над тем, в борьбе с какими врагами обрели такую защиту оборотни!
И еще одна мысль: память их не имеет себе равной в мире, и ценность запасенной в ней информации наверняка велика, потому что сверхоборотни до встречи с нами могли посетить сотни планет и встретиться с не менее диковинными формами жизни, чем они сами. Конечно, стоимость человеческой жизни измерению не подлежит, я и не пытаюсь сравнить ее с ценностью этой информации. И все же проблемы: мы или они — не должно быть! Возможен только один по-настоящему разумный подход — и мы, и они!
Пинегин, не поднимая головы, сел рядом с Диего. Зал молчал…
— Куда теперь? — спросил Пинегин Вирта, останавливаясь у входа в зал таймфага.
— В медцентр на Камчатке, там врачи сейчас решают судьбу Габриэля. Потом… потом в Даль-разведку, за новым назначением. А тебе пора отдохнуть, выглядишь ты скверно.
— Торанц дал всем официальное разрешение на неделю отдыха.
— Тем более. Оборотень в надежных руках. Кстати, ты в своей грандиозной речи говорил о сверхоборотнях, как о живых существах. Ты всерьез думаешь, что они — живые космические левиафаны? А как же серые люди?
Пинегин вздохнул, поглядел на часы.
— Это объяснить легко — симбиоз. Ты будешь у Габриэля первым, обрадуй его, у него родился сын. Назвали Святославом.
— Так звали Сташевского. — Диего погрустнел. — А вот Анна не хочет детей. Пока ты пограничник, говорит, я не могу быть спокойна и не хочу растить сына без отца.
— С одной стороны она права.
— Права, конечно. — Диего пожал протянутую руку. — Зайди как-нибудь, попробуй переубедить. Ну, до связи? Надеюсь, следующая наша встреча уже не будет связана с проблемой сверхоборотня?
Диего стоял перед синеватым остекленелым куполом и смотрел на свою раскоряченную тень. В полупрозрачной глубине расплавленного песка светились серебристые на свету петли, узлы, жилы, и пограничник представил себе ажурные металлические стрелы опор, возносившие на километровую высоту решетки силовых отражателей. Теперь кругом пустыня, напоминавшая ад, и посередине оплавленный купол энергостанции с полурасплавившимся раструбом энергоотвода, пялившим зев на оплывшие воском холмы. Интересно, как он-то уцелел в пробушевавшем ядерном костре?
Диего поежился и перевел скафандр на охлаждение. «Марс, — подумал он, — горная страна Эллада… Идеальный полигон для „громких“ экспериментов. А если бы сверхоборотня вздумали изучать на базах Луны? Или вообще на Земле?»
— Обхожу активную зону, — негромко сказал он, хотя мог бы и не говорить — за ним наблюдали. Над полигоном кружило чуть ли не с полсотни разного рода зондов, в зените для страховки висел крейсер спасфлота, а вокруг уничтоженного полигонного комплекса располагались передвижные силовые установки, способные выдержать любой ядерный взрыв.
«Двенадцать человек обслуживающего персонала!.. Двое ученых с мировыми именами!.. Кто из них ожидал подобного конца?! Понадеялись на силу… Какой жестокий урок человеческой самонадеянности! Взрыв, и — ни оборотня, ни полигона! Впрочем, может, он выжил в этой свистопляске? Сохранился же купол энергостанции…»
Сквозь шелест помех в наушниках пробился голос Торанца:
— Следи за энергоотводом. Станция по всем признакам работает, потребителей нет и выбросы не исключены. Сигнализатор поставь в фокальной плоскости отвода. Как понял?
— Понял хорошо, — равнодушно ответил Диего.
На глаз измерив расстояние, он с помощью присоса прикрепил основание сигнализатора к луже бирюзового стекла, и продолговатый баллон на конце тонкого шеста затеплился розовым огоньком, а в наушниках раздалось тихое пульсирующее гудение, предупреждающее о слабом потоке жесткого излучения, струящегося из раструба энергоотвода. Диего показалось, что в тяжелой черноте раструба бродят неясные тени, он подошел ближе — тени исчезли. Тогда он не спеша направился к гигантской по человеческим меркам воронке в теле материкового щита марсианской Эллады. Воронка эта, около двух километров в диаметре и глубиной в полкилометра, не была порождением взрыва. Когда-то ее накрывал золотистый купол, скрывавший под собой технический комплекс полигона, все его службы, склады и лаборатории. В ядерном огне испарился не только купол, но и вся его начинка, и воронка теперь была залита лишь черной тушью тени; бока ее кое-где просверкивали холодными бликами расплавленной породы.
Диего обошел скособоченный купол энергостанции, стоявший на краю воронки, поднес к глазам двадцатикратный бинокль.
— Видно плохо, тень, — сказал он через минуту. — Но вход в тоннель не завален. Попробую спуститься.
В центре воронки начиналась шахта, уходящая некогда к командному пункту полигона и его вычислительному центру. Шахта была неглубокой, всего сорок метров, но у людей все же таилась надежда — вдруг помещения центра уцелели и люди там живы?
Диего понаблюдал за воронкой еще несколько минут и со вздохом опустил бинокль. Сверхоборотень исчез. Или он действительно взорвался, или каким-то образом вырвался из плена, взорвав полигон. Не мог же он спрятаться в жерле шахты? Хотя… кто знает, на что он способен. Может, он так уплотняет свое тело, что становится в сотни раз меньше. Но и в этом случае он был бы доступен человеку: гравитационные детекторы сразу засекли бы концентрацию массы. А на сегодня таких концентраций известно две: купол энергостанции и шахта в центре воронки. По всей вероятности, шахта завалена не успевшими испариться обломками громадного здания, но не исключено, что сверхоборотень нашел себе убежище там…
Диего включил антиграв и на малой скорости облетел купол — для очистки совести. Ни одного отверстия, никаких следов люков и дверей на его гладких до зеркальности боках, конечно, не было: здесь в течение двух минут бушевал небывалый костер звездных температур, купол оплыл и прогнулся, ни одно живое существо внутри него выжить не могло… но сам он сохранился! Неужто материал корпуса выдерживает миллионы градусов?!
— Странно, — сказал Диего, стоя на куполе. — Энергостанция тоже должна была взорваться.
— У нее была собственная силовая защита, — донесся голос одного из технических экспертов. В голос Диего вслушивались десятки человек и отвечать на его вопросы мог любой из них.
«И все же здесь какая-то неувязка, — упрямо подумал Вирт. — Параметры силовой защиты энергостанций я изучил хорошо, она могла защитить реактор только от обычного взрыва, неядерного. От того, что здесь произошло, она не спасла бы. Но купол-то стоит!..»
Диего в раздумье смотрел, как сверкает голубой глазурью двадцатиметровый купол, как наливается розовым сиянием баллон протонного сигнализатора, как искрится и играет блестками уходящая вдаль стеклянная поверхность плато, сглаженная взрывом, покрытая сетью белых трещин на пологих буграх; вслушивался в тишину, подчеркиваемую долгой нотой радиометра… Ничто не нарушало мертвого спокойствия полигона, ни одно движение, ни один внешний звук. Даже далекие голоса людей, пославших его на разведку, умолкли: советовать в данной ситуации было нечего.
— Пошел, — сказал наконец Диего сам себе, подпрыгнул в воздух.
Над центром воронки, все еще скрытой в тени, он завис на некоторое время. Гигантская двухкилометровая чаша — древний метеоритный кратер с дырой в центре — показалась ему вдруг жерлом орудия, готового к выстрелу. Он подавил в себе желание окликнуть Торанца и включил фонарь. Кратер наполнился бликующим сиянием, из-за которого рассмотреть шахту было невозможно.
— Осторожнее, — напомнил о себе плохо слышимый руководитель погранслужбы. — Зря не рискуй, мы получили информацию от следящих станций и постов службы пространства: сверхоборотень не мог уйти с Марса. И если он не испарился вместе с нашей техникой… В общем, понимаешь, о чем речь…
— Понимаю, — рассеянно ответил Диего, примериваясь, как будет спускаться в отверстие шахты. — Фон вполне сносный, около трехсот рентген, спускаюсь в тоннель.
— На всякий случай я подниму когг, по твоему вызову он прибудет к тебе через три-четыре минуты.
— Хорошо-хорошо. Все?
— Помни о сигнализаторе… и о том, что жертв уже предостаточно. Не лезь на рожон…
Голос Торанца постепенно затих, поглощенный шумами помех, — Диего начал падать в воронку, окунаясь в ее чернильную липкую тень.
В десятиметровом виоме, отражавшем часть полигона с куполом энергостанции и гигантской воронкой, было видно, как серебристая искра, замершая ненадолго над воронкой, вдруг начала падать вниз и исчезла из поля зрения.
— Дайте увеличение, — попросил Торанц.
Воронка стремительно понеслась на людей, разрослась, уходя краями за пределы виома, но тень в глубине чаши была столь густой, что человеческий взор проникнуть в нее был бессилен. Оператор слегка подрегулировал изображение, и теперь стал виден осклизлый купол с наростом энергоотвода, часть покрытой стеклянной коркой пустыни вокруг воронки и сам кратер, залитый тенью, материальной, как черная смола.
— И все же я не верю, что сверхоборотень уничтожил себя, — сказал Сергиенко, продолжая разговор. — Этот ничем не спровоцированный взрыв — всего лишь демонстрация неповиновения.
— Тогда где он сам? — морщась, заметил Торанц.
— Прячется в кратере.
— А это возможно?
— Кто может сказать, что нет? Кое-какие свойства оборотня мы узнали, но сколько их осталось невыясненными? До сих пор остаются неизвестными происхождение оборотня, его энергетические возможности, информационные запасы, способы трансформации собственного тела… что там перечислять, не хватит времени. Единственное, чего мы добились, — установили причину охоты на людей.
— Интеллектуальный паразит, — усмехнувшись, сказал Нагорин, так же, как и Торанц, не отрывающий взгляда от зева кратера, в котором скрылся Диего Вирт. — Признаюсь, это качество сверхоборотня мне сильно не по душе. Верить в подобное трудно.
— Еще бы, — сказал Торанц, отмечая время. — Мгновенное считывание информации, запасенной мозгом! Даже наследственной! Эдакий утонченный каннибализм. Хотя, кстати, пандологи давно ищут способы записи нужных сведений непосредственно в мозг человека, способы так называемого рапид-обучения. Для них оборотень — сверхнаходка.
— Над чем работали ученые на полигоне до взрыва? — спросил Пинегин, назначенный руководителем реализации мер, принимаемых Управлением аварийно-спасательной службы после катастрофы.
Сергиенко пожал плечами.
— Анализом физических, химических, биологических и прочих свойств. Хотя, — вспомнил он, — Талгревенн за день до взрыва говорил, что они собираются проникнуть в оборотня для спасения «проглоченных» им ранее людей.
— Верно, — поддержал коллегу Нагорин. — Незадолго до… гм, случившегося на полигон прибыла техника для просвечивания тела оборотня, и в разговоре Талгревенн коснулся этой темы.
— А как вел себя сверхоборотень?
— Как глыба мертвого металла — совершенно ни на что не реагировал, не верилось, что внутри него кто-то есть, что он может двигаться, трансформироваться и так далее. Серые о себе тоже не напоминали. Одни только приборы и отмечали происходящие внутри оборотня процессы.
— Какие же?
— Какие именно — не скажу, — подбирая слова, сказал Сергиенко. — Но в результате изменялись потенциалы излучаемых им полей, медленно уменьшалась плотность одних объемов тела и увеличивалась других… ну и тому подобное.
— Виктор, — окликнул Пинегин. — Ты сверху там ничего не видишь?
— Все то же, — пробился голос командира крейсера, зависшего над полигоном на высоте ста километров. — Даже при максимальном увеличении. Не волнуйся, десантники у меня в готовности один, успеем, если что.
— Успеем… — проворчал Пинегин. — Вот что, прощупай-ка ты всю панораму локаторами на гравиплотность. Для страховки.
— Сейчас сделаем.
Пинегин отвернулся от виома и прошелся по залу.
Медленно текло время. Диего Вирт не показывался. Огромная плешь полигона лежала перед людьми мертвой пустыней, ни одно движение не нарушало ее пугающего спокойствия.
Зуммер прямого канала связи с правительством Земли заставил многих в зале вздрогнуть.
Стоявший у пульта селектора Торанц тронул сенсор, и напротив него возник сидящий в кресле Банглин.
— Ну что? — быстро спросил он, вперив взгляд в руководителя погранслужбы.
— Пока никаких результатов, — сообщил Торанц, кашлянув. — Визуальные наблюдения мало что дают, а более действенные меры только начинают приниматься.
Банглин нахмурился.
— Это вы говорите через двое суток после взрыва?
— Двое суток в месте взрыва радиация была такой, что не помогала никакая защита. После дезактивации уровень радиации понизился, и мы отправили к шахте разведчика.
— Сверхоборотень?..
— Возможно, прячется в шахте.
— Плохо, — после некоторого раздумья сказал Банглин. — Прошу вас докладывать в Президиум Совета обо всем существенном. Через три дня состоится заседание ВКС, на которое вынесен и вопрос о сверхоборотне. Вы будете готовы дать нам информацию?
Торанц покосился на делавшего ему какие-то знаки Пинегина и проговорил:
— Сделаем все от нас зависящее.
Банглин снова нахмурился, и связь прекратилась.
— Я же тебе сигнализировал, — с сожалением сказал Пинегин. — Он не любит неточных и туманных формулировок.
— Как будто я его меньше знаю, — через силу усмехнулся Торанц. — Не мог же я ответить «да», будучи уверенным в обратном.
Внезапно вспыхнул виом связи с крейсером, и перед людьми в зале появился встревоженный бортинженер корабля.
— Зондирование на гравиплотность показывает, что в кратере происходит перераспределение масс. Принимайте картинку, сделана на волне ноль две в течение трех минут. Продолжаем наблюдение.
Второй виом воспроизвел объемную схему поверхности полигона: на голубой плоскости розовая полусфера — купол энергостанции и желтая воронка — кратер. Цвет воронки изменялся со временем, по ее стенам ползли алые пятна. К тому же стало заметно, что купол энергостанции и кратер связаны нитью пульсирующего багрового свечения.
— Оборотень! — побледнел Нагорин. — Вне всяких сомнений!
— Но где? — яростно спросил Пинегин. — Купол или кратер?
— Оригинальная маскировка, — произнес Торанц. — Мне кажется, что оборотень в кратере, вернее, сам кратер. Да, сверхоборотень не так прост… хотя я, кажется, и в самом деле начинаю относиться к нему, как к живому существу.
— Это неважно, — пробормотал Сергиенко. — Пусть оборотень управляется экипажем, что это меняет? Почему раньше не догадались пройтись гравилокаторами по полигону?
— В том-то и дело, что обшарили полигон на всех мыслимых диапазонах волн. — Пинегин гневно раздул ноздри. — Надо вернуть Диего, срочно. Виктор, десантному коггу старт! Прикрой его полем. Внимание водителям силовых установок: полная отдача на отражение!
Шли минуты. Ничего не менялось над полигоном. Только медленно опускалась в разверстую пасть кратера золотая капля десантного когга.
Диего погрузился во мрак столь плотный и вязкий, что ему на мгновение захотелось глотнуть воздуха, как при нырянии в воду. Приостановив падение, он включил нашлемный фонарь и зажмурился от брызнувших со стен шахты бликов.
Видимо, температура и здесь достигала точки плавления пород и покрыла стены вертикального тоннеля многоцветной пленкой глазури. Металлические бока и крепления подъемника то ли сгорели, то ли расплавились и стекли вниз, на дно шахты.
— Дно… — пробормотал Диего, преодолевая нервный озноб. Он уже видел это дно, свет прожектора отражался в нем, как в кривом зеркале. Где-то там, на глубине тридцати метров, должны были ответвляться горизонтальные штреки, ведущие к машинному и командному залам.
Но вот в брызжущем искрами отсвете от стен появилось черное пятно. Диего замедлил скорость спуска и посмотрел вверх. Кружок входа в шахту был еще достаточно светел.
«Горизонтальный штрек? Не рано ли? Пройдена только половина пути. Впрочем, сведения строителей могут быть и не точны. Зато можно быть уверенным, что сверхоборотень здесь не прячется».
Диего завис на уровне четырехметрового темного провала горизонтального коридора и посветил внутрь. Световой конус выхватил из тьмы серый пол и… неподвижную серую фигуру с лицом-маской! Серый человек!
«Приехали! Оборотень здесь! Замаскировался и лежит себе спокойно… Не меня ли поджидает?»
Диего опустился на пол, зорко следя за серым незнакомцем и не забывая боковым зрением отмечать детали картины вокруг себя. Страха не ощущал, только веселую злость и готовность к действию. Так они стояли друг против друга с минуту: человек в блестящем скафандре с горбом генератора поля на спине — и серый монстр, длиннорукий, косолапый, уродливо асимметричный, с серым мертвым лицом. Диего чувствовал на себе его изучающий взгляд. Одно время ему казалось, что кто-то еще смотрит в спину, но он поборол в себе желание оглянуться. Серый вдруг поднял руку и… слепящий огонь факелом ударил в лицо Диего.
Открыв ослепленные глаза, Диего увидел себя стоящим в странном багровом светящемся лесу. Из темно-вишневой почвы выпирали тысячи тонких и толстых стволов, переплетавшихся друг с другом так, что просветов почти не было; со всех сторон, сверху нависали такие же стволы, канаты, лианы, свиваясь в бесконечный, пышущий жаром клубок.
Первым делом Диего проверил генератор защиты — работает! «Что ж, в таком случае никакие градусы не страшны. Куда же это я попал? Неужто серый так могуч — забросил меня сюда усилием воли? Скорее всего, я нахожусь внутри сверхоборотня, просто мне решили устроить экзамен. Ну, погодите, серые!»
Диего огляделся и, заметив в одном месте просвет, направился туда, с трудом пробираясь между сплетениями стволов и лиан. Вскоре он выбрался на край небольшой поляны, в центре которой росла источавшая приятный золотистый свет многометровая «еловая шишка», от которой во все стороны отходили отростки, утолщаясь и тускнея по мере удаления, превращаясь в знакомые стволы и петли «лиан».
Приборы, встроенные в браслеты на руках, говорили, что температура «шишки» две тысячи градусов, материал не идентифицируется. Еще приборы уловили пульсацию какой-то субстанции в стволах «деревьев», и генератором этой пульсации служила загадочная «шишка».
Диего показалось, что плотность «лиан» на другой стороне поляны меньше, и он направился в ту сторону, сожалея, что кроме визуальных наблюдений и киносъемки ничего не может сделать. Единственным утешением было то, что ученые когда-нибудь увидят в цвете все виденное им… если только ему удастся выйти из глубин сверхоборотня живым и невредимым.
По мере того, как Диего продвигался вперед, он начал подмечать некоторые изменения в окружающем его багровом мире. Медленно, но неуклонно происходило упорядочивание ветвистых переплетений «лиан», «лес» становился ровнее, геометричнее, пока наконец не превратился в сросток каких-то удивительных кристаллов. А потом произошло то, чего объяснить Диего не мог уже никак. За очередным кристаллическим массивом дорогу преградила стена. Диего остановился, рассеянно коснулся ее рукой и… очутился в зеркальном многограннике, отражавшем и преломлявшем в своих гранях его фигуру.
С минуту разведчик не двигался с места, продолжая ожидать развития событий. Ничего не происходило. Многогранник был освещен так, словно светился сам воздух. Каждое движение отражалось в зеркале граней тысячекратно, и глаза от этого уставали очень быстро… Вздохнув, Диего сделал шаг, другой… Казалось, весь объем многогранника переместился вместе с ним. Тогда он побежал — никакого результата. Остановился, сел. И тут же вокруг проявились полупрозрачные сложные геометрические фигуры, пересекающиеся плоскости, ажурные конструкции — все это в процессе роста, смешения, нагромождения друг на друга, сплетения в невообразимый абстрактный геометрический ком…
Тряхнув головой, Диего зажмурился, и услышал нарастающий отчетливый свист, заполнивший его до краев. Апатия овладела им, свист усилился до боли в ушах, и Диего стал растворяться в нем, проваливаться в небытие…
Два раза ему на мгновение удавалось приоткрыть дверцу сознания: сначала он ощутил себя стоящим над бездной на краю узкой площадки, потом увидел над собой нависшее жуткое серое лицо-маску…
В сознание он пришел, будто его включили. Долго потом мерещилось тихое клацание тумблера, который фантазия поместила почему-то подмышкой. Клац! — и вот он уже бодр и свеж, тело легкое, послушное — сказка, а не пробуждение.
А потом Диего понял, что видит перед собой, и замер с поднятой рукой. Сначала пришло впечатление необычного простора: он стоял на плоской вершине будто срезанной лезвием горы и смотрел на равнины, горные страны, океан — уходившие в бесконечную даль. Странность номер один: именно в бесконечную — горизонта не было, на пределе видимости все детали ландшафта сливались в цветную мозаику, уходившую все дальше и дальше. Затем Диего заметил вторую странность: то, что он сначала принял за узор и вязь облаков над собой, оказалось такой же плоскостью с лесами, горами, морями и реками, но обращенной вниз головой к нормальному ландшафту и видимой как сквозь мерцающий слой голубого тумана. И еще: сверкание вдали над равнинами и совсем близко от вершины горы полупрозрачных стен, как бы скрывавших за собой другие миры, обращенные к нормальному по перпендикуляру. Диего долго всматривался в один из загадочных бликов, пока не разглядел туманный гигантский горный хребет, расположенный на такой же туманно-эфемерной вертикальной платформе.
— Пересечение миров! — вслух сказал он. — Как же они не влияют друг на друга?
Словно для демонстрации возможностей местной физики из-под горы выскочил скособоченный ажурный короб — летательный аппарат — и на большой скорости проделал несколько челночных походов из края в край равнины, теряясь в голубоватой дымке атмосферы. Затем он вспыхнул белым светом, одна из вертикальных поверхностей с равнинным ландшафтом при этом мгновенно приобрела четкие формы, цвет и плотность, так что у Диего даже дух захватило, словно он наклонился над пропастью, и тут же вертикальный мир и коробчатая машина стали невидимыми: вероятно, машина перешла в иное измерение и мчалась теперь где-то над горами другого мира.
— Великий Космос! — пробормотал Диего. Он только сейчас заметил, что в небе не было ни светила, ни звезд, ни лун, но освещенность загадочного, тысячекратно пересекающегося в самом себе, бесконечного мира была такой, словно он имел по крайней мере два солнца.
Диего попробовал вызвать Пинегина или крейсер, но динамики молчали. «Кинозал» сверхоборотня продолжал работать. И тут пограничник почувствовал на плече тяжелую руку. Он повернул голову и вздрогнул, несмотря на всю свою выдержку. Рядом, в знакомом белом комбинезоне спасателя, который из-за многих преимуществ носили все космонавты, стоял человек. Высокий, атлетически сложенный, смуглолицый, с упрямой складкой бровей и настороженным взглядом.
— Черт возьми! — пробасил он, ни снимая руки с плеча Диего. — Скафандр ВЗ! Кто вы? Что здесь делаете? И где это мы? — Он только теперь огляделся, на лице отразилось недоумение.
Диего включил внешний звуковой передатчик.
— А вы кто?
— Я Батиевский, транс-наладчик, последнее место работы — система Гаммы Единорога. На Юлии нас застала гроза и… не понимаю, как я здесь оказался. Где мой напарник, Шубин?
— Я думал, мы это узнаем от вас. А вы хоть представляете, где находитесь?
Смуглолицый Батиевский еще раз, более внимательно, огляделся, пожал плечами. В глазах его загорелся интерес, но лицо осталось замкнутым, не дрогнуло.
«Серьезный мужик, — отметил про себя Диего. — Не паникует. Однако, если он жив, то и другие похищенные живы?! Значит, все-таки плен? Не значит ли это, что и я в плену? Но чего от нас хотят хозяева сверхоборотня?»
— Мы выехали по сигналу SOS… — начал Батиевский и вдруг глаза его расширились. — Кто это?!
Диего оглянулся. От края площадки к ним неторопливо шествовал серый человек.
— И я этого не знаю, — помедлив, ответил Диего. — Может быть, хозяин, а может, такой же пленник, как мы.
— Чего он медлит? — пробормотал Торанц.
Десантный когг перестал опускаться и завис над дырой шахты, скрытой тенью кратера.
— А что он может сделать в данный момент? — ответил вопросом на вопрос Пинегин. — Витя, кто у тебя в ДК?
— Игорь Забара и Саша Лех.
— Хорошо.
— Что хорошо-то? — не понял Сергиенко.
— Хорошо, что пошли эти ребята. Лех — пилот-виртуоз, ну а Забара смел и умен… Витя, дай прямую связь с ребятами.
— Бери.
На пульте селектора вспыхнул крошечный зеленый огонек. Пинегин тронул сенсор и проговорил:
— Игорь, что случилось? Почему висишь?
— Дырка узковата, — тотчас же отозвался Забара, — когг не пройдет. Придется дальше идти на антиграве. Саша подстрахует полем.
— Добро, — после некоторого колебания сказал Пинегин. — Спустишься до уровня отверстия шахты и посигналишь прожектором. В шахту не спускайся, сам знаешь, чем кончаются объятия сверхоборотня.
От десантолета оторвалась серебристая пылинка, исчезла в тени кратера. Потом там вспыхнул свет, и стены кратера заиграли сотнями радуг.
— Витя, генераторы на пределе! — вполголоса произнес Пинегин. — Если что — ребята должны уйти… — Он хотел сказать «живыми», но удержался.
— Уйдут, — пообещал Ненароков, не выразив ни досады, ни раздражения. — Автоматика настроена надежно. При первом же всплеске координатор закапсулирует когг и Забару, а оборотня мы прижмем.
Слова командира крейсера несколько разрядили обстановку в зале, он, наверное, именно такого эффекта и добивался, и Пинегин в душе поблагодарил его, хотя сам был настроен далеко не так оптимистично. Вирт не возвращался, и каждая минута уменьшала надежду на его благополучное возвращение.
«Авантюра! — с горечью думал Пинегин. — Зачем только я согласился на эту разведку? Упала бы радиация — послали бы роботов. Так нет же, уговорил… И самое страшное — если и он не вернется…»
Свет в кратере погас. Прошла минута, вторая…
— Игорь, возвращайся, — приказал Пинегин. — Пилот, вы там ближе, Забара виден?
— Он пошел в шахту, виден хорошо.
— Верните его, немедленно!
Пилот вызвал Забару, подождал ответа.
— Не слышит, что ли?
Модуль переместился, совсем окунаясь в кратер.
— Сорвиголовы! — буркнул Торанц.
И в этот момент ландшафт с кратером, куполом энергостанции, блестящим стекловидным полем стал изменяться. Люди ничего не успели предпринять, автоматы тоже не отреагировали, запрограммированные на резкие изменения напряженности электромагнитных и гравитационных полей.
На полигоне вспыхнул сказочно красивый фейерверк: переливы чистых спектральных цветов, ленты, ручьи и реки цветного сияния, калейдоскоп красок! Потом краски потускнели и стало заметно мелькание картин, одна сменяла другую, но так быстро, что мозг не успевал запомнить их и сравнить, оставить в памяти хотя бы одно из мелькавших изображений.
Было ясно, что сверхоборотень уцелел, раскрылся и, быть может, впервые повел разговор на своем языке, а люди ничем не могли ему ответить, кроме стандартных программ контактов, разработанных в Институте внеземных культур, рассчитанных на гуманоидный разум и потому мало пригодных практически в данном случае.
Верчение картин замедлилось. Теперь люди успевали выхватить из общего мелькания отдельные фрагменты: то странный, кипенно-белый лес, то непонятные циклопические сооружения, то вереницу каких-то существ, то еще более непонятные машины, формы, контуры зданий и фигур. Оборотень выдыхался. Еще с минуту продолжалось это невероятное светопреставление, потом перед людьми на несколько секунд задержалось видение: полированный идеальный круг, отсвечивающий синим, и неправдоподобная, жуткая в своей неземной нечеловеческой гармонии фигура, от которой исходила — все почувствовали это — гипнотическая, властная сила, довлеющий над миром разум! — и все кончилось.
На полигоне лежало почти километровое черное яйцо сверхоборотня, замкнувшегося в свою обычную оболочку. Открылся вид на кратер, но купола энергостанции уже не было, и люди поняли, что и купол был порождением оборотня.
Рядом с исполинским эллипсоидом Пинегин заметил конус десантного когга и, дав вариацию увеличения в общем виоме, увидел рядом две блестящие фигуры: одна из них поддерживала другую. В корме когга открылся люк, двое вползли внутрь, и аппарат взмыл в небо.
Пинасс миновал шпиль марсианской ТФ-станции и провалился в причальный туннель, выведший его на посадочную платформу.
Диего нашел эскалатор, поднялся в центральный зал станции, почти пустой в это время дня. Через минуту он был на Земле.
После разведки на полигоне, когда произошло странное информационное извержение сверхоборотня, пограничник полмесяца пробыл в марсианском медцентре, излечиваясь от нервной перегрузки и пересыщения увиденным, освобождая организм от немалой дозы всевозможного рода излучений, пробивших даже скафандр высшей защиты.
Он уже знал, что снятый им во чреве сверхоборотня фильм, а также записи аппаратуры полигона были переданы во все институты Земли, где подверглись обработке большими вычислительными комплексами. Знал и то, что ближе всех к расшифровке записей специалисты ИВКа, но конкретных сведений об этом не имел: врачи умело блокировали каналы связи, могущие повлиять на спокойный ход лечения.
Некоторое время Диего колебался между желанием повидаться с женой и обязанностью явиться в погрансектор Даль-разведки, потом все же набрал код службы и выбрался из кабины таймфага уже в Австралии, под Тидбинбиллой.
Ему повезло: первым, кого он встретил, был Нагорин. Диего поздоровался, не подав виду, что удивлен встречей, — врач-универсалист не работал в погранслужбе и мог попасть в этот сектор Даль-разведки лишь случайно или по вызову.
— На ловца и зверь, — мрачновато пошутил Нагорин. — Ты как нельзя более кстати. Хочешь — пойдем со мной, в ИВКе сегодня небольшая пресс-конференция по поводу последних событий, для тебя она представляет несомненный интерес.
— Но… — неуверенно начал Диего, подумал и, решив, что два-три часа роли не играют, он не на дежурстве, добавил: — Согласен.
Через несколько минут они выходили из таймфага Института внеземных культур, расположенного на территории Рязанского парка Победы. Нагорин, хорошо знакомый с системой лифтов комплекса, уверенно вывел Диего в демонстрационный зал отдела внеземных технологий, представляющий собой полусферическое помещение со встроенным в него инженерно-техническим обеспечением. Зал был невелик, но кто-то включил видеопласт и зал казался бесконечным. Диего с трудом отыскал в этом «колоссальном» пространстве знакомые лица.
Пинегин с заметной радостью сжал его руку. Торанц тоже несколько оживился, отбросив на время свою обычную внешнюю сумрачность.
— Рад. Не ожидал, что отпустят так скоро. Подлечили?
— Еще как! — улыбаясь, ответил Диего. — К работе готов.
— Ну, уж сразу и к работе, — засмеялся Пинегин. — Я вижу, Игорь зацапал тебя где-то по пути в секториат?
Диего смущенно кивнул.
Теперь уже смеялись все.
— Сегодня у нас обсуждение выводов спецкомиссии по делу сверхоборотня, — сказал Пинегин. — У специалистов Института есть к тебе масса вопросов.
— Вряд ли от моего рассказа что-то станет понятнее, — усмехнулся Диего. — Вот у меня вопросов наверняка больше. Кстати, где Грехов?
Пинегин отвел его в сторону.
— Он дома, в Деснянске. Врачи и на этот раз не сплоховали. После совещания съезди к нему.
Диего удивился тону начальника отдела и внимательно посмотрел на его вспухшие желваки щек.
— В чем дело? Ты какой-то…
— Какой? — Пинегин встретился взглядом с Диего и отвел глаза. — Я такой же, как и всегда. А вот Габриэль… ему, наверное, уже не работать в отделе безопасности, а может, и вообще в Управлении.
Диего отстранился, недоверчиво покачал головой, но сказал не то, что хотел:
— Полина?
— Нет, не в ней дело, он сам… Да и сколько можно? Катастрофа на Чаре, потом Тартар, потом сверхоборотень дважды… не слишком ли много для одного человека? Даже если это Грехов?
— Много, — согласился Диего задумчиво. — И все же…
— Вот и расспроси его. — Пинегин отвернулся. — Кажется, сейчас начнем. Пошли сядем.
Они выбрали кресла неподалеку от пульта управления всей техникой зала. Говор двух десятков человек постепенно стих. К пульту подошел Сергиенко, повернулся к слушателям.
— Сначала о фильме, снятом Виртом внутри оборотня, — неторопливо начал он. Ослепительно белая рубашка подчеркивала его густой загар, как и белые брюки. — Первая загадка — серый человек.
Большой виом зала заполнился радужным туманом и воспроизвел изображение серого существа, встреченного Диего в шахте.
— До сих пор непонятны функции этого монстра. Мнения специалистов разделились. Одни считают, что серый человек — разумный хозяин сверхоборотня, член его экипажа, другие — что он такой же пленник, каким был некоторое время Вирт. Последнюю точку зрения подтверждает встреча Вирта с одним из похищенных оборотнем людей, Виктором Батиевским. В связи с этим — загадка номер два: при первом плановом эксперименте, когда мы пытались найти внутри оборотня всех похищенных, люди обнаружены не были. Откуда там появился Батиевский? Вывод комиссии: считываемая оборотнем полная информация обо всех биопараметрах живого существа хранится в памяти оборотня и он по ней способен воссоздавать любое существо, захваченное им когда-то в космосе.
— Слишком уж экстравагантно, — прошептал Диего на ухо Пинегину. — Не проще ли оборотню хранить самих людей, а не информационные копии? Я бы все же попытался заставить его вернуть всех наших.
— Пытались, и не раз, — ничего…
Сергиенко переждал легкий шумок, пробежавший по рядам кресел.
— Третья загадка — светящийся «лес», по которому Диего Вирт путешествовал около получаса. «Лесу» подходит лишь одно объяснение: оборотень показал нам материальное воплощение каких-то математических структур, которым в природе ничто не соответствует. К сожалению, более точно сегодня я ответить не могу, не хватает информации. Очевидно, в зоне «леса» могли изменяться очень многие параметры среды: плотность и виды излучений, полей, но в скафандре Диего не было регистрирующей аппаратуры. Он шел в первую разведку, и никто из нас не мог предположить, чем она закончится.
В качестве примера интерпретации этой части фильма приведу мнение Института математики высших пространств: сверхоборотень изобразил часть формулы эс-узлов Шеннона. Для тех, кто не является специалистом в данной области науки: математика эс-узлов Шеннона применяется в теории ТФ-связи.
Сергиенко сменил изображение — и Диего снова ощутил себя стоящим в диковинном, багрово светящемся «лесу», переплетенном «лианами», с толстыми и тонкими «ветвями» и выступающими «корнями»… Присутствующие в зале рассматривали «лес», тихо переговаривались. Многие записывали картину на ручные инфоры. Потом Сергиенко выключил виом и с усмешкой сказал:
— Иногда становится обидно, что ум человеческий имеет пределы. Все, что мы можем понять, есть комбинация реальных величин. Но ведь, наверное, могут быть и такие величины, которых мы просто не в состоянии воспринимать? Впрочем, я отвлекся. Как говорили в старину: вернемся к нашим баранам.
Следующая загадка — пейзаж невероятного по масштабам мира. Большинство ученых склоняется к тому, что сверхоборотень показал нам ландшафт системы, гораздо более сложной, чем планета. И не только более сложной, но и во много раз большей.
Стены зала исчезли, люди оказались в странном, перекрещивающемся в самом себе, бесконечном краю, насыщенном чужой, непривычной для восприятия жизнью. В мире, в котором терялось представление пространства и собственное тело казалось ничтожней комариного крыла…
— По оценке универсальных машин, диаметр данной системы достигает двух миллионов километров, объем — около четырех миллиардов мегаметров! То есть, система — больше Солнца!
Диего переглянулся с Пинегиным; масштабы чужого мира потрясали воображение.
— Естественно, у всех возникает вопрос: зачем сверхоборотень показал все это людям? С какой целью? Некоторые специалисты утверждают, что оборотень (или его экипаж) пытается откупиться: дескать, я вам открою все, что знаю сам, а вы отпустите меня на волю. Другие, в том числе и я, считают, что оборотень ищет пути контакта, ибо понял, несмотря на свою неземную логику, что мы не просто живая материя, но — мыслящая материя! Здесь уместно будет высказать точку зрения специалистов отдела ксенопсихологии полнее. По нашему мнению, сверхоборотень — автомат с неограниченной памятью, способный осуществлять любые эффективные преобразования информации. Приемы сбора информации сверхоборотнем, ставящие его в разряд смертельных врагов всего живого, кажутся нам несовместимыми ни с чьей логикой. Однако следует учесть, что цивилизация, породившая оборотня, могла-иметь принципиально отличимые от человеческих формы и цели бытия, логический аппарат мышления, этические нормы и так далее. Иначе говоря — иметь иную форму отражения реального мира, хотя и адекватную законам природы…
Сергиенко убрал суперпланетный пейзаж и с минуту молчал, словно давая всем время на переваривание сказанного.
— Все мы вольны соглашаться или не соглашаться с любой гипотезой, — продолжал он, посмотрев на часы. — Увы, гипотез многовато. Единственное, с чем, наверное, согласятся все: сверхоборотень являет собой совершенный фантоматический генератор, создающий мир ситуаций, нереальность которого обнаружить нашими методами, с нашей технологией нельзя.
— Не поступаем ли мы жестоко по отношению к оборотню? — спросил после непродолжительного молчания один из ученых-универсалистов. — Если сверхоборотень — разумное существо или несет в себе разумные существа… не секрет же, что многие наши методы исследования далеко не безобидны.
— Вы были бы правы, — ответил жестко Торанц, поднимаясь со своего места, — если бы не действия самого сверхоборотня, поставившие его, как только что говорил докладчик, в разряд наших врагов. Конечно, мы далеки от того, чтобы намеренно причинить вред этому «черному ящику», клубку загадок, кем бы там он ни был, но если на нас нападают, и нападения ведут к жертвам, то мы обязаны защищаться. Другое дело — следует найти такие способы защиты, которые наиболее эффективны для нас и приносили бы минимальный ущерб «противнику».
— Хочу вам сообщить, — продолжал Торанц, проходя к пульту, — что сверхоборотни — их осталось восемь, один исчез по неизвестной причине в неизвестном направлении — продолжают движение во втором спиральном рукаве Галактики — Рукаве Стрельца, и уже вышли из контролируемой нами области пространства. Движутся они все так же по прямой и, вероятно, скоро затеряются в галактическом ядре. Поэтому наш экземпляр становится уникальным: едва ли когда-нибудь еще мы встретимся со столь загадочным объектом… если только повелители сверхоборотня не захотят сами посетить нас, после установления контакта.
— Согласен, — кивнул Сергиенко. — Добавлю, что возраст материальной оболочки, кокона сверхоборотня, по оценкам УВМ равен трем миллиардам лет. Не знаю, каким образом столь сложно организованная материальная система, как сверхоборотень, может сохраняться три миллиарда лет! И если он действительно создан очень давно…
— Все-таки создан? — переспросил кто-то в зале.
— А что, это противоречит вашей точке зрения? — в свою очередь спросил Сергиенко, вызвав легкий шумок. — Жить сверхоборотню так долго — если вы считаете его живым существом — не дадут элементарные законы термодинамики. Ни одно живое существо не способно поддерживать функции саморегуляции и непрерывную память не то что три миллиарда лет, но даже несколько тысяч. По-моему, это бесспорно.
— Не тычемся ли мы в застарелые истины, как кроты в попадающиеся на пути камни? — спросил тот же человек, и Диего наконец узнал Забару, своего спасителя, который вытянул его в последний момент из «кинозала» сверхоборотня. — Недаром говорят: истина — это заблуждение, длящееся столетие; заблуждение же — это истина, просуществовавшая минуту. Формирование оболочки сверхоборотня может не соответствовать дате его рождения или постройки. Это первое. Второе: оборотни по всем признакам, несмотря на гигантские возможности, всего лишь автоматы с запрограммированным детерминатором действий, или автоматические хранилища информации, отвечающие определенной цели создателей. Но не кроется ли именно здесь дефект в нашей человеческой, антропоцентрической логике? Мы не боги и можем многое не видеть. Вспомните Тартар… Крепенько мы там споткнулись, пока «серые призраки» не помогли подняться и не растолковали, что необъяснимое на планете еще долго будет оставаться необъяснимым для нас.
«Не в бровь, а в глаз, — подумал Диего, одобряя речь Забары. — Сколько зубов мы сломали об тайну Тартара, пока не помогли нам совершенно чужие мыслящие существа, которых мы, кстати, принимали за коренных обитателей Тартара. Теперь появился сверхоборотень, новая тайна, новая встреча с неведомым, а объяснения нет. Есть десятки гипотез, каждая из которых отражает лишь уровень знания ее создателя, и ничего больше… воз и ныне там. Сколько раз попытки объяснить поступки сверхоборотня с точки зрения здравого смысла заводили нас в тупик? А если он — гость из такой области пространства, где все иное: физика, логика, психология, этика, если вообще там существуют подобные понятия?..»
Сергиенко задумался на минуту, никто не нарушал ломкой тишины, потом сказал:
— В принципе я с вами согласен. Самая горькая истина лучше самого приятного заблуждения. В отношении сверхоборотня мы тоже можем заблуждаться… какое-то время. Однако, мы снова ушли в сторону от основной темы. Итак, мы разобрали фильм, снятый Виртом внутри оборотня. Что же показал оборотень внешним наблюдателям? А вот что.
Ученый поколдовал над пультом, и виом отобразил колоссальное здание, сложенное из многотонных на вид, грубо обработанных каменных блоков, цветом напоминавших ярко-желтый сфен. Здание было сработано явно нечеловеческими руками, все в нем было вытянуто в высоту: узкие и высокие окна, невероятно узкие — человеку не пройти — проходы-щели между колоннами, какие-то ниши, складывающиеся в странный асимметричный узор… И все же впечатление грубой и зримой мощи, величия говорило об уровне его создателей, и люди в зале невольно прониклись симпатией к этим неведомым существам, схожим с людьми в строительном творчестве.
Диего не успел рассмотреть здание как следует: изображение сменилось. Теперь это была часть горного пейзажа — несколько скал, язык ледника, корявые деревья, похожие на земные пинии. Пейзаж сменился гигантским механизмом, состоящим из вращающихся решетчатых колес, рычагов, валов и грубых, на заклепках, металлических башен. За механизмом следовал еще пейзаж, с озером. По озеру ходили желто-оранжевые волны, и один раз мелькнуло чье-то длинное и черное, как затонувшее бревно, тело.
Снова конструкция: плавные линии, изящные обводы, пересечение и переход друг в друга геометрических фигур, создающих впечатление гармонии.
Странный город, состоящий из одних толстых стен, напоминающий сверху лабиринт. Город был полон бочкообразных существ, таскавших в приземистых колясках груды коричневых параллелепипедов. «Кирпичи», — усмехнулся про себя Диего.
Густой черно-зеленый лес, проткнутый во многих местах снежно-белыми шпилями…
Виом погас, но все продолжали рассматривать пустую стену, не сразу освобождаясь от груза впечатлений. Сергиенко, щурясь, оглядел аудиторию и хмыкнул.
— Эффектно, не правда ли? А ведь я показал всего лишь сотую часть того, что преподнес нам сверхоборотень, и далеко не самое грандиозное и непонятное. Вот, например, полюбуйтесь.
Люди увидели фиолетово-черный, блестевший, как полированный металл, круг, на котором располагалась до жути странная, отталкивающая своими пропорциями, и в то же время завораживающая взор фигура: конус, сложенный из натеков лавы, поросший «пухом» мелких светящихся деталей, от которых рябило в глазах; этакий космический левиафан непонятного происхождения и назначения. Казалось, от фигуры исходит проникающий в мозг будоражащий взгляд, всеподавляющая, повелевающая, непреодолимая сила, отчего у зрителей невольно возникло желание спрятаться за какой-нибудь «крепостной» стеной.
Виом свернулся в светящуюся нить и погас.
— Необыкновенное впечатление, верно? Лично у меня всегда возникает впечатление, будто я вижу застывшее в хищном повороте тело, оглядывающееся через плечо… Последняя картина, показанная оборотнем, еще одна загадка. Вполне вероятно, что это разумное существо, жившее очень и очень давно, может быть, миллионы лет назад.
— Уж не своего ли бывшего хозяина показал сверхоборотень? — пробормотал Диего Пинегину. — А может, и настоящего?
Пинегин с удивлением посмотрел на товарища.
— А что, идея стоящая. Подари.
— Не возражаю.
Сергиенко в это время заканчивал сообщение.
— Последней своей трансформацией, — а все, что вы видели, не что иное, как материальные воплощения, а не просто изображения, — сверхоборотень показал, что обладает огромным информационным запасом. Выводы комиссии, занимающейся проблемой оборотня, я уже сообщил: он, очевидно, предлагает обмен — информацию на свободу. И, может быть, это единственный критерий истины, который нам доступен.
Сергиенко отошел от пульта, задумчиво сошел с возвышения. Кто-то кашлянул в тишине зала, слабо прозвенел звонок чьего-то индивидуального вызова.
— А почему он взорвался? — подал голос один из присутствующих на конференции работников планово-экономического комитета.
— Он не взорвался, — покачал головой Сергиенко. — Просто хотел вырваться в космос, создав векторный ТФ-канал, взрыв — вторичный эффект его броска. Кстати, на все эти действия нужна колоссальная энергия, расходовал ее сверхоборотень много, и сейчас, на наш взгляд, переживает энергетический голод. В связи с чем он стал менее опасен и исследования его следует ускорить. Для многих отраслей науки он является ценнейшим кладом, отрицать этого нельзя. Вот и все, что я мог сегодня сообщить. На вопросы ответят сотрудники Института, непосредственные исследователи оборотня.
— У меня вопрос к Диего Вирту, — сказал бронзовый от загара физик-универсалист.
Диего молча поднялся.
— Каким образом вам удалось выбраться из оборотня?
— Не знаю, — ответил Диего.
Диего сошел с пластолитовой дорожки на траву и быстро разулся, надеясь, что его никто не видит. Но тревожился он напрасно: в этот поздний утренний час веселые желтые дорожки, соединяющие отдельные здания Деснянска, были пусты — работа в учреждениях, институтах и на предприятиях города начиналась в восемь утра, и в девять редкий пешеход спешил к таймфагу или на стоянку такси.
От центральной станции таймфага Диего шел пешком, не прибегая к услугам транспорта. По пути встретил всего двух человек: серьезного молодого человека примерно шести лет от роду, который, заметив взрослого, опрометью кинулся в спасительную тень кустов, и древнюю старушку, подозрительно оглядевшую незнакомца.
Трава приятно холодила ступни, и Диего с наслаждением окунулся в древние запахи нагретой земли, травы и леса. Хотелось продлить удовольствие сколько возможно, забыть обо всех обязанностях, идти по траве, обходя стволы елей и сосен, и вспоминать полузабытые детские игры, товарищей по школе, ушедшее в прошлое детское единение с природой, слепое доверие к ней, граничащее с восторгом… Диего не был слишком чувствительным, сентиментальным, но и рационалистом не был. Работа в погранслужбе многому его научила, в том числе бережно хранить в памяти прошлые радости, печали и переживания… и прошлые тревоги за жизнь близких друзей и людей совсем незнакомых, но землян, братьев по духу и крови, из-за которых работа пограничника, связанная с обеспечением безопасности работы первопроходцев, косморазведчиков, стала единственно важной и стоящей.
Правда, Диего давно тянуло перейти на работу к безопасникам, хотя назначение и цель погранслужбы и отдела безопасности в общем совпадали. Но одно дело — наткнувшись на опасное препятствие, обойти его, дав возможность Даль-разведке и всем ученым переднего края науки следовать своим курсом без потерь, и другое — изучить препятствие и уничтожить или блокировать его до лучших времен…
На окраине города Диего остановился. Перед ним, почти полностью скрытый кустами черемухи и сирени, стоял дом Грехова, выполненный в стиле древнерусского зодчества: три резные башенки, центральное строение с двускатной крышей и две низкие пристройки, светлые, все с резными стенами и высокими окнами с резными же наличниками. Похоже было, что вместо обычного светопластика все строение сделано из древесины — материала столь редко употребляемого во второй половине двадцать второго века, что Диего невольно прикинул ущерб, нанесенный строителями лесу.
Диего хмыкнул, критическим взглядом прошелся по ансамблю — все было безупречно, гармонировало с окружающим лесным великолепием, и стал обуваться. «Лесопарковая зона, — подумал он с непонятным самому себе сожалением. — Древние Брянские леса… Единственное, чего здесь не хватает — реки».
Но подойдя к дому вплотную, Диего увидел, что выстроен он на крутом речном обрыве, невидимом ранее из-за лесной стены. Пограничник мысленно развел руками и шагнул в дверь.
Габриэля он нашел в центральной комнате, три стены которой служили окнами видеопласта, а четвертая — виомом связи. Пахло настоянной на солнце древесиной, смолой и цветами. Грехов сидел на корточках перед полутораметровым хрустально-прозрачным шаром, в котором Диего узнал масштабную модель Галактики. Одет Габриэль был в шорты, сетчатую майку, хорошо загорел. Взглянув на вошедшего, он стремительно встал, и улыбка преобразила его тонкое, немного сумрачное лицо.
— Диего! Вот это сюрприз!
— Здравствуй, Ли, — улыбаясь в ответ, сказал Диего, и они обнялись. — Дом у тебя — высший класс! Возьму и перееду к вам из своего Заозерска. Правда, мелькнула мысль, — Диего смущенно взъерошил волосы, — что напрасно ты извел столько деревьев…
— Понятно. — В глазах Грехова вспыхнули и погасли веселые огоньки. Он прошел на середину комнаты. — Это все сделано из сухостоя, так что отбрось свою экономику и подсчеты. Проходи, садись. Полины нет, сегодня она дежурит.
— А где сын?
— Где ж ему быть — в яслях, конечно. Каждый день забираем вечером. Оставайся до вечера, сам увидишь.
— А что, и останусь. Я как раз сегодня свободен от всех обязательств. Кстати, Полина все там же?
— Оператор форм-стана металлокомплекса. Соку хочешь?
— Еще как! — закатил глаза Диего.
Грехов засмеялся, подошел к стене, открыл бар и достал четырехугольную бутылку и бокалы из мерцающего малиновым огнем стекла.
— «Северный букет», — прочитал Диего. — Хорошо живешь!
— А почему я должен жить плохо? — Грехов наполнил бокалы и поднял свой. — За встречу?
— За встречу. И за отсутствие тревог.
Диего выпил терпкий, пузырящийся, кисловатый напиток и поставил бокал рядом на низкий столик. Грехов, помедлив, выпил тоже и расположился напротив, на ворсистом толстом ковре.
— Рассказывай.
Никакой фальши в поведении Габриэля Диего не заметил. Заместитель начальника отдела безопасности выглядел, как и прежде, спокойным, уверенным в себе человеком. Почему же Пинегин говорил о нем с сожалением?
— Я слышал, ты уходишь из Управления, — тихо сказал Диего. — Это правда?
Грехов задумчиво погладил ковер.
— Правда.
Диего несколько секунд рассматривал его лицо, потом опустил голову, скрывая вздох.
— Причину ты мне, конечно, раскроешь?
— Как-нибудь потом… Ну, как вы там, справляетесь?
Диего собрался с мыслями, затем принялся за неторопливое повествование. Времени до вечера у него было достаточно.
— Так, — сказал Грехов, когда он закончил, и это его «так» отозвалось в душе Диего эхом грусти: любимое слово Сташевского…
— Возникли две проблемы, — Диего встал и обошел прозрачный шар, внутри которого плыли золотистой пылью мириады звездочек. — Первая: оборотень задал вопрос и надо решить, что ему ответить. Вторая: нельзя ли попытаться вызволить из плена всех похищенных им людей? Ведь я встречался с Батиевским вполне реально, без всяких там штучек с видеоконтурами и голографическими копиями.
— Это еще вопрос. Разве ты не знаешь, что такое гипноиндукция? Или наведенная галлюцинация?
— Но вся встреча записана на кристалл. И потом, ты тоже встречался с серым человеком, а он-то не менее реален, чем Батиевский.
— Не знаю, — подумав, ответил Грехов, — не уверен. Странные встречи, что еще можно сказать. Сколько вы уже возитесь с ним?
— «Вы», — усмехнулся Диего. — В основном не мы, а ученые. Около полугода… до взрыва. И месяц после.
— Ну вот. А узнали — с комариный чих. Может быть, дело не в том, что сверхоборотень не хочет вступать в контакт, а в том, что мы не можем уяснить себе его желания?
— Не знаю, — сказал теперь уже Диего. — Одни гипотезы, ты прав, ни одного мало-мальски пригодного факта. Я был на полигоне после своей неудачной вылазки, ничего нового. Оборотень лежит черной горой, и никаких реакций. Энтузиасты бьются с ним, бьются, но…
— Псевдоинтеллект, — пробормотал Грехов неизвестно в чей адрес. — В конце концов ученые размотают и этот клубок. Ты же знаешь Сергиенко — настырный мужик и умница. Кстати, его мнение о том, что сверхоборотень — автомат для сбора информации, совпадает с моим.
— А кто тогда серый человек? Робот-служитель? — с иронией заметил Диего. — Автоматический уборщик, ассенизатор и так далее?
— Почему бы и нет?
— Да я не возражаю. — Диего щелкнул пальцем по шару и прислушался к его тонкому звону. — «Серого призрака» бы сюда, а? Слетать за ним на Тартар и… Он-то уж разобрался бы, кто такой сверхоборотень.
Отрешенное лицо хозяина вдруг изменилось. Он встал и уставился на огоньки в толще хрустальной сферы.
— Знаешь, хорошая мысль!..
Диего взглянул на него с удивлением.
— Что ты на меня так смотришь? — очнулся Грехов.
— Ладно тебе. Я сморозил глупость, а ты ее развиваешь. Давай лучше… — внезапно Диего краем глаза заметил какое-то движение, обернулся и увидел Полину. Она молча смотрела на них с порога, и глаза у нее были большие и черные, такие же бездонные, как у мужа. Лишь тревогу скрывать они не могли.
Горизонт накренился, стремительно побежало навстречу гладкое поле полигона с черным эллипсоидом сверхоборотня в стороне от недостроенных зданий нового исследовательского комплекса.
— Тише, черт! — сердито сказал Пинегин. — Сплошь лихачи в вашем погранотряде.
Диего, сидящий слева от него, посмотрел на пилота и улыбнулся. Шебранн даже бровью не повел, продолжая ввинчивать пинасс в пространство, словно огромный штопор.
Они приземлились возле вновь отстроенного купола энергостанции, окруженного цепью защитных решеток.
Пинегин мельком посмотрел на гору сверхоборотня в полукилометре, прищурился на низкое голубоватое солнце и направился к лифту. Диего и, Шебранн шагали следом.
В командном зале полигона было удивительно тихо, светло и просторно. Трое человек в голубом что-то обсуждали возле плоского, расчерченного координатной сеткой экрана. Еще трое сидели за пультом вычислителя, похожие в эмканах связи на застывших рыцарей. Остальные — в основном молодые ученые и инженеры, представители разных научных дисциплин — работали у стендов и пультов, не нарушая тишины. Зал был во многом похож на зал Центра дальней космосвязи.
Один из работающих у вычислителя снял эмкан, Диего узнал Торанца. Начальник погранслужбы пригладил волосы, подошел к ним и, жестом указав на группу пустующих кресел в углу зала, первым направился туда.
— Я вызвал вас вот по какому поводу, — сказал он, почесав свой длинный нос. — Сверхоборотень, как это ни досадно, не хочет «разговаривать». Вернее, он не хочет разговаривать так, как хотим мы. Возможно, он и говорит с нами, — все эти «стеклянные» окна со звездами, радиогудение, вспышки и тому подобное, — но мы его не понимаем. Все попытки ученых исследовать его со всех сторон в последнее время терпят провал. Оборотень закапсулировался и не подпускает к себе никого, а роботов он просто уничтожает.
Прибывшие переглянулись. Торанц кивнул.
— Именно уничтожает. Скачок плотности гравиполя — и роботы плывут, превращаются в слитки металла. Многие институты пробовали на нем свою технику, тактику и стратегию. Отдача мизерная.
— Мы в курсе дела, — сказал склонный к прямоте Пинегин.
— Да, конечно. — Торанц не обратил внимания на реплику. — Вы больше других принимали участие в поисках сверхоборотня, знаете его слабые и сильные стороны. Что, по-вашему, заставит его раскрыться? Что нужно сделать? Мы не оставляем попыток освободить похищенных людей, хотя ученые и сомневаются в успехе.
— Не готовится ли оборотень к новой попытке освобождения? — сказал Пинегин, подумав. — Вы же помните, в системе Кси Голубого Колодца они ушли несмотря на плотнейший силовой заслон.
— Сейчас он никуда не уйдет. — Торанц поморщился. — Универсалисты разгадали способ его передвижения в пространстве — это необычный по исполнению ТФ-прокол. Ну и окружили его вдобавок к силовым полям еще и зеркальным ТФ-экраном.
— До взрыва? — спросил Шебранн.
— Конечно, иначе он, накопив энергию, ушел бы.
— Было мнение, что оборотень будто бы задал вопрос, — сказал Диего, — мол, существует возможность обмена: я вам интересующую вас информацию, вы мне свободу.
— Проверили и это. — Торанц вздохнул. — Как ни мудрили лингвисты — ничего, как об стенку горох.
— Ситуация! — пробормотал Пинегин. — Надо подумать.
В это время к ним робко приблизился молодой оператор связи.
— Кто из вас Диего Вирт?
— Я, — обернулся Диего.
— Вас запрашивает Земля.
Диего недоуменно пожал плечами.
— Земля? Может, Грехов? Вызов рабочий?
— Нет, личный.
Диего извинился и прошел вслед за оператором к пульту. Виом ввел его в дом Грехова, но вызывал его не Габриэль — Полина. Диего никогда не видел на ее лице такого выражения: боль и растерянность отражались в нем, как облака в воде.
— Диего, — сказала она тихо. — Почему ты не отговорил Габриэля?
— От чего?! — с изумлением спросил Диего.
— Он улетел на Тартар.
— Улетел на… — Диего замер с открытым ртом. — Ах ты, черт возьми!.. Извини, Поль… Но ведь это была только шутка — о «сером призраке»! Так он улетел на Тартар? Когда?
— Сегодня утром к Тартару ушел «Риман».
Диего машинально посмотрел на часы, перехватил взгляд Полины и покачал головой.
— Честное слово, я не знал, что он собирается на Тартар. Странно, что он полетел сам, там же работают безопасники… спецы из его отдела, мог бы дать задание им… — «Впрочем, не мог, — подумал Диего. — Если он полетел на контакт с „серым призраком“, то не вправе был рисковать ребятами, не посвятив их в свои планы. А посвящать он никого не стал, даже меня…»
— Верни его, Диего. Он столько раз… — Она хотела сказать «был на грани гибели», но не сказала. — Он уже не сможет нести нагрузки, какие нужны для вашей работы. Я не врач, но знаю.
— Я полечу за ним. — Диего отвел глаза. — Кстати, он мне сказал, что уходит из Управления, так что полет к Тартару — его личная инициатива, ни о каком задании не может быть и речи. Я полечу за ним, Поль.
Грехова молча кивнула, зная, что Диего сделает все, чтобы выполнить обещание, и разговор прервался.
— Ну, что там? — подошел к пограничнику Пинегин. — Я видел Полину. А где сам Габриэль?
— Ушел на Тартар, — хмуро сказал Диего. — Хочет предложить «серому призраку» исследовать сверхоборотня. Вернее, это я так думаю, у нас с ним был разговор недавно. Когда пойдет очередной грузовик к Тартару?
— Он ходит раз в месяц, — только и сказал изумленный Пинегин. — Узнай в космоцентре, может, пойдет кто-нибудь вне графика?
Тихий, постепенно затухающий свист коснулся слуха. Это означало, что корабль вышел из таймфагового режима и включились разгонные двигатели, сообщающие трансгалактическому кораблю скорость, близкую к световой. Или наоборот — гасящие эту скорость.
Диего шевельнул рукой, прислушался и медленно встал. Прошел к виому, включил. Корабль подходил к окутанному розоватым туманом шару. Кольнуло тревогой сердце. «Тартар! — понял Диего. — Прыжок, равный одному сну, — и ты на Тартаре… Сташевский остался здесь навечно, Грехов оставил треть жизни… и вернулся. Что это — безрассудство? Потеря реальных представлений о своих возможностях? Нет, Габриэль всегда рассчитывал свои шаги, наверное, рассчитал и теперь. На что же он надеется?»
Из-за горба планеты вынырнула серебристая искра — Станция, стала медленно расти.
Нет, после того памятного сообщения «серого призрака», когда он открыл людям положение вещей на планете, исследования Тартара не прекратились. Просто люди стали осторожнее в выборе средств исследований. Станция осталась на орбите. Менялись экипажи, техническое оснащение, теории и мнения ученых, одно оставалось неизменным — жизнь Тартара. Молчаливо высились черные массивы Городов, плавали в дымной атмосфере планеты гигантские «паутины», скапливаясь иногда в колоссальные «паутинные» поля…
«Что дали нам прошедшие четыре года? — думал Диего, глядя на приближающийся выпуклый диск Станции. — Научились ли мы не нарушать покой Городов так, чтобы „паутины“ не обращали внимания на наше присутствие? И остались ли на Тартаре „серые призраки“? Вдруг ушли уже, установив контакт с цивилизацией Тартара?.. Впрочем, если Габриэль прилетел сюда, то „призраки“ не ушли, уж замначальника-то отдела безопасности обязан знать это… А я не знаю. Словно вычеркнул Тартар из жизни, отрезал от своей судьбы. — Диего оценивающе посмотрел на свое отражение в боковом зеркале каюты. — Почему? Неужто боюсь?»
Корабль остановил движение совершенно незаметно.
«Классные пилоты!» — Диего бросил взгляд на близкий, жемчужный в свете звезды щит планеты и покинул каюту.
Пассажиров было всего трое: сам Диего и двое ученых, судя по эмблемам на рукавах — врачей-универсалистов. Пограничник удивился, в его бытность на Станции не нуждались в специалистах-медиках, пропустил врачей вперед и зашагал в центральный командный зал спутника-базы, все больше волнуясь — не опоздал ли?
Зал почти пустовал. Главный виом показывал каменистую пустыню, редкую цепочку пальцеобразных скал, пятнистое темно-зеленое небо; видимо, на поверхность Тартара был опущен зонд с видеокамерой. У пультов управления сидели люди, ушедшие с головой в работу, и Диего по ассоциации вспомнил центр управления полигоном: обстановка и там, и здесь была стандартной.
Навстречу пограничнику встал из кресла грузный, краснолицый человек с крупным носом и толстыми губами. Маленькие глазки беспокойно обшарили гостя, не узнавая, потом вдруг блеснули радостью, и Диего улыбнулся в ответ. Это был начальник погрангруппы Станции Свекольников.
— Сколько лет! — пророкотал он, пожимая руку Диего громадной волосатой лапой. — Сначала Грехов, теперь ты. Уж не с инспекцией ли?
— Есть тут одно дело… Кстати, где Грехов?
— Там, — кивнул Свекольников на центральный виом. — Это передача с его танка.
Вероятно, Диего переменился в лице, потому что Свекольников поспешил его успокоить:
— Не беспокойся, мы давно уже не даем себя в обиду. Иначе зачем я здесь? Научились и защищаться: от «паутин», любопытников и синих чистильщиков. Видишь, какая чистая передача? Никаких искажений! А вспомни связь четыре года назад…
Диего вспомнил, и призрак взрыва танка Сташевского снова встал перед глазами. Нападения любопытников, гравистрелков, чистильщиков, «паутин», взрывы, гибель друзей… ничего он не забыл…
Диего усилием воли вернулся к действительности и повторил:
— Значит, Грехов на Тартаре?
Свекольников усмехнулся.
— Он здесь собрал всех своих орлов и целую неделю пытался связаться с «серыми призраками». Испробовал все средства, десятки вариантов передач, но так ничего и не добился.
— Зачем же вы пустили его вниз? — грубовато бросил Диего. — Я бы на твоем месте не пустил.
— По-моему, командует здесь он, — слегка обиделся Свекольников. — Я всего лишь исполнитель его приказов.
— Хорошо, хорошо. — Диего оглянулся на ряд пультов, отыскивая свободные кресла. — Мне нужно связаться с ним. Пошли, посидим, расскажешь, что у вас нового.
Они уселись лицом к виому, и Свекольников неторопливо и методично, в своем обычном стиле, пересказал Диего новости Станции.
За четыре года, прошедшие с тех пор, как Грехов и Диего покинули Тартар, многое изменилось. Ученые нашли способы защиты от излучения «паутин», охраняющих Города, научились не мешать странной деятельности Городов. Значительно пополнились знания о физической природе многих странных образований на поверхности планеты, расширились возможности людей по исследованию недр Тартара, его удивительной флоры и фауны…
— Но до самостоятельного контакта с цивилизацией Тартара нам еще ой как далеко! — вздохнул Свекольников. — Да и таинственную природу «серых призраков» мы не постигли. Пробовали и сами с ними связаться, информативно такой контакт многое бы дал, ведь их культура опередила нашу на миллионы лет! Но никаких эмоций с их стороны! За все время «призраков» наблюдали всего три раза. По-моему, лишь Габриэлю и везло на контакт с ними, после него они вообще перестали обращать на нас внимание. Кстати, зачем Грехову понадобился такой срочный контакт с «призраками»? Он что-то говорил насчет этого, но так туманно…
Диего с минуту размышлял, потом сказал:
— О сверхоборотне что-нибудь слышал?
— Как-то в разговоре ребята упоминали об этом. Кажется, он охотится на людей?
— Их было десять, одного поймали, остальные путешествуют через Галактику. Странно, неужели вам не передают сводки важнейших событий?
Свекольников виновато заерзал в кресле.
— Передают, конечно. Видимо, я пропустил. Свободного времени почти нет, ты же знаешь службу пограничника.
— Знаю. — Диего вздохнул. — Покой нам действительно только снится… А Грехов прилетел сюда, чтобы уговорить «серого призрака» исследовать вместе с нами сверхоборотня. Нашим ученым он оказался не по зубам, тебе знакома эта ситуация по Тартару.
Они помолчали. Свекольников искоса посмотрел на твердое лицо Диего, порывался что-то сказать, потом наконец проговорил:
— Обязательно прослушаю сообщение о сверхоборотне…
А Диего вдруг отчетливо понял ход мыслей Грехова, почему тот решился на столь дерзкий шаг — вызов «серого призрака». Серый человек… серый человек в сверхоборотне и «серый призрак»… Нет, дело не в названии, конечно, но сущность… Реликтовая форма разума — цивилизация «серых призраков», и загадочный сверхоборотень — тоже реликт, по одной из гипотез ученых. Не было ли между ними точек соприкосновения? Пусть даже в глубоком прошлом, сотни веков назад?!
— Ай да Габриэль! — пробормотал Диего, поднимаясь. — Ну, что ж, давай мне с ним связь.
Виом, все так же показывающий панораму скал с плывущими между ними белыми дымками, вдруг превратился в белое облако и свернулся в радужную нить.
— Седьмой, седьмой, — тотчас же подал голос оператор связи у пульта контроля. — Почему прекратили передачу? Седьмой…
«Серые призраки» разговаривать не хотели. Ни одна из серий программы контакта, запущенных Греховым, их не заинтересовала. Не помогли и прямые встречи, когда оперативники Шелгунова по командам наведения со Станции выходили на «призраков» лоб в лоб. «Призраки» легко избегали столкновений, исчезали, неутомимо занимаясь своей таинственной деятельностью возле Городов.
На пятый день пребывания у Тартара терпение Грехова истощилось. Он распустил группу Шелгунова и занялся проблемой сам. Вниз на Тартар его доставили парни Свекольникова, с уважением отнесшиеся к своему единственному пассажиру.
Габриэль нашел, Шелгунова в машзале базы и без всяких предисловий сказал:
— Александр, мне необходимо спровоцировать черное извержение. Поможешь?
Глаза, Шелгунова, всегда внимательные и добрые, сузились.
— Ты думаешь, что… — начал он.
— Да, — кивнул Габриэль. — «Серый призрак» наверняка примчится к этому месту.
Он не договорил, что сам он в это время выйдет из-под защиты — единственный способ обратить внимание «призрака» на себя.
— Авантюра, — сказал наконец, Шелгунов, и непонятно было, осуждает он решение Грехова или одобряет. — Хотя, если это нужно для дела, я готов. Но все ли ты рассчитал до конца?
Грехов отвернулся, помолчал.
— В случае неудачи тебя дисквалифицируют. — Он искоса посмотрел на товарища и встретил его спокойный взгляд. — Но риск, я считаю, оправдан. Хотя, с другой стороны, официальную санкцию на этот эксперимент нам никто не даст.
— Ну, это-то понятно, — улыбнулся, Шелгунов. — Вероятно, даже в случае удачи нам крепко достанется, как ответственным лицам, но если заместитель начальника отдела рискует без оглядки, то что делать подчиненному?
Грехов хотел сказать, что он уже не замначальника отдела и вообще не состоит в отряде спасателей, но передумал. Видимо, Пинегин не распространял эту новость по секториату, надеясь, что Грехов вернется, и эта мысль вызвала у Габриэля горькую усмешку.
К десяти утра в танк загрузили антигравитационный генератор и нейтринный прожектор — то и другое было необходимо для проведения негласного рискованного эксперимента с вызовом черного извержения. Но перед этим Грехов с трудом доказал начальнику наземной базы Молчанову целесообразность применения этого оборудования (истинной причины, естественно, он не сообщил), выслушал получасовой инструктаж и, как мог, ответил на вопросы свободных от дежурств пограничников базы, не знающих, куда деть свою неуемную энергию и профессиональную готовность к рискованным операциям. Шелгунов тоже выдержал осаду на высшем уровне, и на базе так никто и не узнал, какой сюрприз подготовил Грехов Тартару.
Экипаж занял места, и тяжелая машина взяла курс на Ущелье Чужих Следов. Именно в этот момент Диего Вирт входил в центральный зал орбитальной станции, главной базы исследователей Тартара.
— Не делаем ли мы ошибку? — негромко сказал Габриэль, когда «Мастифф» подходил к отвесной стене скал. — Я ведь не просчитывал вариантов последствий эксперимента.
Думал он в это время о другом.
— Может быть, — помедлив, ответил Шелгунов. — Конечно, для всей планеты черное извержение меньше, чем булавочный укол, но кто знает, чем оно грозит аборигенам даже в малом масштабе. По некоторым данным, черное извержение — явление нежелательное для Тартара, нечто вроде аварийной ситуации, и очень редкое: я наблюдал его всего один раз, да и то в записи.
— Я тоже один, — пробормотал Грехов, вспоминая, как они мчались когда-то в танке прочь от страшной черной струи, ударившей из-под земли в сотне метров.
— Если ты не уверен, что затея удастся… — Шелгунов покосился на помрачневшего Грехова.
— Я понимаю, — ответил тот. — Выглядит это мальчишеством, но риск, повторяю, оправдан. Контакт с «серым призраком» необходим всем, он может полностью прояснить ситуацию со сверхоборотнем на полигоне Марса. Загадка его не решена до сих пор, и я очень надеюсь, что «призрак» нам поможет. Понимаешь? Не длинный, мучительный путь к истине, копание в фактах, аналогиях, поиск новых методов исследования, а мгновенный прыжок к вершине, всего один прыжок.
— Штурм и натиск, — без улыбки произнес Шелгунов. — Извини, Габриэль, но раньше я знал тебя не таким, и как руководителя, и как человека. Кстати, я знаю и то, что ты ушел из Управления.
— Знаешь?
— Петр сообщил мне об этом две недели назад, когда ты только собирался на Тартар. Он не скрывал сожаления, надеется, что решение твое не окончательное. Но я не осуждаю тебя, ты знаешь. Так что мы сейчас равны в ответственности, не бери на себя больше, чем сможешь вынести.
— И многие знают?..
— Здесь только я один. Разговор с шефом был строго конфиденциальным.
Грехов долго молчал, глядя на плывущий мимо ландшафт. Вспоминал Сташевского, Диего, лицо Полины, когда он сказал ей, что летит на Тартар. Думал о словах Шелгунова. Потом проговорил:
— Понимаешь, Саша, человек смертей, и самое плохое, что иногда он смертен внезапно. Поэтому мне стало позарез необходимо узнать тайну сверхоборотня, это мучит меня так, словно жизнь моя зависит от ее разгадки.
Шелгунов промолчал, отключая автоводитель и берясь за ручное управление. Вскоре перед танком распахнулись мрачные ворота Ущелья Чужих Следов.
Грехов надел сверкающий зеркальный балахон скафандра, посмотрел на третьего члена их маленькой группы — тот продолжал работать как ни в чем не бывало, — и перевел взгляд на водителя:
— Я заметил, вы передаете панораму на Станцию? Это обязательно?
— Строжайшим образом! Приказ начальника погрангруппы Свекольникова. — Они переглянулись с улыбками. — На базе видят то же, что и мы — подстраховка.
— А нельзя на время передавать не весь круговой обзор, а только часть панорамы?
— Понял. — Шелгунов поколдовал над пультом. — Ущелья они не увидят. Пойдешь один?
— Возьму лишь робота, будет тащить генератор и излучатели. Пока я буду их устанавливать, сдай назад от Ущелья, под скалу.
— В таком случае ты окажешься вне защитного пузыря.
— Ничего, я ненадолго, едва ли «паутины» почуют меня так скоро. Уверен, что «призрак» после извержения пойдет на контакт. То, что они не отвечали на наши вопросы со Станции, еще ни о чем не говорит, они могли просто не вникать в смысл наших предложений или вообще не обращать внимания на надоедливых соседей. Извержение заставит их узнать причины нашей настойчивости.
Шелгунов молча встал, заставил третьего члена экипажа надеть скафандр, надел сам и снова сел.
— Иди, — сказал он. — Я подстрахую. Ни пуха, ни пера…
— К черту!
Грехов накинул капюшон, выбрался из кабины в грузовой отсек, задействовал робота, похожего на индийского бога Шиву, скомандовал ему взять двухметровый тор генератора антигравитации, излучатели частиц, и вылез в сумеречный день Тартара.
Модуль падал вечность. Диего со злостью посмотрел на широкую спину пилота: ему казалось, что тот медлителен, как коала. На самом деле с момента старта от Станции прошло всего немногим более двух минут, а они уже пронзали атмосферу Тартара, направляя полет в сторону плато Спокойствия.
В рубке десантного когга находилось всего три человека: пилот, сам Диего и пограничник из отряда Свекольникова Зубавин. Все трое были облачены в скафандры, и поэтому лиц товарищей Диего не видел, зато нет-нет да и вспоминалось ему лицо Грехова, упрямое и задумчивое, жесткое или улыбающееся…
Когг содрогнулся, некоторое время шел по спирали, — каруселью закрутилась недалекая коричневая поверхность плато, — потом выровнялся.
— Магнитная воронка, — раздался в наушниках голос пилота. — До цели три минуты. Посадка по ранжиру?
— Аварийная, — отрывисто бросил Диего.
— Есть, — безразличным тоном отозвался пилот.
В нескольких километрах от вертикального гребня Кинжального Хребта Диего наконец заметил исследовательский танк. Он был накрыт слоем «паутин» возле группы тонких свечеобразных скал, стоял спокойно, но Зубавин удивленно воскликнул:
— «Паутины»? Паша, видишь? Здесь их никогда не было. И почему танк стоит без защиты?
Пилот кинул руку на пульт, когг отозвался на это быстрым скачком в воздухе. Мелькнули скалы, «паутины», встала дыбом поверхность плато, и движение разом оборвалось.
— Есть финиш, — буднично сказал пилот.
Диего покрутил головой, нашел танк (они сели всего в сотне метров от него) и первым выбрался из рубки. Недоумевающий по поводу такой спешки Зубавин последовал за ним.
Они были уже у «Мастиффа», — Диего заметил распахнутый люк, змеящийся из люка кабель, — как вдруг в двухстах метрах от них, в устье близкого ущелья раскололась твердь плато и ввысь взметнулась гигантская черная струя. Толчок бросил людей на землю; грохот небывалого явления был так силен, что пробил звукозащиту скафандров, и Диего даже схватился руками за шлем: ему показалось, что скафандр лопнул. Второй толчок был сильнее первого, Диего, не успев сгруппироваться, налетел на скалу боком. Все же на ноги он встал, морщась от звукового урагана, бушующего над ущельем. Вокруг стали падать крупные обломки скал, грозя похоронить под собой и танк, и людей. Кто-то в машине, видимо, сообразил включить защитное поле, и камнепад прекратился, вернее, камни стали падать на зонтик силового поля и скатываться за границу защищенной территории. Земля тряслась так сильно, что трудно было сделать шаг. Диего включил антиграв, оторвался от скалы и направил полет вокруг растущего черного фонтана.
— В танк! — крикнул он, надеясь, что его услышат. Но Зубавин и без приказа сориентировался и нырнул в люк шелгуновского «Мастиффа». А Диего, чувствуя, как от грохота подступает к горлу дурнота, все же попытался отыскать в этой свистопляске Грехова. Он не сомневался, что именно Габриэль и является виновником черного извержения.
Впереди треснула почва, из образовавшегося кратера с воплем плюнул в небо еще один черный гейзер. Диего закричал в ответ от боли в ушах, земля под ним встала дыбом, отколовшаяся многотонная глыба увлекла его за собой в растущий кратер. Вторая плита вспорола склон холма, на который взобрался танк, ударила его в пузырь силового поля и отбросила от кратера. Диего ушел от брызнувшего из-под земли заряда каменного щебня, вывел регулятор мощности антиграва на максимум и тут наконец увидел Грехова. Тот висел в воздухе чуть поодаль от созданного им вулкана. Рядом плавал двухметровый металлический тор — генератор антигравитации. Внизу, под скалой, ползал многорукий робот-погрузчик, устанавливая излучатели частиц.
— Габриэль! — крикнул Диего.
Грехов метнулся в сторону, тотчас же новый заряд черного вещества выстрелил из-под земли в том месте, где он только что висел.
Как всегда при черном извержении, к месту происшествия примчались отряды «паутин», пытаясь остановить развитие необычного «холодного» вулкана. Это им отчасти удалось, и тут же свободные от дела «паутины» обратили внимание на людей. Две из них бросились к Грехову, одна навстречу Диего.
— Защиту включи, защиту! — закричал Диего, снимая с пояса «универсал». Он уже мчался наперерез «паутинам», выжимая из антиграва все, на что тот был способен, и все же понимая, что не успеет.
Первый силовой залп «паутин» застиг Грехова у вершины ограненной, как кристалл, скалы. Сила удара была столь велика, что скалу вывернуло из каменного пласта словно ураганом. Но Габриэль лишь отлетел немного в сторону, видимо, защиту он все-таки включил. Второй удар подбросил Грехова в небо, и Диего понял, что через пару шлепков Габриэля не спасет уже никакая защита: «паутины» будут наращивать мощь ударов до тех пор, пока не выбросят человека или его расплющенный труп за пределы атмосферы планеты.
Шедшая над Диего «паутина» наградила его чувствительным выпадом, и тот, бессильный помочь другу, поднял «универсал» и ответил на удар. Он мог бы еще успеть спрятаться в танке, но мысль мелькнула и ушла. И уже отбрасывая бесполезное оружие, Диего заметил нависшую над скалами кружевную тень «серого призрака».
Черное извержение как-то сразу ослабело, вой и грохот прекратились, как по мановению волшебной палочки. «Паутины» образовали решетчатый купол над свежим кратером, и струи черной породы, бьющие из-под земли, постепенно иссякли, ушли в кратер. Черное извержение успокоилось.
«Серый призрак» был невелик: полупрозрачное, непрерывно меняющее форму серое облако, ось которого не превышала пятидесяти метров. Поражала текучесть его форм — от ажурного шара до эллипсоида, капли, сигары, плоской чечевицы. И снова — шар…
При его приближении «паутины» будто потеряли интерес к человеку и умчались к утихающим, дымящимся воронкам, изменившим местность до неузнаваемости: вокруг были навалены груды каменных обломков, странные черные блоки, у которых суетились «паутины» помельче. В почве появились глубокие трещины и разломы, вспученные неведомой силой широкие псевдобазальтовые плиты.
Грехов опустился у одного из обломков, сквозь багровый туман в глазах заметил приблизившийся танк и с трудом помахал рукой: говорить он не мог.
— Ну, ты себе и позволяешь! — сказал подбежавший Диего. — Сейчас здесь будет вся группа Свекольникова…
— Главного я достиг, — пробормотал Габриэль едва слышно.
«Серый призрак» завис над ними, словно раздумывая, что делать дальше, опустился рядом, стал ощутимо плотным, блестящим, как металл, и тут же из него вышел… человек без скафандра!
Диего ошеломленно перевел взгляд на друга, но Грехов уверенно пошел навстречу незнакомцу. Он уже имел контакт с «серым призраком» и знал, как выглядит эта процедура.
Они остановились друг против друга: Грехов в блистающем скафандре и незнакомец в меняющей цвет одежде. Человек как человек, ничего в нем не было особенного, тем не менее Диего почувствовал странное томление, давление на виски, сменившееся покалыванием под черепной коробкой.
Голос незнакомца прозвучал неожиданно, непривычно мягкий в плотной атмосфере планеты:
— Здравствуйте, люди. К сожалению, вы еще не способны на прямой мысленный контакт, что упростило бы разговор. Прошу прощения за опоздание. Итак, что вам нужно? Я понимаю, вы не пошли бы на риск с черным извержением, не имея на то важной причины. Какова же причина?
Тон, каким произносились эти слова, был безукоризненно вежлив, и все же и Диего, и Габриэль на миг ощутили себя виноватыми в том, что явились сюда с таким пустяком, как сообщение о сверхоборотне. «Впрочем, — подумал Диего, — сверхоборотень — далеко не пустяк, и будет обидно, если шкалы социальных и научных ценностей у нас и у „призраков“ не совпадают…»
Грехов в это время, включив внешние звукопередатчики, сказал:
— Мы пытались связаться с вами с орбиты. Но ответа не получили, вот и пришлось пойти на этот жестокий шаг… А вы не помните меня? — спросил он вдруг.
— Помню, — ответил без запинки разноцветный незнакомец. — Вы — Габриэль Грехов, четыре года назад по вашему исчислению вы помогли нам оценить ситуацию на Тартаре. Контакт был недолгим, но мы помним все. Однако время уходит. Что же вынудило вас нарушить запрет? Даже собственно не сейчас, — для вас это, видимо, действительно крайняя мера, — а вообще? Почему вы не покинули Тартар?
— Потому что для нас до сих пор существует тайна Тартара, — помедлив, сказал Грехов. — Потому что весь смысл нашей жизни — постижение тайн.
— Потому что мы не останавливаемся на полпути, — хрипло добавил Диего, забыв, что не включил свой звукопередатчик. Но его услышали: «серый призрак» посмотрел на него оценивающе, а Грехов обернулся и помахал рукой.
— Подойти, Диего, познакомься — это… по-моему, вы Сеятель?
Незнакомец засмеялся.
— Да, «серых призраков», как вы нас называете, гораздо труднее распознать, чем людей. У вас значительно больше индивидуальных различий. Мы же все — клетки одного мозга, единой энергетической мыслящей системы, чисто внешних различий не имеем, и все же каждый из нас по-своему индивидуален. Зовите меня Сеятелем, смысл этого имени несколько отражает характер моей деятельности.
— Я понял, — с облегчением сказал Грехов. — У меня почему-то была уверенность, что именно вы придете на вызов… Теперь к делу. Вот объяснение нашего желания встретиться с вами. — Габриэль протянул руку в перчатке скафандра ладонью вверх, показывая кристалл видеозаписи. — Прочтите это сообщение.
Сеятель в ответ протянул свою руку и взял кристалл. На секунду он вдруг потерял четкие очертания, расплылся облачком, теряя цвет до прозрачности, потом снова обрел человеческий облик. Кристалла в его руке уже не было.
— Мы приняли информацию, — сказал он, улыбаясь так естественно, словно и вправду был человеком. — И принимаем предложение. Один из нас сможет участвовать в исследовании сверхоборотня.
— Когда? — спросил Грехов. — И кто?
— Вероятнее всего я, — ответил Сеятель. — Когда вам будет удобно.
— Хоть сейчас, — проворчал Диего.
Сеятель кивнул и легким серым дымком втянулся в металлический шар основного тела. Мгновение все оставалось на местах, потом шар неуловимо быстро просветлел, превратился в переменчивое, полупрозрачное, как вуаль, облако и умчался вверх.
Люди молча смотрели ему вслед, обескураженные исходом встречи.
— Он что — уже полетел к Земле? — осведомился Диего.
— Не должен, — неуверенно произнес Грехов. — Ему ведь тоже надо подготовиться. Как и нам, кстати.
— Точно, надо еще определить, куда его поместить. Захочет ли он лететь в грузовом отсеке наших транспортников? Может быть, пойдет своим ходом?
К ним подошел танк, из него выпрыгнули на ходу, Шелгунов и Зубавин.
— Это и был «серый Призрак»? — спросил Зубавин. — Сижу здесь второй год, а вижу впервые.
— Габриэль добился своего, — сказал Диего.
— Я так и понял, — сказал Шелгунов. — Свекольников поднял по тревоге группу, надо сообщить ему, чтобы не гонял зря ребят.
— Пожалуйста, Саша, — кивнул Грехов. — Пусть даст отбой.
Шелгунов рысцой побежал к танку.
— Да, но что же делать дальше? — задумался Грехов.
И в это время между земной машиной, в которой скрылся Шелгунов, и людьми словно взмахнула крылами гигантская бабочка — из воздуха родился Сеятель в облике все того же человека без скафандра.
— Дьявольщина! — отпрянул в сторону Зубавин.
— Значит, летите вы? — спокойно констатировал Грехов, будто продолжая разговор.
— Я, — ответил «серый призрак». — Если бы у вас были записаны координаты вашей звезды, то не пришлось бы ломать голову над проблемой доставки меня на вашу планету.
Он так и сказал — ломать голову — и Диего еще раз ощутил все превосходство этого странного разумного существа, превосходство его интеллекта и такого чисто человеческого качества, как великодушие. Он наверняка знал о людях многое, если не все, но ничем не выдал ни своего нетерпения, ни преимуществ своего ума.
— Я предвидел это. — Грехов вытащил из кассеты на поясе еще один кристалл. — Здесь эфемеридные координаты Солнца и Марса — планеты, на которой в данный момент находится сверхоборотень.
— Тогда поехали? — Сеятель махнул рукой в сторону, и сквозь новый взмах «крыла бабочки» проявился серый шар его основного тела.
— Сообщи Свекольникову и Молчанову, — сказал Диего Зубавину. — Пусть передадут на Землю. Вполне возможно, что мы там окажемся и раньше, но… пусть передадут.
Из люка танка высунулся, Шелгунов.
— Не беспокойтесь. — Он поднял над головой сцепленные руки. — Счастливого пути.
— Может, вас как-то подстраховать? — добавил Зубавин.
— Как? — улыбнулся Грехов. — Не надо, все идет нормально. Забирайтесь в танк и ждите нашего старта.
Диего помахал спасателям в ответ и кинул взгляд на безрадостный ландшафт Тартара, словно прощаясь с ним навсегда. Нет, он не грезил, все это происходило наяву: черное извержение, контакт с «серым призраком», прощание с товарищами… Вот он ждет, громадный серый шар — Сеятель. Кажется, дунь — и дым разойдется клубами и струйками… Но не расходится, не дым это — разумная энергосистема, наделенная сверхинтеллектом. Откуда же это странное ощущение нереальности происходящего…
— Пошли, что ли? — сказал наконец негромко Грехов.
— Куда? — отозвался Диего, смущенный словами друга.
Тотчас же шар «серого призрака» отвердел, в нем появилось круглое отверстие в рост человека. Грехов, не колеблясь, полез в него первым. «В ком я только не бывал, — подумал Диего, шагнув следом. — Сначала в сверхоборотне, теперь в „сером призраке“. Разница в том, что один из них друг, а другой… впрочем, врагом оборотня я бы не назвал… как и „призрака“ другом…»
Внутри «призрака» оказалось небольшое кубическое помещение с зыбкими светящимися стенами. Грехов прошел на середину по пружинящему полу и остановился, с любопытством осматриваясь.
— Риск — благородное дело, — пробормотал подошедший Диего, так же рассматривая совершенно пустой куб. То, что его слышит «хозяин», уже не беспокоило: «серый призрак» должен был понимать их состояние, а в нетактичности упрекнуть его было нельзя.
Истекла минута, вторая, третья… Ничего не изменилось. Лишь показалось Диего, будто где-то слышится далекая знакомая мелодия. А затем стены помещения сомкнулись вокруг, так что люди не могли пошевелиться, и темное забытье погасило сознание. Очнулись они уже на небольшой возвышенности, окруженной привычным марсианским пейзажем. Рядом неподвижно парил «серый призрак», размером почти вдвое меньше прежнего.
— Нормально! — сиплым голосом сказал Диего, посмотрев на часы. — По моим прошло всего две минуты! А? И никакой техники!
— Он сам себе и техника, и энергия, — пробормотал Грехов. — Что касается времени, я не уверен, что прошло всего две минуты. Однако, это Хриса? До полигона около тысячи километров…
Шар «призрака» превратился вдруг в ослепительно-синюю стрелу с двумя сидениями в носовой полости.
— Садитесь, — раздался голос в наушниках. — Я знаю, где находится полигон.
Через несколько минут ураганного полета на горизонте открылись высокие мачты силовых заградителей, за которыми простиралось бирюзовое поле полигона. В центре блестящей пустоши, рядом с бронированными колпаками вновь отстроенного исследовательского комплекса покоился километровый «кокосовый орех» сверхоборотня.
«Серый призрак» бережно опустил их возле одного из куполов и скользнул к черной, как вход в ад, громаде.
Из купола выглянул человек в прозрачном пленочном скафандре, воздел руки к небу.
— Иди к ним, Диего, — сказал Грехов тихо. — Объясни Петру, Торанцу… Сергиенко, если они здесь. А я пройдусь, устал…
И он неторопливо зашагал прочь от куполов, в поблескивающую под лучами низкого солнца пустыню. Диего провожал его взглядом до тех пор, пока выбежавший Пинегин не окликнул его по имени.
Известие о прибытии на марсианский полигон «серого призрака» облетело всю Солнечную систему за полчаса. От нашествия любопытных полигон спасло только оперативное вмешательство Торанца, перекрывшего ТФ-каналы, связывающие Марс с остальными планетами.
На полигон срочно прибыла группа контакта Института внеземных культур. Вместе с обслуживающим полигон персоналом прибывшие составили солидную аудиторию, окружившую сверхоборотня, несмотря на уговоры и угрозы безопасников Пинегина. «Серый призрак», очевидно, проник внутрь черного исполина-оборотня и не показывался, но люди стояли у подножия гиганта, обсуждали случившееся, спорили и не расходились. Грехов тоже стоял в общей толпе и молчал. На него посматривали с недоверием и уважением, а Диего и Пинегин — с тревогой, оба знали, что нервные потрясения и нагрузки Грехову вредны как никому.
У Пинегина душа была не на месте. Он отвечал не только за осуществление официального контакта — как с «призраком», так и со сверхоборотнем, — но и за безопасность участников контакта, поэтому он с тревогой посматривал на угрюмое марсианское небо, предвещавшее бурю, на кольцо окруживших сверхоборотня десантных коггов, на установки всеобщего видеовещания — всю процедуру контакта решено было показать по системе всесолнечного информационного оповещения.
Диего разделял тревогу руководителя отдела и потихоньку отдал приказ сотрудникам группы обеспечения безопасности понемногу теснить людей к защитным куполам, подальше от сверхоборотня.
«Серый призрак» появился через три часа. И хотя он не был сейчас ни серым, ни полупрозрачным — идеальный серебристый шар диаметром около двадцати метров, — все сразу поняли, что это за шар. Он скатился по горбу никак не реагирующего сверхоборотня, опустился на оплавленный песок и снова предстал перед людской толпой в облике гуманоида, но уже не человеком, не землянином: четырехметровый рост этого существа говорил сам за себя.
Разговоры все стихли, операторы видеокамер раздвинули толпу и направили стволы своей аппаратуры на Сеятеля; ученые выжидающе смотрели на представителя древней цивилизации «серых призраков», ожидая, какой сюрприз он преподнесет им на этот раз.
Сеятель не торопился, он тоже думал, каким образом внушить людям ту мысль, которая владела им, убедить людей в правоте этой мысли. Наконец он сказал:
— Я знаю, что такое сверхоборотень. Но единственное мое преимущество перед ним, равно как и ваше, — то, что мы с вами в данный момент сильнее его, диктуем ему свою волю. Однако в любой последующий момент он может стать неизмеримо сильнее всей вашей технически развитой цивилизации! Ситуация настолько неопределенна и тревожна, что я не берусь судить о последствиях дальнейшего контакта со сверхоборотнем.
Во-первых: все ваши гипотезы о сущности оборотня несостоятельны, он не является ни автоматом-сборщиком информации, ни управляемым разумными существами межзвездным кораблем, ни живым существом-хищником. Во-вторых, для того, чтобы объяснить вам, что такое сверхоборотень, требуется сделать небольшое отступление, экскурс в прошлое.
Итак, около двенадцати миллиардов лет назад взрыв сингулярности. Большой Взрыв, как вы называете, породил нашу Вселенную. Уже через сто миллионов лет после этого момента в одном из образовавшихся после эры раздувания доменов, континуум которого нельзя назвать ни пространством-временем, ни космосом, появился первый разум. Праразум! Он совершенствовался не сто, не тысячу, не миллион — миллиарды лет! Мы не можем представить, какие задачи поставил перед собой этот разум, какие цели стояли перед ним, но результаты его деятельности видны всем.
Метагалактика, являющаяся одним из мириад родившихся во взрыве доменов, существующий космос — это всего лишь его полигон! А галактики, звезды, возможно, и пространство — все это результаты его экспериментов! Вы и мы тоже в таком случае — разум второго поколения, вторичные, еще слабые ростки всесильного в будущем разума, под силу которому будет другая перестройка части, а то и всей Вселенной, уже по другим меркам и законам.
Сеятель замолчал. Люди стояли не шевелясь. Низкое солнце гнало по оплавленной равнине голубые блики, небо наливалось чернотой, проступили звезды. Четырехметровый гигант смотрел на людей странно, с сожалением, словно ждал их реакции. Но молчания так никто и не нарушил. Не потому, что все сказанное Сеятелем было слишком удивительным, многое люди знали и сами, — они просто ждали продолжения.
— Извините, если я повторил известные вам истины. Это было необходимо. Теперь вернемся из дали времен. Сверхоборотень — это спора, зародыш, почка — называйте как угодно — того великого Конструктора и Строителя, кто строил наши звездные дома — галактики в нашей части Вселенной! Но самое главное — эта спора опасна! Она дрейфует в пространстве миллиарды лет, генетическая программа, наследственные структуры ее нарушены излучениями и полями. Претерпел изменения весь геном, отсюда и попытки «тихой охоты» за человеком, и теперь, если спора вдруг оживет, в чем я, правда, сомневаюсь, может произойти катастрофа! Я лишь в самых общих чертах могу предсказать, во что выльется рождение разумного существа той невообразимо далекой эпохи. Не думаю, что вместо великого созидателя родится великий разрушитель, но не исключено и это!
Да, вы многое можете почерпнуть, изучая оборотня, он достаточно ценен для вашей цивилизации в информационном отношении. Но даже мы, ваши старшие братья, не в состоянии оценить и понять всю эту информацию полностью, и поэтому, возможно, действительность более грандиозна, чем я нарисовал. Мое мнение — сверхоборотня необходимо уничтожить!
Снова короткое молчание. Сожалеющая усмешка на лице Сеятеля.
— Понимаю, коллективная оценка вырабатывается у вас медленно, все-таки звуковая связь значительно беднее мыслесвязи. Что ж, решайте, и если уничтожение оборотня покажется вам слишком жестокой мерой — отпустите его. Остальные споры почти прошли Галактику, и я буду очень рад, если все они навсегда покинут этот мирный район.
И «серого призрака» не стало. Только слабенький воздушный смерч коснулся людей теплым дыханием.
— Я догадывался, — тихо сказал Грехов. — Но не счел возможным поверить в столь сумасшедшую идею… Зародыш Звездного Конструктора! Значит, «серые призраки» знали о сверхоборотнях и, наверное, встречались в прошлом… и нет больше тайны…
— Разве это плохо? — буркнул Диего, исподлобья глядя на гору сверхоборотня, словно прицеливаясь, как половчее выпихнуть ее за пределы марсианской атмосферы.
— Плохо тем, что не мы сами нашли решение задачи, — сухо проговорил Пинегин.
Грехов быстро взглянул на него и болезненно усмехнулся.
— К сожалению, я не мог поступить иначе. Мной вдруг овладело какое-то безумие — действовать, действовать, пока не поздно…
— Безумие — это избыток надежды, как выразился когда-то старик Дюма, — сказал сосредоточенный Диего. — Тебе не в чем себя упрекнуть, не для себя же старался. Мне почему-то кажется, что нам предстоят такие испытания, перед которыми прошлые беды — искры перед костром…
Ажурные стрелы силовых антенн цепью уходили влево и вправо, теряясь в желтой дымке несущего пыль ветра. Небо позеленело, потеряло глубину; звезды, видимые на Марсе даже днем, несмотря на искусственно повышенную плотность атмосферы, исчезли, словно их поглотил надвигающийся песчаный ураган.
Диего подсоединил к разъему круглую коробку анализатора, посмотрел, как в боковом окошечке прибора в привычном порядке загораются цифры, и крикнул вверх:
— Порядок, можешь включать.
Через минуту с вершины антенны спустился на песок инженер полигона Мансуров.
— Ну что, выдержит? Имею в виду не ураган.
— Выдержит, — уверенно сказал Мансуров, кривя в полуулыбке загорелое лицо. — Даже если сверхоборотень вздумает взорваться по-настоящему.
— Это хорошо, — пробормотал Диего, погружаясь в свои мысли.
После разговора с «серым призраком», когда тот ошеломил ученых короткой, в несколько минут, речью, всю Солнечную систему всколыхнул бум дискуссий и споров — что делать со сверхоборотнем? И можно ли относиться к сообщению неведомого облакообразного мыслящего пришельца с Тартара серьезно?
Всесолнечный научный совет положил конец почти двухмесячным спорам, и хотя решение совета было далеко не единодушным, резюме звучало кратко и однозначно: информацию «серого призрака» принять к сведению, исследования оборотня продолжать, максимально обезопасив исследователей от любых угрожающих их жизни действий реликтовой споры. Но еще задолго до совета пограничная служба Даль-разведки и УАСС начали подготовку к новому этапу исследований, призвав на помощь весь технический гений человечества. Умудренные опытом пограничники и работники аварийно-спасательной службы решили, что во сто крат легче принять профилактические меры, чем ликвидировать последствия катастрофы.
Строительство силовых экранов вокруг полигонов, в котором участвовал и Диего Вирт, было звеном в цепи таких мер.
— Когда наконец здесь заработают макропогодные установки? — проворчал Мансуров, надвигая на лицо щиток респиратора. Воздух Марса был уже годен для дыхания, но пыль, поднятая с холмов воздушной волной, — предвестницей приближающейся бури, забивала носоглотку, и работающим пришлось надеть респираторы; никто не хотел глотать эту железистую, пахнущую серой газопылевую смесь.
— Пошли к следующей?
— А успеем? — Диего с профессиональной тревогой посмотрел на запад, где клубилась желтая мгла. Солнце уже влезло в эту мглу, и свет его слабел на глазах. В долинах ложились синие холодные тени.
— Успеем, отсюда к лагерю всего пять минут хода.
— Рисковые молодцы в полигонной команде, — сказал Диего с восхищением. — Любят играть с огнем.
— При чем тут игра с огнем, — обиделся Мансуров. — Работы всего на четверть часа. Или перестраховка — основной принцип работы пограничников? — с сарказмом спросил он.
Диего засмеялся, включил антиграв и умчался к соседней ажурной башне. Мансуров, подождав, тоже прыгнул в небо.
«Игра с огнем, — повторил про себя Диего, шагая от башни к башне и вслушиваясь в зуммер искателя — ему досталась обязанность проверять волновод, соединяющий этажерки антенн на глубине в пять метров. — Именно так: дальнейшее копание в оборотне — игра с огнем. Доводы ученых на совете понятны: такого шанса исследовать спрессованную в одном кубическом километре Вселенную больше не будет! Но и риск велик. Говорили же об этом Пинегин и Торанц. Пожелание „серого призрака“ — не шутка, это очень серьезно. Или ученые мужи почувствовали себя уязвленными? Как же: наука Земли, раскрывшая не одну тайну природы, — и спасует перед каким-то „черным ящиком“? С одной стороны, правильно, если бы людей не влекло неизведанное, человеческой цивилизации просто не существовало бы. С другой стороны, надо же знать, какие задачи в какое время нам по плечу. Неужели год исследований сверхоборотня, год поисков наугад, вслепую, не давший почти ничего, кроме новых вопросов, неужели этот год ничему нас не научил? Что мы можем противопоставить сверхоборотню, не зная, на что он способен еще? Взрыв, стоивший жизни семи изыскателям… кто-нибудь смог его предугадать? Никто! Поведение оборотня не поддается никакому прогнозу, потому что еще не создана теория поведения зародышей сверхразума. А кто может предугадать, какие формы примет рождение Конструктора? Если даже „серый призрак“ не знает, что произойдет?»
— Готово, — крикнул Мансуров, кончив возиться на вершине многолопастной решетчатой конструкции. — Подключаем и удираем. А то с высоты вид не очень уютный…
Диего повернул плоский ключ в соединительной коробке на одной из опор антенны, нажал кнопку пуска защиты и закрыл дверцу. Работа была закончена.
— Пошли, — сказал он и первым взлетел в помутневшее зеленое небо.
Ураган над пустыней Эллады бушевал вторую неделю. Но невидимые силовые стены, оградившие полигон от возможных катастрофических действий сверхоборотня изнутри, так же надежно защищали полигон и снаружи. Беснующиеся ветры, поднявшие в воздух миллионы тонн песка и пыли, проносились над силовым колпаком без вреда. Над территорией полигона, занимавшей восемьдесят квадратных километров, ограниченной тремя слоями защитных сооружений, воздух был тих и неподвижен. Лишь желто-оранжевая, стремительно несущаяся над ним пелена, рассеивающая ровный сумеречный свет, напоминала людям об урагане.
Диего стоял у прозрачной стены наблюдательного пункта и, сцепив руки на груди, рассматривал черную гору сверхоборотня в центре ровного лазурного пустыря. До него было около двух километров, тем не менее выглядел он внушительно и несколько необычно: так и казалось, что сверхоборотень сейчас под собственной тяжестью уйдет в песок, уж очень массивным и тяжелым он казался, не соответствующим своему строго геометрическому телу.
«Сколько же он весит?» — подумал Диего, мельком оглянувшись на чей-то возглас. Кроме него, под куполом наблюдательного пункта находилось еще несколько человек: инженеры полигона, устанавливающие пульты дистанционного управления исследовательской техникой, и работники технической бригады отдела безопасности, занятые монтажом спецоборудования, разработанного в лабораториях УАСС.
Решение научного совета о продолжении исследований сверхоборотня легло на плечи пограничной и аварийно-спасательной служб тяжким грузом ответственности за безопасность ученых, и все действия спасателей сводились к тому, чтобы всем научным работникам были обеспечены все условия безопасности работы. «Вплоть до индекса Ад-ноль, — повторил про себя Диего, — что соответствует ловле бабочек на земном лугу. — Он усмехнулся. — Все, что можно предусмотреть, мы предусмотрим, но можем ли мы в принципе учесть все, вот вопрос?»
У купола опустился ярко-голубой флейт, и через минуту в помещение вошли Пинегин и Нагорин. Один контролировал работу безопасников, другой — своих специалистов.
— Тебе привет от Габриэля, — сказал Пинегин, здороваясь со всеми. — Как вы тут?
— Кончаем, — сказал Диего, пожимая руку универсалисту. — Интересно, сколько весит оборотень?
— Пятьсот миллионов тонн, — ответил Нагорин. — Но это здесь, на Марсе. Масса же его — семьсот миллионов тонн. Что это вдруг пограничников заинтересовал его вес?
— Показалось, что он погружен в песок не пропорционально весу.
— Вероятно, уперся в скальное основание. Мы проверим. — Нагорин извинился и отошел к группе инженеров.
— Что-нибудь заметил? — спросил Пинегин, понижая голос.
— Просто неспокойно на душе. Интуитивно чувствую, что сверхоборотень приготовил нам еще немало сюрпризов. И если из него начнет вылупляться… как его назвал «серый призрак»?
— Звездный Конструктор… Да-а, не дай бог, как говаривали в старину. Сверхразум, сверхинтеллект, сверхсозидатель…
— Что-то раньше ты стоял на другой позиции: мол, сверхоборотень — сверхподарок для науки. Надо-де его исследовать, изучать. Говорил?
— Ну, говорил. Это когда было… Язва ты, Диего. Тебе не в погранслужбе работать, а в СЭКОНе. Нет чтобы успокоить…
— Да уж какое там спокойствие. А если наоборот — из оборотня получится сверхразрушитель? Правда, если верить прогнозам «серого призрака», спора не прорастет.
— Ученые тоже сделали вывод, что спора мертва. В том плане, что уже не способна прорасти. За миллиарды лет скитаний в космосе механизм воспроизведения наверняка стал нежизнеспособным. Да и для рождения Конструктора нужны специфические условия — это уже не гипотезы, а научно обоснованные выводы.
— Ничего не имею против, — усмехнулся Диего. — Один из ученых деятелей, молодой парень, с которым я недавно имел честь вести спор, ответил мне английской пословицей, когда я сослался на «серого призрака»: «Черт знакомый лучше черта незнакомого». В том смысле, что оборотень уже знаком, «серого призрака» знают единицы, а как к нему относиться — не знает никто. Значит, относиться следует критически.
— Максимализм и скептицизм молодости общеизвестны, — задумчиво сказал Пинегин. — Меня в этом деле успокаивает лишь то, что мы в данный момент, как говорил Сеятель, сильнее оборотня. Конечно, ученым очень хочется, чтобы он вдруг начал расти, но… Ладно, Диего, эмоции — ничто против научно установленного факта. Надо делать свое дело, от этого нас никто не освобождал. Планомерное наступление на тайны — не это ли вывело человека в космос? Отними у человека возможность рисковать — и, я уверен, он затоскует и вымрет со скуки.
— Тяга к знаниям равнозначна тяге к риску? — Диего невольно посмотрел на оживленную группу ученых, обступивших Нагорина.
— Именно, — сказал Пинегин и перевел разговор на другую тему. — К концу дня с Земли прибудет последний груз — новейшая аппаратура для медиков и биологов. Тебе нужно взять троих и сопровождать груз от Марсопорта до полигона. Ураган не ослабевает, и на автоматы полностью полагаться нельзя.
— Это я знаю, — вздохнул Диего.
Танк медленно подкатил к исполинскому, нависающему над песком боку сверхоборотня и остановился. Казалось, машина въехала под козырек каменной глыбы в теле горы: сразу стемнело, горизонт отодвинулся и засверкал желтым блеском.
— Интуиция тебя не подвела, — повернулся к Диего Нагорин. — Масса оборотня растет. Медленно, конечно, но растет.
— Это значит, что растет его энергопотенциал, — сказал Сергиенко. — Опасная тенденция. Что еще заметили автоматы?
— Сверхоборотень начал излучать в длинноволновом диапазоне, — сообщил один из физиков; в кабинете их было двое, кроме Нагорина и Сергиенко. — И что интересно — день ото дня частота излучения растет.
— Все это, очевидно, разные стороны одного процесса. — Нагорин встал и нагнулся над пультом. — Возрастание массы, запаса энергии, излучения… Только какого?
— Следовало бы с этого дня все походы к оборотню запретить, — вступил в разговор Пинегин. — Пора полностью переходить на дистанционные исследования. Мне кажется, прогнозы ученых и ваши, кстати, прогнозы насчет нежизнеспособности споры ошибочны. Когда на совете вы докладывали об этом, ваш вывод был обоснован, оборотень действительно был больше мертв, чем жив. Но теперь-то иное дело, не пора ли пересмотреть теории?
Пинегин махнул рукой водителю, и тот повел танк вокруг неправдоподобного яйца сверхоборотня.
— Может быть, стоит добиться постройки на полигоне стационарного ТФ-эмиттера? — добавил начальник отдела как бы про себя.
— Ну, а это еще зачем? — угрюмо полюбопытствовал Нагорин.
Пинегин поднял спокойные глаза.
— Я думаю, что мгновенного изменения метрики пространства в скалярном ТФ-поле сверхоборотень не выдержит.
— И ты надеешься, что под угрозой уничтожения оборотень сразу пойдет на контакт? Каким же он мыслится, этот контакт?
— Нет. — Пинегин подал знак Диего, подождал, пока тот вылезет из кабины, и продолжал: — Просто вероятна ситуация, когда, кроме как уничтожить его, нам не останется выбора. У меня нет причин сомневаться в информации «серого призрака»… то есть Сеятеля. Если сверхоборотень действительно представляет собой спору или зародыш какого-то необычайного существа…
— Ага, так ты все же сомневаешься в этом!
Петр пожал плечами.
— Не ловите меня на слове. Я привык мыслить категориями спасателя-безопасника, по мне лучше перестраховаться, чем недооценить противника. С некоторых пор я уверен, что мы недооцениваем сверхоборотня, его возможности и потенциал. А все эти явления, которые улавливают приборы: рост массы, энергии, плотности излучений и так далее — суть явления одного порядка — спора пробуждается от спячки.
В молчании танк объехал глыбу сверхоборотня, минуя скопления универсальных роботов, и направился ко входу в подземное убежище основного центра управления полигоном.
— Еще раз убеждаюсь, что безопасники проницательнее, чем можно подумать, — грустно пошутил Нагорин, заворочавшись в кресле. — Мы пришли к такому же мнению — спора Конструктора оживает. Просто у нас еще мало четких доказательств, поэтому и не доводим имеющуюся информацию до всеобщего сведения. Но, Петр, ведь это должно быть грандиозное явление! Сколько нового может почерпнуть земная наука в результате рождения суперинтеллекта на наших глазах? И, кстати, под нашим контролем.
— Не заблуждайтесь, — пробурчал Пинегин. — Еще неизвестно, кто находится под контролем — мы или сверхоборотень. Вас интересует только, что мы можем найти, и совсем не заботит, что можем потерять. А вы представляете себе — какая нужна мощь, чтобы экспериментировать в масштабе Галактики?! Да ведь Конструктор, родившись, раздавит не только Марс, но и всю Солнечную систему, и даже не заметит! Что для него планеты? Он же Звездный Конструктор!
— Ну, это ты хватил, Петр, дружище, — укоризненно проговорил Сергиенко. — Я бы не стал оперировать такими масштабами, выбивая у Земплана средства на строительство ТФ-эмиттера.
Все засмеялись, только Пинегин молчал, прищуренными глазами вглядываясь в исполинское черное яйцо сверхоборотня, заслонившее половину небосклона.
Грехов сел в предложенное кресло и бегло огляделся. Зал Центра управления полигоном, заполненный тонким пением приборов и шелестом переговоров, ничем не отличался от прочих залов управления любого исследовательского или производственного комплекса. Только пейзаж, отраженный громадным виомом, был необычен: мерцающее в свете Фобоса поле и жуткая, черная — чернее неба — гора сверхоборотня.
— Удивлен? — спросил Грехов, перехватывая взгляд Диего Вирта. Лицо пограничника было непроницаемо, но Габриэль безошибочно читал во взгляде друга интерес и надежду. Надежду на его возвращение в отряд спасателей. Что ж, не надо будет ни оправдываться, ни произносить высоких слов: призвание, долг, любовь, — которые живут в душе у каждого, но повергают в смущение, стоит их только произнести. Труднее всего бывает понять поступки близкого человека, но Полина поняла, поймет и Диего. Хотя он-то, наверное, не только понимал — знал, что Габриэль Грехов вернется.
— Нет, — помедлив, сказал Диего. — Хотя не ждал так скоро.
Грехов улыбнулся.
— Полгода — это скоро? А ведь сначала я действительно отдыхал, чувствовал себя заново родившимся. Исходил все Брянские леса, удил рыбу, охотился… с фоторужьем. Как-нибудь покажу тебе великолепные снимки… Но потом был твой визит, и Тартар, и «серый призрак»… Встряска была такой, что Полина созвала консилиум невропатологов. Неприятная, скажу я тебе, штука — гипнолечение, не верь рекламе. Однако я вытерпел все.
— Понятно. — Диего остался бесстрастным и спокойным, таким, каким его знали всегда. Но в душе… Нет, он не задумывался над своими чувствами, характер уверенного в себе человека не приучил его к этому, но в душе он сознавал, как дорог ему Габриэль. Заместитель начальника отдела безопасности был частицей сознания, частицей собственного «я», и не будь этой частицы, Диего знал, — жизнь его была бы неполноценной. Точно так же, как стала она неполноценной после гибели Сташевского. Правда, тут они были равны: Сташевского в равной мере недоставало обоим. Да, встречи их редки, но так ли уж они важны? Память — вот главное, память и тонкий мостик биосвязи, позволявший чувствовать друг друга на громадных расстояниях, то, что когда-то люди назвали экстрасенсорной координацией или телепатией.
— Понятно, — повторил Диего. — А у нас тут закручивается пружина странных событий. С одной стороны, до сути многих загадочных явлений в сверхоборотне мы докопались, например: научились проникать внутрь него, вводить телезонды, нашли центры его памяти, определили механизм информационного накопления. Кстати, ты знаешь, из какого материала сделана оболочка оборотня? Гравихимики уже полгода воют от восторга. Это одна громадная молекула воды!
— Не воды, — поправил Диего Грехов мягко, — а гомополимера воды, а это совсем другое вещество, хотя и обладает некоторыми свойствами аш-два-о в определенных условиях.
— Все равно не могу представить, что оборотень на девяносто процентов состоит из воды! Ну, а с другой стороны — глобальные процессы, идущие внутри него, в необъятных его недрах, остаются нам неведомы. Тот же загадочный серый человек… кто он? Проглоченный оборотнем сапиенс или же симбиот споры, выполняющий какие-то определенные функции? Впрочем, если хочешь знать обо всем подробнее, я дам тебе копию отчета в ВКС, каждый месяц мы посылаем туда отчеты о ходе исследований. Будут вопросы — поговорим. Через полчаса у меня дежурство, не хочешь пойти со мной?
— Мог бы и не спрашивать, — сказал Грехов. — Патрулирование?
— Не совсем, но смысл тот же, увидишь.
— Я гляжу, работа у вас не прекращается и ночью. — Грехов кивнул на пульты, возле которых царило оживление.
— Нет, отбой в десять, вот и торопятся. Ночью все спят, кроме сверхоборотня. Ну что, пошли?
Сверхоборотень медленно вырастал в размерах — исполинский черный монолит, чудом сохраняющий свою форму эллипсоида вращения под давлением сотен миллионов тонн массы. Лишь вблизи становилось видно, что оболочка его изрыта ямками, бороздами, складками и буграми, словно сморщенная шкура древнего ящера. Да он и был ящером, древним, невообразимо древним реликтом эпох звездообразования.
— Впечатляет! — пробормотал Грехов, когда танк оказался накрытым ощутимо тяжелой тенью. — Или я отвык от него за полгода?
— Ну нет, — сказал Диего, поворачивая «Мастифф». — Привыкнуть к нему невозможно. И дело даже не в масштабах, подумаешь — гора высотой в километр, мы сами строим сооружения в десятки раз большие! Нет, проблема глубже, мы подсознательно догадываемся о мощи самого Конструктора; мы знаем, что она должна быть колоссальной, но какой? Какой! Не потому ли стынет в жилах кровь, когда остаешься с ним один на один? И не потому ли нас тянет к нему, тянет не профессионально, как исследователей, вернее, не только профессионально, но и эмоционально — хочется потягаться с ним, сравниться, доказать, что и мы не пигмеи, не разумная протоплазма, мы — гиганты по духу!
— Может быть, — тихо проговорил Грехов. — Гиганты по духу и тем равны… Может быть, ты и прав, хотя я, честно говоря, просто не задумывался над этим. Но твоя концепция и уязвима: кто может знать, какие задачи волновали Конструкторов в те времена, и какие цели появятся у нашего, когда он родится? Возвышенное и земное — удел человека, и оторваться от Земли, от антропоцентристского взгляда на вещи, от опыта человеческой культуры ты не сможешь, как бы ни хотел. И мысль, которая движет тобой, — это мысль идти вперед во имя всего человечества и во имя каждого человека в отдельности. А у него? Во имя чего жили Конструкторы? Во имя чего будет жить один из них, родившись в эпоху, в которой он будет одинок?
«Мастифф» медленно пересек границу тени и остановился у странной машины, напоминающей тяжелый старинный танк, только вместо пушки у него выдавалась вперед ферма с конструкцией, издали очень похожей на хищную морду. Машина достигала двадцати метров в высоту и метров пятьдесят в длину, и все же выглядела ничтожной рядом с километровым «орехом» сверхоборотня. От нее веяло угрозой и мощью.
Диего долго молчал, сосредоточенно работая с пультом. Грехов не мешал ему, со смешанным чувством сожаления и восхищения рассматривая «танк». Он уже догадался, что это такое, — ТФ-эмиттер, превращенный жесткими обстоятельствами и умом человека в оружие, равного которому не было в мире ничего. Даже аннигилятор не шел ни в какое сравнение с излучателем скалярного ТФ-поля, преобразующего любое вещество и физические поля в кварко-глюонные облака.
«Но справится ли ТФ-эмиттер с ним? — Грехов оглянулся на угрюмую выпуклую стену сверхоборотня. — С тем, кому когда-то подчинялись звезды? Ведь Конструктор был почти всемогущим. Смешная мысль… страшная мысль!»
Диего сидел откинувшись в кресле, долго смотрел на медленно отступающую к горизонту тень сверхоборотня, потом повернул голову к Грехову:
— Я боюсь его. Ли, Иной раз хочется включить ТФ-эмиттер и — пафф! — Диего резко взмахнул рукой. — Может, ты и прав, у меня начинают сдавать нервы. Да и кто сможет остаться спокойным в ответ на это грозное молчание?! Холодное тяжелое молчание готового к прыжку чудовища! Да, я боюсь оборотня, не за себя лично, и даже не за сто моих товарищей, терпеливо, шаг за шагом изучающих его. Понимаешь, я боюсь, что Земля слишком близко от Марса, Ли…
Внезапно часть черного бока сверхоборотня прямо перед танком посветлела, на глазах превратилась в полупрозрачную глыбу стекла, в глубине которого поплыли хороводы искр. Одновременно с появлением искр Грехов ощутил давление на виски, возбуждающее покалывание в затылке, странное чувство невидимого, немо кричащего собеседника… Это чувство было знакомо ему по Тартару — отзвук излучения, действующего на нервную систему человека. Вероятно, и сверх оборотень излучал нечто такое, что влияло на мозг, вызывая странные и непривычные ощущения.
Габриэль заметил, что Диего не столько разглядывает феномен, сколько следит за его реакцией, за лицом, спросил:
— Что, не в первый раз? Почему не записываешь?
— Количество записей перевалило за сотню. Пробовали и расшифровывать, но однозначных результатов нет. Нагорин в ВЦ Академии пришел, например, к выводу, что этот звездный узор не что иное, как психологический тест.
Грехов хмыкнул, оценивающе разглядывая хрустальное окно. Искры в его глубине собрались в шары, шары в свою очередь стали сближаться, и вся эта система превратилась в красивый ажурный пояс, медленно вращающийся вокруг черного, как дыра в преисподнюю, пятна. Изменилось и внушаемое людям чувство. Теперь Грехову казалось, что за полупрозрачной стеной стоит человек и смотрит на них, упершись руками в «стекло» с той стороны и приблизив к нему заплаканное лицо…
Грехов мотнул головой, освобождаясь от навязчивого видения. Почти сразу же «окно» разгорелось алым сиянием и погасло.
— Все, — вздохнул Диего. — Представление окончено. Поехали по периметру, посмотрим хозяйство. Я, собственно, не только из-за этого повез тебя сюда, хотя и явление «окон» само по себе интересно: просто хочется знать, как ты оценишь нашу подготовку.
Они объехали полигон кругом, не встретив ни одного человека. Люди были надежно укрыты под толщей базальта от всех неожиданностей, но Грехов вдруг засомневался в этой надежности. Он знал Диего так давно, что не верить ему не мог, к тому же не только одному Грехову было известно об интуиции Диего: еще в студенческие времена будущий пограничник удивлял преподавателей прогностики точностью прогнозов, а став работником погранслужбы, не раз доказывал, что он интуитив высшего класса. И сейчас, слушая его, видя, как взволнован «каменный» Диего, Грехов понял, что тот подсознательно уловил опасность, исходящую от сверхоборотня, и реакция его была реакцией спасателя.
— Экстрасенсорная система, — пробормотал он, когда Диего закончил. — У тебя очень хорошо развита экстрасенсорная система, Диего, именно поэтому ты так часто выходил целым и невредимым из самых опасных ситуаций. Но людям еще далеко до психосвязи, твои слова мало убедят ученых. Ну, а меня убеждать не надо, я ведь чувствую то же самое.
Диего виновато опустил голову.
— Извини, сорвался. Приму тонизирующий душ — и все пройдет. Но мне тебя не хватало. Ли. Некому было поплакаться в жилетку. — Он улыбнулся.
— Я это понял, — невозмутимо ответил Грехов.
Зонд походил на сверкающую каплю воды, сползающую по крутому горбу сверхоборотня. Внутренние его передатчики еще не работали, и поэтому второй виом справа от пульта, который должен был принимать передачу с зонда, создавал впечатление серой облачной стены. Изображение в первом виоме передавалось с телезонда, подвешенного над сверхоборотнем на высоте полукилометра.
«Капля» наконец перестала сползать, остановилась:
— Есть «окно»! — отозвался один из операторов, следивших у пульта за зондом.
— Укол! — скомандовал Сергиенко.
Зонд на мгновение вспыхнул ярким голубым светом, в оболочке оборотня, в так называемом «бродячем слепом пятне», появилось отверстие, и зонд провалился в его недра, исчез. Вспыхнул правый виом — автомат включил видеопередатчик.
Серый складчатый тоннель, кажущийся бесконечным. Детали затушеваны, видны словно сквозь туман.
— Инфракрасный диапазон, — пояснил Диего Грехову; оба стояли за рабочей зоной центра управления, возле зрительного амфитеатра. — Мы стараемся как можно меньше привносить «загрязнений» внутрь оборотня. Прожекторы у зонда, конечно, есть, но мы их не включаем. Иногда в некоторых помещениях есть свет, чаще — нет, тогда переключаются диапазоны видения.
Тоннель в виоме посветлел, сузился. Зонд замедлил движение.
— Тупик, — сказал кто-то из руководителей эксперимента. — Быстрее назад!
Зонд дернулся, в следующее мгновение тоннель погас. Виом снова превратился в туманное облачко.
— Так всегда, — вздохнул Диего. — Стоит зонду попасть в тупик — и конец! Сверхоборотень его уничтожает.
Исследователи в это время посылали второй автомат. Снова блестящая капля поползла по черной спине исполина. Через минуту приборы отметили резкое убывание магнитного поля — зонд набрел на «слепое пятно». Световой укол и — автомат-разведчик падает в серый тоннель, ничем не отличающийся от первого. Но скоро выясняется, что на этот раз его информационный путь богаче.
Сначала виом отразил обширную пещеру, всю обросшую колышущимися занавесками вуалей. Из-за этих занавесей выплыл серый человек, как торпеда ринулся на земной аппарат, раздался глухой удар. Зонд содрогнулся, изображение покрылось цветными пятнами.
Диего присвистнул.
— Таран! Ну и ну!..
Зонд поплыл дальше. Одна из видеокамер отыскала безвольное тело серого человека и передала увеличенное изображение. Серый урод не двигался, до жути человеческим жестом раскинув длинные руки.
— Может, это его жилище? — сказал Грехов.
— Может быть. Гадание не поможет.
Короткий, теперь уже заполненный синим светом коридор вывел зонд в бесформенный синий зал. Стены зала поросли сотнями плоских перепонок, пересекающихся самым причудливым образом. Все это напомнило Грехову плантации, и он поделился мыслью с Диего.
— Грибы? — развеселился тот. — То, что ты видишь — кладовая памяти оборотня. Каждый раз, когда зонд проникает в такую «грибницу», оборотень выдает нам каскад картин. О, видишь, зашевелились?
Внизу у пультов среди ученых началось оживление.
Зонд осторожно двинулся вперед, приблизился к стене, густо усеянной перепонками, — теперь Грехов увидел, что среда, в которой двигался аппарат, является какой-то прозрачной жидкостью. Из тела зонда выдвинулась лапа манипулятора, коснулась одной из перепонок, и в следующий миг произошла быстрая смена изображений в виомах: правый погас, сигнализируя, что зонд прекратил существование, а левый, на котором только что был виден купол сверхоборотня, взорвался фейерверком красок.
Верчение ярких радуг скоро замедлилось, буйство цветных вспышек прекратилось, и людям предстала удивительная картина!
Кошмарные существа над жутким ландшафтом — вот что увидел Грехов, жадно разглядывая пейзаж. На переднем плане созданной сверхоборотнем панорамы возносились в небо пушистые полупрозрачные стрелы, поддерживаемые гнутыми серебристыми перепонками. Тонкие золотые «канаты» во всех направлениях пересекали пространство между перепонками, пронизывали «стрелы», сплетались в узлы, веера и у самой «земли» создавали впечатление непроходимой чащи. За «стрелами» шел пологий склон холма, на котором вспыхивали разноцветными языками пламени облачка какой-то меняющей густоту субстанции. На самом холме громоздились угрюмые черные кубы, пирамиды, конусы, и оттуда время от времени проглядывали жуткие, выразительные морды с блюдцеобразными светящимися глазами. А над всем этим неземным кошмаром торчали на длинных суставчатых лапах брюхастые паучьи тела! Многометровые черные мешки на длиннейших ногах, похожие на пауков, — других земных аналогий Грехов не нашел. Лишь спустя несколько минут он начал различать детали: странного вида кусты синего цвета, плавающие шапки белого, как кипень, пуха, изогнутые коричневые конструкции, похожие на засохшие ветви мертвого леса или ржавые поваленные фермы. Главным во всей картине были безусловно «пауки» и высверкивающие из геометрического мрака блюдцеобразные глаза. Серебристые «стрелы» и «канаты» явно относились к растительному миру. И все, на что ни обращал бы взгляд Грехов, все четко укладывалось в рамки какой-то неслыханной гармонии, опирающейся на логику и мироощущение чуждые тому, с чем приходилось сталкиваться людям прежде.
Снова Грехов и Диего почувствовали знакомый тяжелый взгляд, возбуждающий ощущение чьего-то незримого, но грозного присутствия. Картина чужого мира была вызывающе яркой и зловещей, все в ней было чуждо человеческому восприятию: формы, пропорции, движение; все, казалось, имело скрытый и ужасный смысл. И когда люди пресытились феерическим зрелищем — сверхоборотень крутнул свой обычный калейдоскоп. Пронеслись один за другим в немыслимом темпе пейзажи иных миров, звездных систем, галактик, непонятные сооружения, невиданные существа, и снова черный эллипсоид одиноко высился в центре полигона, угрюмый и неподвижный, словно не он только что претерпел удивительную множественную трансформацию, последовательно превращаясь в то, чему был свидетелем миллионы лет назад.
— Полнейший уход от всего человеческого! — пробормотал Диего, покосившись на Грехова. — Смело могу сказать, что такой картины мы еще не наблюдали. Что-то невероятное… интересно, как оценят ее ученые мужи?
— Уж не обиталище ли Конструктора показал нам сверхоборотень? А «пауки» — не его ли предки?
— Ты думаешь, оборотень показал палеопейзаж своей родины? Любопытно. Поделись своей догадкой с Сергиенко. Кстати, ты заметил? — изменился цвет оболочки оборотня. Теперь он темно-серый, а не черный, и оброс снизу каким-то белым пухом.
— Ну и что? Это еще раз доказывает, что внутри оборотня идет скрытая от нас перестройка организма. Спора Конструктора пробуждается от спячки. Интересно, когда она созреет?
— По расчетам, с теперешними темпами изменений Конструктор вылупится лет через двадцать. А по моим… — Диего кинул последний взгляд на виом и направился к выходу из зала, — по моим гораздо раньше. И будем ли мы готовы к этому — не знаю.
Тихое ночное небо Марса казалось бездонной пропастью, в которой навеки умер солнечный свет, раздробившись на мириады осколков-звезд. Грехов стоял на вершине крутого вулканического конуса, запрокинув голову, и мог бы простоять так еще долго, впитывая всем телом непреходящую красоту звездного города, если бы не раздавшийся в наушниках голос Диего:
— Ау, Габриэль, где ты?
— Здесь, — с опозданием ответил Грехов, с трудом отрываясь от влекущей бездны. «Становлюсь сентиментальным, — с досадой подумал он. — Не хватало, чтобы Диего поймал меня за столь бессмысленным, с его точки зрения, занятием».
— Я над кратером, — добавил он. — Надень инфраоптику и увидишь.
Надвинув очки. Грехов окунулся в призрачный мир алых, багровых, вишневых красок, сотен оттенков коричневого цвета. Теперь было заметно, что дно неглубокого кратера разогрето больше, чем остальной конус вулкана, об этом говорило пурпурное озерцо света в его центре.
Через несколько минут рядом возникла багрово светящаяся фигура пограничника.
— Еле нашел… Мне сказали, что ты совершаешь вечерний моцион, и я удивился. Раньше за тобой любви к одиноким прогулкам не замечалось.
— Все течет, все изменяется, — меланхолически сказал Грехов.
— Да, конечно, мысль интересная, свежая. Кстати, ты так и не удосужился сообщить, в качестве кого явился на полигон. Как рядовой спец или…
— Как рядовой, — спокойно ответил Грехов. — Руководить отделом я уже не гожусь, укатали сивку крутые горки. Ты же знаешь, какие у нас требования…
— Безопасники… конечно! — с невольной обидой заметил Диего.
— Безопасники, — тихо сказал Грехов. — Есть такое обширное понятие — безопасность цивилизации. Не государства, заметь, даже не союза республик и народов — всей цивилизации! Жестокая работа, работа, требующая полной самоотдачи, самообладания, призвания и всего остального, без чего человек не был бы человеком. Уж ты поверь. Многие не выдерживают… не выдержал и я…
— Ты — иное дело, не каждому перепадает на долю столько испытаний.
— И все же… Решив пойти к Тартару, я думал, что компенсирую свою прогрессирующую нерешительность… Не удалось. Понимаешь, я вдруг понял, насколько далеко право рисковать собой от права рисковать другими. И у меня родился страх, страх рисковать чужими жизнями, а это в нашей работе зачастую необходимо. И этот страх убил во мне руководителя.
Диего некоторое время молчал. Плыло мимо не нарушаемое ни одним звуком безмолвие марсианской ночи, плыли в вышине вереницы созвездий, мчался, качаясь, по двухлетней орбите вокруг Солнца каменный шар Марса.
— Я подал рапорт о переводе в отдел безопасности. Или специалистов моего класса у вас хватает?
Грехов шевельнулся, зашуршали, скатываясь в кратер, камни.
— Ты тоже работаешь на переднем крае, иначе наши дороги не пересекались бы. Что касается перехода… Торанц рапорт подпишет. Ну, а я отговаривать не стану. Другое дело — поймет ли тебя Анна?
Диего благодарно пожал плечо Габриэля, и снова они постояли молча, касаясь друг друга локтями.
— Я тебе зачем-то был нужен? — спросил Грехов.
Диего нагнулся, поднял камешек.
— Мне оборотень уже снится. Понимаешь, ученые сошлись во мнениях, что тот пейзаж, что мы с тобой видели позавчера, это пейзаж родины Конструктора, а черные «пауки» — его далекие предки. Твоя догадка оказалась верной. Представляешь эволюцию?
— Нет. У тебя в связи с этим есть причины искать меня ночью?
— А с кем еще могу я поделиться тревогой, не рискуя быть непонятым? С одной стороны, мы убедились, что спора Конструктора созревает медленно, и энергетически мы сильнее ее, если только она не умеет черпать энергию из неведомых нам источников. А с другой — уж если «серый призрак», стоящий на лестнице эволюции гораздо ближе к нам, чем к сверхоборотням, то есть Конструкторам, не идет с нами на обоюдовыгодный контакт, то почему все уверены, что пойдет Конструктор? Откуда такая уверенность?
— А ее и нет, — буркнул Грехов. — Всех загипнотизировало обладание такой чудовищной игрушкой, как оборотень. Но должны же мы, люди, шагать вперед? Сами? И кто, как не исследователи, делают этот шаг первыми? Изучение оборотня, которое уже много принесло нашей науке, — тот же шаг. Рискованный, согласен. Но тут-то и выходим на сцену мы, пограничники и безопасники, и я должен спросить у тебя — все ли ты сделал для того, чтобы свести риск к минимуму? Если гибнут люди — это беда, но беда вдвойне, если они гибнут по нашей вине.
— Ты что. Ли? — опешил Диего. — Укор твой суров, но не обоснован. Ты же знаешь, как мы…
— Знаю, извини. Сердит я по другой причине. Ведь ты нашел меня не для того, чтобы делиться гипотезами об эволюции Конструкторов?
— Да, — признался Диего. — Я хотел сказать тебе, что вблизи оборотня со мной начинают происходить… мерещится всякая чертовщина! Иногда накатывает такая тоска — просто жуть берет! И мысль при этом — один! Один на весь космос!
— Я так и думал, — кивнул Грехов. — Нечто подобное испытывал и я. Снова наш тяжкий крест — экстрасенсорная система. Излучение оборотня воспринимается нами в гораздо большей степени, чем остальными. Не мерещилось ли тебе нечто вроде гигантской растущей трещины? Или взметнувшейся на километры ввысь каменной волны? Или жерла вулкана, извергающего тучу раскаленного пепла?
Диего шумно выдохнул.
— Я даже слышу при этом гул и грохот…
— Не только ты. Забара, Нагорин, Танич… я опросил всех спасателей, многие испытывают то же самое. Торанц называет это явление сверхчутьем, а Нагорин погружением дискурсивного мышления в подсознание. Когда-нибудь медики назовут это шестым чувством, например, диегозрением. Или виртосязанием.
Диего повертел в руке камешек и забросил его в кратер.
— А цунами… вулкан… что означают наши видения?
Грехов прошелся по кромке кратерного вала, остановился.
— Это значит, что сверхоборотень или кто-то внутри него предупреждает нас о последствиях пробуждения споры Конструктора.
— Серый человек?
— Не знаю, может быть. Одно знаю точно: испытание нашей готовности встретить опасность во всеоружии — еще впереди.
Назад они летели на высоте двухсот метров. На востоке уже засветилась серебристая полоса рассвета, на западе росло зарево полигона, и между двумя этими светлыми дугами прятал свою угрюмую ночную усмешку искалеченный древними извержениями великий лик бога войны Марса.
Зал был тих и темен. Панорамный виом был выключен, пульты и аппараты связи и контроля не работали. У малого виома сидел дежурный наблюдатель, изредка переключая каналы приема с одной видеокамеры на другую, цепочкой расположившихся вокруг сверхоборотня. Изображение при этом не менялось: черное яйцо почти не выделялось на фоне ночного неба и мрака пустыни.
Диего подошел к своему пульту, эхо шагов заметалось между стен. Пограничник успокаивающе кивнул обернувшемуся наблюдателю и включил видеосистемы центра. Ночь Марса придвинулась вплотную, словно зал из-под километрового слоя базальта вынырнул вдруг на поверхность полигона. Диего коснулся пластины сенсора, и ожерелье прожекторов высветило четкую фигуру сверхоборотня.
— Влечет? — спросил напарник, молодой светловолосый парень, одетый в модную черную куртку с короткими рукавами и такие же черные с искрой брюки.
— Только с точки зрения борьбы с опасностью, — ответил Диего, подумал и добавил: — Хотя неправда, конечно, влечет. Как-никак, загадка века.
Он погасил прожекторы и со вздохом сел в кресло.
Уже два месяца, как Управление ввело обязательные двойные дежурства по ночам: наблюдатель-ученый и наблюдатель-пограничник. По мнению Диего, эти дежурства ничего не давали, один из наблюдателей был лишним, а именно — ученый. Потому что в случае непредвиденного поворота событий право решения принадлежало отвечающему за безопасность.
Диего перевел задумчивый взгляд на пульт. Спокойная россыпь зеленых и белых огней на панели говорила, что дежурный монитор защиты включен и работает нормально. Ни одно движение сверхоборотня не могло пройти незамеченным, и в случае необходимости автоматы сами смогли бы экстренно подключить дополнительные системы защиты — реактивные экраны, гравиконденсаторы и индукторы поля. Но заменить человека полностью компьютеры не могли. Диего покосился на приставку управления ТФ-эмиттером, усмехнулся. «Успеть бы! — подумал он. — Вся жизнь спасателя в этом „успеть бы!“ Успеешь — и одной бедой меньше, и кто-то останется жить… И долго потом вспоминается молчаливый укор в глазах совершенно незнакомых людей — если не успеешь, если не сможешь победить время и обстоятельства…»
— О чем задумался? — напомнил о себе дежурный, вставая. — Как ты думаешь, если мы сгоняем партию-другую в шахматы, это не будет нарушением режима?
— Не будет, — подумав, ответил Диего. — Я играю черными.
Несколько раз звонки с пультов заставляли Диего и его напарника по имени Зигмунд бросаться к аппаратуре, но в первый раз оборотень просто усилил радиосвечение, во второй — изменил положение тела, пошевелился, и потом каждый час «вздыхал» — объем его то увеличивался, то спадал.
— Что-то новое, — задумчиво сказал Зигмунд. — Такое впечатление, будто ему что-то мешает.
Молодой ученый-экзобиолог некоторое время наблюдал за черным колоссом, потом сел за пульт многофункционального исследовательского комплекса и надел эмкан. Диего не мешал ему, зная столько же, сколько и Зигмунд. Недоброе предчувствие сжимало сердце, в такие минуты начинало казаться, что тьма готова хлынуть из всех виомов и затопить зал, пустыню, всю Вселенную! Диего напрягался, с трудом собирал волю в кулак и раз даже с ужасом подумал: уж не болен ли он?! Такого с ним не было никогда! За все двадцать два года работы он никогда не чувствовал такого страха, как теперь, особенно последние полгода на полигоне Марса… Так, может быть, все дело в том, что его нервная система пошла вразнос?.. Нервная… Нервы… Никогда не жаловался на нервы, и на тебе! А может, это первые признаки обыкновенной усталости и ничего более? Пришла пора искать другую работу?..
— Вот так новость! — сказал Зигмунд, сбрасывая эмкан и торопливо приглаживая взъерошенные волосы. — Оборотень пророс!
— Что?! — спросил Диего, возвращаясь к действительности.
— Оборотень пророс! То есть, иными словами, пустил корень!
Несколько суток центр лихорадило. Известие о том, что сверхоборотень «пустил корень», всколыхнуло научные круги, и на полигон снова налетели десятки специалистов из многих институтов Земли. Размещать их было негде, да и пользы от нашествия не предвиделось, поэтому Пинегин и его безопасники здорово потрудились, прежде чем последние теоретики и жаждущие «громких» экспериментов практики покинули полигон. Снова в подземном хозяйстве Пинегина установилась рабочая тишина, пронизанная эмоционально давящим соседством споры Конструктора.
Ничего особенного со сверхоборотнем не происходило. Корень, если можно было его так назвать, был едва заметен в лучах интравизоров — маленькая трехметровая опухоль в дне километрового эллипсоида, но опухоль эта постепенно прогрессировала, росла и спустя месяц достигла шестидесяти метров, привлекая к себе пристальное внимание ученых. И спасателей.
И тут случилось происшествие, сломавшее привычный ритм работы центра. Во время одного из ночных дежурств погиб Шебранн. Случилось это на глазах Диего и Грехова, которых вызвал растерявшийся дежурный, напарник Шебранна, Мансуров.
Когда Грехов прибежал в зал, там уже находился Диего. Видеосистемы работали, показывая белое от прожекторного света поле и мрачный выпуклый бок сверхоборотня.
— Назад! — кричал Диего. — Вильям, назад! Слышишь?
Только теперь Грехов заметил зависший над горбом оборотня маленький оранжевый пинасс.
— Кто это? — быстро спросил он побледневшего парня. — Зачем его туда понесло?
— Это Шебранн, — заторопился тот. — Понимаете, сам собой ожил один из виомов… тот, который служит для связи с зондами… Вчера мы запустили в оборотня два аппарата, они попали в тупики, замолчали… а сейчас один из них стал передавать изображение…
Они играли в шахматы, — универсальный способ времяпровождения на любом дежурстве, — как вдруг ни с того ни с сего заработал метровый виом оперативной связи с телезондами. Возникшее объемное изображение могло свести с ума кого угодно: комната, полная людей! Длинное прямоугольное помещение, залитое желтым мигающим светом, и люди! Внутри сверхоборотня — люди! Двое в знакомых комбинезонах спасателей.
— Смотри. — Один из них обернулся. — Телезонд. Откуда он здесь? Ребята, где мы? Кто-нибудь может объяснить?
— Люди! — хрипло произнес Шебранн. — Это же Эрнест Гиро… Батиевский… Черт побери! Эрнест, ты меня слышишь? Гиро?
— Не слышит, — неуверенно произнес Мансуров. — Рация зонда работает только на передачу.
— Координаты! Можешь дать мне координаты зонда? Возьми пеленг, быстро!
— Попробую. — Мансуров метнулся к панели управления зондами. — Сейчас подключу машину…
Через минуту он определил примерное направление передачи, и Шебранн выскочил из зала, крикнув на ходу:
— Разбуди смену и Диего Вирта!
— Вильям, что ты собираешься делать? — продолжал звать Диего. — Да объяснись ты наконец!
— Там люди, внутри, — донесся голос Шебранна. — Попытаюсь пробиться. Пустите за мной телезонд и пустой куттер, всех на одной своей лошади я не увезу. Следите по видео, я пошел.
На горбу сверхоборотня сверкнула синяя вспышка, и пинасс провалился в черноту.
Диего действовал быстро. Мгновение спустя зонд ушел к сверхоборотню, отыскал не успевшее зарасти «слепое пятно» и нырнул в недра исполина. За ним ушел и ведомый киберпилотом пустой куттер. Снова зажегся виом, погасший, по словам Мансурова, как только, Шебранн выскочил из зала. Поплыли по нему серые стены тоннеля, вывели в освещенную красным светом пещеру с бахромой черной паутины — ничего похожего на прямоугольную комнату с людьми. Пинасс Шебранна, накренившись, стоял на дне пещеры, порванные полотнища паутин, медленно колыхаясь, создавали видимость снегопада.
— Готовь когг, Ли, — сказал Диего, не оборачиваясь. — Может быть, успеем…
Но они не успели. Последнее, что увидели люди, — разверзлась бездна, поглотила пинасс, и виом погас. Вбежавшие в зал поднятые по тревоге спасатели молча остановились у пульта, освещенные белым сиянием главного виома. Сверхоборотень невозмутимо выпирал из тьмы черно-серой громадой, порождение стихии и мрака, волей случая столкнувшееся с человеком. Трагедии хомо сапиенс его абсолютно не волновали.
Запущенные Диего зонды и автоматический спасательный модуль не вернулись.
— С идеей вызволения похищенных оборотнем людей придется расстаться, — сказал хмурый Сергиенко. Обычное жизнерадостное выражение лица покинуло его, сейчас он казался постаревшим и усталым, словно после длительной вахты на потерпевшем аварию корабле. — Решение Шебранна было бессмысленным, он никого не спас бы, потому что людей в оборотне нет, лишь информационные копии.
— Возможно, гибель Шебранна и была бесполезной, — сказал Пинегин, — но решение его бессмысленным назвать нельзя, он шел на помощь, не зная нынешних ваших выводов. Кстати, выводов запоздалых, так как, если бы он знал о них, трагедии бы не случилось.
— Не надо спорить — чья вина, — тихо сказал Нагорин. — Погиб человек, погиб в тот момент, когда мы сделали все, чтобы предотвратить чью бы то ни было гибель. Договориться с оборотнем «на предмет» возвращения им похищенных невозможно: спора сверхразума — не сам разум, сейчас она слепа и глуха. Впрочем, она и прежде была слепа и глуха по нашим меркам. Все ее действия, вроде «сбора информации», только кажутся осмысленными — опять же по нашим, человеческим меркам. Кто знает, следствием каких процессов внутри споры были эти действия? Что касается людей, которых видел Шебранн, по всем данным это информационные копии когда-то существовавших реально личностей. До сегодняшнего дня я думал иначе, был уверен, что мы всегда сумеем укротить сверхоборотня, сможем с ним договориться на любой основе, хотя бы и с помощью силы — это, к сожалению, универсальный аргумент. Я думал, что сила слабого в умении замечать слабость у сильного, то есть, как ни слаб человек, он всегда сможет обнаружить слабые стороны даже у такого противника, как сверхоборотень. Да, мы нашли у него уязвимые места, но я вдруг понял — это все физика, материальный и энергетический перевес. Человек более слаб, чем он привык о себе думать, потому что ему не вырваться из круга антропоцентризма, потому что он мыслит как человек. Как человек, понимаете?
Теперь ответьте на такой вопрос: всегда ли гуманен разум? По лицам вижу, что быстро ответить не сумеете. Безусловно — говорили мы: разум гуманен, тем более высший разум. Но ведь это наш, человеческий вывод, потому что гуманны мы сами, гуманна вся наша цивилизация, несмотря на эпохи варварства, войн и насилия. Суть, кровь и плоть нашей культуры — гуманизм, ибо в противном случае эволюции просто не под силу было бы поднять в человеке разум до нынешнего состояния. Но вернемся к сверхоборотню, который многому нас научил, но, к сожалению, не научил мыслить по-иному, иными, отличными от человеческих, категориями. Мы инстинктивно видим в этом сверхсуществе разум того же порядка, что и человеческий, и это психологически понятно, но ведь уже «серые призраки» отличаются от нас так же, как мы сами, скажем, от динозавров, а тут существо, возраст которого сравним с возрастом Вселенной! А если разум Конструктора гуманен по своим законам? И эти законы, в нашем понимании, — законы зла?!
В темном зале связи наступила тишина. Совещание было закрытым, присутствовали только руководители исследований и служб УАСС, работники СЭКОНа и правительства Земли, в том числе Банглин. Они, конечно, находились в настоящий момент не на Марсе: кто на Земле, кто на других планетах Системы, но иллюзия присутствия их в зале была полной — вплоть до осязания — новые приемы объемной видеосвязи позволяли сделать это без труда.
— Серьезное заявление, — сказал наконец Банглин, переглядываясь с членами ВКС. — Видимо, придется пересмотреть решение Совета о дальнейшем продолжении исследований. Нужны все данные о сверхоборотне, его эволюции как споры Конструктора. СЭКОНу необходимо провести тщательный анализ информации и дать прогноз возможных осложнений по индексации спасателей. Возражений нет?
— Погранслужба и УАСС давно настаивали на пересмотре решения Совета, — сказал Торанц. — К тому же у нас есть сведения, которых нет у научного центра.
— То есть? — прищурился Банглин.
— Некоторые оперативные работники-пограничники обладают нервной организацией типа «интуитив». Поступающая от них информация достаточно тревожна и может дать многое для анализа ситуации.
— Экстрасенсы? — спросил Банглин. — Я забыл, что у нас есть люди с повышенной чувствительностью к излучениям и физическим полям. Хорошо, познакомьте с вашей информацией комиссию. Итак, срок — месяц. Через месяц плановое заседание Совета, будем решать…
Зал опустел, все «немарсиане» выключили свои каналы связи, остались только те, на которых лежала прямая ответственность за правильность выбора дальнейшей стратегии и тактики работы, за комплекс проблем под названием сверхоборотень.
— Он ничего не сказал о гибели Шебранна, — пробормотал Пинегин.
— Потому что на нас нет формальной вины, — глухо сказал Торанц. — Но отвечать нам придется, если не перед Советом, то перед собой, Шебранн не был идеальным работником и, вероятно, для многих был даже просто несимпатичен, но он всегда был готов пожертвовать собой ради других и доказал это, не зная, что бессилен помочь тем… в темнице оборотня. А если бы и знал — наверное, решил бы так же. Долг, понимаете? И я не знаю, плохо это или хорошо.
— Я тоже решил бы так же, — сказал молчавший до сих пор Грехов.
— Ладно, ладно, — махнул рукой Сергиенко. — Все вы всегда на все готовы, рыцари риска и мгновенной реакции… Но надо же иногда и думать! Думать, что делаешь! Всегда ли вы знаете точно, правильно действуете или нет? Иной раз труднее, рискованнее и вернее остаться, а не кидаться сломя голову в пропасть, зная, что ничем никому не поможешь.
— Всякое бывало, — нехотя ответил Пинегин. — Может быть, и, Шебранн был неправ, даже наверняка был неправ, — что это доказывает? Ночные дежурства безопасников я отменить не могу.
— А, да не о том я! — Сергиенко поморщился и замолчал.
— Не можете ли вы подробнее рассказать об ощущениях интуитивов? — тихо спросил Нагорин. — Их информация может действительно оказаться важной.
— Вот он расскажет. — Торанц мотнул головой в сторону Грехова. — Как бывший замначальника отдела безопасности он знает всех спасателей на полигоне. Ну что, закончили? Второй час ночи…
— Закончили, — вздохнул Сергиенко. — Да разве сейчас уснешь…
— Подожди, Петр, — пробормотал Торанц, задерживая Пинегина, когда в зале остались только они одни. — Вы не пробовали еще раз… пройтись тем путем, что и Шебранн?
— Мы потеряли пять зондов…
— Я не о зондах.
— Без официального разрешения СЭКОНа?
Торанц покривил губы, но глаз не отвел.
— Пробовали, конечно… на когге. Ничего. То ли «слепое пятно» переместилось, то ли оборотня раздражают наши уколы. Модуль тоже застрял в тупике, и вытащить его не представляется возможным.
— Понятно… Кто ходил на когге, Диего?
— А кто еще у нас может рискнуть побороться с оборотнем?
— Он?..
— В порядке, жив и здоров.
— Если бы в верхах об этой твоей инициативе…
Пинегин согнал с лица усмешку и совсем тихо спросил:
— Что бы это изменило?
Утром Диего проснулся от едва заметного толчка: качнулась кровать. Он полежал с закрытыми глазами, ожидая, повторится ли толчок. Решив, что все это является результатом сновидений, повернулся на бок, но тревога не покидала его, вернее, не тревога, а отзвук какой-то не схваченной еще мысли, комариным жужжанием пробудившей сознание в реальность наступившего утра.
Он встал, выгоняя из тела остатки сна, и в это время мягко зазвенел интерком. Пограничник шагнул к универсальной стойке домашнего комбайна и включил связь. Угол комнаты «перестал существовать», вместо него появилась вторая такая же комната и стоящий босиком посредине Грехов.
— Проснулся? Мне показалось, что дом колыхнулся.
— Мне тоже. Но, случись что серьезное, нас подняли бы по тревоге. Подожди, узнаю у дежурного.
На этот раз в центральном зале дежурил Нагорин. Он не удивился вопросу Диего.
— Был толчок, силой около трех баллов. Мизер, конечно, спите спокойно.
— Но насколько я осведомлен, марсотрясения в районе Эллады не случались ни разу — толстая континентальная кора. Не следует ли связать толчок с нашим любезным гостем?
— Вы правы, я только что получил данные от автоматической сети сейсмографов: эпицентр толчка в районе полигона с точностью до километра.
— Значит, оборотень. Как он сейчас выглядит?
— Как обычно, ничего внешне не изменилось.
— Может, шевельнулся корень? Все-таки длина его достигла четырех сотен метров. Проверьте.
Одевшись, Диего встретил Грехова в коридоре, и они направились в столовую, на ходу делясь впечатлениями утреннего подъема. После завтрака пошли в центр, постепенно заполнявшийся работниками исследовательского комплекса. Вычислители и задатчики программ для киберов уже работали, наполняя зал тихим звоном и писком.
— Вот человек, который, по-моему, что-то знает, — пошутил Диего, подходя к Сергиенко, наблюдавшему за одним из виомов.
— Это вы о толчке? — спросил тот, оборачиваясь. — Скорость роста корня резко возросла, думаю, это и породило колебание почвы.
— Вот как? — нахмурился Грехов. — И как велика скорость роста на данный момент?
— Четыре метра в час. А была три сантиметра…
Некоторое время все молчали, разглядывая грузный бочонок геологоразведывательного робота. Не верилось, что робот свободно проникает под землю на несколько сот метров и движется сквозь горные породы так же легко, как игла сквозь воду.
— Долго будет расти корень? — спросил наконец Грехов.
— Не знаю, — с неохотой сказал Сергиенко. — Может быть, он решил достичь мантии — для эффективного пополнения энергозапаса, а, может быть, скоро остановится.
— А вы представляете, что будет, если корень оборотня в самом деле проткнет кору Марса до мантии?
Сергиенко посмотрел на губы Грехова и не ответил.
— Я уже сообщил Пинегину, — сказал подошедший Нагорин, более угрюмый, чем всегда. — До заседания ВКС осталось шесть дней… — Он замялся.
— Договаривай, — скривился Сергиенко.
— Картина остается неясной, вот и все, собственно. Но вывод комиссия сделала однозначный: мы будем требовать удаления сверхоборотня с поверхности Марса в открытый космос.
— Тогда лучшее место для нового полигона — девятый сектор Пояса астероидов, — сказал Грехов. — Самый безлюдный уголок Солнечной системы. А базой для полигона может послужить древняя станция болидного патруля. Правда, метеоритная опасность там повыше, чем в других секторах Пояса.
— О размещении полигона решит Совет, хотя при веском обосновании подойдет и Пояс астероидов. Что же касается вашего вполне уместного волнения по поводу роста корня оборотня… — Нагорин посмотрел на Сергиенко.
— Говори все, — махнул тот рукой. — Все равно ничего изменить нельзя. Все-таки человечество заметно усредняется… В прошлые века гениев, возвышавшихся над средним уровнем науки, умеющих верно оценивать основные направления развития общества, было больше. Здесь я не вижу никого, кто смог бы оценить реальные объемы того богатства, которое заключено в сверхоборотне; даже не в самом Конструкторе — только в его споре! Оценить тот толчок, который даст науке овладение тайнами величайшего экспериментатора и строителя во Вселенной!
— Один толчок мы сегодня уже ощущали, — с иронией заметил Диего.
— Не согласен с вами, — сказал Грехов. — Я не социолог, но по сравнению с прошлыми веками уровень знаний и задачи человечества существенно изменились, от дифференциации наук мы идем к их интеграции, и любой ученый-универсалист нашего времени способен на то, на что были способны великие умы прошлого. Сегодня не до полемики, но, вероятно, в данной ситуации следует прогнозировать не пользу сверхоборотня для науки, а тот вред, который может принести человечеству рост споры Конструктора. Это гораздо трудней… и ответственней. Давайте вернемся к корню.
Сергиенко сжал побелевшие губы в линию, отвернулся. Напряжение разговора стало спадать. Диего понимал ученого, да и как его не понять, когда обстоятельства дают в руки человеку прекрасный материал для исследований, цена которому — рост могущества цивилизации?! Но, с другой стороны, можно так обжечься на этом невидимом огне любопытства! Сколько людей во все века гибло в атаке на неизведанное? Сколько погибло при изучении того же сверхоборотня? Но сколько еще может погибнуть в результате катастрофы, связанной с рождением Конструктора? «Черт возьми, как ты бываешь слеп и недальновиден, человек!» — подумал Диего.
— Сегодня стало известно, — виноватым тоном сказал Нагорин, не глядя на спасателей, — что оборотень начал активно поглощать энергию всей поверхностью своего тела. В результате вокруг него температура понизилась на пятьдесят два градуса. Плюс к этому возросло энергопотребление силового пояса.
— Это значит, — Грехов переглянулся с Диего, — что полигон фактически остался без защиты? Так вас понимать?
— Ну, остаются реактивные экраны, гравиконденсаторы… хотя вполне возможно, что он может поглощать все виды материи от полей до вещества. Растворяет же он породы континента! Единственная мера, с которой ему не справиться, — удар скалярного ТФ-поля.
— Веселенькое дело, — пробормотал Диего. — Неужели мы опоздали?
В зале вдруг произошло какое-то замешательство. У одного из виомов столпились люди, работа прекратилась.
— Что там у них случилось?
Грехов первым подошел к мигом собравшейся толпе и замер от изумления. В боку сверхоборотня распахнулись «ворота», часть корпуса опустилась пандусом на песок, и по этому наклонному желобу шествовали серые люди, вереницей вытягиваясь к куполу одного из наблюдательных пунктов! Было их много, около сорока, а они все шли и шли, и наконец остановились толпой у купола и замерли, превратившись в «глиняные» уродливые статуи, ни одним движением не напоминая, что они живые существа.
— Сто тридцать три! — подсчитал кто-то у пульта.
Дыра в боку оборотня закрылась, и все замерло. Толпа серых монстров не шевелилась, словно в них выключили жизненные центры. Молчание плыло по полигону, омывая зал центра управления волной немого удивления и ожидания.
— Роботы они, что ли? — пробормотал кто-то. И снова тишина…
Грехов очнулся первым.
— Прилипалы, — пробормотал он. — Рыбы-прилипалы на шкуре акулы, очищающие ее от паразитов. Симбиоты. Так? Существо-чистильщик — вот что такое серый человек. И не только чистильщик, а в зависимости от требований хозяина и чистильщик, и охранник, и связной, и существо для контакта, и, возможно, приманка, и, вероятно, множество профессий, которых я не знаю… Оборотень попросту выгнал их, выдворил своих добровольных помощников, потому что больше не нуждается в их заботе.
— А это значит, надвигаются кардинальные события. Надо что-то решать, и решать быстро, времени у нас, кажется, нет совсем!
— Что же нам с ними делать? — пробормотал Сергиенко. Диего впервые увидел растерянность на его лице.
— О них позаботятся экзобиологи, — сказал он, выступая вперед. — Срочно запросите ВКС и СЭКОН. — Он повернулся к Грехову. — Кто возьмет на себя смелость сообщить об этом Банглину?
— Я, — пожал плечами Грехов. — Вот только не знаю, успеем ли мы. — Он подошел к пульту монитора, тронул алый сенсор и негромко, но так, что у каждого в зале побежал озноб по спине, сказал:
— Тревога по форме А на все базы патруля! Экстренный вызов руководства Управления! Готовность центрам пояса энергостанций Марса и всей зоны к перебросу энергии на полигон Эллады! Повторяю…
Из-за горизонта доносился глухой рокот, мелко-мелко тряслась почва, иногда вздрагивая более ощутимо. Над северным горизонтом вставало в фиолетовое небо удивительное цветное зарево: шатер, сотканный из радужных нитей, полос и шарфов света, над которым изредка вспыхивали, расплываясь, зонты чистого голубого пламени.
— Пора, — сказал Грехов, с трудом отрывая взгляд от феерии.
Диего Вирт молча кивнул. Постояв с минуту, он повернулся, быстро прошел к «Мастиффу», помахал рукой и скрылся в куполе башни. Громада танка дрогнула, звенящий гул двигателей тугой волной ударил в уши.
Головной «Мастифф» разогнался и скрылся в пелене взвихренного песка. За ним поползли остальные машины, веером расходясь по пустыне. Рев двигателей постепенно стих, вал гонимых танками пыли и песка уползал к световому шатру на горизонте и вскоре скрылся в ночном пространстве, высвечиваемый полосами прожекторного света. Остался лишь далекий, не стихающий рокот, там, где люди вступили в титаническую битву с выползающим из бутылки джинном — прорастающим из споры сверхоборотня Конструктором.
— Заградители не помогут, — помолчав, сказал Грехов.
— Знаю, — зло сказал Пинегин. — Но если ничего не предпринимать…
— Боишься, что обвинят в бездействии?
Петр пошевелил губами, черными в сине-зеленом освещении грандиозного пожара, хотел ответить резкостью и сник.
— Не боюсь. Я боюсь другого — что мы окажемся бессильными.
— Сергиенко сейчас рассчитывает свою зону активного поглощения энергии. Сверхоборотню для роста нужна энергия, и все наши экраны ему ее поставляют. Вот если вокруг него создать вакуум-зону, которая со своей стороны будет отнимать у него самого… Возможно, это и в самом деле остановит его рост.
— Ты уверен? Сергиенко в этом уверен? Вот то-то же…
— Если не поможет вакуум-зона — не поможет ничто.
— ТФ-эмиттер? — пробормотал Пинегин.
Грехов некоторое время разглядывал цветное зарево взбунтовавшегося исполина, до которого было около двадцати пяти километров, потом сказал:
— А кто нам позволит привести его в действие? Даже не так: кто из нас способен привести его в действие, зная, что этим он убивает величайшее из существ, живших когда-либо на свете?
Грехов не ждал ответа. Пинегин не ждал продолжения. Ночь плыла над марсианской Элладой, тряслась почва, далекий глухой рокот рождающегося Конструктора будил отголоски в пустыне; казалось, каменистый шар Марса, раскачиваясь и кренясь, летит в бездну, и ничто не может остановить этот его ужасный, гремящий полет…
— Две тысячи квадратных километров! — тихо произнес Пинегин. — За десять суток!.. И расширяется… Кто его остановит? Ведь если он не остановится сам, он сожрет весь Марс! Это же катастрофа, Габриэль! Катастрофа!! Нет, ты неправ, я не буду ждать. Пусть я буду трижды убийцей неведомого мне Конструктора, чем стану убийцей тысяч, может быть, миллионов людей! Я включу ТФ-эмиттер! И даже если не миллионов, не тысяч, а единиц! — Пинегин уже почти кричал, и Грехов его не останавливал. Десятые сутки без отдыха, бесконечные попытки остановить экспансию сверхоборотня, рискованные эволюции заградительных отрядов вблизи его расширяющейся границы измотали руководителей Управления вконец. Пинегин мог позволить себе сорваться… пока они были одни, вдвоем. Слишком велика была нервная нагрузка этих десяти дней, слишком велико бремя обязанностей, тысячекратно возросших после первых неудачных попыток преградить путь жуткому явлению. Ответственность… жестокое испытание человеческого бесстрашия, мужества и ума, умения правильно и быстро решать, ориентироваться в обстановке.
Проблему не выразить двумя словами: победа или гибель, она гораздо сложнее, потому что на этот раз перед человеком не просто слепая стихия, перед ним разумная стихия, понять которую он не успел, и успеет ли — неизвестно.
— Ирония судьбы, — грустно сказал Грехов. — Бороться с врагом, разум которого настолько отличен от твоего, что тебя не видит и не понимает. Да и можно ли назвать оборотня врагом? Разве годятся человеческие мерки для подобного случая? В который раз убеждаюсь, насколько некорректно применение наших этических формул к поведению негуманоида…
Пинегин уже остыл, сгорбившись смотрел на далекий переливающийся костер, имеющий неповторимый и ужасный смысл. Он ни о чем не думал, просто смотрел, зная, что скоро, может, уже через минуту, придется окунуться в океан спешки, новых распоряжений, тревоги и муки управления человеческой метелью и ожидания неумолимого прихода того часа, когда ты начинаешь расплачиваться сединой и сердцем за свое и чужое решение и за гибель друзей.
Из общего ровного гула вдруг выделился басовый удар, ощутимо дернулась земля; снова удар и снова толчок.
— Что там еще?
Грехов обернулся. В стоящем сзади в полусотне шагов триере открылась дверца, высунулся Нагорин и крикнул:
— Планетологи сообщают, что корень достиг второго обращающего слоя! Это около сорока километров!
— Пошли, — буркнул Пинегин.
В кабине Грехов потеснил пилота, сам сел за управление и поднял машину в воздух. В виоме связи молодой ученый из центра наблюдения продолжал комментировать событие:
— …электростатический прокол. Уже сейчас заметны изменения общего магнитного поля Марса, активизировались древние сейсмические и вулканические зоны в районах Хриса, Тарсис, Элизиум, Аргир и других. В экваториальном поясе начались пылевые бури, сопровождаемые вихрями и смерчами…
Грехов выключил связь и увеличил скорость аппарата. Внизу промелькнули расходящиеся цепочкой огни танковой группы, выходящей на позицию для силового заграждения.
По мере приближения к световому куполу рев усиливался, к нему добавился тонкий вой и грохот взрывов, и наконец шум стал настолько непереносим, что пришлось надеть звуконепроницаемые шлемы. Триер стало болтать в воздухе, Грехов повел его в небо, держа курс на эпицентр светопреставления. С высоты в три километра перед глазами предстала грандиозная панорама гигантской строительной площадки, которую представлял сейчас растущий Конструктор.
Идеальный черный круг диаметром в полсотни километров, окаймленный ослепительной огненной стеной — там, где края развивающейся споры вгрызались в породу плоскогорья. А в центре этого круга странный бесформенный нарост, ежесекундно меняющий форму и цвет, создающий тот самый красочный фейерверк, из-за которого эволюционирующий Конструктор был виден за десятки километров от этого места. Мрачной угрозой веяло от нароста, уже превысившего высоту Джомолунгмы — восемь тысяч восемьсот метров.
Грехов медленно поднял триер над световым куполом и остановил его точно над вершиной рожденной оборотнем горы. Без оптических усилителей с высоты в пятнадцать километров можно было заметить лишь пляску огненных протуберанцев над ней, но в кабине все зримо представляли себе, как кипит раскаленная добела масса, как непрерывно течет снизу вверх, образуя многосотметровые пузыри, вздутия и острые пики… и нигде не выплескивается за край незримо отчерченного ею пространства. «Вулкан, — подумал Грехов, — живой действующий вулкан в ретроспективе…»
«Ад! — подумал Пинегин. — Так, наверное, рождалась Земля… и Марс, и все планеты. Если Конструкторы могли переделывать Вселенную, то рост нашего остановить невозможно. Прав был „серый призрак“. Но если уже сейчас это явление вызывает трепет, то с чем сравнить его тогда, когда Конструктор вырастет величиной с планету?! И остановится ли потом его рост?»
— Ад! — проговорил Пинегин вслух с горьким восхищением.
Грехов пристально разглядывал огненную гору под ногами. Потом оглянулся, бросил сквозь зубы: — Зарастите скафандры, я опущусь немного ниже, — и повел триер на снижение.
На высоте полутора километров над мечущим колоссальные языки огня наростом грохот достиг апогея, не спасали даже шлемы и звукозащита машины. Но не это заставило Грехова прекратить спуск. Ощущение постороннего присутствия усилилось настолько, что казалось, триер будет сейчас разорван чьей-то грозной и неумолимой силой, что уже занесен гигантский кулак, удар — и аппарат с людьми будет сброшен вниз и втоптан в гору!
Под триером с неистовым треском расцвел многосотметровый алый фонтан, машину подбросило вверх и потащило боком.
— Возвращайся, — прокричал Пинегин. — Нашел время заниматься гусарством.
Грехов не ответил, с упорством одержимого решив добиться своего — чтобы и Пинегин, и пилот прочувствовали то же, что и он в первой вылазке. Они миновали металлическую «черепаху», утыканную рогами антенн, — один из автоматических зондов-наблюдателей, теперь уже к голосу Пинегина присоединился и голос Сергиенко, заметившего их триер через видеотрансляторы зонда. Стиснув зубы, Грехов продолжал опускать дергающийся, рыскающий из стороны в сторону, вверх и вниз аппарат. Страха он не чувствовал, верил, что все обойдется, и наконец поймал то, что искал.
Люди в кабине ощутили болезненный удар по сознанию, чувство одиночества охватило их с такой непередаваемой силой, что хотелось кричать и бежать куда глаза глядят, бежать изо всех сил, лишь бы выбросить из головы этот ужас, ужас одиночества!..
Опомнились они уже далеко от исполинского костра, зажженного волей неведомого существа. Грехов угрюмо вел триер в ночь, окаменев над панелью управления. «Теперь и вы знаете, — думал он, — как бывает велико отчаяние, как оно чудовищно, не по-человечески огромно, когда заслоняет весь мир. Еще не родившись, Конструктор знает, что одинок, и боюсь, эта его реакция на одиночество, пожалуй, единственное, что мы способны воспринять!»
— Я понял, — сказал Пинегин, заворочавшись на сидении. — Ты хотел доказать, что сверх оборотень — живое существо, способное ощущать боль? Я знал это и без твоих экспериментов.
— Одно дело знать теоретически… — пробормотал Нагорин. — Простите…
Пинегин посмотрел на него с удивлением.
— Он летал со мной, — пояснил Грехов. — Он и Диего. Не обижайся, Петр, иначе как бы я смог убедить тебя, что выстрел из ТФ-эмиттера не альтернатива для нас.
Внизу под триером загорелась редкая россыпь огней Марсопорта. Чуть поодаль светился квадрат финишного поля спасательных модулей, эвакуирующих население города. Жизнь на Марсе замирала: УАСС не стало рисковать, и, как только принятые меры оказались недостаточными для остановки роста сверхоборотня, последовал приказ об эвакуации колонистов. К началу второй декады из двенадцати миллионов жителей возрожденной для обитания планеты на Марсе осталось не более сорока тысяч человек, в основном персонал энергостанций, центров связи и автоматических горнорудных комплексов.
Сажая триер на освещенную полосу. Грехов оглянулся. Но отсюда факел сверхоборотня не был виден, лишь в появившихся облаках мелькали иногда всполохи — отражения бушующего за сотни километров от города живого вулкана.
— Все тот же черный круг, — сказал Диего, отрываясь от окуляра перископа.
Спасательный модуль висел в стратосфере Марса на высоте шестидесяти километров. Под ним по вертикали почти все видимое пространство занимал двухтысячекилометровый диск Конструктора, продолжавший расти с прежней скоростью. Центральная гора на плоскости черного круга выросла до тридцати девяти километров, превысив величайший из вулканов Марса — вулкан Олимп! Даже с расстояния в миллионы километров из космоса на поверхности планеты было заметно нетускнеющее зарево ядерного огня: диск Конструктора, разрастаясь, продолжал уничтожать породы горных массивов, а его «корень» достиг глубины двухсот километров. Марс трясла лихорадка планетотрясений и гигантских пылевых бурь. Пробудились древние вулканы Тарсиса и Большого Сырта, заливая старые ландшафты новой лавой. Оранжево-фиолетовая пелена пыли, дыма и пепла затянула лик Марса, разрушались многочисленные города и поселки, созданные людьми за полтора века выхода в космос.
— Высота шапки уже сорок, — продолжал Диего. — Он и не думает останавливаться. Помнишь, оборотень показывал нам облик Конструктора? Уже тогда его взгляд было трудно переносить, даже его изображение создавало психологическое давление. Представляю, как велико сейчас его влияние на психику вблизи шапки, если и на этой высоте я постоянно ощущаю на себе его взгляд…
— Вероятно, мы потеряем-таки Марс, — сказал Грехов. — Не пора ли снова идти на поклон к «серому призраку?»
— Сегодня очередная «пятиминутка» руководителей отделов, — сказал Нагорин, колдуя у своих приборов, загромоздивших рубку модуля. Непонятным образом он ухитрялся следить за показаниями приборов, записывать результаты и не терять нить разговора. — Вот и выскажетесь.
— Он пошутил, — сказал Диего, покачав головой.
Грехов покосился в его сторону, отстегнул карабины страхующих ремней и выбрался из кресла.
— Выскажусь, конечно. Только едва ли мой совет примут. Многие не только в ВКС, но и в УАСС все еще уверены, что мы способны укротить сверхоборотня, хотя его уже нет, нет споры, есть младенец-Конструктор, растущий не по дням, а по часам.
Нагорин оторвался от созерцания экранов и мельком посмотрел на Грехова.
— Вы что же, считаете, что мощь сверх… э-э, Конструктора беспредельна?
— Я считаю, что Конструктор не даст нам ни одного шанса, как только поймет, что мы решили его уничтожить.
— Разве мы уже решили его уничтожить? — пробормотал Нагорин.
— Я готов молиться всем богам, — проворчал Диего Вирт, — чтобы этого не случилось! Но, боюсь, у нас не будет выбора.
Несколько минут по рубке струилась шелестящая тишина. Потом Нагорин с треском произвел несколько переключении на панелях приборов и сказал неприветливо:
— Не слишком ли экстравагантное слово появилось в лексиконе спасателей — боюсь? Что это — дань моде или психологическая обработка собеседника? Если уж спасатели, да еще те из них, которых я уважаю, твердят «боюсь», то не пора ли нам, простым смертным, сложить руки и спокойно ждать конца?
Диего с интересом взглянул в колючие глаза врача-универсалиста, подумал и проговорил:
— Если бы спасатель не пребывал в постоянном страхе, не только за жизнь спасаемого, но и за свою собственную, то спасательной службы не было бы. — Диего невольно улыбнулся, заметив тень озадаченности, промелькнувшую на лице Нагорина. — Я пошутил, хотя, как говорили издавна, — в каждой шутке есть доля правды. Конечно, «боюсь» — нетипичное слово в устах спасателя, но тут уж ничего не поделаешь. Бояться, кстати, надо уметь. Так же важно, как и вовремя останавливаться, а не упорствовать при движении по неправильному пути.
— Что ты называешь неправильным путем?
— Всю возню со сверхоборотнем, особенно после предупреждения «серого Сеятеля», то бишь «призрака».
— Эта возня — шаг человека к новому знанию. Как может быть неправильным путь человечества в будущее?
— Может, если он связан с неоправданным риском. У меня сейчас не то настроение, чтобы спорить, мы и так погрязли в спорах, а истины что-то не видно. Я, например, считаю, что уже нет смысла создавать вокруг Конструктора вакуум-зону: дело не только в том, что она потребует колоссальных энергетических затрат, но и в том…
В это время вспыхнул виом связи с центром управления аварийными патрулями, находившимся на Деймосе.
— Каковы результаты? — спросил усталый и чем-то недовольный Сергиенко. Рядом с ним стоял Пинегин.
— Ниже сорока двух километров зонды опустить не удастся, — сказал Нагорин. — Перепады полей над Конструктором сбивают настройку электроники, зонды входят в вихревые слои и падают.
— Мы поставим дополнительную защиту…
— Автономные панцири? Они, пожалуй, выдержат, но где взять столько корпусов?
— Это уже забота Совета. Свяжусь с приземельскими заводами, заказ пустим вне всякой очереди. Скорость роста не упала?
— Центры слежения в Северске, Первомарске и Викингтауне отмечают некоторое замедление, — ответил Диего. — Незначительное, сантиметров на десять, но все же есть надежда.
Пинегин скептически поджал губы, но снова промолчал.
— Поднимайте модули за критическую границу, — приказал Сергиенко, вопросительно посмотрев на Пинегина. — Будем опускать вакуум-заградители.
Диего кивнул, и виом погас. Вошел Грехов.
— Поднимать так поднимать, — пробурчал Нагорин. — Приказ — идти вверх, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд спасателя и повернулся к Диего. — Ну что ж, сообщи нам и вторую причину, по которой создание вакуум-зоны бесполезно.
Диего надел шлем мыслеуправления и с неохотой произнес:
— Просто мы опоздали с зоной, вот и все. Надо было создавать ее в тот момент, когда корень Конструктора достиг всего двух десятков метров, вот тогда эта превентивная мера помогла бы. Но не сейчас. Перекрыть рост сверху мы перекроем, но движение корня вглубь уже не остановить.
— Что-то я вас обоих не пойму. То вы стоите на максималистских позициях, высказываясь в пользу уничтожения Конструктора, то вдруг поворот на сто восемьдесят градусов!
— Да потому что никто из нас не знает, как предотвратить катастрофу, — мягко сказал Грехов. — А сидеть сложа руки мы не умеем, да и не имеем права. Отступать же можем только в том случае, когда испробуем все средства, предоставленные наукой. Наука дает нам вакуум-зону — мы ее используем. Что она может дать еще?
— ТФ-эмиттер, — усмехнулся Диего.
Нагорин, отвернувшись, возился над приборной панелью.
— Приготовьтесь, — сказал Грехов. — Идем вверх…
В зеркальной глади поля карикатурно отражались передвигающиеся по залу люди, аппаратные стойки и пульты. Грехов посмотрел на свое волнистое отражение и подумал, что такой эффект может сразить любого оптимиста, довольного своей внешностью.
— Любуешься? — остановился рядом Сергиенко. — Пошли к видео, минут через десять будут транслировать включение зоны.
Они пересекли зал, поражающий новичков тишиной и голубизной центроплана. Несмотря на то, что здесь постоянно царила атмосфера лихорадочной человеческой деятельности, десятки людей были заняты работой с вычислителями, виомами, связывающими зал с десятками патрульных кораблей, баз, абонентских пунктов, зондов-автоматов во всех уголках Солнечной системы, — неведомым техническим ухищрением строители обеспечили такую общую тишину в зале, какая редко бывает даже в лесу перед грозой.
Пояс главного виома слева был залит тушью пространства, справа нависла красно-оранжевая с фиолетовыми и черными тенями выпуклая стена Марса.
Очевидно, кто-то подал общую команду, и суета в зале стала стихать. Грехов заметил у главного пульта Торанца и направился к нему. Рядом с начальником погранслужбы стояли Банглин, Пинегин, председатель ВКС Тимур Северов, высокий, бронзоволицый, с шапкой совершенно белых волос.
— Внимание! — проговорил Торанц; только теперь, стоя в пяти метрах. Грехов услышал его голос.
— Включаю трансляцию. Первый горизонт…
Картина в виоме изменилась: все пространство заняла поверхность Марса, на месте Эллады простиралась странная черная плоскость, окруженная неэффектной с высоты огненной змейкой. В центре плоскости светился голубовато-призрачным светом широкий конус. Все это казалось накрытым тонкой вуалью или сеткой, едва видимой в просветы легких перистых облаков.
— Второй горизонт.
Изображение передавалось с телезондов, зависших ярусами на разных уровнях над поверхностью планеты. Несмотря на то, что Деймос в данный момент пролетал над другими районами Марса, казалось, он висит над Элладой, скачками передвигаясь вглубь потревоженной, потерявшей былую прозрачность атмосферы.
— Третий горизонт!
Теперь черный диск разросся до размеров планеты. Конус в его центре оказался колоссальным горным пиком, состоящим из светящегося «льда». Но вглядевшись, можно было увидеть, как поверхность его непрерывно струится от подножия к вершине, истекая дрожащим копьем голубого света. Иногда в толще горы загорались злые пронзительно-зеленые звезды, отзывающиеся в зале звонками регистраторов радиации.
Вуаль оказалась металлической решеткой, окутывающей всего Конструктора гигантским ажурным куполом.
— Патруль готов?
— Готов, — донесся голос из динамиков.
— Включаю!
И… ничего не изменилось. Минуту, другую… А потом Грехов заметил, как изображение черного диска стало постепенно затягиваться белой мутью, тускнеть все быстрее и быстрее, пока вовсе не скрылось под белой пеленой.
— Что это? — спросил Банглин.
— Зона начала отнимать энергию в первую очередь у атмосферы, — пояснил Сергиенко. — Температура в воздушном слое под поглотителями понижается, начинает конденсироваться влага… Потом и газы.
— Но ведь это вызовет струйные течения в атмосфере, — сдержанно сказал Северов. — Ураганы, песчаные бури усилятся… Все это учтено?
— Учтено, — кивнул Торанц, — приняты все меры безопасности…
— Нет, я не то имел в виду. Как работа зоны отразится на Марсе? На городах и поселках?
— Ураганы, конечно, усилятся, — осторожно начал Сергиенко, переглядываясь с Банглиным. — Но по мере энергопоглощения мощность их тоже будет падать… почти до нуля. Правда, все равно все высокоширотные поселения, включая Первомарск и Тревор, пострадают. Лесные массивы в долинах, очевидно, будут уничтожены полностью.
— Не зона — основной виновник катастрофы, а Конструктор, — своим металлическим высоким голосом сказал Банглин.
— А может быть, все же мы сами? — тихо произнес Северов.
Перекликались инженеры связи, операторы слежения и координации патрулей. Метались в пределах слышимых зон рабочие попискивания и пересвистывания автоматов, универсальных счетно-решающих машин, но Грехову показалось, что в зале наступила полнейшая тишина. У него было такое ощущение, будто ему отвесили пощечину, и предстояло еще разобраться — справедливо или несправедливо. Хотя… если уж Северов говорил что-нибудь, он отвечал за свои слова.
— Переключите на какой-нибудь пост на поверхности, — попросил председатель ВКС.
Бело-желтая пелена в виоме сменилась коричневой. Под куполом сразу стало темно. Оператор подключил и звук, и в зал ворвался рев урагана, проносившегося над прозрачной башней поста. Башня вздрагивала и вибрировала — судя по миганию изображения.
— Радиодиапазон, — приказал Торанц в микрофон. — В обычном свете мы ничего не увидим.
В коричневой с черными струями стене появились просветы, потом рыжая пелена стала светлеть по всей поверхности и почти полностью исчезла. На горизонте показалась удивительная ярко-алая завеса, колеблющаяся, как занавес северного сияния.
— Двадцать два километра. Если Конструктор не остановится, через три часа граница диска снесет башню поста.
— Когда будут известны результаты эксперимента?
— Примерно через час. Станции не сразу развивают предельную мощность.
Северов кивнул и покинул зал. Вместе с ним ушел и Торанц.
Грехов остался. До начала дежурства оставалось около часа, и он решил узнать, чем закончится сражение вакуум-зоны с Конструктором.
Вакуум-зона не остановила Конструктора. Рост его сначала замедлился до трех сантиметров в час, потом постепенно достиг прежней величины. Колоссальная система поглотителей энергии, созданная людьми, оказалась неэффективной, она отбирала энергию отовсюду, только не из тела Конструктора, а так как площадь последнего все время росла — вместе с ее ростом падала и мощность системы. Через двое суток с момента запуска вакуум-зоны люди вынуждены были прекратить эксперимент, довольствуясь лишь наблюдениями с безопасных орбит.
В кабинете начальника УАСС Джаваира состоялся неконфиденциальный разговор, в котором приняли участие глава правительства Земли председатель ВКС Северов, председатель СЭКОНа Бардин, Сергиенко, Торанц и Пинегин.
Северов был на вид спокоен и уравновешен. Бесстрастный, как монгольский божок девятнадцатого столетия, Джаваир изредка посматривал на руководителя правительства сквозь узкие щелочки глаз и кивал головой, словно соглашаясь со всем, что тот говорил.
— Пора наконец решаться на радикальные меры. — Говорил Северов чуть медленнее обычного, обводя собеседников пристальным взглядом. — Так дальше продолжаться не может. Кто-нибудь из вас способен проанализировать ситуацию до конца?
После некоторого молчания заговорил сосредоточенный Сергиенко:
— Возможны только два выхода из создавшегося положения. Первый — катапультировать Конструктора хотя бы за пределы орбиты Юпитера; другой — уничтожить его с помощью ТФ-эмиттера.
— Или просто ждать… — пробормотал Торанц.
— Не слышу предложений, — чуть резче сказал Северов. — Договаривайте, Сергей. Что вас смущает?
Сергиенко сжал большие руки в кулаки, посмотрел на них и вздохнул.
— На первое у нас не хватит энергии, масса Конструктора оценивается сейчас в триллионы тонн. В результате второго мы… станем убийцами. Подходит вам такая перспектива?
Красноречивая тишина была ответом.
— И все же, — нарушил молчание Бардин. — Объясните поподробней, что значит — не хватит энергии?
— Это значит, что всех энергетических запасов Дальразведки и УАСС не хватит, чтобы выбросить четыреста триллионов тонн Конструктора даже за пределы самого Марса. Формула Ромашина, расчет прост… можете убедиться сами.
— А на то, чтобы уничтожить — хватит?
— Ни одно материальное тело не выдержит удара скалярного ТФ-поля, когда взрывается, изменяется даже вакуум! И никакая, самая фантастическая защита не поможет Конструктору, убежден. Мы живем в реальном физическом мире, в котором законы физики едины и для нас и для него.
Джаваир продолжал молчать. У него было свое мнение, но он ждал, пока выскажутся другие.
— Зато я далеко не уверен, что та физика, которую мы знаем, — это истинная физика космоса, — сказал Северов. — Как часто мы заблуждались, объявляя, что знаем о каком-то явлении все! Примеры, надеюсь, приводить не нужно? Перед нами же не просто какое-то физическое явление — иная Вселенная! Вдумайтесь — иная Вселенная! А если не поможет и ТФ-эмиттер, тогда что?!
Перемигивались на пульте видеоселектора огни индикаторов — нервных окончаний глобальной сети контроля за безопасностью человеческих жизней; тихий непрерывный шелест переговоров доносился из динамиков; стенные виомы то вспыхивали цветными волнами, то гасли, — за стенами кабинета кипела жизнь миллиардов человеческих существ, в большинстве своем не предполагающих, что над ними, над их спокойным бытием навис дамоклов меч неизвестности.
— Так что мы решим? — очень тихо и спокойно спросил Северов. — Мы, понимаете? Не полумифический Сеятель, «серый призрак», — мы сами?
— Ждать, — холодно и тоже спокойно отозвался Джаваир. — Выигрывает в конечном итоге тот, кто не имеет пределов терпению. Непосредственной опасности нет, мы эвакуировали всю рабочую примарсианскую зону. Вот если Конструктор вздумает выйти за пределы Марса… Что ж, тогда остается последний шаг, о котором почему-то никто из вас не произнес ни слова. Никто! А ведь вы руководители главных организующих центров человечества!
— Не кори, — нахмурился Северов. — Мы тоже способны ошибаться. К сожалению. Разве что ошибки наши обходятся дороже… в этом ты прав. Что же это за шаг?
— Контакт!
По наступившему молчанию Джаваир определил всю глубину замешательства собеседников.
— Вы не так меня поняли, друзья, — мягко сказал он. — Я имел в виду контакт с остальными сверхоборотнями.
— Ты с ума сошел, — сказал Торанц. — Они же вышли из нашего звездного рукава.
— Да, вышли, но все же догнать их можно. Догнать и попытаться убедить забрать с собой Конструктора. Шанс невелик, но он есть.
— Думайте, — сказал Северов. — Думайте, асы. Времени у нас нет. Вступайте в контакт со сверхоборотнями, с серыми людьми, с чертом и дьяволом, но придумайте что-нибудь!
Грехов включил запись, и распахнувшиеся стены комнаты ввели его в концертный зал Большого Кремлевского дворца в Москве, заполненный до отказа. Три века служил этот зал искусству, и даже в век совершеннейшей видеопередачи, эйдопластической техники и сенсорных эффектов он не устарел; было что-то трогательно-нежное в том сложном комплексе чувств, с которым люди приходили в этот зал: словно ветер старины, древности и… детства овевал его, заставляя с особой остротой чувствовать приобщение к прекрасному, вспоминать подернутые пеплом времени страницы жизни древней столицы мира, и приходить сюда снова и снова…
Грехов не раз бывал во дворце, был и в тот вечер, когда впервые дал о себе знать ансамбль «Василиск», рожденный талантом его руководителя, композитора и певца Веселина Ярова. Эту запись он тоже смотрел не однажды, но для Диего Вирта концерт «Василиска» был откровением.
После того, как замолк ручей хрустальных звуков и замер голос певца, Диего долго сидел в темноте без движения, думал о чем-то своем, словно забыл о существовании друга. Когда наконец свет вспыхнул и вокруг них сомкнулись стены комнаты, затерянной в недрах деймосской базы, Диего поднял голову и посмотрел на Грехова, глядевшего на него со странным выражением на лице.
— Ты что-то задумал, — утвердительно сказал он.
Грехов усмехнулся, выключил видеорейдер и спрятал кристалл записи в карман. Походив по комнате, в которой ничего не было, кроме трех кресел и пульта управления домашней роботехникой, встроенного в стену, он поколдовал над пультом, и стенной виом воспроизвел вид Марса с высоты орбиты Деймоса: громадный пухлый оранжевый шар, на котором уже нельзя было разобрать ни морей, ни горных хребтов, ни каньонов и метеоритных кратеров. Лишь чередующиеся полосы оранжевого и бурого цвета — свидетели глобального урагана, поднявшего в воздух планеты веками накапливавшуюся силиконовую пыль и песок.
— Музыка — универсальный язык человечества, — сказал наконец Грехов, — как и математика. Чьи слова — не помню, но ты мог их оценить, слушая запись. Пока наши попытки контакта с Конструктором заканчивались неудачами, а я хочу на всех мыслимых диапазонах, в том числе и в звуковом, передать Конструктору шедевры человеческой музыки.
— Идея не новая, — с едва заметным колебанием сказал Диего.
— Это если использовать ее прямо, буквально. Я же хочу дать не просто музыку, а ту, которая по тысячелетнему опыту человечества наиболее восприимчива детьми. Понимаешь? Ведь Конструктор — еще малыш, ребенок, мать ему требуется, или отец, уж не знаю, кто у них был. Но был! Я дам ему колыбельную, материнские песни без слов и со словами, успокаивающие мелодии, песни, несущие нежность и любовь. Пусть прислушается и поймет, что не одинок, что мы предлагаем помощь. И еще хорошо бы дать психомузыку последних лет, соответствующую устойчивой полосе положительного спектра эмоций.
— Детская музыка?.. Что ж, по-моему, неплохо. Может быть, он хоть чуть-чуть притихнет, посмотрит на свою разрушенную колыбель. Только сможешь ли ты убедить ученых, занятых контактом, имеющих собственные разработанные до мелочей теории, что твоя гипотеза имеет право на существование?
Грехов сжал кулаки, в глазах его мелькнул знакомый упрямый огонек.
— Я не собираюсь никому доказывать. Пусть ученые пробуют свои программы на оборотнях, как предложил Джаваир, а я попробую проверить свою идею сам, монтаж записи почти готов.
Диего грустно покивал, тяжело поднялся и подошел к Габриэлю.
— Ты все-таки здорово изменился, Ли. Извини, но у тебя был великолепный дар убеждения окружающих в своей правоте, этот дар меня всегда удивлял. А теперь его нет, ты все хочешь сделать сам, по-своему, и тверд ли в собственной правоте — неизвестно.
— Может быть, все дело в том, что раньше я управлял людьми, а теперь только самим собой?
— Может быть. Не знаю, легче ли от этого…
— Кому?
— Нам всем. Мне тоже… тебе самому.
Грехов резко толкнул пальцем пульт, постоял, хмуро глядя, как тот самостоятельно прячется в стену, потом вдруг посветлел лицом и достал из кармана небольшую видеокассету.
— Хочешь посмотреть на сына? Уже разговаривает!
Диего улыбнулся и взял кассету…
Через час модуль Грехова снялся со стартодрома деймосской базы и устремился к Марсу, туда, откуда взирал на космос не затронутый ураганом исполинский черный глаз Конструктора. Вслед за ним стартовал и патрульный когг Диего. В их обязанности входило наблюдение за участком околопланетного пространства над Конструктором, чтобы суета его исследователей не превратилась в бедствие: очень часто лихие научные сотрудники опускались со своими приборами слишком низко во взбаламученную атмосферу Марса, пересекая границу безопасности и норовя сесть Конструктору «на голову», и тогда спасателям приходилось чуть ли не силой возвращать их на прежние высоты.
Дежурство Диего совпало по времени с ночью в том широтном поясе Марса, где зловещим грибом рос Конструктор.
Когг медленно дрейфовал в тени планеты. В ходовой рубке на этот раз находились лишь пилот модуля и сам Диего: патрулей не хватало и дежурить приходилось по двое, иногда и по две смены подряд. Приемник работал в режиме радиотраления, и голоса переговаривающихся людей глухим жужжанием заполняли рубку. По экранам локаторов ползли столбцы цифр — координаты попадающих в луч локатора модулей, и если некоторые из них вспыхивали красным светом — Диего настораживался, а пилот рефлекторно поправлял на голове эмкан управления.
Уже с час Диего наблюдал странное свечение в районе центральной горки Конструктора. Там зажглось переливчатое облако света, всплывающее из глубины атмосферы. Оно разошлось волшебным букетом, мерцающие шары которого повисли на длинных светящихся шлейфах. Частые зеленые полосы побежали вдоль пелены свечения, разбили «букет», и вот уже эфемерное море катит сине-зеленые волны, постепенно гаснущие в ночи…
— Наблюдаю необычные световые эффекты, — донесся сквозь рабочее бормотание эфира чей-то близкий голос.
— Записываем, — отозвался другой.
— Каждый день что-то новое, — пробормотал пилот. — Вчера на месте «моря» я видел самый настоящий костер, разве что в тысячу раз больше…
— Габриэль! — окликнул Диего, переводя передатчик на особую волну, на которой переговаривались только пограничники и спасатели.
— Диего? — откликнулся Грехов. — Ты где?
— ДИС-сектор, квадрат Эллады, высота сто сорок.
— Значит, я под тобой, высота сто. Что случилось?
— Ничего особенного, проверка связи. Ты не следишь за Конструктором?
Грехов не отвечал минуты две.
— Ты об этом свечении? Красиво… Кстати, наблюдатели на поверхности отмечают ослабление песчаных бурь. Уж не ответ ли это Конструктора на наши попытки контакта?
— Спроси у Сергиенко, он тебе ответит.
Динамики донесли смешок, и Грехов отключился.
В это время локаторы засекли уползающий за границу сектора «панцирник», и Диего погнался за ним, сообщив на базу номер машины нарушителя. Догнав неповоротливую полусферу, Диего заставил ее пилота бежать вверх со всей скоростью, на которую она была способна, а сам огляделся, прикидывая, где может находиться в этот момент модуль Грехова.
Они опустились ниже восьмидесяти километров, Грехов по идее должен был идти выше, но что-то подсказывало Диего, что это не так. Он покачал локаторами, пронзая муть атмосферы в направлении Конструктора. В створе черного окна азимутального локатора мелькнула зеленая искра, и тотчас же алые цифры показали координаты чьего-то корабля.
Пилот выжидающе смотрел на Диего, пока тот вызывал «наглеца». Неожиданно отозвался Грехов:
— Я борт-117, высота пятьдесят семь… Диего, ты, что ли?
— Веду вас на луче. Помощь нужна?
— Почему ты решил, что нам нужна помощь? Здесь, правда, здорово трясет… Еще пару километров — и я снова пущу запись. Понимаешь, о чем речь?
— Ли, высота Конструктора уже сорок восемь! Там вихревые поля! Поднимись выше и крути свою запись…
— Не могу, хочу убедиться, что запись будет принята. Ты же знаешь, мощность передатчиков имеет пределы… а тут вихревые поля… корона помех…
— Вниз! — шепотом скомандовал Диего пилоту, прикрыв ладонью микрофон.
— За мной не идти… — продолжал говорить Грехов, голос его постепенно слабел, пока не пропал совсем.
— О черт! Габриэль! — крикнул Диего, не заботясь о нервах дежурного на базе. — Габриэль, отвечай!
Тишина на аварийной волне. И новый взрыв переливающегося свечения над Конструктором. В ответ на передачу Грехова? Или совпадение? Где же они?
— Вниз, быстрее!
Когг набрал скорость. Бок Марса приблизился вплотную, прорвалась легкая пелена рыжих облаков. Чуть в стороне, справа по ходу движения, люди увидели колоссальный пик центральной надстройки Конструктора, исторгающий ввысь струи холодного огня.
Удар! Зловещий треск под пультом! Волна мучительной вибрации, потрясшая корпус аппарата! Качнуло влево, потом вправо, завертело штопором… где верх, где низ — не разберешь… Еще удар!
— Падаем, — будничным тоном сказал пилот. — Уходим аварийно…
— Вниз! — яростно прохрипел Диего, на которого навалилась душная волна страха и боли — влияние излучения Конструктора. — Я их вижу. Переходи на ручное…
Бесшумные огненные змеи пронеслись рядом, осыпали модуль фонтаном искр. Диего включил внешние акустические приемники, и рубку заполнили странные звуки: гулы, свисты, трески, булькание, множественное эхомузыкальные аккорды!
И снова удары, толчки, слепое кружение вокруг невидимого смерча… Потонул в шуме голос вахтенного базы, вызывающий патрули Диего и Грехова. Диего торопливо сообщил ему о своих действиях и начисто забыл о его существовании.
Они нашли модуль Грехова случайно. Диего включил прожекторы, и на совсем близкой черной поверхности диска Конструктора, абсолютно не отражающей свет, показался корпус модуля: конус, плавно переходящий в блюдцеобразную решетку ускорителя.
— Финиш! — бросил Диего.
У диска трясло не так сильно, но пилот посадил когг только с третьей попытки: приборы давно перестали показывать действительное положение вещей.
Динамики доносили лишь тысячеголосый электронный вопль потревоженной радиокороны Конструктора, сквозь эту адскую музыку передатчики земных машин пробиться, конечно, не могли. Диего проверил герметичность скафандра и выскочил из рубки.
Спрыгнув с трапа на невидимое, но ощущаемое твердое нечто, он огляделся.
Кругом царил полный мрак, до горизонта — абсолютно черное поле, в котором бесследно тонули лучи прожекторов. И черное небо над головой, корчащееся в судорогах лиловых зарниц. Только на западе прорезал этот мрак грозный огненный конус, вокруг которого вились вихри голубого и зеленого пламени, дробясь на уносящиеся вверх струи, стрелы и копья.
Диего сделал шаг и… упал! Удар по нервам был так силен, что на некоторое время он почувствовал себя падающим в грохочущую бездну. Внезапно тьма отступила, тело пугающе выросло. Диего увидел разом сначала всю поверхность Марса, потом простор космоса, близкие шары планет, Солнце… Границы обозрения все расширялись, появились кипящие шары других звезд, все больше и больше, одни звезды вокруг… Ушли звезды, приблизились галактики, света все меньше, мрака больше… Угол зрения охватил Метагалактику, похожую на светящуюся ячеистую сеть, потом и «сеть» сжалась, потускнела, сплошной мрак вокруг, лишь вдали, как грани исполинского куба, просверкивают призрачные контуры «стен» — границы Метагалактического домена, за которыми прятались другие метагалактики…
Диего очнулся лежащим на черном монолите. Бешеный гул крови постепенно стихал, он встал, шатаясь на ослабевших ногах, но что-то мешало, заставляло оглядываться в поисках неведомого препятствия, и тогда он окончательно пришел в себя и понял, что взгляд Конструктора может быть тяжелее горного хребта!
Налетевший воздушный вал едва не сбил пограничника с ног. Он включил генератор защиты, стало легче идти. Если бы не прожекторы когга — он наверное заблудился бы, хотя до корабля Грехова было всего с километр. Уже подходя, Диего наконец заметил, как изуродован модуль. Садился он правильно, кормой вниз, но от страшного удара весь оплыл к корме, сплющив решетчатое тело ускорителя, став чуть ли не в полтора раза короче!
Диего обошел корабль раз, другой, отыскивая люки. Ему вдруг показалось, что все это уже с ним было: разбитый модуль Грехова, темнота кругом, ощущение нависшей беды… Впрочем, действительно было — в сверхоборотне. События повторяются на новом витке…
— Габриэль! — позвал Диего, стараясь перекрыть вой в наушниках.
— Пиу, пиу, тю-лю-лю-у-у! — ответила ночь.
Нижний, кормовой люк модуля превратился в узкий овал, второй вообще не был виден, лишь верхний, аварийный, выгнувшийся пузырем, еще мог послужить выходом.
Диего достал «универсал», направил ствол излучателя на горб люка и выстрелил два раза подряд. Люк оплыл, открыв черный зев входа.
— Габриэль! — еще раз крикнул Диего, обернулся, помахал рукой в сторону ослепительных солнц прожекторов и полез в густую черноту сплюснутого коридора. Взгляд Конструктора уже не занимал его, хотя и давил невыносимой ношей. Ярость, и гнев, и желание быстрее найти друга, и боль, и ожесточение, и вызов — вот что представлял собой Диего Вирт в этот момент.
Когг бросало из стороны в сторону, трясло и раскачивало. Толчки следовали один за другим, словно Конструктор не хотел отпускать людей из своих объятий.
Диего, закусив губу и ощущая во рту солоновато-сладкий привкус крови, медленно выводил модуль по наклонной траектории в светлеющее небо. А в соседнем кресле, слева, моталось плохо закрепленное тело мертвого Забары, и справа в другом кресле лежал Грехов, и был ли он жив, никто не знал.
Пилот Виртового когга сидел на полу рубки, глядя на экраны равнодушным взором: шок не отпускал его, и пилот тоже был как мертвый.
Когг пробил тропосферу, стратосфера встретила его слабым шорохом человеческих голосов, усиливающихся с каждой секундой.
— Держитесь, ребята, — шептал Диего в полузабытьи, и все увеличивал и увеличивал скорость, не надеясь на свои силы, зная, что работает на пределе.
— Держитесь… держитесь…
Он потерял сознание уже над базой. Но кораблю не дали упасть: спасательные шлюпы перехватили его и бережно отнесли в ангар техобслуживания.
Очнулся Диего через несколько часов, сразу поняв, что лежит в медцентре одного из крейсеров флота УАСС.
— Грехов? — требовательно проговорил он в спину врача.
— Жив, — не удивился его вопросу врач; это был Нагорин. Он кивком отпустил коллегу и присел рядом с «саркофагом».
— Остальные?
— Забара… в гипотерме, мозг отстоять не удалось.
Диего застонал и отвернулся. Но тут же снова повернулся к Нагорину.
— Почему вы здесь? Вы же в комиссии по безопасности…
Нагорин сидя проверил показания кибердиагноста, переключил что-то на панели автомеда и откинул прозрачную крышку «саркофага». Ванна «саркофага» со всем ее оборудованием откатилась к стене комнаты. Диего остался лежать на трубчатой раме постели, поддерживаемой спиралями гашения колебаний.
Нагорин встал, сел снова и, поколебавшись, сказал:
— Прилетели «серые призраки». Все наши базы на Марсе свернуты, центр координации перенесен на «Витязь», ты в его медсекторе.
— «Витязь»? Я так и подумал. А чем занимаются «серые призраки»? Поглядеть бы…
— Я включу связь с рубкой, — вздохнул Нагорин без улыбки. — Иначе ведь тебя здесь не удержишь.
Нагорин повернул кровать в другое положение, придал ей небольшой наклон, чтобы удобно было смотреть, и вскрыл в стене универсальную подставку виома. Стена напротив стала зыбкой, подернулась перламутровым туманом и исчезла. Вместо нее появился «вход» в экспедиционный зал крейсера. Главный виом зала показывал черноту космоса, бурый с оранжевым глобус Марса и рядом еще один белесоватый шарик, имеющий нечеткие границы. Шар этот внезапно распался на десятки «снежных хлопьев», и Диего понял, что это «серые призраки».
«Снежинки» «призраков» стали уменьшаться в размерах, направляясь к громаде Марса. В северном полушарии планеты виднелось проглядывающее сквозь космы пыли и облаков черное пятно, занимающее площадь едва ли не с половину ее видимого диска.
— Зонд! — сказал кто-то в зале. Диего узнал Торанца.
Крейсер выстрелил несколько телезондов вслед уходящим к Конструктору «серым призракам», изображение в виоме разбилось на четыре сектора: в каждом своя картина, в зависимости от расстояния между зондами и Марсом.
«Серые призраки» скрылись в дымке атмосферы. Зонды остановились на ее границе, стабилизировали положение, и виом переключился полностью на прием от одного из них.
Черный идеально правильный круг на красно-буром фоне, похожий на вход в пещеру, — вот что представлял собой уже четырехтысячекилометровый круг Конструктора. Атмосфера Марса перестала быть прозрачной, волны мутных воздушных течений пронизывали ее в широтном направлении, поэтому иногда Конструктор казался скатом-хвостоколом, погружающимся в придонную муть морских глубин…
Внезапно то тут, то там по границам черного круга начали вспыхивать колоссальные факелы белого пламени. Динамики донесли далекие гулы потревоженной воздушной толщи.
В зале крейсера произошло общее движение.
— Дайте максимальное увеличение! — бросил Торанц.
Операторы быстро нашли очередной растущий факел, поверхность Марса рванулась навстречу, расползлась во все стороны, факел вырос до размеров солнечного протуберанца, на него больно было смотреть, так он был ярок. Вытягивался он откуда-то из неведомых глубин атмосферы, детали которых не просматривались. Вот он съежился, опал и исчез. Сквозь вихрящиеся белые полосы облаков проступил край черного диска Конструктора.
— Ничего не видать, — сказал Пинегин с сожалением. — Может, это работа «серых призраков»?
Картина в виоме снова изменилась, появилась вся панорама Марса с непередаваемо черным зрачком Конструктора. Диего вгляделся, и по центру пятна явственно разглядел непрерывное изменение форм центральной надстройки. Было такое впечатление, будто там кипит и вспучивается черная смола, выдувая пузыри, сигаровидные отростки, купола и острые иглы, каждая из которых была величиной с крейсер, а то и больше; гигантский кипящий котел, извергающий в небо черные струи, опадающие зализанными, округленными волнами…
Вдруг виом мигнул, изображение исказилось, и все исчезло, остался ровный белый фон холостого режима.
— Что там у вас? — повысил голос Торанц.
— Разбило зонд!
Прием переключили на другой зонд, но и этот аппарат через минуту прекратил существование.
— Отведите их подальше, — посоветовал Пинегин. — Видимо, «серые призраки» в самом деле начали свои эксперименты. Что показывают приборы?
— Свистопляска! — отозвался кто-то у пульта. — Оставшиеся на поверхности автоматы передают такое, что просто глазам не верится!
Диего почувствовал слабость и прикрыл глаза.
— Может, выключить? — спросил Нагорин, озабоченно читая показания автомеда.
— Не надо. Лучше дай чего-нибудь укрепляющего из твоего медицинского арсенала и иди туда, к ним, с меня хватит и киберняньки. Если понадобится, я выключу сам.
Нагорин поколдовал над автомедом, убедился, что Диего чувствует себя лучше, и вышел. Пограничник остался один. «Жив! — подумал он. — Главное, что Габриэль жив… я вытащил его чудом… если только Конструктор не приложил к этому свою „руку“… Жив, а там посмотрим, медицина еще не сказала своего последнего слова. Знал бы он, что тут сейчас творится!»
В виоме ничего не менялось. Шар Марса отодвинулся, превратившись в странную голову с единственным зловещим черным глазом.
Спустя сутки, в течение которых от «серых призраков» не поступало никаких вестей, словно они бесследно растворились в атмосфере Марса, наблюдатели с крейсеров УАСС, окруживших планету, доложили, что Марс потрясли новые серии марсотрясений силой свыше десяти баллов! Кора планеты не выдерживала чудовищных напряжений, гигантские многосоткилометровые трещины рвали ее на отдельные платформы, из трещин кое-где вырывались исполинские языки огня и потоки вязкой вишневой лавы. В атмосферу было выброшено за несколько часов столько пыли и пепла, что она стала полностью непрозрачной.
— Агония, — тихо сказал Пинегин.
В экспедиционном зале крейсера находились лишь руководители погранслужбы и УАСС, ученые и члены экипажа. Диего чувствовал себя вполне сносно, что дало ему возможность покинуть медсектор и тоже присоединиться к руководству.
Все понимали, что решается судьба Марса, судьба отношений Конструктора с людьми, а может быть, и судьба человечества. Никто не знал, каковы размеры взрослого Конструктора, может быть, он способен расти до размеров Солнечной системы, может, планетарной материи ему окажется мало и он примется за Солнце!.. Неизвестность — вот что терзало людей — худшая из пыток!
— Если Сеятели не помогут — не поможет никто, — сказал Торанц. — Завтра, возможно, будет уже поздно начинать войну.
— Разве ТФ-удар уже решен? — спросил Нагорин, испытывающим взором обводя лица руководителей операции.
— Решен. Сначала в качестве предупреждения, потом…
— Но уничтожение Конструктора — это мера, которую требуют, как вы сами говорили, только чрезвычайные обстоятельства! Да, Марс мы потеряли, как новый дом, новую базу отдыха, экспериментальную базу и так далее… Но разве не мы сами виноваты? Разве не мы спровоцировали, если так можно выразиться, развитие Конструктора из яйца сверх оборотня?
— И все же вопрос уничтожения Конструктора решен, — угрюмые глаза Торанца скользнули по фигуре ученого. — Как только возникнет прямая угроза Земле — удар будет нанесен. Иного выхода у нас нет!
— Возможно, мы все же сумеем объяснить Конструктору, чем грозит его присутствие в Системе?
— Все попытки контакта окончились неудачей, — пробормотал один из ученых ИВКа. — Мы и сейчас не оставляем таких попыток, но результат…
— А свечение сутки назад? — спросил Диего. — Я помню, тогда ваш Институт пытался его анализировать.
— Да, — нехотя признался ученый. — Свечение — это, возможно, его реакция на какой-то из наших сигналов. Мы смогли выявить несколько гармонических рядов свечения, поддающихся сложнейшим пространственным формулам, но дальше дело не пошло… А продолжения не последовало, и на какой именно сигнал прореагировал Конструктор, мы не знаем. Пробовали повторить программу дня — ничего похожего.
— Я, кажется, догадываюсь, на какой сигнал он прореагировал. Именно в тот день… — Диего рассказал о попытке Грехова передать Конструктору запись, включающую лучшие музыкальные произведения человечества для детей и психосигнал, содержащий волну нежности и любви.
— Весьма любопытно, — оживился ученый. — Ведь Конструктор действительно еще дитя, а мы ему все время долдоним взрослые истины. Где же этот ваш экспериментатор?
— Он… в реанимации, в медцентре Управления. Во время патрулирования его модуль упал на диск Конструктора.
— Извините, я не знал. Вы разрешите повторить эксперимент? — обратился ученый к Торанцу.
— Если есть хоть малейший шанс, его надо использовать. Жаль, что Грехов не поделился своей идеей раньше. Действуйте.
Ученый отошел к пульту технических операций, потом подозвал Диего:
— Запись у вас сохранилась?
— К сожалению, нет, модуль Грехова остался… внизу, и тогда мне было не до аппаратуры воспроизведения.
— Жаль, но попытаемся синтезировать новую запись.
В течение последующих двух часов крейсер несколько раз менял позицию вокруг Марса, вскипающего по всей поверхности султанами дыма, пара и огня. А потом в зале появился «серый призрак».
Произошло это неожиданно для всех — ни одна сторожевая установка не отметила приближения к крейсеру какого бы то ни было тела. Главный виом зала вдруг словно раскололся, впустив в зал сгусток серого тумана. «Туман» собрался посередине зала в причудливое облако, из которого к людям вместе с волной теплого воздуха вышел человек! Не великан-гуманоид, как в прошлый раз, на полигоне, а обыкновенный человек с усталым лицом, одетый в серебристо-голубой комбинезон спасателя. Он сделал несколько шагов, остановился, оглядел присутствующих в зале и сказал:
— Странные вы существа — люди. Вы не останавливаетесь на достигнутом даже в том случае, если материальные издержки превышают моральный выигрыш. Нам казалось, что в прошлую встречу мы хорошо объяснили ситуацию, что ваше стремление обуздать силы, многократно превышающие ваши собственные, — не более чем своеобразная реакция вашего сообщества на сопротивление окружающей среды, что разумные доводы понятны всем разумным существам. И снова убеждаемся — человек непредсказуем! Не потому ли, что разум ваш еще не закончил эволюцию социальных форм?
Нам надо было еще в первые встречи обратить на вас, на ваше движение к познанию пристальное внимание, ведь мы знаем — история сохранила факты: познание может принимать столь уродливые формы, что подобные цивилизации гибли в чрезвычайно короткие промежутки времени, не успев даже осознать причин своей гибели. Мне кажется, переоценка своих сил и возможностей тоже ведет к отклонениям в развитии цивилизаций, и вот об этом вам придется подумать всерьез, и думать не после развязанных событий, а до их свершения. Как ни горька преамбула, примите ее такой, какова она есть.
Сеятель прищурился, прошелся перед сбившимися в группу людьми, озабоченный и усталый, как человек, на которого неожиданно свалилось бремя ответственности за жизни других. Поднял голову.
— Конструктор родился. Он еще не созрел, но и от этого ребенка можно ожидать любого действия, сравнимого по мощности со вспышкой новой звезды! Уничтожить его не удастся, я слышал — в качестве экстренной меры вы были готовы пойти на это. Не удастся даже локализовать его в пространственном коконе, как только что пытались мы. Он слышит нас, но то ли не понимает, то ли не хочет понимать, то ли занят более важными делами — у сверхразума их более чем достаточно. Но вернее всего, он не может ответить так, чтобы мы поняли, ибо живет уже и в ином времени, и в ином пространстве…
Сеятель замолчал, к чему-то прислушиваясь.
— Чтобы оценить дорогу, надо ее пройти, — тихо сказал Торанц. — Как же иначе? И выхода… нет?
— Мы подстрахуем вас, но только что мне сообщили — кажется, Конструктор сам нашел выход. Я покидаю вас, но не верю, что в последний раз. До свидания, следите за Конструктором…
Облако вспыхнуло радугой. Сеятель расплылся в ленту дыма, и в зале стало пусто. И тотчас же донеслись чьи-то тревожные запросы и крики наблюдателей с других кораблей спасфлота.
— Конструктор поднимается!
— Он зашевелился!..
— Уходит!
Сориентировавшийся Пинегин включил сигнал тревоги, крики стали стихать.
— Внимание! Всем кораблям немедленно покинуть примарсианскую зону! Координаты выхода по базисному расписанию — вектор Юпитер — Земля. Как поняли?
Вокруг пылающего Марса стали зажигаться огоньки: крейсеры отвечали своему флагману и покидали примарсианское пространство в ТФ-режиме. Через несколько минут остался только их корабль, малым ходом уходящий прочь от Марса, к Земле.
Внезапно из багровой пелены атмосферы выпрыгнул, как поплавок из воды, белый шар «серых призраков», перестроился в кольцо, и оно поплыло в сторону от планеты. А вслед за ним всплыл жуткий в своем неземном, нечеловеческом величии, исполинский диск Конструктора. Впрочем, не диск — обращенный острием вниз черный конус, на гладком торце которого вырос странный нарост; на людей повеяло ощутимым ветром властной, всепокоряющей силы!
Марс кипел, выбрасывая в космос щупальца смерчей, словно пытаясь удержать странного и страшного пришельца, а тот медленно и торжественно всплывал над ним, окутанный бледным голубым сиянием и короной гигантских молний.
«Серые призраки» — снежинки рядом с айсбергом — окружили его со всех сторон, потом снова собрались в кольцо, уже под ним. А он все поднимался и поднимался, волоча за собой сверкающий воздушный шлейф, прошел мимо крейсера, качнув его волной гравитационного возмущения, и, постепенно уменьшаясь в размерах, затерялся в пространстве, направляясь в сторону северного Галактического полюса. Мимо Земли, мимо Солнца… А потом из тьмы космоса в том месте — все увидели это совершенно отчетливо — проявилась колеблющаяся фигура, полупрозрачная, сотканная из света… нет, не фигура — печальное лицо ребенка! И растаяла…
— Господи, он понял! — проговорил Торанц сдавленным голосом. — Он понял нас!..
И словно в ответ Конструктор вдруг передал в эфир отрывок из песни, одной из тех, что записал для него Грехов. И ушел. И во всем мире остался лишь этот печальный звук — тонкий и нежный, хватающий за душу, замирающий человеческий голос…
Не совсем прав был поэт, утверждая, что настроение — это климат сердца. Хотя оно к складывается из многих «мелких» эмоций и глобальных движений души, представляющих устойчивый спектр ее реакций на внешние раздражители, но помимо сердца в создании настроения участвует, к сожалению, и голова, особенно — плохого настроения.
У пограничника Честмира Тршеблицкого, значившегося в служебной табели о рангах под кодовым обозначением «гриф», то есть работающего самостоятельно и владеющего допуском к заданиям любой сложности вплоть до применения карт-бланша особых полномочий, имелось много причин к тому, чтобы настроение его сдвинулось в область отрицательных эмоций, однако основной причиной была привычка к пристрастному анализу заданий руководства. Проанализировав последнее, Честмир понял, что руководители погранслужбы перестали его ценить, ибо, по его мнению, подобные задания обычно выполняют стажеры службы, а не драйверы-прима, к которым принадлежал он сам. Задание состояло в кенгуру[14] до триангуляционного маяка на векторе созвездия Гиппарха, обозначавшего условную границу исследованного землянами космоса; маяк в течение трех суток не выдал обычного «на границе все спокойно».
— Почему это прогулку поручают мне? — спросил Честмир диспетчера оперативного погранотряда.
— Приказ командора, — лаконично ответил диспетчер, будучи не человеком, а инком, то есть кибинтеллектом.
Честмир еле сдержался, чтобы не нагрубить, поэтому, произнося гневную тираду про себя, не удивился, когда виом связи вспыхнул снова и на него взглянул смуглолицый незнакомец неопределенного возраста: лицо не молодое, но и не старое, тонкое, волосы совершенно седые, в глазах — странное выражение затаенной боли или тоски и жуткая глубина всепонимания.
— Откажитесь от кенгуру, — сказал он. — Вы не справитесь с задачей в таком состоянии.
— А кто вы такой, чтобы советовать мне, что делать? — осведомился Честмир, сдерживая раздражение.
— Тот, кто знает достаточно, чтобы советовать. Если не можете отказаться, будьте осмотрительнее в точке выхода, цена осмотрительности в данном случае — жизнь.
Незнакомец, кивнув, исчез, виом собрался в световую нить и угас.
Тршеблицкий хмыкнул, сказал вслух: «До чего же я люблю идиотские предупреждения!» — и вышел из помещения дежурного десанта под насмешливые замечания товарищей, ждущих своей очереди.
Получая вводные, он ничем не выдал своих чувств, по обыкновению сухо отвечая диспетчеру, но в кабине курьерского когга не сдержался и открыл мидель-захват пилотского кокон-кресла не легким движением пальца, а ударом кулака.
— Кажется, мы не в духе, — заметил инк когга по имени Шарп, когда Честмир, одетый в кокос — компенсационный костюм спасателя, влез в захват, и включилась система компьютерной мыслесвязи. — Что случилось, гриф?
— Ничего особенного, — буркнул мысленно Честмир. — По-моему, меня решили поберечь… для развлечения сектора. Включайся в работу. Кенгуру по координатам — час, на месте — полчаса, назад — еще полчаса. Вернусь — я им покажу, на что способен драйвер-прима гриф глубокого сектора погранслужбы Тршеблицкий!
Функциональный киб-интеллект когга, исполняющий обязанности координатора-проводника, инк второго класса, знавший все положительные и отрицательные стороны характера своего командира-друга-человека, промолчал. Повинуясь командам главного распределительного компьютера базы, располагавшейся в системе Гиппарха за триста световых лет от Солнца, он вывел когг к нужному стартовому колодцу, предупредил командира о готовности к прыжку, и автоматы базы включили режим «суперструны».
Курьерский когг — это собственно спасательный шлюп класса «универсал-абсолют», биомашина пятого поколения, представляющая собой единый квазиживой организм, внутри которого, как семечко в яблоке, обитает водитель, называемый по древней традиции пилотом. Если операция по спасению сложная, то в рейд отправляют сразу два когга, и пилот ведущего называется драйвер-прима, а ведомого-драйвер-секунда.
Рубка такого шлюпа имеет вид трехметрового «кресла-кокона» оборудованного системой датчиков, которые подают информацию напрямую в мозг пилоту и через «дисциплинатор» — блок целесмыслового контроля — его мысленные команды исполнительным механизмам.
Честмир привычно влез спиной в рубку, запеленался, проверил включение координатора, а спустя несколько секунд когг вышел из «струны» за сто световых лет от базы в точке, где когда-то разведчиками был установлен маяк «Гиппарх-граница».
Определившись в пространстве с необходимой для работы тщательностью, Честмир озадаченно проверил данные Шарпа: шлюп вышел точно по заданным базой эфемеридным координатам, однако маяка на месте не оказалось, окно локатора было пустым, а эфир молчал. Космос в указанном районе, как и везде, равнодушно ждал, чем закончится его небесконечное расширение, и на эмоции одного человека ему было наплевать.
— Куда он делся? — спросил Честмир хмуро. — Не могли же нас забросить в другое место. Инк базы не ошибаются.
— Я тоже, — сухо отрезал Шарп.
— Тогда где маяк?
— Нас и послали разобраться в его молчании. Вполне может быть, что его украли инопланетяне.
Честмир фыркнул.
— Шутник ты, однако, приятель. Врубай «уши» на локацию, будем искать пропажу. Не справишься за полчаса — спишу в службу быта.
Через час с небольшим в двух АЕ[15] от шлюпа им удалось обнаружить убегающий со скоростью в пять тысяч километров в секунду небольшой «иксоид», то есть тело неизвестных форм, массы и габаритов. Оптика шлюпа на таком расстоянии предметы не брала, но Шарпу удалось по динамике движения «иксоида» определить его примерную массу и сделать вывод, что скорее всего это и есть «сбежавший» триангуляционный маяк «Гиппарх-граница» под номером тысяча сто сорок один, по неизвестной причине отправившийся в самостоятельный рейд в направлении на южный галактический полюс.
— Пойдем на «струне»? — полуутвердительно сказал Шарп. — Готов поспорить, что промахнусь не больше, чем на сто километров. Хотя… мне почему-то не хочется догонять этот «орех».
— Xa-xa! — сказал Честмир. — Ты еще повесь мне лапшу на уши о своей «интуиции».
— Говорят, некто драйвер-прима вешал такую лапшу на уши длинноногой стажерше из сектора «интеллектуалов», — парировал Шарп.
— Да? — помолчав, пробормотал Честмир, вспоминая горящие восторгом под опахалами ресниц глаза Чариты. — Кто говорит?
— Слухи не имеют координат.
— Болтун, подхватываешь чужие сплетни… На «струне» не пойдем, пойдем шпугом[16], заодно поработаем, пощупаем путь приборами.
— И все-таки я бы запустил ему вдогонку зонд и посмотрел бы на маяк издали… не нравится мне его бегство. Да и пространство вокруг какое-то… вздыбленное… и «пахнет паленым»— радиационный фон повышен.
— Пойдем, как сказал. — Честмир сделал глоток сока, как и всегда перед работой, и скомандовал: — Вперед!
Он все еще находился во власти дурного настроения и не смог поэтому по достоинству оценить предостережение координатора, хотя и помнил совет незнакомца «быть поосмотрительней».
Шлюп начал разгон в режиме крейсерского шпуга и уже через час достиг скорости, почти равной половине скорости света, после чего Честмир смог наконец поймать убегающий огонек маяка в визирные метки оптического комплекса. Поймал и не поверил глазам. Он увидел странную конструкцию, мало напоминающую октаэдр маяка: нечто похожее на громадные оленьи рога, выросшие из остроугольного ядра. Казалось, какая-то сила расплавила маяк, и потеки металла и пластика, изогнувшись, застыли веткой колючего кустарника или «оленьими рогами».
— Это не маяк, — сказал Честмир, начиная вдруг осознавать, что его «пустячное» задание грозит вылиться в длительный исследовательский рейд с непредвиденными последствиями.
— Маяк, — возразил координатор, оценивший ситуацию чуть раньше командира. — Врубаю срочное торможение, изотропия пространства изменяется по нарастающей, появился густой микроволновой фон.
— Дай отклонение!
— Поздно. Держись, упираюсь аварийно.
Но было уже действительно поздно. В последнее мгновение перед торможением Честмир успел заметить, как часть рубки шлюпа перед глазами внезапно искривилась и стала расползаться, менять форму и цвет. Если бы в этой области пространства в данный момент находился сторонний наблюдатель, он заметил бы, как шлюп за несколько секунд претерпел множественную трансформацию и превратился в «букет колючих шипастых цветов», растущих из треугольного ядра…
Сигнал дверного автомата раздался ровно в семь утра, когда Ратибор завтракал. Недоумевая — кто бы это мог быть в такую рань? — и преодолевая невольное разочарование (у него были свои виды на воскресенье, а неожиданный ранний визит всегда к перемене личных планов), Ратибор промакнул губы салфеткой и открыл дверь.
Перед ним стояла странная пара: миниатюрный мужчина в черном кокосе с короткими рукавами, словно только что с дежурства, седоголовый, с твердым угрюмо-спокойным лицом, и красивая девушка в летнем сафари с густым водопадом льняных волос. Глаза у нее были широко расставленные и светлые-светлые, почти прозрачные, но холодными назвать их было нельзя; яркие, слегка подведенные припухшие губы таили улыбку, но не улыбались. На среднем пальце у мужчины красовался перстень из полированного черного камня с прозрачной выпуклостью, внутри которой разгоралась и гасла зеленая световая искра.
— Ратибор Берестов, — полувопросительно сказал незнакомец глубоким звучным голосом. — Безопасник-кобра[17], бывший драйвер-прима курьерской службы УАСС. Бывший гриф погранслужбы.
— Вы не ошиблись, — сухо ответил Ратибор, внутренне собираясь. По всей видимости, утренний посетитель хорошо знал его послужной список, и это не совсем обычное обстоятельство настораживало: такие подробности о работнике службы безопасности мог знать далеко не каждый человек. И вдруг Ратибору показалось, что девушку он уже где-то встречал.
— Проходите. — Он жестом пригласил гостей в дом. — Я как раз завтракаю, втроем делать это веселей.
— Спасибо, мы буквально на минуту. — Взгляд незнакомца исподлобья был откровенно изучающ, — Скоро вам придется заниматься одним весьма необычным делом, и я хотел бы предупредить: не торопитесь.
Ратибор удивился. Давно с ним никто не разговаривал в таком интригующем ключе, полунамеками, словно задавал тест на смекалку и на владение собой, но, с другой стороны, незнакомец не шутил, это было видно.
— Может быть, все же войдете? Неудобно разговаривать на пороге. — Ратибор ничем не выдал своих чувств, ответив на взгляды гостей таким же оценивающим взглядом. Ситуация начала его забавлять, хотя в подобные игры он давно не играл.
Мужчина и девушка переглянулись, в глазах последней вспыхнули веселые искры.
— Я же говорила, — произнесла она грудным голосом. — Он не примет нас всерьез, пока не будет знать всех подробностей дела.
— Подробности знать ему пока ни к чему, — равнодушно сказал мужчина. — Извините, Берестов, мы пришли предупредить вас, и только, и не ищите других причин. Положение, в каком вы окажетесь, потребует от вас не только хорошей реакции, быстроты мышления, но и запаса терпения и осторожности. Дайте слово, что не станете решать встречающиеся проблемы в лоб, методом разведки боем.
Ратибор начал терять терпение, но не потому, что не любил прозрачных намеков на таинственный смысл речи и топтания вокруг да около смысла, а потому, что его необычные посетители знали, с кем имеют дело, а он не знал. Однако пульсирующий огонек интереса в глазах девушки заставлял его вести себя соответственно, с изрядной долей иронии к происходящему, и он сумел найти точную линию поведения.
— Обещаю быть самим собой, — медленно проговорил Ратибор с беглой улыбкой, преобразившей его худое лицо с выступающими скулами. — Я почему-то всегда считал, что хироманты, оракулы и предсказатели судеб ушли в прошлое, а тем более работающие в паре. Хотя это удобно. С одной стороны — угроза, позиция силы в лице мужчины, с другой — обещание удачи в лице женщины. Клиент выбирает, что ему по душе, а предсказатели в результате всегда в выигрыше. Так?
— Жаль, — сказал мужчина, не отвечая на шутку, обращаясь к спутнице, хотя в голосе его не было и тени сожаления. — Он не способен к абстрагированию и не внемлет голосу разума.
Улыбка сбежала с губ Ратибора.
— Вам не кажется, сударь, что вы по крайней мере невежливы? Не желаете представиться по этикету — не надо, это ваше дело, я и так вычислю вас в скором времени, но если хотите предупредить — говорите прямо, точно формулируя мысль, и желательно мне, а не тому, с кем пришли. Я разочаровал вас? Извините тугодума.
— Он прав, Ли, — сказала девушка.
— Если бы я мог точно сформулировать то, что знаю, — буркнул мужчина, — я бы разговаривал иначе и не с вами. К сожалению, у меня нет количественных данных, только качественная оценка.
— Извините нас. — Девушка протянула руку. — Мы хотим вам добра, иначе не пришли бы, но, к сожалению, не можем сообщить ничего конкретного. Может быть, в дальнейшем вы поймете, почему.
Ратибор, поколебавшись, взял руку девушки в свою, легонько прикоснулся губами к пальцам, а когда поднял голову — мужчина уже шел по площадке к голубовато-прозрачной «улитке» лифта.
— Не обижайтесь на него, — тихо сказала девушка, не отнимая руки, глаза ее потемнели. — На него нельзя обижаться.
— Попробую, — ответил Ратибор, внезапно вспоминая, где и при каких обстоятельствах видел стоящую перед ним незнакомку; память все-таки вытащила из своих глубин нужный видеослед.
— До свидания, Анастасия.
Девушка прищурилась, не удивившись.
— Вспомнили? Тогда за вас можно не беспокоиться.
— Настя, — окликнули девушку из лифта, — мы опаздываем.
— Иду, — откликнулась та. — Прощайте, кобра, желаю вам ни пуха, ни пера.
— К черту, — пробормотал Ратибор машинально, глядя ей вслед. Девушку звали Анастасия Демидова, и работала она эфаналитиком в экспертном отделе Института внеземных Культур.
Из гостиной раздался двухтональный сигнал вызова. Ратибор опомнился, вошел в квартиру и закрыл дверь, только теперь с досадой обнаружив, что держит в левой руке салфетку. Бросив ее на стол, включил голосом ответ-связь. Над выпуклым глазом виома выросла световая игла, развернулась в объемное изображение диспетчерской отдела.
— «Три девятки» по треку[18], — коротко сказал дежурный. — Готовность сбора двадцать минут.
— Принял, — кивнул Ратибор, у которого екнуло сердце: не слишком ли быстро начинают сбываться предсказания только что удалившихся «прорицателей»?
А еще было жаль майского воскресенья…
Отработка тревожного вызова в отделе безопасности обычно длится не более десяти минут — после того, как оперативник прибыл на базу «привязки». База, к которой был «привязан» Ратибор Берестов, располагалась под Брянском, практически, рядом с домом, и называлась «Радимич-2». Поскольку автомат-распорядитель «трека» направил Ратибора не на стартовый комплекс курьерских шлюпов, а на поле спейсеров и спасательных модульных связок, называемых склонными к мрачному юмору безопасниками «пакмаками» — что было сокращением слов «пакет макарон», Ратибор понял, что случилось нечто неординарное. Лифт базы выбросил его, уже одетого в фирменный кокос, возле гигантской «люстры» высотой в семьдесят метров — модульной связки, состоящей из плотно упакованных осевого драккара и восемь внешних коггов. Один из модулей был выдвинут, и, как только Ратибор нырнул в люк осевого, — встал на место.
Рубка драккара ничем не отличалась от подобных постов управления всей летающей воздушной и космической техники. Ратибор нырнул в мидель-захват, автоматы запеленали его в защитный кокон, и начался отсчет времени вывода на траекторию. В голове пилота раздался голос: включилась система компьютерной связи с диспетчером Управления, а также с киб-интеллектом базы, с координатором модуля и с главным компьютером отдела, которого называли Умником.
— Я малый инк, имя — Камал, — сообщил координатор драккара формулу знакомства.
— Берестов, в вашем распоряжении обойма с полной упаковкой[19]. Идете по лучу целеуказания главного инка погранслужбы, — раздался «голос» Умника.
— Ратибор, — сказал диспетчер, — по вектору гаммы Гиппарха — тысяча светолет — пропали без вести маяк границы, беспилотный зонд и когг, пилотируемый драйвером-прима погранслужбы грифом Тршеблицким.
— Принял, — ответил Ратибор.
— До кенгуру две минуты, пакет смысла ваш киб получил, расшифруете на месте. Желаю удачи!
— Взаимно.
«Пакмак» начал прыжок длиной в тысячу световых лет точно так же, как сделал этот когг Честмира Тршеблицкого восемь дней назад. И вышел из «струны» практически в том же районе, наглухо «зашитый» в «саван» полной защиты.
Ратибор за несколько секунд провел перекличку ведомых, зная и чувствуя каждого, как свои пять пальцев, и принялся за анализ полевой обстановки. Он не был поклонником второго пункта Инструкции УАСС, именуемого в быту пунктом «срам» и расшифровывающегося как «сведение риска к абсолютному минимуму», но и будучи командиром обоймы риска полагался не только на реакцию, но и на чувство опасности. На сей раз оно было достаточно острым, да и предупреждение таинственного напарника Анастасии Демидовой не шло из головы.
Не обнаружив ничего угрожающего «пакмаку», Ратибор дал сигнал Земле: «Все в порядке, я на месте, начал работу», — и раскрыл связку. Восемь шлюпов отделились от осевого драккара и, прощупывая пространство по радиусу от него, пошли каждый в своем направлении.
— Здесь все в норме, — сказал заместитель Берестова Юрий Шадрин. — Предлагаю обычное построение.
— Нет! — резко ответил Ратибор. — Ступенчатое, с предварительным зондажем.
Привыкшие полагаться на чутье и опыт командира, безопасники не зароптали, хотя и удивились, не видя прямой опасности. Ратибор тоже ее не видел, однако нет-нет, да и вспоминал полученное предупреждение.
Уже спустя полчаса второй и третий модули столкнулись с едва заметным, но все же нарастанием градиента внешних полей и с появлением микроволнового фона. Ратибор дал в эфир «дробь-внимание», и остальные когги повернули вслед за вторым и третьим. Началась зондовая проверка по выбранному вектору, уходящему вглубь звездного скопления Гиппарха.
Шадрин, готовый взять управление обоймой на себя в случае выхода из строя командира, первым обнаружил странное поведение зондов по мере их углубления в область с повышенной плотностью излучений и полей. Люди, предупрежденные Шадриным, молча наблюдали за тем, как десятиметровые зонды, похожие на плоские кольца с шипами, антенн, вдруг потеряли управление, заметались, один из них изменил форму, стал «мигать», то превращаясь в облако белого дыма, то «кристаллизуясь» в твердое тело, а второй просто растаял без следа.
— Три «ореха» с полной защитой очередью и выводом записи на передачу, — скомандовал Берестов.
Три зонда просияли габаритными огнями, — действительно, очередь трассирующими, подумал мимолетно Ратибор, — и растаяли в пространстве, ведомые ультраоптикой модулей. Их постигла иная участь: в трехстах тысячах километров от застывших шлюпов и осевого корабля сверкнула вдруг длинная — около тысячи километров! — искра непонятного разряда и нанизала зонды на себя один за другим…
Маяк «Гиппарх-граница» и курьерский когг грифа погранслужбы Тршеблицкого, изуродованные неизвестной силой до неузнаваемости, они обнаружили с помощью вызванных погранотряда и смены усиления через сутки далеко в стороне от определенного маяку района дрейфа. Драйвер-прима Честмир Тршеблицкий был к этому времени мертв, да и на человека он походил мало…
Ратибор вернулся на Землю месяц спустя после описанных выше событий, отработав совместно с прибывшими отрядами пограничников, экспертов и ученых весь комплекс мероприятий по изучению феномена и обеспечению безопасности экспедиции. Им владела неотвязная мысль: откуда странный гость, посетивший его до тревожного вызова, мог знать, что ждет Берестова впереди. Ни одна электронная гадалка, несмотря на опыт эфаналитика-оператора, будь он даже семи пядей во лбу, не способна предсказать причину тревоги и результат действий конкретного исполнителя. Ратибор с нетерпением ждал момента, когда он сможет наконец выяснить — что это за человек и какое отношение к происшедшему имеет Анастасия Демидова, эфаналитик Института внеземных Культур. Но поскольку Ратибор остро нуждался в отдыхе, он, дав на оперативном совещании у директора УАСС полный отчет о проделанной работе начальству и комиссии СЭКОНа[20], принял дома душ, потом в пять часов вечера завалился спать и проспал без малого девятнадцать часов в свежей и чистой постели на хрустящих простынях. Позавтракав, почувствовал голод к спортивным эмоциям и тут же позвонил Полу Макграту, предложив ему прогуляться на Корт, благо Пол уже сидел на рабочем месте, изнывая от безделья.
Пол Макграт, такой же кобра, как и Берестов, не участвовал в операции, но это обстоятельство его не задевало и не расстраивало. Жизнерадостный, шумный, всегда дружелюбно ко всем настроенный, он знал себе цену и не злился не только по пустякам, но и попадая в серьезные переделки, чем снискал себе славу добродушного оптимиста и рубахи-парня. Один Ратибор знал, что Пол — интрасенс, способный рассчитать на несколько ходов вперед любую ситуацию. Работать с ним в паре было трудно, но интересно.
Встретились у зеленого газона, окружавшего знаменитые корты Управления, ни в чем не уступавшие кортам Уимблдона. Обнялись, молча переоделись и выбрали ракетки, предоставленные автоматом обслуживания.
— Давно вернулся? — спросил Макграт, начиная разминку.
— Вчера, — ответил Ратибор, чувствуя, что Пол знает, когда он вернулся. — Аристарх дал два дня на отдых, завтра снова иду на границу Гиппарха.
— Что там случилось? Слухи доходят какие-то чудовищные, будто бы кто-то «выстрелил» по нашей Системе, и выстрел вот-вот достигнет цели…
Ратибор невольно вспомнил совещание у директора Управления.
В знаменитом историческом кабинете директора, пережившем на своем веку ровно двадцать поколений директоров, уютно преобразованном с помощью видеопласта в тенистую беседку с удобными легкими стульями, расположились семь человек: хозяин кабинета Кий-Коронат, комиссар-один отдела безопасности Итылкут Юнусов, координирующий наземные силы безопасности, комиссар-два Аристарх Железовский, отвечавший за безопасность космических поселений человечества, огромный, бугристый от чудовищно развитых мышц, похожий на каменную, грубо обтесанную глыбу, командор погранслужбы Ингвар Эдберг, председатель СЭКОНа Забава Боянова, главный специалист научного сектора физик Гордей Вакула и Ратибор. Все присутствующие знали друг друга и в представлениях не нуждались, да и не раз встречались во время ЧП-вахт, поэтому Железовский без всяких предисловий взглядом — он вообще двигался очень мало, обходясь не только минимумом слов, но и минимумом жестов — показал Вакуле, что тот может начинать.
Гордей Вакула, весь какой-то округлый и мягкий, с покатыми плечами, с лысиной на полчерепа, что в общем-то было удивительно — на Земле давно справились с облысением, закатил глаза-сливы и пошевелил губами, сосредотачиваясь, словно вспоминал заданный урок:
— Надеюсь, факты перечислять не имеет смысла, все вы прекрасно их знаете. Выводов два. Но сначала хочу поблагодарить вашего… гм. Не люблю я этот жаргон, честно говоря. Я имею в виду, ваш командир обоймы риска Берестов сумел найти оптимальное решение предложенной задачи и избежать жертв и больших материальных потерь.
Все присутствующие одновременно посмотрели на Ратибора.
Тот пожал плечами.
— Это была обычная работа по формуле «неизвестная опасность».
— Ну, конечно, элементарная задачка для стажера, — пробормотал командор погранслужбы Эдберг, задетый заявлением.
— Что, задело? — тихо, без улыбки спросил комиссар-один.
— Еще бы, — так же негромко проговорила черноволосая, с красивыми руками Забава Боянова, избранная председателем СЭКОНа на третий срок; говорили, что ей исполнилось уже сто двадцать лет, но выглядела она вчетверо моложе. — Погранслужба начала ЧП-вахту более, чем неудачно.
Кий-Коронат кашлянул. Все замолчали. Директор УАСС кивнул Вакуле:
— Продолжайте, Гордей.
Физик снова закатил глаза. Когда-то эта его манера говорить смешила Ратибора, теперь же начала раздражать.
— Вывод первый, физический: в космосе обнаружен канал длиной более шестисот светолет и диаметром около полутора астрономических единиц, внутри которого структура вакуума нарушена таким образом; что в нем реализуются процессы с отрицательной вероятностью. Почему я сказал неточно — более шестисот светолет? Потому что по вектору гаммы Гиппарха длина канала не проверена, а в противоположную сторону он продолжает расти. Ну, а если говорить о процессах с отрицательной вероятностью, то распад протона, появление «голого» кварка и локальные повороты времени — самое безобидное из всего, что может произойти. Результаты этих процессов вы знаете: маяк границы, обозначавший условную границу исследованного землянами пространства, при попадании в зону канала превратился в странной формы предмет из редчайшего изотопа свинца, а курьерский когг с грифом Тршеблицким… — Вакула перекатил глаза на Эдберга, — простите, командор, я понимаю ваши чувства. Так вот, когг тоже претерпел изменения, превратившись в так называемый «кочан капусты», каждый слой которого представляет собой одну сверхсложную молекулу какого-то металлополимера. Капитан Тршеблицкий, оставаясь функционально человеком… — Вакула пожевал губами, находясь в некотором затруднении.
Ратибор его понял. Когда они нашли когг и пробились в его рубку, никто не хотел верить, что круглое бревно в кокон-кресле и есть драйвер-прима Тршеблицкий: все органы его тела — руки, ноги, голова — были идеально «подогнаны» под форму цилиндра.
— Ясно, — сказала Боянова, — не стоит приводить примеры.
— Вывод второй, спекуляционный[21]: неизвестно кто и неизвестно зачем начал «рыть вакуум» в направлении Солнечной системы. Длина канала со столь экзотическими свойствами продолжает расти со скоростью, в тысячу раз превосходящей скорость света, и по нашим расчетам через год он неизбежно упрется в Солнце. Правда, хотя сам канал совершенно прямолинеен, изредка от него ответвляются боковые «побеги», которые спустя несколько секунд после ответвления превращаются в кварко-глюонную плазму, происходит как бы спонтанный разряд неизвестного поля, против которого очень трудно защититься. Хотите знать мое личное мнение?
— Не надо кокетничать, Гордей, — поморщилась Забава.
Вакула, не смутившись, снова закатил глаза:
— Это пробой. Пробой вакуума, пробой нашего пространства разрядом из иной Вселенной. По небольшому снижению скорости роста канала — кстати, я предложил назвать явление Большим Выстрелом — можно судить о его первоначальной скорости на границе нашей Вселенной: она бесконечна! Но все эти качества канала как раз логично укладываются в формулы современной фридманологии[22].
Наступило недолгое молчание. Ратибор, почувствовавший скуку, — он уже знал выводы Вакулы, — вдруг уловил движение Железовского: человек-глыба смотрел на него изучающе и пристально, будто знал нечто компрометирующее своего подчиненного. Какое-то время они смотрели друг другу в глаза, и Ратибор даже заколебался — не сообщить ли Аристарху о странном визите и предупреждении? — но комиссар-один отвернулся, и желание исповедаться прошло…
Ратибор, пропустив мяч, очнулся и перехватил ракетку.
— Так что там насчет выстрела? — напомнил Макграт. — Это правда?
— Чепуха, не бери в голову. Хотя, с другой стороны, выстрел был, наш Гордей так и назвал этот феномен: Большой Выстрел. Ну, поехали?
Они сыграли два сета с попеременным успехом; оба в свое время были чемпионами УАСС и знали сильные и слабые стороны друг друга досконально. Спорт и сблизил их, далеких по характеру, увлечениям и желаниям. Потом на соседней площадке появились девушки, и Макграт, поприветствовав их поднятой ракеткой, предложил разбиться по парам и поиграть в парный теннис.
— Удобно ли? — засомневался Ратибор.
— А почему нет? Поиграем полчасика, потом станет жарко, и разбежимся. Заодно и познакомишься, холостяк.
Берестов улыбнулся. Макграт поднял брови:
— Чего ухмыляешься?
— Трудно представить безопасника-кобру в роли сводни.
— Зато оригинально. Я пообещал, что женю тебя даже вопреки твоему вкусу, и женю. Пошли.
Ратибор, посмеиваясь в душе, — он знал о пристрастии товарища к слабому полу, — направился следом и вдруг в одной из девиц узнал Анастасию Демидову, эфаналитида Института внеземных Культур, которую намеревался разыскать сегодня вечером и выяснить, кто был ее спутником. Он остановился, исподволь разглядывая Анастасию и находя в ней многое из того, что упустил при первой встрече: красивую фигуру, грацию спортсмена-профессионала и женственность, что в сочетании и составляет смысл субъективного термина «красота».
— Девочки, познакомьтесь, — весело сказал Макграт, шутливо обнимая вторую незнакомку за талию; словно их знал давно. — Это Ратибор, лучший кобра в Управлении, драйвер-прима, рисконавт и вообще мировой парень. Поиграем двое на двое? Эй, Берестов, чего застрял?
Анастасия, оценив его взгляд, сказала тихо, чтобы услышал только он:
— Все в норме?
— Порядок, — в тон девушке ответил Ратибор, внезапно поняв, что глаза у нее огромны, глубоки и умны. — Не ожидал встретить вас здесь, в Управлении. Разве институт не имеет собственного спортмомплекса?
— Имеет, конечно, но я предпочитаю тренироваться здесь. Привыкла. Не возражаете?
— А если бы и возражал, что изменилось бы?
Анастасия засмеялась.
— Тоже верно. Кстати, не поверите, но заниматься теннисом я начала, глядя на вас, лет пять назад, когда впервые увидела вас на корте Управления — отец привел. Он в то время работал в техсекторе, не помните?
И Ратибор вспомнил. Инженер-связист Андрей Демидов погиб во время экспериментальной проверки своей собственной оригинальней идеи — создать защиту человеческого тела путем упрочняющей обработки кожи. Идея оказалась слишком смелой для того времени: хотя изобретатель и смог добиться того, что человеческая кожа стала буквально непробиваемой и непроплавляемой броней, но одновременно она перестала и быть гибкой… Андрея Демидова так и похоронили — как высеченный из камня в натуральную величину монумент…
Подошедший Макграт с подозрением посмотрел на Ратибора:
— Вы что, знакомы? А говорил — тихоня. Настя, ты вообще-то осторожней с ним, он умный, сильный и хитрый, и род его явно начинался с семейства кошачьих. Ратибор, ты будешь играть с Асият, а я с Настей, оставлять вас вдвоем опасно.
Ратибор ответил на веселые искры во взгляде Анастасии понимающей улыбкой и убежал на другую половину площадки, где его ожидала чернобровая и черноглазая Асият.
Но поиграть им не дали. Едва они обменялись несколькими ударами по мячу, причем Ратибор с интересом отметил силу и точность подачи Анастасии, как вдруг трижды пискнул браслет видеорации на руке. Берестов поднес браслет к виску и «увидел» пси-изображение (рация работала в пси-диапазоне и передавала изображение непосредственно в мозг владельца) — кокон поста связи отдела, и в нем призрачная фигура дежурного инка:
— Берестов, примите «джоггера» на двенадцать десять.
— Принял, — со вздохом ответил Ратибор. «Джоггер» — в английском языке человек, занимающийся бегом трусцой, — был сигналом тревоги второй степени, когда исполнителю вменялось в обязанность явиться по вызову не на базу привязки, а в отдел не позднее, чем через час.
— Что? — спросил через поле Макграт. — Уходишь?
— «Трусцой», — ответил Ратибор. — Прошу прощения, вынужден оставить столь славную компанию. Поиграем как-нибудь в следующий раз.
Не без сожаления он подкинул в руке мяч, подал и, помахав на прощание всем рукой, пошел к душевым автоматам. Анастасия догнала его за оградой площадки, сказала в спину:
— Ратибор…
Удивленный безопасник оглянулся. Глаза девушки потемнели и отражали скрытую тревогу и неуверенность, будто она сама не знала, говорить или не говорить собеседнику то, в чем не была уверена.
— Слушаю, Настя.
— Близкие друзья называют меня Стасей или Таей… это к слову. Габриэль просил передать: анализируйте каждый свой шаг там… в космосе… это поможет избежать…
— Чего? — с угрюмой насмешливостью поинтересовался Ратибор. — Простуды?
— Не смейтесь, — тихо сказала Анастасия. — Это очень серьезно. Он не предупреждал бы, если бы не был уверен в опасности вашего кенгуру. Пожалуйста, поверьте.
— Кто он, этот ваш Габриэль?
— Сейчас он проконсул[23] экспертного отдела ВКС, а раньше… я расскажу как-нибудь, когда вы вернетесь. Обещаете не лезть на рожон?
— Вы меня мало знаете, — улыбнулся Ратибор. — И все же обещаю. До встречи.
Ладонь у девушки была сильная и горячая, и выдергивать ее из руки безопасника она не торопилась…
Железовский встретил Ратибора в холле Управления. С ним был высокий, хорошо сложенный, черноволосый человек со скуластым лицом в фирменном кокосе пограничника со знаками отличия командира группы риска.
— Знакомьтесь, — сиплым низким басом сказал комиссар-два, которого недаром прозвали человеком-глыбой — как за внешний вид и поведение, так и за каменный характер. — Кобра-один Дмитрий Демин, заменит Халида.
— А что, Халид не справился? — не удержался от вопроса Ратибор, вспоминая офицера-пограничника, принявшего у него дежурство по тревожной зоне со своей патрульной обоймой.
— Халид погиб, Демин вместо него. Отдыхать будешь позже, а вызвал я тебя потому, что в зоне БВ появились роиды. Твой зам Шадрин не справится. Бери обойму усиления и дуй обратно к гамме Гиппарха, стационарная «струна» метро уже запущена. Все оперативные вопросы — к Умнику, подключай свою рацию к треку.
Ратибор машинально погладил браслет пси-рации.
Железовский протянул руку.
— Возьми оперативную, браслет можешь снять.
Ратибор закрепил в ухе серьгу пси-рации, тотчас же отозвавшуюся тихим звоном включения компьютерной связи.
— Упаковка усиления?
— Миди. Кроме аварийщиков — эксперты, ксенопсихологи, коммуникаторы[24]. Разберешься в обстановке, дашь знать. Ни пуха.
— К черту! — Ратибор повернулся и зашагал к лифту, чувствуя на затылке дыхание пограничника, у которого в ухе висела такая же блестящая металлическая «серьга» рации компьютерной связи.
Пока они добирались лифтом до метро[25], а потом на базу, с которой была проложена «струна» до гаммы Гиппарха, Умник поведал Ратибору историю гибели Халида.
Кобра-два погранслужбы Таукан Халид, принявший на себя ответственность за обеспечение безопасности космоплавания в районе гаммы Гиппарха, через который мчалась навстречу Солнечной системе невидимая и неосязаемая «пуля» Большого Выстрела, оставляя за собой странную «кильватерную струю», взбаламутившую вакуум до такой степени, что в нем начинали нарушаться законы известной человеку физики, был достаточно опытным пограничником, и все же не смог правильно оценить ситуацию, когда в районе БВ появились роиды, как их называли ученые, или чужане, как привыкли называть все остальные.
Негуманоидная цивилизация чужан была открыта более ста десяти лет назад возле предгалактического шатуна[26] — звезды Сотая Единорога, прятавшейся в туманности Чужая. Туманность в свою очередь пряталась от астрономов Земли за темными облаками пылевой материи и мчалась мимо галактического ядра с той же скоростью, что и знаменитая Черная Роза — облако пыли и газа, внутри которого печально известной экспедицией Гранта был обнаружен также предгалактический шатун с планетой Тартар.
Плотность пыли в окрестности вновь открытой звезды была небольшой, и земные разведчики, приблизившись к звезде, узрели на орбите вокруг нее странные тысячекилометровые образования, имеющие вполне осмысленные, геометрически точные конфигурации. Образования эти состояли из роев камней или тел, похожих на камни: черные глыбы с размерами от нескольких метров до сотни километров в поперечнике. А между роями сновали еще более странные объекты, похожие на земные радиолярии, только достигавшие трех-четырех километров в диаметре. Поскольку они часто перевозили внутри себя черные глыбы роидов, их стали называть «транспортными средствами» чужан, «космическими кораблями».
С людьми чужане в контакт вступить не пожелали, не обратив на них абсолютно никакого внимания, и продолжали заниматься своим таинственным астроинженерным трудом, дробя на камни планетоид, равный по размерам земной Луне. Прошло более ста лет со дня их открытия, но и до сих пор в контакты с людьми роиды вступать не спешили. Сменялись поколения контактеров и ксенопсихологов, защищались диссертации, ученые продолжали, искать пути взаимопонимания с далекими от всего земного существами — а те продолжали равнодушно делать свое дело и словно не замечали усилий братьев но разуму, упорно ищущих точки соприкосновения эмоциональных и психологических сфер.
Чужанский спейсер «проявился» в пространстве совсем недалеко от базового «пакмака» под командованием Халида и, как обычно, не обращая внимания на сигнализацию и вызовы, малым ходом двинулся к границам канала БВ, вокруг которого люди по мере его удлинения ставили проблесковые маяки. Халид сначала действовал по инструкции, использовав весь арсенал средств связи, а когда это не помогло — направил свой осевой драккар вдогонку за чужанским «китом». Он дважды догонял корабль и становился на его пути, наглядно демонстрируя свое желание остановить чужан, а на третий — канал БВ «нанизал» драккар на молнию пространственного разряда, задев и чужанский корабль. От корабля Халида не осталось ничего, даже пыли…
Зал специального метро базы, с которой была проложена линия мгновенного движения в район Гиппарха, напомнил Ратибору встревоженный муравейник, хотя, приглядевшись, можно было понять — все здесь подчиняется сложному закону обеспечения порядка управления человеческой метелью. Прибывшие хорошо разбирались в этой обстановке и сначала разыскали группу усиления — пятнадцать человек разного возраста, темперамента и телосложения, но с одинаковым выражением ожидания и нетерпения на лицах. Представились. Пожелали успеха друг другу. Люди гуськом утянулись к стартовой камере — группа была уже экипирована. Затем наступил черед Ратибора и пограничника. Их сначала засунули в бокс подготовки, заставили пройти медконтроль, переодели в сканфандровые комплексы с персональными компьютерами, накормили тонизирующим желе и только после этого впихнули в старт-камеру метро. А уже через минуту они выходили из финиш-камеры спейсера погранслужбы «Перун», играющего роль передвижной базы обеспечения. Их встретил второй пилот спейсера — судя по нашивке на рукаве кокоса.
— Обойму приняли? — спросил Ратибор.
— Она уже в походе, «пакмак» семнадцать, — ответил пилот. Ожидают вас за бортом.
— Задача ясна? — Ратибор повернулся к Демину, не промолвившему ни слова со времени знакомства.
— Вполне, — лаконично ответил пограничник. — Жду связи.
— Ждите. — Ратибор протянул руку. — Попробуем поработать в связке и не наделать ошибок. Почему я не встречал вас раньше?
— Наверное, потому, что я недавно вернулся из глубокой разведки.
— Большое Магелланово? Андромеда?
— Треугольник[27].
— Неплохая характеристика. Только не лезь на рожон, демонстрируя бесстрашие.
— Не полезу. — По губам Демина скользнула тонкая усмешка. Я чту «три эс» вашего шефа.
Ратибор прищурился, с новым интересом взглянув на собеседника; знаменитые законы развития Железовского, известные под названием «три эс», означали: самоанализ, самоконтроль, самосовершенствование.
— Тогда сработаемся.
Демин кивнул.
— Возражений нет. Для краткости по связи можешь называть меня просто — ДД.
Ладонь у него была широкая и твердая. Ратибор невольно вспомнил ладонь Анастасии и вздохнул: встреча с девушкой снова оттягивалась на неопределенное время.
Разошлись в разные стороны: пограничник — в зал координации, Ратибор в сопровождении пилота — в транспортный отсек, где его ждал патрульный когг. Еще через четверть часа он входил в «гнездо» управления драккаром «пакмака», рассчитанное на трех человек. Шадрин, вечно взъерошенный, суетливый, что было заметно даже несмотря на одетый скафандр, ждал Берестова, готовясь уступить место. Они хлопнули друг друга по плечу, и заместитель вылез из центрального кокона, пересел в пустующий соседний.
— Подробности гибели Халида известны?
— Какие там подробности? — наткнулся на «искру», и все. Слишком близко подошел к БВ.
— Не мог пустить вперед беспилотную машину? Пограничники с опытом кобры не должны допускать такях проколов. Жаль парня.
— Жаль, — согласился Шадрин.
Ратибор упал спиной в мягкие захваты кокона, проверил похсоединение всех коммуникаций своего скафандра к оборудованию кресла и только тогда включил обзор и одновременное считывание информации: сигналы всех датчиков и видеокамер драккара подавались непосредственно в мозг пилоту, и поэтому «гнездо» рубки имело изнутри вид ребристой полости с двумя небольшими выступами перед креслами-коконами пилотов; при необходимости выступы трансформировались в пульты ручного управления, однако на памяти Ратибора такого не случалось ни разу, надежность «пакмаков» была стопроцентной.
— Научники Гордея ведут себя хорошо? — спросил он.
— Нормально, — ответил Шадрин. — Извини, командир, сожалею, что не смог уговорить Железовского дать тебе отдохнуть, мы бы потерпели.
— Ничего, все нормально. Где чужане?
— Первый дрейфует параллельно каналу БВ в ста мегаметрах, практически в зоне непрогнозируемого риска, вероятно, он поврежден, а второй крутится рядом, то и дело натыкаясь на маяки.
— «Семнадцатый», как слышите?
— Слышу хорошо, старший обоймы Ерохин. Оперинформацию принял, жду целеуказаний.
— Ваша цель — чужанин, крутите свои программы, с вами в связке будет работать «пакмак»-девять. «Девятка» — понял?
— Так точно, командир. «Семнадцатый», ложись в кильватер по пеленгу.
— ДД, я Берестов, как слышишь?
— Четко, — ответил спокойно Демин. — Приступили?
— Приступили. — Ратибор дал в эфир сигнал «всем связь» и получил в ответ длинную очередь зеленых огней и цифр: ведомые модули «пакмака» докладывали о готовности к работе с новым координатором, заменившим Шадрина.
— Вперед, — бросил Ратибор инку драккара, — выходи на поврежденного чужанина.
— Что ты задумал, Берестов? — спросил Демин.
— Пока ничего, посмотрю. Надо попробовать вытащить его из зоны, он явно нуждается в помощи.
— Если бы они нуждались в помощи, — хмыкнул Шадрин, — то второй давно вытащил бы своего коллегу, а он что-то не торопится.
— Разберемся.
Ратибор снова вспомнил умоляющий взгляд Анастасии и ее просьбу «не лезть на рожон».
Железовский вошел бесшумно и невольно услышал последние фразы диалога.
— Вы потеряли уже двоих! — резко сказала Боянова, стоя к Эрбергу вполоборота. — А корректного объяснения случившемуся нет до сих пор. В чем дело?
— Это погранзона! — угрюмо проговорил командир пограничной службы, одетый в официальный костюм пограничника: темно-зеленый полукомби, серый галстук, серые туфли. — Зона непрогнозируемого риска.
— Но теряем-то мы не просто людей, теряем профессионалов, пограничников. В чем дело? Плохая подготовка кадров?
Эрберг пожевал губами, но промолчал.
Железовский кашлянул. Собеседники повернулись к нему, потом командор наклонил голову, сказал: «Я доложу вам о принятых мерах», — и вышел. Боянова и комиссар-два отдела безопасности остались одни.
— М-да, — сказала председатель СЭКОНа, разглядывая нового посетителя. — Сегодня неудачный день, одни неприятности. Итак, другарь Аристарх, что это может быть? — Боянова дежурным жестом, не думая, поправила пышные волосы, мельком взглянув на свое отражение в зеркале противоположной стены, и перевела взгляд на виом, показывающий объемное изображение необычной конструкции, похожей на тонкий и длинный побег бамбука в «шубе» острых шипов, игл и ворсинок. — Садись, поговорим сидя, у меня есть несколько минут.
Железовский опустился в предложенное кресло и застыл каменной скульптурой уставшего олимпийца. Будучи по натуре домоседом, он решал все вопросы, практически не выходя за пределы Управления, используя возможности видео и пси-связи до предела, но к председателю комиссии социального контроля он являлся — и к этому имелись свои причины — не визуально, а материально.
— Канал Большого Выстрела — следствие, — пробасил он, поняв вопрос. — Причин же не видит пока никто, ни эфаналитики-безопасники, ни научники.
— Никто — задумчиво повторила Боянова, поднося палец к острому концу «побега». — А через год «пуля» достигнет Системы… Ты представляешь, что произойдет?
Железовский ответил не сразу.
— Через два дня БВ воткнется в омегу Гиппарха… посмотрим. Хотя уже сейчас эфаналитики выдали прогноз столкновения.
Председатель СЭКОНа очнулась, выключила виом, изображение «бамбукового побега» — ствола Большого Выстрела — исчезло.
— Да, это, наверное, будет захватывающее зрелище. И все же-что это может быть? Какая такая «пуля» способна оставлять за собой столь странный и грозный след?
Железовский снова помолчал, прежде чем ответить:
— Все земные физические ПОБы[28] вскрыты и подсоединены к инку Управления, но ни в прошлом, ни в настоящем прецедента не нашлось, нет никаких теоретических предпосылок явления. Земная физика никогда не сталкивалась ни с чем подобным.
— Категорично. А Тартар? А Конструктор?
— Тартар учеными практически разгадан, а Конструктор… прошло уже сто десять лет, как он ушел… — Железовский пристально посмотрел на Боянову, шевельнувшись так, что по телу вспухли и перекатились бугры мышщ. — Неужели ты предполагаешь?..
— Я размышляю вслух, — улыбнулась Боянова. — Но давай сопоставим кое-какие факты. В стволе Большого Выстрела, как ты сам говорил; с веществом и даже с вакуумом происходят странные вещи. Меняется топология пространства, из «плоского» евклидова оно переходит в пространства сложных порядков. В обычном мире системы из многих связанных протонов не существует, а в канале БВ они конденсируются спонтанно… Начинают вдруг сказываться эффекты гипер-геометрии, особенно разительны примеры с биологическими объектами.
Железовский вспомнил Тршеблицкого, хотел что-то сказать, но передумал.
— Это не наша физика, — продолжала Боянова, — это физика а ля Конструктор. Всех подробностей его появления в Системе ты можешь и не помнить, но на Марсе, похудевшем на одну треть после рождения Конструктора, надеюсь, бывал. Информации в Управлении, а тем более в банках вашего отдела, более, чем достаточно. Если Большой Выстрел и не связан с Конструктором, то вы будете вооружены нестандартной концепцией жизни таких разумных колоссов, а подобные явления настолько неординарны, что я удивлюсь, если БВ не будет связан с чем-то вроде этого.
— Ты предполагаешь, что «пуля» — это Конструктор? — упрямо спросил Железовский.
Боянова едва заметно поморщилась. Она давно знала комиссара-два отдела безопасности, славившегося бульдожьей хваткой, недюжинной целеустремленностью и настойчивостью и неожиданной для такого накаченного силой человека-глыбы способностью к блестящей импровизации, но иногда Железовский становился удивительно прямолинейным.
— Я не сказала да, милорд. — В голосе председателя СЭКОНа явственно прозвучала ирония. — Комплекс проблем под названием Конструктор потрясал ученых полстолетия после ухода самого Конструктора из Галактики. Ознакомься с полным сводом данных, накопленных твоими предшественниками, дай «пожевать» их Умнику, проанализируй все возможные связи БВ с явлением, продемонстрированным некогда родившимся Конструктором, и я созову вече. Мы с тобой одинаково ответственны перед человечеством за его космическую безопасность. Помни, «пуля» БВ достигнет Солнца через год… если ничего не случится.
— По данным научников скорость, роста канала замедляется, — нехотя проговорил Железовский и встал. — Я не совсем тебя понял, Забава, и у человеческой интуиции есть предел, но я знаю, что такое перестраховка, Я перестрахуюсь, хотя и не верю, что это след… вашего Конструктора.
— Вашего… — задумчиво повторила Боянова, пребывая явно в минорном настроении. — Боюсь, он станет общим. Ты прав, у человеческой интуиции есть пределы, как и у человеческой фантазии, нет их только у природы. Поэт как-то сказал: есть предел для печали, но нет для тревоги… Не забывай, что у нас с тобой есть еще один повод для тревоги: чужане.
Железовский, налитый угрюмой, но сдержанной силой, поклонился и вышел. Боянова смотрела ему вслед, прищурясь, словно вдруг засомневалась, справится ли он с задачей, не видя ее объемов, однако думала она в этот момент о другом.
Спейсер «Перун» был машиной пространства одиннадцатого поколения и от первых машин подобного типа отличался, как паровоз Черепанова от ракетных кораблей, впервые порвавших путы земного тяготения. Управлялся он экипажем из трех человек: пилотами драйвер-прима и драйвер-секунда и командиром, вычислителем-математиком первого класса Морицем Кошшутом. Остальной экипаж заменял координатор спейсера, киб-интеллект по имени Белбог.
Размеры спейсера вряд ли потрясли бы современника, привыкшего мерить пространство не километрами, и даже не миллионами километров, а сотнями парсеков[29], к тому же «Перун» уступал в размерах первым спейсерам «струнных» формул, но по энерговооруженности один этот спейсер на два порядка превосходил весь космофлот Земли прошлого столетия.
Он мог трансформировать свое трехсотпятидесятиметровое тело в широком диапазоне форм, в зависимости от внешних условий или конкретного задания, теперь же, находясь в положении «тревога первой степени» возле растущего канала Большого Выстрела, «Перун» представлял собой трезубец с короткой, по сравнению с «зубьями», рукоятью и мог при необходимости разделиться на три обособленных аппарата.
Железовский появился в координационном зале спейсера один и, поздоровавшись с «закукленными» в креслах управления Деминым и двумя пограничниками из его команды, с трудом втиснулся в пустующий кокон; всего в зале было пять кресел.
Зал координации спейсера «залом» назывался по традиции, в нем было ровно столько свободного пространства, сколько требовалось для размещения трехметровых эллипсоидов рабочих кокон-кресел, но были и отличия от рубок управления другой космической техники: кресла этого зала могли перемещаться по всему кораблю, как своеобразные лифты, и даже выстреливаться в космос, имея все необходимое оборудование для недолгого автономного существования. Обычная видеотехника здесь, однако, тоже отсутствовала, сигналы видеокамер внешнего обзора и внутренней связи передавались непосредственно в мозг обитателям кресел, хотя существовало и общее аварийное ручное управление со стересоптической видеосистемой.
Включившись в сеть «спрута» — компьютерной связи, объединившей все земные исследовательские и пограничные корабли, Железовский сообщил в эфир, что он не отменяет распорядка ЧП-вахты, ответил на приветствия Берестова и ксенопсихологов и быстро «пролистал» поданную Белбогом информацию. После этого стал наблюдать за действиями безопасников, пытавшихся отбуксировать поврежденный чужанский корабль в сторону от опасного соседства Большого Выстрела; маяки уже работали и высвечивали канал таким образом, что он, ничем не отличимый визуально от обычного пустого пространства, становился видимым интеллект-автоматике земных кораблей, а она уже рисовала ствол БВ своим повелителям.
Чужанский корабль больше всего напоминал скелет исполинского кита, внутренности которого заросли металлической паутиной, скрывающей какие-то наросты и «внутренние органы». Вся архитектура этого сложного сооружения подчинялась явно неземной логике и обычного человека привела бы в содрогание; ни одну из его функций по внешнему виду вычислить было невозможно. Единственное, что установили ксенопсихологи, вынужденные исследовать цивилизацию роидов косвенными методами, — чужанские корабли не были собственно машинами для преодоления простраства, эту функцию они выполняли вынужденно.
Поскольку второй корабль роидов не предпринял ни одной попытки спасти своих соотечественников и не ответил ни на один сигнал земных кораблей, люди решили действовать самостоятельно, на свой страх и риск. В тот момент, когда Железовский прибыл на «Перун», три беспилотных модуля из команды Берестова уже подходили к туше чужанина, прикрываясь энергоэкранами, а затем выстрелили по нему магнитными кошками, словно китобои в кита.
Кошки с хвостами тросов достигли цели и нашли места, где смогли намертво вцепиться в обшивку чужого корабля. Модули сдали назад, на всю длину тросов и включили генераторы разгона. Несколько минут казалось, что стронуть тушу чужанского спейсера с места (на самом деле он дрейфовал со скоростью около трехсот километров в секунду) не удастся, однако постепенно стали заметны изменения в его движении: «скелет кита» — четыре километра по длине и восемьсот метров в поперечнике самой широкой части «головы»— стал уходить от невидимого тоннеля БВ. Спустя час он удалился от него на сто пятьдесят тысяч километров — расстояние, признанное расстоянием «критического, сечения» канала, за которым космоплавание, считалось безопасным, и сразу же к чужанину прибыл «пакмак» ксенопсихологов.
Новый командир пограничников из вежливости подождал реакции комиссара-два, но, поскольку распоряжений не поступило, принялся командовать сам, обходясь минимумом слов повелительного наклонения и тем не менее отлично чувствуя зону действия безопасников, которыми командовал Ратибор Берестов.
Железовский не вмешался и в тот момент, когда у поврежденного чужанского корабля появился его рыщущий неподалеку собрат. Заблаговременно предупрежденные земные аппараты убрались от греха подальше, последним от исполина отошел драккар Берестова.
— Пробит навылет по всей длине, — сообщил Ратибор. — Вряд ли подлежит ремонту. Ведомые, дайте в эфир соображения.
— Мы обнаружили две «пещеры» с роидами, — отозвался начальник смены усиления. — Одна разгерметизирована, что-то у них там лопнуло или взорвалось, в живых, наверное, не осталось никого, роиды бестолково летают в невесомости, сталкиваются и не реагируют на столкновения, а во второй «пещере» она здорово напоминает пост управления или что-то в таком роде — есть живые, судя по электромагнитной пульсации и псифону. Если бы не тревога, мы смогли бы установить точно.
— И, несмотря на это, второй на помощь своим не спешил… — пробормотал кто-то.
— Значит у них были свои резоны, — ответил только что говоривший ученый. — Логика негуманоидов до сих пор остается притчей во языцех, несмотря на столетие ее изучения.
— Сколько чужан в посту управления? — спросил неожиданно Железовский.
Разговоры стихли, лишь изредка компьютерная связь доносила тихие будничные переговоры сторожевых пограничных постов.
— Я думаю, не больше сотни, — ответил после недолгого молчания исследователь. — Точно подсчитать их количество невозможно, там их больше тысячи: дело в том, что «пост управления» чужанским кораблем — это по сути «арбуз», зернышками в котором являются роиды.
— Что он делает? — раздался вдруг чей-то изумленный возглас.
Второй чужанский корабль подошел вплотную к первому и выбросил нечто вроде длинной белой струи, которая прилипла к носу поврежденного колосса и раздулась в полупрозрачный водянистый шар. Затем шар загорелся с одной стороны злым зеленым пламенем, так что видеокамеры земных аппаратов вынуждены были применить светофильтры, и чужанский монстр стал… удаляться!
Координатор «Перуна» первым разобрался в происходящем.
— Это какой-то вид экзодвигателя, — сказал он. — Внешнее сгорание с векторной инициацией, регуляция тяги отсутствует, управление тоже. Судя по ускорению, импульс тяги очень мощный, до трех тысяч тонн в секунду.
— Куда он направляется? — отрывисто бросил Железовский.
— В сторону БВ.
В эфире снова повисла тишина, взорвавшаяся хором изумленных, негодующих, недоуменных возгласов.
— Зачем это им? — спросил Демин негромко. — Они что, с ума посходили? Внутри же их живые соотечественники… Кто там говорил о логике?
Кто-то из ученых-ксенопсихологов начал было оправдываться, но Железовский его перебил:
— Ратибор, твое мнение?
— Может быть, они решили проверить воздействие канала БВ на своих и посмотреть, что будет?
— Твое решение?
— Императив «блок»[29].
— Согласен. Белбог, расчет траектории, характеристики движения, задачу трех тел для остановки уходящего груза. Внимание, обоймам ЧП-вахты: «пакмаки» три-одиннадцать — императив «блок», главный исполнитель — Берестов. ДД, твоя задача — чужанский спейсер. Блокируй все его попытки помешать Берестову.
— Принял.
И началась обработка всего сложного комплекса расчетов, анализа обстановки, команд и действий земных кораблей, подчиненных поставленной цели, и единственным человеком, который сомневался в правильности этого решения, был комиссар-два отдела безопасности Аристарх Железовский, не имевший права сомневаться.
Чужане ушли.
Неизвестно, поняли они или нет урока, преподанного им людьми, но после того, как поврежденный спейсер был остановлен и двигатель его, «вывернутый наизнанку», отстрелен, второй корабль, — жуткая конструкция, напоминавшая околевшего в судороге броненосца длиной в два с лишним километра, — даже не попытавшись установить, в чем дело, просто исчез: чужане тоже умели свертывать пространство в одномерные «суперструны», преодолевая гигантские межзвездные расстояния практически мгновенно.
Ошеломленные земляне подивились на опустевший район дрейфа чужанского спейсера, потом на оставшийся поврежденный корабль, не зная, что делать с неожиданным «подарком» (обрадовались ему только ксенологи, получившие интересовавший их объект для исследований, о коем и не смели мечтать), однако дивились недолго: спустя несколько минут после ухода «броненосца» оставленный «кит» взорвался! Осколки, хотя и редкие, разлетелись по странному обстоятельству не в разные стороны, а двумя струями, причем одна струя хлестнула по двум «пакмакам» исследователей, к счастью закутанным в «саван» полевой защиты. Никто не пострадал.
По общему, мнению лишь один человек не удивился происшедшим событиям — прибывший буквально к развязке драмы Аристарх Железовский. Он пресек попытки ученых устроить в эфире дискуссию, уточнил дальнейший график работ исследователей с их руководителем, выслушал предлагаемые Деминым меры по усилению погранвахты и отбыл на Землю, приказав Ратибору явиться в отдел после того, как след Большого Выстрела минует омегу Гиппарха.
Ратибор сказал «есть», переглянулся с Шадриным, затем снял эмкан рации, втянувшийся в обивку кокона, и вылез из кресла.
— Хочу есть, — сказал он, с удовольствием потянувшись, — а ты осуществляй императив «аргус». Пойду к пограничникам, поем в нормальной кают-компании с ДД. Ты его знаешь?
— Мал-мала, — ответил Шадрин, включенный в общую сеть «спрута» и личные переговоры вести не имевший возможности. Говорят, умен и силен, смел, но не до безрассудства. Лидер. Как и ты.
— Что ж, вполне объективное суждение, — буркнул Ратибор, не моргнув глазом. — О тебе, например, этого не скажешь.
— И не надо, я не претендую, не все рождаются лидерами.
— Ну, тогда я пошел.
Ратибор перебрался на «Перун», где его встретил предупрежденный Демин, проводил в кают-компанию спейсера, рассчитанную на вдумчивое вкушение пищи и приятную беседу двух десятков человек. На этот раз беседующих и вкушающих было всего двое.
— Как тебе чужане? — спросил уравновешенный и внимательный Дмитрий. — Я не силен в психологии негуманоидов, но их поступок, по-моему, оправдать невозможно.
— Наши представления о добре и зле, о гуманизме вообще, всегда имели конкретно-историческин изменяющийся характер и определялись социально-классовыми факторами, сообразно формуле: все в мире относительно. — Ратибор прожевал листик салата, глотнул солоновато-терпкого солара, поднимающего аппетит. — С другой стороны, жизнь разумного существа священна во всех проявлениях, и с этой точки зрения понять роидов трудно. Но ты прав, в этом вопросе мы с тобой дилетанты, и наши охи да ахи вполне соответствуют уровню нашей некомпетентности, потому что шкалы ценностных ориентации у нас и у чужан не совпадают.
Помолчали, доедая запеченные в соусе грибы.
— Зачем тебя вызвал шеф?
Ратибор промакнул губы, взял запотевший стакан с клюквенным морсом.
— Видимо, хочет дать новое задание, каким-то образом связанное с этим, я его уже изучил.
— Интересный мужик. Наверное, надежен, как скала. Во всяком случае, у меня создалось такое впечатление.
— Что есть, то есть. — Ратибор не любил делиться собственным мнением о другом человеке, хотя мог бы сообщить, что Аристарх Железовский способен обидеть кого угодно и не заметить этого, что он редкостно упрям и зачастую идет к намеченной цели, не жалея ни себя, ни других, проламывая путь и обдираясь в кровь… И все же руководителем он был от бога…
— Шутники говорят, чтобы с ним сработаться, нужно защитить диссертацию: «Может ли железо чувствовать?»
— Они не правы.
— А за что его прозвали «роденовским мыслителем»?
Ратибор промолчал. Демин понял недосказанное товарищем и перевел разговор на другую тему.
— Ты знаешь, со мной произошел странный случай… — Пограничник посмотрел на собеседника сквозь стакан. — Буквально перед кенгуру сюда мне позвонил какой-то тип и предупредил, чтобы я держался от БВ подальше… — Дмитрий замолчал, потому что увидел, какое впечатление его слова произвели на Берестова. — Ты что?
Ратибор тихонько присвистнул.
— Как он выглядит?
— В том-то и дело, что не знаю, обратку мой таинственный корреспондент не включил. Голос глуховатый, но твердый и далеко не веселый, так что шуткой не пахло. А когда я спросил, с кем имею дело, мой визави ответил: «Не имеет значения», — и вырубил связь.
— М-да, — проговорил Ратибор, вспоминая, какой голос был у Габриэля, спутника Анастасии Демидовой, — далеко не глуховатый, а наоборот, звучный, глубокого чарующего тембра. — Не поверишь, но со мной тоже случилось нечто подобное, только гость явился ко мне воочию, вернее, гости. — Берестов рассказал о визите Насти и Габриэля. — Интересно, откуда они, мои визитеры и твой информатор, знали, что именно мы будем работать с БВ? И что БВ так опасен?
— Вот именно, — кивнул пограничник, умело скрывая свои чувства. — Может быть, они в таком случае знают, что есть БВ на самом деле?
— Вполне допускаю. Я давно собирался поговорить об этом с Нас… Анастасией напрямую, да все времени не было, теперь непременно поговорю.
— Благо это прекрасный повод для встречи, — хладнокровно сказал Демин.
Они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Приятный парень, подумал Ратибор, жаль, что я не знал его раньше. Пожалуй, он не менее надежей, чем я сам.
— Что же это такое? — задумчиво произнес Демин, включив стену виома, распахнувшую черный зев космоса с редким бисером звезд. Канала Большого Выстрела обычные видеокамеры не фиксировали, и космос везде был одинаково бездонен.
— След выстрела… — пробормотал Ратибор.
— Да, но кто так точно выстрелил по Солнечной системе и, главное, чем? Не можем же мы успокаивать себя, как древние философы, твердившие в таких случаях: никто, никуда, ниоткуда. Я не суеверен, но у меня сформировалось жуткое мистическое ощущение, будто я знаю, что это такое. Вернее, знал, но забыл. Причуды ложной памяти? Говорят, такое бывает.
— Со мной то же самое, — глухо сказал Ратибор, вставая. Видимо, одинаково работает экстрасенсорная… Я пошел к себе, сударь, держи связь. Покручусь вдоль трассы и выйду к омеге Гиппарха, интересно посмотреть, как БВ пройдется по звезде. Как ты думаешь, чужане ушли насовсем или еще появятся?
— А ты бы ушел?
— Я — нет, подумав, ответил Ратибор. — Но я не чужанин.
Демин засмеялся.
— Ты думаешь, это достоинство?
Безопасник улыбнулся в ответ, хлопнул ладонью по подставленной ладони пограничника и вышел из уютной кают-компании спейсера.
Устроившись у себя «дома» — в рубке драккара и перекинувшись парой слов с Шадриным, он дал в эфир позывной переклички, выслушал рапорты всех смен и скомандовал компьютеру шлюпа джамп-режим.
Обыденная рутинная инспекторская работа… если бы не загадочные намеки неизвестных благодетелей об особой опасности канала Большого Выстрела. Интересно, подумал Ратибор, а грифу Тршеблицкому тоже являлся предсказатель, или он предупреждает только избранных?..
Столкновения визуально ненаблюдаемого, стремительно вспарывающего пространство канала БВ со звездной системой омеги Гиппарха ждали четыре десятка земных аппаратов разных классов и два чужанских «динозавра», не отвечавших на запросы людей. Правда, Демин, посоветовавшись с Ратибором, запретил исследователям надоедать гостям, и представители разных рас теперь лишь молча «косились» друг на друга, ожидая главного события. Никто не знал, что произойдет, если луч БВ воткнется в звезду, но было точно рассчитано, что колоссальная труба неведомого «пробоя вакуума» омегу Гиппарха, звезду редкого класса голубых карликов с температурой фотосферы в тридцать тысяч градусов, не минует. Кроме того, существовала вероятность, что канал заденет одну из планет системы и кометное кольцо.
Драккар Берестова висел в ста миллионах километров от звезды точно на линии полюса эклиптики, но к нему сводились видеопередачи СВС[30] со всех зондов и модулей дежурного «пакмака», поэтому при желании Ратибор мог переключать диапазоны зрения на любое расстояние, хотя видеокартинка от этого не менялась: голубой карлик омега Гиппарха был дьявольски ярок и опутан волосатой короной протуберанцев.
Канал БВ миновал звезду в десять ноль две по зависимому времени ЧП-вахты, но лишь спустя девять минут начали сказываться эффекты «процессов с отрицательной вероятностью», реализующихся внутри столба Большого Выстрела. Звезда сначала усилила блеск, буквально на несколько секунд, и стала темнеть, меняя цвет с голубого на белый, потом желтый, оранжевый и так далее, проходя всю гамму до красного и коричневого. Через час перед потрясенными людьми — оптика позволяла видеть это до мельчайших подробностей — висел вместо раскаленного шара звезды странный шарообразный объект остывшей и сжавшейся материи, который трудно было назвать планетой, а тем более звездой, потому, что, судя по сообщениям анализаторов, он состоял из сложных соединений металлов от магния до осмия и полуметаллов от сурьмы до висмута. Причем верхний слой этого сфероида диаметром в двадцать две тысячи километров представлял собой нечто похожее на губку или слой мха: невообразимое переплетение тонких и толстых нитей, растяжек, стеблей и перепонок!
— Вот это да-а! — нарушил кто-то молчание, и снова тишина завладела эфиром, ученые, пограничники и безопасники переваривали увиденное, постепенно приходя в себя.
— Берестов, Белбог посчитал, что звезда… м-м, омега Гиппарха скоро выйдет из канала, — раздался голос старшего исследовательской группы.
— И что из этого следует? — поинтересовался Берестов.
— Можно послать десант. Это же невероятнейший подарок судьбы! Ни с чем подобным мы еще не сталкивались! И ведь никакой тебе радиации, а?! А гравитация на этом… металлоиде вполне преодолима и нашими силами.
— Я подумаю.
Шадрин, сидевший в своем кокон-кресле с видом нахохлившегося воробья, снял вдруг эмкан пси-связи и сказал, проведя рукой по волосам:
— Боря, то же будет и с Солнцем… дойди БВ до него!
Ратибор представил себе эту картину, и ледяной озноб охватил его спину.
— Оператор вахты, — вызвал он командира пограничников официальным тоном, — моя личная помощь вам нужна?
— Нет, — ответил Демин, поняв его состояние, — Если роиды не будут мешать, проблем не вижу.
— Чужане — наша забота, работайте спокойно. Оставляю смену усиления в вашем распоряжении, хотя и я особях проблем не вижу. Кроме научных. До связи на Земле.
А когда Ратибор уже перебрался на «Перун» и собирался шагнуть в старт-камеру «струнного» моста между спейсером и Землей, рация донесла «голос» координирующего работу земных кораблей компьютера:
— Чужане передали сообщение. Передача импульсная, ускоренная, многодиапазонная, полный перевод выполнить не могу, но смысл передачи таков: «Прорыв… это прорыв… уже было… внимательность максимально предельно… возвращается пресапиен… последний из предтеч…. это предупреждение…».
— Черт возьми! — донесся возглас Шадрина. — Что это с ними?! Роиды заговорили с нами?
— Ну и ну! — покачал головой сопровождавший Ратибора Демин. — Видать, БВ действительно опасная штука, если даже чужане решили вдруг предупредить нас. Наблюдение, как они ведут себя?
— Ушли, — доложил наблюдатель. — Оба, сразу после предупреждения.
— У меня ощущение, что главные тревоги у нас впереди, пробормотал Ратибор. — Шеф не зря вызывает меня домой, все решится там. И главные события скорее всего развернутся на подходах к Системе. Как ты думаешь, что хотели сказать чужане? Что за «пресапиенс» возвращается? Откуда?
— Вопрос не по адресу. Вспомни Хаббарда: «Не понимающий вашего молчания, вероятно, не поймет и ваших слов». Таковы наши отношения с чужанами: не понимая их молчания, мы не поняли, когда они заговорили.
Ратибор поднял вверх два пальца в виде буквы V и шагнул в камеру метро.
Они стояли на баллюстаде, опоясывающей помещение транспортно-грузового каскада базы «Радимич-1» и смотрели, как непрерывным потоком плывут на силовых подвесках транспортеров трехметровые ажурные диски с уплотнениями внутри — зонды с датчиками для измерения параметров вакуума. Зонды сотнями выстреливались в «тело» Большого Выстрела, чтобы люди могли точно знать контуры канала и его направление, и почти на все сто процентов выходили из строя, попадая в область с измененными свойствами «пустого» пространства, поэтому зондов требовалось много, и два приземельских завода гнали их массовым производством по десять тысяч штук в день.
— Скорость канала падает, — сказал Ратибор, терпеливо дожидаясь, пока глава отдела безопасности соизволит заговорить. — А диаметр его сужается, теперь он равен всего ста двадцати миллионам километров. Эфаналитики подсчитали, что к моменту, когда скорость роста БВ достигнет скорости света, его диаметр составит примерно двадцать тысяч километров.
— И наступит этот момент через год, — раздался сзади женский голос. — Добрый день, джентльмены.
Безопасники оглянулись. К ним подходила Забава Боянова, которой можно было издали, дать не больше тридцати лет. Впрочем, признался себе Ратибор, и вблизи тоже.
— Если ваш БВ будет мчаться в том же направлении, — продолжала председатель СЭКОНа, — то, несмотря на снижение скорости, он воткнется в Систему, а вы уже видели, на что он способен. Что вы собираетесь предпринять в связи с этим?
— Конкретные меры зависят от конкретных советов ученых, проговорил наконец Железовсквй, попытавшийся проникнуть мысленным вэором в пси-сферу женщины, — а не от общих теоретических построений. Да, ты права, наверное, это возвращается Конструктор, чужане косвенно подтвердили твой прогноз, назвав БВ следом «пересадки», но время у нас еще есть. Необходим полный объем информации по Конструктору, чтобы подготовиться к его приходу, когда он выйдет из нынешнего «потустороннего» состояния. Работать по нему будет кобра-один отдела Ратибор Берестов и команда Вакулы.
— Не теряйте времени, джентльмены. Конструктор — это настолько серьезный и опасный объект, что возвращение его по степени непрогнозируемой опасности сравнимо разве что с общегалактической катастрофой. Останки Марса тому свидетельство, а ведь тогда произошло всего лишь рождение младенца. Возвращается же спустя сто с лишним лет сверхсущество, психика, этика и мораль которого настолько далеки от человеческих, что даже провал между этикой и моралью людей и негуманоидов вроде чужан или орилоунов, гораздо меньше, чем пропасть между нами и Конструктором.
Железовский засопел, но промолчал. Боянова оценивающе посмотрела на Ратибора, в голосе ее прозвучало сомнение:
— Молодой человек, сколько вам лет?
— Двадцать девять.
— А как долго вы работаете в отделе?
— Три года.
— Он с девятнадцати в аварийно-спасательной службе, буркнул Железовский. — С двадцати двух — в погранслужбе, закончил Брянский политех по специальности оргтехнология, так что опыта ему не занимать. Кстати, спасение «Чернавы» — по сути его заслуга.
Боянова с новым интересом взглянула на Берестова, стоявшего с непроницаемым видом.
— Что касается опыта, то, как сказал Генри Шоу, «Опыт увеличивает нашу мудрость, но не уменьшает глупости». Вы согласны, молодой человек?
— Вполне, — невозмутимо ответствовал Ратибор.
— Что ж, попробуйте поиграть в эту игру, хотя Конструктор — игрок непредсказуемый.
— Человек тоже непредсказуем, — сказал Железовский с неодобрением и вызовом, причины которого Ратибор не понял.
Боянова не ответила, все еще рассматривая Ратибора. Лицо ее стало задумчивым, возраст проступил на нем более отчетливо.
— Так это вы, стало быть, герой истории с «Чернавой»? Я не сразу связала фамилию Берестов с фамилией того парня. Пожалуй, этот факт биографии говорит кое о каких задатках, осталось только реализовать их. Один — ноль в пользу вашего выбора, Аристарх. Вот что я вам посоветую, молодой человек: прежде, чем начать изучение предыстории Конструктора, изучите историю наших отношений с чужанами, это очень полезная история и весьма поучительная. А потом найдите проконсула Габриэля Грехова и побеседуйте с ним, он многое может поведать о Конструкторе.
Ратибор вспомнил спутника Анастасии: того тоже звали Габриэль. Похоже это он.
— Найти его непросто, хотя он и работает в синклите старейшин ВКС, но этот человек вам необходим.
— Я знаю, как его найти, — сказал Ратибор.
Боянова подняла брови, однако выражать сомнение вслух не стала.
— Начинай самостоятельно. — Бас Железовского был почему-то мрачным. — Код запроса по Конструктору введен в твой инк. Вечером зайдешь.
Ратибор кивнул, попрощался и, не оглядываясь, пошел к лифту, унося в памяти два разных взгляда двух разных людей, одинаково сознающих ответственность своей работы.
Перенесясь с базы в Управление и открыв свой служебный модуль, сохранивший древнее бюрократическое название кабинет, он сел за стол, привычно развернул приставку инка, и вдруг память оживила перед ним картины происшествия на «Чернаве» четырехлетней давности.
Он тогда возвращался из первого своего самостоятельного кенгуру к звездам Ориона, как гриф-специалист первого класса, и втайне был горд тем, что его оценили в Управлении — как раз накануне полета пришел вызов из кадровой комиссии с предложением перейти в отдел безопасности. У него были в запасе еще два дня на размышления, хотя про себя он уже решился на переход к безопасникам, однако Ратибор не привык торопиться на поворотах судьбы и отложил визит в отдел до тех пор, пока не кончится срок отдыха.
Наутро Карелия пригласила его на прогулку по ксенопарку — первому в истории Земли заповеднику внеземных форм жизни, где она работала ксенобиологом (познакомились они на четвертом курсе Брянского политеха), естественно, Ратибор не мог отказаться, да и не хотел. Во-первых, ему было по-настоящему интересно, несмотря на то, что некоторые виды животных он ловил сам; во-вторых, до официального открытия парка должно было пройти не меньше месяца; а в-третьих, Карелия пообещала показать нечто «жутко необыкновенное».
Парк с несколько необычным для данной местности названием «Чернава» располагался в бывшей пустыне Такла-Макан на границе с отрогами Куньлуня. Встретились у служебного входа. Карелия была возбуждена и весела, что всегда превращало ее в девочку-школьницу. Ратибора автомат входа пропустил так безропотно, будто пограничник был директором парка.
Часа два Карелия водила будущего аса-безопасника по гигантскому парку с его экозонами, отгороженными не только от будущих посетителей, но и от земных природных условий невидимыми силовыми мембранами. Время пролетело незаметно, Ратибор рассматривал обитателей экозон с таким любопытством и непосредственностью, что Карелия ни с того, ни с сего поцеловала его на виду у сотрудников парка, на что он сам, правда, не обратил внимания. А потом она с торжественным видом подвела его к необычному широкому зданию в форме конуса со срезанной вершиной, от стен которого отходили толстые контрфорсы. По диаметру здание было никак не меньше километра.
— Это наша главная достопримечательность, — с гордостью сказала Карелия. — Дом для монстрозавра. Слышал о таком?
Разумеется, Ратибор слышал.
Популяция монстрозавров была обнаружена не на планете, а на звезде, тип которой был определен учеными, как «коричневый карлик». Что такие остывающие звезды — диаметром с Юпитер или чуть больше и с температурой поверхности до четырехсот-семисот градусов — могут существовать в природе, было предскано специалистами-астрофизиками еще в двадцатом веке, но лишь недавно, лет двадцать назад «коричневые карлики» были обнаружены в старых шаровых звездных скоплениях. «Коричневый карлик», давший жизнь монстрозаврам, был обнаружен в шаровом скоплении М 13 в Геркулесе, в двадцати трех тысячах световых лет от Солнца, так что эти твари представляли самый дальний из всех открытых очагов жизни. Мало того, это были единственные представители совершенно особого класса так называемых «альтернативных биологий» — класса «некристаллических биометаллов». Уничтожить монстрозавра можно было, наверное, только с помощью ядерного взрыва.
— Как же вам удалось доставить их на Землю? — спросил Ратибор, насытившись созерцанием пары чудовищ, похожих на баранки, обросших «головами летучих мышей». Размеры зверей были невелики — метров по сорок в поперечнике, но энергией они были накачены чудовищно, представляя по сути живые термоядерные реакторы. Ратибор насчитал шесть симметрично расположенных «летучих мышей», — наросты действительно напоминали головы этих земных млекопитающих, особенно ушами с невообразимо сложным рисунком перепонок, — и подумал, что сверху монстрозавры напоминают головку цветка.
— Их доставил на Землю драйвер-прима Даль-разведки Савва Баренц, — спохватилась Карелия, увлеченная зрелищем, как и гость. — Подробностей я не знаю, но, по-моему, он герой.
— Возразить не рискну, — хмыкнул Ратибор. — Что-то они малоактивны. Вы все домашние условия соблюдали?
— Почти все: сила тяжести — сто «же», температура поверхности — пятьсот сорок по Цельсию, атмосфера — из паров металлов и металлоидов, излучения — от микроволнового фона до гамма. Не стали только воспроизводить плотный поток нейтрино. С тех пор, как их доставили сюда, они практически все время спят.
— А что говорят биологи?
Карелия пожала плечиком.
— Идей много, но изучение зверей топчется пока еще на стадии толкований, а не точных знаний. Я, например, считаю, что без нейтринного фона из спячки они не выйдут. Лишь дважды мы наблюдали их вспышечную активность, и то не долго. Вот этого красавца в зеленоватой броне называют Панас, а второго, с серебристым отливом — Ната, хотя кто из них мужчина, а кто женщина-неизвестно. Ну, что, понравились?
Ответить Ратибор не успел.
Один из монстрозавров — Панас вдруг окутался короной электрических разрядов и… бросился на свою «подругу». Громовой удар, водопад гигантских молний, — люди зажмурились от ярчайшего режущего света. А в вольере, если так можно было назвать огромный километровый «аквариум» с потолком, имитирующим небо «коричневого карлика», продолжала развиваться вакханалия огня и грома. Из-за частых вспышек, бьющих по глазам, почти ничего невозможно было разглядеть, но все же Ратибор понял, что это не игра зверей и не проявление агрессивности самца, решившего сожрать свою самку, а нечто другое.
— Господи! — ахнула, бледнея, Карелия. — Они же поубивают друг друга! Я в аппаратную, жди здесь. — Она убежала.
Такую и запомнил ее Ратибор: растерянную, испуганную, живущую уже той бедой, что пришла нежданно-негаданно, все же нашедшую в себе толику внимания и щедрой нежности, чтобы на бегу ободряюще улыбнуться Ратибору…
Буйство электричества и плазмы за прозрачной стеной вольеры внезапно прекратилось. Повернувшийся к стене спиной, чтобы не ослепнуть, Ратибор оглянулся и не поверил глазам: вместо двух монстрозавров над металлической почвой парила жуткая фигура, казалось, целиком состоящая из одних гигантских «мышиных голов». Эта фигура скользнула к противоположной стене своей тюрьмы и с ходу ударила по ней рекой сиренево-голубого пламени. Стена, способная выдержать любой удар электромагнитного излучения, все же не смогла выстоять против выпада монстрозавра (как потом выяснил Ратибор, это была струя антиматерии), и, хотя часть пламени отразила, часть поглотила, но через минуту покрылась язвами аннигиляции и протаяла. Монстрозавр, окруженный сиянием и дымом, выплыл наружу. Навстречу ему ринулась машина аварийной службы — ребята просто не знали, что делать, — и исчезла в радужной вспышке света. Еще один куттер свалился на зверя откуда-то сверху и тоже превратился в полотнище лилового огня. И только тут Ратибор опомнился и принялся действовать, стараясь не думать, где в этот момент находится Карелия.
Он еще при подходе к жилищу монстрозавров заприметил неподалеку пирамидальную башню грузового метро и прозрачно-туманный столб орбитального лифта; обычно их строили рядом, как транспортные узлы разных масштабов, подчиненные одной цели — оперативной переброске грузов с межзвездного уровня на планетарный и обратно. Необходимо было любым путем заманить сросшихся в одну особь монстрозавров к метро и попытаться выбросить их из Системы по «струне» мгновенной масстранспортации.
Решение созрело мгновенно: если даже в земной атмосфере с температурой, отличающейся от абсолютного нуля на триста градусов, монстры жестоко мерзли, вынужденные тратить огромную энергию на разогрев тела, то стоило попытаться попугать их холодом, близким к холоду космического пространства. У Ратибора не было рации и он не находился на поддежуривании, когда все члены группы замыкаются в сети компьютерной связи и готовы по первому зову прийти на помощь, поэтому полагаться мог только на себя. Он рванул по дорожке к стоянке легкого транспорта, завладел четырехместным пинассом, за минуту достиг той зоны парка, где под куполом были воссозданы условия одной из ледяных планет типа Плутона, и, ничего не объяснив персоналу «теплицы», в режиме оптимайзинга — когда обостряются все чувства и реакция организма превосходит реакцию любого нетренированного человека, погрузил в пинасс два баллона с жидким гелием.
Самым трудным делом оказалось закрепить баллоны в кабине аппарата, но Ратибор справился и с этим, разбив блистер, и подлетел к жилищу монстрозавра в тот момент, когда чудовище довершало разрушение здания: клубы дыма, пыли, струи щебня и осколков стен скрыли под собой ландшафт на площади в три квадратных километра! Гул, грохот, шипение и треск заполняли окрестности, будто здесь вдруг началось извержение вулкана.
Ратибор отыскал монстра по характерным вспышкам и фонтанам огня и с внезапно проснувшейся ненавистью открыл вентиль баллона. Струя жидкого гелия под давлением в триста атмосфер вонзилась в тело неземного животного, взрывообразно превращаясь в газ. Белое облако мгновенно сконденсировавшегося тумана и газа накрыло зверя с головой. Он замер, прекратив искриться электрозарядами, потом вдруг со свистом метнул сквозь облако огненный пунктир антиматерии — разряд прошел всего в пяти метрах от машины пограничника — и с ревом двинулся прочь, круша все, что попадалось на пути.
Ратибор гнал его к метро, увертываясь от чудовищных молний и аннигиляционных струй, с яростью шепча: получай! Получай, гад! На еще, получай!..
Жидкий гелий, способный просачиваться даже в отверстие размером в одну молекулу, покрыл корпуса баллонов и попал внутрь кабины пинасса, но Ратибор, несмотря на угрозу обморожения рук, бросил машину, лишь загнав монстрозавра на стол орбитального лифта — в ворота метро зверь не полез, — и включил стартовый толкатель. Молодой оператор лифта вовремя сообразил, что надо делать, и успел сообщить наверх, на орбитальный комплекс, какого рода «груз» к ним запущен…
Ратибор очнулся, тронул кнопку витейра — объемного фото на стене, полюбовался изображением Карелии, протягивающей к нему руки, и хмуро бросил в зрачок инка на столе:
— Прошу дать интенсионал по коду «АА» и всю научную информатуру сопровождения.
— Выполняю, — ответил инк вежливо.
…И словно в ответ Конструктор вдруг передал в эфир отрывок из песни, одной из тех, что записал для него Грехов. И ушел. И во всем мире остался лишь этот печальный звук — тонкий и нежный, хватающий за душу, замирающий человеческий голос…
Ратибор задумчиво снял эмкан, выключил аппаратуру. Он был потрясен. Конечно, он родился гораздо позже описанных событий, когда сверхоборотень из споры превратился в Прожорливого Младенца и, наконец, в сверхсущество, прозванное звездным Конструктором, а затем, поглотив треть массы Марса, покинул Солнечную систему и Галактику вообще. На Марсе Ратибор бывал несколько раз и, конечно же, знал причину его необычного вида, однако не знал всей информации, достаточно неординарной, чтобы заработали эмоции и воображение. Да и кого могло оставить равнодушным рождение представителя палеоразума, жившего в эпоху, когда еще не существовало ни звездных скоплений, ни самих звезд?! А еще Ратибор был поражен безрассудной смелостью тех, кто захватил спору сверхоборотня (километровое «яйцо»!) и перенес ее в Систему, поместив на Марсе (как это они не «додумались» опустить ее на Землю?!). Мужество, отвага и самоотверженность тех, кто пытался установить контакт с родившимся исполином, были уже вынужденными. Правда, Ратибор не хотел осуждать и пограничников, первыми встретивших рой спор Конструкторов в космосе, никто из них не мог предугадать последовавших затем событий.
После ухода Конструктора из Солнечной системы люди не сразу вздохнули спокойно. Многие специалисты-ксенопсихологи сомневались в желании бывшего Прожорливого Младенца покинуть местный уголок пространства, но они, к счастью, оказались неправы.
Ратибор восстановил в памяти основные моменты истории, происшедшей более ста десяти лет назад.
Конструктора, вернее, его спору, прозванную сверхоборотнем, обнаружили сначала на Юлии, второй планете системы гаммы Единорога, потом на планетах альфы и дельты Орфея, а сумели захватить только возле гаммы Суинберна, в трехстах парсеках от места обнаружения, когда спора успела похитить около двух десятков человек, пограничников и первоисследователей. Почти год ее продержали на Марсе, пытаясь понять, что это такое, и вступить с ней в контакт, пока замначальника тогдашнего отдела безопасности, еще не разделенного на два сектора — наземный и космический, Грехов не слетал на Тартар и не упросил «серого призрака» посмотреть на яйцо «оборотня». «Серый призрак» — представитель разума, на миллион лет обогнавшего человечество, согласился помочь людям и смог разгадать тайну «охотника за интеллектами», но и после того спора оставалась на Марсе еще полгода, пока вдруг не проснулась от спячки и не проросла. И родился Прожорливый Младенец Конструктора, использующий в качестве строительного материала своего тела горные породы Марса.
За три месяца он съел треть планеты, не отвечая на призывы землян и отчаянные их попытки обратить внимание исполина-«младенца» на опасность его аппетита для древней планеты, только что освоенной людьми. И ушел, разворошив человеческий муравейник, далекий от всего, что волновало и тревожило людей.
Крейсеры погранфлота, укомплектованные группами специалистов Института внеземных Культур, настигли его уже на границе Галактики, когда он догнал отряд спор своих собратьев в количестве семи особей — две исчезли бесследно — и пытался оживить их, заставить развиваться. Однако сделать это ему не удалось — то ли не хватало знаний, опыта и навыков «акушера по-конструкторски», то ли споры утратили жизнеспособность: одна из них взрывается, еще три сцепляются друг с другом и превращаются в сверхплотный ком материи, нечто вроде «черной дыры», а оставшиеся просто разваливаются на куски, каменно-металлические обломки. Целый месяц после этого малыш-Конструктор мчался рядом с останками неродившихся своих братьев, словно оцепенев от горя и отчаяния, не отвечая на постоянную сигнализацию и призывы землян, потом стал трансформироваться, менять форму, будто примеривал оптимальный вариант для той цели, которую поставил перед собой.
Уходил он из Солнечной системы в форме черно-фиолетового конуса с диаметром основания около трех тысяч километров, на гладком торце которого вырос «кипящий» горный пик высотой в пятьсот километров, а удалившись от Солнца на несколько световых лет, превратился в двойной конус, представляя собой по сути необычной формы планету — и по размерам, и по массе, разве что «планета» эта была разумным существом! Людей масштабы жизненных потенций космоса еще не перестали поражать, несмотря на встречи в Галактике с другими диковинными существами и формами жизни вроде тартарской, орилоухской и чужанской, поэтому исследователи все еще не теряли надежд на контакт с представителем палеоразума, контакт, переоценить пользу от которого было невозможно, однако После неудачной попытки оживления спор Конструктор пресек все поползновения землян сблизиться с ним, передав в эфир короткую — всего в шесть секунд — видеокартинку: алмазный грот, два человека в нем (это были, как потом удалось установить, Герман Лабовиц и Эрнест Гиро), один из них (Лабовиц) сказал: «Теперь курс — одиночество», — и все исчезло. А потом Конструктор начал перестраивать тело.
Сначала его двойной конус расщепился на пакет игл, которые образовали фигуру, похожую на ежа или головку одуванчика. Затем «еж» сплющился в блин, иглы превратились в короткие по сравнению с размерами «блина» шипы, и теперь «младенец» напомнил наблюдателям ракетку для настольного тенниса, причем рукоятка у нее длиной в тысячу километров выросла буквально за пять-шесть секунд, то есть скорость ее роста превысила скорость движения Солнца в пространстве! Волны разноцветного сияния обежали поверхность тела «ракетки», и Конструктор устремился прочь от мертвых спор, от своих несбывшихся надежд, постепенно ускоряя ход. Земные корабли попытались следовать за ним, но вынуждены были остановиться: вакуум в его «кильватерной струне» был так «взбаламучен», что начинали сказываться эффекты квантования пространства на макроуровне корпуса крейсеров, несмотря на мощную энергетическую защиту, не выдерживали изменений метрики и трескались! На Землю смог вернуться только один корабль из посланных трех, сняв экипажи двух других.
Когда специалисты на крейсерах наконец разобрались в физике явления, Конструктор уже затерялся во мраке межгалактических просторов, и догнать его не удалось. Путь его лежал вне всех известных звездных островов, галактик и их скоплений, образующих ячеистую структуру Вселенной, он возвращался точно в том же направлении, откуда появился, надеясь, вероятно, отыскать родину…
Ратибор походил по комнате, отметив, что наступил вечер, вернулся к столу и попросил киб-секретаря отпечатать то место из информпакета, где говорилось об изменении вакуума за кормой Конструктора, когда тот покидал Галактику. Спрятав карточку с текстом в карман, он внимательно оглядел себя, поправил прическу и направился к двери, пробормотав:
— Теперь курс — одиночество…
Железовский ждал его в операционном зале космосектора, напичканном молектроникой, аппаратурой «динго»[31], устройствами индивидуальной связи с компьютерами и пси-терминалом[32]. В этом зале, соединявшем компьютерной связью руководство службы безопасности и погранслужбы, СЭКОН и комиссии ВКС, дежурили начальники секторов, отделов и их заместители.
Ратибор молча подал комиссару-два белый листок пластпапира. Железовский также молча взял листок, снял эмкан персональной консорт-линии[33]. Эмкан съежился в бутон и упрятался в полированную плоскость дежурного стола, на которой иногда проступали какие-то схемы, рисунки, фигуры, быстро бежали строки бланк-сообщений и вереницы символов и цифр.
— Твое мнение? — пробурчал наконец Железовский, сдерживая в голосе громыхающие ноты.
— Похоже, это он, — сказал Ратибор. — Уж очень необычна физика явлений в обоих случаях, разительно необычна. Правда, еще более необычными мне казались выводы ученых типа: «Звезды — это случайный результат деятельности Конструкторов».
— Это не выводы ученых. — Железовский кивнул одному из пяти дежурных и направился к двери: когда-то Ратибор с удивлением узнал, что «человек-глыба» может ходить, как охотник и гимнаст — гибко, легко и раскрепощенно, несмотря на рост, массу и чудовищные мышцы. — Это информация «серых призраков». Непроверенная. Неординарная, если говорить честно, потому и пугающая ученую братию.
Они сели в лифт и через две минуты вышли из прозрачной решетчатой кабины у двери в кабинет комиссара-два. Вошли.
— По сообщению «серых призраков», — Железовский сел в кресло в «гостевом» углу кабинета, возле минибассейна с фонтанчиком, — наша часть Вселенной, так называемый «метагалактический домен», была полигоном для Конструкторов, где они экспериментировали со временем, многомерностью пространства, его геометрией, топологией, энергией… Ты читал что-нибудь по космологии? Тогда должен помнить, что наша Вселенная рождалась двенадцатимерной, а потом восемь измерений почему-то скомпактифицировались, сжались, превратились в одномерные «суперструны». Так вот не «почему-то», а именно потому, что это сделали Конструкторы. Что привело к фазовой перестройке вакуума и, очевидно, к гибели самих Конструкторов. Одному богу известно, как и где уцелели эти десять спор, из которых лишь одна смогла развиться во взрослую особь.
— Вставь в план работы… — Железовский остановил прозрачный взгляд на губах Ратибора, помолчал, решая что-то про себя. — Вставь в план посещение Марса и ксенозаповедника «Чернава». — «Человек-глыба» снова помолчал, словно ждал реакции от напрягшегося Берестова. — Я знаю, что там погибла твоя невеста, но побывать тебе в тех местах необходимо. В заповеднике обитает последний из уцелевших «серых людей», последний из чистильщиков, живший когда-то в симбиозе с Конструктором, вернее, с его спорой, со сверхоборотнем.
— Хорошо, — сказал Ратибор почти спокойно.
Железовский отвернулся.
— Я не думаю, что Конструктор — если только это наш повзрослевший «младенец» — вылупится из БВ в скором времени, может быть, он так и не сможет прошибить барьер того запределья, откуда пробивается в наш мир подобным способом, но мы не имеем права недооценить угрозы. Либо со стороны самого БВ, — ты уже видел, что может произойти со звездой, — либо от появления разумного сверхсущества, также способного управиться с любой звездой. Вполне вероятен вариант того, что нам придется устанавливать с ним контакты. А ты с этого момента не просто кобра, ты оператор РП[34]. СЭКОН мой запрос по этому поводу подтвердил… хотя у Забавы была другая кандидатура.
— Кто на подстраховке? — спросил Ратибор, чтобы скрыть замешательство; такого оборота событий он не ожидал. Подумалось, кто же этот второй? Мастеров в отделе много, кого же выбрала Забава? И почему? Впрочем, какая разница? Пусть дает этого парня на подстраховку. Берестову, конечно, хотелось, чтобы в паре с ним работал Макграт, комиссар знал об их отношениях, но Ратибор не возражал и против любого другого безопасника, все они проходили тестирование на психологическую совместимость и все были не менее надежны, чем кобра-один Берестов.
— Я на подстраховке, — каменно сказал, как отрезал, комиссар.
Берестов молча поднялся.
— Не возражаешь? — с внезапным интересом спросил комиссар-два.
— Нет. — Ратибор суеверно сплюнул через левое плечо.
Утром он долго решал, не позвонить ли Егору, расспросить о житье-бытье, но желание разобраться с визитом Насти пересилило, и он позвонил Макграту:
— Пол, ты давно анаешь Анастасию?
— Какую Анастасию? — сонный Макграт зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони. — Извини, что я в дезабилье…
— Демидову…
— А-а… Настю… давно. А ты разве не был знаком с ней до нашей встречи? Мне показалось…
— Видел мельком. — Ратибор не стал уточнять, где и при каких обстоятельствах он познакомился с Анастасией.
Макграт хмыкнул, взлохматил волосы на лбу.
— И ты из-за этого будишь меня среди ночи?!
— Уже давно утро, седьмой час, пора заряжаться и завтракать.
— Я поздно лег, так что мог бы еще спать и спать, тем более что не дежурю. А хорошая девочка, да, кобра Берестов? Понравилась? — Пол выставил ладонь вперед. — Все, все, не делай зверское лицо, больше не буду. Что тебя интересует конкретно?
— Знаю, что она эфаналитик ИВКа, и больше ни чего.
— Ее отец, Михаил Демидов, известный экзохимик, доктор наук, погиб несколько лет назад во время какого-то эксперимента. Мать — биолог, работает, по-моему, в ксенопарке «Чернава» в Такла-Макан. Ей двадцать три, не матери, конечно, не замужем, мастер спорта по теннису. Что еще?
— Где живет?
— Ну, брат, этого я тебе не скажу. Неужели задело всерьез? Ой, что-то не верится… — Пол снова выставил ладони вперед, заметив опасный блеск в глазах Ратибора. — Все, все, молчу, а то на нуль помножишь, ты способен. Ее адреса я и в самом деле не знаю, но Умник найдет тебе его в два счета. — Макграт помял лицо, хмыкнул, сказал с сожалением — Разбудил ты меня окончательно. Я слышал, ты получил какое-то новое задание от «глыбы»? Не хочешь взять в пару?
— Толку от тебя, — буркнул Ратибор. — Зная тебя, как облупленного, Аристарх решил подстраховать меня сам. Но дела хватит всем, попомни мое слово.
Макграт прищурился в усмешке, на Ратибора он не обижался никогда.
— Конечно, ты у нас известный ведун, маг и чародей, куда уж нам… Кстати, какое отношение к БВ имеют чужане?
— Никакого. А ты откуда знаешь о чужанах?
— Слухом земля полнится. Или я не кобра отдела безопасности? Ты вообще-то не очень радуйся, работать тебе придется с весьма необычным контингентом: чужане, «серые люди», «серые призраки»…
Ратибор невольно поднял бровь.
— Ну, у тебя и осведомленность. Прямая связь с бункером? Или, может быть, шеф дал нам одно задание параллельно?
Макграт засмеялся.
— А ты говоришь — никакого толку. Ну, все, побежал в душ, до связи. Вечером можем покидать мяч.
— Если освобожусь.
Виом погас. Ратибор задумчиво прошелся по комнате, поправил в сувенирной нише раковину с Орилоуха, добытую еще отцом во времена открытых орилоухских экспедиций, выпил на кухне любимого клюквенного морса, потом, размышляя о последних словах Пола, позвонил в отдел.
— Умника на линию, — сказал он дежурному.
Изображение в виоме сменилось: теперь вместо рыжеватого молодого человека («динго», конечно, видеофантом дежурного) появился плотный мужчина с лицом борца-профессионала — «динго» Умника, инка отдела, отвечающего за все его информационные и деловые связи.
— Прошу найти адрес Анастасии Демидовой, эфаналитика Института внеземных Культур.
Ответ поступил без задержки:
— Новосибирск, северный радиал, Лосиная Магистраль, сто сорок четыре — девяносто два. — Умник знал, кому из сотрудников отдела обязан выдавать информацию в полном объеме, и запросу не удивился.
— Уточните обычный распорядок дня ее работы и дни самостоятельного обучения.
Умник «задумался» на несколько секунд — с виду, конечно, как и «нормальный» собеседник-человек, хотя на самом деле по информсети связывался и беседовал в это время с компьютером ИВКа.
— Учебные дни вторник и четверг, начинает работу обычно с десяти утра и до трех дня по среднесолнечному, но в понедельник иногда выходит вечером. Если задание несложное, выполняет работу дома, по консортлинии. Расчетный зал три, кабина одиннадцать. Код личного информа: две тройки сто двадцать шесть эф две четверки.
— Спасибо. — отпустил Умника Ратибор, посмотрел на браслет: семь без трех минут. Институт внеземных Культур располагается в Копенгагене, там еще раннее утро, а Настя живет в Новосибирске, где уже одиннадцать часов, значит, она давно встала.
Он причесал волной падающие на шею волосы, облачился в обычный летний костюм: белые брюки и рубашку с коротким рукавом — все со встроенным кондиционированием, и «свистнул» такси. На путь до Брянского метро и на поиски Лосиной Магистрали в Новосибирске ему понадобилось всего полчаса. Без пятнадцати двенадцать по местному времени (без четверти восемь по среднесолнечному) по указке центрального жилищно-эксплуатационного инка Новосибирска он посадил пинасс на лужайке возле дома, где жили Демидовы.
В эпоху свободной миграции городов архитектурные ансамбли жилых зданий представляли собой непрерывно обновляющиеся, трансформируемые геометрические фигуры, подчиненные основной идее местного архитектора ландшафта. Квартиры-модули таких домов со встроенным инженерно-бытовым обеспечением и генератором формы могли перемещаться и подстыковываться к любому ансамблю, если ее владельцу казалось, что он не нарушает гармонии сложившегося облика дома, если он не возражал против изменения формы квартиры. Со стороны казалось, что ансамбли — живые существа, потому что не было мгновения, чтобы какая-то из квартир не улетала прочь, а ее место тут же не занимала бы другая. Ратибору города всегда напоминали горы живой хрустально-алмазной пены, пузырьки которой лопаются и теснят друг друга. Однако, несмотря на текучесть форм и периодические приливы и отливы урбано-экологии древние центры культуры, в том числе и Новосибирск, не потеряли своего значения. Как и сто лет назад, и двести, и пятьсот, коренные жители крупных городов с гордостью именовали себя: «мы, москвичи!», или «мы, киевляне!», или «мы, новосибирцы». А мы брянские, волки дебрянские, сказал про себя Ратибор, вспоминая поговорку деда. Тоже, однако, звучит неплохо…
Дом, в который была списана квартира Демидовых, напоминал ажурный сросток кораллов с перламутровыми переливами отдельных блоков-«песчинок».
Девяносто второй квартирный модуль, способный к самостоятельному путешествию в любую точку земного шара, имеющий штуцерные устройства для подключения к любому дому, венчал северную «ветвь» коралла на высоте тридцати метров. Лифт за минуту доставил гостя к стыку трех «кристаллов»-квартир, и Берестов позвонил.
Дверь открылась с мелодичным «входите, пожалуйста».
Из гостиной навстречу Ратибору вышла удивленная Анастасия в легком пушистом халатике с оранжевым эмканом «оракула» домашнего расчетчика в руке.
— Вы?!
— С большой степенью вероятности, — поклонился Ратибор, принимая официально-вежливое «вы», как линию поведения. — Извините, что без предупреждения.
— Проходите, я сейчас. — Анастасия, смутившись, нырнула в одну из комнат, откуда донесся ее голос. — Завтракать будете?
— А откуда вы знаете, что я еще не завтракал? — Ратибор прошел в просторную гостиную, отметив про себя, что квартира Демидовых похожа на его квартиру, как две капли воды. Мебель и пространственное оформление в таких квартирных модулях были конформными, то есть подстраивались под мысли и эмоции хозяев через «домового» — бытового компьютера. Обстановка и убранство комнат квартир Анастасии и Ратибора отличались мало, что говорило о совпадении их вкусов.
Две стены прозрачны, как и часть потолка, возле третьей — стойка «домового», столик со стопками белых, черных и зеленых карточек со стилонабором, с трансформируемым проектором и сувенирным эмканом консорт-линии, два кресла; четвертая стена — по сути фасад кристаллобиблиотеки с нишей телеинформа. На полу — нечто вроде шкуры белого медведя.
Утопая по щиколотку в «шерсти медведя», Ратибор прошел к столику и наклонился над стереофотографией: Анастасия Демидова в невообразимом костюме, взявшись за руку неулыбчивого молодого человека, парит на фоне лунного пейзажа. Цвет волос у нее на фотографии отличался от настоящего, да и разрез глаз казался иным, но несомненно это была Настя.
— Нравится? — спросила неслышно вошедшая хозяйка. Она уже переоделась в играющее огнями платье (модель «северное сияние»), и смотрела на гостя со смешанным выражением ожидания, любопытства, смущения и вызова.
— Смотря к чему относится ваш вопрос, — ответил Ратибор. Где это вас фотографировали? Второй селенопарк?
— Не меня. — Анастасия засмеялась, увидев, какое впечатление произвели ее слова на гостя. — Это мои отец и мать. Снимку более четверти века. Честно говоря, я вас ждала, Ратибор. Сама не знаю, почему. Сядем?
Они сели в конформные, прилаживающиеся к седоку, кресла. Кухонный киб, приземистый и смешной, похожий на лемура, притащил поднос с кофе и слоеными тостами, прощебетал привычное «приятного аппетита», Анастасия первой взяла чашку.
Посматривая друг на друга, выпили по чашке ароматного кофе по-сибирски: молоко, холодное, как лед, — отдельно, сахар в виде прозрачных, лопающихся на языке шариков — тоже отдельно. Пока пили, четырежды срабатывал виом: звонили подруги Анастасии, загорелые до черноты молодые люди, знакомые и приятели по работе. Длилось это до тех пор, пока хозяйка не скомандовала «домовому» отвечать, что ее нет дома. Потом киб уволок пустой поднос обратно на кухню.
— А почему вы меня ждали? — пробормотал Ратибор, почувствовав непривычное расслабляющее действие уюта этой комнаты в сочетании с дразнящей красотой хозяйки. Он не жалел, что направился сюда для выяснения тянувшегося вторую неделю «хвоста загадок», однако начинать с профессиональных вопросов не хотелось.
— Потому что вы не тот человек, который оставляет решение непонятного на потом. — Анастасия улыбнулась. — А вам ведь многое кажется непонятным, правда? Кто такой Габриэль? Почему мы с ним просили вас быть осторожным? Откуда мы знали, что вам придется работать в погранзоне?
— Пожалуй. — Ратибор вытянул ноги, и кресло услужливо подставило под его руки подлокотники. — Откровенно говоря, вы меня озадачили, хотя недомолвок я не люблю. Но меня мучает один вопрос: почему-то все время кажется, что я знаю вас давно, гораздо раньше той встречи, где Гордей Вакула представил вас как эфаналитика ИВКа.
— О, да. — Глаза девушки потемнели, лицо стало серьезным. — Вы правы, гораздо раньше. Пять лет назад. Моя мать работала в то время в ксенопарке «Чернава» в Такла-Макан, а я прилетела к ней на открытие парка. А потом взбунтовались монстрозавры…
Видимо, Ратибор не смог сохранить хладнокровие, потому что Анастасия запнулась. Пауза затянулась.
— И вы там оказались в тот самый момент? — пробормотал он наконец, овладев собой.
Анастасия кивнула.
— Если бы не ваше появление — вряд ли мы сегодня разговаривали б с вами. Мне было девятнадцать, а в юности первое впечатление всегда основано на эмоциях. Не влюбиться в вас было невозможно. — Она снова улыбнулась; лукавство, смущение, задор и предостережение странно смешались в этой улыбке, придающей лицу девушки с бровями-крыльями неповторимый колорит свежести, нежности и чистоты.
— Не знаю, какое впечатление произведут на вас мои слова, но вы тогда действительно стали моим кумиром. — Признание почему-то прозвучало, как перед расставанием: затаенно грустное и сожалеющее, будто Анастасия знала, что будущего у них нет. Может быть, она знала и о Карелии? Наверное, знала…
— А теперь? — спросил Ратибор, выплывая из легкого нокдауна, чтобы хоть что-нибудь сказать.
— Теперь? — Анастасия засмеялась, однако в ее смехе почудилась Ратибору нотка растерянности, вдруг заставившая его поверить в то, что это не розыгрыш и не кокетство красивой женщины.
— С тех пор прошло много лет, а вы почти не изменились, мастер. Такие вот дела. Есть еще вопросы не по существу?
«Это ситуация!» — подумал Ратибор, пытаясь сохранить достойный положению вид. Он был ошеломлен и, несмотря на весь свой опыт и богатый пси-тренинг, далеко не сразу смог преодолеть замешательства от внезапного признания Анастасии.
— Вопросы есть. — Ратибор откашлялся. — Хотя в ответ могу признаться, что таких разговоров не планировал и не ждал. У меня предложение: не хотите сопроводить меня в ксенопарк? Нужно повидаться с… одним серым приятелем.
Анастасия не удивилась, словно знала, о чем идет речь.
— Хочу. Только мне надо переодеться, ваше желание предугадать сразу я не смогла. — Она выпорхнула из кресла, так, что вихрем взметнулась юбка, открыв сильные стройные ноги, и умчалась в спальню. И в это время в прихожей звякнул входной сигнал. Ратибор приготовился к шутливой фразе: «Вы ошиблись квартирой, сударь», — и проглотил язык. В гостиную вошел тот самый таинственный «вещун», который сопровождал Анастасию во время визита к Берестову.
— Весьма кстати, — сказал Ратибор, почти не кривя душой; встал навстречу. — Вы Габриэль… э-э, простите? Грехов?
— Завидная память, — буркнул новый гость; по-видимому, ирония в его речь была вложена изначально. — Рад, что вы живы. — Он повернулся и прошел к двери в спальню, позвал, — Стася.
— Она переодевается, — вежливо пояснил Ратибор.
Габриэль собрался войти, поднял руку, но что-то в словах Берестова заставило его оглянуться. Некоторое время они смотрели друг на друга, словно оценивая соперника.
Теперь Ратибор мог разглядеть Грехова детальней: рост сто семьдесят пять, то есть на полторы головы ниже, и развит обыкновенно, но в каждом движении — скрытая сила; лицо смуглое, тонкое, нервное, и в то же время неподвижное, лишь глаза-черные, глубоко упрятанные — вспыхивают изредка мрачным огнем или усмешкой и оживляют «каменный ландшафт» лица. Серьезный парень и сильный, несмотря на видимую хрупкость. Судя по росту и сложению, весить он должен никак не больше семидесяти, почему же шаг его в таком случае намного тяжелее?
В душе на мгновение шевельнулось сосущее холодное чувство: не страх, нет, — ощущение дискомфорта, порожденное загадочной неординарностью незнакомца.
Распахнувшаяся дверь спальни освободила Ратибора от роли ведущего. Вбежала Анастасия, одетая в белые шорты, — блузон и сандалии с ремешком, обвивающим ногу до колена.
— Ли? Вот совпадение! Мы говорили о тебе. Ратибор хочет…
— Я знаю, — перебил девушку Габриэль. — Ты мне нужна.
— Сейчас? Я обещала…
Габриэль мельком взглянул на Ратибора.
— Это надолго?
— Ну… не знаю. — Анастасия тоже взглянула на Берестова. — Час, полтора… Что-то случилось?
— Это терпит. Через полтора часа встречаемся в институте, возьми у своего Сахангирея время, кое-что надо посчитать.
Габриэль, не оглядываясь, вышел. Наступила пауза: хозяйка и гость смотрели на закрывающуюся дверь, потом обменялись взглядами.
— Он всегда такой… воспитанный? — спросил Ратибор.
— Не надо, — тихо проговорила Анастасия. — Не надо о нем… так. Ты же не знаешь ничего.
— Кто-то обещал мне рассказать о нем все. Он твой муж?
На «ты» они перешли незаметно друг для друга.
Анастасия закусила губу, нахмурилась.
— Какое значение это имеет? Идем. Я почему-то начинаю волноваться… обычно Ли… — не договорив, она крикнула «домовому»: — Мы ушли, — и первой шагнула за порог.
Ксенопарк в Такла-Макан, занимавший к настоящему моменту площадь в четыреста квадратных километров, жил своей жизнью, регулируя хорошо организованные потоки посетителей, и на первый взгляд ничего в нем не изменилось с тех времен, когда Ратибор имел счастье прогуливаться по парку с Карелией. Новые зоны обитания инопланетных животных хотя и появились, но вписались в ландшафт парка незаметно, да и разглядеть их особенности можно было только вблизи. А еще на территории заповедника иных форм жизни отсутствовала «вольера» монстрозавра. На ее месте Ратибор обнаружил на металлической граненой колонне десятиметровую глыбу диабаза, срезанную и отполированную с одной стороны, — памятник погибшим здесь работникам парка. Анастасия ничего не сказала спутнику, когда он в числе других посетителей простоял в молчании возле колонны несколько минут, только вздохнула, искоса посмотрев на него. Но как бы ни был Ратибор занят своими мыслями, все же успел заметить, что в отличие от него печаль Анастасии имеет другую причину.
В центр обслуживания заходить не стали, Ратибор решил воспользоваться услугами информа, полосатые столбики которого попадались изредка на перекрестках аллей. Но Анастасия, поняв намерения безопасника, потянула его за рукав.
— Я знаю, где содержится ваш «серый приятель», это минут десять на моноре.
Берестов остановился.
— Знаете, ваша осведомленность перестает быть забавной. В мистику я не верю, значит, остается прямая информация. Откуда вы, сотрудник вычислительного центра Института внеземных Культур, и ваш друг или муж Габриэль, знаете о том, чем занимается в данный момент погранслужба и отдел безопасности?
— Я знаю об этом постольку, поскольку знает Габриэль, а он… Догадываетесь, кто он?
— Какое это имеет значение? Кем бы он ни был, он не сотрудник отдела и не должен иметь прямого доступа к интроинформации.
— Он проконсул синклита старейшин ВКС и знает все. — В голосе Анастасии было столько убежденности, что Ратибор возражать не решился. — А знаете, сколько ему лет?
— Лет пятьдесят, — прикинул Ратибор. — Может быть, пятьдесят пять. Ну и что?
— Ему сто пятьдесят два года. Неужели вы не изучили материал по Конструктору? Ведь Габриэль Грехов один из тех, кто участвовал в поиске, захвате и исследовании сверхоборотня — споры Конструктора.
— А о моем задании вам тоже сообщил Грехов? — саркастически осведомился Ратибор.
— Он знал об этом задолго до того, как заварилась вся эта каша с БВ. Не знаю, как, но он способен предвидеть будущее, и еще ни разу не ошибся. Вам еще придется консультироваться с ним… если он захочет, конечно. Однако более ценного источника информации по Конструктору не существует.
— Посмотрим. — скепсис Ратибора не уменьшался, но спорить ему не хотелось. — Я считал, что свидетелей тех событий уже давно нет, шутка ли — прошло более века! Но если это правда…
— Розыгрыш! — рассердилась девушка. — Мы идем наконец смотреть «серого» или нет? В нашем распоряжении остался только час.
Ратибор поцеловал пальцы Анастасии и усадил в кабинку монора. Вскоре они вышли перед аркой с видимыми издалека мигающими зелеными шарами, под которыми при приближении к ним появлялось струящееся туманное полотно с текстом характеристики живущих здесь обитателей.
«Псевдосапиенс», «серый человек», последний из представителей реликтовой формы жизни, — прочитал Ратибор. — Место обитания неизвестно. Обнаружен вместе со спорой реликтового разума сто двенадцать лет назад. Возраст — около трех тысяч лет. Фитофаг. Энергетически независим. Метаболизм отсутствует. Эмоциональные проявления слабые, парадоксальные. Может быть опасен независимо от обстоятельств. Контакт запрещен.
— Не понял, — произнес Ратибор, недоуменно перечитывая табличку. — То есть как это отсутствует метаболизм? Каким образом у живого существа может отсутствовать обмен веществ? Он что же, не питается совсем? А если питается, то куда девает отходы?
— «Серые люди» способны питаться чем угодно, от металлов до электромагнитного излучения, и отходов у них не бывает. Вообще-то здесь написано не совсем точно, — покачала головой Анастасия. — У них практически отсутствует лишь катаболизм[35], анаболизм же хотя и в малых масштабах, но есть. Их биология основана на металлоорганике и холодном ядерном катализе.
— Откуда вы это знаете? Вы же не биолог.
Анастасия пожала плечами.
— Разве все решает образование?
Ратибор хмыкнул, с растущим интересом осмотрелся.
В этом уголке парка посетителей почти не было, лишь изредка проносились стайки детей в сопровождении воспитателей, да и то лишь для того, чтобы прочитать описание здешнего обитателя, да напиться соку в автомате. Ратибор, взволновавшийся по неизвестной причине, взглядом испросил у спутницы разрешения и шагнул под арку.
Обиталище «серого человека» ничем не напоминало внеземные пейзажи, присущие другим зонам парка: зеленая лужайка с ручьем, буковая рощица, шпалеры кустарника выше головы человека, отграничивающие квадрат территории, посреди лужайки — небольшой куб строения с пирамидальной крышей, без окон, с одной дверью. «Серого человека» нигде видно не было.
— Бедновато, — пробормотал Ратибор, останавливаясь и пробуя рукой возникшее упругое препятствие между двумя стенами кустов; высота силового заграждения схода доходила до плеч.
— «Серым людям» не нужен специальный бокс, они приспосабливаются к любым условиям.
Берестов покосился на Анастасию, выглядывающую из-за его спины, снова хотел спросить: «Вы-то откуда все это знаете»? — но передумал.
Они прошлись вдоль невидимой ограды, выглядывая единственного хозяина здешней райской кущи, однако все их усилия были тщетны, «серый человек» не появлялся. Остановились, разочарованные.
— Что будем делать? — спросила девушка, поглядывая на браслет видео — индивидуального информа, соединяющего в себе все виды обрабатывающей и выдающей информацию (компьютер, банк индивидуальных записей, часы, медицинский советчик) и коммуникационной (видеорация, приемники теле— и радионовостей) микротехники.
— А он здесь? — хмыкнул Ратибор. — Может, уже в медбоксе, на профилактическом осмотре.
— Должен быть дома, информатор сообщил бы, что его нет. А зачем он тебе нужен?
— Это военная тайна, — пробормотал Ратибор, не зная, что сказать; совет Железовского «пообщаться» с «серым человеком» пока не давал пищи уму. — Ну, если гора не идет к Магомету… — Он вдруг подпрыгнул, уперся ладонями в невидимое упруго-неподатливое нечто и перемахнул на ту сторону силового барьера. Тотчас же один из информаторов под аркой сменил зеленый цвет на алый и включил сирену.
— Что вы делаете?! — испуганно ахнула Анастасия, но Ратибор, не обращая внимания на поднятую автоматом тревогу, уже шел к жилищу «серого человека».
«Серый» вышел из своей непритязательной избушки, когда безопаснику осталось пройти шагов двадцать, — вышел и остановился, длиннорукий, весь обросший гладкой серой шерстью, с квадратно-конической головой, копирующей форму домика, в котором жил. Лицо — словно циферблат старинного прибора, безносое, со щелью рта и квадратными глазами без единого проблеска мысли. Ратибор замедлил шаг, потом остановился тоже. Автомат в это время выключил зудящую сирену, и наступила пугливая, вздрагивающая тишина.
Долго, около минуты, они смотрели друг на друга — землянин и «серый человек», чем-то похожий на йети — снежного человека, каким его изображали в старину. Ничего нельзя было прочесть на лице этого существа, некогда жившего в симбиозе с Конструктором, оно было не то, чтобы равнодушным, а вообще безжизненным, не имело выражения, как гладкая деревянная доска. И все же Ратибору показалось, будто в глазах «серого» мелькнул интерес. На ум пришло сравнение: в наглухо заколоченном пустом старом доме сквозь щель в ставне вдруг мелькнула сдвинутая занавеска и выглянул из окна кто-то притаившийся, настороженный и опасный.
— Осторожнее, он просыпается! — вырвалось у Анастасии.
В следующее мгновение «серый человек» в прыжке преодолел разделявшее его и Ратибора расстояние (метров десять!) и с ходу нанес удар несоразмерно длинной рукой, неестественно вывернув локтевой сустав. Уже метнувшись в сторону, Берестов вспомнил материалы вековой давности, которые успел прочитать: первая встреча людей с «серым человеком» началась точно так же — с драки! И точно так же — без всяких видимых причин.
Анастасия снова вскрикнула.
«Серый человек» развернулся всем корпусом и снова ударил — словно выстрелил, сначала одной, потом другой рукой. Второй удар едва не достиг цели, и по волне ветра у лица Ратибор почувствовал всю мощь этого массивного и одновременно исключительно ловкого и быстрого, не по-земному гибкого и резкого существа. Он увернулся и от третьего удара и от четвертого, все еще не пуская в ход свое знание приемов рукопашного боя, но так долго продолжаться не могло, «серый», как машина, продолжал наращивать темп и силу ударов, оставаясь с виду бессмысленно равнодушным, идиотски неуклюжим увальнем.
— Назад, за барьер! — раздался вдруг сзади чей-то голос.
От неожиданности Ратибор чуть замешкался и получил оглушающе звонкую затрещину — кулак «серого» задел висок. И все же сказался каждодневный тренинг: безопасник сделал сальто назад, приняв еще один удар по ногам, упал, перекатился, группируясь, вскочил и попытался заблокировать сыпавшиеся удары, и едва не закричал от боли — показалось, что «серый» сломал руку.
И вдруг ураган ударов стих. «Серый человек» остановился, словно его выключили, и посмотрел за спину Берестова. Тот попятился, не выходя из стойки, потом оглянулся. Сзади подходил Габриэль Грехов, пристально глядевший на «серого человека».
— За барьер, — глухо сказал он, не удостоив безопасника взглядом.
Ратибор неохотно повиновался. За прозрачной стеной силового ограждения к нему подбежала Анастасия, в глазах которой тревога боролась с гневом и презрением.
— Зачем вы это сделали?!
— Не знаю, — помедлив, ответил Ратибор, поглаживая плечо и локоть. Боль уходила толчками, повинуясь привычным командам аутотренинга, но на душе было скверно.
— Не думала, что вы так… безрассудны. Он же мог вас убить! Знаете, сколько он весит? Более двухсот килограммов!
— И все же интересно, откуда вы знаете такие подробности? — хмуро поинтересовался Ратибор, глядя, как Грехов ведет к дому ставшего послушным «серого человека».
— Это неинтересно. Мой отец работал с «серым» около пяти лет, изучая его кожу. Он хотел, чтобы и у человека была такая же.
У Ратибора что-то словно щелкнуло в мозгу. Он знал, что Андрей Демидов, отец Анастасии, занимался проблемой упрочнения человеческой кожи, но не знал, что ученый при этом пользовался материалами обследования «серых людей».
— Вы хотите сказать, что этот серый урод… непробиваем?
Анастасия отвернулась, не ответив.
Ратибор потерял интерес к происходящему, подумал вяло: как Габриэль узнал, что мы направляемся сюда? И каким образом он усмирил «серого»? У него что, гипнотизатор в кармане?..
Над лесом просвистел пинасс, на бреющем сделал круг над местом действия и сел возле застывших людей. Двое молодых людей в оранжево-черных комби работников ксенопарка выскочили из кабины.
— Что здесь происходит? — спросил один из них, на ходу вытаскивая из пуговки на плече усик антенны, а из кармана на предплечье плоский микрофон. Второй уже успел выключить поле ограждения и вошел в загон, приговаривая:
— А вот этого делать не стоит, написано же: посторонним вход воспрещен. Читать не умеете? Или захотелось… — Он не договорил, останавливаясь. — Черт возьми, это вы, учитель?
— Я, — обернулся Грехов. — Все нормально, Эдуард, можете возвращаться, ложная тревога. — Он сошел с лужайки на дорожку, миновал кустарник, пожал руки парням и бросил:
— Пойдем, Настя.
Анастасия посмотрела на Ратибора и, ни слова не говоря, догнала Грехова. Двое работников парка молча смотрели, как они удаляются и садятся в монор. Ратибор спохватился, сказал: «Извините», — и направился следом.
Грехов вдруг остановился, поджидая его, глянул исподлобья:
— В советах вы не нуждаетесь, насколько я вижу, но тем не менее рискну дать совет: рискуя собой, не рискуйте делом. Пояснить?
— Боже сохрани! — пробормотал Ратибор. — Вы так добры…
— Опоек[36]. — с неожиданной добродушной грустью сказал Грехов, обращаясь к Анастасии. — Он еще не научился отделять зерен от плевел. Может быть, ты поможешь?
Ратибор нахмурился, задетый за живое.
— Я неплохой ученик, если мне растолковать все с самого начала, а не объяснять икс через игрек.
— Что ж, прекрасно. — В голосе Грехова прозвучала ирония. Тогда еще не все потеряно, опер. Попробуй спокойно перенести еще один совет наподобие тех, что давал комиссар Железовский: слетай-ка ты на омегу Гиппарха, ту самую, по которой прошелся канал БВ, и посмотри, что осталось от звезды. Это будет для тебя по-настоящему полезная и поучительная вылазка. Только учти, времени у тебя… да и у всех нас, мало. Очень.
— Почему? — угрюмо удивился Ратибор. — До встречи БВ с Солнцем еще целый год.
— Целый, — усмехнулся — Грехов. — Оперу «полундры» не пристало мыслить категориями стажера. Год не сто лет, к тому же этот срок подсчитан неверно. Вероятнее всего скорость БВ в близком будущем резко возрастет. До связи, мастер.
Проконсул нырнул в кабину монора. Анастасия еще несколько мгновений смотрела на Ратибора с какой-то непонятной тоскливой мольбой и села рядом с Греховым.
— До связи, — пробормотал Ратибор, провожая глазами кабину монора, потом задрал рукав рубашки; предплечье полиловело, длинная царапина пересекла его до плеча. Хорош «поцелуй», усмехнулся Ратибор. Ну и силища у этого серого монстра! Зацепил бы и — пой воззвах[37].
Он внезапно успокоился и даже почувствовал к Грехову уважение. В этом человеке, которому исполнилось сто пятьдесят лет и который выглядел на сорок, ощущалась загадочная таинственная сила и уверенность, граничащая с жестокостью. Не потому ли он так легко справился с «серым человеком», что оба они — единственные оставшиеся в живых свидетели появления Конструктора? И нет ли между ними какой-либо иной связи?..
Ратибор столкнулся с кем-то из группы шедших навстречу экскурсантов, машинально извинился.
Почему бы Грехову действительно не обладать способностью к прямой пси-связи? Ведь обладает же он способностью предсказывать будущее… А если он окажется прав и на этот раз?..
Ратибор ускорил шаг, потом побежал.
Господи, а если он прав?! Сколько у нас осталось времени, чтобы успеть выяснить — Конструктор этот «роет вакуум» или нет? Прежний Прожорливый Младенец или повзрослевший сверх-Гаргантюа, способный созидать и уничтожать звезды? Как его остановить? Или хотя бы предупредить? Как?!
Лицо Железовского мерцало неживым голубым светом, и от этого казалось, что его мучает зубная боль. Находился комиссар-два сейчас за сотни миллионов километров от Земли — на Тритоне, спутнике Нептуна, и повинна в его неестественном подергивании была плохо работающая связь.
— В предсказания индивидуалов я верю мало, — пробасил он, хотя Грехов безусловно неординарная личность. Поработай с ним. Он многое знает о повадках и поведении Конструктора, да и сам интересен, как экзосенс. Слышал о таких?
Ратибор слышал. Экзосенсами называли людей, в основном космонавтов, приобретших в результате каких-то воздействий пространств парачувствительные и иные способности. С теми, кто давал согласие на исследования, работали специалисты-хомологи, психологи и медики, но такие случаи были редки, а остальные жили по своим законам, не в ущерб, конечно, законам общечеловеческой этики и морали, и почти никто и никогда не догадывался об экзотических способностях этих людей, если они по каким-то причинам решили их скрыть.
— Ведь его предсказание не сбылось? — продолжал Железовский скептически, то голубея, то зеленея. — БВ мчится с прежней скоростью?
Ратибор кивнул.
— Ну и не паникуй. Свяжись с Вакулой, он теперь научник твоей обоймы, дай ему материалы по физике Конструктора. Ты можешь не увидеть того, что увидит он. Полет к омеге Гиппарха не одобряю, но в своих действиях ты свободен. Считаешь нужным — лети. В ксенопарке был? Видел «серого»? Ну и как?
— Анализирую. — Ратибор не стал делиться впечатлениями своего «контакта» с «серым человеком», надеясь, что свидетели сами к Железовскому не пойдут. — В отчетах говорится, что «серые люди» выполняли миссию чистильщиков для Конструктора, то есть делали какую-то осмысленную работу, а этот… похож на старинного робота со стертой программой.
— Весьма образно, — шевельнул губами Железовслий, уходя в ультрафиолет, — и близко к истине. Конструктор, вернее, сверхоборотень включил их в своеобразную компьютерную сеть с простейшими «физиологическими» реакциями. Сначала ученые считали, что «серые люди» выращены Конструктором специально, однако доказано, что эти существа имеют планетарную прописку. Каждый из них когда-то представлял нечто вроде ходячей «ячейки» коллективного интеллекта, наподобие муравьиного, который начинает работать только при наличии определенного количества «ячеек», примерно около пятисот.
— Но ведь они все умерли? — спросил Ратибор, помолчав; у него вертелся на языке еще один вопрос: «Что вы делаете на Тригоне?»— но задавать такие вопросы считалось дурным тоном.
— Мог бы раскопать данные сам, — буркнул Железовский неодобрительно. — Жизнедеятельность каждого в данный момент на нуле, однако назвать их мертвыми нельзя. Все сто с лишним «серых» находятся сейчас в спецкамере ИВКа, где могут находиться в таком состоянии неограниченно долгое время. Есть еще вопросы?
Ратибор покачал головой, и Железовский угас на зеленой полосе спектра. Виом выключился автоматически, втянув световую нить развертки в глазок видео на столе. Однако тут же вспыхнул снова. На Берестова, улыбаясь с несвойственными ему замешательством и робостью, смотрел Пол Макграт.
— Привет, опер. Говорят, ты имел поединок чести с «серым недочеловеком» где-то в Такла-Макан. Это соответствует истине?
Ратибор невольно покрутил головой.
— Еще один экзосенс… ты-то откуда знаешь такие подробности? Свидетелей же не было.
Макграт заулыбался шире.
— Мои свидетели — ветер и птицы. Так ты не разговаривал с «роденовским мыслителем» насчет моей кандидатуры? Я пока не у дел, а скучать не люблю.
— Кто тебя заставляет скучать? Бери свою девушку, а то и двух, и путешествуй по Системе, благо открыты все заповедники. — Берестов поморщился. — И не дави на психику, не заставляй выкручиваться — говорил, не говорил. Ты же знаешь Аристарха: все равно он сделает так, как считает нужным.
Улыбка на губах Пола погасла, он виноватым жестом потрогал верхнюю губу.
— Да я, в общем, понимаю… извини… Ей-богу, хоть в пень головой — не люблю сидеть без дела, тем более, когда есть интересная работа. Но ты имей меня в виду, если понадобится помощь.
— Обещаю.
Макграт, смущенный, исчез.
Ратибор посидел несколько минут, размышляя, откуда Пол знает подробности его инцидента с «серым человеком», потом надел эмкан связи с Умником. План, составленный им еще глубокой ночью, состоял всего из двух пунктов: первый-совместно с учеными проанализировать информацию о Конструкторе, сопоставив ее с данными о Большом Выстреле; второй — найти способ связи с Конструктором, если это его след, или способ остановки «пули» БВ. Оба пункта полностью укладывались в формулу работы безопасника: «найти и обезвредить». И еще предстояло выяснить два важных обстоятельства: каким образом чужане догадались о сущности БВ, связав явление с «пресапиенсом»-Конструктором, и почему они ни с того, ни с сего решили сообщить о своих выводах людям, ни разу до этого не удостоив их вниманием.
В течение двух часов Ратибор прокачивал через мозг уйму дополнительной информации научного характера, с помощью Умника отсеяв нужные сведения из общих данных, выведенных на компьютер отдела из крупнейших проблемно-ориентированных комплексов Земли. Устав от обилия терминов и головоломного физико-математического аппарата теории «эволюции реликтовых форм разума», Ратибор выключил связь с машиной и некоторое время отдыхал, сопротивляясь утихавшим в мозгу вспышкам фантазии и постижения смысла разделов теории, пока перед глазами не прекратили мелькать призрачные цепи формул и геометрических фигур, затем дал задание Умнику записать основные выводы, к каким он пришел, и ввел наконец свой личный код в бланк-сообщение по «треку»: отныне все службы Управления должны были выполнять, его распоряжения вне всякой очереди, без вызова докладывать обо всех происшествиях, так или иначе связанных с БВ, а также сообщать о научных открытиях, идеях и гипотезах, укладывающихся в рамки задания.
Первым откликнулся Вакула, оказавшийся в данный момент не только на Земле, но и в своем секторе Управления. Главный научник не удивился тому, что оператором РП выбран Ратибор, давно привыкнув к стремительной «смене власти» в отделе безопасности, — в зависимости от ситуации силы отдела могли концентрироваться для решения одной, наиболее важной на данный момент, задачи, — поэтому риторических вопросов задавать не стал. Он жил, как всегда, внутри созданного им самим кокона бытия, почти ничего не замечая в бытовом плане, — что делается вокруг него, во что он одет и чем питается, и наблюдать за ним со стороны было забавно. Перекатив глаза-сливы со лба Ратибора на его уши, Вакула сказал, причмокнув:
— Ну и задачку нам задал стрелок, сделав Большой Выстрел, а, кобра Берестов? Что тебя интересует в первую очередь?
Главный научник никогда не здоровался и не прощался, считая, видимо, это элементами этикета, не заслуживающими внимания. Как и остальные элементы, впрочем.
— Есть подозрение, что БВ каким-то образом связан с возвращением Конструктора, сто с лишним лет назад съевшего треть Марса и удравшего из Галактики.
— Слово «подозрение» не состоит в лексиконе ученого. — Вакула шибко потер лысину мясистой дланью, пригладил длинные висячие усы, заулыбался. — Да, Прожорливый Младенец когда-то наделал шуму, жаль, что я не родился в то время. Загадки этого «черного суперящика», по-моему, до сих пор не разгаданы. Кстати, каким образом чужане проведали о пресапиенсе?
— Не знаю.
— М-да. Мне почему-то всегда казалось, что подобные вопросы находятся в юрисдикции вашего отдела. Впрочем, к делу. Чем могу помочь? Требуется доказать связь БВ с Конструктором? Или наоборот? Нет ничего проще, дай только интенсионал по Конструктору, остальное у меня есть.
Ратибор невольно улыбнулся.
— Если бы так просто решались все возникающие перед человечеством задачи, наш отдел не понадобился бы, как и СЭКОН.
— Не усложняй, — махнул рукой Вакула. — Все социально-философские проблемы, стоявшие когда-либо перед человечеством, уже давно разрешены классиками, просто люди всегда все усложняют, а особенно вы, безопасники и пограничники. — Главный научник утробно хрюкнул — так он смеялся. — Ладно, не падай в обморок от моих концепций, я недаром слыву оригиналом, хотя мне на это наплевать. Что касается БВ, то нового я ничего не сообщу. Обычно в низкоэнергетическом пределе пространство-время остается эффективно четырехмерным, но в канале БВ, который постепенно сужается, оно двенадцатимерно!
Вакула не обратил на реплику внимания.
— К тому же в канале активно нарушается пуанкареинвариантность[38] вакуума. Это порождает такие эффекты, что наших парней за уши не оттащишь от БВ. Образно говоря, пространство в кильватере «пули» БВ «завязывается в узел».
— Конструктор тоже демонстрировал подобные эффекты, — сказал Ратибор. — С тех пор существует термин: «К-физика». Ваша задача — уяснить, не живет ли и Большой Выстрел по законам К-физики.
Вакула крякнул, с неопределенным интересом оглядел Берестова, буркнул: «Аппетиты у вас… хорошо, попробую», — и связь прекратилась. Ратибор улыбнулся в душе, представляя, как главный научник будет объяснять задания своим экспертам, и дал отбой инку кабинета. Переоделся в личный кокос, снабженный пси-рацией и персональным компьютером по имени Кузя, сел в лифт и, спустя несколько минут, вышел на метро Нью-Ареса на Марсе.
Конечно, до этого он не однажды посещал «обкусанную планету», как стали называть Марс после катаклизма, вызванного рождением Конструктора, но на этот раз Ратибор выходил из-под купола города с иным ощущением, вдруг осознав, что Конструктору подвластны воистину космические преобразования, если он еще в младенчестве едва не уничтожил планету!
После ухода Конструктора из Солнечной системы Марс, похудевший на треть, удалился от Солнца еще на сто миллионов километров и приблизился к знаменитому кольцу астероидов, поставщику метеоритных потоков и пылевых глюболлов. По форме он напоминал теперь грубый сосуд из плохо обработанного камня с рисунком трещин на внешних боках и гладкой конусообразной выемкой диаметром в четыре тысячи километров и глубиной в шестьсот. Говорили, что глубина воронки, точно повторяющей форму тела Конструктора, достигала когда-то тысячи километров, но потом она оплыла и заполнилась магмой, выделенной раскаленным гидратным ядром планеты.
Человек, вернувшийся на Марс после катастрофы, за сто лет успел снова восстановить его атмосферу и посадить леса, и все же из космоса он все еще выглядел угрюмой буро-коричневой глыбой с желто-оранжевыми пятнами искусственных водохранилищ и сине-фиолетовыми — лесов, а гигантская воронка продолжала оставаться черной и гладкой, высшие растения внутри нее не росли, а трава завоевывала мрачные пространства неохотно.
На рейсовом грузо-пассажирском нефе местных аэролиний, везущем группу молодых планетологов из Нью-Ареса куда-то на север, Ратибор добрался до горной цепи, представлявшей собой вздыбленный край «конструкторского» кратера и называвшейся Границей Насыщения, и попросил водителя высадить его в начале спуска в Великую Марсианскую Котловину. Водитёль, смуглолицый индиец, засомневался было в полном психическом здравии пассажира, пришлось показать ему свой сертификат кобры УАСС, после чего Берестов был высажен на вершине лаково-черного купола с напутствием «не забывать о кислородном голодании»; хотя атмосфера Марса и приближалась по плотности к земной благодаря постоянной работе газонных преобразователей, все же парциальное давление кислорода с высотой падало здесь быстрее, чем на Земле.
Ратибор проводил взглядом ртутно-блестящую сигару нефа, падающую в черную пропасть котловины, поежился, включая обогрев: температура на Марсе, как и в прежние времена, до катаклизма, не поднималась выше минус тридцати пяти градусов по Цельсию даже на экваторе. Топнул ногой по монолиту: цветом похож на диабаз, на самом же деле не заметил, что изменил состояние материи в масштабе целой планеты. Все, чего он успел коснуться, — переродилось, изменилось, трансформировалось. Что же это за сила такая, способная ломать ядерные основы вещества? И не потому ли Забава Боянова, в прошлом физико-химик, сравнив воздействие на природу Конструктора и БВ, сделала вывод об их родстве?
Почувствовав, что начинает дышать чаще, Ратибор надвинул маску, нашел глазами более высокую горку и поднялся на ее округлую вершину. Великая Марсианская Котловина легла под ним колоссальным провалом, уходящим за горизонт. Конечно, весь четырехтысячекилометровый провал охватить взглядом было невозможно, точно так же, как нельзя было определить форму провала — конусообразной воронки, сказывалась кривизна поверхности планеты, плюс рефракция света в атмосфере, поэтому казалось, что стоишь на гребне гигантского уступа, образованного с одной стороны горбом «основного» тела планеты, а с другой — фиолетово-черной равниной с едва заметно поднимающимися вверх справа и слева краями, размытыми у горизонта до зыбкой серой стены. А там, где впереди равнина обрывалась, из-за «обрыва» поднималась еще одна серо-сизая стена — противоположный край воронки.
Ратибор не заметил, как прошло полчаса, лишь напоминание Кузи заставило его оторваться от созерцания ландшафта, созданного величайшим из живых, и не только живых, но и разумных существ, обитавших когда-либо во Вселенной.
Над ухом тикнуло и перед глазами вспыхнула и погасла рубиновая цифра «100»: радиоактивный фон здешних мест равнялся ста миллирентгенам в час. Ратибор огляделся, собираясь спуститься на «равнину», уходящую вниз под углом двадцать градусов к горизонтали, и вдруг слева от себя, километрах в четырех заметил какой-то геометрически правильный предмет. Ничем иным, кроме как строением, быть этот предмет не мог, но любопытство оказалось сильнее намеченного плана — пройтись до ближайшего транслятора и вызвать патруль — и Ратибор повернул на запад.
Строение оказалось башенкой старинного погранпоста, по мысли строителей защищенного от всех видов излучений и злых сил природы, но Берестов понял, что пост уцелел только потому, что Прожорливый Младенец просто до него не добрался: еще километра три — и никакая защита, наверное, не спасла бы башню, способную в обычных условиях выдержать ядерный взрыв.
Ратибор усмехнулся собственному определению («в обычных условиях») и медленно обошел тридцатиметровую пирамиду, блистающую голубым «льдом» — слоем кристаллически твердого водорода, сквозь который проступал сложный узор силовых антенн, преобразователей энергии, датчиков и видеокамер. И вдруг что-то заставило его насторожиться. Тень давней тревоги. И мысли: странно, что пост не демонтировали, — оставили как памятник? Вполне работоспособную на вид станцию? Впрочем, логика предков могла иметь иную материальную или нравственную базу. И все же в чем дело? Почему появилось ощущение чужого? И вместе с тем волнующе знакомого, виденного не раз? Да, конечно, такие пирамиды Ратибор видел десятки раз стоящими на других планетах, олицетворяющими собой пограничные рубежи стремительно расширяющей зону исследований человеческой цивилизации, но откуда, из каких глубин памяти всплыл иррациональный образ иного знакомства?
Ратибор похлопал рукой по твердому широкому кольцу, охватывающему основание башни, и вместо холодного шершавого серого камня — что видел глаз — ощутил какие-то борозды, напоминавшие поверхность гофрированного металла. Хмыкнув, прошелся вдоль стены, не отнимая ладони: невидимый со стороны «гофр» кончился, пальцы скользнули по отполированной гладкой плите, заметно отличающейся температурой от соседних участков.
Обойдя башню кругом, он насчитал восемь гладких плит, определив наощупь их конфигурацию — овалы — и размеры — примерно в рост человека, и четыре глубоких вертикальных щели, в которые рука проваливалась до плеча, но все так же видел лишь бесстрастное мерцание «серого камня» и водородного «металла», а также уходящие наклонно вверх голубые стены поста. Этот парадокс имел только одно объяснение: древние строители снабдили погранпост системой «динго», камуфлирующей истинный облик строения. Но в таком случае это вовсе не погранпост, а нечто такое, что потребовало маскировки! Кому это понадобилось? И зачем?..
Снова в душе Ратибора шевельнулось неприятное, безотчетное, темное чувство чужого. Подсознание пыталось подсказать сознанию нечто важное, полузабытое, оставившее некогда в душе лишь легкий след, но те глубины психики, где прятался этот след, были Ратибору недоступны. Одно он знал твердо: люди свои постройки на других мирах не маскировали, а тем более дома, на Земле, Марсе и других планетах Системы. И тогда он задал себе вопрос, зная, что ответа не получит: не могли ли поставить этот «пост» другие разумные существа?..
Отойдя от пирамиды на километр, Ратибор оглянулся. Башня потускнела, цвет ее стал грязно-сизым, как у дымчатого стекла, и ее глубокое, терпеливое, молчаливое одиночество, длящееся уже больше сотни лет, примирило чувства в душе человека: вряд ли забытая кем-то башня, даже если она и в самом деле построена чужими, несет опасность людям. Сотни раз мимо нее проносились транспортные машины землян, сотни глаз окидывали ее знакомый всем контур равнодушными взглядами, и никто из нетерпеливых исследователей и ландшафтных инженеров, проследовавших мимо, устремлявших свои помыслы к иным проблемам, даже не задумался над тем, что загадка лежит у них буквально под носом, надо лишь остановиться и внимательно к ней приглядеться. Ратибор не знал, что заставило его сойти с транспортника именно в этом месте, а потом и подойти к башне погранпоста вплотную, он не верил ни в мистику, ни в колдовство, но верил в интуицию. Видимо, организм сам настроил себя на работу в условиях недостатка точных количественных данных, включив резервы сенсорной психики. И Ратибор, успокаивая дыхание, внезапно поверил в свою удачу.
Мир был сложен и одновременно прост, рационален и предсказуем, надо было только научиться видеть суть вещей…
Около четырех часов провел Ратибор на угрюмой наклонной равнине — Великой Котловине, пройдя в общей сложности более двадцати километров вдоль Границы Насыщения, и ничего примечательного больше не встретил. Во второй половине местного дня его подобрал пинасс патрульной спасательной обоймы и доставил в Марсопорт-2, откуда он сообщил в отдел о находке. Задерживаться на Марсе и ждать результатов ее исследования не стал, он и так уже выбился из графика. К тому же по сообщению дежурного его искали четверо: Забава Боянова, Анастасия Демидова, Пол Макграт и неизвестный, назвавшийся «дельфийским оракулом».
— Как, как? — удивился Ратибор, перечитывая сообщение. — Дельфийский оракул? Что еще за шутки? Кто это на самом деле?
— Четвертый корреспондент не идентифицируется.
— То есть? — Ратибор был сбит с толку. — Что значит не идентифицируется? Дай картинку, погляжу сам.
Киб-интеллект отдела, игравший роль постоянного дежурного, не обиделся.
— Звонок был без видеосопровождения, только голос.
— Давай голос, послушаю.
Щелчок, виом стал чистым, перламутровым, как речное дно, и тут же раздался чей-то хрипловатый низкий голос, похожий на бас Железовского:
— Соедините меня с оператором РЦ Ратибором Берестовым.
— С кем я говорю? — это уже вопрос инка.
— Не имеет значения. — Смешок, пауза. — Скажете, что звонит «дельфийский оракул».
— Берестов находится в настоящий момент вне земной системы связи.
— Где же он? Насколько я знаю, в Гиппархе возле БВ его нет.
— Он, вероятно, на Марсе, последнее сообщение поступило из Нью-Ареса.
— На Марсе? — Невидимый собеседник хмыкнул. — Любопытно…
Снова щелчок и голос дежурного:
— Это все.
— Любопытно, — проговорил теперь уже Ратибор. Хотя голос и показался ему знакомым, вспомнить, кому он принадлежит, безопасник не смог. Но не Железовскому, это уж точно.
Поразмыслив над таинственным звонком и не найдя в нем ничего особого, — мало ли кто мог пошутить, друзей с юмором у него хватало, — Ратибор до своего нового «похода за впечатлениями» решил сначала позвонить Бояновой. Все-таки председатель СЭКОНа считалась фигурой большего масштаба, чем остальные, независимо от того, какие бы чувства к ней Берестов не питал. Правду сказать, он ее побаивался, Забава была женщиной неординарной во всех отношениях. Уже один тот факт, что именно она первой набрела на нетривиальную разгадку Большого Выстрела, объяснив ее возвращением «блудного Конструктора», говорил о раскованности мышления этой выдающейся представительницы слабого пола.
Однако найти Боянову оказалось непросто, она редко бывала в своем официальном кабинете в красивом здании Высшего координационного Совета, расположенном на острове Хачин посреди озера Селигер. Ратибор не раз бывал там и подолгу любовался озером и величественным комплексом старинного монастыря Нилова Пустынь.
Он уже отчаялся ждать, привыкнув к оперативности служебной связи, находящей любого абонента за считанные секунды, когда наконец дежурный киб СЭКОНа отыскал Боянову за тридевять земель — на борту спейсера погранслужбы «Афанеор». Именно эта машина и собиралась доставить десант на бывшую звезду омега Гиппарха, по которой промчалась «пуля» Большого Выстрела.
— Мы ждем только вас, мастер, — сказала председатель СЭКОНа, одетая в такой же кокос, что и Берестов, когда автомат соединил каналы связи и воспроизвел перед безопасником часть кают-компании корабля. — Поторопитесь.
Видимо, Ратибор на миг утратил невозмутимость, потому что, Боянова добавила с прозрачной иронией:
— Взяло любопытство: так ли уж страшен БВ, как его малюют? А вообще не мешало бы прикинуть, что можно будет ждать от Конструктора, если одна его «тень» способна гасить звезды.
— Если только БВ — это «тень» Конструктора, — пробормотал Ратибор первое, что пришло в голову.
— Вы не верите?
— Дело не в моей вере и не в чьей-то другой. Просто для того, чтобы избежать ошибок, нужен абсолютно точный прогноз.
— Насколько я знаю, по С-классификации[38] вы интуитив первой степени. Что же говорит вам интуиция?
Ратибор помимо воли улыбнулся, помедлил и процитировал:
— Мы не знаем, что там: может быть, там есть и ответ на все наши неразрешимые вопросы или средство избавить нас от страданий[39].
Боянова подняла брови, глядя на собеседника с некоторым сомнением, потом улыбка тронула ее губы: она поняла.
— Вы романтик, мастер… и хитрец. Честно говоря, я сомневалась в том, что…
— Я справлюсь с заданием, — закончил Ратибор.
— В общем… да. Возможно, опасения мои субъективны, не знаю. Но я не люблю недомолвок и прошу не обижаться. Просто на вашем месте я видела другого человека.
Пол Макграт, мелькнула вдруг догадка в голове Ратибора. Не потому ли он был столь необычно робок в последнем разговоре, что знал о разногласиях в выборе опера между Аристархом и Забавой?
— Вы, наверное, имели в виду интрасенса? Я не обижаюсь. Разрешите задержаться еще на полчаса?
Боянова сдвинула густые брови, сомнение вновь проглянуло в глубине ее глаз.
— Оператор РП — вы, — сказала она колко, — не надо лишних любезностей. Решайте свои проблемы.
Вион свернулся в облачко света и угас.
— Что, получил? — буркнул сам себе Ратибор и со сложным чувством недовольства собой, решимости, злости и ощущения, будто упустил из виду что-то важное, набрал телекс Анастасии.
— Привет, — сказала девушка, снимая с головы эмкан связи с компьютером; киб-секретарь нашел ее в индивидуальном вычислительном боксе Института.
— Говорят, вы меня искали. Это правда или слухи?
— Слухи. — Анастасия помолчала, закручивая прядь волос на палец, покраснела под его взглядом. Ратибор понял, что она не одна.
— Вы торопитесь?
— Нет. — Девушка покосилась вбок. — Вы снова отправляетесь к Гиппарху?
— Вопрос подразумевает ответ. — Ратибор догадывался, кто рядом с ней, и невольно говорил с большей резкостью, чем обычно.
Анастасия прищурилась, смекнув в свою очередь, в чем дело, неловкость ее как рукой сняло.
— Доброго пути, мастер. Я звонила просто так.
— Вы забыли добавить: берегите себя, — сухо сказал Ратибор. — В устах эфаналитика это звучит весьма интригующе. Привет Грехову.
Связь прекратилась.
Ратибор задумчиво подергал себя за ухо, невольно улыбнулся, представив реакцию проконсула, — рядом с Настей находится, конечно, он, — и дал отбой автоматике стола. Ни Егору, ни Макграту звонить не хотелось, да и не стоило в данный момент. Помочь ему они не могли ничем.
— Вперед, опер, — сказал он сам себе. — Нас ждут двое великих: Конструктор и Забава Боянова, и кто из них страшней — еще неизвестно.
Спейсер «Афанеор», доставивший к омеге Гиппарха долговременную орбитальную станцию и группу ученых, подошел к остывшей от дыхания БВ звезде практически «вплотную» — на расстояние в десять тысяч километров и завис на несколько минут, заранее подготовив операцию десантометания.
Первой вниз в абсолютную темноту бывшей звезды, загородившей половину сферы обзора, пошла станция — двухсотметровый плоский диск с ребрами по торцам — генераторами антитяготения. Следом за ней спейсер выпустил короткую «очередь» из семи «пуль»— десантную миниобойму под командованием Берестова. В состав обоймы вошла и Забава Боянова, имевшая, как оказалось, личный карт-бланш — допуск к подобного рода рискованным операциям.
Омега Гиппарха давно прошла преобразующую зону Большого Выстрела, но плановые исследования звезды только разворачивались, так как пограничники, выполнявшие предписания штатных режимов безопасности, сняли блокаду звезды лишь убедившись, что никто и ничто не помешает исследователям.
Несмотря на то, что бывший «коричневый карлик» перестал светить, и температура на его поверхности упала до пяти градусов по Цельсию, масса его осталась той же, и сила тяжести не изменилась, обуславливая ускорение свободного падения, в двадцать два раза превышающее земное. Обычные скафандровые комплексы, применяемые для работы в атмосферах планет-гигантов типа Юпитера, вполне могли справиться с таким тяготением, но никто из ученых не знал, в том числе и теоретики, с чем придется столкнуться исследователям на поверхности остывшей звезды, поэтому Ратибор выбрал для десанта автономные оболочки типа «голем», позволяющие человеку прожить около двух часов на дне фотосферы Солнца[40].
По сути «голем» функционально представлял собой копию курьерского когга, разве что был раз в двадцать меньше и не имел генераторов перехода на «струну». Вид его описать было трудно, потому что в зависимости от внешних условий «голем» мог трансформироваться в широком диапазоне геометрических форм, переходящих одна в другую, но до получения задачи на базах и в трюмах спейсеров «големы» обычно хранились в виде ослепительно белых тетраэдров высотой в четыре метра. Об их способностях к трансформации говорил тот факт, что однажды шутки ради приятель Ратибора, проверяя функционирование «голема» во время учебной тревоги, задал своему аппарату форму человека, и тот выполнил приказ с такой точностью, что перепугал до смерти персонал базы: все решили, что на Землю явился гуманоид, представитель инопланетного разума.
Ратибор любил эти совершенные машины, внешне простые, не впечатляющие особой отделкой и дизайном, но мощные, исключительные, надежные, снабженные высокоскоростной интел-электроникой и способные выполнить практически любую задачу, как исследовательскую, так и спасательскую.
Ведомые по лучу целеуказания спейсера, «големы» образовали клин, острием которого служил «голем» Берестова. По мере того, как аппараты подходили к поверхности звезды, форма «голема» изменялась, пока они не превратились в блестящие яйцеобразные коконы с налившимися алым сиянием рогами, выросшими из торцов яйца.
В наушниках раздавались спокойные голоса инженеров спейсера, обеспечивающих техническое сопровождение десанта, наблюдателей, инков всякого рода зондов, запущенных на разные орбиты вокруг звезды, и станций, опущенных на нее незадолго до прихода «Афанеора» другим спейсером; переговаривались ученые, дождавшиеся своего часа.
— Сфинктура объекта девяносто девять…
— Поле описывается булгаковской метрикой. Таких головоломных характеристик я еще не видел! Юра, запусти еще один «орех», мой вышел из режима…
— Знаешь, какова была скорость охлаждения звезды? Сто миллионов градусов в секунду! Джонсон насчитал три судороги охлаждения длительностью в десятые доли секунды…
— Вырождение вещества шло такими темпами, что реализовались топологически нетривиальные состояния…
— По сути, кора звезды — это губка Серпинского[41]…
— Забава, — окликнул Ратибор, — как самочувствие?
— Нормально. — В голосе Бояновой неожиданно прозвучала нотка восторга.
Ратибор покачал головой.
— Держитесь в кильватере.
— Напоминание излишне.
Внизу, там, куда они падали, как в пропасть, что-то вспыхнуло, высветив засиявшую серебром ворсисто-мшистую поверхность остывшей звезды — включились прожекторы станции, хотя ее самой видно не было. Но по мере спуска «ворсинки» и «веточки мха» вырастали в грандиозные разлапистые «кораллы», «оленьи рога» и «заросли колючего кустарника», пока наконец не закрыли собой горизонт. Ратибор остановил падение, давая осмотреться членам группы. Инк «голема» доложил показания датчиков — все в пределах рассчитанных норм — и связался с киб-интеллетом станции, все еще скрытой невообразимо сложным сплетением всевозможных форм «кораллов» — выкристаллизовавшегося при охлаждении и сжатии вещества звезды. Видимо, здесь уже присутствовала атмосфера: свет прожекторов станции создавал белесое облако, сквозь которое, как сквозь туман, виднелись идущие из глубин поверхностного слоя колоссальные стволы и ветви, распадавшиеся в свою очередь на более мелкие веточки, прутики и чешуйки.
— Дебри… — раздался голос Забавы.
«Топологически правильные состояния», вспомнил Ратибор, единственный из всех, кто любовался окружающим пейзажем в напряжении, пытаясь определить возможную опасность.
— Фракталь, — отозвался кто-то из группы ученых. — Кристаллизация звезды происходила по законам фрактали. Математика явления известна, впечатляют лишь масштабы.
— А кроме математики, вы ничего не замечаете? — насмешливо обронила Боянова.
— Нет, — протянул озадаченный десантник.
— Жаль. По-моему, этот ландшафт даже мертвого способен потрясти своей необычностью и красотой!
— Я ученый, а не художник, — пробормотал собеседник Забавы.
— Жаль, — повторила председатель СЭКОНа. — Кто-то из древних философов сказал: «Если бы распахнулись врата истинного познания, человек увидел бы суть вещей, какая она есть — бесконечная. Но человек так долго замыкался в себе, что теперь видит мир лишь через узкие щели в пещере собственных представлений»[42]. Неужели это сказано о вас? Как же вы можете познавать мир, не видя его красоты, не удивляясь его неповторимой таинственности?
Десантник промолчал.
Ратибор покачал головой и скомандовал продолжать спуск.
Они достигли дна, если можно было так сказать, через полчаса, опустившись чуть в стороне от станции, вонзившей в зенит три толстых столба света. Конечно, дном то, что предстало перед глазами десанта, назвать было нельзя: из неведомых глубин звезды, откуда тянулись вверх созданные чудовищной силой охлаждения «стволы и ветви кораллов», то выше, то ниже вырастали на тонких ножках плоские зеркальные листы — точь-в-точь листья земных кувшинок на стебельках. Только размеры «гиппарховых кувшинок» на три порядка превышали размеры земных.
— Температура семьдесят шесть, — доложил координатор «голема». — Ускорение свободного падения двадцать один и шесть десятых «же».
Ратибор попытался разглядеть пространство под «листом кувшинки», но даже с помощью локатора не смог определить глубины пропасти, из которой равнодушно росли «кораллы» и «стебли кувшинок». Правда, инк назвал эти образования точнее; зонтичные структуры.
— Дно не лоцируется, — добавил он. — Вероятно, все «стебли» в конце концов срастаются в комлевую структуру.
— На какой глубине?
— Примерно на пару тысяч километров ниже.
— В таком случае этот мир не слишком разнообразен. — Ратибор испытал легкое разочарование и одновременно облегчение. Звезда превратилась в шарообразный сросток кристаллов, в друзу «кораллового леса» с одинаковыми свойствами по всей массе, и непрогнозируемой опасности, наверное, нести не могла. Единственное, чем мог восхищаться человек, так это масштабами небывалого явления: «в коралловой шубе», окружавшей ядро остывшей звезды, можно было упрятать тысячи планет типа Земли!
— Господи, представить невозможно, что здесь недавно клокотала плазма! — проговорила Боянова. — А ведь по логике вещей ниже должны идти совершенно иные структуры, отличные от поверхностного слоя.
— Вы правы, — откликнулся кто-то из ученых, похоже — тот же, кого Боянова упрекнула в отсутствии эстетических чувств. — Скорость охлаждения звезды, была такой, что все три ее слоя и ядро — по теории звездных оболочек — не успели перемешаться. Командир, разрешите прогуляться глубже?
Ратибор наконец вспомнил парня: Имант Валдманис, физик-универсалист, доктор наук, двадцать семь лет.
— Идем вдвоем. Остальным расконсервировать станцию, развернуть программу, установить прямое ТФ-сообщение с базовым «гипп». Вернусь через два часа.
— Я с вами, — подала голос Боянова.
Ратибор хотел было возразить, но прикусил язык: не хотелось давать председателю СЭКОНа лишний повод для сомнений в правильности выбора Железовского.
Почти полтора часа они шли вниз в полной темноте, на радарном зрении, преодолев около шестисот километров, наблюдая все те же «дебри» из «коралловых сростков», пока не заметили, что тянувшийся мимо ландшафт изменился.
«Стволы и ветви» стали превращаться в гигантские плоские и гнутые перепонки, образующие колоссальные полости преимущественно шарообразной формы. В одной такой полости свободно могли бы уместиться спутники Марса Фобос и Деймос[43].
Зависнув посредине одной такой полости, десантники включили прожекторы, но из-за сильного рассеивания света, — плотность здешней атмосферы была меньше земной, но «воздух» был не обычен — пары металлов, — ничего разглядеть не смогли, кроме облака сверкающего тумана, пришлось снова перейти на длинноволновую локацию. Связь с остальными членами группы, а тем более со спейсером, давно прекратилась, и докладывать об открытии было некому.
— Пенная структура, — сказал физик, увлеченный работой с аппаратурой «голема». — По всей видимости, это начинается переходная зона от внешней коры к первому обращающему слою. Еще пару сотен километров — и пойдет слой постепенного разгона реакций. Глянуть хотя бы одним глазком…
— Как мед, так и ложкой, — пробормотал Ратибор и вдруг насторожился: показалось, что в соседней полости, «этажом» ниже, шевельнулся мрак. Мгновением позже он дал в эфир сигнал: «Внимание!» Снизу из отверстия соединявшего нижний пузырь с верхней полостью, поднимался странный объект, напоминающий гигантскую морскую раковину спиралевидной формы, как у моллюска наутилуса. Однако размеры этой «раковины» говорили сами за себя — три километра в поперечнике — от концов шипов на створке раковины до вершины конуса!
— Черт возьми! Этого не может быть! — раздался голос Валдманиса. Его «голем» устремился было навстречу объекту, но Ратибор резким голосом приказал физику вернуться.
Убравшись с пути движения чудовищного образования, по шипам которого пробегали ритмические вспышки фиолетового света, люди молча смотрели, как гигант проплывает мимо, волоча за собой хвост жемчужных искр.
— Чужане, — тихо сказала Боянова. — Это корабль роидов, мастер.
Ратибор наконец сообразил, откуда у него появилось ощущение, будто он видел нечто подобное. Ну, конечно же, это чужане, вездесущие роиды, пути которых все чаще пересекаются с дорогами землян. Когда же они успели проникнуть в недра погасшей звезды? И что они там делают?
В наушниках послышался шумный вздох физика.
— Кажется, я несколько перефантазировал, приняв эту «раковину» за проявление местной жизни.
Забава Боянова тихонько рассмеялась.
— Похоже, у вас всего лишь запоздалая реакция на чудеса. Извините за предыдущую проповедь.
— Я не в обиде, — пробормотал Валдманис. — Просто диапазоны horror criptos[44] мы ощущаем по-разному!
Чужанский корабль прошел мимо, казалось, не обратив на людей никакого внимания, однако стоило Ратибору двинуться к центру полости, как вдруг в голове родилось необычное ощущение внутреннего давления. Отреагировал он на это моментально, крикнув на всякий случай: «Всем полную защиту!» — но опасности «давление» не представляло. Спустя несколько секунд навалившаяся на людей глухота прорвалась, и они услышали гулкий — показалось, даже кости черепа зарезонировали — пульсирующий, каркающий, нечеловеческий ГОЛОС!
— Торопиться… хомо обязательное… есть важность… сообщений о пресапиенсе…
Каждое слово отделялось паузой, и от этого казалось, будто слова наделены иным, неподдающимся разгадке, ужасным смыслом.
Голос перестал звучать, чужанская «раковина» исчезла в вышине, хвост ее медленно угас. Первой опомнилась Боянова:
— Это предупреждение, мастер, что-то случилось там, наверху. Мы никак не можем связаться со спейсером?
Она прекрасно знала, что «големы» не имеют «струнных» раций, и этот риторический вопрос говорил лишь об ее растерянности или желании утвердить свое реноме проницательной женщины. Мысль мелькнула и исчезла. Ратибор тоже расшифровал послание чужан, как попытку предупреждения (уж если роиды второй раз снизошли до этого, то дела с БВ обстоят очень серьезно!), а поскольку в данной ситуации он был не просто командиром развед-исследовательского десанта, но и оператором РП, следовало в первую очередь думать об основном задании.
— Идем вверх, — скомандовал Берестов. — Со свистом!
И на этот раз даже физик Валдманис не посмел возразить.
Назад они шли со скоростью около тысячи километров в час, обогнав угрюмый чужанский корабль, инстинктивно ожидая от него еще каких-нибудь сообщений или действий. Но роиды сказали все, что хотели сказать, и не возобновили связи.
Председатель СЭКОНа заговорила за время в пути только один раз, словно делясь мыслями сама с собой:
— Мне иной раз кажется, что чужане знают о нас все, и уж во всяком случае гораздо больше, чем мы о них. Почему они вдруг стали интересоваться нами, проявлять странную заботу, больше века до этого отвергая все попытки контакта? Меня давно мучает этот вопрос, и я, кажется, нашла ответ: БВ угрожает не только нам, но и каким-то образом самим чужанам, отсюда их неожиданно проснувшаяся доброжелательность. Ваше мнение, мастер?
— Я не ксенопсихолог, — ответил застигнутый врасплох Ратибор, — проверить вашу концепцию алгеброй не могу, но в глубине души я согласен с вами.
— Спасибо и на том, — с обычной тонкой насмешливостью, которая была чем-то сродни иронии Грехова, отозвалась Боянова. — А знаете, что меня поразило больше всего в сегодняшнем путешествии? Мысль, что под нами звезда, погашенная одним лишь дыханием Конструктора! Понимаете ли вы это?
Ратибор промолчал, решив не реагировать на колкие выпады Забавы, пытавшейся, очевидно, каким-то образом расшевелить его, проверить хладнокровие и умение мыслить нестандартно.
Ведомые автоматикой «големов», запомнивший путь вниз, они подошли к станции через два часа, прошедших с минуты старта отсюда. За это время связь станции со спейсером была установлена, и Ратибор, чье сердце сжалось в предчувствии дурных вестей, вызвал «Афанеор».
— Только что получены «три девятки» по «треку», — проговорил командир спейсера, не удивившись вопросу оператора (Ну, что у нас плохого?), — и прямое сообщение. Дословно: «Оператору РП Берестову и председателю СЭКОНа Бояновой — „полундра“».
Ратибор и Забава, вылезшие из «големов» и переодевшиеся в свои личные кокосы, переглянулись.
— Господи, что там еще произошло? — нахмурилась Боянова.
По классификации кодовых сигналов, разработанных в Управлении спасателей и применяемых всеми службами, сигнал «полундра» означал высшую степень не поддающейся прогнозу опасности, могущей повлечь катастрофические последствия глобального масштаба.
— Что могло произойти?
— Кажется, «пуля» БВ ускорила полет, — сказал невозмутимый командир «Афанеора», успевший связаться с коллегами из погранотряда.
— Готовьте «струну» на Землю. — Ратибор отступил в сторону, пропуская женщину вперед, и внезапно ему померещилось, будто за спиной кто-то злобно и трусливо захихикал.
По сигналу «полундра» Берестов должен был подключиться к «спруту» — компьютерной системе связи отдела не позднее, чем через полчаса после его получения, а так как в отделе оптимальным считался срок двадцать минут, у него после возвращения из экспедиции «Афанеора» еще оставалось время на то, чтобы позвонить Анастасии и договориться с ней о встрече.
Девушка выглядела утомленной — инк отыскал ее в личном оперативном боксе расчетного центра ИВКа, — но при виде Берестова лицо ее просветлело. В ответ на его предложение она только кивнула, и у Ратибора осталось впечатление, что его возвращению рады. В отдел он вошел точно по расчету, спустя двадцать минут после того, как получил «полундру». Где в этот момент находилась Боянова, думать не хотелось.
Дверь в кабинет Железовского была открыта, Ратибор собрался войти, как вдруг раздавшиеся изнутри голоса заставили его остановиться. Говорили двое: сам хозяин кабинета — его бас ни с каким другим спутать было нельзя, и женщина. Через несколько секунд Ратибор понял, что с «роденовским мыслителем» беседует председатель СЭКОНа, Когда же она это успела? Или это связь?
— Высокий уровень умственных способностей ничего не гарантирует. — Голос Бояновой. — Это условие для творческой задачи необходимое, но недостаточное. Я убедилась: ваш опер довольно решителен и смел, но он не интрасенс.
— Ратибор интеллектуально независим и мыслит без оглядки на сложившиеся стереотипы и авторитеты.
— А вот это как раз не слишком положительный фактор. Для любой другой задачи Берестов был бы идеален, но не для работы по Конструктору, где ему придется столкнуться с нечеловеческой психикой, психологией и возможностям. И только интрасенс имеет максимальный индекс гибкости при столкновении с подобными проблемами.
— Ратибор справится.
— Не думала, что пользуешься законом Корнуэлла.
— Не понял.
— Начальство склонно давать работу тем, кто менее всего способен ее выполнять. Я буду настаивать на смене оператора РП.
— А я на своем решении. Берестов прошел все ступени подготовки: социотренинг, оптимайзинг, неформальное эс-моделирование, сюрприз-сопротивляемость, стресс-закалку и контрактивную проверку на выживаемость на полигоне Ад-3. Поэтому я не вижу причин его отстранения. Кстати, по закону ответственности интеллектуальной деятельности соображения истины не должны заслоняться никакими другими соображениями. Короче, я буду настаивать на выборе отдела.
— Хорошо. Приглашаю вас обоих на заседание комиссии.
Ратибор успел сделать вид, что только-только подошел к двери, и столкнулся с Забавой.
— Простите.
Боянова кивнула, окинув его внимательным взглядом, и вышла в коридор, где ее ждала сегментная «улитка» лифта. Она поняла, что Ратибор все слышал. Понял и Железовский, когда безопасник молча встал передним.
— Слышал?
— Нечаянно, дверь не заперта.
Железовский покосился на пульт[45] секретаря и Ратибор догадался, что «роденовский мыслитель» открыл дверь нарочно, зная, когда он подойдет.
— С ней постоянно такая история. Сначала мгновенное «нет» на любое предложение, потом четкий вывод по всем необходимым дополнениям для решения проблемы. Думаю, тебе тоже будет полезно узнать свои слабые стороны.
— Я знаю.
— Вряд ли. Если бы знал, слабых сторон уже не было бы. Готов доложить свой гениальный хакаригото[46] на Совете? На заседание приглашен весь синклит ВКС и эксперты СЭКОНа.
Ратибор ответил не сразу.
— Я, конечно, предусмотрел все, что могу предусмотреть, но… может быть, она права, и вам действительно лучше назначить кого-то из интрасенсов?
— Во-первых, у тебя тоже есть задатки интуитива, только их надо развивать, а во-вторых, я своих решений не меняю. Взялся плыть — плыви. Не будем отвлекаться. БВ ускорил движение, мы потеряли двоих, надо задействовать весь потенциал ноль-ноль-предупреждения[47].
Ратибор поджался, болезненно переживая сообщение.
— Кто?
— Клюв и Томпсон. Они попали под БВ, не ожидая, что тот подойдет к ним так скоро. По расчетам луч БВ упрется в Систему уже через три месяца, если, конечно, снова не изменит скорость. А ты думал, «полундра» дается по пустякам?
Ратибор присвистнул.
— Вот именно, — кивнул Железовский. — По всей видимости, «цунами» уверенно переходит в «Шторм». Итак, твое мнение о БВ?
— Я удивился не собственно причине «полундры». Мы встретили чужан. Такое впечатление, что они совершенно точно знают, что такое БВ. Не пора ли спросить у них об этом прямо?
— Так они тебе и ответили… Спросим, когда будет нужно. Всему свое время и время всякой вещи под небом[48]. Я желаю знать твое окончательное мнение.
— Это возвращается Конструктор, — нехотя проговорит Ратибор. — Хотя допускаю, что мое мнение может оказаться верным с точностью до наоборот. И все же я уверен в выводе. Дело в том, что Прожорливый Младенец когда-то сто лет назад в ответ на попытки контакта, да и просто в процессе роста показывал видеокартинки, очень похожие на пейзажи Гиппарха… если вид изнутри этого гигантского «кораллового леса» можно назвать пейзажем.
— Значит, ты не зря побывал на бывшей звезде. Я был неправ. — Комиссар-два раздвинул в улыбке толстые губы. — Недаром же говорят, что лучший руководитель тот, у кого подчиненные много способнее его[49]. — Он достал пуговку видеозаписи. — Ознакомься.
— Что это?
— Список тех, кого «съела» когда-то спора Конструктора — сверхоборотень. Их биографии и данные личных дел.
Ратибор взял видеокассету, зная, что время вопросов придет позже.
— Я хочу привлечь к работе в качестве эксперта по Конструктору эфаналитика ИВКа Анастасию Демидову. — Честно говоря, у Ратибора не было объективных причин привлечения к делу эксперта со стороны, в отделе хватало собственных специалистов, но он верил в предчувствия. — У вас не будет возражений?
— Нет. — Железовский встал, давая понять, что время аудиенции кончилось. Его рабочий стол давно мигал целой гаммой цветных огней-требовалось вмешательство комиссара по всем векторам работы отдела, киб-секретарь один не справлялся. Но Ратибор не удержался от вопроса:
— Извините, мастер, что возвращаюсь к старой теме, но все же стоит ли оставлять меня опером в сложившейся ситуации?..
Комиссар поднял ладонь вверх, останавливая собеседника; под тонкой рубашкой рельефно перекатились мышцы.
— Я знаю, что ты хочешь сказать. Забава болеет за дело, к тому, же не забывай, она тоже интрасенс. — Железовский пожевал губами, взгляд его стал жестким. — Ты дошел до кобры на силе воли и большой дозе самоуверенности, дальше без интрасенсорных способностей продвинуться трудно, хотя и были прецеденты. Попробуй разбудить в себе дремлющую вторую психику. Я очень надеюсь, что ты просто медленно взрослеешь.
Ратибор поклонился и вышел. Аристарх, как и Забава Боянова, также был интрасенсом, и нельзя было понять его странной привязанности к исполнителю-неинтрасенсу, хотя и с задатками интуитива. Правда, сам Ратибор считал, что интуиция у него развита неплохо, разве что чуть-чуть похуже, чем у нормального интрасенса.
Заседание Совета безопасности происходило, как и обычно, в форме видеоселекторного совещания: собственно члены Совета, конечно, старались быть на заседании лично — Швейцария, Берн, Дворец Мира, — если не находились в этот момент далеко от Земли, а приглашенные чаще всего присутствовали визуально. Система связи создавала эффект полного участия, и малый зал заседаний Дворца Мира казался заполненным почти до отказа; вмещал он шестьдесят человек.
Ратибор «присутствовал» на заседании, находясь на самом деле в своем «размышлительном» служебном модуле. Он уже успел просмотреть список, переданный ему Железовским, и к своему удивлению кроме Грехова обнаружил еще две знакомых фамилии: Лабовиц и Гиро. Пограничник Эрнест Гиро в настоящий момент находился в десанткоманде спейсера «Афанеор», а Герман Лабовиц работал в Такла-Маканском ксенопарке «Чернава», это Ратибор помнил еще со времени пребывания в парке Карелии: она как-то рассказывала ему об этом человеке удивительные вещи. Интересно, — однофамильцы это указанных в списке людей или их родственники?
Многотональный сигнал общего внимания погасил легкий шумок переговоров, и в центре зала выросла хрустально-прозрачная колонна КПР — компьютерной пси-разверстки, позволяющей всем участкам мысленно обмениваться мнениями в ускоренном режиме. С применением КПР любые совещания обычно длились не более семи — десяти минут, не составил исключения и референдум Совета безопасности, хотя проблема на нем решалась далеко не ординарная.
Надвинув эмкан пси-связи, Ратибор окунулся в странный мир мгновенно возникающих и так же мгновенно исчезающих пси-квантов — «объемов чужого знания», составляющих фон мыслеобщения. Перевести на обычный язык этот пси-разговор невозможно, а для его описания лучше всего по стилю подходит стенограмма.
Председатель Ярополк Баренц:
— На заседании Совета безопасности присутствуют все члены Совета. Кворум соблюден. Решения Совета принимаются к исполнениям всеми службами. Код значимости проблемы: угроза цивилизации. Проблема: так называемый Большой Выстрел. Научный аспект проблемы решен приблизительно, социальный аспект требует жестких мер безопасности и глобальных усилий по предотвращению катастрофы. Если канал БВ воткнется в Солнечную систему, человеческая цивилизация перестанет существовать. Мнения?
Председатель Всемирного координационного Совета Хакан Рооб:
— Угроза реальна, это проверено качественно и количественно. К сожалению, не обошлось без жертв.
Командор погранслужбы Ингвар Эрберг:
— Вынужден повторить это «к великому сожалению». Погранслужбой был допущен ряд ошибок, приведший к человеческим потерям, но проблема БВ настолько необычна, что наработанных, натренированных, штатных мер безопасности человечество для этого случая просто не могло разработать. Согласен с определением: БВ — прямая угроза цивилизации! Исходить надо только из этого положения.
Президент Академии наук Земли Всеволод Максимов:
— Еще одно «к сожалению»: физика явления разгадана нами не до конца, существует несколько альтернативных гипотез, и какая из них истинна — пока неизвестно. Необходимо продолжать исследования и расчеты, бросив на проблему весь научный потенциал Земли.
Председатель СЭКОНа Забава Боянова:
— По расчетам эфаналитиков комиссии и специалистов Института внеземных Культур БВ — это след прорыва в нашу Вселенную из какой-то другой известного всем представителя палеоразума — Конструктора, родившегося на Марсе более ста лет назад.
Максимов:
— Возможно. Однако, назвав явление, мы тем не менее не можем объяснить его физическую природу.
Хакан Рооб:
— Времени на объяснения у нас нет. У вас тоже. Что может предложить наука, чтобы отвести угрозу?
Эрберг:
— Самое реальное из всего при любых интерпретациях явления — найти заслон Большому Выстрелу. Как вы понимаете, человечество еще не доросло до управления движением всей Солнечной системы, и «отвернуть» в сторону мы не сможем.
Гордей Вакула:
— Каким образом вы собираетесь делать заслон потоку отрицательной энтропии, «движущемуся» со скоростью, на много порядков превышающую световую?
Эрберг:
— А это уже ваша забота — подсказать, как это сделать.
Вакула:
— Теоретические разработки модели БВ только начались, но хотя в канале БВ реализуется фкзика не нашей Вселенной, в принципе существует возможность «задавить» Большой Выстрел в «струну» и направить за пределы Галактики.
Общее оживление — вспышка пульсации пси-фона.
Хакан Рооб:
— Однако вы забыли, что под «пулей» БВ понимается разумное существо, причем самое загадочное из всех встреченных человечеством, предтеча большинства разумных существ нашего космоса. По законам какой морали мы начнем планировать его уничтожение?
Забава Боянова (с вызовом):
— Мы уже однажды пытались следовать законам антропоцентристской этики и морали, и едва не погубили цивилизацию, «откупившись» разрушением Марса, а ведь в то время Конструктор был всего лишь младенцем. Сейчас он способен не только разрушить Систему или погасить звезду, как это уже случилось с омегой Гиппарха, но и перестроить Галактику! Вы понимаете, чем мы рискуем, если не остановим его?
Директор УАСС Кий-Коронат:
— Почему вы считаете, что Конструктор обязательно что-то начнет перестраивать? Он еще не «вылупился» из своего странного коридора… если это вообще он.
Боянова:
— Вот именно, п о к а не вылупился. Второй раз мы подходим к одному и тому же пределу, за которым начинается область жестокого милосердия. Век назад по совету Сеятелей — «серых призраков» мы могли уничтожить Конструктора после его рождения, но из убеждений ложного гуманизма предпочли оставить его в живых и едва не поплатились Системой, домом человечества. И снова мы подходим к этому же пределу, разве что масштабы изменились, на сей раз появление Конструктора чревато всегалактической катастрофой. Эксперты СЭКОНа, присутствующие на заседании, провели математический эксперимент и пришли к выводу, что при «вылуплении» Конструктора из туннеля БВ может произойти фазовая перестройка вакуума. Понимаете, о чем речь?
Снова общее оживление с ярким «свечением» псифона.
Председатель ВКС Хакан Рооб:
— Не понимаю вас, Забава. К чему вы клоните, вы — председатель комиссии морали и этики?
Боянова:
— Я призываю не повторять ошибок прошлого. Второе пришествие Конструктора — это гибель цивилизации: гибель всего сущего в Системе, и я не могу спокойно обсуждать ее детали. СЭКОН и призван стоять на страже человечества и отвечает за жизнь общества в целом и за жизнь каждого индивидуума в частности. И решать тут нечего, я голосую только за жизнь, пусть и ценой жизни существа, далекого от всего, что волнует нас. Если ученые найдут способ остановки Конструктора без его уничтожения, я проголосую за него обеими руками. А пока что до встречи Солнца с БВ остается три месяца. Три месяца до роковой черты, преодолеть которую можно, только решив альтернативу: мы, люди, или Конструктор! Решайте.
Член Совета Мэтьюри:
— А почему все выступавшие считают, что стоит нам связаться с Конструктором, как он тут же поймет нас, откликнется и отвернет в сторону? Уж если между нами и чужанами существует коммуникабельный барьер, то о каком положительном контакте может идти речь в отношении Конструктора, уже отвергшего однажды все наши предложения сотрудничества?
Боянова:
— Это одна из главных проблем ксенопсихологии — контакт с негуманоидным разумом, и до сих пор она не решена, и вряд ли будет решена в ближайшее время. Даже математика и музыка, два универсальных языка человечества, не подействовали на Конструктора.
Вакула:
— Идея воздействовать на Прожорливого Младенца музыкой была никудышной. Субъективные критерии различия музыки и шума присущи только человеку. Физически явно музыкальные и явно шумовые звуки, конечно, различны, музыкальные звуки представляются чистыми…
Шум, чьи-то сердитые пси-возгласы:
— Совету эти пояснения ни к чему…
— Давайте по существу.
— Не отвлекайтесь…
Вакула невозмутимо:
— …синусоидными тонами, но для Конструктора закономерности музыкальных рядов ни о чем не говорят, то есть не несут смысловой нагрузки. Так что предыдущий оратор прав.
«Тихий», без «вскриков», пси-фон общения, означающий молчание.
Председатель Совета безопасности Ярополк Баренц:
— Как член Совета я обязан принять решение в пользу человечества, и все же вседозволенность человека, возведенная в ранг закона, беспокоит меня в той же степени, что и проблема Конструктора. Недаром отделу социальной безопасности приходится до сих пор сражаться с рецидивами этой вседозволенности, как в сфере управления, так и в сфере социально-психологических отношений. Я считаю, что никто не имеет права называть весь Космос только своим домом, он — обиталище для многих и многих существ, равно претендующих на звание хозяина: чужан, «серых призраков», орилоунов, нас с вами и так далее. Конкретная ситуация с БВ снова вскрывает недостатки нашей человеческой психологии, не пора ли начать с себя: не Космос перекраивать по своим меркам, а себя по меркам Космоса? Выношу на голосование предложение: научный потенциал Земли огромен, надобно включить его на решение проблемы БВ полностью, от попытки связи с Конструктором до его остановки, и если за две недели не будет найден способ предупредить Конструктора или остановить его — созвать Совет снова и решить судьбу пресапиенса в соответствии с законом о пределе допустимой обороны.
Вспышка «зеленого», плюсового пси-фона, означающая общее согласие.
Баренц:
— Космосектор отдела безопасности назначил по этому делу оператора в режиме «полундра» кобру-один Ратибора Берестова, однако теперь, я считаю, необходим переход формы тревоги от «полундры» к «Шторму». Считает ли комиссариат отдела безопасности, что оператор Берестов сможет справиться с работой отдела в режиме «Шторм»?
Комиссар-два Аристарх Железовский:
— Безусловно.
Баренц:
— Отводы, самоотвод?
Член Совета Равалкананг Сингх:
— Оператор «Шторма» должен быть специалистом по обобщениям.
Железовский:
— Предвидя подобные вопросы, я подготовил личное дело кобры Берестова.
В голове Ратибора (как и у других участников заседания) промелькнули выведенные компьютером данные личного дела Берестова.
Боянова:
— Пусть попробует. Сменить оператора мы успеем.
Тишина.
— В таком случае оператором «Шторма» назначается Ратибор Берестов. Конец общей связи. Процедурные формальности соблюдены. Спасибо за работу.
Голос компьютера:
— Отбой пси, длительность девять минут двадцать секунд.
Ратибор снял эмкан, пригладил волосы и обнаружил, что он весь мокрый от пота, как мышь.
Дома он принял душ, без аппетита поужинал, прикидывая, что скажет Анастасии, и не успел переодеться, как в гостиной прозвонил вызов.
— Включи, — скомандовал Ратибор «домовому», появляясь в зале с рубашкой в руках; натянул, глядя на белое облако развернутого виома — абонент не включил обратку — обратную видеопередачу.
— Берестов? — Голос незнакомый, с горловыми интонациями; судя по произношению (земной интерлект, европейская языковая группа) абонент или голландец, или австриец.
— Включите обратку, — сказал Ратибор, — вас не видно.
— Это входит в условия связи. Откажись от опера, парень, пока не произошли непредвиденные никем и необратимые события. Ты не выплывешь.
— Пол, это ты? — Ратибор не выдержал и засмеялся. — Твои шутки не отличаются многообразием. Так и быть, если хочешь, возьму тебя с обоймой в аварийную команду.
— Это не Пол. — Невидимый собеседник хмыкнул. — А звоню я тебе, юноша, потому что уважаю за один случай, ты его помнишь.
Ратибор подобрался.
— Кто вы?
Смешок, странный дребезжащий звук, словно от колокола с трещиной.
— Считай, что звонил «дельфийский оракул». Подумай над предложением, это дело ты не потянешь. Ауфвидерзеен, мастер. Еще убедишься, что я желаю тебе добра.
Тишина.
— Зачем ты делаешь мне зло, ведь я не делал тебе добра, — пробормотал Ратибор, встрепенулся. — Откуда он звонил?
— Такла-Макан, территория ксенозаповедника «Чернава», ответил «домовой» через полминуты.
Озадаченный Ратибор пожал плечами, но времени заниматься таинственным «оракулом» у него не было, да и всерьез принимать предупреждения доброжелателя не имело смысла, хотя в голосе и застряло занозой! «оракул» звонил из «Чернавы». Слишком многое связывало безопасника с Такла-Маканским ксенозаповедником, в том числе и последние события, чтобы проигнорировать факт звонка.
Поразмышляв над феноменом совпадений и ничего особого не придумав, Ратибор переключил внимание на предстоящие дела, зная, что когда придет время, подсознание само вытолкнет в голову мелькнувшую догадку. Он дал задание интелмату отдела подготовить к развертке императив «Шторм» (два часа десять минут) и напомнить всем физическим институтам Земли о переключении работ на решение проблемы Большого Выстрела. Лидером научного поиска он назначил Вакулу.
После этого Ратибор прикрепил над ухом усик «спрута» — многодиапазонной рации компьютерной связи, позволяющей работать со всеми службами из любой точки Солнечной системы, и отметил время: до окончания развертки «Шторма» у него оставалось два часа «свободного» времени. С введением императива всеобщей тревоги время оператора, ответственного за координацию всех защитных сил человечества, принадлежало не ему.
Анастасия ждала его у Жуковского метро Брянска, одетая по моде последнего полугодия в летний «одуванчик»: платье то становилось прозрачным, то полупрозрачным, то начинало светиться и звучать, причем волны и пятна прозрачности зависели от настроения, отчего платье подчеркивало то, что надо подчеркивать, и скрывало то, что надо скрывать. Девушка была поразительно красива и, зная это, вела себя тем не менее без тени кокетства… что всегда привлекает мужчин, подумал Ратибор, добавляя про себя: умных.
— Куда идем? — спросила девушка.
Ратибор огляделся с притворным недоумением.
— А где же ваша тень — Грехов?
Анастасия нахмурилась, глаза ее похолодели.
— Вы только затем и пришли, чтобы сказать банальность?
Берестов посерьезнел, быстро поднял ладони вверх.
— Сдаюсь, перестарался. Что поделаешь, иногда из-за сильного желания понравиться срабатывает почему-то не добродетель, а внутренний порок, и тут же наблюдается обратный эффект. Правда, я со своими пороками борюсь успешно, и мне ничего не надо повторять дважды.
— Не обольщайтесь, сумма пороков постоянна, — смягчилась Анастасия. — Исчезает один, появляется другой.
Ратибор засмеялся, и они пошли по аллее парка, окружавшего метро, на шпиле которого горела видимая издалека фиолетово-красная буква «М».
— Итак, вы опер «Шторма». Не страшно? Все же это жуткая ответственность!..
Ратибор вспомнил звонок «дельфийского оракула».
— Честно говоря, страшновато. Но что делать? Доверили…
— Даже Боянова?
Ратибор внимательно посмотрел на Анастасию.
— Я все больше убеждаюсь, что вы не просто эфаналитик ИВКа. Откуда вы знаете о мнении Забавы?
Профиль идущей рядом девушки был загадочен и тонок.
— Неужели это важно?
— Важно, потому что касается моей персоны. Вы не интрасенс, случаем?
Анастасия повернула голову, глаза ее стали темными и глубокими, и на дне их мерцала грусть.
— Интрасенс, — сказала она просто. — Как сейчас говорят — «инкубаторский». У меня были задатки, и папа помог мне их развить. Хотите, я помогу и вам?
— Сядем. — Ратибор кивнул на скамейку в подкове кустов.
Вечерело, воздух был напоен ароматом луговых трав и цветов — рядом, за стеной деревьев начиналась пойма Десны. По аллеям бродили влюбленные пары, быстро пробегали стайки ребят или проходили группы молодых людей, спешащих в сенсотеки или на танцверанды.
— Вы считаете, что мне можно помочь? — голос почему-то стал хриплым, и Ратибор вынужденно откашлялся.
— Габриэль сказал, что вы интуитив с потенциями интрасенса, и вам можно помочь. Если хотите, я поговорю с ним.
— Я подумаю. — Настроение у Ратибора упало; к помощи Грехова прибегать не хотелось, к тому же оставалась невыясненной связь этого патриарха, знавшего Конструктора «в лицо», с Настей. — Вот что, Анастасия…
— Зовите меня Стасей, хорошо?
Вспомнилось: «друзья и близкие называют меня Стасей или Таей». Интересно, как прикажете вас понимать? Близким я стану не скоро… если вообще это возможно, но тогда значит ли это, что меня приняли в круг ваших друзей?
— Благодарю, Стася. Хочу предложить вам участвовать…
— Согласна, — кивнула девушка. — Если не будет возражать ваш «роденовский мыслитель».
Ратибор был ошеломлен, но постарался не терять лица.
— Я убедился, что вы много знаете о Конструкторе, да и Грехов — ваш друг, и в качестве эксперта…
— Сказала же — согласна, не теряйте времени на уговоры, у вас его нет. — Она кивнула на выглядывавший из-за уха собеседника аолотой усик антенны.
— В таком случае Железовский не возражает.
Взгляд Анастасии стал задумчивым.
— Да, Аристарх ваш все-таки молодец. Давно известно, что деятельность коллектива творческих работников должна координироваться людьми такого же класса, но специалистами в области управления и организации, и Аристарх в качестве комиссара космосектора вписался в отдел безопасности идеально, несмотря на плохое знание научных дисциплин и полное отсутствие технических знаний. А ведь отдел безопасности — на самом деле «банк интеллектов», как его прозвали в народе.
— Уж слишком он спокоен, — произнес Ратибор, — непоколебим. Иногда это раздражает… не меня, некоторых.
— Но это же чепуха! Чем выше творческие способности — в любой области, — тем выше эмоциональная устойчивость и душевное здоровье.
— Тогда мне еще далеко до потолка.
— Слава бегу, еще далеко, — сказала серьезно Анастасия. — У вас еще есть вопросы по-существу?
— Вы торопитесь?
— Не я — вы.
— У меня еще почти полтора часа времени.
— Тогда пойдемте потанцуем.
Они выбрали танцверанду на берегу Десны и поплыли в танце под музыку, включенную психоадаптером: в зоне танца каждый мог танцевать соответственно настроению то, что хотел. Прижавшись друг к другу, они протанцевали целый час, делая трехминутные передышки за столиком с напитками, разговаривая обо всем, что интересовало обоих; об искусстве антиабстрактов и школе живописи Шилова, о музыке классицизма и психоделитиках, о балете «супер» и сенсоклипах Роберта Иван-да-Марьи Джойс-Павленко, о литературе неореализма и о спорте, и судьба на этот час была благосклонна к Ратибору, по рации никто его так и не потревожил.
А прощаясь у входа в метро, Анастасия вдруг прочитала стихи старинной поэтессы Анны Ахматовой, прозвучавшие как тонкий намек:
— Безумие и мудрость, — повторила Анастасия, в глазах которой задумчивость вдруг сменилась тревожным блеском. — Берегись, мастер, тебе предстоит схватка, равной которой не приходилось пережить никому. Будь осторожен.
— Я постараюсь, Стася, — ответил Ратибор.
Девушка покачала головой, быстро поцеловала его и скрылась в толпе заходящих в зал метро людей. А у Ратибора остался на губах привкус земляники.
Две недели оператор тревоги по режиму «Шторм» Ратибор Берестов мотался по Земле, планетам Системы, поселениям людей на планетах других звезд и погранпостам в космосе на дальних подступах к Солнцу, координируя работу секторов и отделов Управления аварийно-спасательной службы, погрануправления и технических служб человечества, участвуя в оперативных совещаниях Совета безопасности, СЭКОНа и научного комитета, соединившего в одну творческую лабораторию все физические институты Земли, подготавливая линию технического обеспечения будущим строителям «ловушки для Конструктора», как стали называть конечную цель поиска ученых.
За это время ни в жизни отдела, ни в жизни всего человечества ничего существенного не произошло, не считая того, что «пуля» Большого Выстрела преодолела почти одну пятую расстояния, оставшегося до встречи с Солнечной системой. «Дельфийский оракул» звенил дважды, но Ратибор не разговаривал с ним лично, ему просто передавали слова неизвестного доброжелателя. В конце концов ему это надоело, и он дал было задание своей обойме отыскать «оракула», но потом решил сделать это сам, вспомнив, что дребезжащий звук «расколотого колокола», сопровождавший голос «оракула», похож на крик скалогрыза с планеты Эниф. Отыскать в Такла-Маканском заповеднике вольеру со скалогрызами не составляло труда.
С Анастасией Демидовой Ратибор встречался каждый день, она теперь работала в его оперативной группе, сообщив немало интересных подробностей из истории столетней давности охоты на сверхоборотня, спору Конструктора, и попыток людей приручить ее или отыскать пути взаимопонимания. Грехова Ратибор видел лишь однажды, но чувствовал, что тот где-то поблизости и не выпускает его из поля зрения.
Железовский почти не вмешивался в деятельность оператора «Шторма», у него хватало своих забот по разворачиванию сил человечества для отражения грядущей опасности, а сам Ратибор потревожил его только раз, спросив, зачем ему список людей, похищенных когда-то сверхоборотнем.
— Я думал, ты уже сам разобрался. — Встретились они на базе УАСС «Оймякон-3» случайно, и комиссар-два смотрел на Берестова хмуро и с неудовольствием. — Есть данные, что эти люди на Земле.
— То есть как?!
— Конструктор выпустил их… хотя, скорее, не их, а так называемые информационные копии, идентичные оригиналам во всем, кроме одной вещи: у копий отсутствует механизм старения.
— Лабовиц, — вспомнил Ратибор.
Железовский хмыкнул, с новым интересом скользнул взглядом по лицу безопасника.
— Герман Лабовиц, экзобиолог из Такла-Маканского ксенопарка, один из них. Остальных надо искать. Но не преследовать. Во всем остальном, кроме происхождения, они люди.
— Как же они оказались в Системе?
— В те времена случилась темная история с пограничным коггом «Клондайк»: он исчез примерно в том же районе, где маневрировал Конструктор, а потом вдруг появился в Системе, за орбитой Нептуна, цел и невредим, с экипажем, ни один член которого потом не мог сказать, что произошло, почему «Клондайк» оказался дома за сотни световых верст от района патрулирования. Подозревается, что Конструктор высадил похищенных на когг и отправил домой, подвергнув экипаж шлюпа чем-то вроде гипноатаки.
— Зачем это ему?
— Не знаю. — Взгляд Железовского снова стал тяжелым, — Ничего хорошего я не предвижу, а тебе придется предусмотреть неприятные сюрпризы.
— Мне, кажется, звонил Лабовиц.
«Роденовский мыслитель» смотрел вопросительно, и Ратибор рассказал ему о предупреждениях «дельфийского оракула».
— Странно. — Комиссар нахмурился. — Похоже на розыгрыш, но уж больно безыскусственный. Что за этим кроется?
— Я проверю. Освобожусь и проверю.
— Тяни, коли взялся. Главное, правильно распределить силы на дистанции, как физические, так и моральные. Основная работа впереди.
Они разошлись, а Ратибор вспомнил свой дебют прохождения полигона УАСС Ад-2. Он был молод, неопытен, полон сил и энергии, и пройти полигон казалось ему плевым делом, ибо он умел все: быстро бегать, высоко прыгать, подниматься по скалам на одних руках, прекрасно стрелять, водить все виды транспорта (драйвер-прима, как-никак) работать на всех компьютерных системах и так далее. Но Ад-2-это не «лужок с сюрпризами», как прозвали Ад-1 — полигон стажеров погранслужбы, это зона экстремальной проверки человека на выживание, и одной силой, даже помноженной на интеллект и творческий потенциал, одолеть ее было невозможно, для этого требовалось еще и железное терпение, и стайерская выносливость, и умение распределить силы по дистанции.
Проходили полигон тройками. В группу вместе с Ратибором и застенчивым и добродушным венгром Гонзой Данешем, способным унести на себе шесть человек, попал невысокий, скуластый, хрупкий на вид парнишка Иван Савич, не отличавшийся ни особой силой, ни выдающимися умственными способностями. Но у этого человека оказался такой запас выносливости, умения точно дозировать усилия на преодоление препятствий и распределять резервы организма, что группа прошла полигон только благодаря ему. Ратибор выдохся на четвертом этапе полосы препятствий, с трудом преодолел «зону ужасов», стрессовую «кастрюлю», едва оклемался от встряски неформального эф-моделирования (проверка на интуицию в условиях фантомного преобразования реальных ландшафтов), хотел уже сдаться, но потом у него взыграло самолюбие, и он дошел-таки до конца — на одних нервах, стиснув зубы, теряя сознание от дикого перенапряжения и приступов слабости, после которых он обнаруживал себя на плечах Савича. Этот урок запомнился ему надолго, и с тех пор он всегда рассчитывал путь, научившись делать то, что умел Савич.
С базы Ратибор отправился в планово-экономический отдел ВКС, где его ждал Герберт Робсон, эксперт СЭКОНа по планированию и снабжению, а оттуда на спейсер погранслужбы «Перун», координирующий работу поисково-исследовательских групп, аварийно-спасательных обойм и погранпостов в зоне Большого Выстрела: позвонил Демин и сообщил, что в районе передовой погранзаставы снова появились чужанские корабли, производящие рискованные эволюции возле канала БВ.
В действия команды Демина Ратибор вмешиваться не стал, дал себе часовую передышку, наблюдая через ультраоптику за странными объектами: один напоминал панцирь черепахи с рогами, второй — оплывшую стеариновую свечу, третий — колоссальную раковину моллюска. Чужане делали вид, что не замечают предупреждающих сигналов земных машин пространства, не отвечали на вызовы и продолжали таинственную возню у самой границы БВ, так что иногда казалось — они уже влезли в канал и претерпели необратимые изменения.
Однако с аппаратами чужан ничего не случилось, словно они были заговорены, и у молодых пограничников даже возникли сомнения в способности БВ преобразовывать материальные тела. Но первый же зонд, запущенный с «Перуна» и достигший чужанской «черепахи», тут же сгорел, а второй превратился в «запятую» из плавленого металла. И тем не менее с чужанскими кораблями ничего подобного не происходило, что вызвало оживленную дискуссию среди исследователей всего отряда.
Убедившись в том, что БВ мчится к Солнцу с прежней скоростью, Ратибор вернулся в отдел как раз к тому времени, когда Совет безопасности собрался на второе заседание. Как и первое, оно состоялось в Берне по той же самой формуле с применением компьютерной связи, но проходило в острой полемике, в результате которой Совет принял решение начать строительство приемного тахис-конуса[50] для того, чтобы загнать в него БВ и вывести по «струне» за пределы Галактики. Строительство поручалось Главмонтажспецстрою Земли, трем его филиалам одновременно: Американскому, Европейскому и Восточно-Азиатскому, и требовало оно от землян огромных энергетических затрат и материальных ресурсов, а также точнейших расчетов стыковки конуса и «пули» БВ, но главное, оно требовало времени — около полутора месяцев с предельным напряжением всех сил, и у Совета оставалась надежда, что за это время ученые все же отыщут способ контакта с «головой» Конструктора и остановят его «без крови». Правда, Ратибор эту надежду не разделял, как и Забава Боянова.
— Прав был Гете, — сказала она, закрывая заседание. — Решением всякой проблемы служит новая проблема. Если мы остановим Конструктора, и он «вылупится» в нашем пространстве неподалеку от Системы, снова возникнет проблема, как сохранить свой дом. Нынешнее наше решение единственно правильное.
— И все же мы соберемся еще раз, — заметил председатель Совета Ярополк Баренц, — перед тем, как включить тахис-конус, и окончательно утвердимся в правильности подготовленного решения.
Решение было принято большинством всего в три голоса, хотя никто из членов Совета и не воспользовался правом вето.
Поздно вечером третьего августа Ратибор пригласил Анастасию еще раз прогуляться с ним в Такла-Маканский ксенозаповедник и, ничего ей не объясняя, повел в сектор с вольерами энифских скалогрызов; на этой долготе уже наступило утро.
Сектор представлял собой уголок дикой горной страны, отрог Сихотэ-Алиня, примыкавший к северной оконечности некогда великой пустыни Такла-Макан. Для того, чтобы скалогрызы, не нуждавшиеся в определенном газовом составе атмосферы, — легких в обычном понимании этого слова у них не было, — не ушли в горы и не натворили дел в горных поселениях, не со зла или жестокости, а просто из-за неосторожности самих людей, ибо скалогрызы были слишком сильны и обладали рентгенозрением со всеми вытекающими отсюда последствиями, — весь квадрат был отгорожен специальным силовым полем, в том числе и под землей на глубине в сто метров. Кормить этих зверей, представляющих собой живые термоядерные реакторы, не было нужды, а увидеть их можно было со специально оборудованных башен, когда скалогрызы нежились в лучах рентгеновских прожекторов, включаемых в день экскурсий.
Понаблюдав за парой инопланетных животных в бинокли и разглядев их чудовищные морды: скалогрыз представляет собой двадцатиметровую круглую «трубу» в ромбовидной зеркальной броне, а голова у него — жуткий нарост в форме сросшихся слоновых хоботов, каких-то грибообразных выступов, воронок и рогов, причем она светится даже днем, — Ратибор и Анастасия отыскали бункер управления сектором с небольшой исследовательской лабораторией, которой заведовал доктор экзобиологии Герман Лабовиц.
К удивлению Насти, но не Ратибора, хозяин лаборатории уже работал, несмотря на ранний час. Был он высок, гибок, смуглолиц и черноволос, скуп в движениях, в карих глазах стыла усмешка.
— Ранние гости — к теплому лету, — пошутил он, не удивляясь, радушным жестом приглашая гостей сесть в удобные кресла у прозрачной стены комнаты, сквозь которую открывался потрясающе красивый вид на каньон Утла-Донга. — Визит опера «Шторма» для меня честь. — Он уселся напротив, обхватив колено длинными сильными пальцами. — Чем же заинтересовала безопасников моя скромная персона?
— Так уж и скромная, — усмехнулся Ратибор, не отвечая на вопросительный взгляд спутницы. — Настя, скажите, пожалуйста, кем был Герман Лабовиц, родившийся двадцать второго мая две тысячи сто сорок восьмого года в Копенгагене?
— Охотоведом на Быстрой, второй планете дельты Орфея, ответила Анастасия, не задумываясь.
— А где он сейчас?
— Похоронен на Земле, на родине, в две тысячи сто восемьдесят шестом году.
— Ну, а кто же тогда вы? — Ратибор, прищурясь, оглядел сидевшего перед ним Лабовица. — «Дельфийский оракул»?
— Догадался? — На лице хозяина лаборатории не отразилось ни капли смущения, ни тени удивления или угрозы. — Молодец, опер. Не тяжела «шапка Мономаха»? — Он кивнул на клипс антенны пси-рации в ухе Ратибора.
— Вы не ответили на вопрос.
— Отвечу. — Лабовиц вздохнул. — Я — Герман Лабовиц. И меня действительно едва не похоронили в Копенгагене в ноябре сто восемьдесят шестого. Но отсутствие дыхания и остановка сердца — не есть факт смерти. Врачи, констатировавшие смерть, не учли, что я побывал в объятиях сверхоборотня. Я очнулся буквально за несколько минут до кремации. А в памяти компьютера колумбария остался «факт» моей смерти. С вашего разрешения я продолжу, чтобы не было лишних вопросов? Похоронив родных, жену, детей — всех пришлось пережить — я улетел с экспедицией Лема и пробыл на других мирах в общей сложности сорок лет. Потом прилетел и обосновался здесь. Точка.
— Значит, я прав, и вы экзосенс?
— Совершенно справедливо. — Лабовиц вежливо улыбнулся. Как и Ли Грехов, и кое-кто еще из той команды, что принимала роды Конструктора на Марсе.
— Зачем вы звонили мне? Хотели пошутить? Или посмеяться?
— Ни боже мой! Просто хотел убедиться, хватит ли тебе пороху взяться за это дело и довести до конца — встретить Конструктора.
— Вы убеждены, что БВ — именно Конструктор?
— Большой Выстрел — это еще не Конструктор, это его взгляд, если говорить образно. Ты мне симпатичен, опер, поэтому скажу тебе то, что не сказал бы другому. Ты не справишься со «Штормом», если не станешь таким же, как твой начальник Железовский. К счастью, как говорят спортсмены, и разбудить твой резерв может только один человек. Вот Настя знает. — Лабовиц кивнул на Демидову.
— Вы знакомы? — Ратибор посмотрел на девушку.
— Нет, — повела плечом та. — Но ты же сам сказал, что он экзосенс.
— Понятно. Последний вопрос. Вы знали Эрнеста Гиро?
Лабовиц кивнул.
— Пограничник из команды крейсера «Сташевский». Он погиб в тот же день и час, что и я.
— Есть сведения, что он жив.
Лабовиц слегка нахмурился, покачал головой.
— Насколько я помню, он был похищен сверхоборотнем, а оттуда не возвращаются.
— Конструктор вернул всех «съеденных» им, вернее — их информкопии, псевдолюдей, так сказать. Я грешным делом считал, что вы тоже из их числа.
— Поэтому и приготовил на всякий случай группу захвата?
Ратибор улыбнулся, скрывая смущение.
— У меня неограниченные полномочия, и я должен был предусмотреть все. Извините. Как вы думаете, зачем Конструктору понадобилось возвращать псевдолюдей на Землю? В качестве жеста доброй воли, мол, я не желаю вам зла? Или за этим стоит какой-то расчет, тонкий замысел?
— Ты меня озадачил. — Лабовиц задумался. — Дай мне время поразмыслить. Возможны варианты. Хотя ты, как опер «Шторма», должен приготовиться к худшему из этих вариантов. — Экзобиолог встал. — Удачи тебе, мастер.
Ратибор, не колеблясь, пожал протянутую ладонь.
Уже когда они выходили из помещения, Лабовиц сказал им в спину:
— Учти еще одно обстоятельство, мастер: здесь у нас на территории заповедника законсервирован морг «серых людей».
Ратибор едва не споткнулся, останавливаясь, оглянулся.
— Не понял! Разве их не?.. Аристарх сказал, что небольшая их группа осталась в лаборатории ИВКа, остальные умерли.
— Дело в том, что слово «смерть» к «серым людям» неприменимо. В них выключены все программы, вот и все, но в таком состоянии они могут находиться неограниченно долго. Это клан существ-чистильщиков, прошедших эволюцию приспособления к утилизации любого рода отходов, и он может быть включен дистанционно и в любое время. Не людьми. Мы, к сожалению, ключа к их включению не нашли. Говорю это, как специалист. Я занимался ими… вместе с другими экзобиологами и медиками года три, но… — Лабовиц развел руками. — Их оставили для будущих поколений ученых.
— Спасибо, — сказал Ратибор, — я учту.
Весь их разговор слышал и Умник, поэтому, выйдя из бункера управления, Ратибор сказал только одно слово: проверить, остальное было заботой оперативной обоймы.
— Я боюсь, — проговорила Анастасия, когда они подходили к залу метро заповедника; глаза ее блестели, словно она собиралась заплакать. — Над нами сгущаются тучи, и неизвестно, откуда ждать опасность, и каков ее облик, и как помочь тебе, если ты отказываешься от помощи…
Ратибор насупился. Он до сих пор не знал взаимоотношений Анастасии и Грехова, и это злило его и сбивало с естественного тона.
Внезапно пошел слепой дождь: солнце сияло вовсю, на небе всего одно облачко, — и дождь! Даже ливень!
Они было побежали, как и другие пассажиры метро, застигнутые врасплох и пытавшиеся найти прибежище кто где, но на Ратиборе был непромокаемый кокос, а Настя не боялась промокнуть, и дальнейший путь они проделали неторопливым шагом, не обращая внимания на веселые возгласы пробегавших мимо парней.
— Ты что, в самом деле хотел его… задержать? — помолчав, спросила Анастасия; мокрые волосы облепили ее лицо и плечи, подчеркнув гордую посадку головы, высокая грудь рельефно выступила под блузкой.
Ратибор спохватился.
— Отбой захвату и персональной обойме! Старшим обойм — обычные темпоритмы. — Посмотрел на девушку. — Ты домой, русалка?
Настя задумчиво изучала его лицо огромными глазами.
— Не думала, что ты…
— Так осторожен?
— Нет, быстр. Поспешные решения часто приводят к ошибкам, тем более в преддверии «роковой черты», как сказала твоя приятельница Боянова. А если бы он начал сопротивляться? Что вы знаете о возможностях экзосенсов, мастер?
Ратибор остановился, запрокинул лицо, поймал губами несколько капель дождя.
— Все данные об экзосенсах, равно как и об интрасенсах — здесь. — Он постучал пальцем по лбу. — Ошибаться я не имею права, ни как опер, ни даже как кобра безопасности. Во-вторых, моя скромная персона сейчас на особом контроле — и ультраподстраховке. Это что касается поспешности. А вот о морге с «серыми людьми» ты мне ничего не говорила. Не знала сама?
Анастасия виновато опустила голову и тут же подняла, бесстрашно глядя в глаза спутнику.
— Знала. Но не думала, что это знание представляет ценность. Да и сейчас так не думаю.
— Настя. — Ратибор подумал, тщательно подбирая слова. — Волей случая ты один из экспертов «Шторма», и опыт твой еще хил, но все же и ты должна знать, что в нашем положении нет не относящихся к делу фактов. И кто знает, какой из них окажется важным, а какой нет. Прошу тебя, поразмысли и вспомни, что ты мне еще не рассказала о Конструкторе, об его окружении, о людях, которые работали с ним, даже о вещах, имеющих к этой теме косвенное отношение. Договорились?
Девушка кивнула.
У Ратибора вдруг одеревенела спина, показалось, что сзади кто-то противно хихикнул. Быстро обернувшись, он увидел спину поспешно уходящего человека в голубом кокосе транспортной инспекции. Человек посмотрел через плечо, зашагал быстрей и свернул в одну из аллей парка. Дождь кончился, солнце светило вовсю, и Ратибор отчетливо увидел родинку на щеке и щеточку усов.
— Что с тобой? — Настя тихонько погладила руку Ратибора.
Тот расслабился, задумчиво потрогал мочку уха. Вспомнил, как штудировал литературу и видеотеку по интрасенсам. Термин «интрасенс» лишь недавно, лет двадцать назад, заменил понятие интуитив, хотя многие специалисты продолжали им пользоваться. В свою очередь слово интуитив заменило когда-то слово экстрасенс, корни которого уходили в седую древность, в двадцатый, а может быть, и в девятнадцатый век. Особенности экстрасенсов — людей с обостренной чувствительностью к колебаниям физических полей, к излучению, медленному и почти неощутимому приборами изменению внешних условий, в те времена практически не исследовали, информация того периода была скудна и мало подтверждена фактами. В двадцать первом веке биологи спохватились, начался взрывоопасный бум по выявлению, изучению и развитию интуитив-резерва у людей с гиперчувствительностью и необычными способностями к врачеванию или физическому воздействию на расстоянии — психо- или, как потом стали называть, паракинезу. Спустя еще столетие «спящие» гены в организме человека стали пробуждаться все чаще, и людей с врожденными способностями к экстрасенсорному восприятию стали называть интрасенсами, а общественное мнение от полного неприятия таких феноменов сделало крутой зигзаг к полному признанию: человечество поняло, что эволюция сделала новый шаг к хомо супер, человеку всемогущему, способному жить в космосе, как в родном доме.
Что касается самого термина, то были попытки заменить слово интрасенс или хотя бы сократить его, но сокращенное — интрас не прижилось, история, к сожалению, знавала такие словечки, как контрас, и от сокращения интрас отказались.
— Как у вас, интрасенсов, срабатывает интуиция? Что вы чувствуете? — спросил наконец Ратибор.
— У кого это «у вас»?
— А ты думаешь, я не догадался, что ты интуитив?
— Давно?
— Ты не ответила на вопрос.
Анастасия прикусила губу, вытерла мокрое лицо ладонью, потом то же самое сделала Ратибору. Ладони у нее были на удивление сухие и теплые.
— В общем-то, у каждого интрасенса это чувство проявляется по-своему, ведь мы не только «читаем» мысли, но чувствуем эмоции, психо-фон. Отрицательные эмоции окружающих у меня, например, чаще всего вызывают ощущение злобного шепота, а положительные — видения весенней капели, паутинки, летящей по ветру, или цветущего луга… по-разному.
— Понятно. А сейчас ты… когда я оглянулся, ничего не почувствовала?
Девушка посмотрела за спину Берестова.
— Ты… поэтому оглянулся?
— Показалось, что кто-то странно так хихикнул, знаешь, с насмешкой и пренебрежением.
Не сводя с Ратибора взгляда, Анастасия поднялась на цыпочки и поцеловала его в переносицу, отвернулась.
— Извини, это я так… идем, на нас все смотрят.
— Это потому что ты мокрая, — сказал Ратибор хмуро, чтобы скрыть поднявшееся волнение.
Уже в зале метро рация в ухе безопасника вдруг пискнула голосом Умника:
— Оперу-прима от опер-секунды: перекличка служб в двадцать ноль-ноль по средне-солнечному. Персональные контакты нежелательны.
Ратибор подобрался, с сожалением освобождаясь от приятных грез, и привычно глянул на браслет; рубиновые цифры высветили одиннадцать сорок семь по средне-солнечному времени, у него оставалось до указанного срока еще тринадцать минут.
— Что, запас времени иссяк? — спросила Настя.
— На поцелуй хватит, — ответил Ратибор серьезно.
Прошло несколько минут, прежде чем Железовский перестал хватать воздух ртом, зелень в глазах исчезла, а в тело, рыхлое и легкое, вернулись вес и сила.
Старею, подумал он флегматично, год назад я бы увернулся от такого выпада. Или переборщил с настройкой ответных программ?
Он поглядел на застывшего в двух метрах тренера-инка, улыбающегося вполне естественно, виновато и смущенно, как человек, искренне осознающий свое превосходство.
Нет, старею. И никакой оптимайзинг уже, наверное, не поможет дотянуть до былых кондиций.
Железовский вызвал в стене зеркало, поднял руку, глядя, как буграми вспухают мышцы. Усмехнулся, вытягивая губы трубочкой. «Роденовский мыслитель»… Интересно, кто первый назвал меня «мыслителем»? Слава богу, парень был с головой, могли ведь прилепить и кое-что похлеще… Эрберга его профессионалы за глаза прозвали «статуей командора», а Кий-Короната в разговоре величают просто и со вкусом: «корочун»[51]! Железовский снова усмехнулся. Интересно, почему у Ратибора нет клички? На самом деле, почему?
Наверное потому, ответил он сам себе, что все чувствуют в парне дремлющую силу. Пока дремлющую, может быть, но силу. И вообще в человеке, в мужчине, окружающими наиболее ценится сочетание интеллекта и действия, счастлив тот, у кого гармония в этом смысле от природы. У Ратибора, правда, иногда случаются перегибы в действии, но это по молодости лет…
— Что разулыбался? — проворчал Железовский, поворачиваясь к партнеру. — Сгинь, исчадие ада!
Тренер-инк — «динго», конечно, с наведенной сенсомоторикой, сгинул. Аристарх взглядом привел помещение в порядок, снял трико и стал под душ. Через несколько минут вылез, пшикнул озонной струей и прошел на рабочую половину служебного модуля, сел за рабочий стол. Выбрал программу и превратил помещение в беседку в парке. Еще через минуту в «беседку» вошла Забава Боянова. Села напротив, нога за ногу, Улыбнулась глазами, окидывая взглядом глыбу за столом.
— Поднимал тонус?
— Старею, — вместо ответа буркнул Железовский. — Как-никак девяносто восемь.
— Не прибедняйся, старик. В пересчете на годы хомо ординарис тебе около сорока, это возраст не мальчика, но мужа.
Железовский ухмыльнулся, представив чувства Берестова, узнай тот, что возраст начальника — без малого век.
— Я знаю, о чем ты подумал, — кивнула Боянова. — Не пора ли на покой или, по крайней мере, в синклит старейшин? Ты прав, мне — самое время. Закончу работу с Конструктором и уйду… А на свое место буду рекомендовать тебя.
Железовский долго сидел неподвижно и молча, как изваяние.
Думал. Пси-обмен собеседников продолжался, их пси-поля были близки по оттенкам эмоций в нюансам содержания, и поэтому они понимали друг друга без слов, хотя «чтением мыслей» назвать этот «разговор» было нельзя. В обычном порядке и Забава, и Аристарх пользовались для мысленных переговоров — наиболее оперативного способа связи — пси-рациями, как и остальные оперативники безопасности и все люди вообще, но если случалось что-нибудь экстраординарное, могли общаться и без помощи аппаратуры, мысленно, при сосредоточении и большом расходе нервной энергии.
— Как там твой опер? — прервала молчание Боянова.
— Нормально. Изредка пытается выйти за рамки оператора — из-за избытка сил и желания быть на острие атаки. Справится.
— Он в самом деле не понимает, что самостоятельные действия для опера такого масштаба исключены?
— Понимает, но… — Железовский хмыкнул. — Мало кто знает, кроме тех, кто прошел это, насколько скучна работа опера! У Ратибора больше возможностей, чем у простого координатора тревоги, вот он и находит себе оперативные ходы вроде похода к Гиппарху или к «серым людям» в Такла-Маканский заповедник. Кстати, на заседании Совета ты промолчала, когда обсуждали кандидатуру.
— Подумала — пусть попробует этого хлеба, может, ты и в самом деле видишь дальше?
— Иногда, — серьезно кивнул Железовский. — Интрасенс в нем растет, хотя и медленней, чем хотелось бы.
— Боюсь, когда мы вплотную подойдем к «роковой черте», он будет не готов, и тогда за работу ответишь ты.
— Отвечу. — Слово, тяжелое и твердое, под стать облику комиссара отдела безопасности, упало, как глыба камня.
Из панели стола вылез стержень с алой каплей света, в столе тихо просвистел вызов. Железовский оторвал от стержня алую каплю и посадил на ухо, вытянул из стола клипс пси-рации «спрута», подцепил на второе ухо, «ушел» в разговор с неведомым абонентом. Закончил разговор через минуту, глянул на гостью:
— Нужен твой совет. На том материке создано «Общество по спасению Конструктора» со штаб-квартирой в Нью-Потомаке, активно включившееся в кампанию по запрещению строительства Т-конуса. Инициатор создания «общества» неизвестен, но предполагается, что это один из наших новых подопечных, так сказать, «возвращенцев с того света».
— Экзосенс?
— Этот термин применим только к людям, получившим свои экстраспособности под воздействием внешних факторов, а «возвращенцы» — не люди, информкопии… хотя с другой стороны нет смысла затевать схоластические споры — кого и с какой натяжкой можно называть человеком.
— Ну, инки — во всем индентичны человеку, кроме скорости мышления и способа размножения, и тем не менее мы их людьми не называем. Господи, ну и окружение: «серые люди», чужане, вообще не люди!.. Кошмар!
Это «кошмар» прозвучало так испуганно и беспомощно, чисто по-женски, что Железовский, давно знавший твердый характер Забавы, характер мужской, непреклонный, даже крякнул.
— Поговори по этому поводу с Греховым, — продолжала Боянова, заметив секундное замешательство собеседника, но никак не реагируя на это, — он контактирует со всеми экзосенсами и знает их слабые и сильные стороны.
— Твой Грехов, к сожалению, занят какими-то своими делами и в помощи отказал.
— Странно. — Боянова нахмурилась. — Он же проконсул с официальным статусом, то есть ответственное лицо… Хорошо, я сама его разыщу. Что еще?
— Кроме «Общества» в подготовку строительства Т-конуса вмешались те члены Совета, которые голосовали против резолюции. Очень умело они раскрутили колесо, и в результате линия материалоснабжения и техобеспечения строительства конуса не запущена до сих пор.
— Саботаж, — задумчиво и с некоторым удивлением произнесла Забава. — Надо же, какое древнее слово, а все еще применимо в наше время! Как они могут не понимать, что роют могилу не кому-нибудь, а самим себе?!
Железовский набычился.
— Ты излишне категорична в формулировках. Я, конечно, всего-навсего исполнитель, жестко подчиненный Совету безопасности и Управлению, и обязан выполнять их решения, но и я не могу не отметить, что кое в чем наши оппоненты правы, особенно в определении предела допустимой обороны.
Забава покачала головой, глядя на «роденовского мыслителя» с какой-то неопределенной жалостью.
— Да, ты постарел, комиссар, теперь и я вижу. Неужели и тебе необходимо доказывать, что хуже преступления может быть только попытка его оправдать? Если мы не остановим БВ — это будет преступлением против человечества, ты это понимаешь?
— Понимаю. Но и ты вспомни, оглянись на историю; тезис «цель оправдывает средства» уже применялся, и в результате человечество откатывалось по лестнице социальной эволюции назад, в эпохи инквизиции, мракобесия, фашизма, экологического волюнтаризма. Я не хотел бы спасать свою жизнь ценой чужой жизни, пусть и такой непостижимо чужой, как жизнь Конструктора.
Боянова не обиделась и не рассердилась, сидела, полузакрыв глаза и прислушиваясь к себе. Губы ее шевелились, будто она повторяла слова собеседника или читала молитву.
— Извини, — буркнул Железовский. — Не сказать не мог, обидеть не хотел. Дело, конечно, не в моей жизни, и не в твоей, я понимаю, но мы должны быть свободны от заблуждения, что отвечаем за весь демос[52], пусть мы и являемся выразителями воли большинства. Народ сам отвечает за себя, и перекричать всех невозможно, даже если ты прав. Проблема Конструктора уже решалась однажды…
— И никого ничему не научила. — В голосе Забавы прозвучала горькая нотка.
— Ошибаешься, научила. Научила ценить чужум жизнь и чужую волю. Через месяц мы построим Т-конус, и ты увидишь, что решение всепланетного референдума будет однозначно: не включать!
Боянова встала, приняв обычный для себя вид холодной и властной тридцатилетней женщины.
— Может, ты и прав, мыслитель, но пойми одно: мы не имеем права ничего не делать, когда впереди распахивается пропасть, а видим ее только мы с тобой.
— И это я, как ни странно, понимаю. Видят ее многие, но вероятно не так, как я или ты. Что касается меня, то я работаю по пословице: глаза страшатся, а руки делают, и буду продолжать в том же духе, как должностное лицо. Но чувствовать, к сожалению, способен и я.
— Я знаю. — Забава обошла стол и погладила Аристарха по плечу, как маленького, запустила руку в жесткие седые волосы, прочитала нараспев:
Молчание в комнате сгустилось до плотности жела, звуки в нем застревали и гасли, время застыло. Потом Железовский шевельнулся, и Забава убрала руку, пошла к двери, обернулась.
— До связи, комиссар. Как же поздно ты заговорил о чувствах. Не учитывая, что я старше тебя на четверть века и что мы совершенно разные люди.
Железовский снова набычился, ломая гранит лица морщинами.
— Если бы чувства поддавались учету и формализации, человечество давно бы вымерло, а оно живет.
Боянова не слушала, глядя на комиссара отдела с материнской грустью.
— Куда же ты смотрел полвека назад, мастер, когда мы встретились?
Вышла.
Никто не застрахован от ошибок, хотел сказать ей вслед Аристарх, но не сказал. Вместо этого вызвал Умника:
— Прошу подготовить к вводу имератив «телохранитель» с персональной «ово». Конкретные объекты: Ратибор Берестов и Забава Боянова.
— Принял, — лаконично ответил Умник.
Поймать Вакулу оказалось непросто, Ратибору удался этот «захват» лишь поздним вечером, когда компьютер нашел физика по «спруту», и тот предложил Берестову встретиться у него дома.
Сутки оператора «Шторма» делились на день и ночь условно, так как поток действий, вызванный тревогой в Управлении, не прекращался ни на минуту, поэтому работа оператора данного вида тревоги требовала от человека колоссального здоровья, полной самоотдачи и умения отдыхать в минимально необходимые сроки. Ратибор мог восстанавливать силы за пять часов: четыре часа сна, полчаса аутотренинга, полчаса спортивной нагрузки в спарринге с тренером-инком.
Добираясь до светящейся колонны метро на такси, — Вакула жил в Днепропетровске, на правобережье Днепра — Ратибор автоматически перебрал в уме главные события прожитого дня, не нашел собственных ошибок и удовлетворенно вздохнул. Он успел сделать все, что наметил, и намеревался продолжать в том же темпе. Волновали душу лишь две проблемы; высвобождение интрасенсорных возможностей — как это сделать быстро, не прибегая к помощи Грехова? — и проблема по имени Анастасия Демидова, Настя, Стася… Пытаясь трезво оценивать собственное к ней отношение, Ратибор неохотно пользовался рядом синонимов к слову «нравится», но понимал, что лжет сам себе. На этом обычно кончались его попытки самоанализа, он сердился неизвестно на кого и переводил стрелки аналитического аппарата на внешние проблемы, полагая, что время само выявит, что есть что, однако встреч с Анастасией, даже мимолетных, рабочих, он ждал с нарастающим нетерпением, девушка волновала его неординарностью, загадочной связью с патриархом-экзосенсом Греховым и своим странным отношением к нему, заставляла держаться в постоянном интеллектуальном напряжении. Ратибор так и не разобрался, как Настя относится к нему самому: то ему казалось, что она чуть ли не влюблена в него, то, наоборот, ненавидит, хотя никаких причин к возникновению этого чувства не было и быть не могло.
Такси-пинасс упало на освещенный пятачок стоянки возле коттеджа Вакулы, мигнуло зеленым и откинуло прозрачный блистер. Ратибор вылез, окинул дом рассеянным взглядом; решен в украинском стиле, семь комнат, игротека, баня, веранда; отдельно — «Аладдин», вокруг — сад, ухоженный и богатый, что видно даже ночью; ветер приносит запахи малины и яблок, терпкой зелени; хорошо!
Хозяин встретил гостя в прихожей, одетый в пестрый халат «а ля Хмельницкий». В руках — стакан с янтарным напитком.
— Проходи, я сейчас. Хочешь? Это сбитень.
Ратибор кивнул.
— Держи, я себе налью.
Со стаканом в руке Ратибор прошел в гостиную, утопая по щиколотку в густой белой щетине ковра. С любопытством огляделся.
Вакула жил один: дети — четверо — разлетелись, кто куда, жена давно нашла новую семью, родители жили отдельно, — однако Ратибор догадался, что у хозяина недавно была женщина. И ушла она перед его визитом. Впрочем, Вакула и не скрывал этого, оставив на туалетном столике раскрытый косметический набор.
Интерьер гостиной несколько озадачил гостя: мебель в стиле русского ампира, на двух стенах гобелены, канделябры со свечами, третья — ширма кровати с балдахином, четвертая — каминный экран. Ратибор прошелся по комнате, потрогал гнутые спинки кресел, короткую элегантную кушетку-рекамье с высоким, плавно изогнутым изголовьем, имеющим форму не то гондолы, не то лебединой шеи, оперся на гефидон — круглый стол на одной ножке, осмотрел низкий двухстворчатый шкаф, покрытый мраморной доской. Хмыкнул. Сзади раздался довольный смешок хозяина:
— Небось, озадачен? Откуда у этого зануды-физика пристрастие к стилю ретро? А мне нравится, хотя все это затея Ларисы, подруги… м-м, с некоторого времени. Жена любила современные стили, и я вечно пугался всяких фантомов и привидений. — Вакула рассмеялся, тряся мягкими плечами. — Хочешь, покажу? Детская осталась той же. Все собираюсь сдать дом, для одного-двух человек он слишком велик, да времени не хватает.
Дверь в детскую свернулась валиком вверх, в комнате вспыхнул свет, Ратибор вошел и остановился.
Блистающая вкраплениями стекла гранитная стена, полоса крупного кристаллического песка под ней — словно рассыпанная чумаками соль, набегающий на песок морской прибой с волнами угрюмого вишневого цвета с кровавыми искрами в глубине и со светящейся пеной, какие-то странного вида предметы, похожие на громадную, в дырках, скорлупу орехов, и косо вырастающие из стены гигантские, прозрачные, в прожилках, «стрекозиные крылья», на которых застыли две черные, бугристые, без особой формы фигуры, по пояс закованные в полированный голубой металл. Небо над гранитным уступом было розовым и размытым, будто акварельный рисунок.
Стоило Ратибору шагнуть «на песок», как застывший пейзаж ожил: волны побежали на берег, «дырявая скорлупа» жалобно заскрипела под ветром, а черные фигуры на «стрекозиных крыльях» вдруг бросились вниз и с угрозой понеслись на человека, сидя на чем-то, напоминающем журавлиные гнезда.
Ратибор выдержал «атаку», и Вакула сзади похлопал его по спине.
— Компьютерный монтаж, но за достоверность ручаюсь, так все это и выглядит на самом деле. Впечатляет?
— Пейзажи Орилоуха я уже видел, хотя и не в динамике.
— А с орилоунами напрямую не встречался? Вижу, они не произвели на тебя впечатления. Кто бы мог подумать, что эти полукаменные-полуметаллические глыбы не только живые существа, но и разумные?
— А разве не такое же впечатление создает «роденовский мыслитель»? — хладнокровно сказал Ратибор.
Вакула засмеялся, выключая аппаратуру «динго».
Вернулись в гостиную, Вакула сел на стул с мягкими линиями изгиба ножек и спинки, усадил Ратибора на кушетку.
— Садись, все надежно, никаких динго-миражей. Копии, конечно, но из настоящего дерева, ничего общего с конформными надувашками. Правда, в спальне у меня все стандартно — форма мебели зависит только от желания. А что тебе известно о негуманах?
Ратибор помолчал немного. Негуманами называли представителей известных людям негуманоидных цивилизаций — чужанской, орилоухской, тартарской и цивилизации Сеятелей. Как-то так получилось, что за триста лет космоплавания и расширения сферы влияния человеку «везло» только на встречи с негуманоидами, ни одной цивилизации «братьев не только по разуму, но и по облику» он не отыскал.
— То же, что и всем. Почему это вас интересует?
— Если так, то плохо. Как профессионал-безопасник ты обязан знать о негуманах все, что знают специалисты ИВКа; иначе можешь наломать дров. А тем более тебе предстоит работать с ними в ближайшем будущем. С тем же Конструктором, например, когда он вылезет из БВ.
— Вы считаете, что тахис-конус с ним не совладает? Зачем же предложили идею?
— Т-конус, наверное, с ним совладает, но до этого дело не дойдет, кто-то отступит: либо мы — в силу принципов гуманизма, либо сам Конструктор. Лично я за прямой контакт с ним, который вытолкнет физику, как науку, из состояния ступора.
— Вряд ли прямой контакт с Конструктором возможен, до нас с вами его уже пытались установить.
Вакула пренебрежительно махнул рукой, оттопырил губу.
— То было сто лет назад, когда Конструктор был всего лишь младенцем, только появившимся на свет. Каков он сейчас, каковы его цели, — никто не знает, так что посмотрим.
— Вы оптимист, Гордей. Увлекаясь ксенопсихологией, вы должны были бы знать, что основным содержанием деятельности цивилизаций, вышедших в космос, в конце концов становится получение, обработка и распределение потоков информации, когда в силу вступает принцип Мидаса: информация порождает информацию, остальное сбрасывается. Ни одна из цивилизаций, достигшая этого уровня, не будет заниматься просветительской и вообще любой другой деятельностью в ущерб стремительной экспансии информпреобразований. Что и докавывают на практике известные нам цивилизации в системах Чужой, Орилоуха и Тартара.
— Добавь еще Сеятелей, «серых призраков». — Вакула шибко потер переносицу, крякнул. — Я, кажется, ошибся с выводами относительно твоих познаний в ксенологии. Конечно, в ксенобиологии и психологии я почти дилетант, любитель, хотя и стараюсь в свободное от основной деятельности время держать руку на пульсе новых открытий, но не согласен с твоим последним утверждением: если орилоухскую КЦ еще с натяжкой можно отнести к информационным, то чужанскую никак нельзя. Ты же только что говорил о принципе Мидаса, значит знаешь, что по мере развития информационных КЦ происходит размывание границ между индивидуальным интеллектом и интеллект-потенциалом всей цивилизации, между отдельным индивидуумом и социумом в целом. А по этому признаку лишь Сеятели — полностью информационная цивилизация, чужанской до нее далеко. Что касается Конструктора, то, во-первых, один индивид — не все общество, а во-вторых, он представитель палеоразума, о деятельности которого мы можем судить лишь по оставшимся «следам»: галактикам и звездам, собранным в удивительные волокнистые структуры. Конечно, в спектре допустимых объяснений…
Ратибор поднял руку, останавливая увлекшегося физика.
— Вы меня убедили, Гордей, однако время позднее, а я себе не принадлежу, давайте о конкретном. Когда будут готовы расчеты Т-конуса? До сдачи его осталось всего три недели.
Вакула по обыкновению закатил глаза, не обижаясь на гостя, прервавшего его речь.
— Математический каркас тахис-конуса готов, сейчас мы подгоняем модель под заданные параметры, все же масштаб такого рода сооружений никем не просчитывался, но строительство можно начинать уже завтрапослезавтра, с самого простого — с энергоблока.
— Ваш вклад в это дело? Чем вы занимаетесь лично?
Вакула пожал круглыми плечами, надул губы.
— Я занимаюсь расчетом характеристик и конфигурации зоны захвата.
— Насколько важна ваша работа?
— То есть как насколько? — удивился физик, всплеснув руками. — Точность «стыковки» БВ и Т-конуса должна быть беспрецедентной! Включить конус надо ни на мгновение позже, чем к нему подойдет Большой Выстрел, поэтому и параметры ловушки должны быть рассчитаны в пределах минимальной погрешности. К чему ты клонишь, опер?
Берестов помедлил.
— Еще вопрос, может быть, не совсем обычный: с вами ничего странного в последнее время не происходило?
Хозяин уставился на Ратибора круглыми глазами, халат его распахнулся, открыв выпуклую волосатую грудь.
— Что тебе известно об этом?
— О чем? — насторожился Ратибор.
— Мне звонили… предлагали выйти из группы.
— «Дельфийский оракул»?
— Что? Оракул? А-а, нет, звонивший не представился, просто погрозил, и все. Я думал, чья-то шутка…
— Проверить, — сказал Ратибор коротко. В ухе отразился ответ Умника, понявшего, к чему относилась команда: «Принял».
— Что проверить? — ошарашенно спросил Вакула.
— Это я про себя. Позвольте дать совет. — Ратибор встал. Будьте осторожнее.
— Где? — Вакула тоже поднялся.
— Везде. Кто-то начинает не очень приятные и, возможно, опасные игры, и надо быть к ним готовым. Конкретнее, к сожалению, говорить не могу, поэтому прошу: будьте осторожнее. Кто знает, к каким угрозам, помимо словесных, могут прибегнуть «доброжелатели». Обещаете?
Вакула вдруг засмеялся.
— Ты, опер, по-видимому, принимаешь меня за кабинетного ученого, анахорета, слабака, одним словом. — Физик скинул с себя халат и остался в плавках; тело у него было не то, чтобы жирное, но пухлое, оплывшее, в складках и выпуклостях. Красив?
В следующее мгновение Вакула напрягся, и с его телом произошла удивительная метаморфоза: складки и припухлости исчезли, громадный живот подобрался и взбугрился мышечным рельефом, вся фигура оделась в атлетический мускулистый каркас! Перед Ратибором стоял не толстяк-ученый, каким его знали все, а профессиональный спортсмен-борец или штангист.
Вакула расслабился, накинул халат, хихикнул, заметив смятение в глазах гостя.
— Как видишь, я только с виду рохля и мямля, а вообще-то не лыком шит, смогу постоять за себя, если представится возможность.
— Борьба, штанга?
— Ни то, ни другое — пятиборье. Хотя в свое время занимался и борьбой, по-любительски, в охотку.
— Тогда все в порядке. — Ратибор пожал широкую мягкую ладонь хозяина, которая на одно мгновение превратилась в клещи и тут же ослабила нажим. — Желаю держать себя в форме и впредь. Кстати, вы включены в тревожную команду и по режиму «Шторм» обязаны всегда и везде носить рацию, вам ее должны были уже передать.
— Передали. — Физик небрежно махнул рукой. — Нацеплю завтра утром, коль уж необходимо. Заходи в гости, даже без всяких оснований и причин, просто так. Один или с дамой.
— Если освобожусь, — вежливо пообещал Ратибор.
Домой он попал спустя полчаса без всяких происшествий, привычно перебирая в памяти пункты плана на завтра, не замечая, что его на пределе возможностей, с использованием ультраоптики и летающей микроаппаратуры сопровождают по крайней мере две группы людей, каждая со своим лидером.
В течение шести дней в ритме жизни Берестова ничего не менялось: координация громадных людских коллективов, материальных средств и энергоресурсов, брошенных на решение проблемы «защиты от выстрела» — как стали называть строительство Т-конуса, с помощью которого люди хотели избавиться от «пули» Конструктора, — отнимала все физические, интеллектуальные и эмоциональные силы, а также личное время без остатка, Приходилось напрягаться, на ходу учиться лавировать, гибко реагировать на запросы специалистов разных рангов, обходить острые углы в решении личностных отношений и безошибочно выбирать из всех альтернатив единственно правильное решение. И все же каким бы ни казался тяжелым труд оператора, в один прекрасный момент Ратибор почувствовал, что ему… скучно! Положение стабилизировалось, маховик работы раскрутился и держал набранные обороты, сбои в снабжении стройки необходимыми материалами прекратились, «Общество по спасению Конструктора» хотя и давало знать о себе, будоража общественность видеопередачами «с места событий», но особенно не тревожило, тем более, что им занимался сектор комиссара-один; ничего особого вокруг не происходило, и работа оператора «Шторма» превратилась в рутинное дежурство сродни стайерскому бегу; держи темп да смотри под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть.
Быстро охладевший к уважительно-фамильярному званию «опер», Берестов наметил было конфликт с Железовским, зная, что тот к смене амплуа подчиненного относится резко отрицательно, — надоело постоянно выслушивать одергивания Умника типа: «Оперу-прима от опер-секунды — нецелесообразно этот вопрос решать лично», как вдруг одно за другим начались странные и страшные события, потребовавшие пересмотра всей доктрины «защиты от выстрела», и Ратибор хотя и с трудом, но все же настоял на личном участии в расследовании происшествий.
Во вторник девятого августа физик, эксперт Управления аварийно-спасательной службы Гордей Вакула был обнаружен мертвым в лаборатории Института внеземных Культур, где он с коллегами занимался исследованием зондов и других материальных объектов, попавших в зону Большого Выстрела.
Ратибору не удалось прибыть на место происшествия в числе первых, он был в этот момент далеко от Земли, в зоне, где началось строительство Т-конуса, но вернувшись из рейда, первым делом посетил морг Управления, где находилось тело Вакулы.
Врачи, обследовавшие физика, растерянно развели руками, констатировав «смерть от остановки сердца», но добавить к диагнозу ничего не могли. На теле Вакулы не было обнаружено ни одной царапины, ни одного ушиба или травмы, в том числе и внутренней, не страдал он и ни одной из скрытых форм болезней, так что «презумпция естественной смерти» отпадала, хотя и насильственная не была определена достоверно. Бывший спортсмен, мастер спорта по пятиборью, обладал великолепным здоровьем, ни на что не жаловался, не знал, что такое недомогание, но в ночь с девятого на десятое августа, отпустив сотрудников, сел за стол, превратил его в терминал инка и… умер.
— В принципе, убить человека, не оставив никаких следов, можно, — сказал медэксперт Управления, сопровождавший Ратибора. — Хотя, как говорил философ, что такое смерть, не знают даже мертвые.
— Как? — угрюмо полюбопытствовал Ратибор, пропустив мимо ушей вторую часть фразы. Эксперт его понял:
— Двумя способами. Первый — с помощью гипнодозатора, преодолев порог инстинкта самосохранения, второй — с помощью генератора «пси-хаоса», излучающего в широком диапазоне пси-спектра и создающего так называемые «шумовые наводки в нервных узлах». Аппаратура такого типа, кстати, используется в клиниках для лечения нервных и психических расстройств. Измени слегка параметры прибора — и готово оружие. Но мне… — эксперт помялся, — быть категоричным не хотелось бы. Мы успели провести сканирование мозга умершего и… не нашли никаких следов гипноатаки. ЕСЛИ Гордея убили, то неизвестным мне способом, хотя я и не верю в убийство. Но и его «естественная смерть» — тоже немалая загадка.
Ратибор кивнул, постоял у тела физика, ничуть не напоминавшее в данный момент тело спортсмена, каким он его видел неделю назад, и молча вышел из помещения.
— Будем работать, — виновато сказал ему в спину медэксперт.
Из Управления Ратибор направился в Институт внеземных Культур, расположившийся в живописной местности на берегу Оки под Рузанью, и осмотрел лабораторию ксенологических проблем, здание которой с виду представляло собой «наглядное изображение» атомной решетки алмаза, на много порядков превышающее по размерам прототип; одиннадцать одинаковых двенадцатиметровых линз соединялись прозрачными стволами лифтов и прочих коммуникаций в красивую ажурную конструкцию. Главный компьютер лаборатории находился в центральной «линзе» комплекса, но помочь ничем не мог: никаких следов, могущих приоткрыть завесу зловещей тайны, ни розыскники, ни следователи Управления не нашли.
Когда Ратибор вошел в операционный зал, разделенный светящимися перламутром стенами на отдельные блоки, он увидел лишь выглядывавшие из-за спинок кресел головы сотрудников лаборатории и специалистов других институтов, которые работали с компьютером за своими столами: на головах эмканы, над столами — развернутые виомы, на столах — около десятка «усов с орехами» — разного рода оконечных устройств связи, записи и обработки данных.
Побродив по залу, Ратибор наугад задал курс лифту, и прозрачная капсула доставила его к складу: вдоль кольцевого коридора с подвеской магнитного транспортера располагались вакуум-камеры с зондами, датчиками, машинами и другими предметами, побывавшими в стволе Большого Выстрела, до которых у исследователей не дошли руки.
В первых, самых больших камерах, располагались бывшие машины и транспортные средства: маяк границы, шлюп грифа погранслужбы Честмира Тршеблицкого, куттер, два вакуумплотных галеона, и машины поменьше — неф, пинассы, одноместные манипуляторы. Ратибор остановился возле бокса с куттером: если бы не вспыхнувшая в толще прозрачной стены надпись — узнать машину было бы невозможно. Некогда красивая, эстетически совершенная, стремительных обводов тройная «капля» превратилась в сморщенный, уродливый, покрытый белесыми наплывами «гриб-трутовик», верхний горб которого плавно переходил в изогнутые «оленьи рога».
Второй куттер походил больше на гриб-сморчок с ножкой, которая тоже постепенно превращалась в «рога». Один галеон трансформировался в неприятного вида стеклянисто-зеленую опухоль, переходящую в шишку «кактуса», другой — в «морковину», но вмсто пучка зелени из торца «морковки» вырастал пучок «колючек».
Бегло осмотрев остальные аппараты, Ратибор вернулся к машине Тршеблицкого и задумчиво склонил голову набок: он не ошибся — формы всех превращений имели разительное сходство, канал Большого Выстрела «вывернул» их, изменив не только изначальную форму, но и свойства, материалы, функциональные особенности, превратил в необычного вида антенны, исполненные скрытой от взора эстетики и гармонии. А еще они здорово напоминали Ратибору корабли чужан.
Поразмышляв над своими сравнениями, Ратибор больше по привычке, чем из необходимости, зафиксировал их в памяти, и дал задание Умнику найти Железовского.
«Роденовский мыслитель» к удивлению Берестова отыскался тут же в Институте, у ксенопсихологов, лаборатория которых-куб с вогнутыми гранями-располагалась в березовой роще, неподалеку от «алмазной решетки» лаборатории ксенологов.
— Зайди в седьмой модуль, — сказал он, когда Умник соединил каналы связи.
В седьмом кабинете Ратибора ждали трое: хозяин лаборатории доктор ксенопсихологии Анатолий Савич, молодой сотрудник Института Джеффри Губерт и Железовский, застывший грудой мышц в глубоком кресле. Савич, тоже еще очень молодой, белобрысый, с румянцем во всю щеку, усадил гостя напротив, превратил помещение в тенистый пятачок над речным обрывом.
— Он заменит Вакулу, — пробасил комиссар-два, глянув на Савича. — С условием, что мы обеспечим «ланспасад»[54]. Условие поставил я.
Ратибор молча наклонил голову; еще более юный, чем Савич, Губерт присматривался к безопаснику с любопытством и недоверием, будто ожидал увидеть разговаривающего слона, а вместо этого явился обыкновенный человек.
— Мы говорили о Конструкторе, вернее, об эволюции, создавшей такое существо, как Конструктор, — сказал Савич, вводя гостя в курс дела. — Известно пять типов эволюции — космическая, химическая, биологическая, социальная и так называемая психоноосферная, ожидающая человечество. Так вот, похоже, что раса Конструкторов перескочила три этапа, перейдя от космического сразу к ноосферному типу эволюции. А ваше мнение? Ведь вы, по словам комиссара, изучили все материалы по Конструктору.
— Конструктор — негуманоид, — сухо сказал Ратибор, — и не просто негуманоид, он представитель палеоразума, об эволюции которого теория не создана до сих пор. Да и в ближайшее время создания такой теории ожидать не стоит, потому что для этого требуется досконально изучить новый тип сложных «человекомерных» систем: «человек-нечеловек» или «человек-палеосапиенс». А втискивать явление в прокрустово ложе наших теорий — не самый верный путь. Я ответил на ваш вопрос?
— Что ж, — засмеялся Савич, — вполне. Я не сторонник оригинальной точки зрения, будто исследуя нечеловеческое, быстрее придешь к человеку, к его бытию, к постижению смысла термина «жизнь», но в вашей формуле есть определенный резон. Или понятен Конструктор лишь двоим: себе и временами богу, как говорил поэт об Эйнштейне.
— Не поминай имя господне всуе, Анатоль, — хмыкнул Губерт, говоривший на русском практически без акцента. — Последнее слово все равно останется за наукой, единственной неизменяющейся базой для морали и этики любого уровня.
Ратибор улыбнулся в душе: парень стремился оставить о себе хорошее впечатление перед безопасниками и готов был на любой схоластический спор. Савич тоже понял коллегу, как надо.
— Не философствуй, Джефф, — сказал он мягко. — Наука сама по себе не создает этических ценностей и не может служить для них базой, она создает лишь одну ценность — знание, которое вызывает упорядочивание наших представлений о мире. Боюсь, гостям наше оригинальное не по нраву, что они хотели бы знать конкретно?
— Всего ничего, — сказал Железовский; Ратибор уже давно привык к тембру и мощи голоса комиссара, но собеседников его низкий бас, почти инфразвуковой рык, от которого, казалось, вибрирует воздух, продолжал изумлять. — Когда из БВ вылупится Конструктор, чего можно при этом ожидать, почему все объекты в зоне БВ трансформируются по закону фрактали, почему чужане возымели желание предупредить нас об опасности, как их понимать… — Аристарх помолчал и закончил обыденным тоном: — Ну и еще кое-что в таком же духе.
Губерт фыркнул, но так как никто больше не улыбнулся, взглядом спросил у Савича нечто вроде: они что, издеваются?
— Мы постараемся, — сказал Савич просто, не максрничая и не переводя разговор в шутку, чем сразу расположил Ратибора к себе. — На проблему работает сейчас весь научный потенциал Земли, все крупнейшие институты, так что каждый день приносит маленькие, но открытия. История еще не знала прецедента такого мозгового штурма, что само по себе уже залог успеха.
— Не торопитесь с успехом. — Железовский мельком посмотрел на Ратибора. — Вы двое отвечаете за координацию: один — научных усилий, второй — сил безопасности, чувствуете лежащую на вас ответственность? Цена слишком велика, чтобы позволить себе допускать ошибки, даже в самом малом.
— Извините, но я не понимаю словосочетания «чувствовать ответственность», — вставил Губерт, тряхнув волосами. — Можно ли использовать эти слова обобщенно? Если бы вы назвали конкретную ситуацию…
— Остынь, Джефф, — с неожиданной жесткостью перебил его Савич, — мы не на коллоквиуме по лингвистике.
— А что я такого сказал? — отступил молодой ксенофизик, зная, очевидно, нрав коллеги; подмигнул Ратибору. — Вы, наверное, еще не знаете о гипотезах «туннельного просачивания» и «струйного пробоя»?
— Кто автор?
— Первой — кто-то из физиков Европейского объединения, кажется, Валдманис, а второй… — Губерт слегка смутился. — Я.
— Сформулируйте.
— Первая гипотеза, наверное, понятна без пояснений: Конструктор или кто-то еще «просачивается» в нашу Вселенную через потенциальный барьер, разделяющий вселенные. Вторая заключается в том, что никакого Конструктора нет. То есть он был, но в момент прорыва из иной Вселенной в нашу взорвался, и канал Большого Выстрела в таком случае — язык пламени или струя от взрыва, пробившая барьер. Вполне возможно, «осколок» самого Конструктора венчает БВ, но это всего лишь фрагмент.
— Интересно, — серьезно сказал Железовский.
— Но доказать это невозможно, — развел руками Савич. — Хотя гипотеза и имеет право на существование, принимать ее всерьез, не имея возможности проверить экспериментально, по крайней мере легкомысленно. Я вас понял, Аристарх.
— Идем, — буркнул Железовский.
В лифте он повернулся к Ратибору лицом.
— Твое мнение?
— Гипотеза интересна…
— Я не об этом. Гипотеза несостоятельна уже по той причине, что в дело вмешались экзосенсы и чужане, а они лучше знают — «осколок» Конструктора вторгся в наши пределы или сам пресапиенс. Я о Савиче. Сможет он заменить Вакулу?
— Не знаю.
Железовский качнул головой и вдруг поглядел на подчиненного хмуро и неприязненно.
— Умник сообщил, что ты шел по следам розыскников Вакулинского дела. Нечем заняться?
— Я хотел бы сам участвовать в расследовании.
— Ага. — В тоне Железовского прозвучали нотки участия. Скучно стало? Сил много, а работа стандартно-однообразна, так?
Ратибор нехотя кивнул, предчувствуя недоброе.
— А коли так, делай официальное заявление и ступай в аварийщики-спасатели — возьмут. — Нотки участия в голосе «роденовского мыслителя» были таким же обманом, как и его видимая медлительность. — Тебе разве неизвестно, что самостоятельные действия для опера любой тревоги недопустимы? Если с тобой что-нибудь случится, кто ответит за срыв операции?
— А разве это не ваши сторожа ходят за мной по пятам? — не удержался Ратибор. — Контролируют, один я вошел в туалет или нет.
Железовский ощупал лицо Берестова прозрачносерыми цепкими глазами.
— Туалет они не контролируют. Молодец, если заметил. Но опер такого масштаба всегда должен быть подстрахован. Это обычный «ланспасад», разве что с учетом профессионализма ведомого.
— И все же ни одна из инструкций не запрещает мне действовать в иных обстоятельствах самостоятельно, лично.
Улитка лифта развернула веером прозрачные створки и выбросила пассажиров у входа в зал институтского метро. Железовский вышел первым, оглянулся через плечо.
— Делом Вакулы занимается сектор Юнусова, и нам там делать нечего. Профессионалов и у них хватает. Для сведения: обойма Моргансона проверила все записанные переговоры Вакулы с абонентами, последний звонок был из Нью-Потомака.
— «Общество по спасению», — сразу смекнул Ратибор.
— Возможно. Парни из американского филиала еще работают, но след ушел туда. Не вздумай сунуться в Нью-Потомак. К вечеру розыскники посчитают «дерево событий» по связям Вакулы, подойдешь — помаракуем вместе, через Умника. Ты хорошо изучил список имен, что я тебе дал?
— Изучил.
— Все пятнадцать? Учти, эти ребята не только профессиональные космоисследователи и оперативники, это экзосенсы. Непременно выясни все их слабые и сильные стороны, особенно сильные, которые в утробе сверхоборотня могли быть гипёртрофированы и усилены в еще большей степени. Короче, эти люди опасны. Розыск их ведется, Умник доложит, если что.
— Значит, Вакулу убили они, — угрюмо сказал Ратибор.
— Возможно. Тебе сообщат. Занимайся своим делом, опер, не отвлекайся по мелочам. Кстати, кроме Лабовица, тебе никто больше не предлагал бросить дело?
— Нет, — сказал Ратибор твердо.
— Бывай. — Железовский кивнул, втянул голову в плечи и зашагал в зал.
Безопасник проводил его взглядом и не сразу ответил Умнику, бубнившему в ухе: «Информация оперу прима — на омеге Гиппарха пропал без вести спейсер „Афанеор“…»
Подробности о событиях на бывшей звезде стали известны Ратибору спустя два часа после первого сообщения. Железовский послал к Гиппарху дежурный спейсер «Юрта ворона», и командир десанта Пол Макграт сумел за короткое время выяснить основные моменты происшествия.
«Афанеор», спейсер погранслужбы первого класса, доставил к омеге Гиппарха три научные экспедиции — триста с лишним человек, сбросил десантные станции, отправил людей (с первым десантом ходил еще Ратибор) и остался на орбите в качестве базового «гиппо» — реперной базы исследователей, поддерживая канал связи с Землей. На его борту постоянно дежурила одна из смен пограничников, а также отдыхали свободные от вахт операторы безопасности — всего двадцать три человека вместе с экипажем. «Вечером» по собственному времени спейсера четырнадцатого августа интермат корабля поймал слабый сигнал SOS из глубин «губчатого» слоя остывшей звезды, и командир спейсера Антон Иванов-второй сигнал SOS из другого района звезды. Вниз ушла команда безопасников, на борту остался экипаж спейсера — три человека. А когда десантный когг пограничников вернулся обратно, наткнувшись в недрах верхнего слоя звезды на чужанского «летающего динозавра», в точке ожидания на орбите он обнаружил два «ореха» — стандартные спасательные модули с мирно спящими спейсменами: командиром «Афанеора» (драйвер-прима) Антоном Ивановым-вторым и бортинженером Джордано Цаккони. Спейсер исчез вместе с третьим членом экипажа Эрнестом Гиро (драйвер-секунда). Поиски корабля в окрестностях звезды не дали ничего.
Не нашли пропавший спейсер и поисковики «Юрты ворона»: пространство вокруг омеги Гиппарха в пределах радарной видимости было пусто. Конечно, спейсер мог затеряться и на самой звезде, в ее пористом приповерхностном слое толщиной в несколько тысяч километров, но никакая из возможных причин внезапной посадки на звезду не могла помешать инку корабля оставить бакен на орбите или аварийный буй, или, в крайнем случае, послать короткое сообщение.
— Корабль исчез, — сказал Ратибор, стоя за креслом главного диспетчера в оперативном зале Управления; зал был достаточно велик, работало в нем около двух сотен человек — каждый со своим монитором связи и пси-вириалом контроля и управления, но тишина в нем стояла идеальная.
— Корабль увели, — громыхнул подземным гулом голоса Железовский, не поворачивая головы; он стоял рядом.
— Гиро?
Комиссар промолчал, считая вопрос излишним. Эрнест Гиро шел первым в списке экзосенсов, оставленных Конструктором в Системе, и факт угона им спейсера погранслужбы, способного противостоять почти всем мыслимым космическим катаклизмам, наводил на невеселые размышления. До пуска тахис-конуса, который по расчетам мог «задавить» канал Большого Выстрела в «струну» и вывести его за пределы Галактики, оставалось уже меньше трех недель, и противники решения Совета безопасности, ратующие за «свободу Конструктора», перешли от слов к делу. Зачем им понадобился спейсер, можно было только догадываться.
— Какова там у них формулировка девиза? — Железовский имел в виду «Общество по спасению Конструктора»; старался говорить он как можно тише, но у него ето получалось плохо.
— «Да здравствует свобода негуманов от решений гуманоидов»! — процитировал Ратибор. — Иногда с добавкой «тупых».
Комиссар хмыкнул.
— Оригинально. Мы с тобой, значит, попадаем в разряд тупых. Я вижу, ты не возражаешь.
Ратибор помолчал, потом с неохотой проговорил:
— А какой смысл возражать? Апологеты «Общества» во многом правы, даже, пожалуй, правы в главном: запуская Т-конус, мы выходим за рамки закона о пределе допустимой обороны.
— Ну, уж простите, — оглянулся вдруг диспетчер, снимая с головы трилистник эмкана. — Что ж мы, по-вашему, должны сидеть, сложа руки, и ждать, пока БВ шарахнет по Системе? Что останется тогда от вашего «Общества»? От всех нас? Они что, совсем кретины, если не понимают такой очевидной вещи? — Диспетчер был молод и горяч, и формулировок не выбирал.
— Устами младенца… — пророкотал Железовский, не меняя позы. — Успокойся, Саша, ты прав. — Вздохнул. — Но и они правы тоже. Кто из нас способен найти или хотя бы увидеть ту грань, где мы должны остановиться, не преступая «роковой черты»? Увы, человек несовершенен… пока… и потому продолжает учиться на своих собственных ошибках. А что касается предела допустимой обороны… — Аристарх повернулся к Ратибору, глаза его блеснули острым холодом, — то я почему-то уверен, что мы его не превысим. Хотя и построим Т-конус.
— Почему? — спросил диспетчер, поглядывая на свой светосектор с десятком мигающих огней.
— Потому что не дадут.
— Кто? Они? «Общество»? — продолжал недоумевать диспетчер и тут же забыл свой вопрос, надевая эмкан: он был на работе и не имел права отвлекаться. Но Ратибор понял комиссара.
— Сам Конструктор, — сказал он, выдерживая взгляд Железовского.
— Ты прав, опер. Но так считают немногие, поэтому рисковать мы не имеем права, рисковать можно собой, но не всем человечеством, масштаб несравним. Поэтому главное для нас с тобой не позволить вмешаться в действие команде экзосенсов.
— Я это понял, — кивнул Ратибор. — Самое плохое, что мы не можем обещать им «не трогать Конструктора», будучи не уверенными в обратном. Мне трудно судить, на какие действия запрограммировал пресапиенс своих «десантников», так долго ждавших своего часа, но справиться с ними будет трудно.
— Ты снова прав, мастер, и я рад, что наши точки зрения совпадают… хотя на Совете преобладает другая точка зрения.
Поэтому сегодня мне придется воспользоваться правом вето. Забава потребовала развернуть «экстремум», так что будь готов.
Ратибор недоверчиво посмотрел на каменный профиль комиссара-два. Под «экстремумом» — экстра-мобилизацией — подразумевалась особая форма тревоги — военная, которая предусматривала приведение всех сил погранслужбы и безопасности в полную боевую готовность. Разрабатывалась эта форма тревоги еще во времена существования государств с разным политическим и социальным строем и означала подготовку к военным действиям глобального масштаба. С тех пор — почти триста лет! — разработки этой тревоги хранились в памяти компьютеров, ни разу не извлекаясь на свет для практических реализации. Неужели пришло время их развертки?!
Будет жаль, если он загорится, рванется в бой, подумал Железовский с некоторым страхом; он вдруг понял, что любит этого парня, и что ему будет больно в нем разочаровываться.
Но Ратибор не подвел. Взгляд его стал озабоченным и угрюмым. Он не боялся, он просто предвидел, во что может вылиться «экстремум», и думал не о себе. Правда, Железовский не знал, что Берестов в этот момент думает об Анастасии Демидовой, сожалея, что впутал ее в нехорошую историю с «гонкой вдоль жизни и смерти».
— Оперу-прима, напоминание: в двенадцать ноль-ноль — контрольное видео с Земпланом, — прозвучал в ухе голос Умника.
— Иду, — отозвался Ратибор.
Железовский проводил его взглядом и профессионально отметил движение обоймы прикрытия и страховки по императиву «телохранитель».
Умник разбудил его в пятом часу утра. Спавший вполуха Ратибор мгновенно вскочил и стал одеваться, окончательно придя в себя от слова «экстремум». Пока летел к станции метро и гнал лифт к служебному модулю, стала известна причина включения «экстремума». Ратибор уже знал, что первое предложение Бояновой о вводе в действие экстра-мобилизации Совет безопасности отклонил.
В ночь с тринадцатого на четырнадцатое августа неизвестные лица предприняли семь попыток нападения на членов Совета, ученых и технологов линии снабжения зоны строительства Т-конуса. Подготовка пяти попыток была вовремя обнаружена группами страховки, и нападения не удались, хотя нападавшим и удалось скрыться от преследования; две попытки удались частично: была ранена Забава Боянова, а молоди ученый-ксенолог Джеффри Губерт был доставлен в клинику скорой помощи с параличом центральной нервной системы.
В пять утра по московскому времени Ратибор, комиссар-один Юнусов, комиссар-два Железовский и Эрберг в четыре головы принялись за контроль готовности системы «экстремума», подключая к центральному оперативному компьютеру тревоги по имени Страте новые и новые каналы развертывающихся в боевые порядки сил безопасности и погранслужбы. В семь утра проверка закончилась, все заняли свои места, предусмотренные расчетом, и начали бдение в ожидании непредсказуемых проявлений враждебных сил. Из всех наиболее ответственных лиц Совета безопасности и ВКС, пожалуй, только несколько человек представляли собой колоссальную избыточность включенной системы в масштабе цивилизации по отношению к объекту воздействия, но и они не знали иного способа предотвратить катастрофу, кроме перестраховки, хотя и не верили в особую эффективность «экстремума». Среди этих людей был и Ратибор Берестов.
Завтракал он с Железовским в «персоналке», заказав соленые грибы, салат кимзи, консоме по-милански и кофе по-арабски. «Роденовский мыслитель» съел всего два бутерброда с жареной телятиной и выпил стакан имбирного чая.
— Что с Забавой? — спросил Ратибор, промакнув губы.
— Нормально, — громыхнул Железовский. — Они начали прессинг по всему полю, не зная возможностей некоторых наших игроков.
Под словом «они» Аристарх подразумевал экзосенсов, выпущенных Конструктором. Для отличия от «нормальных» экзосенсов, жителей Земли, получивших свои экстраординарные способности «в дар» от космоса, «слуг» Конструктора кто-то из безопасников предложил называть «экстрадиверсантами», но в обиход быстро вошли два других термина — К-диверсанты и К-мигранты.
— И все же ни один из них до сих пор не задержан, — с показным безразличием проговорил Ратибор.
Комиссар-два никак не прореагировал на этот выпад, вслушиваясь в шепот Умника, отсеивающего информацию лично ему, и в буднично-спокойные голоса начальников оперативных групп и обойм риска. Информация, поступившая от Умника, предназначалась в настоящий момент и Ратибору. Комп сообщал, что впереди раздирающего пространство Большого Выстрела появилась «тень». Если раньше канал БВ был прозрачным, и его можно было обнаружить, только окунувшись в него, то теперь острием Большого Выстрела стал служить «пакет черноты» длиной в сто миллионов километров, сквозь который ничего нельзя было рассмотреть — свет звезд поглощался этим «пакетом» полностью.
— Что означает эта «тень»? — спросил Железовский. — Мнение ученых?
— По идее Савича «тень» — это «поворот симметрии» движущегося в другом континууме объекта, — отозвался Умник. — Наблюдается явный рост усложнения эффектов при выходе объекта в наше пространство.
Безопасники переглянулись.
— Я посмотрю, — сказал Ратибор.
— Смотри, если считаешь необходимым. — Железовский пропустил Ратибора вперед. — Только учти, что на внеземельских трассах «ланспасад» не действует, оберегайся сам. На похороны Вакулы не ходи, я побуду.
Ратибор кивнул, со вздохом облегчения опускаясь на диван в своем служебном модуле. Вспомнил, что его встревожило, сухо приказал Умнику:
— Немедленно обойму в Такла-Маканский парк, проверить конверватор с «серыми людьми», обеспечить его надежную охрану.
— Принял, — так же сухо ответил Умник.
— Задание Стратегу: зону строительства Т-конуса обеспечить защитой по варианту АА.
— Принял.
Ратибор посидел несколько минут, расслабившись, потом заставил себя собраться, сел за стол и включил киб-сопровождение.
— Данные персонкрат по списку «К-диверсанты» — на стол, сопровождение звуковое.
Над столом вырос световой веер виома, развернулся в объемное изображение сверхоборотня — сморщенное черное яйцо, похожее на грецкий орех; «орех» уплыл в левый верхний угол виома, на его месте возникла надпись: «К-диверсанты. Допуск служебный два-А».
Первым в списке шел Виктор Батиевский, бывший астронавт-исследователь первого класса, вторым Эрнест Гиро, бывший пограничник из команды крейсера погранслужбы «Риман», в настоящем — драйвер-секунда спейсера «Афанеор», подозреваемый в его угоне с неизвестной целью. Ратибор уже анализировал список, выучив характеристики каждого К-диверсанта; кличка «К-диверсанты» ему не нравилась, и он продолжал называть этих людей так, как назвал Аристарх — К-мигранты. Но совет Железовского — обратить внимание на профессиональные навыки и сильные стороны каждого К-мигранта — проигнорировать Берестов не мог, да и не хотел, у него появилось неясное предчувствие, что ему не раз придется сталкиваться с ними.
— Виктор Батиевский, — читал киб-секретарь, — альпинист, физически развит, координирован, владеет аутотренингом, реакция типа «экстра», но не интрасенс; полигонная проходка высшей категории сложности — девятка; двадцать одна экспедиция во Внеземелье…
— Дальше.
— Эрнест Гиро, мастер тайбо (школа кота), владеет всеми степенями йога-тренинга, реакция типа «феномен»; полигонная трасса ВС — десятка; сорок семь походов во Внеземелье, девять погранвахт…
— Дальше.
— Григорий Григ — пилот-маг, мастер по регби…
— Мютьюз Купер — инженер-универсал, шахматист, гроссмейстер, мастер по компьютерным играм…
— Нгуо Ранги — археонавт, чемпион мира по «динго»-боксу[55], мастер по мваи-мваи — африканскому аналогу у-шу…
Дослушав, Ратибор убрал изображение, посидел, размышляя над полученной информацией. Пробормотал про себя: реакция типа «феномен»… М-да, ребята крепкие, умелые, сильные, ничего не скажешь. А что мы можем противопоставить им лично? Ракетку для тенниса? Не мало?.. Конечно, в отделе хватает умелых спортсменов самого разного профиля, но и самому не мешало бы научиться драться.
Ратибор сгущал краски, он тоже был обучен коекаким приемам рукопашного боя и вдобавок ко всему прошел в свое время первую ступень оптимайзинга: оптимизацию самозащиты в соответствии с физическими данными и моторикой, но при встрече с К-мигрантом этого было явно недостаточно. Черт, где найти время на тренинг? А заодно и тренера-нестандартника?
— Срочно отыщи Салахетдинова, — дал задание кибсекретарю Ратибор.
Баймурат Салахетдинов был когда-то тренером группы безопасников, в которую входил и Берестов, и забыть его не мог. Пока Ратибор звонил в СЭКОН, а потом экономистам технического центра, секретарь отыскал тренера дома.
Салахетдинов за прошедшие годы не изменился; все тот же серебристый ежик волос, смуглое лицо, морщины у губ, прищуренные глаза.
— Рад тебя видеть, — сказал он, наметив улыбку — никто никогда не видел его смеющимся. — Слышал, ты сейчас важная персона.
— Учитель, — сказал Ратибор, — мне нужно быстро пройти экстремальный вариант оптимайзинга тайбо.
— Быстро? — Салахетдинов задумался. — Быстро — это месяц машинного обучения и два месяца спарринга. Приходи.
— Все, что я могу дать, — Ратибор невольно усмехнулся, — это-сегодняшнюю ночь на машину, в режиме «один-на-один», и завтрашнюю на спарринг.
Лицо тренера не изменилось, только глаза сощурились еще больше.
— Это невозможно.
— Так надо, Баймурат.
— Это невозможно, — повторил Салахетдинов, покачав головой. — Есть законы оптимальных нагрузок, которые ни тебе, ни мне не перешагнуть.
— Закон — мое желание! Кулак — моя полиция! — пробормотал Ратибор.
Тренер снова наметил улыбку.
— Ты не герой поэмы Некрасова. А если считаешь, что оперу «Шторма» все дозволено, то прощай.
— Не все, — глухо сказал Ратибор, — но мне очень надо научиться драться, учитель. Боюсь, умение драться понадобится мне в самое ближайшее время, а я не подготовлен.
Салахетдинов задумался, почти закрыв глаза, потом медленно, не скрывая сожаления, покачал головой.
— Нет, Ратибор. Ни один человек не в состоянии выдержать давления всей программы тренировок за одни сутки, да что там сутки — даже за неделю! Не уговаривай, не авантюрист я, и любые твои доводы не смогут меня убедить.
— Жаль.
— Приходи, начнем максимальный нагрузочный вариант, обещаю подготовить тебя в два раза быстрее, хотя это и сопряжено с риском для здоровья.
— Значит, нет. Жаль… — повторил Ратибор. — У меня практически нет времени, Баймурат, и даже для того, чтобы поговорить с вами, я отключил все каналы связи, кроме «трека». Извините, вы, наверное, правы.
— Подожди… — Салахетдинов не договорил, изображение съежилось и ушло в глазок виома на столе. Ратибор посидел неподвижно, разглядывая гладкую панель стола, внутри которой пульсировали алые, желтые и зеленые огни, ползли строки бланк-сообщений вспыхивали и гасли секундные марки времени, раздавались на пределе слуха задавленные регулятором зуммеры двух десятков вызовов, и включил сопровождение. Голос Умника отрезвил его и прогнал меланхолию.
— Оперу-прима: морг «серых людей» на территории «Чернавы» в Такла-Макан пуст.
— Что? — Ратибор не сразу сообразил, о чем идет речь. — Что ты сказал? Как — пуст?!
Умник терпеливо повторил сообщение, поступившее от оперативной группы, и добавил:
— Персонал парка находится в абсолютном неведении относительно судьбы «серых». Следов их похищения или бегства не обнаружено.
— Этого только не хватало, — пробормотал Ратибор, вспоминая слова Железовского: «Они начали прессинг по всему полю». — Сообщи второму.
— Он уже в Такла-Макан.
«Ну и ну!»— подумал Ратибор. Уж если сам Аристарх пошел с розыскниками, значит, игры с «серыми людьми» затеваются серьезные. Кому понадобились эти законсервированные псевдолюди? К-диверсантам? Зачем? Что они с ними будут делать? Начнут «войну», диверсионные вылазки? Глупо! Горстка «серых» даже под началом «сверхлюдей» ничего серьезного против мощной системы защиты сделать не сможет. И однако же зачем-то они понадобились таинственным похитителям, сумевшим вскрыть хранилище «серых», не потревожив сторожевые автоматы.
— Сообщение от командира вахты Демина, — продолжал Умник. В зоне строительства Т-конуса появились чужанские корабли. Два из них рыщут возле граничных указателей, еще три что-то начинают строить прямо напротив створа будущего конуса. На сигналы, как обычно, ноль внимания.
Ратибор несколько мгновений оценивал сообщение.
— Иду в зону. Вызвать туда же эфаналитика Анастасию Демидову, ксенологов ИВКа, физиков-топологов и математиков-проблемщиков, специалистов по разного рода парадоксам.
— Принял. Еще одно любопытное сообщение; в Управление от имени Всемирной ассоциации магов и спиритов обратился ее президент Теодор Станли-пятый с предложением испытать на БВ «силу духа ассоциации».
— Зачем? — только и спросил ошеломленный Ратибор.
— С целью избавить человечество от грядущей катастрофы.
Ратибор засмеялся, вспомнив, как по совету кого-то из общих знакомых они с Железовским посетили Луизианский парк развлечений и попали на концерт известной шоу-группы «Супер-У», артистом которой мог стать только самый жуткий урод. Комиссар-два дотерпел представление до конца, а потом разразился знаменитой тирадой, обошедшей все Управление: «Мир совершенно не изменился со времен питекантропов, если в нем попрежнему дураков намного больше, чем нормальных людей».
— Объясни им вежливо, — Ратибор вдруг со злорадством подумал, что может со спокойной совестью переложить решение на чужие плечи, пусть с этими новоявленными мессиями объясняется Аристарх, он найдет с ними общий язык. — Впрочем, право ответа на предложение магов предоставь опер-секунде. Хотел бы я знать, как они собираются «заговорить» Большой Выстрел. С помощью каких заклинаний?..
Спустя час Ратибор входил в зал спейсера «Перун», где его ждал подтянутый, холодноглазый ДД-кобра погранслужбы Дима Демин.
Чужане строили плоскую решетку с причудливым узором из светящихся жил. Каждая жила была толщиной в палец, и все сооружение казалось хрупким, как стеклянная панель, однако люди уже убедились в ее прочности, когда они из автоматических шлюпов с грузом ферм отклонился от траектории вывода в зону стройки Т-конуса и врезался в решетку, смявшись в лепешку.
— Что же они строят? — задумчиво проговорил Демин, стоя перед виомом со сложенными на груди руками.
— Физики говорят — пинакоид-антенну[56], — сказал Ратибор, стоявший рядом в той же позе. — Математики — топологическую развертку губки Серпинского, инженеры — мембрану с плоской метрикой, нравится? Где истина?
— Как всегда — где-то посередине. Может быть, роиды решили построить то же, что и мы — ловушку для Конструктора, используя какие-то другие принципы. А может, это отражающий щит. Не знаю, каковы в действительности функции этого квадрата, но впечатление потрясающее!
— Да, красиво. Даже не верится, что такую совершенную в эстетическом плане конструкцию сотворили чужане: их корабли далеки от гармонии.
— Кто знает, чья гармония «гармоничней», — философски заметил Демин, — наша или чужанская. Это как раз тот случай, когда о вкусах действительно не спорят. Что будем делать, опер? На все наши сигналы у роидов один аргумент — ноль эмоций. Есть два варианта: или мы переносим Т-конус за их решетку, пока еще не поздно, или сдвигаем саму решетку. Терциум нон датур[57].
— Странное поведение… То они вдруг предупреждают нас об опасности, то без всяких объяснений начинают толкаться, мешать, лезть на рожон и делать вид, что нас не существует. Где логика?
— У негуманов своя логика… антилогика. Ксенологи до сих пор не разобрались в языке чужан, вернее, в способе общения. Ясно, что это не радио, не свет и не микроволны. Какие-нибудь экзотические частицы вроде глюонов? Или пси-обмен?
Демин сознательно уводил разговор в сторону, понимая, что за принятое решение прежде всего отвечает Берестов, а уж потом он, и давал Ратибору время на обдумывание ситуации.
— Делать пока ничего не будем. — Смуглое от природы, а не от загара лицо оператора «Шторма» затвердело. — Но за день до включения конуса разнесем этот квадрат вдребадан! Пусть контактеры крутанут предупреждение, я все же считаю, что роиды нас слышат, просто отвечать не хотят. Вот и посмотрим на их реакцию. Погранвахты усилить, императив «Аргус» довести до степени «Зов-экстра» в непрерывном режиме, в зону строительства не должен проникнуть ни один посторонний объект: ни автомат, ни живое существо, даже комар.
— Насчет комаров можешь быть спокоен, — ответил Демин, не моргнув глазом.
Они постояли еще немного, разглядывая по очереди две строительные площадки, человеческую и чужанскую. Корабли роидов ползали, как улитки, тяжело и неторопливо, продолжая «ткать» узор своей квадратной решетки, размеры которой уже достигли шестидесяти тысяч километров в ширину и длину. Земные строители действовали быстрее, но им нужно было построить небывалое в истории строительных работ, сооружение — ажурное кольцо диаметром в триста тысяч километров! «Конусом» это сооружение называли потому, что при включении кольцо формировало силовое поле в форме конуса и превращалось в гигантскую ловушку для «пули» Большого Выстрела. Одним взглядом окинуть панораму строительства было невозможно, и по едва заметному подъему ажурных ферм влево и вправо до пределов видимости человеческого глаза можно было только догадываться, что строится именно кольцо.
— Успеем? — кивнул на слабо освещенную конструкцию «под ногами» пограничник. Он думал о том же.
— Должны, — сказал Ратибор. — На пределе, но должны. Все, что может дать, Земля дала, а просить помощи у чужан бесполезно.
— Да и гордость не позволит.
— Дело не в гордости. Если бы чужане хотели помочь, они бы уже предложили помощь.
— Но они предупреждали нас, значит, не совсем лишены сочувствия и принципов гуманизма.
— Мне кажется, в их «гуманизме» кроется что-то совсем иное, весьма далекое от антропных принципов морали, этики и психики. Недаром же ксенопсихологи до сих пор не нашли с ними точек контакта.
— Информация оперу-прима, — зашелестел в ухе голос компьютера, объединявшего связь всех земных машин в зоне строительства. — «Общество по спасению Конструктора» находит все больше сторонников во всех регионах земного шара и обратилось в ВКС с петицией «остановить запланированное уничтожение величайшего разумного существа». В результате комиссия по морали и этике Совета на заседании настояла на проведении всемирного референдума для обсуждения проблемы. Предлагается дюжина рецептов — от «остановки Большого Выстрела с помощью потенциальной ямы» и «связи с ним через нуль-поле»— до изменения орбиты Солнца со всеми планетами.
Демин покачал головой, искоса поглядев на Ратибора: сообщение было передано и ему.
— Не рано ли начали стройку? Судя по масштабам кампании, Совету придется пересматривать решение.
— Посмотрим. Мне оно тоже не по душе, хотя умом я понимаю, что мы по сути защищаемся. Наблюдатели сообщили, что БВ скоро пройдется еще по одной звезде — ню Гиппарха, не желаешь полюбоваться?
— Отчего не полюбоваться? Здесь пока все тихо, чужане заняты своей стройкой, зона для них практически недоступна…
— Сообщение оперу-прима от опер-секунды: в два ноль десять по независимому прошу принять спейсер «Хуанхэ» с делегацией Всемирной ассоциации магов. Обеспечить безопасность и контроль.
— М-да! — сказал Демин с непередаваемой интонацией.
— Вот именно, — пробурчал обескураженный Ратибор, не скрывая недовольства. — Возись тут с ними… Придется вам остаться в зоне, моншер, принять спейсер «Хуанхэ» и обеспечить безопасность и… э-э, контроль. Задача ясна?
— Это называется, спихнуть заботу на подчиненного.
— Совершенно справедливо. Комиссар — мне, я — тебе, действуй дальше.
Начальник погранвахты с улыбкой поднял руку, и Ратибор хлопнул ладонью по его широкой ладони они хорошо понимали друг друга.
Все, кто видел метаморфозы звезды омега Гиппарха при попадании ее в канал Большого Выстрела, ждали примерно такого же эффекта и от второй попавшейся ему на пути звезды — ню Гиппарха, голубого гиганта класса 06, однако действительность превзошла не только ожидания, но и самые дерзкие предположения.
Звезда не остыла, а лопнула, как мыльный пузырь, и разлетевшиеся во все стороны «лоскуты» огня, похожие на гигантские надутые ветром паруса, съеживаясь на лету, как бальзаковская шагреневая кожа, но продолжая светиться во весь ядерный накал, превратились в бесшумные ядерные взрывы, истекли светом, исчезли, За короткое время — буквально за несколько минут от звезды не осталось ничего, кроме горсти затухающих искр да расползавшегося облака излучения.
Прошло еще несколько минут, прежде чем люди опомнились и бросились исполнять профессиональные обязанности, наполнив эфир прибоем переговоров.
Ратибор, находясь под впечатлением увиденного не меньше других, разве что привыкнув к внешней сдержанности, перекинулся парой слов с Шадриным, успевшим смениться, но не покидавшим командного поста, и снова отбыл на спейсер «Перун», где его ждал обеспокоенный Демин.
— Прибыли маги, — сказал он. — Просятся в зону.
— Сколько их?
— Четырнадцать человек, вместе с президентом. Настроены решительно.
— Чем объясняют свое желание? Ведь БВ еще далеко отсюда. Если они хотят «заговорить» «тень Конструктора», то им надо идти поближе к БВ, к «тени».
— Меня их желание тоже насторожило.
Ратибор молча натянул эмкан «спрута». Компьютерная связь в зоне строительства объединялась инком «Перуна» по имени Сварог, но в его голосе Ратибору почудились интонации Умника.
— Экипажам штормовое предупреждение, — бросил Ратибор, выслушав рапорт Сварога и сообщение от Железовского, направленное ему лично. — Спейсерам усиления подойти к «Хуанхэ» на расстояние прямого перехвата. Командира «Хуанхэ» на связь.
Через несколько секунд, в течение которых Сварог переговаривался с инком пришлого корабля с делегацией магов, перед дугой кресел развернулся виом оперативной связи, отразивший часть экспедиционного зала спейсера с группой людей, среди которых выделялся ослепительно белым кокосом командир «Хуанхэ» Ли Сяован.
— Желаю долголетия вам и вашим детям, — сказал Ратибор, коротко поклонившись. — Представителям Всемирной ассоциации магов и спиритов можно посетить зону строительства в пределах разрешенных коридоров на одном из экспедиционных галеонов. В течение двух часов. Сколько времени понадобится вам для подготовки?
В группе окружавших Ли Сяована произошло движение, вперед вышел мрачного вида, бородатый, с шапкой густых черных волос мужчина в черном, с блеском, костюме. Это был президент ассоциации, профессор белой и черной магии, доктор «парапсихологии и гипнологии», обладатель золотого диплома всепланетного конкурса магов, Теодор Джонатан Голд Станли-пятый.
— Но мы получили разрешение вашего Управления на беспрепятственный спейсерный поход вдоль всей трассы Большого Выстрела и на посещение всех интересующих нас объектов. — Голос у Станли-пятого был глубокий, бархатистый, внушающий уважение.
— Как оператор «Шторма» я отменяю решение руководства Управления в связи с обстоятельствами. Спейсерный поход в условиях жесткого расписания движения грузов внутри зоны строительства Т-конуса невозможен, а прогулка по зоне небезопасна, поэтому галеон с вашими коллегами должен идти с эскортом и по командам компьютера контроля.
Ли Сяован искоса посмотрел на профессора, улыбнулся.
— Решительный молодой человек, не правда ли? Рад познакомиться с вами, оператор. Наслышан о ваших подвигах. Такла-Макан? — Командир «Хуанхэ» говорил на интерлекте, не владея, очевидно, русским.
— Извините, это к делу не относится, — сухо отрезал Ратибор. — Прошу подготовить галеон и не задерживать работу обслуживающего зону персонала. Вопросы ко мне есть? Нет? Желаю приятных впечатлений.
Виом свернулся в облачко и угас. Ратибор задумчиво прошелся вдоль ряда кресел напротив главного виома, показывающего панораму двух строек: земной и чужанской. Если земная напоминала картину сражения — с пулеметами на переднем крае, отбивающими «атаку неприятеля» — «пулеметами» были двадцать шесть станций приема грузов, из которых непрерывными очередями вылетали светящиеся «пули» — модули стыковочных узлов, пакеты стандартных элементов сборки и блоки ферм, то чужане «ткали» свой таинственный квадрат, как пауки.
— Похоже, их ковер будет примерно тех же размеров, что и наш Т-конус, — проговорил Демин. — Знаешь, у меня ощущение, что я уже где-то видел подобный узор. Эффект ложной памяти?
— Тогда мы оба отличаемся ложной памятью. Но я, кажется, нашел причину эффекта: все наши аппараты, зонды и приборы, побывавшие в канале БВ, имеют примерно те же контуры, что и элементы решетки. Вглядись повнимательней.
— Ты прав, — сказал Демин через минуту. — Я менее наблюдателен, чем ты. Может быть, у тебя есть и объяснение этому сходству?
— Ковер чужан — это антенна, иного объяснения быть не может, математики сразу сообразили, что к чему. Теперь надо определить, какого рода эта антенна: связи, радарного обеспечения, создания «сверхструны», вакуум-резонанса или преобразований топологии пространства. Роиды сами вряд ли нам скажут, что они строят и зачем. Дима, я немного вздремну у вас, пока маги будут колдовать. Последи за ними.
Выходя, Ратибор оглянулся.
— Может быть, пора готовить тебе замену? ЧП-вахта — не сахар, да еще в таких условиях.
— Не сахар, — согласился Демин, — Дух Конструктора незримо витает над нами, заставляя напрягаться в ожидании чего-то ужасного, необычного, нечеловеческого. Вот это ожидание и действует на психику больше всего. Но я еще не устал.
Ратибор показал пограничнику кольцо из пальцев и вышел. В коридоре вызвал Сварога.
— Рабочую сводку.
— В пределах фоновых колебаний, — ответил комп, — «Афанеор» не обнаружен. «Серые люди» не найдены. Предпринята попытка нападения на Савича, нападавший скрылся. К-диверсанты пока вне поля зрения розыска, хотя обнаружена их связь с «Обществом по спасению Конструктора» и со Всемирной ассоциацией магов. Обстановка вокруг канала БВ нормальная. На месте звезды ню Гиппарха обнаружен интересный объект, которому предложено дать название «прозрачная дыра». Объем «дыры» примерно равен объему звезды и, хотя свет пронизывает его насквозь — отсюда прилагательное «прозрачная», — эта область пространства демонстрирует необычные эффекты. Предполагается, что «прозрачная дыра» — реализация многомерного пространства-времени.
— Колебания социума?
— Церкви и все религиозные общины планеты усилили свое влияние на верующих под лозунгом «Бог возвращается». Участились проявления религиозного, особенно мусульманского фанатизма. Общественность мира обеспокоена слухами «близкого конца света». ВКС объявил о проведении всепланетного референдума.
Кажется, у Аристарха гораздо больше забот, чем у меня, подумал Ратибор, хотя он и опирается на сектор Юнусова. У меня под контролем «ствол» конкретной ситуации, а у него миллион «ветвей» последствий. Если сравнивать объемы работы, то мой равен верхушке айсберга, а его — вся остальная часть. Недаром он настаивал, чтобы опером-прима стал я, — знал, что я не справлюсь с «подводной частью айсберга». Ай да «роденовский мыслитель»! Все нюансы учел и никого не обидел!
Ратибор открыл дверь каюты, разделся, выбрал сенсоклип и включил проектор, приказав Сварогу разбудить его через час.
Спейсер «Хуанхэ» китайской туристской фирмы «И инь», зафрахтованный Всемирной ассоциацией магов и спиритов, ушел из зоны строительства спустя час после облета зоны галеоном с делегацией магов, не ответив на предупреждение «не подходить к тоннелю БВ ближе, чем стоят сигнальные бакены». Ратибор передал по цепи погранпостов и сторожевых автоматов о возможном появлении спейсера, собрался было возвращаться на Землю, как вдруг наблюдатели доложили об уходе чужан.
Чужанские «пауки», ткавшие узорчатый ковер своей сверхантенны, собрались в сторонке «на совещание», в течение короткого времени бомбардировали друг друга узкими лучами света и один за другим исчезли. Не появились они и тогда, когда патрульный когг медленно прошелся вдоль светящегося квадрата на расстоянии в двадцать километров от его плоскости.
— Неужели закончили? — с сомнением проговорил Демин, дни и ночи проводивший, в координационном зале спейсера.
— Вряд ли, — покачал головой Ратибор, разглядывая ковер с намеченной, но недостроенной четвертой стороной. — По всем канонам геометрии эта конструкция не закончена, а законы математики должны уважать и роиды, плоть от плоти космоса, и не только уважать, но и отталкиваться от них, ибо они — законы бытия. — Берестов подумал. — А с другой стороны асимметрия — тоже один из законов жизни.
— Логично, — засмеялся командир погранвахты, — а главное, изложено в доступной форме. Остался пустячок — выяснить, что строили чужане и готово ли их сооружение.
— Патрульный шлюп без экипажа — на выход, — скомандовал Ратибор, усаживаясь в кресло перед голубым выступом киб-операций. Из выступа со стеклянным хрустом вытянулся мигающий огнями столбик ПВУ[58], называемый по традиции пультом, выстрелил зеленым пучком света в человека, вырастил усик микрофона и еще один, потолще и подлинней, с пушистым белым шариком на конце. Ратибор щелкнул по шарику пальцем. и когда тот развернулся в ажурный зонтик эмкана, натянул его на голову.
Он как бы оказался в тесном пространстве кокона рубки шлюпа с матово-серыми, в хрустальных каплях приборных выходов, стенами. Включились видеокамеры: мелькнули ребра десантного створа, гофрированное многосложное тело спейсера ушло вверх и назад, превращаясь в глыбу бирюзового стекла. За ним показались пульсирующие огнем «пулеметы» грузовых станций, от которых веером расходились «пули» строительных модулей, направляясь каждый к своей секции колоссального базового кольца Т-конуса. Само кольцо было уже наполовину готово и на фоне черной бездны космоса виднелось ровной серебристой паутинкой с бахромой растущих антенн.
Антенна-ковер чужан, видимая слабым призрачным контуром, приблизилась, занимая всю переднюю полусферу обзора. Когда до нее осталось всего несколько километров, Ратабор остановил шлюп. Загадочный квадрат, созданный роидами, мерцал сложными завитками, складывающимися в красивый асимметричный узор, вызывающий у людей впечатление гармонии и совершенства, несмотря на всю его необычную, нечеловеческую суть и сложность. И все же чем больше Ратибор рассматривал узор, тем больше ему казалось, что в нем сокрыт некий элемент отрицания красоты, нечто противоположное японскому моно-но аварэ[59], граничащее с молчаливой угрозой, вернее с готовностью дать любой отпор, свойственный физически сильному человеку. Почему именно это сравнение пришло в голову, Ратибор понял не сразу, а когда понял — мысленно поаплодировал своей интуиции: кто бы ни был творцом произведений искусства, они одинаково сильно влияли на созерцателей, а красота и сила, в отличие от ума, не нуждаются в дополнительных аргументах.
Чувствуя настороженную тишину в эфире — переговоры наблюдателей, пилотов и строителей стихли, все видели картину, передаваемую камерами когга, — Ратибор придвинул шлюп еще ближе, остановился в километре от ближайшего участка светящихся линий и скомандовал:
— Зонд!
Когг выплюнул двухметровую сигару зонда, распустившуюся в носовой части ромашкой следящих систем. Левее и ниже поля передачи основных камер шлюпа раскрылся квадрат приема с камер зонда, по которому побежали строки и цифры бланк-сообщений: инк зонда передавал параметры полевой обстановки вокруг аппарата. Вблизи чужанской конструкции фоновое значение электромагнитного поля по всем диапазонам измерений было в пределах обычной нормы. Казалось, решетка — видеопризрак, топографический фантом, и в натуре не существует, ибо любое материальное тело создает вокруг себя поле: магнитное ли, электрическое, радиационное, микроволновое, гравитационное. Возле светящейся конструкции пространство было стерильно чистым, изотропным и пустым, как и вдали от нее, если не считать эффекта свечения.
Ратибор выслушал изумленные возгласы исследователей, наблюдателей и пограничников, и направил зонд прямо на завиток решетки, ожидая любого ответного действия вплоть до аннигиляции аппарата. Однако произошло то, что он менее всего ожидал: серебристо-голубая сигара зонда, мигая габаритными огнями, коснулась светящихся жил решетки, и та вдруг, мигнув, расплылась в сплошное световое поле, а когда это поле света снова собралось в узор решетки, зонд, исчезнув на миг, спокойно шел обратно.
В эфире образовалась мертвая тишина, никто еще ничего не понял, в том числе и Демин, произнесший:
— Кажется, его развернуло.
Но Ратибор отчетливо видел, как все произошло, и рискнул повторить эксперимент, чтобы убедиться в правильности вывода.
Зонд снова поплыл к чужанскому «ковру», коснулся одной из светящихся трубок, и снова повторился тот же эффект: весь стотысячекилометровый квадрат задрожал, размазался в сплошное поле свечения, как размазывается гитарная струна, стоит ее задеть, а когда резонанс прекратился, — зонд плыл назад, как ни в чем не бывало, словно не двигался только что вперед.
— Его не просто развернуло, — сказал Ратибор. — Его вывернуло в самом себе. Нос уже шел обратно, а корма все еще шла туда.
Демин тихонько присвистнул.
— Значит, это все же не просто антенна.
— Эффект непространственного поворота координат. Никогда не думал, что чисто математическая операция — перемена знака при переходе через условное начало координат — может быть реализована в физическом реальном мире!
— Интересно, этот перевертыш работает только в одном направлении или в обоих? — задумчиво проговорил Демин, словно размышляя вслух.
Ратибор сделал вид, что не понял намека, но через минуту бросил шлюп в облет чужанского «перевертыша». Спустя четверть часа они убедились, что «перевертыш» демонстрирует способность «выворачивать» предметы в движении и с обратной стороны. Жест чужан был более, чем красноречив: они создали неуязвимое препятствие для любых материальных тел, а значит, и для излучений, как бы изолировав Т-конус со стороны мчавшейся навстречу «пуле» БВ. Правда, расшифровать этот жест можно было двояко: либо чужане были на стороне людей, и тогда строительство, ими «перевертыша» означало создание собственного варианта линии заграждения от БВ, либо роиды не хотели, чтобы при включении Т-конуса погиб загнанный в «струну» Конструктор, и тогда их антенна должна была предотвратить действие Т-конуса на копье Большого Выстрела.
Как сказал лидер группы земных ученых Савич;
— Не имея понятия о принципах логики чужан, мы не можем с уверенностью интерпретировать их действия, зато можем быть уверены в другом: расчет точки встречи Конструктора сделан нами весьма точно, и чужане недвусмысленно дали это понять, построив свой «ковер-перевертыш» в той же точке, а не десятком миллионов километров ближе или дальше. Осталось решить, будем ли мы уповать на мощь их защиты или попробуем все же перенести Т-конус за решетку, ближе к «тени» БВ.
— А решать нам, — сказал Демин, провожая Ратибора к внутреннему метро спейсера. — Твоя идея «разнести перевертыш вдребадан» скорее всего невыполнима. Ты же видел.
Ратибор промолчал. С его разрешения исследователи «обнюхали» чуть ли не каждый метр решетки, попытались применить для «тарана» чужанского «перевертыша» все доступные методы вплоть до мощных излучателей, но потерпели неудачу: волшебный «перевертыш» казался неуязвимым, демонстрируя неизвестные земной физике законы абсолютного отражения.
Возвращался на Землю Ратибор без настроения, Приходилось прилагать усилия к тому, чтобы казаться спокойным, внимательным и целеустремленным. В душе поселились какая-то неуверенность в своих силах и ожидание неприятных сюрпризов, будто повисла над головой холодная и мрачная туча, готовая пролиться ядовитым, полным невероятных и опасных предметов, дождем.
Из Управления он связался с Савичем:
— Ивините, Анатолий, у меня появились кое-какие сомнения: я не ахти какой специалист-инженер, но мне кажется, что все наши аппараты, побывавшие в зоне действия БВ, после трансформации стали походить на какие-то сложные антенны. Не могли бы вы проанализировать, какого рода антеннами могут быть геометрические фигуры такой формы? И еще мне показалось, что чужане при монтаже своего «зеркального перевертыша» использовали элементы примерно той же формы. Это случайное совпадение или функциональная идентичность?
— Понял, — без удивления кивнул ксенолог. — Проверим.
Ратибор кивком попрощался с ним, отметив время: поздний вечер по Москве, — минут пять звонил Салахетдинову, сначала в спортзал, потом домой, но не нашел ни там, ни там. Решению, которое он принял, таким образом ничто не препятствовало, и Ратибор, преодолевая сопротивление души, чувствуя себя вором, проник в дом к тренеру — домашний киб знал его и открыл дверь — и похитил программу тренировок самой виртуозной из школ тайбо — школы тигра.
В полночь он был дома. А когда провел перекличку дежурных по обычной схеме «Шторма» — через систему «спрута», — принял душ и собрался лечь спать, в квартиру буквально ворвалась Анастасия.
— Господи, жив! — прошептала она, бросившись к нему на грудь и судорожно вцепившись в шею руками.
— А что мне сделается? — проговорил застигнутый врасплох Ратибор, пытаясь застегнуть халат. Поцеловал Настю в макушку, с дрожью в пальцах взъерошил густые волосы. — Ты что, сон плохой видела?
— Мне позвонили и сказали, что ты погиб, — гдухо проговорила девушка, продолжая прижиматься к нему всем телом.
— Кто позвонил? — спросил Ратибор враз пересохшими губами.
— Он не представился.
— Запись голоса сохранилась?
— Он звонил в институт, а не домой. Я начала искать тебя по всем каналам, а потом помчалась сюда… — Настя подняла лицо, глаза ее были полны слез. — Почему не говоришь, где ты и когда вернешься?
Ратибор отстранил девушку, вглядываясь в лицо, нежное, красивое, потерявшее обычную насмешливую твердость и признаки волевой натуры. Сейчас Настя была просто испуганной девчонкой, слабой и беззащитной, не скрывающей своей тревоги и страха.
— Ты не все мне сказала. Что еще тебе говорили?
Анастасия всхлипнула, глубоко вздохнула и потерлась носом о его грудь. Расцепила руки, села на кровать.
— Грозили… сказали, что, если ты не откажешься от своих заблуждений, мне… — Девушка улыбнулась. — Попробовали бы!
— Так и сказали — «моих заблуждений»?
Она кивнула, разглядывая его с новой миной.
— Никогда не видела тебя в халате. Знаешь, на кого ты похож? На актера после съемки, доведенного режиссером и сценаристом до состояния выжатого лимона.
Ратибор помолчал, сквозь утихающий гул крови в голове прислушиваясь к далеким голосам дежурных «Шторма» и к голосу Умника, который раз в полчаса докладывал: «В Системе все спокойно», — потом молча снял клипс рации «спрута», не обращая внимания на гостью, принес два бокала, пузатую бутылку со светящимся зеленым артемовским, налил в бокалы, поднял свой.
— За успех безнадежного дела.
Настя не спросила, что он имеет в виду, она все понимала с полуслова.
Железовский потоптался у стола, заваленного кассетами видео, аудиобуков, старинными книгами, и сел, спрятавшись в тени от торшера в стиле «ретро». Забава села напротив, усмехнулась.
— Мы с тобой смотримся, как слон и моська. Что с тобой? Ты встревожен. Случилось что?
— Ничего особенного, но прессинг продолжается. Зарегистрировано сорок звонков руководителям «Шторма» всех рангов… кроме тебя, меня и Ратибора. Угрозы и шантаж. В ответ на реплику Эрберга: «Не переоценивайте свои силы», — неизвестный вежливо ответил, что нападения, о которых мы знаем, — это демонстрация не силы, а возможностей нападавших уйти из-под любого наблюдения. Мол, если бы это было необходимо, все семеро объектов нападения были бы убиты. Но пока такой необходимости нет.
— Пока… хорошее слово. И на том спасибо. Мотивация угроз?
— Все та же; прекращение строительства Т-конуса.
— Значит, снова «Общество по спасению Конструктора».
— О Конструкторе не упоминалось совсем. Это не «Общество», Забава, это К-мигранты, деятельность которых косвенно подтверждает, что БВ — след Конструктора. Логично было бы ожидать от членов «Общества», людей, кстати сказать, объяснений своим поступкам, в которых обязательно прозвучали бы какие-то слова в защиту Конструктора, но их не было. Это не по-нашему, не по-человечески, так люди не поступают, так могут мыслить только К-мигранты, не люди. Боюсь даже представить, что будет, если они возьмутся за нас всерьез.
Забава рассеянно полистала раскрытую книгу, поправила волосы.
— Вы пытались объяснить им, что судьба Конструктора не только в наших руках, в руках исполнительного органа защитной системы цивилизации? Что мы действуем от имени и по поручению человечества?
— Представителей человечества, — поправил Железовский ворчливо. — А это не одно и то же. Всемирный референдум неизбежен, люди уже обладают полной информацией о БВ, о гипотезах, связанных с ним, и от обсуждения проблемы не уйти.
— Я и не призываю решать проблему келейно, однако сколько людей — столько и мнений. Я боюсь, что общественное мнение не совпадает с единственно верным решением проблемы. Гуманизм — изначально мироощущение сильного народа, но всегда ли в борьбе за существование побеждали гуманисты? А новая встреча с Конструктором — суть борьба за существование, и не понимая этого, человечество запросто может погубить себя.
— И все же у меня иная точка зрения, хотя я и выполняю волю Совета. Можно обойтись и без мордобития, тем более, что мы не контактируем с Конструктором напрямую.
Забава закинула ногу за ногу, покачала головой.
— Не узнаю тебя, Аристарх. Вы, русские, всегда отличались размахом и удалью: раззудись, плечо, размахнись, рука! Неужто иссякла былая удаль? Подмок порох? Душа запросила покоя?
Железовский сбычился, посмотрел на ее колени, выглянувшие из-под халата, неожиданно улыбнулся:
— Ты выбрала не лучшую из пословиц, могу привести сотню других, отвечающих ситуации. Например: гром не грянет, мужик не перекрестится. Дитя плачет, мать не разумеет. Или такую вот: удалой долго не думает.
Боянова засмеялась.
— Да, пословиц у вас много, на все случаи жизни, это я знаю. Есть и такая: женский ум лучше всяких дум. Мужских, естественно. Нам предстоит из двух зол выбрать меньшее: то ли «задавить» Конструктора в «струну», уничтожив тем самым самое древнее из всех разумных существ, то ли позволить ему уничтожить нас, — при столкновении ли БВ с Системой, или при выходе Конструктора из БВ. Вот и решай.
Помолчали, хорошо понимая друг друга и без слов.
— Что мы можем противопоставить К-мигрантам? — тихо спросила Забава. — Кроме бесстрашия, мужества и силы воли безопасников и пограничников?
— А этого мало?
— Мало! — жестко отрезала Боянова. — Все ваши императивы, штатные режимы, оперативные сети рассчитаны на человека, на его логику, интеллект, мораль и этику, но сам говорил, К-мигранты — нелюди! И подход к ним нужен иной.
— Да какой другой? — поморщился Железовский. — Какой подход нужен существам, отличным от нас только способом появления на свет. Да и какое право «де юре» мы имеем считать их не людьми? И если начать судить о них с этой точки зрения, то кто тогда мы?
— Бедный Аристарх, — грустно проговорила Боянова. — Бедный «роденовский мыслитель». Как же ты все-таки зажат в рамках моральных конструктивов, закрепощен страхом ошибки и ложными представлениями о гуманизме. Если нас не станет, к чему тогда все твои рассуждения о жестокости, насилии и праве выбора?
Снова помолчали. Потом Железовский украдкой сделал пальцами знак, отгоняющий нечистую силу.
— Я останусь?
Забава покачала головой, и комиссар послушно встал.
— Не обижайся. — В голосе женщины прозвучали усталость и печаль. — Я не нуждаюсь в заботе, ты знаешь.
Железовский, несмотря на габариты и вес, двинулся к двери совершенно бесшумно, на пороге оглянулся.
— Ты ошибаешься, Забава.
— В чем, мастер?
— В том, что не нуждаешься в заботе… не говоря уж о любви. Выражаясь высоким штилем — все доброе в душе рождает только любовь, остальное — от лукавого. Покойной ночи.
Вышел.
Забава посидела немного в той же позе, потом улыбнулась и, вырастив из стены зеркало, долго рассматривала себя, сначала в халате, затем обнаженную, то приглаживая волосы, то распуская их по плечам. Вздохнула. Свет торшера медленно сжался в точку, угас. Комнату бесплотным туманом затопил мрак, И тогда стало видно, что лицо Забавы чуть светится изнутри, словно расплавленное стекло, и свечение это пульсирует в такт сердцу.
Дежурный гранд-оператор транспортной базы погранслужбы «Фиорд-III» Ольбор Шелланнер, по личным причинам с нетерпением ждавший конца смены, был приятно удивлен, когда позвонил шеф-распорядитель базы и сообщил, что смена заявится на два часа раньше.
Переглянувшись с напарником, Шелланнер, скрывая радость, кивнул, потом спохватился:
— Что-нибудь случилось? Или мы не укладываемся в график?
Лицо шеф-распорядителя с тяжелым подбородком, мясистым носом и прозрачными глазами, с длинными баками и бородкой «а ля викинг» не дрогнуло.
— Центр попросил изменить программу стажировки, поэтому вас сменит экипаж Стенсена.
— Я никого из них не знаю?
— Нет, но это не имеет значения.
— Да вы его не слушайте, он согласен, — вмешался напарник Шелланнера, продолжая мысленный диалог с инком-координатором: транспортные потоки шли густо, база обслуживала не только норвежско-шведско-финский регион, но и Вневемелье, поэтому, несмотря на компьютерное координирование, распределение транспорта по заявкам всегда требовало вмешательства человека.
— Я могу направить их и в другой корпус, — сказал шеф-распорядитель меланхолически.
— Нет-нет, все нормально, — поспешил согласиться Шелланнер. — Пусть проходят контроль.
Спустя несколько минут в уютный зал-пост первого корпуса базы, снабжающего потребителей космотехникой среднетоннажного класса, вошли двое в стандартных коричневых комби обслуживающего базу персонала.
Они остановились в центре зала, за вырастающими из пола «тюльпанами» кресел управления, внутри которых, как пестики и тычинки в чаше цветка, сидели операторы первой вечерней смены, заступившей в шесть часов вечера.
«Лепестки» эмканов мысленного (пси) и звукоуправления, связи с компьютером контроля среды, аварийной и пожарной службы, сдублированные трижды, у одного из «тюльпанов»-кресел отогнулись в стороны, «тюльпан» раскрылся, из него выпрыгнул Ольбор Шелланнер. Выгнул спину, разминаясь.
— Стенсен, — представился первый из сменщиков, — рослый молодой человек с прищуренными до узких щелочек глазами.
— Порядок, — отозвался Шелланнер, пряча нетерпение, с удивлением глядя на второго сменщика. — Желаю спокойного дежурства. Это и есть ваш стажер?
Стенсен на мгновение поднял тяжелые веки, затем снова сощурился, но как ни был увлечен Шелланнер своими мыслями, он отметил какую-то странность в облике дежурного.
— А что, есть сомнения? — спросил стажер неожиданным басом; выглядел он лет на шестнадцать-восемнадцать, не больше.
Озадаченный Шелланнер смешался, пожал плечами, оглянулся на Стенсена, но тот уже скрылся в «тюльпане». С шелестом раскрылись лепестки второго кресла, из него вылез улыбающийся напарник Шелланнера, окинул мальчишку-стажера веселым взглядом, с недоумением вздернул брови.
— Сдал? Норма. Это и есть наша смена?
Стажер ловко забрался в кресло, лепестки «тюльпана» сошлись, отгораживая его от любых помех.
— Норма, — буркнул Шелланнер, все еще пытаясь понять, что же именно насторожило его в облике Стенсена, потом оживился, предвкушая встречу, о которой мечтал всю смену. — Ты домой? Встретимся завтра в мастерской, покажу свой новый шедевр.
Напарник с сомнением оглянулся на свое кресло, сквозь ажурную вязь «лепестков» которого виднелась фигура стажера.
— Ты видел?
— Что именно? — Шелланнер направился к выходу.
— У этого парня глаза… — напарник замялся. — Не смейся, но мне показалось, что у него глаза с двумя зрачками.
Шелланнер на ходу засмеялся… и смолк, останавливаясь. Он наконец понял, в чем заключалась странность облика Стенсена: глаза!
— Точно! И мне показалось… — Шелланнер почесал переносицу, решая что-то в уме. — А ну, погоди.
Он подошел к своему креслу, тронул ногой усик интеркома связи с оператором:
— Прошу прощения, друг, не мог бы ты?..
В следующее мгновение «тюльпан» раскрылся, из него выпрыгнул Стенсен. Глаза у него были раскрыты, совершенно прозрачные, ледяные глаза, и Шелланнер, холодея, увидел в этих глазах не один зрачок, и не два, а три! Он ничего не успел сделать, как и напарник, совершенно не готовый к такому повороту событий, не ожидавший бесшумного и сильного гипноудара.
Стенсен проводил падение двух тел ничего не выражающим взглядом, сказал вслух: «Хорошее внимание, но плохая реакция», — снова залез в кресло и проработал целый час в нормальном темпе, как и положено гранд-оператору транспортной базы. Но в результате три «пакмака» типа «Серебряный дракон» с полной упаковкой были погружены не на транспорт «Мул», а на борт незарегистрированного ни в одном маршрутном листе спейсера, о чем руководству базы стало известно только глубокой ночью.
Служба контроля за пространством внутри Солнечной системы засекла появление спейсера «Афанеор» почти сразу же после его выхода из «струны» компакт-движения, но опознать сразу не смогла, и «Афанеор» сначала покружил над Луной, принял стартовавший из кратера Нерсес грузовой шлюп, а потом беспрепятственно совершил посадку на стартодроме базы «Фиорд-111». Точно так же он и поднялся спустя двадцать минут, и хотя погранслужба Приземелья была уже оповещена о появлении беглого корабля, ничего сделать пограничники не успели: спейсер снова ушел на «струну» и исчез в неизвестном направлении.
Сообщение о происшествии застало Ратибора в лаборатории нетривиальных физических проблем Физического института Академии наук Земли (ФИАН). Физики сделали прикидку конечной фазы превращения БВ и показали оператору «Шторма» все свои расчеты и варианты выводов. Первый вариант продемонстрировал недостаточную полноту, глубину и адекватность методов прогнозирования людей: несмотря на совпадение целого ряда эффектов БВ с теми возможностями, которые показал в свое время Конструктор, ученые не рискнули утверждать, что БВ — это «размазанный» по запредельной «струне» Конструктор, существовала вероятность того, что люди открыли новое физическое явление, своеобразный «пробой евклидовой метрики». Второй вариант, к которому склонялось большинство физиков, был неутешительным: БВ — это движущийся Конструктор, и при своем «вылуплении» из «тени» вполне способен инициировать фазовый сдвиг вакуума, последствия которого были бы непредсказуемы. Первый вариант, что называется, «развязывал руки» человечеству, давая возможность без угрызнений совести бороться с БВ с позиции силы, как со стихийным бедствием, второй заставлял людей напрягаться в поисках компромисса. Но ни один, ни второй варианты не оставляли Ратибору пути к отступлению, и в том, и в другом случае грандоператор «Шторма» отвечал за коллективную безопасность, хотя второй вариант нравился ему меньше. Узнав о появлении «Афанеора», Берестов поспешил распрощаться с физиками, прикидывая, что собой означает странное поведение пропавшего без вести спейсера, но не успел еще покинуть территорию ФИАНа, как Умник сообщил еще одну весть, отсортированную им из всех нестандартных сводок по Управлению, — об угоне с базы «Фиорд-111» трех «пакмаков» с полными обоймами десантных шлюпов. Для сопоставления этих двух событий не нужно было иметь семь пядей во лбу, и Ратибор с полпути к Институту внеземных Культур повернул в Управление.
Железовский встретил его рассеянным «ты вовремя», он разговаривал с Умником. Через минуту закончил.
— Твое мнение?
— Им зачем-то понадобились машины с запасом хода, — сказал Ратибор. — А так как использовать эти машины в Системе негде, то самый вероятный, район применения «Серебряных драконов» — зона строительства Т-конуса.
Железовский никогда не хвалил сотрудников, но если был ими доволен — выражение лица у него становилось таким, будто с ним заговорил телеграфный столб, будто человек, которого он считал глухонемым, заговорил! Сейчас у него было именно такое выражение лица.
— Недавно я имел спор с… одним человеком, — заговорил он, помолчав. — Речь собственно вот о чем: получив экстраспособности, К-мигранты в основе своей остались людьми, ибо действия их можно предугадать. Скорее всего «Афанеор» объявится у Т-конуса, причем за день-два до запуска, когда, разрушив, его уже невозможно будет восстановить. И скорее всего Эрнест Гиро там не один.
— Если это К-мигранты, то трех «пакмаков» как раз хватит на всю их команду.
— Не только К-мигранты. Есть подозрение, что спейсер забрал с Луны всех «серых людей». Только что розыск обнаружил в старой шахте в кратере Нерсес следы их пребывания.
Ратибор вытянул губы трубочкой, словно хотел присвистнуть.
— Сто «серых» — это целый батальон смертников!
— Правильно понимаешь. «Серые люди» когда-то дрались за хозяина-сверхоборотня насмерть, могут и сейчас начать атаку, не ведая ни страха, ни жалости. Забава снова требует включения «экстремума», и она, похоже, не так уж и неправа. А для нас передний край смещается теперь в зону стройки… хотя К-мигранты попытаются помешать нам и на Земле. Разделим сферы влияния. Что выбираешь?
— Передний край, — сказал Ратибор.
Железовский хмыкнул.
— А рутинную подчистку тылов оставляешь, значит, старику. — Он хитрил и знал, что Ратибор догадывается об этом. — Ты правильно выбрал, реакция у меня уже не та, что в молодые годы. Иди, мастер. Завтра станут известны результаты всепланетного референдума, и мы наконец примем весь груз общего решения, причем без права на сомнения. Будь готов.
Ратибор встал.
— Буду. Одна только просьба: снимите «ланспасад», хотя бы из тех соображений, что я буду точно знать — следят, «пасут», значит не коллеги. Мне будет легче.
— Хорошо, — сказал комиссар. — Но в таком случае тебе придется поносить на голове пси-экран.
— Зачем?
— Дежурные на базе «Фиорд-ГП», откуда неизвестные лица угнали «пакмаки», были травмированы гипноударом с необычайно широким спектром, они и сейчас не пришли в себя. Для защиты от пси-нападения тебя спасет только экран.
— Вы тоже носите такой?
— Мне он не нужен. — Железовский внимательно посмотрел на собеседника, и Ратибор вдруг почувствовал, как у него где-то под черепом «подул теплый ветер», перед глазами замелькали светлые пятна, размыли поле зрения, сложились в полупрозрачную фигуру человека с головой в железном рыцарском шлеме.
— Понял? — спросил Железовский.
— Да! — хрипло ответил Ратибор, сообразив, что воспринял мысленную передачу Аристарха без пси-рации.
— А экран все равно возьми, — будничным тоном закончил комиссар-два, будто ничего особенного не произошло.
Ратибор был иного мнения, но постарался хотя бы с виду не проявлять эмоций, хотя и не считал это большим грехом.
В своем кабинете он вызвал все подконтрольные режиму «Шторм» службы, предупредил о возможном появлении рядом с зоной стройки или вдоль трассы БВ спейсера «Афанеор» и дал команду изменить код ответа «свой-чужой» для всех машин в тревожном районе, с тем, чтобы наблюдатели сразу засекли чужака с неадекватным ответом на сигнал запросчика.
— И еще я вас прошу… — Ратибор помолчал, формулируя просьбу. — Если будет возможно, удержитесь от стрельбы, а появятся К-мигранты, постарайтесь взять их живыми.
— Это просьба или приказ? — недовольно спросил командир одного из погранпостов.
— Просьба, — поколебавшись, ответил Ратибор.
— Тогда позвольте решать этот вопрос самому.
— Если я прошу, — мягко и очень вежливо сказал Ратибор, — это приказ со сроком исполнения, зависящим от исполнителя, если требую — исполнять нужно немедленно.
Эфир донес необидный смех, шутливые восклицания и возгласы руководителей, подключенных к сети связи «спрута». Молодые парни не знали, куда деть избыток сил и энергии, как утолить жажду приключений, и с оптимизмом уверенных в себе баловней судьбы надеялись на удачу и торжество справедливости, не считая нужным готовиться к худшему из зол.
— С этого момента вступает в силу «ЗОВ-экстра»[60], — добавил Ратибор, переждав шум. — Дислокация оператора переносится на спейсер «Перун». СЭКОН прошу обеспечить квалитет ответственности[61].
— СЭКОН принял, — донесся голос Забавы Бояновой.
— Готовность квалитета — двенадцать часов.
После короткой оперативки Ратибор остался один на один с Умником, терпеливо и безошибочно несшим на своих «плечах» бремя обработки поступающей информации, интегрально-избирательной связи со всеми абонентами «спрута» и почти мгновенной доставки нужных сведений главному руководителю из всех включенных в общую сеть банков данных.
— Тайм-аут, — пробормотал наконец Ратибор, борясь с желанием позвонить Насте.
— Не понял, — отозвался Умник.
— Беру тайм-аут до утра. Думаю, за это время ничего не случится ни с БВ, ни с Т-конусом. Ты можешь, не спрашивая абонента, узнать, где он находится?
— Кто нужен?
— Анастасия Демидова.
— Она в бассейне ИВКа.
— Одна?
Умник на секунду замялся, решая, что имеет в виду оператор тревоги.
— Нет, рядом находятся эксперт СЭКОНа Ги Делорм и эксперт синклита ВКС Габриэль Грехов.
Настроение Ратибора упало.
— Ну и… Конструктор с ними!
Полон мрачной решимости, он спустился в зал метро, добрался до Рославля, взял такси, и через двадцать минут был дома. Ему показалось странным, что он продолжает замечать признаки наблюдения за своей особой, но потом подумал, что «роденовский мыслитель» росто не успел еще дать отбой императиву «телохранитель».
Переодевшись в спортивное трико, Ратибор достал кассету с программой оптимайзинга, которую позаимствовал у Салахетдинова, вставил в приемник гипнопеда и с помощью иглы задатчика настроил аппарат на режим «один-на-один», дающий при установлении динамической обратной связи возможность сверхскоростной обработки информации как компьютером гипнопеда, так и мозгом обучающегося. Затем привычно вызвал у себя состояние гипермнезии — сверхзапоминания и ввел заранее приготовленный, сильнейший из всех известных, стимулятор центральной нервной системы. Сосчитал до десяти, глубоко вздохнул, поправил на голове сетку-дугу эмкана и скомандовал компьютеру начинать.
Перед глазами заклубился цветной туман, из которого выплыл строка за строкой текст страхующей формулы: «Программа оптимайзинга: тайбо школы тигра, элементы древних приемов физического совершенствования — тайквондо, дзю-до, крэг, у-шу, самбо-два. Предупреждение: режим „один-на-один“ запрещает рапид-гонку без параллельного сопровождения. Риск инсульта. Риск автотравмы при несовпадении выученных приемов и физических возможностей перципиента. Вы убеждены в своих способностях?»
То, к чему способно тело, еще никто не определил, вспомнил Ратибор высказывание Спинозы и с решимостью, поразившей даже его самого, мысленно воскликнул: «Запуск!» — чувствуя, как сердце заработало с нарастающей частотой. Оно пыталось обеспечить снабжение кислородом заработавший со скоростью компьютера мозг. Потом чувствовать и думать о чем-либо постороннем стало некогда.
В шестом часу вечера он с трудом снял эмкан, и сил его хватило только на то, чтобы напиться витаминизированного коктейля из облепихового сока, нескольких капель женьшеневого и полстакана фруктозы…
В седьмом часу он очнулся от громких трелей домашнего видео, однако пока добирался до ниши виома, звонить перестали. Поев сладкого, с терпким горьковатым привкусом брусничного желе, Ратибор снова задремал, лежа на толстом ворсистом ковре у кресла. Окончательно пришел в себя в девять, принял душ, с удовольствием приготовил ужин на домашнем комбайне «Монастырская изба-33»: чорба из мяса по-испански, миш-маш из помидоров с грибами, миндальный пудинг, холодное топленое молоко, — и с не меньшим удовольствием поужинал, чувствуя, как прибавляются силы. А когда собрался позвонить Насте, обнаружил в гостиной незнакомца, лениво листавшего старинную книгу по аутотренингу из библиотеки, доставшейся Ратибору в наследство от деда.
Острое чувство опасности заставило Ратибора собраться в считанные мгновения, но как быстро он ни двигался, незнакомец действовал еще быстрее: вот он только что листал книгу, а вот уже стоит напротив с холодным взглядом бретера — рослый, черноволосый, с твердой складкой губ и прямыми бровями, одет в обычный полуспортивный летний костюм. Ратибор узнал его практически в тот же момент, когда увидел: Виктор Батиевский, бывший космоисследователь первого класса, одним из первых проглоченный сверхоборотнем на Юлии в системе Единорога, а теперь один из К-мигрантов, подозреваемых в диверсионной деятельности.
— Узнал, — констатировал Батиевский звучным голосом. — Тем лучше, не надо будет долго объяснять причину появления. Вы сделали две ошибки, мастер: сняли пси-рацию «спрута», из-за чего Умник так и не узнает причин вашего летального исхода, и не надели псиэкран, как советовал Железовский..
Ратибор сжал губы.
— Информация у вас поставлена хорошо.
— Да, неплохо. Правда, даже будь на вас рация, все равно ни одна из оперативных обойм страховки не успела бы прийти вам на помощь. Что касается экрана, то и он не гарантирует…
Ратибор прыгнул без подготовки, тело сработало само, и почти достал незваного гостя, и получил страшный волновой удар по сознанию. В глазах все поплыло, закачалось, пол стал зыбким и скользким, а тело превратилось в рыхлый студенистый ком с десятком щупалец вместо двух рук. И все же ему удалось удержаться на грани беспамятства, организм яростно воспротивился чужой воле и на пределе инстинктов и подсознания включил внутренние резервы, почти нейтрализовавшие влияние возникшего в мозгу нейроторможения. Туман в глазах растаял, Ратибор обнаружил себя согнувшимся в метре от смотревшего на него с холодным любопытством Батиевского.
— Похвально! Видимо, вы хороший спортсмен, если даже неапробированный внушенный оптимайзинг увеличил ваши природные дарования до почти абсолютного владения телом. В пределах неэкстрасенсорных возможностей, конечно.
— Зачем это вам? — глухо спросил Ратнбор, не поднимая головы, собираясь с новыми силами.
— Что именно?
— Этот прессинг: угрозы, нападения, диверсионные акты, попытки помешать строительству Т-конуса. Если человечество решит его включить, помешать этому вы все равно не сможете.
— Весьма спорное высказывание. Мы все рассчитываем с абсолютной точностью, ошибки исключены, я имею в виду те ошибки, на которые рассчитываете вы, принимав нас равными себе психологически и нравственно. Это неверная позиция. Но вы натолкнули меня на мысль, и я передумал убивать вас сегодня. Из чувства осторожности, а не жалости. Сообщите всем, от кого это зависит: мы не слепые террористы и не слуги Конструктора, мы его партнеры, и никогда не встали бы на путь вмешательства в вашу деятельность, не прими вы решения, угрожающего жизни нашего партнера. Комиссар Железовский неправ, считая нас людьми, но и председатель СЭКОНа Боянова не совсем права, отрицая в нас человеческое, ведь уживались же мы с вами сто с лишним лет.
— Объявите свою доктрину всем людям, уверен, результат будет в вашу пользу и без силового давления.
Батиевский покачал головой.
— К сожалению, мы знаем результат всепланетного обсуждения, и он не в нашу пользу; все хотят жить, а большинство хочет жить, практически не думая. Ведь это очень тяжело: думать. — В бесстрастном голосе К-мигранта почудились Ратибору нотки горечи, сожаления.
Оператор «Шторма» выпрямился.
— Вы что же, знаете будущее? Результат референдума еще никому не известен.
— Достаточно и того, что он известен нам. Предупредите всех, мы не остановимся ни перед чем, если вы не найдете другого решения возникшего конфликта.
— Другого решения нет: если Конструктора не остановить, от Солнца и планет не останется ничего!
— Он остановится сам, не мешайте ему. Прощайте, мастер… пока. Мы ждем.
Батиевский исчез. Вот он стоял перед Ратибором, а вот его уже нет, вернее, он уже в прихожей.
— Но мы не одни, — тихо проговорил Ратибор, шагнув следом. — Чужане тоже знают о Конструкторе и готовят ему встречу. А их «перевертыш» вы вряд ли сможете убрать с пути Конструктора.
— Время покажет, — донесся ответ. Дверь открылась и закрылась, хозяин остался один. Но не надолго, на минуту. Кто-то снова вошел без звонка, вернее, вбежал, заглянул на кухню и ворвался в гостиную. Это был Габриэль Грехов собственной персоной.
Увидев стоявшего в напряженной позе Ратибора, он кивнул, словно и не бжидал увидеть иного.
— Ушел?
— Только что.
— Очень трудно рассчитывать их появления с точностью до минуты. Слава богу, что и на этот раз обошлось. Я гляжу, ты заговоренный, юноша. Но в третий раз они шутить не станут, и состязаться с тобой в ловкости и знании приемов рукопашного боя тоже. За то, что прошел ускоренный вариант оптимайзинга, хвалю, хотя у Аристарха, наверное, будет другое мнение, и все же последуй его совету, носи пси-экран. Ты пока не интрасеанс, а всего лишь зародыш интрасенса, и с К-мигрантами без техники тебе не совладать.
— Они… — начал Ратибор.
— Знаю. Они во многом правы. Конструктор — не просто их партнер, это еще и великий символ инакомышления, символ вечно непостижимого, бесконечно сложного, символ веры в иные возможности, в существование непознанной жизни, в реальность выхода за рамки привычных представлений, а веру убивать нельзя! Охотник убивает не птицу, он убивает полет!
«А каков ваш символ веры?» — хотел спросить Ратибор, но удержался, И тем не менее Грехов услышал его мысль. Улыбнулся сквозь свою обычную хмурую неприветливость.
— Символ, моей веры прост: завтра я буду знать! До связи, опер. Будь здоров. Кажется, к тебе еще один гость, принимай.
Дверь распахнулась, и в гостиную, стремительно пролетев пространство прихожей, ворвалась Настя. Круто затормозила, но не смутилась под взглядами мужчин.
— Порядок, — сказал Грехов, похлопал Ратибора по плечу и вышел, не глядя на девушку. Но как ни был утомлен и ошарашен визитами Ратибор, он все же смог уловить мгновенную молнию — беззвучный толчок в голову — пси-обмена Анастасии и Грехова. Ему даже показалось — он понял, что спросил проконсул, и что ответила Настя.
— Иди, иди, — пробормотал он негромко. — Я слышал, он будет ждать тебя.
Анастасия вскинула голову, отдышалась после бега, сквозь прищур век разглядывая Ратибора и прислушиваясь к чему-то. Потом сказала коротко:
— Я останусь.
— Иди, я не нуждаюсь в няньках, да и Грехов твой будет сердиться. Зачем тебе эти компромиссы?
Глаза девушки потемнели.
— Дерзишь, мастер, ты неправ. Не старайся разозлить меня или обидеть, сам пожалеешь потом.
— Пожалею, но делить тебя ни с кем не хочу! И не буду! Иди, он же сказал, что будет ждать. К тому же он экзосенс, а я нормальный человек, не лишенный самолюбия.
Анастасия вдруг словно погасла, лицо ее стало безжизненным, бледным, измученным.
— Оказывается, ты можешь быть жестоким, мастер, но это не красит мужчину, я имею в виду сильного мужчину. Что ты знаешь о Габриэле? За что ты его невзлюбил? Знаешь ли ты, сколько пришлось пережить этому человеку? Он четырежды умирал и воскресал, на нем живого места нет! Все его друзья или погибли, или уже умерли, жена, поняв, что стареет, а он нет, разбилась, направив скорую в лоб грузовому нефу, сын погиб в экспедиции к Чужой… — Голос Насти пресекся, и она закончила шепотом. — Он одинок, понимаешь? Одинок, как не бывает одиноким ни один человек! — Она повернулась и вышла из гостиной.
Ратибор опомнился, спотыкаясь, догнал ее у двери, сказал в спину глухо:
— Прости…
Анастасия замерла, оглянулась через плечо.
— Прости, Стася… — Он покачнулся. — Я дурак.
Позже, через час, они лежали, утомленные, переживая то новое, что протянулось между ними, кроме влечения и жажды любви и ласки; нить пси-обмена была еще тонка и не всегда работала в обе стороны — Ратибор «слышал» Настю хуже, чем она его, и все же он теперь знал, что становится намного богаче. Правда, совсем обходиться без слов в общении с вей он еще не мог.
— Я собрался звонить тебе… когда пришел незванный гость.
— Кто именно?
— Батиевскнй. Честно говоря, он мне чем-то симпатичен, серьезный мужик и умный. Жаль, что он К-мигрант.
— Жаль, — вздохнула Анастасия, нашла в темноте его волосы, взъерошила, погладила по щеке. — У тебя странное имя — Ратибор, твердое и воинственное, от слов «рать» и «борьба», его не сократишь, не сделаешь уменьшительно-ласкательным. Ты представляешь редкий тип людей, которым нельзя дать другое имя. Не могу вообразить тебя Аристархом. — Она тихо засмеялась. — Аристарх Берестов. Или Сидор.
— Угу, — промычал он. — Имя у меня, как медаль чеканного серебра, не то что у твоего бессмертного Грехова, — Габриэль. Ли, Эль… несерьезно.
Девушка вздохнула, снова провела теплой ладонью по его щеке.
— Не сердись, мастер, но Габриэль… он очень серьезный, суровый и сильный человек, может быть, слишком сильный, и все же кому-то надо быть рядом.
— Я понял. — Ратибор напрягся, собираясь встать, но рука Анастасии удержала его.
— Ничего ты не понял. Все очень непросто, неоднозначно… и мне надо привыкнуть… к тебе, к твоему упрямству. Если захочешь, разберешься, только постарайся быть терпеливым и не делать мне больно, как сегодня. Слишком многое нам предстоит пережить, впереди такие испытания, что дай бог тебе не сломаться!
— Ты говоришь так, словно знаешь мою судьбу.
— Знает Габриэль.
— А ты?
— Я нет.
— Ты серьезно? Грехов знает? — Ратибор недоверчиво засмеялся. — Так он что, в самом деле ясновидец?
— Не смейся, — тихо проговорила Анастасия таким тоном, что в воздухе повеяло холодом. — Он способен видеть… будущее. Не во всех деталях, конечно, но способен. И еще ни разу не ошибся. По С-классификации он «супер», а может, и еще выше, что не предусмотрено классификатором.
Ратибор не очень удивился сообщению, просто не до конца поверил, но ему стало неприятно и неуютно, словно он оказался персонажем кукольного спектакля, вынужденным жить под безжалостным слепящим светом рампы, судьба которого известна зрителю заранее.
— Значит, он знает… колдун… интересно… но если знает, черт возьми, какого рожна постоянно вмешивается, предупреждает об опасности? Может быть, я его дальний родственник?
Анастасия убрала руку, отодвинулась.
— Ты невыносим, как… как твой Железовский!
— А он-то причем? — оторопел Ратибор, приподнимаясь на локте.
— Я же все о тебе знаю, мастер, даже то, о чем ты не догадываешься, и… и давай переведем разговор на другую тему.
— Причем здесь Желеэовский?
Настя помолчала, перебирая свои волосы, потом сказала печально:
— Аристарх уже полвека безнадежно влюблен в Забаву Боянову.
— Ну и что тут удивительного? А она?
— Она… Забава до сих пор любит своего мужа, погибшего тоже около полувека назад.
И Ратибор понял: Анастасия знает о Карелии, а также знает и о том, что он не забыл ее до сих пор…
Результат референдума, как и предсказывал К-мигрант Батиевский (предсказывал ли? Может, все-таки на самом деле знал?), оказался не в пользу Конструктора. Конфликт и не мог быть решен иначе, о чем давно предупреждали ученые-социологи, специалисты по конфликтным ситуациям, которые основывали своя выводы на богатейшем опыте Института согласия и на теории коллективных решений. И Совету безопасности стало ясно, что возник новый конфликт между человечеством в целом и горсткой К-диверсантов, отстаивающих всеми доступными средствами право на существование партнера, давшего им жизнь после смерти. Ясно было и другое: конфликт должен найти приемлемое для обеих сторон решение, ибо в противном случае обе стороны могут оказаться перед фактом обоюдного уничтожения, К-диверсанты — в открытом бою с защитной системой человечества, выдержать который они не смогли бы, человечество в результате фазовой перестройки вакуума (такая возможность не исключалась) при «проявлении» Конструктора из «пули» Большого Выстрела.
Сразу же после объявления результатов голосования Совет безопасности собрался в полном составе в старинном здании ООН, признал несостоятельными доводы К-мигрантов о том, что они знают о благополучных «родах» Конструктора, и выработал стратегию одного из субъектов конфликта, а именно — человека: пока крупнейшие социологические институты Земли будут искать кооперативное решение, способное удовлетворить обоих участников конфликтной ситуации, службе безопасности, спасателям и пограничникам, используя закон предела допустимой обороны, — принять необходимые меры для защиты всего привлеченного контингента и предотвращения открытого столкновения между ним и К-диверсантами.
Ратибор, подключившись наутро к системе СПАС-трека, был поражен: такой концентрации защитных сил человечества, применяемых в таких масштабах с привлечением колоссальных энергетических и материальных затрат, он увидеть не ожидал. К тому же он со стыдом обнаружил, что его почти суточный отдых после стычки с Батиевским был не случайным (Умник не позвонил ни разу), а подарен ему комиссаром-два, принявшим, на себя все заботы оператора «Шторма».
Но сожалеть о промахе Ратабору не дали: начинались события, последствия которых не мог бы рассчитать ни один эфаналитик, и каждому исполнителю в зоне его ответственности требовалось приложить максимум усилий, чтобы не ошибиться и не подвести тех, кто зависел от его деятельности. Компьютерная сеть связи «спрута», как ни одно техническое средство, с особой остротой позволяла ощутить напряженность создавшейся атмосферы, нависшую над всеми угрозу. Впервые Ратибор сравнил Конструктора, чья тень уже потрясла души людей, с Молохом, символом жестокой и неумолимой силы, требующим многих человеческих жертв.
Прибыв на спейсер «Перун», до сих пор использующийся в качестве «гиппо» — реперной базы и «генерального штаба», Ратибор развил бешеную деятельность: стянул к месту строительства Т-конуса дополнительные эшелоны скоростных машин, типа «Золотой дракон», способных к самостоятельному переходу на «струну» мгновенного прокола пространства и в то же время к ходу крейсерским шпугом; дал задание инку-координатору стройки просчитать под началом опытных экспертов все окна уязвимости подконтрольной зоны, и, определив адекватные контрмеры в случае появления непрошенных гостей, установил дополнительные ТФ-радары, которые по «судорогам» пространства могли засечь на расстоянии в миллионы километров даже появление гвоздя.
От Железовского доходили вести о новой вспышке активности «Общества по спасению Конструктора», об участившихся авариях на заводах, поставляющих детали для строительства Т-конуса, о росте «психической температуры» журналистских выступлений, о продолжавшихся дискуссиях во всех сферах общественной жизни о гуманизме и нравственности в применении к судьбе Конструктора, о поступающих тысячами предложениях и компромиссных решениях, и только К-мигранты хранили странное молчание, прекратив все виды деятельности от запугивания до диверсий (хотя вполне могло быть, что аварии на заводах организовывали именно они).
Пружина защитной системы человечества сжалась до предела, готовая принять на себя удар чудовищного катаклизма и отразить его или ценой самоуничтожения предотвратить уничтожение цивилизации.
Месяц непрерывного монтажа Т-конуса, не прекращавшегося ни на секунду, подходил к концу. Монтаж вели три филиала Главмонтажспецстроя — Европейский, Североамериканский и Восточно-Азиатский, и первыми закончили работу на своей трети колоссального кольца специалисты Азиатского Монтажспецстроя.
Ратибор мог бы, не выходя из зала «Перуна», увидеть как весь готовый сектор, так и любую его часть, но он предпочел провести инспекторский вояж и «пощупать масштабы» стройки своими руками.
Чувствовал он себя не совсем хорошо: сказывались и перегрузка мозга при работе с компьютером в режиме «один-на-один», и последствия пси-удара, полученного от К-мигранта Виктора Батиевского, — но все-таки находил силы и время тренироваться в спортзале спейсера, отрыв в лице Дмитрия Демина отличного спарринг-партнера. Он понимал, что, оптимизировав свои навыки рукопашного боя, едва ли найдет им когда-нибудь применение, однако наравне с внутренним удовлетворением давал себе отчет в том, что в ситуациях «Шторма» всегда остается шанс встретить противника не только среди природных стихий, но и среди людей.
Заняв осевой драккар патрульного «пакмака», Ратибор, проверяя корабль и свое умение бывшего драйвера-прима, облетел по разворачивающейся спирали сдвоенный диск спейсера в дриблинг-режиме и направил машину к мерцающему на пределе видимости квадрату чужанского «перевертыша», у которого сновали два десятка исследовательских шлюпов.
Уже было известно, что свойства «перевертыша» делают его идеальным отражателем: он с одинаковым успехом «переворачивал» как материальные объекты, так и все виды излучений. Не действовали на него и таймфаговые генераторы, создающие «судороги вакуума», при которых пространство стягивалось в одномерную линию по всей длине «судороги».
— Что будем с ним делать? — услышал Ратибор голос Демина; за его полетом наблюдали со многих сторон.
— А что с ним можно сделать? — ответил Берестов вопросом на вопрос. — Физику этого «забора» мы не знаем даже в теории, это физика не нашей вселенной.
— Зато ее знают чужане. Кстати, у меня идея:, что если роиды — измельчавшие потомки Конструктора?
Ратибор помолчал, переваривая идею пограничника и наблюдая за пульсацией свечения загадочной решетки.
— Мысль неплохая, запусти ее ксенологам. А предложить мы можем два варианта: первый — сдать свой Т-конус назад на пару сотен миллионов километров, чтобы иметь возможность посмотреть на эффект встречи БВ с «перевертышем»; второй — «заглотнуть» его Т-конусом, пропустить по «струне».
— Мысль неплохая, — в том же тоне ответил Демин. — Разве что осуществить ее невозможно. Чтобы оттранспортировать такое сооружение, как Т-конус, на приличное расстояние, на две-три сотни миллионов километров, необходимо лет пять, а у нас до встречи с БВ остается неделя. К тому же БВ может срикошетить от «перевертыша», и мы его просто не поймаем.
— А зачем его ловить? Главное, чтобы Выстрел не ударил по Системе, и каким мы способом этого добьемся — не имеет значения.
Ратибор направил дракккар прямо на узел решетки и, по мгновенной тишине в эфире определив состояние наблюдателей, затормозил в нескольких метрах от плоскости квадрата, рисунок которого сливался в кажущийся бесконечным густой изумрудный «луг» со светящейся травой. Тишина в наушниках была такой глубокой, что Ратибору показалось, будто он слышит тихое струнное гудение светящихся жил решетки, пульсацию света по этим жилам, и далекий, на пределе слышимости, уходящий в гулы и свисты, всхлипы пространства, нечеловеческий шепот…
Ратибор вздрогнул. Ему и в самом деле, послышался чей-то шепот, даже не шепот — тень шепота, мысленный вызов, тревожный, предупреждающий, чужой, не принадлежавший человеку. Неужто чужанский «перевертыш» служит еще и пси-антенной впридачу? Или он отражает и мысль?
— Внимание! — негромко произнес Ратибор. — «Джоггер» всем постам и патрулю защиты!
В драккаре, как и на других машинах пространства, пилотская кабина тоже представляла собой кокон-кресло с выведенными через эмкан на мозг пилота показаниями датчиков, систем контроля и видеокамер, поэтому ответы командиров всех названных групп в ответ на объявленную тревогу Ратибор увидел «внизу» оперативного поля изображения, передаваемого ему видеокамерами драккара: вспыхивающие зеленые цифры с индексами-обозначениями. Не отвечая на вопросительную тишину в эфире — Демин тоже молчал, ожидая продолжения, — Ратибор направил драккар к ближайшей секции Т-конуса, невидимой на таком расстоянии.
В наушниках тонко и хрупко «капнул» сигнал включения личного диапазона связи.
— Что случилось? — послышался голос ДД. — Зачем ты посадил на боеготовность всю службу?
— Потому что это — передний край, — ответил Ратибор. К-мигранты не спят, и предупреждения их — не простая болтовня, они готовят фронт. А на фронте, как тебе известно, боеготовность передовых линий должна быть максимальной. С этого момента будем сидеть на «беге трусцой» все. К тому же это не «полундра», выдержим.
— Что ж, тебе виднее.
На фоне слабосветящейся звездной пыли с россыпью более крупных огней — созвездия РЫСИ — появилась изогнутая дугой паутинка света. Приблизилась, превращаясь в ажурную конструкцию, напоминающую часть колеса обозрения.
— Тобой интересовались двое.
— Кто? — быстро спросил Ратибор.
— Корреспондент агентства передачи новости, хочет получить от тебя информацию для программы «Время». И Анастасия Демидова.
— А ей зачем я понадобился? Кстати, это наш эксперт по…
— Знаем, наслышаны. Она передала всего два слова: «Серые люди».
— «Серые люди»? И все?
Демин не счел нужным отвечать.
«Колесо обозрения» превратилось в часть обода гигантского колеса, увидеть которое полностью было невозможно. Толщина обода достигала трех десятков километров, и несмотря на ажурность, масса его исчислялась миллионами тонн.
«И мы кое-что можем строить монументальное!» — с невольным волнением и изрядной долей иронии подумал Ратибор, вспомнив о масштабах деятельности Конструкторов, которым по плечу была перестройка метагалактического домена поперечником в тысячи, если не миллионы, миллиардов световых лет. Что для них кольцо Т-конуса диаметром в триста тысяч километров! Человек, не будь тщеславен…
Интересно, что хотела сказать Настя? Что значит — «серые люди»?
Мысли вернулись к конкретным делам и заботам. Ратибор повернул драккар вдоль «обода» и дал стократное ускорение, выходя в район стыковки «азиатского» сектора Т-конуса с «американским». По мере того, как он подлетал ближе к оперативной зоне строительства, интенсивность движения в пространстве увеличивалась и вскоре достигла рекордной для всех условий плотности: с шести сторон к монтажному участку мчались контейнерные сценки с готовыми секциями обода — со скоростью в два десятка километров в секунду и всего с двадцатисекундным интервалом; монтажные «крабы» молниеносно растаскивали затормозившие «поезда», и строившийся конец обода рос прямо на глазах; во всех направлениях проносились сотни роботов вторичной монтажной волны — тянувших по основным конструкциям энерговоды и коммуникации; потоками шли ремонтные «скуды», нагруженные зеркалами отражателей; куда ни проникал взор — космос сверкал, кипел, стрелял очередями машин и струями грузов, взрывался и распадался на сотни и тысячи светящихся деталей, из которых вырастало стройное, геометрически красивое и гармоничное тело обода Т-конуса. И все это кипение подчинялось воле человека и управляющего строительством компьютера, и снова трезвой оценке вопреки в душе Ратибора шевельнулось чувство гордости: еще сто лет назад строительство подобных масштабов было немыслимым предприятием. Но опять вспомнились возможности Конструктора, и чувство самоуважения сменилось чувством неловкости, будто кто-то подслушал мысли безопасника и укоризненно поцокал языком…
Что хотела сказать Анастасия? Предупредить? О чем?..
Ратибор вывел драккар из пекла немыслимо скоростной стройки, дал отдых телу расслабившись и выцедив стакан облепихового сока. И вдруг понял: Настя имела в виду то, что К-мигранты могли использовать «серых людей» на самом главном-направлении своего удара, то ли в качестве основного диверсионного отряда, то ли в качестве отвлекающего маневра.
Он облился потом. Господи, до стыковки секторов остались считанные часы! Где ждать удара? Какого? Излучение? В каких диапазонах и какой мощности? А если это будет ТФ-атака? Весь Т-конус им уничтожить не удастся, но и того, что они натворят, будет достаточно: отремонтировать конус до подхода БВ люди уже не успеют. А главное, как уберечь людей? Строителей, ученых, наблюдателей, операторов, пограничников?..
Ратибор поймал пеленг «Перуна» и включил полную скорость. Зону стройки унесло назад, в бездну, вокруг снова распахнулась пустота межзвездного пространства с плотностью в два десятка атомов на кубический метр.
— Опер, тебя хочет некто Грехов, — сообщил Демин. — Могу сработать прямую связь.
— Где он?
— На Земле, конечно. Представляешь его возможности, если ему удалось пробиться на оперативный «трек» «Шторма» за полсотни световых лет от Солнца?
— Давай.
Через минуту ровного пульсирующего фона, пока драккар шел к спейсеру, в наушниках «спрута» раздался голос проконсула:
— Берестов, как слышишь?
— Нормально, — ответил угрюмо Ратибор, подбираясь.
— Тогда слушай: ты в ответе за всех, кто сейчас с тобой, поэтому отбрось гонор и делай, что скажу. Они нападут и нападут скоро, возможностей у них, сам понимаешь, достаточно.
— «Серые люди» или К-диверсанты?
— Молодец, соображаешь. К-диверсанты не дураки, они сначала пошлют на «пакмаках» «серых людей», а потом уже пойдут сами, поэтому для того, чтобы обезопасить Т-конус и спасти тысячу специалистов, необходимо все внезапно появляющиеся объекты… уничтожать! Понял?
Ратибор сглотнул комок в горле.
— Ты понял, Берестов? Уничтожать! Иначе они уничтожат тебя… да и всех остальных. К сожалению, Забава в этом вопросе права, К-диверсанты уже не люди, и логика у них своя. А за нами — мы сами, и никого больше. Квалитет ответственности у тебя соблюден, посоветуйся с ним и стреляй. Первым! Понял?
Ратибор облизнул губы.
— Понял. Я подумаю.
— Отключился, — доложил Демин, умея быть лаконичным.
— Вот что, ДД… — Ратибор не сразу собрался с мыслями, поправился. — Впрочем, погоди. Всем внимание! Командирам оперобойм переодеть личный состав в «бумеранги» с полным комплектом. Как поняли?
— Основание? — это голос представителя СЭКОНа.
— Вероятность личной встречи с К-мигрантами.
Непродолжительное молчание.
— Принимается.
— Квалитет не нарушен, — отметил Умник.
— Выполняйте!
Ответом был шквал зеленых вспышек-цифр.
Драккар нырнул в окно причального биммера, провалился в тоннель вывода в ангар, перевернулся, застыл посередине ангара между другими такими же машинами, зажатый лапами финиш-автомата. Поле зрения сузилось до размеров зрачков. Ратибор отбросил эмкан, отстегнулся от кресла и встал. Выходить из кабины не хотелось. Обойдя два раскрытых, будто чаши тюльпанов, кресла, Ратибор прислушался к своим ощущениям: интуиция, как собака, встопорщила шерсть на загривке и вытянула вперед морду.
Тогда он открыл отсек экипировки и переоделся в «бумеранг». С минуту привыкал к персональному компу костюма, пока не ушел из головы шум обратной псисвязи.
«Бумеранг» представлял собой по сути тот же кокос, но со встроенной дополнительной микро- и энерготехникой, предельно упакованной и надежной. Кроме того, он был оборудован энергоэкраном и «универсалом» — системой оружия с мысленным — через компьютер — спуском. Заблокировать спуск мог только персональный комп костюма, если выстрел не был вызван чрезвычайными обстоятельствами.
Ратибор опробовал антиграв, наполнение экзоскелетона — внешнего «скелета», увеличивающего мускульные усилия человека, проверил заряд «универсала». Потом закрепил на голове сеточку эмкана с очками прицела, опробовал плавающий сектор захвата цели — крестик визира послушно переметнулся из угра в угол поля прицеливания.
Выходить все так же не хотелось.
Ратибор покачал головой и, преодолевая внутреннее сопротивление, вышел из гондолы драккара. Тугие перепонки лифта сжали его с боков, через несколько секунд отпустили, свернулись и ушли назад в корпус; безопасник стоял рядом с тушей драккара, а напротив в десяти шагах его дожидался затянутый в серый кокос Виктор Батиевский.
— Грехов ошибся только в одном, — сказал он скучным голосом. — Мы начнем первыми, а «серые люди» завершат работу. Мы вас уже предупреждали.
Ратибор наконец разглядел, что в глазах К-мигранта не по одному, а по три зрачка!
— Как вы сюда проникли?
Батиевский шагнул вперед.
— Это несущественно. Правы были древние философы: человек — ошибка эволюции, а ошибки надо исправлять, рано или поздно. Жаль, мне вы чем-то симпатичны, но придется…
В следующее мгновение визирные метки прицела совместились с правым плечом Батиевского, и Ратибор выстрелил.
Удар плазменной «пули» отбросил К-мигранта к соседнему «пакмаку», испепелив часть куртки кокоса; плечо Батиевского в месте удара приобрело золотистый оттенок, словно осветилось изнутри. Все это Ратибор успел разглядеть в одно мгновение, пока Батиевский летел по воздуху, изумленный случившимся. Реакция у него была колоссальная, но и Ратибор мало уступал ему в скорости, опираясь на быстроту компьютера «бумеранга».
На ногах К-мигрант удержался, только растопырился, как краб, и тотчас же ответил мощным пси-разрядом, чуть ослабленным расстоянием и некоторым замешательством; он бил «по площади» и в широком диапазоне пси-спектра, а не направленным лучом на определенной болевой волне. Ратибору показалось, что на голову ему рухнул потолок ангара, в глазах потемнело, в теле словно обррвались натянутые струнами нервы, боль перехватила дыхание, обжигающей волной огня прошлась по внутренностям. Если бы он замешкался в этом положении хотя бы на миг, спасти его не смог бы никто, но Ратибор успел выстрелить еще раз, и еще — с ужасом увидев, что Батиевский отброшен, но все так же собран, холоден, сосредоточен. Выстрелы из «универсала» не давали ему возможности ответить с необходимыми силой и точностью, и Ратибор раз за разом всаживал в него импульсы, пока не заметил, что тело К-мигранта начинает светиться и распухать.
— Объект энергетически нестабилен, — предупредил персонком. — По-моему, он на грани распада.
Ратибор выстрелил еще раз и нырнул на пол за кормовой пилон драккара. В ту же секунду тело Батиевского превратилось в нестерпимо сияющий «кактус» и лопнуло, истекая игольчатыми струями огня, распадаясь на лоскуты шипящего электрического пламени. Горячая волна подхватила Ратибора и ударила о корпус одного из соседних «пакмаков»…
Железовский вошел в экспедиционный зал «Перуна» в сопровождении командора погранслужбы Эрберга, движением бровей приказал свободным от вахт пограничникам очистить помещение. Через несколько минут в зале остались прибывшие гости: Дмитрий Демин, представитель СЭКОНа Ги Делорм, заместитель председателя ВКС Баренц и Ратибор Берестов, более бледный, чем обычно, со следами ушибов на лице: лечь в медотсек он отказался, приняв получасовой курс экспресс-лечения.
— Самочувствие? — пробасил Железовский. Он уже знал результаты анализа происшествия: Берестов не использовал всей мощи «универсала», инстинктивно включив его не на поражение, а скорей на отталкивание, словно не хотел причинить противнику особого вреда.
— Нормально, — ответил Ратибор, отводя виноватый взгляд.
— Как он попал на спейсер?
— Через метро базы «Десна». Оператор ничего не заметил, но судя по заключению медэксперта, ему скорее всего просто стерли память. После проверки я сразу заблокировал все метро зоны с Землей.
— Надо было сделать это раньше. А если бы он тебя?..
— Надо было брать его живым, — сказал Эрберг чуть в нос. Узнали бы их планы.
— Вряд ли К-мигранта можно взять живым, — вежливо возразил Демин. — Они накачаны энергией, как МК-батареи, можете полюбоваться на дыру в полу ангара после взрыва этого… псевдочеловека.
— Можете ли вы после этого инцидента гарантировать, что на других спейсерах и малых машинах нет К-диверсантов?
— Не можем, — ответил Берестов после секундной заминки. Но экипажи предупреждены и протестированы Сварогом… Ответы адекватны личным характеристикам каждого, а это подделать невозможно.
— Много мы знаем о возможностях нелюдей… Я бы все же проверил флот на предмет выявления гостей.
— Как? — Комиссар-два сел в одно из кресел, застыл глыбой.
Остальные остались стоять, придвинувшись ближе. Эрберг, подумав, сел тоже.
— Одну из обойм риска на «пакмаке» пустить в обход всего машинного парка, — где есть метро, пусть обшарят транспорты с хомодетекторами, с максимальной подстраховкой, естественно. Шанс невелик, но он есть.
— Действуйте, — кивнул Железовский, умевший мыслить быстро.
Демин тут же забормотал распоряжение по рации, обменявшись с Ратибором понятными обоим знаками.
— За то, что успел надеть «бумеранг», не хвалю, — продолжал Аристарх, поглядев на Ратибора снизу вверх. — Хотя об этом надо было подумать раньше, а не доверяться интуиции. В подобных делах нужен расчет, основанный на точном прогнозе. Почему, кстати, в твоей команде нет эфаналитиков?
— Они… На Земле, — нехотя ответил Ратибор.
— А должны быть здесь, включенные в оперативную сеть «спрута». Я распорядился, двое будут на «Перуне» с минуты, на минуту. Работай.
— А вы? — Вопрос вырвался у Ратибора нечаянно, помимо воли, он тут же пожалел об этом, внутренне поморщившись: создавалось впечатление, что он боится оставаться один.
— ВКС созывает свой синклит… — Комиссар понял все, как надо. — Будем думать, что делать, если Т-конус по каким-то причинам… не сработает.
— Мы не позволим… — начал Демин. Железовский поднял ладонь.
— Надо рассчитывать на самые худшие варианты. Допустим, К-мигранты не преуспеют в своей деятельности, но Т-конус все равно не поможет, что тогда?
В зале стало совсем тихо.
— Эвакуация? — пробормотал Демин.
— Кого мы успеем эвакуировать за оставшуюся неделю до подхода БВ к Солнцу? Даже если задействуем весь флот и внешние метро? И куда?
— Из двух зол выбирают меньшее…
— Вот мы и будем выбирать, если не найдем компромиссного решения.
— Но ведь Земля уже решила, все десять миллиардов землян!
— Готовить и принимать решения должны профессионалы! — Голос Железовского громыхнул, как отзвук обвала в горах. — Специалисты высокой квалификации. Не верить им — значит не верить себе, люди должны это понять. А для этого им надо дать полную информацию обо всем, с чем мы столкнулись. За нами — мы сами, и никого больше! Помните это.
Ратибор вздрогнул: Аристарх повторял слова Грехова. Эти люди были удивительно похожи — не только точностью оценки происходящего и реакцией на внешние раздражители, но и глубиной видения и знанием психологии людей.
— Когда будет закончен монтаж кольца?
— Через двое суток плюс-минус два часа, — ответил Сварог, незримо присутствующий при любой беседе.
— Работайте. — Железовский некоторое время разглядывал зеленоватое сетчатое пятно чужанского «перевертыша» и с неожиданными для столь громоздкого тела легкостью и кошачьей гибкостью встал. — Идемте, Ингвар.
— Я бы остался, — начал было Эрберг.
— В качестве посаженного отца?
Командор погранслужбы побагровел. Он не понимал юмора и не знал, что коллега способен шутить. И в этот момент в зал вошла Анастасия Демидова. Отыскала взглядом Берестова. Глаза ее на миг вспыхнули, выдав переполнявшие душу чувства.
— Эфаналитик Демидова. Откомандирована в распоряжение оператора «Шторма».
— А ты говоришь — останусь, — проворчал Железовский, махнул рукой Ратибору и вышел.
Эрберг догнал его у входа в отсек метро.
— Итак, минус один, К-мигрантов осталось тринадцать. Много это или мало?
— Узнаем.
— Дай бог, чтобы не слишком поздно. Кстати, что-то я не видел эту девицу в твоем отделе раньше.
— Она принята недавно, работает пока аналитиком ИВКа.
— Твой опер смотрел на нее, как на явление Христа народу.
Железовский ухмыльнулся и первым, вошел в кабину метро.
Десятиместный орбитально-воздушный куттер с кажущейся неторопливостью плыл над сплошным морем облаков, насквозь пронизанных солнцем; ведомый автоматом, он возвращался с приземельских заводов, неся в своем хрустальном чреве руководителей тревожных служб человечества: председателя Совета безопасности Ярополка Баренца, президента Академии наук Земли Максимова, директора УАСС Кий-Короната и председателя Высшего координационного Совета Хакана Рооба. В составе чрезвычайной комиссии они участвовали в расследовании инцидента с остановкой конвейеров сразу на трех заводах, и вернуться на Землю решили не по метро, а более романтическим способом, как некогда космонавты на своих допотопных ракетах с двигателями на химическом топливе.
— Опоздаем, — нарушил молчание Максимов. Он имел в виду, что по традиции на заседания синклита ВКС надо было явиться «наяву», а не по динго-связи в виде голографического фантома.
— Я все же хотел бы знать ваше мнение до начала совещания, — сказал Баренц, поправив усик рации «спрута» над ухом. Институт согласия не дал однозначного решения конфликта, несмотря на рекомендации глобалистов[63], а поиск возможного компромисса может затянуться надолго, прецедентов-то, подобных нынешнему, история еще не знала.
— Глобалисты не боги, — холодно сказал Кий-Коронат. — Да, не отрицаю, когда-то они успешно решали метаглобальные проблемы в масштабах планеты: сохранение мира на Земле, разоружение, социально-экономические и экологические последствия научно-технического прогресса, искривление социализма, но вряд ли они способны справиться с масштабом Конструктора. К сожалению, мы сами не знаем, нравственно или безнравственно спасать себя ценою жизни Конструктора. Споры не утихают до сих пор. Однако давайте не опускаться до этого уровня, уровня схоластически-дилетантских рассуждений, у нас с вами нет альтернативы: спасать или не спасать, — ясно, что спасать. Но сработает ли Т-конус, вот в чем вопрос! И если нет, то что мы станем делать?
Куттер нырнул в белоснежную кипень облаков, в кабине потемнело, зеленый огонек «Джорджа» — автопилота на плоском сетчатом диске в носу аппарата стал заметнее.
— А что глобалисты предлагают конкретно? — проскрипел Хакан Рооб.
— Они предлагают опереться на массовое сознание, — усмехнулся Максимов. — Последовать законам теории коллективных решений. Физики пока молчат, углубившись в поиск способов связи с Конструктором, а чистые философы предлагают оставить все, как есть.
— В принципе философы правы, — сказал Баренц. — Или, во всяком случае, более моральны, чем мы с вами.
— Ну, положим, это спорно, — поморщился Кий-Коронат. — Нравственность и мораль — это по сути формы кооперативного поведения людей, облегчающие им совместное существование, а что на деле предлагают философы? Загробный мир? Благодарю покорно! Компромиссов в этом вопросе быть не может. Да и как может быть безнравственным желание жить?
— А если все-таки эвакуация? — Рооб откинулся на сидение и совсем закрыл глаза. — Ингвар предложил ее в качестве последнего шанса.
Баренц покачал головой.
— Как вы будете отбирать кандидатуры? По какому принципу? Сколько всего мы услеем эвакуировать? И как объяснить остальным, почему они остаются? И еще учтите момент: как только мы дрогнем, начнем искать пути частичного решения проблемы, начнется паника! А чем она может закончиться, не вам рассказывать. Итак, я вас понял, джентльмены. Вся надежда на Т-конус и на светлые головы физиков, работающих днями и ночами. Если Т-конус почему-то не остановит БВ или не выбросит его за пределы Галактики или хотя бы за пределы Рукава, останется уповать только на них, на то, что за неделю до подхода БВ к Солнцу они придумают, как предупредить Конструктора, или уничтожить его ко всем чертям!
— Но у нас есть еще одна проблема — К-диверсанты!
— Не будьте наивными, К-диверсанты не представляют реальной силы, способной послужить препятствием человечеству, случай с Берестовым подтверждает это в полной мере: профессионалы безопасности, прошедшие спецподготовку высокого класса, способны бороться с ними на равных. Если уж один человек смог справиться с К-диверсантом, то с остальными безопасность как-нибудь справится, хотя, может быть, и не без потерь. Давайте решать глобальные проблемы, оставив остальные соответствующим исполнителям.
— И все же я не согласен, К-диверсанты могут многое натворить, дай им волю, — не сдавался Кий-Коронат. — То, что они сто с лишним лет не вмешивались в нашу жизнь, еще ни о чем не говорит. Просто они ждали своего часа… и дождались.
— А что вы подразумеваете под «не дать им волю»? — вежливо осведомился Максимов.
— Уничтожение, — сердито отрезал директор УАСС. — И вы прекрасно понимаете, что этим в конце концов и закончатся наши с ними контакты.
— Не уверен… — начал Хакан Рооб, очнувшись от монолога с самим собой, и в этот момент Баренц крикнул:
— Берегитесь!
Из всех пассажиров куттера он был единственным интрасенсок и чутье на опасность имел отменное. Пока остальные, не понимая, в чем дело, смотрели на него, Баренц успел натянуть эмкан ручного управления, и тут же в блистере аппарата появилось рваное отверстие величиной с голову человека. Куттер резко завалился вбок, но сделал это недостаточно быстро, потому что в прозрачном колпаке машины появились еще две дыры, и тут только пассажиры поняли, что по ним ведется огонь из какого-то мощного оружия. Над аппаратом стремительно пронесся голубой стрелообразный силуэт, напомнивший хищную птицу, в кабину куттера влетел огненный шар и лопнул тремя снопами огня. Вскрикнул Максимов.
Баренц растопырился в кресле, напрягаясь.
Куттер нырнул вниз, вошел в облака, спиралью проткнул их и вышел над Карелией. Голубой аппарат — скоростной неф класса «три ноги» — не отставал, но Баренц недаром когда-то был драйвером-прима и не давал неведомому стрелку прицелиться поточнее, бросая аппарат по немыслимым формулам ломаных траекторий, просчитать которые было невозможно и компьютеру.
Карусель странного воздушного боя прекратилась так же внезапно, как и началась: обойма подстраховки по императиву «телохранителя» наконец вышла на дистанцию прямого прикрытия и включилась в схватку. Куттер выровнялся, но продолжал вздрагивать и покачиваться, словно хромая лошадь на ногу.
Баренц поискал глазами машину стрелка и успел увидеть финал инцидента: всплеск белого огня, облако искр, гаснущее в падении, как ракета фейерверка, и три стремительных блика на корпусах пограничных машин.
— Прошу прощения за опоздание, — прорезался в интеркоме голос командира патруля. — Помощь нужна?
— Нет, — тяжело сказал председатель Совета безопасности, ведя вздрагивающий куттер на снижение. — Почему не задержали живым? Кто стрелял?
— Мы не вели огонь на уничтожение, — сухо ответил пограничник. — Он взорвался сам.
— Инк, запрограммированный на нападение?
— Если бы это был инк, он действовал бы точнее.
— К-диверсант? Человек?
— Ни тот, ни другой. Судя по всему, это был «серый человек». Он шел навстречу в нормальном темпе, и мы не сразу разглядели, кто внутри. Хорошо, что он открыл огонь на большой дальности.
Баренц оглянулся, бегло оглядел компанию: Максимов держался за плечо, левая щека его была обожжена и покраснела, Хакан Рооб цел и невредим, сидел в позе тибетского ламы с полузакрытыми глазами, Кий-Коронат хмуро вертел в руках осколок блистера.
— Живы, отцы? Садимся.
— Ты же говорил, что К-диверсанты с их «серой гвардией» не представляют реальной силы, — пробурчал директор УАСС. — А они самые натуральные террористы с весьма широкими возможностями.
Баренц снова оглянулся, сухое костистое лицо его с широким лбом и неулыбчивыми глазами было серьезно, но в голосе послышались нотки необычного для него сожаления:
— А не зря тебя прозвали корочуном, Остап. На твоем месте я бы задумался о происхождении прозвища.
— Что-то я не слышал, чтобы начальники нравились всем подчиненным, — все тем же ворчливым тоном отозвался Кий-Коронат, не обижаясь. — Лучше быть корочуном, чем «статуей командора», как прозвали Эрберга.
Рооб, рассматривающий ногти на руке, засмеялся тихим мелким смехом. Кий-Коронат удивленно, Максимов с любопытством, а Барейц озадаченно посмотрели на него.
В дырах, пробитых в прозрачном колпаке машины, окруженных сеткой трещин, свистел ветер, куттер вздрагивал и норовил свалиться в штопор, что-то позванивало и потрескивало в его каркасе — вот-вот гляди развалится, а председатель ВКС смеялся…
Что-то промелькнуло за бортом, Баренц резко поднял голову, мгновенно подбираясь, но это были галеоны сопровождения, один из них успокаивающе покачал узкими лонжеронами стабилизатора.
Служебный модуль Савича ничем не отличался от кабинета Железовского, разве что его хозяин был связан с обработкой массивов информации совершенно из другой области знания.
Выключив пейзаж: луг, кромка леса, голубое небо, река, Савич сел рядом с гостем, поправил на виске сетчатый лепесток эмкана. Стена напротив превратилась в дымную пелену, опрокинулась, распахнув черный зев космического пространства с россыпями созвездий; на этом фоне влево уходила, теряясь в бесконечности, полупрозрачная, белесая труба, похожая на древко копья. украшенного светящимся красноватым «наконечником». Было видно, что «наконечник» тихонько движется, удлиняя хвост древка, вызывая в памяти ассоциации древней ракеты и высотного самолета. Это было развернутое компьютером изображение тоннеля Большого Выстрела, увенчанного «тенью».
— Сто с лишним тысяч парсеков, — нарушил молчание Савич. — Но я думаю, ствол тянется до границ нашего метагалактического домена, нам просто не хватает возможностей для определения всей его длины.
На белесом древке зажглись зеленые и желтые огоньки, обозначившие места расположения маяков предупреждения и погранпостов. Казалось, было их много, несколько тысяч, однако на самом деле расстояния между соседними парами достигали не менее трехсот миллиардов километров.
— Фронт, — пробасил Железовский мрачно.
Савич кивнул, поняв собеседника.
— Не умер древний термин, живет, наполняясь новым смыслом и не теряя старого. Никогда не думал, что фронт может существовать без воюющих сторон, не разделяя врагов. Никогда не думал, что возможна мыслящая сила вне ее материального воплощения! А ведь имею одни из самых высоких в Системе уровней абстракции. Похоже, Конструктор в конце концов научит нас мыслить нестереотипио.
— Вряд ли, инерция мышления у человечества колоссальна, сколько примеров тому… Черт бы побрал эту вашу «мыслящую силу». Когда наконец она остановится?
— Едва ли это возможно без помощи извне. Конструктор просто не в состоянии пробиться в наш континуум через потенциальный барьер, вакуум-подобного состояния, разделяющий Вселенные — нашу и ту, откуда он пытается уйти, иначе давно появился бы, физически.
— Но ведь пробился же он туда? Почему же не может обратно?
Савич пожал плечами.
— Может быть, та Вселенная имела более низкое энергонасыщение, может, существовала «струна», соединяющая миры, на которую он наткнулся. Кто знает, что еще? Человек еще не дорос до освоения иррациональности, для этого надо постичь многие истины, научиться не делать ошибок, преодолеть тупик биологии, овладеть тайнами собственной психики, наконец. Может быть, тогда мы поймем, чего хочет Конструктор? А в настоящее время вряд ли мы найдем с ним общий язык.
— Если он не остановится, мы не доживем до описанного вами идеала. Но довольно философии. Вы просчитали, вершину взаимодействия Т-конуса?
— С точностью до двадцатого знака. Чужанский «перевертыш» может быть захвачен ловушкой Т-конуса, если увеличить мощность генераторов поля всего в два раза, это реально.
— Что ж, тогда увеличим мощность и испробуем действие конуса на решетке роидов. Если эксперимент удастся, значит шанс спровадить БВ за пределы Рукава тоже реален.
— Лишь бы не помешали К-мигранты со своим «серым отрядом».
Железовский помолчал, изредка пошевеливая бровью.
— Думаю, не помешают. Они, конечно, не люди в полном смысле слова, но и не созданные специально машины для уничтожения, киборги-убийцы. Военных программ, оптимизированных для диверсионной деятельности, Конструктор в них вложить не мог, это изобретения человеческого «гения». А «серые люди» — всего лишь слуги, и ничего больше, они тоже не способны выйти за рамки стандарта поведения.
— Они — да, но не К-мигранты, имеющие базу не только человеческой логики, но и негуманоидного мышления. Не обольщайтесь тем, что имеете мощный флот, он — хорошая защита от таких же существ, как и мы с вами, а негуманы — те же чужане, роиды, — иное качество, иные возможности, иные цели…
Снова помолчали, глядя на перемигивающиеся вдоль трассы БВ огоньки. Потом лидер ученых, занятых проблемой Конструктора, стер изображение БВ и включил новый кадр ажурный зеленоватый квадрат чужанского «перевертыша» медленно поплыл навстречу, уходя краями за пределы поля изображения. Но не успел Савич начать разговор, как оба собеседника получили сообщение от Умника о нападении на куттер с руководителями тревожных центров.
— Кто это был? — быстро спросил Железовский. — К-мигрант?
— Не похоже, — отозвался Умник. — Уж слишком прямолинейно действовал, вернее, неловко, сам усложнял себе задачу. К-мигрант не стал бы стрелять с такого расстояния, да еще из положения «мертвой петли». Мы сняли ситуацию, эксперты обрабатывают и — как только синтезируют снимки — я их размножу и пришлю.
— Кто командир обоймы прикрытия?
— Кобра Макграт.
— Почему он опоздал?
— Потому что эскорт отвлекли, вероятно, специально.
— Это не оправдание, ни одно обстоятельство, кроме собственной гибели, не должно, влиять на выполнение задачи прикрытия. Хорошо, я разберусь.
Железовский встал, покосился на ксенолога.
— Вы говорили, что готовы предложить сумасщедшие идеи, связанные с проблемой БВ, — это время пришло. Через час состоится заседание синклита ВКС, приглашаю поучаствовать, там и выложите все, что есть «сумасшедшего». Кстати, почему Умник ничего не знает о ваших гипотезах?
По лицу Савича прошла тень.
— В сложившейся ситуации любая неапробированная, неподтвержденная глубоким анализом, гипотеза может нанести непоправимый вред делу, вы знаете это не хуже меня. Что касается «сумасшедших» идей… могу поделиться тем, что волнует меня больше всего.
Железовский, посмотрев на браслет, над окошком которого всплыли цифры времени, снова сел.
— Постарайтесь уложиться в пять минут.
— Нет ничего проще, — с уловимой иронией произнес Савич. Об опасности фазовой перестройки вакуума при «проявлении» Конструктора вы уже слышали. Опасность существует, а результат подобной локальной перестройки может быть катастрофическим: получится модель рождения Вселенной в миниатюре, хотя «миниатюра» эта означает, что в Галактику выплеснется океан энергии, остановить который мы не в состоянии.
Комиссар-два отдела безопасности остался неподвижен, бесстрастен и нем, только в глазах вспыхнул на миг колючий огонек. Правда, Савича это не смутило, он уже привык к манере поведения Железовского.
— С другой стороны, даже если фазовой перестройки вакуума и не произойдет, следует учитывать, что к нам стучится в облике «блудного» Конструктора разумная Вселенная! Таковы масштабы предполагаемого явления. Но дело даже не в масштабах, есть опасения, что Конструктор «впустит» в открытую им в наш мир дверь «чужую атмосферу», субстанцию чужой вселенной с абсолютно иными константами. Что произойдет в результате взаимодействия континуумов, можно только гадать.
— А просчитать? — буркнул Железовский.
— Пробуем, — кивнул Савич. — Но получается такая физико-математическая экзотика, что едва ли я внятно смогу объяснить ее даже самому себе. Вторая гипотеза, которую мы проанализировали, касается чужанского «перевертыша». Скорее всего роиды построили не препятствие для БВ, как мы думали сначала, а всего-навсего антенну связи. А это значит, что они знают, как можно связаться с Конструктором. Вообще это интересный момент со всех точек зрения, косвенно подтверждающий гипотезу другую — что чужане являются потомками Конструкторов, но пусть ею занимаются генетики, эволюционисты и ксенологи. Это все.
— А предположение Берестова?
— О каком предположении речь?
— Все объекты, побывавшие в тоннеле БВ, действительно напоминают по форме какие-то антенны. К тому же, в геометрии чужанского «перевертыша» тоже использована та же геометрия.
— Ваш энергичный опер немного ошибся: за редким исключением все преобразованные каналом Большого Выстрела объекты — суть реализации элементов формул так называемой «булгаковской метрики», то есть двенадцатимерного пространства или гипергеометрии. Четко намеченную направленность процесса преобразования еще предстоит объяснить, но одно очевидно — это далеко не случайное явление. Лично у меня складывается впечатление, что Конструктор предвидел сложности своего возвращения и подготовил нам инструкцию по оказанию ему помощи, однако он ошибся в оценках человеческого интеллекта — мы оказались не в состоянии расшифровать инструкцию, для нас всегда было проще бороться со следствием, чем уничтожить причину.
— Хорошенькую перспективу вы тут нарисовали. — Железовский прищурился. — Не страшно самому?
— Страшно, — без улыбки признался Савич. — Хотя в глубине души тлеет надежда, что Конструктор сумеет выкарабкаться из положения, не породив глобальных катастроф.
— А может быть, вы все-таки успеете расшифровать инструкцию?
— За оставшееся время? — Ученый с сомнением покачал головой. — Разве что если объявится какой-нибудь гений. Реальная же оценка наших возможностей такова, что ни один из существующих инков последнего поколения не в Состоянии проинтегрировать весь запас информации по БВ и Конструктору и дать единственно правильные рекомендации.
— Сообщение опер-секунде, — вмешался в разговор Умник. — Опер-прима выдал в эфир «полундру»!
Железовский молча встал и исчез. Вернее, так показалось Савичу; он знал, но никогда не видел, как быстро могут двигаться интрасенсы при дефиците времени — даже у тренированного человека не хватало скорости реакций, чтобы успеть проследить за действиями этих пока еще немногочисленных представителей новой ветви человечества.
— Что там случилось? — спросил ксенолог.
— Завершено строительство Т-конуса, у зоны монтажа появился «Афанеор», и его новая команда выкинула белый флаг для переговоров, — ответил Умник.
Он появился на пределе радарной видимости — маленькое зеленое колечко с мигающей голубой звездочкой автоответа «я — свой». И остановился, почуяв, что замечен.
В зале спейсера «Перун» раздался двухтональный сигнал тревоги, в ушах пронеслась лавина звуков: постоянно включенная связь донесла голоса наблюдателей, команды патрулей защитного пояса, рапорты инков кораблей всех рангов.
— Расстояние двенадцать миллионов километров, — доложил Сварог. — Применение имеющихся средств поражения целей на таком расстоянии неэффективно.
— «Полундра!» — сказал Ратибор, чувствуя спиной взгляд Анастасии; она сидела во втором ряду дежурных кресел.
— Есть «полундра» по зоне!
— Запрос.
— Включен. Ответа нет… секунду, есть ответ. Они просят прямую связь на «трековой» волне.
Перед пограничниками и Ратибором развернулся виом СВС. На людей, не мигая, смотрела молодая привлекательная женщина в оранжевом кокосе.
— Миссис Стенсен, — отреагировал координатор, посвященный во все детали противостояния людей и К-мигрантов.
— Берестов, мы приглашаем вас для переговоров, — произнесла женщина; у нее было по одному зрачку в глазах, как и у нормальных людей, но зрачки эти пульсировали — то сужались в точку, то становились огромными, заполняя чуть ли не, весь глаз.
Ратибор ожидал всего, только не такого предложения.
— Зачем?!
Миссис Стенсен растянула в холодной усмешке полные яркие губы.
— Странный вопрос.
— Не более странный, чем предложение, — отрезал Ратибор, справившись с растерянностью. — Позиции наши вы знаете, а переговоры можно вести и по связи. И тем не менее я согласен. Какую процедуру переговоров вы предлагаете?
— «Пакмак» с вашей стороны, «пакмак» с нашей..
— Принимаю. Кто поведет переговоры от вас?
— Я. Или не устраиваю? — Женщина снова продемонстрировала странную, с толикой иронии и превосходства, улыбку.
— Вполне.
Виом свернулся в световую нить, угас. Ратибор, расслабившись, смотрел на светящийся квадрат чужанского «перевертыша» в растворе главного виома обзора.
— Давай лучше пойду я, — нарушил молчание Демин.
Ратибор очнулся, встал, отрицательно качнул головой.
— Каждый должен делать свое дело. Дежурный «пакмак» с обоймой усиления на старт. «Полундру» держать до моего возвращения.
— Принял, — отозвался Демин одновременно со Сварогом.
Однако «пакмак», ведомый Ратибором, не успел отойти от спейсера и на десять километров, как вдруг наблюдатели, доложившие о выходе навстречу машины с «Афанеора», заметили еще один аппарат, судя по малым размерам — «голем». Ратибор почувствовал беззвучный толчок в голову — заработала интуиция, обострившая чувство опасности.
— Стоп! — скомандовал он инку «пакмака». — Дай визуальное с увеличением.
На фоне звездной россыпи, перечеркнутой светящимися алыми линиями визира ориентаста, выросли три объекта: тройное кольцо спейсера, ребристый «карандаш» «пакмака» и зернышко «голема». Поскольку расстояние до «Афанеора» было достаточно большим, казалось, что и «пакмак» и «голем» ползут, как улитки, на самом же деле обе машины шли в режиме шпуга — двойного ускорения, набирая скорость убийственными темпами: буквально за полминуты их скорости достигли уже десяти тысяч километров в секунду! А потом случилось неожиданное: «голем» вдруг метнулся в сторону, обходя «пакмак», а тот хищно кинулся следом, принявшись метать в коллегу сиреневые молнии лазерных разрядов.
— Что за шутки? — донесся голос ДД. — Они с ума сошли?!
Ратибор думал недолго.
— «Девятка» — Серов, «шестерка» — Мгвиадзе, помогите беглецу, режим защиты — пассивный. Делать все на пределе скорости. «Сорок второй» — Ханстром, подстрахуйте их «красной завесой», если понадобится. Прошу чистый эфир.
Голоса на общей волне «спрута» стихли, в эфире установилась полная тишина, подчеркиваемая звенящей нотой фона связи.
Сварог сориентировался относительно положения главного оператора тревоги и смонтировал Ратибору логарифмически масштабное изображение происходящего, то есть сжал расстояния между участвовавшими в конфликте аппаратами, оставив без изменения их видимые радарами размеры. «Пакмаки» Серова и Мгвиадзе настигли «голем» с неизвестным пилотом раньше, чем это сделал «пакмак» «Афанеора», прикрыли аппарат зонтиками силовой защиты и поползли обратно, не отвечая на выпады машины с командой К-мигрантов. А затем в действие вмешался спейсер Ханстрома, ответив на лазерную трассу рекой огня, накрывшей связку коггов: плазменный факел не мог причинить вреда «пакмаку», это был скорее психологический выпад, а не боевой, предупреждение, а не ответный выстрел на поражение, и хозяева «пакмака» с «Афанеора» поняли. Пакет коггов сделал красивую петлю, отворачивая вверх и назад, и помчался к своему спейсеру.
— «Сорок второй», попробуйте догнать, — сказал Ратибор. — Посмотрим, что они будут делать. «Девятка», тащите «голем» в первый ангар, проверьте детекторами на энерговооруженность, не мина ли это? Вдруг наши друзья К-диверсанты решили поиграть с нами в глупых и умных?
— Ратибор, осторожнее, — напомнил о себе Демин.
— Возвращаюсь, — буркнул Берестов, представив умоляющий взгляд Анастасии; Демин, видимо, не устоял и предупредил его символически, для Насти.
Спейсер Ханстрома «размазался» в бледную полосу света, начав погоню в режиме «призрак», но второй прыжок закончить не успел — «Афанеор», проглотив парламентерский «пакмак», на мгновение раньше нырнул в «струну» и растворился в темноте пространства.
Ратибор развернул свой «пакет» и через несколько минут пришвартовался к энерговоду в ангаре патрульных машин. В первом отсеке его ждали Демин и Железовский с группой усиления, окружившей доставленный пограничниками Серова «голем».
— Отмени «полундру», — шепнул комиссар-два почти беззвучно, делая вид, что снимает с кокоса Берестова пушинку. — Мы не на Земле, здесь эта форма неэффективна, а нервы тянет сурово. Достаточно оставить «ЗОВ-экстра». — Вслух же сказал громко — Интересно, что они от тебя хотели? Переговоры о контакте в их положении — нонсенс.
— Что там, внутри? — кивнул на «голем» Ратибор.
— Ничего опасного, энергозапас минимальный, без сюрпризов, — ответил широкий, медлительный с виду Серов. — А в гондоле кто-то есть, один человек, пилот.
— Открывайте.
Серов жестом подозвал своих специалистов с универсальными наборами инструментов, измерительной аппаратуры и компьютерной логотехники: пилот «голема» на вызовы не отвечал, приходилось искать код замка люка, не зная программы. Все терпеливо ждали, когда пограничники закончат работу. Ратибор через минуту спохватился и отменил «полундру», понимая, что Аристарх прав; силы безопасности и погранслужбы и без того «сидели на готовности», ужесточение тревоги в данной ситуации вызывало напрасные траты сил и нервной энергии.
Люк «голема» открылся внезапно, и толпа людей невольно подалась назад: из гондолы аппарата вывалился на пол ангара… «серый человек». Полежал секунду, завозился, переворачиваясь на живот, и тогда все увидели на его спине громадную рану — от шеи до бедра, словно кто-то задел «серого человека» лезвием меча. У краев пореза скапливались маслянистые прозрачно-голубые капли и падали на пол. «Серый человек» с усилием встал, опираясь на обшивку голема, повернулся к людям лицом-маской, искаженным непонятной гримасой, и вдруг с его губ сорвались шипяще-трескучие слова:
— Предупреждие… ждение… не людие ест… слушие внимай…
Изумленные пограничники замерли, оглядываясь на Ратибора.
«Серый человек», страшно кривя лицо, мучительно подбирая слова, беззвучно пошлепал губами и снова заговорил, отделяя каждое слово.
— Опасну… ест… вы тут… не опасну…. внешну опасну… понятие а?..
— Что он сказал? — сдавленно произнес кто-то из собравшихся.
«Серого человека» шатнуло, он прислонился к ребру люка «голема» спиной, дернулся от боли, но на ногах устоял.
— Отвлечение нет я… отвлечение внутрие… нет опасну тот… мат… матр… митри… — Жутко было смотреть на гримасы странного существа, не имевшего речевого аппарата в общепринятом смысле слова, но пытавшегося говорить на земном языке. — Ест опасну метроу… метро унутр. — «Серый человек» замолчал и мягко завалился на бок, перекатился на живот, дернулся дважды и затих.
Железовский первым сообразил, что хотел сообщить беглец.
— К-мигрантов на «Афанеоре» нет, — сказал он Ратибору. Только миссис Стенсен и гвардия «серых» — для отвлекающего маневра, остальные, видимо, на Земле, готовят захват метро с выходом в зону строительства.
Ратибор тоже понял, о чем хотел предупредить «серый человек» (кто его послал? каким образом вложил сообщение?), просто реакция у него была помедленней, чем у комиссара-два. Он мысленно произнес одно слово: «Экспресс», — жестом приказал Демину занять место в подкове кресел управления и первым бросился из ангара к лифту, вызывая по связи Сварога.
— Слышу, — отовался инк. — Мы поддерживаем четыре прямые «струны» метро с Землей, все четыре находятся под контролем погранслужбы на базах «Радимич-2», «Финн» и «Оймякон».
— Гони «полундру» на базы! Отключи метро с «Финном» и «Оймяконом», заблокируй отсеки метро на всех кораблях флота! Заблокируй на «Перуне» все помещения и коридоры! Пропуск в рубку и зал управления — только по моей команде. Пропусти ДД.
— Принял. К сведению: на спейсер прибыли Грехов, Баренц и Боянова.
— Что? — Ратибор споткнулся, оглядываясь на спешащего следом Железовского.
Сварог хладнокровно повторил сообщение.
— К метро! — скомандовал Аристарх. — Кажется, мы опоздали с его отключением.
Лифт за несколько секунд доставил их к отсеку метро, где они столкнулись со спешащими навстречу гостями. Боянова и Баренц были одеты в серо-голубые кокосы, Грехов, по обыкновению, — в черный комби с узором выпуклых блестящих ромбов и квадратов непонятного назначения.
— Мы опередили их всего на минуту-две, — хмуро сказал проконсул, — и не успели предупредить. Сейчас они будут здесь.
Ратибор сделал движение — поправить эмкан связи, Грехов мельком посмотрел на него.
— Не успеете и вы. Обычные методы для задержания К-мигрантов неприменимы, можно только взорвать спейсер вместе с ними.
— И с нами, — усмехнулась Боянова, глядя на Железовского. К сожалению, я оказалась права, Аристарх. Мы подходим к пределу, к роковой черте, и с другой стороны.
— Внимание, по сорока двум векторам вижу приближающиеся объекты, — доложил Сварог. — Половина объектов находится в пределах зон поражения.
— «Серые» начали атаку, — спокойно сказал Баренц.
Ратибор глубоко вздохнул, и, глядя на кивнувшего едва заметно Железовского, занемевшими губами приказал открыть огонь на поражение. Жалости к «серым людям», запрограммированным волей К-мигрантов на самоуничтожение, он почти не чувствовал, помня, какой может оказаться цена этой жалости и промедления.
В этот момент створки двери финиш-камеры метро разошлись лепестками диафрагмы, и первое, что почувствовали люди, — оглушающий шумовой удар пси-поля! Ратибор устоял только потому, что половину мощности волны принял на себя защитный экран, но и оставшейся доли пси-импульса было слишком много: показалось, что все вокруг искривилось, потолок отсека провис, пол выпучился, стены оплыли книзу, как пластилиновые, фигуры товарищей превратились в плоские листы с котлообразными головами! Воздух в отсеке загустел и задрожал жарким маревом, будто нагретый до высоких температур. Каким образом из камеры метро выбрались К-мигранты, Ратибор не заметил. Но не упал — кто-то поддержал его под локоть.
К-мигрантов было десять, хотя Ратибор не сразу узнал, кто есть кто, борясь с болезненным головокружением. Чуть впереди стоял Вильям Шебранн в белом кокосе, за ним Нгуо Ранги, Свиридов, Шустов, Шубин, Стенсены — отец и сын, Григорий Григ, Мэтьгоз Купер и Патрик Фригдом. Тишина установилась такая, что в ушах стал слышен шум собственной, пульсирующей по жилам, крови.
Так они и стояли, стенка на стенку, десять К-мигрантов и пятеро людей, похожих друг на друга умением владеть собой и ощущением грозной, спрятанной до поры до времени, силы. Потом из ромбов на груди Грехова — он тоже стоял чуть впереди — сверкнули два тонких красных лучика, как бы охвативших группу К-мигрантов слева и справа.
— Дальше вам ходу нет, — негромко сказал Грехов, и от этих слов спину Ратибора охватил ледяной озноб.
— Вас мало, мы пройдем, — спокойно и так же негромко и буднично сказал Шебранн, констатируя видимую расстановку сил.
— Ошибаетесь. Нас предупредили, и мы успели принять меры. Но вы и без того были обречены на поражение с самого начала, несмотря на обладание многими способностями с приставкой «супер». Вы забыли, что боретесь не против конкретных лиц, и даже не против определенных служб человечества, а против системы! Против стабильной гомеостатической системы под названием цивилизация, управляющей сложными неравновесными режимами, которые обеспечивают ей научнотехнический и социальный прогресс. Вы можете справиться с нами, с небольшим отрядом, хотя и не без боя и не без потерь. — Грехов растянул в беглой усмешке губы. — Это я вам обещаю. Но вы не справитесь с остальными, имя которым — легион!
— Мы уничтожим вас, потом Т-конус, большего не надо. Тот, кого вы назвали Конструктором, по сути — наш родитель, и должен вернуться целым и невредимым. Дальнейшую дискуссию считаем нецелесообразной. Уходите.
Среди К-мигрантов прошло общее бесшумное движение, они рассредоточились и направили неизвестно как оказавшиеся в руках излучатели («универсалы-101», — отметил Ратибор машинально) на людей.
Ратибору, одетому в «бумеранг», как и Грехову, не надо было готовить свое оружие к бою, остальные же — Баренц, Железовский и Боянова, вытащили свои «универсалы» так же быстро, как и К-диверсанты. В отсеке метро на миг установилась жуткая, готовая лопнуть огненными вспышками, насыщенная тяжелой угрозой тишина. Правда, Ратибору все время казалось, что он одновременно видит и слышит странные вспышки и звуки, которых на самом деле не было, хотя он и понял в конце концов — это были всплески пси-фона: и К-мигранты, и люди-интрасенсы общались между собой в пси-диапазоне, но если пси-разговор людей воспринимался, как легкие прозрачные молнии, то общение К-мигрантов напоминало очереди тяжелых пулеметов.
— Стойте! — сказал Грехов, из груди которого то и дело посверкивали рубиновые лучики: Ратибор сообразил, что это работает компьютер наводки на цель костюма проконсула. Прежде, чем мы начнем, попробуйте понять две истины. Первая: вы в ловушке, выход из которой контролируется нами. Вторая: Т-конус уничтожать не надо, у нас есть шанс обойтись без боя.
— Насчет ловушки вы не совсем правы, — ответил Шебранн, не сделавший ни одного движения, но не ставший от этого менее опасным. — Что за шанс? Конструктор уже дал человечеству шанс — познать пределы своей нравственности, и человечество этот шанс не использовало.
— Мы готовы признать и это, только не надо выносить приговор всему человечеству, в каждом конкретном деле обычно участвуют конкретные люди. В данном случае Конструктор действительно сыграл роль символа Предела, но ведь ни один закон не запрещает живым выбирать жизнь. Оставим этот спор философам, вам его все равно не выиграть. А шанс нам дали чужане, поставив перед Т-конусом решетку-перевертыш.
— Каким образом чужанский «перевертыш» может послужить шансом для разрядки ситуации? По нашим данным это всего лишь антенна связи, наподобие ваших антенн СВС.
— Вы снова ошибаетесь, непогрешимые, это генератор перехода или, если хотите, генератор преобразования вакуума. Вам должно быть известно, что наша Вселенная «отделена» от других потенциальным барьером, который пока безуспешно пытается пробить Конструктор. Так вот чужане нашли изящное во всех отношениях решение проблемы и построили преобразователь, с помощью которого можно «высверлить» в потенциальном барьере дырку и послать Конструктора отсюда. Риск, конечно, велик, и неизвестно, примет ли Конструктор гостя, но шанс есть, и предупредить вашего второго родителя можно. Предлагаю включить одного из вас в группу риска для перехода «по ту сторону координат». Ну, а если ничего из этого не выйдет… — Грехов развел руками, — тогда мы все-таки будем вынуждены включить Т-конус.
— Если мы дадим вам его включить, — сказал Шебранн; думал он очень быстро, как и его соратники, и принимал решение почти мгновенно. — Сколько человек войдут в группу парламентеров?
— Один.
— Кто?
— Может быть, я. Этот вопрос решается нами коллегиально.
— Допустим, мы согласимся, но как вы уговорите роидов взять нас с собой?
Грехов устало улыбнулся.
— Это моя забота. Я думал, вы спросите, зачем они вообще строили «перевертыш», какое отношение имеют к Конструктору и что от него хотят.
— Нам это безразлично. Главное, что наши интересы совпадают. Когда они перестанут совпадать…
— Ну, это ясно. Такие пережитки прошлого, как мораль, этика, чувства, вас не беспокоят, ваш идеал — мыслящая сила! Без тени эмоций.
— Почему же? — возразил стоявший слева от Шебранна Нгуо Ранги. — Ничто человеческое нам не чуждо, просто эмоции дают нам так мало нужной информации, что мы нашли другие способы прогноза. Вы же знаете: мы могли бы поладить с вами, как это и было в течение целого столетия, пока не пересеклись зоны взаимоисключающих интересов… — Ранги замолчал, потому что Шебранн подал сигнал к отступлению.
К-мигранты бесшумно и ловко отступили ко входу в кабину метро, продолжая держать людей на прицеле. Один за другим скрылись в проеме открывшейся двери.
— Мы обдумаем ваше предложение, — сказал на прощание Шебранн. — До связи.
Дверь метро закрылась.
— Их перехватят на Земле, — сказал Баренц, пряча «универсал».
Грехов покачал головой, обернулся; лицо его блестело, как отполированное дерево, глаза были полны бездонной тьмы.
— Они переориентировали вектор финиша, поэтому не полезли в драку, имея путь отхода. Как там дела на внешних форпостах?
— Атака отбита, — доложил оживший Сварог. — Потерь нет. Двадцать два когга уничтожены, семь удалось перехватить и задержать, пилотами во всех оказались «серые люди». Остальные ушли.
Проконсул вытер лицо ладонью, нашел глазами Ратибора, в ушах которого все еще плыл комариный звон пережитого напряжения.
— Ну что, опер, жив? Давай отбой «полундре» по всей зоне. — Повернулся к Бояновой. — По-моему, держался он неплохо, а?
— Неплохо, — проворчала председатель СЭКОНа. — Хотя я все время боялась, что он выстрелит.
— Он, похоже, боялся того же, — улыбнулся Железовский.
Интрасенсы гурьбой направились к выходу из отсека. Железовский похлопал Ратибора по спине каменной ладонью и протопал следом.
— Se son rose fioriranno[64]. — пробормотал Ратибор и, спохватившись, дал приказ отменить тревогу.
Чужане появились возле своего «перевертыша» в тот момент, когда Ратибор со Стратегом заканчивали перекличку служб, два километровой длины «бревна» С наростами «грибов-трутовиков». Посверкивая тонкими белыми лучиками, «бревна» обошли «перевертыш» по периметру и замерли над центром решетки, а потом выпустили из чрева десятка три фигур в золоте защитных костюмов, потянувших за собой не то шланги, не то кабели.
Из шелестящего бормотания многих десятков голосов, заполнявшего зал спейсера, выкристаллизовалась тишина. Никто из прибывших с Земли руководителей не спешил обратно, постоянно прибывали новые гости, в основном члены Совета безопасности, и зал был полон: предгрозовая атмосфера нараставших, как лавина, событий, их масштаб сеяли в душах неуверенность и мистический трепет, и люди невольно искали друг в друге опору и поддержку.
Грехов в своем необычном костюме сидел слева от Ратибора, на него посматривали с любопытством и даже с олаской, причем не только пограничники, молодежь, но и опытные интрасенсы, в том числе и Боянова, но он молчал, застыв в кресле так же каменно и неподвижно, как и Железовский. Анастасия сидела за ним, изредка поглядывая то на него, то на Ратибора, однако ничего нельзя было прочитать в ее глазах, искрящихся влагой, будто она сдерживала слезы.
— Синхронизация работы Т-комплекса закончена, — прошелестел в наушниках голос Сварога. — Система подкритична в пределах допустимых норм. Предлагаю провести пробный запуск.
— Всем ждать, — мысленно передал Ратибор. — Сколько времени осталось ждать до подхода БВ?
— Двое суток плюс-минус час.
— Обойме точной наводки приступить к работе. Остальным ждать.
Берестов повернулся к комиссару-два.
— Поскольку мы не в состоянии отбуксировать Т-конус на миллион километров за решетку «перевертыша», давайте попробуем попросить чужан самим убрать его из фокальной плоскости конуса. По расчетам при включении конуса «перевертыш» может затянуть в горловину «струны».
— Не надо, — раздался тихий, но звучный голос проконсула, так что все вздрогнули, привыкнув к его молчанию. — Роиды приступили к подготовке запуска своего вакуум-преобразователя. После того, как они его запустят, он им больше не понадобится.
— Откуда у вас такие сведения? — неприятным голосом осведомился директор УАСС. — Вы что, свободно общаетесь с чужанами?
Грехов не ответил, хотя и Баренц, и Забава Боянова, и Железовский смотрели на него с одинаковой заинтересованностью пополам с недоверием. Несмотря на предпринимавшиеся усилия, никто из них не мог прочитать мысли проконсула, наглухо закрывшего псиблоком сферу мышления.
Анастасия посмотрела на Грехова, тот едва заметно кивнул, словно разрешая ей выступать от его имени.
— О прямом общении речи нет, — проговорила девушка, зябко сведя плечи. — Габриэль просто, знает, что произойдет. И в своих прогнозах он ни разу не ошибся, подтверждаю это еще раз как эфаналитик.
— Так вы ясновидец? — тем же неприятным голосом спросил Кий-Коронат. — Свободно читаете будущее? Почему же не сообщите прямо, что нас ждет?
Грехов и на этот раз промолчал, и снова Демидова ответила за него, взяв на себя роль адвоката:
— Напрасно иронизируете, он действительно способен видеть будущее, только не всегда четко, не со всеми подробностями.
— Понятно, не бог, а только его апостол. — Директор УАСС покривил губы. — Что ж, такой союзник — тоже подарок, хотя и предпочел бы иметь более разговорчивого друга.
— Не передергивайте, Остап, — вмешалась Боянова. — Я понимаю ваши чувства, но не надо плохое настроение срывать на окружающих. Тем более, что Настя права. Простите, Габриэль. Хотя и я, честно говоря, не вижу, на чем основано ваше знание.
Проконсул вдруг с грустью усмехнулся.
— Разве это так уж необходимо знать, Забава? Уверен, разгадка не принесет вам счастья и удовлетворения. Давайте заниматься делом, я не барышня и переживу нелюбовь ко мне лично и неприязнь ко всем экзосенсам вообще. Здесь все начальство «Шторма», пора наконец решать, кто пойдет послом к Конструктору, предлагаю свою кандидатуру.
Снова в зале установилась тишина, и в этой тишине Ратибор неожиданно услышал свой голос:
— Возражаю!
Все оглянулись на него. Во взглядах Бояновой и Баренца проглянуло удивление, Кий-Коронат смотрел на Берестова с обычной неприветливостью, Железовский был непроницаем, а в глазах Анастасии действительно дрожали слезы: она давно знала, что произойдет. Ратибор вдруг понял это с ослепляющей отчетливостью. Сжал зубы.
— Я, оператор-прима тревоги по формуле «Шторм» Ратибор Берестов, требую выполнения последнего моего распоряжения: послом к сверхоб… Конструктору пойду я.
Баренц крякнул.
— Решайте, — сказал Грехов безучастно, вставая, оглядел всех, задержал взгляд на Ратиборе. — Я подожду тебя в каюте, опер, есть разговор. — Вышел.
Анастасия, не спускавшая глаз с Ратибора, всхлипнула, выбежала следом. Тишина, последовавшая за втой сценой, была весьма красноречивой.
— Что тут у вас происходит? — с недоумением проговорил Кий-Коронат. — Это погранпост или пансионат благородных девиц? Кто эта дама?
— Готовься, — обратился к Ратибору Железовский, не отвечая директору Управления. — Наверное, это лучший выбор в данной ситуации. Был бы я помоложе…
— Лет на семьдесят, — с иронией сказала Боянова и, встав, протянула руку Берестову; она сделала свой окончательный выбор, хотя доверяла безопаснику в той же мере, что и Грехову. — Как и все старики, Аристарх так же ворчлив и самоуверен. Удачи вам… и нам всем тоже. Только не забудьте, что вместе с вами пойдет К-мигрант.
— И чужане, — добавил Баренц. — В самом деле, интересно, почему Габриэль уверен, что роиды возьмут нас с собой?
Никто ему не ответил.
«Голем» с Берестовым был готов к старту, все слова были произнесены, напутствия переданы, в эфире царила тишина, изредка нарушаемая тонким посвистыванием: Сварог сообщал, что в Системе все спокойно. Командовал сборами Железовский, официально пожелавший сложить с себя полномочия оператора номер два и вообще комиссара-два отдела безопасности по возвращении Ратибора.
Никто не знал, где искать К-мигрантов и как им передать приглашение на участие в запуске навстречу Конструктору чужанского «лоцмана», поэтому решено было сделать короткое заявление по всем видеоканалам Земли и Солнечной системы, а также продублировать его в зоне Т-конуса и передать по маякам вдоль ствола БВ. Время шло, а К-мигранты не отзывались, потеряв почти весь свой флот, исчезнув в неизвестном направлении.
— Будем ждать ровно столько, сколько понадобится нам, а не им, — пробасил Железовский в ответ на замечание Демина. — В нашем распоряжении еще полчаса.
За его спиной Боянова вполголоса успокаивала Анастасию Демидову:
— Это не страшней обычного кенгуру, да и Ратибор не тот, кто спокойно ждет конца, исчерпав возможности. Он найдет свой шанс, может быть, даже вопреки Фортуне. Могу честно, сказать, мне он не понравился при первом знакомстве, я вообще не люблю стандарта, а тут в одном человеке сплелись все каноны достоинств: высок, строен, силен, мужественен, красив… ну кому это может понравиться сразу?..
Железовекий усмехнулся про себя, услышав слова Забавы, характеризующие ее отношение к мужчинам.
— Но потом он раскрылся в работе, и я поняла, — продолжала Забава, — что он далеко не так прост и ординарен, каким кажется с первого взгляда. К тому же он интрасенс, просто его способности по каким-то причинам раскрываются в зрелом возрасте… что тоже оригинально. Он выкрутится, девочка, и не стоит слишком часто показывать мужчинам свою слабость, слезы — не самый сильный аргумент в споре за любовь.
— Я не плачу, — сказала тихо Анастасия. — Я жду его пять лет… и уже отчаялась ждать.
— Ждать всегда трудно, тем более, если мужчина — лидер, но ведь это издревле женская профессия — ждать, давай не жаловаться на заложенное в нас богом.
Анастасия улыбнулась с грустью, помолчав, тихо продекламировала:
Разговор за спиной прекратился. Железов вал Сварога:
— Ничего?
— Все тихо, — откликнулся инк.
— Пора, парень.
— Готов, — коротко отозвался Ратибор; виом связи воспроизвел его спокойное лицо с твердо сжатыми губами.
— Видно, придется тебе сыграть «соло на струне» в одиночестве. Вернее, в компании с чужанами.
Берестов промолчал.
«Голем» был напичкан системами связи и передачи данных, записями на десяти земных языках всех мыслимых программ контакта с Конструктором, и все предупреждения и напутствия были лишними, поэтому комиссар-два не стал повторять параграфы инструкций, он просто сказал:
— Мы ждем тебя, сынок.
По внешним видеомониторам было видно, как серебристый четырехгранник «голема» искрой сорвался с чаши стартового манипулятора в сторону светящейся решетки чужанского «перевертыша» с подстроенной решетчатой пирамидой преобразователя по центру. И в этот момент буквально в полусотне километров от спейсера возникло из ничего светящееся тело «беглого» спейсера «Афанеор», а приемники, прохрипев, донесли чей-то металлический голос:
— Просим принять посла.
Буря возгласов, команд, вопросов и ответов, гудков и очередей точек и тире — речи автоматов — пронеслась и стихла, люди были готовы отразить атаку и ответить на удар, но голос комиссара-два послужил для всех холодным душем:
— Атака — только в качестве ответа! «Полундру» защите!
Берестов притормозил.
— Кто говорит?
— Мы. — Виом оперативного ответа показал рубку «Афанеора» и трех людей в креслах — Мэтьюза Купера, Анатолия Шубина и Шебранна.
— Вы понимаете, что блокированы по всем векторам, кроме вектора отхода? Одно неверное движение — и автоматы…
— Понимаем и принимаем ваши условия.
— Вовремя. Кто ваш представитель?
— Нгуо Ранги.
— Возьмите пеленг «голема» Берестова, он наш посол, догоняйте, времени в обрез.
— Мы успеем. Посланец будет на месте одновременно с Берестовым.
— Тогда высаживайте посла и покиньте тревожную зону. Даю три минуты на все операции.
Связь с «Афанеором» прекратилась.
В обзорном виоме было видно, как из развернувшейся в боку спейсера мульды десантного люка выскользнула одинокая снежинка — вакуум-плотный куттер с единственным пилотом. Фотоумножители приблизили аппарат, и наблюдавшие эту картину зрители увидели холодное, с плотно сжатыми губами лицо бывшего пограничника Эрнеста Гиро.
«Афанеор», спустя отпущенные ему три минуты, окутался белым «дымом» компакт-преобразования, исчез. Куттер устремился за «големом» Берестова и догнал его уже возле красивой решетчатой пирамиды в центре чужанского вакуумпреобразователя.
Корабли-«бревна» роидов все еще находились возле своего сооружения, но никак не прореагировали на появление гостей. Рядом с ними вот уже несколько часов неподвижно висел «пакмак» Габриэля Грехова.
Узнав о решении Ратибора и о согласии представителей СЭКОНа предоставить право контакта самому оператору «Шторма», Грехов внешне никак не отнесся к этому, словно его это решение не касалось совершенно или по крайней мере устраивало. О чем они говорили с Ратибором, не знал никто, но после разговора Берестов сразу же уединился и появился в десант-зале спейсера за минуту до посадки в «голем». Грехов же после разговора взял «пакмак» и ушел к чужанским кораблям, попросив не тревожить его запросами.
Внезапно Анастасия встала и, подойдя и наклонившись к Железовскому, проговорила в бусинку микрофона, выросшую из мигающей огнями «шишки» пульта на длинном усике:
— Ратибор!
— Да, — с заминкой ответил Берестов.
Анастасия схватилась рукой за горло, силясь что-то произнести, борясь с собой. Разговоры в зале стихли, головы людей повернулись в ее сторону. Железовский молчал и не шевелился. Боянова за его спиной вздохнула.
— Я понял, Настя, — долетел тихий голос Берестова. — Все нормально, Габриэль прав: нельзя сидеть на двух стульях сразу. Надеюсь, мы еще поговорим на эту тему, когда я вернусь. Ну, а если не вернусь… помнишь у Торо?
Искра «голема» соединилась с вершиной пирамиды, за ней упала капля куттера с К-мигрантом. Движение в зоне чужанского «перевертыша» замерло. Застыли и люди, не дыша, вглядываясь в черные окна виомов с вуалью «перевертыша». Напряжение, охватившее многотысячный человеческий отряд, рассеянный по громадному кубу пространства с Т-конусом в центре, можно было сравнить с волной цунами, выраставшей над берегом: все выше и выше задирается толща воды, становясь на гребне стеклянной бритвой в клочьях пены, еще мгновение — и она рухнет на берег, сметая все на своем пути!.. Точно такое «цунами» росло в душах людей, готовых помочь своему послу всем, чем можно, и не знавших — чем конкретно.
Внезапно «бревна» чужанских кораблей скользнули в сторону, ускоряя ход, за ними молнией метнулся «пакмак» Грехова, и под замирающий шепот Анастасии Демидовой: «Ратиборушка!..» — квадрат чужанского преобразователя вакуума вдруг начал складываться, охватывая краями пирамиду в центре. Сложился в «пакет», засиял пронзительной зеленью. Судорога непонятного искажения передернула изображения в виомах, добралась до машин земных служб, искривила их корпуса, жутко исказила лица и фигуры людей, возбудила волну тревожных сигналов: в энергостанциях, питающих стройку и транспортно-технологические базы, самопроизвольно начался процесс ударного распада активного вещества.
— Дьявол! — вырвалось у Баренца. — Они нас превратят в пыль! Аристарх, немедленно уничтожьте эту чудовищную «авоську», иначе потеряем Т-конус!
Решетка «перевертыша» и в самом деле напоминала авоську, продолжая складываться и сжиматься, пока не превратилась в гигантское копье, нацелившееся куда-то в сторону созвездия Гиппарха, и с его острия начали срываться и гаснуть, уносясь вдаль, исполинские зеленые молнии, от которых спейсер дергался, как в параличе, хотя и находился от «копья» в двухстах тысячах километров.
Железовский упорно молчал.
Теперь уже кричали с разных сторон:
— Автоматика на пределе!
— Защита не держит, катапультирую реактор!..
— Ухожу на «струну»…
— Я «двадцатый», люди теряют сознание, жду распоряжений.
— Донесение оперу-прима: полевая обстановка в зоне нестабильна! Отмечаю появление мезонных струй и нейтринных потоков, а также явлений типа «плывущая топология» и «булгаковская метрика».
— Господи, неужели это начало фазовой раскачки вакуума? — вполголоса проговорила Боянова. — Аристарх, что ты молчишь? Надо что-то делать!.. Или уходить, или…
— Всем чистый эфир! — прорезался наконец в общем гаме гулкий бас комиссара-два. — Научным базовым «гиппо» и всем техническим службам немедленно покинуть зону! Патрулю отражения приготовиться к ТФ-атаке чужанского… м-м, копья!
В родившейся тишине дробно прозвенели-простучали молоточки позывных системы спейсерной защиты: инки кораблей координировали наводку генераторов ТФ-поля друг с другом.
Слабо ахнула Анастасия Демидова:
— Там же Ратибор!..
И в этот момент из динамиков раздался знакомый звучный голос Габриэля Грехова;
— Не сходите с ума, коллеги! Прошу опер-приму отставить ТФ-атаку!
— Основания? — прогремел Железовский.
— Мы не можем рисковать Т-конусом — защитным щитом Земли! — добавил Баренц. — Еще минута — и волна преобразования докатится и до него.
— Преобразования никакого нет, вся эта свистопляска — вторичный эффект работы чужанского бура, потреплет и перестанет. Если бы фазовая перестройка вакуума произошла — мы бы ничего не успели почувствовать, она прошла бы мгновенно.
— Что предлагаешь?
— Ждать!
— Верьте ему! — Анастасия прижала кулаки к груди. — Он знает, что все будет… хорошо.
— Отбой атаке! — тоном ниже пробасил Железовский.
И словно дождавшись этой команды, колоссальное колье чужанского преобразователя превратилось в рой длинных ослепительных стрел и растаяло в ночи, прянув навстречу рвущему где-то впереди пространство конусу Большого Выстрела.
Спейсер перестал скручиваться с спираль, распрямился, очертания зала и предметов приняли нормальную форму, тела и лица прекратили искажаться, ошеломленные люди разглядывали друг друга, словно боясь поверить в благополучный исход небывалого явления.
— Неужели они прошли? — тихо сказала Боянова. — Аристарх, дай связь с нашими постами у БВ, может, быть, удастся поглядеть, что там происходит.
— ДД, — позвал Железовский командира погранвахты, — обеспечь полную защиту зоны и нормальную работу служб, мы уходим к вершине БВ. Справитесь, если появятся К-мигранты?
— Справимся, — спокойно ответил Демин.
— Они, наверное, уже ждут своего «крестного отца», — со вздохом сказал Баренец, вставая и разминая кисти рук. — Там, у «пули» БВ. Послушайте, Настя, почему вы так уверены, что проконсул знает, чем все это кончится? Он что, способен путешествовать в будущее и обратно? И каким образом он договорился с чужанами, чтобы они позволили нашему послу участвовать в эксперименте?
Анастасия, ни слова не говоря, вышла из зала.
— Вы задаете слишком много вопросов, Ярополк, — сказала Боянова. — А этой девочке и без того не сладко. Боюсь, Берестов уже не вернется, и она это… знает.
— Ведомый-два, — вызвал Железовский командира дежурного спейсера «Борисфен». — Примите делегацию, идем к передовой заставе у БВ. Готовьтесь сыграть на «струне».
— Машина готова, — отозвался командир спейсера коротко.
— Идемте. — Железовский встал. — Забава, возьмите Настю, она пойдет с нами.
— Если захочет, — произнес, входя в зал, Габриэль Грехов.
— Разумеется, — пробурчал комиссар, оглянулся на Баренца. Ты, кажется, хотел что-то у него выяснить? Вот и спрашивай.
— Позже, — сказал председатель Совета безопасности недовольно.
— Я с вами, комиссар, если не возражаете, — сказал Грехов, как ни в чем не бывало. — Или есть причины для отказа?
— Нет, — ответил Железовский. — Что ж, если никто не желает, спрошу я. Габриэль, честно говоря, нас интересует…
— Знаю, — кивнул Грехов, с неопределенным сожалением разглядывая обращенные к нему лица. — Что касается роидов, то они не потомки, не внуки и не правнуки Конструктора, как думают некоторые оригиналы, а вы могли бы догадаться и сами, вспомнив Тартар. Неужели вам трудно было это сделать?
— Что? — замерла у выхода Боянова. — Тартар? Ты хочешь сказать, что чужане — выходцы с Тартара?!
— Не выходцы, они, как и тартариане, — пришельцы в нашей Вселенной, сумевшие пробиться к нам из какой-то другой. Но если Тартар до сих пор не смог до конца разбить скорлупу капсулирующего взаимодействия, то Чужая частично сделать это сумела.
— Господи, так просто! — прошептала Боянова. — А мы бьемся разгадать причины, почему чужане к нам равнодушны… Да они же нас просто не слышат! Как и тартариане… хотя и пытаются иногда разговаривать.
Ей никто не возразил, интрасенсы — Баренец и Железовский — поняли все и проанализировали информацию мгновенно, остальные все еще осмысливали сказанное.
— Черт возьми! — нарушил молчание Демин; он тоже умел думать быстро. — То-то мне всегда казалось, что роиды кого-то напоминают, и внешне, и поведением, — аборигенов Тартара! Один и тот же негатив по отношению к нам.
— Вы правы, молодой человек. — Грехов растянул в улыбке губы. — Что еще интересует уважаемых лидеров? Предлагаю поторопиться. Конструктор вот-вот появится на свет. И пусть вас не пугает мое знание, я не К-мигрант, хотя мог бы, как и они, считать Конструктора своим «крестным отцом». Идемте.
— Один вопрос, последний, — тихо проговорила Боянова. — Если вы знали в с е… зачем послали Берестова на заведомую гибель? Что с ним будет?
Лицо Грехова потемнело. Несколько мгновений он смотрел на председателя СЭКОНа тяжело, с немым вызовом и глухой тоской, покачал головой.
— Я понял вас, Забава, но вы ошибаетесь, Настя здесь ни при чем. Он… решил идти сам, хотя я предупреждал его… и предлагал свою кандидатуру. Но не торопитесь хоронить Берестова, этого парня не зря назвали Ратибором, тут вы правы, он способен многое изменить. Пожалуй, я… — Грехов задумался. — Да, я не против того, чтобы он вернулся.
— Не против? — своим неприятным голосом произнес Кий-Коронат, молчавший до сих пор. — А что, вы могли быть против? Могли желать его гибели? Так вас понимать? Хорош помощничек, нечего сказать.
Грехов, не сказав больше ни слова, вышел.
— Все-таки ты не меняешься, корочун, — проворчал Железовский. — Пошли, Забава, Ярополк.
— Я все могу понять, — сказала Боянова, когда они уже подходили к отсеку метро, — одного не понимаю, почему проконсул не отговорил нас от строительства Т-конуса, зная, что он не понадобится?
— А кто бы ему поверил? — тяжело спросил Баренец. — Да и нам тоже, стань мы на его сторону? Ты бы первая бросила в него камень.
— Вот это уж точно, — кивнул Железовский.
Они ждали.
Аналитиками погранслужбы и отдела безопасности с вероятностью, близкой к единице, были высчитаны координаты точки «выпадения» Конструктора из канала БВ, но все понимали, что расчеты эти могут не оправдаться. Поэтому вдоль всей будущей трассы БВ-его «пуля» мчалась где-то в трех-четырех светонеделях отсюда — были расставлены зонды с видеоаппаратурой, что позволяло надеяться поймать момент «второго пришествия» самого странного и могучего из всех встреченных человеком существ.
Двое суток провел спейсер «Борисфен» у вычисленного района, — именно столько требовалось БВ на преодоление оставшегося расстояния до встречи с чужанским «пакетом послов», непрерывно щупая пространство вокруг, ведя переговоры с Землей и другими земными аппаратами, готовясь к церемонии встречи. К исходу вторых суток напряжение, в котором жили земляне, достигло предела. В жизнь человечества снова вторгалось Неведомое, Непознанное и, может быть, Непостижимое, и редко у кого из людей не учащалось дыкание и не ускорялось сердцебиение при мысли об этом.
Последние несколько часов до определенного расчетами момента времени пассажиры «Борисфена» провели в десантном зале спейсера, тесно сдвинув кресла, превращавшиеся при необходимости в защитные коконы с автономным жизнеобеспечением. Железовский сидел между Бояновой и Варенцом, а левее и чуть впереди сидели Грехов и Анастасия Демидова. Все предположения были уже обговорены, новости обсуждены, и тишину в зале лишь изредка нарушали тихие реплики пограничников да односложные вопросы-ответы команды спейсера.
Обзорные виомы зала были включены, отчего казалось, что площадка с группой кресел висит прямо в космосе, окруженная черной бездной с роями великолепных немигающих звезд. Алая окружность с тонким белым крестом визирных меток показывала район, откуда должен был вынырнуть Конструктор… или его «тень», в случае, если он так и не сможет пробить барьер, отделяющий Вселенную от другой вселенной. Железовский представлял эту картину, как воздушный шар, в резиновую стенку которого вонзилась игла, но не проколола стенку, а растянула ее на всю длину проникновения. Что же произойдет, когда «резина» не выдержит? «Игла» окажется внутри шара, и только? Или одновременно лопнет и шар?..
Аристарх покосился на спокойное лицо Бояновой, получил пси-картинку: бочка с порохом и горящий бикфордов шнур, — ответил без мимики коротким: не преувеличивай. Он все время чувствовал соседство псисферы Грехова, способного к прямой мысленной связи словно рядом за глухой стеной сидел сильный, обладающий острым слухом, настороженный и опасный чародей, в арсенале которого таились не только добрые, но и злые чудеса, — поэтому все время приходилось напрягаться, держать себя в форме и не показывать своего напряжения проконсулу. Баренц как-то в разговоре один на один признался Аристарху со смехом, что побаивается экзосенса, на что Железовский ответил пословицей; «Не поминай чертей к ночи». Посмеялись, хотя обоим было не до смеха. Грехов был человеком-загадкой, его знание было темным, магическим, чужим, а участие на стороне людей в инциденте с Конструктором больше настораживало и пугало, нежели радовало, и Железовский в этой уверенности ничего не мог с собой поделать.
— Сообщение службы контроля, — раздался в наушниках каждого тихий голос координатора связи. — Пространство по трассе навстречу БВ начинает ИЗМЕНЯТЬСЯ! появился, слабый позитронный фон.
— Наконец-то! — сдержанно воскликнул Савич. — Это дошел «выстрел» чужанского преобразователя. В зоне его действия колебания вакуума достигают экстремума, пары электрон-политрон разрываются, позитроны перестают быть виртуальными и появляются реально, а электроны «скатываются» в потенциальную яму…
— Но ведь это — начало фазового сдвига! — не сдержался Эрберг; командор погранслужбы в отличие от всех стоял возле своего кресла.
— В принципе… — начал Савич, но его перебил громкий колокол тревоги и голос наблюдателя:
— В районе тысяча сто второго ПП наблюдаю необычные эффекты! Даю картинку.
Звездный фон перед людьми в зале не изменился, то есть не изменился рисунок созвездий, хотя видеоприемники переключились на прием от камер тысяча сто второго зонда, зато черный провал перед зрителями перестал быть черным, его передернула судорога, звезды прочертили светлые дуги, заплясали, потом померкли в сиянии вспухающего торжественно и медленно (хотя эта замедленность была ложной из-за больших масштабов картины) колоссального светового конуса. Голубые пронзительные вспышки рванулись внутрь конуса, прокатились по нему, родили тысячи тонких лучей-игл, погасли, снова засияли, заметно изменив цвет в сторону зеленого, еще и еще раз пройдя всю гамму цвета от желтого до багрового, и конус стал гаснуть, приобретать стеклянно-прозрачные формы, изменяющиеся, как мыльная пена в ванне.
Болтанка зонда вблизи захватывающе красочного фейерверка, рожденного прохождением Конструктора, столкнувшегося с «пакетом послов», очевидно, достигла таких амплитуд, что аппаратура не выдержала: изображение конуса исчезло, породив волну вскриков — не все поняли, что происходит. А когда оператору удалось восстановить связь, люди увидели феноменальную в силу масштабов, поразительную полупрозрачную фигуру, напоминающую наконечник копья.
— Они дошли! — раздался в полной тишине чей-то звонкий голос. — «Пуля» БВ приняла форму «голема» Берестова!
Но копье длиной в сто сорок миллионов километров, что намного превышало размеры Солнца, вдруг разом погасло. Снова судорога перечеркнула изображение, звезды в виоме задрожали, размазались в тусклые туманные облачка, пропали.
Грехов вдруг метнулся к выходу из зала, исчез в коридоре. Никто этого не заметил, все зачарованно глядели на мистерию света в центре виома.
Связь восстановилась через минуту, и зрители на мгновение увидели конечную стадию превращения «тени» БВ в Конструктора: грандиозный, захватывающий воображение взрыв — ударная волна Большого Выстрела догнала «пулю» и, наткнувшись на нее, превратилась в энергию…
Виом очистился. Звездные облака молча смотрели на ошеломленных людей — в области пространства, где висел спейсер «Борисфен», все было спокойно, свет взрыва должен был прийти сюда не скоро. В тишине послышался всхлип. Головы людей повернулись к Демидовой: она плакала, и Железовский, наклонившись к ней с непроницаемым лицом, гладил ее по волосам. Вздохнул, уловив неловкую паузу, вспомнил обязанности.
— «Кенгуру» в район ЧД[67]! Флоту пеленг ЧД! Кто там ближе, мы ничего не видим. Что с Конструктором? Дайте картинку!
— В зоне его появления — жуткая свистопляска! — отозвался кто-то из пограничников, уже прибывших на место. — Море огня на полгалактики! Ближе; чем на пять-шесть АЕ не подойти! Зонды всех шести эшелонов разбило, пробую запустить новую серию.
— Неужели он не смог уберечь себя! — пробормотал Баренц. — Анатолий, что скажешь?
— Конструктор, вероятно, вылупился из БВ, хотя проверить это пока невозможно. По нашим данным, какой-то «осколок пули» БВ продолжает мчаться в том же направлении и с той же скоростью, так что через час будет у Т-конуса.
— А если это сам Конструктор?
— Не знаю…
Комиссар-два поискал кого-то глазами.
— Грехов где?
Боянова оглянулась.
— Был здесь. Настя, где Габриэль?
Демидова молча показала на выход, говорить она не могла, боялась разреветься.
— Отставить «кенгуру» в район ЧД! Всему флоту очистить район Т-конуса, сейчас здесь появится БВ! — Железовский одним движением выбрался из кресла и тоже бросился из зала, скомандовав инкуу подготовить к походу резервный драккар.
Он стартовал следом за шлюпом Грехова, отстав от него всего на несколько минут. Включил «шпуг». Т-конус вырос перед ним сияющим колесом, приблизился, ушел краями за пределы видимости, превратился в форму какого-то апокалиптического моста, соединившего «берега бесконечности».
Железовский воткнул нос драккара в причальный узел центрального блока управления Т-конуса рядом с двумя другими машинами: галеоном с опознавательными знаками погранслужбы и коггом без номеров и знаков. Не обращая внимания на невесомость и низкое воздушное давление в коридорах блока, проследовал к распределительному залу, боковым зрением отметив четыре лежащих серых фигуры, и ворвался в зал с «универсалом» в руках.
У мерцающей огнями полусферы монитора киб-управления возилась черная фигура, оглянулась, когда Аристарх подплыл ближе. Это был Грехов собственной персоной.
— Комиссар? Я так и подумал. Хорошая реакция. — Проконсул снова склонился над полусферой, выдернул из нее усик микрофона, что-то проговорил, подождал секунду и сбросил с головы эмкан. С облегчением выпрямился.
— Слава аллаху, они не успели запустить «червяка»[68].
Железовский заметил еще два серых тела в глубине зала и отливающую глазурью вмятину в полу. Грехов перехватил его взгляд, поморщился.
— К-мигрант, пришлось стрелять. «Серых» я просто оглушил.
— Кто это был?
— Нгуо Ранги.
— Зачем?
Грехов с иронией посмотрел на пистолет в руке комиссара, и тот, подумав, сунул его в захват на поясе.
— Конструктор вылупился из канала БВ, но сам канал не затух и продолжает расти, хотя и сузился раз в десять. Вот его-то и надо схлопнуть в «струну» и выбросить отсюда подальше, чтобы не врезался в Солнце. Другим способом его не остановить.
— А Конструктора?
— Проблема остановки Конструктора еще впереди.
— Снова черное знание? — Железовский хмыкнул. — Как они проникли сюда? — Кивок на неподвижные серые тела.
— Так же, как и мы. Думать и работать они умеют.
— Что они хотели сделать?
— Стереть программу. Пойдемте, комиссар, времени у нас мало, через полчаса БВ будет здесь. Дайте команду флоту покинуть зону.
Железовский, уже сделавший это, промолчал, выходя, вернее, выплывая из зала первым, но Грехов понял его молчание, одобрительно хмыкнув.
— Уважаю профессионализм.
— Погодите. — Железовский уцепился за скобу в коридоре, остановился. — Но если вы правы, то, уничтожив Т-конус, К-мигранты тем самым подписали бы Системе смертный приговор!
— Не стоит упрекать их в столь тяжком грехе. Они не знали, что Конструктор проявится раньше, и что БВ сохранит вектор движения. Ясновидящих такого класса среди них нет.
В молчании добрались до причального отсека. Грехов задержался у люка выхода к своему когту, прищурясь, оглядел массивную фигуру комиссара.
— Вас что-то мучает, Аристарх. Что именно? Судьба Берестова или что-то еще?
Железовский не удивился прозорливости проконсула, сказал тяжело:
— Да, судьба Ратибора.
— А если я скажу: не знаю?
— Я не поверю.
Грехов повернулся, открыл люк и сказал, не оборачиваясь;
— Я не знаю. — И добавил уже из отсека: — Но надеюсь.
— На что?
— На то, что он вернется…
Было видно, что Ратибор бежит с трудом, из последних сил, и лицо у него не бледное, как показалось Насте вначале, а голубое, с металлическим оттенком. Но больше всего поражал, отвращал и вселял ужас его третий глаз на лбу, словно освещенный изнутри огнем, наполненный страданием и не выразимой никакими словами мольбой.
Споткнувшись, Ратибор упал, а догонявший его чужанин, похожий на кристаллический обломок скалы, навис над ним и стал расти в высоту, подняв над упавшим чудовищные волосатые лапы.
— Стой! — крикнула Настя, поднимая «универсал». — Назад или стреляю!
— Попробуй! — загрохотал чужанин голосом Железовского так, что эхо ударило со всех сторон.
В отчаянии Настя надавила на спуск, но пистолет изогнулся как живой, выдавил из себя жидкую струйку пламени, зазвонил и начал таять восковыми слезами…
Настя вскинулась, обводя бессмысленным взором обстановку спальни, уютный «медвежий угол», и со стоном опустилась на кровать, унимая расходившееся сердце. Всплыли в памяти строки:
Поэт почти угадал, разве что эпитет «упоительно» не совсем точен. Хоть не ложись спать!..
В прихожей мягко позвонил дверной сторож.
Настя снова вскочила, в одном пеньюаре выпорхнула в гостиную, но прислушалась к себе и, ссутулившись, вернулась в спальню. Накинула халат, вытерла лицо губкой, глянула на часы: почти двенадцать ночи. Господи, кто там в такой час?
Звонок раздался в третий раз. Тогда она приказала двери открыться. На пороге стоял улыбающийся Коста с огромным букетом гладиолусов.
— Гостей принимаешь?
Настя зябко поежилась, кутаясь в халат, посторонилась.
— Проходи.
Гость сунул ей букет.
— Что у тебя за вид, словно ты спала? Или замерзла? Согреем. — Коста засмеялся, на ходу наклонился, пытаясь поцеловать хозяйку, но та отстранилась.
— Не надо, Косточка. — Голос был тих и тускл, и Настя заставила себя выглядеть такой, какой ее знали в институте. — Садись, но не повторяй весь свой ежедневный репертуар, ладно?
Настя поставила цветы в старинную керамическую вазу, налила воды, посмотрела на цветы и вздохнула. Потом вернулась к гостю.
— Я тебя слушаю.
Коста сел с размаху в кресло, внимательно посмотрел на девушку, улыбка сбежала с его губ.
— Похоже, мне здесь не рады. А вчера кто-то приглашал меня к себе, обещал неземные блага. Или то была минута слабости?
Перед глазами Насти возник колеблющийся образ двух целующихся фигур, потом сверкнула вспышка, одна из фигур исчезла.
Настя кивнула.
— Ты все хорошо понимаешь, Косточка, спасибо тебе за вчерашнее, вообще за сочувствие, ты мне здорово помог… — Она остановилась, потому что гость покачал головой, лицо его на мгновение заострилось и стало злым.
— Сочувствие? Вчера речь ни о каком сочувствии не шла, насколько помнится. Речь шла о другом, о тебе и обо мне, и я понял, что ты наконец заметила…
Настя покачала головой, в свою очередь разглядывая лицо гостя, подвижное, красивое, самоуверенное, с энергичной складкой губ, лицо человека, всегда добивающегося своей цели. Эфаналитик Коста Сахангирей, всесторонний художник, работа с инком в режиме «один на один» для него — конек и средство самовыражения. Его выводы всегда полны красок и тонов. Что ни задача — то произведение искусства, своя «симфония». Отличается кипучей активностью и уверенностью в своих силах. Руководитель лаборатории эфанализа ИВК, в которой работала и Анастасия. Человек без комплексов, не без оснований претендующий на исключительность. И, наконец, интрасенс.
— Не понимаю, — сказал он, пожав плечами. — Я же не мальчик, Настя. Вчера мы, кажется, все обсудили, и я, как джентльмен, остановил развитие событий, хотя мог бы просто воспользоваться случаем. В чем дело, что изменилось?
— Спасибо тебе, — улыбнулась Настя невольно, — за то, что ты джентльмен и вообще хороший парень. Вчера мне было очень плохо, я даже не все помню, что со мной было, но сегодня… нет-нет, изменений особых не произошло, и все же мы отложим разговор до лучших времен. Не обижайся, Косточка, ладно? Хочешь шампанского?
Коста нахмурился.
— Честно говоря, не думал, что ты меня так… встретишь. До сих пор мне казалось, что ты живешь без предрассудков, раскованно и свободно. Или я ошибся? А может быть, кто-то из твоих паритет-повелителей заявил окончательные права? Кто же? Грехов или Берестов?
Кровь отлила у Насти от щек, губы онемели.
Коста криво улыбнулся, вскочил и попытался обнять ее за плечи, заглянуть в глаза, но не смог: ноги словно налились свинцом, приросли к полу, а на плечи навалилась тяжесть будто при ускорении. Ощущения тут же прошли, Коста опомнился, он мог бы ответить тем же, сил хватило, однако удержался.
— Тебе лучше уйти, — прошептала Настя.
— Извини, — сказал он. — Просто я не привык, чтобы меня как мальчишку… вот и вырвалось. Но долго жить так… раздвоенно ты не сможешь, и я приду. Позже. Все равно будет так, как я… — он хотел сказать «хочу», но передумал, — как я рассчитал. До встречи.
Ушел.
Настя присела на краешек тахты и, ссутулившись, просидела в таком положении несколько минут, пока раздавшийся в прихожей новый звонок не заставил ее вздрогнуть.
Подождала немного, подумала почти спокойно: если опять Коста, спущу его с лестницы. Но это был не Сахангирей. Перед Настей стоял незнакомый молодой человек с лицом скуластым и добродушным, хотя складка губ на нем была жесткой и твердой, выдающей характер волевой и сильный. Серые внимательные глаза смотрели прямо и открыто, и мерцала в них уверенная сила и хитроватая (мужицкая, подумалось Насте, искони деревенская) мудрость.
На госте была просторная серая рубашка, не скрывающая могучего телосложения, свободного покроя брюки и мокасины известной фирмы «Маленький Мук».
— Вы ко мне? — растерялась Настя.
— Извините за визит в столь поздний час. — Гость виновато развел руками. — Вас трудно застать днем. Меня зовут Егор, я друг Ратибора.
Настя почувствовала слабость в ногах и противную сосущую холодную пустоту в груди. Очнулась от прикосновения к спине: ее поддерживала горячая сильная рука гостя.
— Извините, — проговорила она, сделав глубокий вдох, выпрямилась и отвела руку. — Не подумайте, будто я настолько слаба, что не могу справиться с собой… Проходите.
— Спасибо. — Молодой человек, обдав хозяйку волной воздуха с запахом сена и моря, прошел в гостиную, ступая бесшумно и мягко, несмотря на рост и вес; точно так же ходил и Ратибор. И сел он в предложенное кресло осторожно и бесшумно. Настя устроилась напротив, стиснула кулаки, пряча их в рукавах халата.
— Слушаю вас.
Гость покачал головой, с откровенным любопытством разглядывая ее. Настя поймала себя на досадном чувстве: она никак не могла нащупать эмоциональной и мысленной сферы Егора. Попыталась сосредоточиться, но у нее ничего не вышло.
— Это я вас слушаю, — сказал он, удовлетворившись осмотром. — Ратибор сказал, чтобы я зашел к вам, если с ним что-нибудь… вот я и зашел. Могу я чем-нибудь помочь?
Настя расслабилась, откинулась в кресле, улыбнулась сквозь набежавшие слезы.
— Господи, а я подумала… Ратибор говорил мне о вас, я вспомнила, только не совсем представляла, какой вы.
— И какой же?
Она снова улыбнулась.
— Вы на него похожи. Хотите кофе?
— Хочу, — серьезно кивнул он.
Настя выпорхнула из кресла, удивленная и обрадованная.
— Подождите минуту. Если хотите, включайте видео, там есть хорошие кассеты, выберите. Или полистайте альбомы, второй ряд кристаллотеки.
Когда она вернулась из кухни с подносом, гость сидел с кассетой стереофотографий на коленях. Ткнул пальцем в одну из фотографий:
— Ваша мать?
Настя поставила поднос, наклонилась над плечом Егора, с интересом посмотрела на его сосредоточенное лицо.
— Вы проницательны, это моя мама. Еще никто из моих знакомых не угадал, кто это, все считают — я. Пейте. Это пироги с вязигой, готовила сама. Я вообще неплохой кулинар.
Егор кивнул, беря пирог и чашку с кофе.
— Ратибор мне говорил.
Они пили кофе и болтали о «вертикальном» туризме, психоэкологии, балете «саундай» и о всяких пустяках, и Настя с удивлением прислушалась к себе, чувствуя, как глухая стена тоски и боли, выросшая в душе и отделившая ее от остального мира после ухода Ратибора, вдруг стала трескаться и разрушаться.
Егор оказался серьезным собеседником, любившим и умевшим не только говорить, но и слушать. Чувствовалось, что у него по каждому затронутому вопросу есть своя собственная точка зрения, каковую он и отстаивал аргументированно и с достаточной уверенностью. Он был серьезен, обстоятелен и уравновешен в той мере, которая почти всегда нравится женщинам в возрасте, называющим таких мужчин одним словом «хозяин», и Настя невольно улыбнулась, отвечая своим мыслям, хотя через минуту всю веселость ее как рукой сняло: какой-то неуловимый жест Егора внезапно живо напомнил ей Берестова.
— Расскажите, что с ним случилось. — Гость чутко реагировал на эмоции хозяйки и точно знал, когда и какие вопросы можно задавать. Такая его проницательность, в общем-то, контрастировала с внешне простоватым видом, Настя отметила это машинально, однако ее в данный момент занимало другое. Сначала запинаясь, потом на одном дыхании, она пересказала Егору всю историю своих отношений с Ратибором и, закончив рассказ на слове «ушел», замолчала, вдруг всхлипнув по-бабьи.
— Понятно, — сказал Егор, задумчиво потирая переносицу пальцем. — Значит, Конструктор вылупился, а послы остались внутри?
— Еще неизвестно, вылупился ли он вообще, ученые не могут разобраться. Канал БВ сжимается, а на месте «пули» возникла зона странных эффектов, область гипергеометрии, как ее называют, продолжающая мчаться в прежнем направлении, и ничего похожего на того Прожорливого Младенца, съевшего половину Марса сто лет назад.
— Тогда не все еще потеряно. Я думал, вы точно знаете, что Ратибор… м-м… погиб, а оказывается, ничего не известно.
— Габриэль сказал… — голос у Насти сорвался, и она закончила шепотом, — что у Ратибора один шанс из миллиарда…
— Габриэль — это Грехов? А разве он не может ошибаться, как и любой другой человек?
— Он — нет. — Настя глубоко вздохнула, вытерла щеку и виновато улыбнулась. — Хотя я очень надеюсь, что он ошибается.
Егор кивнул, не теряя невозмутимости, лишь в серых глазах его промелькнула едва заметная тень озабоченности.
— Он вернется, Настя, поверьте, Ратибор не такой человек, чтобы погибнуть за здорово живешь.
— Правда? — жадно спросила она, тут же сдерживая порыв.
— Правда, — твердо сказал он, потом встал и протянул руку. — До связи, Анастасия, мой телекс у вас есть, звоните, если понадоблюсь, особенно если срочно. В свою очередь, не сердитесь, если позвоню в неурочное время, характер моей работы не позволяет мне владеть свободным временем по своему усмотрению.
— А где вы работаете?
— В одном из детских учебных городков Крайнего Севера, простым учителем.
— «Простым», — невольно фыркнула Настя, провожая Егора. — Будто я не знаю, насколько сложна эта работа. Спасибо за визит. Честно говоря, я захандрила, и вы меня вытащили из болота хандры вовремя. Буду рада новому визиту.
— Доброй ночи, Анастасия.
— Зовите меня Настя или Стася, хорошо?
— Идет. А вы меня Горка или Егорша, так меня мама в детстве называла.
Настя засмеялась, чувствуя удивительное облегчение и желание что-то сделать. Спохватилась:
— Как же я вас найду? У меня нет вашего номера.
Егор оглянулся.
— Уже есть, спросите «домового».
Настя растерянно посмотрела в его умные глаза с блестками иронии, позвала, смутившись:
— Панса, дай мне телекс Егора… э-э?
— Малыгина, — подсказал Егор. — Хорошая память.
— Так вы… интрасенс? — догадалась наконец Настя, припомнив свои мелкие удивления по ходу знакомства, сложившиеся в цепь умозаключения.
— Я шаман первого сука, — серьезно ответил Егор. — По древним легендам шаманского культа, сложенного некогда эвенками и якутами, души будущих шаманов воспитываются в гнездах на суках «мирового дерева», так вот я — шаман из гнезда первого сука. Доброй ночи, Настя.
— Доброй ночи, — ответила Настя и добавила, улыбнувшись, когда он ушел: — Егорша…
Побродила по комнатам, мысленным усилием меняя освещение, пока не остановилась посреди гостиной с ощущением какого-то внутреннего неудобства. Ощущение длилось недолго, но она уже поняла, что это такое — Габриэль давал знать о себе, посылая пси-волну с только ему присущими характеристиками. Понимая ее чувства, может быть, лучше, чем сама Настя, он не тревожил ее звонками и не добивался встреч, но всегда давал понять, что не выпускает ее из поля зрения и может оказаться рядом в любой момент.
Вздохнув, Настя сняла халат, критически оглядела себя в зеркале, отмечая появление новых черточек в облике, с удовольствием расправила пеньюар — она любила красивые вещи, — и тут раздался третий за этот поздний вечер звонок. Сердце подскочило и провалилось вниз, кровь отлила от щек, первой мыслью Насти было — Ратибор! Потом вернулась мудрая и тоскливая способность трезвой оценки: Ратибор вошел бы без звонка, и Настя открыла дверь, не пытаясь вычислить, кто стоит за ней.
— Я не слишком поздно? — спросила Забава Боянова, с интересом разглядывая хозяйку, забывшую накинуть халат.
Настя опомнилась, невольно краснея под этим взглядом.
— У меня сегодня вечер гостей, — сказала она, отступая в гостиную. — Извините, Забава. Не думала, что это вы.
Боянова улыбнулась.
— Я это поняла. А кто был? — Она прошла вслед за хозяйкой, принюхиваясь. — Фу-фу, русским духом пахнет! Уж не Иванушка ли дурачок заходил? Помнишь сказки про Бабу-ягу?
— Помню. — Настя улыбнулась, внутренне собираясь. Боянова была интрасенсом «большой силы», Насте не хотелось, чтобы она видела ее состояние и внутренний дискомфорт. — Только на Бабу-ягу вы мало похожи. Были у меня двое добрых молодцев, нашедших свободную минуту, чтобы проявить сочувствие и милосердие.
— Ага, вижу, ты в этом не очень-то нуждаешься. Что ж, люблю сильных женщин. Как и сильных мужчин. Я не займу у тебя много времени, у меня самой его нет, но кое-что интересное сообщу, не возражаешь?
Настя не возражала. Они сели и некоторое время присматривались друг к другу, согласовывая психоэмоциональные связи.
Боянова была одета в удивительное, черное как ночь, играющее звездными огнями платье, скрывающее и одновременно подчеркивающее фигуру, и хотя Настя тоже знала секреты, как в зрелые годы сохранить красоту и молодость, тем не менее и она с невольным восхищением отметила умение женщины держать себя в форме и быть естественной всегда и со всеми.
Забава едва заметно усмехнулась.
— Ты тоже не обделена природой, красна девица, от друзей отбоя нет, так что не печалься. Как долго я тебя не видела? Два месяца? И все это время ты просидела в затворничестве? — Боянова осуждающе покачала головой. — Уходить в саньясу[70] в твои годы рано, погоревала и хватит, досыть, как говаривала моя бабуля, впереди. Да и не все ясно с послами, может быть, они и не погибли.
Настя обхватила руками плечи, уголки губ ее грустно опустились, придав лицу неповторимый колорит Феи печали.
— Не надо, Забава, ни утешений, ни надежд, Ратибор не вернется, я знаю.
Боянова нахмурилась, в ее облике вдруг проглянула натура властная и решительная, как нестираемая печать должности председателя СЭКОНа.
— Это тебе твой Грехов навещал? А сама ты разве не знаешь, что будущее подчиняется вероятностному закону? Разве рассчитанные тобой футурграммы всегда сходятся с абсолютной точностью? Допускаю, что Грехов способен видеть глобальные изменения временного ствола и даже отдельные крупные ветви, но не все же веточки и листочки. Не знаю почему, но я уверена, что Берестов выкарабкается.
Настя снова покачала головой, отвечая скорее себе, чем гостье. Потом с усилием преодолела готовые вырваться возражения.
— Спасибо, Забава. Вы не первая, кто верит в его возвращение, но никто из вас не знает пределов знания Габриэля. Не беспокойтесь, я возьму себя в руки… уже взяла. Завтра выхожу на работу. В последнее время я действительно не следила за событиями и совершенно отстала от жизни. В самом деле много новостей?
— Главная новость, что Конструктор, каким мы его провожали сто с лишним лет назад, не вышел из канала БВ. Вернее, вышел наполовину, а может быть, трансформировался до неузнаваемости. Канал БВ за ним практически стянулся в «струну», но не исчез, и физики предполагают, что эта «пуповина» продолжает связывать зернистый кокон Конструктора со вселенной, откуда он пробивался к нам. Отсюда и все эти дикие эффекты с «булгаковской метрикой», «плывущей топологией», многомерным пространством, появлением странных частиц вроде предсказанных теорией монополей и «голых» кварков, с «конвульсиями вакуума». А ведь кокон, объем которого равен объему доброго десятка звезд, продолжает двигаться к Солнцу, правда, уже со скоростью, близкой к световой.
— Выходит, Т-конус больше не понадобится?
— Кто знает? Свою миссию он таки выполнил — вывел «тень» впереди Конструктора за пределы Рукава, но если иксоид — как называют появившийся объект специалисты — будет двигаться в том же направлении и с прежним темпом, он достигнет Т-конуса через полгода. Так что безопасность и погранслужба продолжают сидеть на «джоггере». Нечто подобное Конструктору, только в меньшем масштабе, осталось и от звезды ню Гиппарха — то же многомерие, гипергеометрия и тому подобное. Кое-кто из нетривиалов даже предполагает, что это отколовшийся «кусок» Конструктора.
— А сам он молчит?
— Что можно понять в той каше излучений, которой окутан иксоид? Во всяком случае, дешифровке излучение не поддается. Оптимисты утверждают, что Конструктор зализывает раны, но я не люблю дежурного оптимизма… как и пессимизма, впрочем. Кстати, твой Грехов придерживается того же мнения — о «зализывании ран».
Настя прищурилась, откидывая голову, но Забава не вкладывала особого смысла в слово «твой».
— Железовскому не хватает эфаналитиков, хорошо знающих историю Конструктора и его особенности, — продолжала Боянова. — Поэтому выходи, девочка, он ждет. Проблем накопилось много: «серые люди», чужане со своими комплексами поведения, разработка новых штатных режимов, прогноз последствий «экстремума» — если дойдет до его включения, сфинктура[71] иксоида, нацеливание Т-конуса и черт знает что еще! Короче, тебе вместе с профи безопасности придется тянуть весь воз МАВРа[72].
Настя вздохнула, виновато посмотрела на гостью в ответ на ее острый оценивающий взгляд.
— Я… — небольшая заминка, — готова.
— Ну и прекрасно. — Забава легко, словно девочка, выпорхнула из кресла, потянулась всем телом, поправила прическу, искоса посмотрела на вставшую хозяйку. — Ну и как, я еще ничего выгляжу?
Настя по-мужски показала большой палец.
Боянова засмеялась, чмокнула ее в щеку и, пожелав доброй ночи, исчезла, словно растворилась в воздухе, только тихо зашипела закрывшаяся дверь.
Впервые за время, прошедшее с момента появления Конструктора, вернее, иксоида, Настя уснула сразу, как только щека ее коснулась подушки. Шел второй час ночи девятого ноября…
Железовский движением брови указал на стул, и Забава со вздохом облегчения села рядом.
— Набегалась!
Она все еще была одета в свое неотразимое платье, и человек-гора с видимым усилием пытался сообразить, что бы это значило.
— А ничего, — ответила Забава вслух, а не мысленно, как обычно, когда у нее было хорошее настроение. — Я была у Насти Демидовой, передала ей эмоциональный заряд, хандрит девка. Пообещала завтра выйти в свет, подключи ее к МАВРу, специалист она неплохой.
— Специалистов ее класса у меня хватает.
— Не надо оставлять ее наедине с собой надолго. Ты знаешь ее историю?
— Нет.
— Она влюбилась в Берестова девочкой, когда увидела его в «Чернаве» во время бунта монстрозавра. А потом Грехов проговорился ей, что Берестов погибнет. Она стала высчитывать критические точки его судьбы и заставлять Габриэля, чтобы он предупреждал Берестова… в общем, странное сплетение судеб. А сейчас она ждет своего Ратибора, хотя уверена в его гибели… Понимаешь?
— Понимаю. — Железовский помолчал и продекламировал:
Боянова внимательно посмотрела на комиссара. Тот не шевельнулся.
— Ты тоже считаешь, что он погиб?
— Не знаю. Грехов выразился иначе: пропал без вести, и он о Берестове ничего не знает. А по-моему, знает, но не хочет говорить. Кстати, Настя прекрасно осведомлена об истории Конструктора, а во-вторых, не надо забывать, что Грехов — ее друг. А этот человек загадочен не менее, чем сам Конструктор.
— Не преувеличивай.
— Ты прекрасно понимаешь, что я не преувеличиваю. Проскопией[74] такой глубины, как у него, не владеет ни один интрасенс, в том числе и мы с тобой. Не знаю, как ты, но я чую в нем такую бездну непроявленных качеств, что захватывает дух. Помяни мое слово, Грехов еще не раз преподнесет нам сюрприз, и дай бог, чтобы он был на нашей стороне.
Железовский угрюмо промолчал. Боянова оглядела его неподвижное лицо, обратив внимание на глубокие складки у губ, заглянула в глаза.
— Устал?
— Нет, — ответил он спустя минуту.
— Есть новости?
— Для физиков — да, для нас… не знаю. Термин «К-физика» все больше входит в моду, и мы все больше убеждаемся в том, что Вакула был прав: это физика иных материй, физика чужих вселенных. Савич высказал мнение, что Конструктор не смог просочиться к нам чисто и впустил в нашу Вселенную «воздух» чужого пространства, вернее, не воздух, конечно, а вакуум, отсюда и эти невообразимые эффекты.
— Это не главное, — тихо проговорила женщина.
— Что? Почему? — не понял Железовский.
— Потому что для нас с тобой главными остаются социально-экологические аспекты проблемы, а через полгода, даже раньше, снова придется решать этическое уравнение — Конструктор или мы.
Комиссар долго не отвечал, застыв холодной глыбой камня, хотя Забава все время ощущала «тепло» его мысли — он думал о ней, и ток эмоций был живым, пронизанным волнами нежности, ласки и тоскливого ожидания.
— А если не свернет или остановится, не дойдя до Т-конуса?
— Остановка проблему не решает, ты же знаешь. — Зато отменит уравнение выбора.
— Не знаю, мне кажется, не отменит, а просто оттянет на время, потому что никто и ничто не запретит Конструктору продолжить путь к Солнцу. Ладно, оставим этот спор, Аристарх, выкладывай, что тебя тревожит конкретно.
Железовский изменил позу, все они были у него «скульптурными», словно отлитыми из металла или камня, и стал похож на «изваяние отдыхающего Геракла». Забава усмехнулась пришедшему на ум сравнению, и Аристарх усмехнулся в ответ — он поймал ее мысль.
— «Джоггер» съедает много нервной энергии у людей, и это меня беспокоит в первую очередь, потому что недалеко то время, когда снова придется включить высшие формы тревоги, а резервы отдела небесконечны. И отменить «джоггер» я не могу, К-мигранты остаются реальной силой и несут реальную угрозу команде Т-конуса, да и отряду исследователей.
— Вы до сих пор их не вычислили?
— Нет, — проговорил Железовский с отвращением. — На Земле их нет, да и вообще в Системе, но я чувствую, что они все время рядом и следят за событиями, возможностей для этого у них хватает. Большинство «серых людей» мы выловили, их программы были строго конкретными — уничтожить Т-конус, так что особой опасности для людей они не представляют, но все же мы их изолировали.
— Мне все еще не дает покоя вопрос: почему один из них предупредил Берестова, когда тот решился на встречу с послом К-мигрантов? Кто заставил «серого» действовать именно таким образом, кто дал ему информацию и впихнул в «голем»? Ведь это же, по сути, прямая утечка сведений из стана К-мигрантов.
— Меня тоже мучит этот вопрос. Судя по виду «серого», его бегству предшествовала хорошая драка, он был буквально изрезан и держался только на жестком приказе. Оживить его не удалось, ментоскопировать тоже — память его практически пуста. По-видимому, мы так и не узнаем, кто его запустил.
— Но ведь кто-то же его все-таки заставил. Может быть, этот «кто-то» еще даст о себе знать?
Железовский шевельнул плечом и, видимо, мысленно приказал «домовому» включить оптическую плотность стен комнаты: одна из них стала прозрачной и впустила в гостиную ночное небо с перевернутым вниз головой серпом Луны.
нараспев прочитала Забава.
— Мне больше нравится финал, — проворчал Аристарх:
Боянова улыбнулась:
— Это намек? Впрочем, может быть, Александр Блок был прав и мы с тобой действительно забытые следы чьей-то глубины. Ведь интрасенсами люди становятся из-за того, что начинают срабатывать латентные, скрытые гены, «следы» прежней человеческой глубины.
— Я имел в виду не нас, а К-мигрантов, они — «следы» Конструктора… как и «серые люди».
— А чьи тогда «следы» — чужане? Неужели тоже Конструктора? Вернее, его родичей? — Забава зябко вздрогнула, ладонями потерла локти.
— Холодно? — встревожился Железовский. — Я-то привык. Сейчас будет тепло. Хочешь кофе? Собственный рецепт — с жареными орехами. Или ты, как обычно, торопишься?
Боянова покачала головой, разглядывая хозяина с каким-то странным вниманием.
— Не тороплюсь, но…
— Я вызову патруль.
— Не надо, Аристарх, я останусь. До утра. Не возражаешь?
Долго-долго, несколько минут Железовский с мучительными сомнениями изучал лицо Забавы, пока не понял, что она не шутит. Медленно встал, приблизился к женщине, опустился у кресла на колени и почувствовал, как горячие пальцы Забавы бережно коснулись его затылка, взъерошили жесткие волосы, горячие ладони обожгли плечи и прижали голову к ее груди…
Все поле зрения было забито метелью мигающих разноцветных огней: красные габаритные принадлежали исследовательским шлюпам, оранжевые — аварийным маякам, ограждающим опасную зону, желтые предупреждающие — патрульным «пакмакам» погранслужбы и зеленые с фиолетовым — базовым «гиппо» и фоновым станциям, имеющим собственные метро. Вблизи эту световую круговерть нельзя назвать упорядоченной, но издали становилось заметным основное движение «метели» — она спирально обвивала гигантский сгусток плотной вселенской тьмы, мчавшейся поперек Галактики едва ли не со скоростью света.
Изредка в недрах этого сгустка, внутри которого свободно могло уместиться Солнце с планетами вплоть до орбиты Венеры, возникали вдруг гигантские причудливые всполохи света, напоминавшие полярные сияния Земли, и тогда пространство вокруг иксоида начинало «шататься», скручиваться и вибрировать, заставляя следовавшую по пятам мошкару земных машин разлетаться в разные стороны, отставать, бежать прочь. И лишь два или три «мотылька» из всей стаи как ни в чем не бывало продолжали бег рядом с Конструктором, упакованным в кокон иного континуума, не обращая внимания на судороги вакуума и прочие жутковатые эффекты; то были чужанские корабли.
Грехов навел видеокамеры драккара на один из «мотыльков» и дал интегральное увеличение. «Мотылек» ринулся навстречу, разросся, последовательно превращаясь в «воробья», «орла», «слона» и наконец в гороподобное страшилище размером в два километра — помесь черепахи, клубка змей и мухомора с дырчатой бахромой. Ничего похожего на искусственное сооружение, имеющее определенную функционально геометрическую форму, позволяющую передвигаться в космосе с возможно большей скоростью.
Габриэль усмехнулся, поймав себя на мысли, что еще ни у кого ни разу при виде чужанских кораблей не возникало иных ассоциаций, кроме растительных. Наглядный пример подсознательного отражения истины при недостатке прямой информации. Вряд ли кто-нибудь из ученой братии догадывается, что такое на самом деле роиды, а также их «звездолеты».
— Предположения подтверждены, — прорезался в наушниках рации голос командира погранзаставы Демина. — Это скоростной когг класса «Серебряный дракон», именно такие были похищены с финской базы «Фиорд-III», идентификация полная.
— Откуда он появился, рассчитали?
— Для данного расположения всего парка подключенных машин возможен только один коридор входа в координационную карусель: вектор Гиппарх — Солнце.
— Значит, «Афанеор» может быть только возле омеги Гиппарха, недаром на бывшей звезде замолчал один из базовых «гиппо» — К-мигранты превратили его в опорный пункт.
Демин не ответил.
— Придумайте, как заманить его на спейсер, — продолжал Грехов. — Не хотелось бы начинать силовой захват в гуще машин, связав себя отсутствием свободы маневра. В отличие от нас, он не связан категориями этики и морали и начнет стрелять по любому объекту в пределах досягаемости, когда поймет, что раскрыт.
— А если там не один К-мигрант, а вся их команда?
— Один, — сказал Грехов равнодушно.
— Это интуиция или точные данные?
— Абсолютно точные.
— Гарантии?
— Моя жизнь, — отрезал Грехов, понимая чувства молодого пограничника. — Заманите его к себе, я буду рядом.
— Хорошо, полагаюсь на вас. Предлагаю смену режима с возвращением и заменой патрульных машин. Если он хочет попасть на спейсер, то не преминет воспользоваться предоставленной возможностью. Остальные варианты автоматически переходят в силовой контакт со всеми вытекающими последствиями. Простите… э-э… Габриэль. — Демин пытался подобрать вежливую формулировку вопроса. — Вы уверены: «а» — что это К-мигрант, «б» — что он ищет способ «тихого» проникновения на Землю через наше метро и ничего больше?
— Я не могу без конца повторять одно и то же. — Грехов подумал и смягчил тон речи. — Вы же знаете, что все дальние метро Земли находятся под нашим контролем, а дел у К-мигрантов на планете хватает, нужна связь с теми, кто остался, нужна координация, постоянный обмен информацией, каналы снабжения…
— Все это я понимаю, — сухо сказал Демин. — Не понимаю, откуда вы знаете цели К-мигрантов. Однако поскольку времени на консультации у нас нет, я принимаю ответственность. Вы готовы?
Грехов понял: в данной ситуации лицом, отвечающим за последствия в подконтрольном районе во время постоянной тревоги по форме «джоггер», был сам Демин, а никак не проконсул Грехов, и надо было иметь немалое мужество, чтобы принимать решение на основании устного заявления стопятидесятилетнего старика.
— Начинайте. Через пять минут я буду на месте, только посмотрю за сменой.
Драккар, управляемый К-мигрантом, не обманул ничьих ожиданий и вслед за коггами смены выписал аккуратную траекторию к спейсеру «Перун», словно всегда принадлежал команде погранзаставы. Пилот драккара, покинув борт машины в эллинге крупнотоннажного транспорта и не встретив препятствий, неторопливо направился к отсеку метро, одетый в синий стандартный кокос погранслужбы. Грехов узнал его сразу, наблюдая за коридорами по видеомонитору.
Войдя в отсек метро, гость обнаружил только двух человек, возившихся с грудой контейнеров возле тележки-антиграва и не обращавших ни на кого внимания. Но стоило чужаку подойти к двери в старт-кабину метро, сзади раздался мягкий и тихий голос:
— Не торопитесь, маэстро.
Гость стремительно обернулся, в руке у него сам собой появился «универсал». Но и у людей в отсеке тоже в руках были пистолеты. Один из них — Грехов — шагнул вперед.
— Здравствуй, Эрнест, бывший спасатель. Я почему-то так и думал, что это будешь ты.
— Как ты узнал? — спокойно сказал Эрнест Гиро.
Грехов так же спокойно пожал плечами.
— Я знаю практически каждый ваш шаг, за вами наблюдают мои друзья. — Кто именно? — прищурился с иронией Гиро.
— Чужане. Спрячь оружие. Уйти отсюда на Землю тебе не удастся, а разговор с оружием в руках имеет несколько иной характер. К тому же в реакции я тебе не уступаю, а нас здесь двое.
— Второй не в счет.
— В счет, в счет, этот парень — интрасенс и специально тренирован.
Гость подумал и спрятал пистолет, причем выглядело это так, будто пистолет исчез из его ладони. «Универсал» Грехова «исчез» подобным же образом, а его напарник просто прищелкнул свое оружие к поясу.
— Зачем вы пытаетесь попасть на Землю, я знаю, — продолжал Габриэль. — Ответь мне всего на два вопроса, и ты свободен.
Гиро, безуспешно пытавшийся прозондировать пси-сферу собеседника, вытянул губы трубочкой, словно собирался плюнуть, в глазах его проступило недоверие.
— Ты меня отпустишь?
— Мне твоя жизнь не нужна, мы не враги, как вы себе внушили. Вопрос первый: кто убил Вакулу?
Гиро помедлил.
— А если я?
— Твое алиби я проверил, не уходи от ответа.
— Мэтьюз Купер.
— Зачем?
— Физик подсказал идею Т-конуса и начал реализацию формулы, мы надеялись остановить работу в этом направлении. — Оказывается, даже став сверхлюдьми, вы не в состоянии избежать ошибок, основанных на худших человеческих качествах: эгоизме, властолюбии, трусости и равнодушии. Понимаю, что решения вы принимаете коллегиально, однако прошу передать Куперу — я убью его. А также подумайте над предупреждением: каждый из вас, кто совершит убийство — из любых побуждений, будет уничтожен.
— Кем? — с пренебрежением спросил Гиро. — Оперативниками безопасности? Пограничниками? — Мной, — сказал Грехов. — Вспомните Батиевского. Он тоже был уверен в своем превосходстве. Черт возьми, когда же вы наконец сообразите, что мы могли бы жить мирно, соединив усилия для решения проблемы. Или будете продолжать войну до победного конца? Когда вас всех перебьют?
— Я могу идти?
— Дима, пропусти его.
Демин в «бумеранге» отступил в сторону, Гиро медленно направился к выходу из отсека, задержался на пороге, оглядываясь.
— Отбой прикрытию, — тихо сказал Демин в усик рации. — Клиента проводить до его машины без шума.
— Почему ты с ними, а не с нами? Ведь ты тоже обязан всем Конструктору.
Грехов хмуро усмехнулся, разглядывая Гиро с видимым сожалением.
— Неизвестно, кто кому обязан больше. А почему с ними?.. Я скорее сам по себе, чем с ними, это будет точнее. Но с вами мне не по пути.
К-мигрант безмолвно исчез, словно растворился в воздухе. Габриэль расслабился, отвечая понимающим кивком на взгляд Демина.
— Все правильно, Дима. Задержать мы его могли бы, удержать — нет. Надеюсь, некоторое время мы поработаем спокойно, хотя бдительности терять не стоит.
— Пойду сообщу Железовскому, — пробормотал пограничник, — и Эрбергу.
— Который час?
— Второй по среднесолнечному.
— Значит, ночь и там… Что касается командора — звони, он — твое непосредственное начальство, а комиссара-два не трогай до семи утра хотя бы. — Грехов улыбнулся своим мыслям. — Этой ночью он, считай, родился снова.
— У него день рождения? — поднял брови Демин.
— Нет, но пусть хотя бы эту ночь проведет без тревоги.
— Хорошо, — кивнул пограничник, ничего не поняв. — А вы сейчас куда? Извините…
— Я? — Габриэль снова стал прежним Греховым, мрачновато-спокойным, скупым на слова и мимику. — Я на Землю. Держись, кобра, отдыхать тебе рано.
Железовский прибыл на куттере погранслужбы в сопровождении шустрого, взъерошенного Шадрина, бывшего заместителя кобры-один Берестова.
Савич смотрел, как они вылезают: Железовский, невзирая на размеры и свои сто с лишним килограммов, спрыгнул на землю не менее ловко и проворно, чем малыш Шадрин.
Маяк границы, «открытый» Берестовым на Марсе, был уже оцеплен кибами погранслужбы, и возле него вырос небольшой городок исследователей объекта: три стандартных жилых купола, кессон реактора и четыре конуса лабораторий. Сам «маяк» уже не был похож на изделие рук человеческих, голографический камуфляж выключили, а то, что пряталось под ним, больше напоминало двадцатиметровую этажерку, завернутую в ослепительно белую «авоську» с крупными неровными ячеями. На двух нижних полках этажерки, открытой со всех сторон, лежали два пятиметровых «булыжника» непередаваемо черного цвета.
— Роиды? — прогудел Железовский, подходя ближе и оглядывая угловые глыбы.
— Совершенно верно, — кивнул Савич. — Мертвые. Поэтому и лежат здесь, забытые. Судя по размерам «авоськи», — а на самом деле это полевой стабилизатор, выращенный неизвестным способом, — роиды были раза в три крупнее, но за сто с лишним лет «похудели», ссохлись, так сказать.
— Они в самом деле умерли?
— В том смысле, как мы это понимаем. Они не излучают ни в одном из диапазонов электромагнитного и других полей, хотя каждый имеет массу — около десяти тонн. Ребята обнаружили любопытные эффекты, не хотите посмотреть? Если повезет, конечно.
Железовский оглянулся на близкий вал кратера, выеденного Прожорливым Младенцем — рождающимся Конструктором.
— Что они здесь делали? Чего ждали?
Савич тоже оглянулся на гребень кратера.
— Вряд ли мы это когда-нибудь узнаем, сфинктура этих объектов даже не поддается измерению. — Лидер команды ученых обошел этажерку, подобрал камешек, подкинул в руке.
— Видите пятно? Оно чуть светлее. Мы назвали его «трупным».
Савич с силой метнул камешек в глыбу чужанина. Тот отскочил.
— Не попал.
Второй камень также отскочил от глыбы, а третий канул в черноту, как в воду.
— Пойдемте. — Савич увлек прибывших за собой, обходя сложные антенны всевозможного рода устройств, измерительных комплексов и аппаратов. Работавшие у приборов люди расступались и продолжали заниматься своим делом, неторопливо, методично, буднично и спокойно. Савич остановился с другой стороны этажерки, ближе к роиду, в которого бросил камень, посмотрел на часы, кивнул в сторону глыбы:
— Сейчас появится. Мы засекали: время пребывания пробника внутри роида не превышает четырех минут.
Словно в ответ на слова ксенолога, из черной грани мертвого чужанина выпрыгнул брошенный ученым камешек и едва не попал в Шадрина. Железовский проследил за его падением, шевельнул бровью:
— Он что же, вылетает с той же скоростью, с какой был запущен?
— Практически с той же. Словно летит в вакууме метров шестьсот, не подчиняясь земному тяготению. Однако некоторые камни не возвращаются, зато вместо них мы ловим слабые вспышки гамма-излучения.
— Любопытно. Как вы это объясняете?
— Идеи есть. — Савич с легким замешательством пошевелил пальцами. — Но они несколько экстравагантны… если не сказать резче. Ксенологи, например, начисто с ними не согласны. Одно пока стало ясно: чужане совсем не то, что мы о них думали.
Железовский хмыкнул:
— Темните вы что-то, уважаемый.
— Ничуть, просто привык опираться на факты или хорошо просчитанный эфпрогноз, прежде чем выносить гипотезу на обсуждение.
— А как вам удалось выключить их маскирующий генератор?
— Он выключился сам — видимо, иссяк источник энергии.
Железовский в задумчивости пошел вокруг чужого сооружения с мертвыми чужанами, остановился перед полоской ползучих растений темно-серого, почти черного цвета, нагнулся и потрогал.
— Это их флора?
— Нет, — ответил Шадрин, забегающий то слева, то справа от комиссара, успевающий следить за обстановкой, говорить по рации сразу с тремя абонентами и перекинуться парой фраз с исследователями «маяка». — Это дремлик марсианский, разве что потерявший свой голубой цвет. А вот это берегень седой, а дальше — шерстонос ядовитый. — Шадрин показал на колючку фиолетового цвета с широкими дырчатыми листьями. — Больше здесь ничего не растет.
Железовский покосился на него заинтересованно, но сказал только одно слово:
— Возвращаемся.
Уже у куттера он вспомнил о Савиче:
— В двадцать три по среднесолнечному жду вас на «Перуне» с материалами. — Ответа комиссар не ждал. — Что ты об этом думаешь? — спросил он спутника, когда они были уже в воздухе.
— Темно, — односложно ответил Шадрин, который ни минуты не мог просидеть спокойно, находя работу для рук, ног и тела. Со стороны казалось, что он нервничает, на самом деле то была врожденная манера поведения, а хладнокровия у грифа безопасности Юры Шадрина хватило бы на троих.
Железовский покосился на него и буркнул в усик рации:
— Группе Дюлы сегодня же перенести чужан в бункер со спецзащитой в Такла-Макан. Императив «модерато».
— Принято, — донесся голос дежурного инка Марсианского центра. — Вам только что пришло сообщение по треку: на трассе Гиппарх — Солнце появилась эскадра чужан.
— Как? — не понял комиссар. — Эскадра? Они что же — идут строем?
— Выражение применил для образности, — поправился инк. — Такое количество чужанских кораблей наблюдается впервые — более десяти тысяч.
— Сколько?! — переспросил Шадрин, впервые превращаясь в статую: он тоже был включен в постоянную опер-связь.
— Более десяти тысяч, — терпеливо повторил дежурный. — Впечатление такое, будто роиды вылетели приветствовать дорогого гостя — Конструктора.
— По охранной зоне иксоида — «три девятки»! — отреагировал Железовский, увеличивая скорость куттера. — Всему исследовательскому флоту очистить зону до особого распоряжения и следовать колонной в кильватере иксоида на расстоянии в две единицы.
— Начальник погранотряда в зоне иксоида уже дал такую команду.
— Молодец Демин, быстро ориентируется, — сказал Шадрин.
— Председателям СЭКОНа и Совета безопасности прибыть на «Перун» через два часа.
— Принял, — отозвался дежурный.
— Найдите по связи проконсула ВКС Грехова, пусть тоже прибудет на спейсер.
— Принял.
— Кобре-два погранотряда Демину: я буду у него через сорок минут. Без меня ничего не предпринимать.
— Чтоб я сдох! — произнес Шадрин хладнокровно. — Это больше похоже на подготовку к массированной атаке, а не на встречу с хлебом-солью.
Железовский представил тысячи чужанских кораблей, идущих строем, сплетающихся в неповторимый зловещий узор атакующей колонны, и ему показалось, что он слышит крик чужан, крик устрашающий и завораживающий, слагающийся из рычания зверя, пения ангелов и рокота боевых индейских барабанов, способный ужаснуть слабых и предостеречь мудрых, звучащий отовсюду и ниоткуда конкретно, и впервые в жизни комиссару захотелось быть просто зрителем этой феерической картины, а не главным действующим лицом.
«Пора уходить на покой, — подумал он без привычного тоскливого ощущения потери, трезво и спокойно. — Догмат эмоциональной напряженности не проходит даром даже для интрасенсов, а я давно исчерпал свой запас душевного равновесия. И Забава почувствовала это, иначе не осталась бы у меня…»
Железовский подавил поднявшуюся было к глазам волну соленой влаги, подумал с неудовольствием: «Этого еще не хватало! Кличка «роденовский мыслитель» — еще куда ни шло, но «плачущий мыслитель» — это уже нонсенс. Хотя никто не знает, что последние годы я держался в службе исключительно благодаря умению выделять ситуации, действительно требующие максимального напряжения и собранности… Вот почему я привязался к Ратибору — он тоже умеет расслабляться и драться до последнего, когда этого требует реальная обстановка. Где же ты застрял, сынок?..»
Чудовищная, невообразимая по масштабам метель мела наискось по центральному полю обзорного виома, и не было ей ни конца ни края! «Снежинки», каждая размером в три километра и больше, имели неповторимый узор, и по их сложным телам катились волны желтого свечения, искажая очертания, превращая их в пульсирующие световые бакены или маяки, предупреждающие всех встречных неведомо о чем.
Конечно, глаз почти сразу узнавал в этих конструкциях ставшие обычными, с нерегулярным рисунком выступов и впадин, асимметричные обводы чужанских кораблей, но на сей раз странная траурная иллюминация заставляла людей снова и снова вглядываться в бесконечную мигающую колонну чужих космолетов, прикидывать их намерения и мощь.
Колонну сопровождали несветящиеся корабли, похожие на древесные комли, грибы-сморчки или трутовики, на морские раковины, но их было мало, по подсчетам наблюдателей — от силы два десятка. На людей, их запросы и попытки контакта чужане не обращали внимания, а через два часа похода — с момента обнаружения — колонна остановилась и стала превращаться в стенку толщиной в один «кирпич» — корабль.
Когда на «Перун» прибыли Боянова и Баренц, стенка, вернее, решетка была уже выстроена и располагалась она точно на пути следования иксоида с предполагаемым внутри Конструктором. До подхода иксоида к этому району оставалось не более полутора часов.
— Что будем делать? — спросил Демин, держась с деликатной властностью отвечающего за порядок хозяина.
Вместе с Бояновой на борт спейсера прибыли почти все ответственные представители тревожных служб человечества, научные сотрудники высших рангов и корреспонденты агентств передачи новостей, всего около двадцати человек, и Демину пришлось устраивать их в экспедиционном зале, не рассчитанном на столь обширную аудиторию.
— Пусть говорят ксенопсихологи, — предложил Шадрин, успевший раз двадцать выскочить из зала и зайти обратно. — Это их епархия.
Демин посмотрел на него, сдерживая усмешку. Когда Шадрин увидел колонну чужан, он сказал всего два слова: «Мама родная!»
— Мы в таком же положении, как и все остальные, — нервно проговорил темнолицый лидер ксенопсихологов по имени Ранбир Сингх. — Тем более что по закону — чем проще решение, тем труднее его найти.
— Но ведь специалисты по чужанам — вы, неужели за сто лет изучения не сумели определить их параметры и мотивы поведения?
— Если это можно назвать изучением, — огрызнулся один из молодых ксенопсихологов. — Вы разве не знаете, что роиды не контактируют с нами? Я лично ни разу не видел живого чужанина, да и мертвого увидел только вчера, когда его привезли в лабораторию с Марса. И у меня сложилось впечатление, что все мы чудовищно ошибаемся в определении сущности чужан. Они — не разумные существа в полном смысле этого слова, вернее — не только существа, обладающие разумом, но гораздо более сложные объекты.
По залу растеклось недолгое молчание. Потом раздались звуки шагов, и в зал вошел Габриэль Грехов.
— Предлагаю не трогать чужан и убраться подальше от их сооружения. Через полтора часа здесь будет весьма неуютно.
Сингх с любопытством оглянулся, он был мало знаком с бывшим спасателем.
— Вы, кажется, Грехов? Не могли бы вы расшифровать термин «неуютно»? В лексиконе психологов он имеет довольно определенное значение.
— Чего уж определеннее, — угрюмо проворчал Грехов. — Как может быть кому-то уютно в области пространства с переменной геометрией и «вспененным временем», где ядра атомов спонтанно распадаются на составляющие? Какая защита способна выдержать столь глубокое преобразование материи?
— Вы имеете в виду область пространства, занимаемую иксоидом? — в замешательстве спросил Сингх.
— Я имею в виду ту область, которая образуется после столкновения Конструктора с чужанской стенкой. Обещаю появление в наглядном изображении всех предсказанных эффектов К-физики.
— Думаю, что проконсул прав, — задумчиво сказала Боянова. — Хотя каждый раз поражаюсь его уверенности. Жаль только, что он никогда не говорит до конца все, что знает. Габриэль, скажите, вы знаете, что это такое? — Председатель СЭКОНа кивнула на виом с плывущей в нем плоской решеткой из чужанских кораблей.
— Знаю, — помолчав, ответил Грехов. — Хотите, покажу? У нас еще есть время.
— То есть как — покажу? Вы хотите?..
— Ну да, слетать к ним и посмотреть вблизи.
— А роиды не помешают?
— Мы их не интересуем. Да и пограничники подстрахуют.
— Я с вами, — заявил учтиво, но с непреклонной решимостью Демин.
— Я тоже, — буркнул Железовский. — Предлагаю отменить «три девятки», пограничникам и безопасникам можно перейти на «джоггер», но исследователям до встречи иксоида с… — «роденовский мыслитель» поискал слово, — с чужанской перегородкой ближе, чем на тысячу мегаметров, не подходить.
— Я понял так, что ученых вы с собой не берете, — сказал ксенопсихолог с удивлением и обидой.
— Вы правильно поняли, — кивнул Демин. — Обещаю, что вы увидите все, что и мы.
Для обеспечения безопасности он взял «пакмак» с полной обоймой коггов, кое-как усадив пассажиров в осевом драккаре связки: в трех креслах-коконах расположились он сам — в качестве пилота, Боянова и Железовский — после того как Грехов отказался занять кресло и остался стоять, надвинув резервный эмкан связи с инком шлюпа.
Перегородка из чужанских кораблей, каждый из которых в три-четыре раза превосходил земные спейсеры, приблизилась, распалась на отдельные объекты, самый крайний из них стал увеличиваться в размерах, превращаясь в гору, полосатую от катившихся по ней волн сияния.
— Вас не наводит на размышления, — сказал негромко Грехов, — что параметры всех сооружений чужан определяются не технологической обработкой, не технологией вообще, а направленными процессами типа «рост кристалла»?
— Что вы хотите сказать? — раздался в наушниках рации голос главного ксенопсихолога, оставшегося на борту спейсера.
— Только то, что роиды не имеют эффекторов, подобных человеческим рукам, и все, что им необходимо, они выращивают, используя направленное стимулирование естественных для данной среды процессов. Это дает возможность управлять открытыми физическими системами без мощных энергетических процессов. Аналогий не видите?
Ученый не ответил. Никто в рубке драккара не проронил ни слова, только Демин изредка оглядывался, словно хотел убедиться, что Грехов никуда не делся.
Корабль чужан приблизился, закрыл собой все переднее обзорное поле видеокамер шлюпа.
— Ведомым — особое внимание! — мысленно скомандовал Демин. Снова оглянулся: — Что дальше?
— Ищу каверну с пульсацией электромагнитного поля, — сказал Грехов. — Там вход.
Демин посмотрел на Боянову, лицо которой то усиливало желтый блеск, становясь золотым, то темнело — в зависимости от волн свечения, продолжавших бесшумный бег по сложному телу чужого космолета; хотя каждому из сидящих изображение передавалось от видеокамер напрямую к зрительным синапсам, инк дублировал передачу, превратив стену напротив в обзорный виом.
— Не комплексуйте, капитан, — сказала Боянова суше обычного. — Вы не один в таком положении.
— Извините, — пробормотал Демин.
— Пустое, — равнодушно отозвался Грехов. — Видите прямоугольное пятно? Это вход. Дальше, к сожалению, на шлюпе не пройти, придется идти в скафандрах.
— Внешнее наблюдение — обстановка?
— Два «динозавра» дрейфуют в пяти единицах от вас, — доложили наблюдатели, — еще один, похожий на раковину, идет за вами, остальные группируются в центре перегородки. Такое впечатление, что они совещаются.
— Ведомый-два, возьмите управление, мы идем внутрь. Ведомым-три и четыре обеспечить прикрытие, особое внимание уделить «раковине».
— Выполняем.
— Пошли? — Демин открыл люк в камеру выхода из драккара, и лифтодесантный автомат по одному выбросил их наружу.
Вход внутрь чужанского исполина оказался достаточно широким, чтобы все четверо могли свободно войти в него одновременно. Однако Грехов сделал знак рукой и вошел первым. Внутри коридора вспыхнул свет его фонаря, высветил неровные голубоватые с рельефным фиолетовым узором стены.
— Все в порядке, — раздался вызов проконсула. — Опасности нет. Предлагаю не тратить время на осмотр второстепенных деталей и обстановки, а сразу проследовать к главному отсеку.
— Я гляжу, вы свободно ориентируетесь в чужанских кораблях, — не удержалась Забава. — Уже путешествовали внутри этих монстров?
Проконсул не ответил.
Спустя несколько минут бешеного аллюра внутри многократно изломанного коридора, в котором царил вакуум, остановились перед глухим тупиком, стена которого казалась твердой и зыбкой одновременно.
— Обычное эм-поле, — буркнул Грехов, — смелее. — И первым шагнул в стену, породив дифракционную картину, похожую на бегущие по воде круги от брошенного камня.
Демин вошел, вернее, влетел вторым и вынужден был остановиться, потому что за стеной силового поля ничего не было! Точнее, начинался колоссальный провал, в котором луч фонаря тонул словно в бездне. Лишь неясные сероватые тени, выхваченные конусами света метрах в двухстах от людей, говорили, что разведчики находятся внутри какого-то помещения, а не вылетели из корабля в космос.
Грехов посторонился, уступая место Железовскому и Бояновой, достал из батареи спецснаряжения на поясе цилиндрик блейзера и выстрелил им из «универсала» вперед и вверх. Спустя несколько секунд под куполом гигантского цирка вспыхнул ослепительный клубок пламени, высветив громадную шарообразную кучу камней черного цвета с размерами от метра до трех десятков метров в поперечнике. Впрочем, это были не камни.
— Роиды! — прошептала Боянова. — Мертвые роиды!
Демин понял это мгновением позже. Он, конечно, не встречался в своей жизни с живыми чужанами, но знал, как они выглядят. Живые чужане струились — если можно было применить этот термин к глыбам из похожего на камень материала, то есть постоянно, хотя и в небольших пределах, меняли форму. Их «кожа» топорщилась кристалликами и «дышала». Эти же роиды ничем, кроме цвета, не отличались от обломков скал. Некоторые из них были так глубоко черны, что становились практически невидимыми, поглощая свет, как рассчитанное теоретиками абсолютно черное тело, создавая иллюзию «черных дыр» в пространстве.
— Сколько же их тут? — сказал со странной интонацией Железовский. — Целое кладбище!
— А в трюмах других кораблей? — спросил Демин.
— То же самое, — ответил Грехов.
— История повторяется. — Железовский в скафандре отплыл в сторону, углубился в полость. — Чужане повторяют ритуал, только в большем масштабе. Помните, они пытались запустить свой поврежденный транспорт с соотечественниками в канал БВ? Может быть, это и в самом деле ритуал погребения, так сказать, похороны по-чужански по высшему разряду.
Грехов хмыкнул:
— Вы все время пытаетесь наделить чужан человеческими качествами, психологией и моралью, хотя уже давно доказано — они не только не гуманоиды, они объекты с более чем странной структурой. Неужели никто из вас до сих пор не увидел никаких аналогий?
— Увидели, увидели, — проворчал комиссар. — Мне нравится ваша манера тыкать носом несведущих в истины, известные только вам. Вы хотите сказать, что чужане и чистильщики Тартара — родственники?
Демин, не сдержавшись, с шумом выдохнул: он был поражен. Боянова тоже была удивлена, хотя и в меньшей степени.
— Вы шутите, Габриэль?
— Ничуть, — раздался смешок проконсула. — Чужане и черные чистильщики Тартара действительно родственники, разве что первые проэволюционировали чуть раньше и размеры их на порядок-два меньше.
— Вот это новость! — сказал Демин, переводя дыхание. — То-то мне все время чудилось, будто я уже где-то встречался с роидами… Но ведь чистильщики — это локализованные гравитацией огромные области чужих пространств со своей жизнью в каждом, просто их масштабы несопоставимы с нашими, так? Выходит, внутри каждого роида тоже заключается иное пространство? А внутри мертвого?
— Внутри мертвого чужанина — мертвые пространства, пустые, — задумчиво проговорила Боянова. — Ну и свинья ты, Аристарх! Знать такое и не поделиться!..
— Я не знал до сегодняшнего дня, — не обиделся Железовский, — пока не увидел на Марсе мертвого роида и Савич не бросил в него камень. Догадывался, конечно, но не верил, уж очень разные масштабы деятельности и, главное, поведение. Чистильщики потому и названы чистильщиками, что контролируют экологию Тартара — в их понятии, естественно, нападая на наши аппараты с целью выдворения их за пределы атмосферы планеты, а чужане уже способны понять, что мы — не просто живая материя, но и материя созидающая, обладающая разумом, свободой воли. — «Роденовский мыслитель» выдохся и замолчал, он никогда прежде не произносил таких длинных речей, что говорило о его волнении.
— Но тогда вы, Габриэль… — начала Боянова.
— Согласен, — быстро ответил Грехов. — Хотя меня никто об этом почему-то не спрашивал.
Железовский издал низкое клокотание — он так смеялся. Усмехнулся невольно и Демин.
— А красивая была идея — насчет похорон. Однако зачем чужанам подбрасывать «сгоревшие куски шлака», если так можно выразиться, на пути Конструктора? Чего они добиваются?
— Идемте домой, оставаться здесь опасно, — вместо ответа предложил Грехов и первым устремился сквозь мерцавшую завесу в коридор, пронизывающий весь чужанский корабль по оси.
Столкновение иксоида с перегородкой, смонтированной чужанами из целых с виду космических кораблей с мертвыми роидами внутри, наблюдал весь флот землян, идущий кильватерной колонной рядом с иксоидом в трехстах миллионах километров от него.
В экспедиционном зале спейсера «Перун» некуда было яблоку упасть, так он был набит, и Демин попытался было использовать власть и силу лозунга «Посторонним вход воспрещен», но смирился, расслышав короткую фразу комиссара-два: «Пусти их, это ненадолго».
Рядом с Бояновой стояла Анастасия Демидова, бледная, но спокойная. Грехов тоже был недалеко, но на нее не смотрел. Он и в тесном окружении умудрялся казаться одиноким и чужим, вернее, отчужденным, отгородившись глухим мысленным барьером.
— Не знаю почему, но волнуюсь, — шепнула Боянова Анастасии. — Ты знала о том, что роиды, по сути, тартарианские чистильщики?
Настя кивнула.
— Ксенологи с хором скорбных молений хоронят свои теории, для них это открытие — чувствительный удар по самолюбию. Но зато до чего интересно!
Лицо Бояновой отразило мистический восторг, прозвучавший в ее голосе, и Настя, с долей недоверия прислушиваясь к своим ощущениям — она почувствовала пси-волну Забавы, но не сразу поняла, — кивнула, соглашаясь.
— Сколько же непознанных и великих тайн ждет нас впереди! — Боянова будто разговаривала сама с собой. — И сколько их сокрыто в прошлом! У великого русского ученого двадцатого века Константина Циолковского есть такое высказывание: «Сзади нас тянется бесконечность времен. Сколько было эпох, сколько случаев для образования разумных существ, непостижимых для нас!» В этих словах таятся исключительный смысл и притягательная сила, которым нет цены. Ведь, по сути, мы только начали разгадывать сфинктуру Вселенной как вне нас, так и внутри себя.
— Внимание! — раздался сверху, из-под купола зала, четкий голос. — Минута до столкновения.
Разговоры в зале стихли, все головы повернулись к главному обзорному виому, по центру которого светилась желтая тонкая вуаль чужанской перегородки. Чуть ниже обреза виома раскрылись черные колодцы оперативных объемов связи, изображения на которые передавались с видеокамер зондов, расположенных от снимаемого объекта на разных расстояниях.
Настя превратилась в слух, прижав руки к груди. Казалось, на ее лице жили только глаза, жадно впитывающие слабый свет далеких звезд. Боянова вдруг ощутила в молодой женщине яростную борьбу волнения, боли и надежды и, подойдя к ней, обняла за плечи, пытаясь успокоить. А еще она услышала тихий пси-рефрен со стороны, словно заклинание: успокойся, успокойся, успокойся… Вероятно, это был пси-вызов Грехова.
Звезды в виоме, образовавшие волокна, слабые россыпи и «дымные» струи, вдруг исчезли, будто их задуло ветром, и тут же на месте ажурной перегородки чужанского «кладбища» вспыхнули тысячи пронзительных зеленых молний, вернее, совершенно прямых огненных копий, сложившихся в один колоссальный пучок. Эти «копья» прянули слева направо по полю виома, вытягиваясь в одно длиннейшее миллионокилометровое «древко», и превратились в колонны бурлящего пламени, на глазах изменяющие цвет от ярчайшего зеленого до желтого и багрового.
В оперативных виомах та же картина расчленилась на фрагменты, причем ближайшие зонды с видеопередатчиками были разбиты уже через мгновение, держались лишь те, что находились на больших расстояниях. Но спустя несколько секунд и они перестали передавать изображения, один за другим окна виомов погасли, остался лишь обзорный виом спейсера, на который жадно смотрели десятки глаз.
— Флоту — императив «Кутузов»! — раздался по пси-связи приказ Железовского, означающий быстрое организованное отступление.
Однако судорога пространства, рожденная столкновением иксоида с «похоронным строем» чужанских кораблей, бежала быстрей и догнала земные корабли.
Волна искривления пробежала по залу спейсера, жутко сплющив предметы, кресла, интерьер, тела людей. Не помогли ни защита, ни скорость, ни переход на режим «кенгуру», и спасло экипаж и пассажиров спейсера только то, что он успел удалиться от этого страшного места на достаточно большое расстояние — около четырех миллионов километров.
Зал перестал корчиться, ломаться и плыть, дрожь ушла в стены, успокоился пол, виом перестал показывать «вселенский пожар», вернул изображению пространства бархатную черноту и глубину, но люди опомнились не сразу. Не потеряли сознание лишь единицы, самые закаленные и сильные: Железовский, Боянова, Баренц, Демин, незнакомый высокий негр в сером кокосе и Габриэль Грехов.
— Помощь нужна? — раздался из стены голос командира спейсера. — Все живы?
— Они сейчас очнутся, — отозвался Грехов, наклоняясь над Настей. Взял ее на руки и посадил в кресло, которое уступил Демин. Потом посмотрел на негра.
— А вы здесь какими судьбами, бывший археонавт Нгуо Ранги?
— Хэлло, — ответил негр певуче, морща лицо в улыбке, хотя глаза с тремя зрачками в каждом оставались холодно-спокойными и выжидающими.
— Вы продолжаете играть в казаков-разбойников. Не надоело?
— Ситуация не изменилась.
— Ошибаетесь. К тому же в настоящий момент никакое изменение ситуации вам неподвластно. Как и нам, впрочем.
Негр сделал неопределенный жест рукой, и в то же мгновение два рубиновых лучика с плеч Грехова как бы обняли незнакомца, просверкнув в сантиметре от его лица справа и слева. Негр замер, улыбка его погасла. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга, потом проконсул качнул головой:
— Идите. Ваша беда в том, что я знаю, кто вы, что делаете и зачем. И помните: мы — мирные люди до тех пор, пока к нам идут с миром, но кто придет с мечом…
— Я понял, — сказал Нгуо Ранги, становясь бесстрастным. И исчез. Не в физическом смысле слова, конечно. Просто движения его были так быстры, что человеческих реакций не хватало на их фиксацию.
— Кто это был? — поинтересовалась, подходя ближе, Боянова: ее все еще тошнило, хотя она и сдерживалась.
Грехов посмотрел на нее, потом озабоченно — на Анастасию, погладил ее по руке — девушка приходила в себя — и оглянулся на Железовского, неотрывно глядевшего на виом.
— Где он? — спросил комиссар глухо. Он не понял.
Вместо ответа проконсул вызвал рубку:
— Дайте на обзорный дальновидение.
Изображение в виоме вздрогнуло, зеленовато-голубые световые нити, едва видимые в центре обзорного поля, стали увеличиваться, приближаться, словно спейсер резво устремился к ним в режиме двойного ускорения. «Нити» превратились в удивительные ажурные сгустки голубого и зеленого огня, напоминавшие живую шевелящуюся мыльную пену; отдельные «мыльные пузыри» отрывались от нее, двигались некоторое время по замысловатым траекториям и рассыпались роями цветных искр. Создавалось впечатление, будто пространство в этом месте кипит на протяжении десятков миллионов километров.
— Что это? — спросила Боянова, забыв о визите К-мигранта.
Люди в зале постепенно приходили в себя, начинали двигаться, раздались первые голоса, неровные вздохи, восклицания, шорохи, слившиеся в легкий шумок.
— К-физика в наглядном изображении, — буркнул Грехов, не оборачиваясь. — Рождение и гибель всех предсказанных теорией Великого объединения[76] частиц и полей. С другой стороны — это борьба физик, нашей и «завселенской», столкновение абсолютно разных вакуумов с разными наборами физических констант. Я понятно изъясняюсь?
— Вполне, — отозвался очнувшийся Савич.
— Где Конструктор? — повторил вопрос Железовский.
Грехов снова ответил по-своему:
— Рубка, дайте запись столкновения, самую кульминацию, в замедленном темпе.
Черный провал виома с «пеной» затянулся на миг твердой белой эмалью холостого режима и снова превратился в громадное окно, только теперь на месте «пены» расцветал колоссальный протуберанец пламени, пронзенный множеством огненных зеленых струй-стрел. Медленно-медленно этот сгусток неистового огня просочился сквозь поток жалящих струй пламени, словно сдирая с себя лохмотья дымящейся материи, становясь чище и прозрачней, и наконец превратился в стремительное, мигающее с небывалой быстротой, меняющее форму полупрозрачное тело — широкий конус, из дна которого сочились голубые, клейкие с виду, дымящиеся нити, отрывающиеся где-то в невообразимой дали очередями прозрачных «водяных капель»…
— Его величество блудный Конструктор, — пробормотал Грехов с непередаваемой интонацией.
Боянова быстро взглянула на него, но ничего не смогла прочитать на металлически твердом лице проконсула.
— Что нам делать, Габриэль? — спросила она тихо.
Грехов не отвечал с минуту, разглядывая уходящий вдаль, состоящий из подвижных гранул «призрак» Конструктора. Потом нехотя сказал:
— Что и раньше — ждать. Примите только совет: не подходите к нему близко… хотя бы первое время, и вообще верните весь исследовательский флот на Землю, исследователям нечего делать возле Конструктора.
— Но проблема контакта должна решаться ксенопсихологами и контактерами, — возразил Сингх. — Ученые других дисциплин могут действительно возвращаться, но мы…
— Проблема контакта с Конструктором будет решаться не нами. — Грехов мельком посмотрел на Анастасию.
— Кем же? — требовательно спросила Боянова. — К-мигрантами?
— Нет, самим Конструктором. Вы, Забава, как-то сказали, что не любите дежурного оптимизма, так постарайтесь доказать свою точку зрения ксенологам ИВК, они не готовы к диалогу с Конструктором… судя по их эмоциям. Извините, джентльмены, мне необходимо срочно убыть на Землю. — Проконсул направился к двери, дружески кивнул Демину.
— Постой, Эль, — раздался сзади голос пришедшей в себя Анастасии. — Я с тобой.
Они вышли.
Боянова повернулась к комиссару.
— Аристарх, у меня такое чувство, будто с нами сейчас говорил не Грехов, а сам Конструктор. — Она зябко передернула плечами. — Я боюсь их обоих!
Железовский наконец оторвался от виома, подошел и положил ей на плечо свою огромную руку.
Он лежал лицом вниз, раскинув руки и ноги, на чем-то твердом, напоминающем утоптанную землю с россыпью мелких и острых камней, впивающихся в тело. Сил не было, как и желания дышать и думать. Судя по ощущениям, волны боли прокатывались по коже, вскипали прибоем у островков наиболее чувствительных нервных узлов — все тело было изранено, обожжено, проткнуто насквозь шипами и колючками неведомых растений. Иногда наплывали странные, дикие, ни с чем не сравнимые ощущения: то начинало казаться, что у него не две руки и две ноги, а гораздо больше, то голова исчезала, «проваливалась» в тело, растворялась в нем, то кожа обрастала тысячами ушей, способных услышать рост травы… Но все перебивала боль, непрерывная, кусающая, жалящая, дурманящая, следствие каких-то ужасных событий, забытых живущей отдельно головой.
Шевелиться не хотелось. Однажды он попробовал поднять голову, разглядел нечто вроде склона холма, полускрытого багровой пеленой дыма, и получил колоссальный удар по сознанию: показалось — тело пронзило током от макушки до кончиков пальцев на ногах! Он закричал, не слыша голоса, извиваясь, как раздавленный червяк, и потерял сознание, а очнувшись, дал зарок не шевелиться, что бы ни случилось.
Кто-то внутри него произнес:
Ратибор напрягся и на мгновение выполз из скорлупы внушенного кем-то или чем-то образа «раненного на холме», сумев понять, что находится в гондоле «голема», укутанный в слой компенсационной физиопены, однако тут же последовал беззвучный, но тяжелый и болезненный удар по голове (пси-импульс!), и снова вернулось ощущение, будто он лежит, изувеченный, на склоне каменистого холма…
Ленивые мысли обрывались, мешали друг другу и копошились в болоте успокоения: черт с ним, полежу, так хоть меньше болит… Интересно, кто сейчас говорил про бездну? Он что — не видит, в каком я положении?.. Неужели никто не видит, что я здесь лежу?..
И снова рядом тихо, но четко кто-то произнес:
— Очнись, опер, пока совсем не рехнулся…
— Кто говорит? — вяло поинтересовался Ратибор. Голову пронизала острая свежесть, пахнуло холодом и озоном, он снова увидел перед глазами красный транспарант: «Тревога АА», но не удержался на краю сознания и скатился в пропасть видения, призрачных ощущений и боли…
Еще дважды он пытался бороться за самостоятельность и свободу, испытывая чудовищные боли и муки, и наконец преодолел барьер внешнего воздействия, с которым яростно боролся на уровне эмоций и подсознания. Он находился в кокон-кресле «голема», подключенный к системе аварийной реанимации: в венах обеих рук иглы питания и гемообмена, на груди — «корсаж» водителя сердечного ритма, на голове — шлем максимальной пси-защиты.
Жив, подумал Ратибор почти с испугом, но ситуация дошла до реанимации, как говаривал Аристарх… Ничего не помню! Удалось или нет? Где я, черт побери? «Проводник, — мысленно позвал он, испытывая приступ слабости, вспомнил имя координатора «голема» и поправился: — Дар, высвети информацию и дай внешний обзор».
— Слава богу, ожил! — отозвался инк. — Здесь не слишком уютно и повышен пси-фон, чувствуешь?
Ратибор только теперь ощутил неприятную давящую тяжесть в голове и покалывание в глазных яблоках — результат воздействия мощного пси-поля.
— Где — здесь?
— Не знаю, — честно сознался координатор. — Попробуй разобраться сам. Даю обзор.
В глаза Ратибора хлынул призрачный свет, мелькнули более темные полосы, потом более светлые, длинным серпантином закружились вокруг светящиеся кометы, искры, шлейфы дыма…
«Голем» вращается! — сообразил Ратибор. — Вернее, кувыркается в воздухе… или в вакууме?»
— Стабилизация по трем осям! — приказал он координатору. — Локацию в длинноволновом диапазоне, выдачу параметров среды.
Верчение цветных струй и полос вокруг замедлилось, полосатый хаос распался на бесформенные пятна, мигающие огни, клубы и полотнища дыма, странные скрюченные тени, двигающиеся в дыму. Изредка сквозь дым пробивались зеленые зарницы, и весь пейзаж передергивался, будто его сводила судорога. В такие моменты в гондоле «голема» раздавался гудок и перед глазами пилота вспыхивало слово «Радиация» и цифры — ее уровень внутри аппарата.
Локация в длинноволновом диапазоне ничего не дала: радиоволны вязли словно в дыму и не возвращались, поглощаемые средой. Высокочастотные волны оконтуривали в дыму какие-то зализанные, округлые предметы, медленно перетекающие друг в друга, за которыми на пределе видимости проступили твердые, ребристые и бугристые стены, перемежающиеся с нишами, пещерами и бездонными провалами.
— Миражи, — изрек координатор. — Я не в состоянии правильно оценить поступающую информацию. Все, что мы видим, на самом деле — фантомы, отражение и преломление внешних воздействий в наших органах чувств. Ложное видение.
— Отстроиться можешь?
— Пока не удается, слишком высок радиационный и пси-фон плюс мощное акустическое поле, сбивающее точную наводку датчиков. Хочешь послушать, что делается вокруг нас?
В уши Ратибора хлынула какофония звуков — от мяуканья кошек до взрывов и визга пил, выдержать этот грохот не смог бы никакой, даже специально тренированный человек. Координатор убавил громкость до бесцветного шипения, и Ратибор невольно пробормотал:
— Белый шум… это был шум, Дар, просто исключительно большой мощности.
— Около трехсот децибел, далеко за болевым порогом, хорошо, что «голем» рассчитан на подобные воздействия.
Ратибор помолчал, впитывая порции данных, вводимых ему координатором.
Среда, в которой висел «голем», оказалась гелием с примесями инертных газов и паров металлов от железа до осмия, и была она пронизана целым «пакетом» смертельных для человека излучений. Инк «голема» сумел разобраться лишь с тремя их типами: гамма-радиацией, нейтринным потоком и протонными пучками высоких энергий, остальное излучение Дар мог оценить только качественно, по реакции универсальных регистраторов. Не ответил он и на вопрос пилота, где находится «голем».
— Во всяком случае, не в открытом космосе, — заявил он не без юмора. — Это может быть и поверхность неизвестной планеты, куда нас закинул чужанский «перевертыш», и ее недра, или ядро формирующейся звездной системы.
— Или внутренности Конструктора. Я склонен полагать, что роиды хорошо просчитали путь своего посла и теперь мы где-то в недрах Конструктора. Единственное, что меня тревожит, это отсутствие самого роида. И К-мигранта. Запускали-то нас вместе.
Накатила вдруг волна слабости, в глазах замерцала льдистая зелень, руки и ноги стали ватными, тошнота подступила к горлу, сознание померкло… ненадолго. Дар реагировал мгновенно, вводя стимулятор и питание.
Голова прояснилась, хотя тошнота осталась.
— Давай поищем, — сказал Ратибор, обливаясь потом; и тут же по коже спины, груди, под мышками щекотно пробежали пальцы медкомплекса, стирая пот.
Координатор направил «голем» вверх — если можно было назвать верхом пространство над вершиной аппарата, и словно прорвал невидимую пленку, скрывавшую до этого от человека иные пейзажи, — «голем» вырвался в солнечный день на Земле! Впрочем, не на Земле, как понял ошеломленный Ратибор, вглядевшись в представший перед глазами пейзаж, освещенный так, словно светился сам воздух.
Холмистая равнина, поросшая ковром густых трав и цветов, уходила во все стороны в бесконечность, а не до линии горизонта, как на Земле, и точно такая же равнина простиралась над головой, словно отражение в полупрозрачном зеркальном слое. Но этого было мало: справа и слева, достаточно далеко от «голема», если верить ощущениям и датчикам машины (около тысячи километров, подсказал Дар), угадывались вертикальные эфемерные стены с горными и другими ландшафтами, которые иногда становились реальными, четко и ясно видимыми. Этот мир напоминал геометрическую фигуру из по крайней мере шести пересекающихся под прямыми углами плоскостей, каждая со своим пейзажем и особенностями рельефа, но пять из них были эфемерными, призрачными, как миражи, и лишь одна не давала повода к сомнениям относительно своей реальности.
— Гексоид Гаргантюа, — проговорил Дар, и Ратибор вспомнил, откуда ему известен диковинный мир: в материалах о первом появлении Конструктора, тогда еще в виде споры — сверхоборотня, как его прозвали, было описание иллюзорного путешествия одного из безопасников, Диего Вирта, по точно такому же миру, которому дали название Гексоид Гаргантюа. История повторилась. Разве что путешествие Берестова происходило наяву.
— Мы внутри Конструктора, — подвел итог своим размышлениям Ратибор. — Это его масштабы и ландшафты.
«Голем» двинулся над равниной по разворачивающейся спирали, преодолевая тугое сопротивление местной воздушной среды: гелий, инертные газы, пары металлов.
— Гелий? — внезапно удивился Ратибор. — И трава на холмах? Что это значит?
— Только то, что мы внутри Конструктора, — буркнул координатор. — У меня нет никаких сомнений в реальности холмов и всего остального, поступающая информация однозначна и не требует специального анализа. А почему трава не может расти в гелиевой среде?
— На вид-то она земная…
За одним из дальних холмов блеснула серебристая полоска. Ратибор не раздумывая повернул в ту сторону и через минуту полета посадил «голем» на холме рядом с дорогой из тускло блестевшего материала, напоминающего серебро.
— Я выйду.
— Не советую, — хмыкнул Дар. — Радиационный фон тут поменьше, но пси-фон пульсирует за пределами обычных человеческих возможностей.
— Открывай.
Координатор подчинился.
Кокон-кресло «голема», представляющее, по сути, его рубку, «вывернулось наизнанку», словно толстая шуба, освободив пилота. Ратибор, упакованный в герметичный кокос, выбрался из кресла, обошел его и влез в тесный прозрачный цилиндр, занимавший все остальное свободное пространство рубки. В то же мгновение цилиндр сжался и обтянул пилота прозрачной бликующей пленкой. Ратибор защелкнул энергопояс, прицепил к нему «универсал», встал на белый круг у стены, и упругий бутон трапа вынес его наружу.
Материал дороги оказался не серебром, не металлом вообще: стоило Ратибору шагнуть, как вся блестящая полоса дороги вдруг покрылась сеткой трещин, будто была сделана из хрупкого фарфора. Цветы по обочинам дороги напоминали сложные детали каких-то машин, зубчатые колесики старинных часов и просто абстрактные головоломки, зато трава была настоящей земной травой, мягкой и шелковистой, и, сорванная, ни во что не превращалась. Ощущая непривычную тяжесть во всем теле и раздражающий глухой шум в голове, Ратибор задумчиво перетер в пальцах зеленые волокна, побродил в окрестностях черной островерхой скалы «голема» с распахнутым зевом люка и прозрачным пузырем трапа, закрывавшим люк, и влез в аппарат. Процедура пеленания и подключения к системам связи, управления и анализа заняла две минуты, после чего «голем», превращенный в плоский летательный аппарат, помчался над дорогой, скрывавшейся в дымке где-то в невообразимой дали. В следующее мгновение ландшафт под «големом» искривился, холмы вспыхнули электрическим сиянием, потрясающей силы удар обрушился на пилота неожиданно и бесшумно, словно удар лапы подкравшегося тигра, Ратибор ничего не успел понять и предпринять…
Он снова лежал на склоне холма, израненный и беспомощный, и боль кругами ходила по телу, и кровь толчками вытекала из открывшихся ран, и не было сил поднять голову, чтобы оглядеться, принять более удобную позу и позвать на помощь…
Следующее видение было иным и неожиданным: он лежал, связанный, в каменной темнице, кругом стояли враги и раз за разом били по телу ногами в сапогах с твердыми мысами…
Ратибор очнулся.
«Голем» висел над дорогой, упиравшейся в город, вполне земной, с рощами и садами, комплексами зданий и старинных архитектурных сооружений, памятников старины, ставших музеями, и город этот был знаком пилоту до боли. «Рославль!» — сообразил Ратибор, глотая витаминизированное желе через подсунутый Даром мундштук.
— Что это было со мной? — спросил он мысленно.
— Скачкообразное повышение мощности тета-линии пси-фона, — ответил координатор. — Эффективной защиты от излучения найти пока не могу. Терпи.
— А что за город впереди? И когда он появился?
— Судя по некоторым особенностям, это ваша родина — Рославль, хотя есть и «лишние» детали, а появился он минуту назад, сразу после пси-импульса, практически мгновенно. Конструктор демонстрирует нам возможности К-физики.
— Вряд ли эти странные метаморфозы — демонстрация, скорее попытки осмыслить свое положение в «шубе» иного пространства. Возможно даже, что Конструктор в данный момент находится в бессознательном состоянии. Надо искать его нервные узлы, попытаться сообщить о себе, выдать всю привезенную информацию, и хорошо бы отыскать коллег по посольской миссии — К-мигранта и чужанина.
— По-моему, они здесь, в городе, даю вариацию.
В панораме, развернувшейся перед глазами пилота, возникли два светящихся кольца, ограничив часть изображения, понеслись навстречу, увеличиваясь, пока не заняли все поле зрения, причем пейзажи и в том, и в другом кольце Ратибор мог рассматривать по очереди, не переводя глаз.
В первом кольце сквозь заросли тополей и бамбука виднелся стройный контур драккара, в котором находился посол К-мигрантов, а во втором за старинной церквушкой с зеленым куполом и золотыми крестами чернела стометровая глыба роида. Но самое странное состояло в том, что жителями города, спешащими по своим делам, были… «серые люди»!
— Бред! — сказал Ратибор, растворяясь в очередном приступе слабости.
— Тогда мы бредим оба, — отозвался координатор с горечью. — Вынужден констатировать, что мои возможности адекватного отражения действительности исчерпаны, а методы анализа обстановки несовершенны.
Ратибор, напрягаясь, попытался сфокусировать внимание на псевдо-Рославле, созданном не то его воображением, не то какими-то сложными движениями души Конструктора, и получил очередной удар пси-поля, потрясший организм до глубин подсознания; он полз по горячим углям и зарослям острых игл, сплошным ковром покрывающим пол, стены и потолок бесконечной узкой пещеры, и кричал от боли, когда стены сближались, а потолок опускался, сжимая тело в страшных тисках акульей пасти…
Кто-то наклонился над ним, прохладные пальчики пробежали по затылку, снимая боль и жар, осторожно коснулись спины, рождая щекотные волны пупырчатой кожи.
Ратибор заставил себя открыть глаза, повернуть голову набок и увидел чьи-то босые ноги, загорелые, стройные, легкие. Женщина присела, и он увидел ее лицо, лицо Насти Демидовой, строгое, красивое, тонкое, с бровями вразлет и пухлыми губами с печально опущенными уголками.
— Вставай, мастер, — сказала Настя низким голосом, кладя ему на лоб прохладную ладонь. — Надо идти.
— Куда? — прошептал он, привычно ожидая боли, но боли почти не было, лишь покалывание в кончиках пальцев рук и ног, да пульсировал сосудик на виске, словно в голове тикала заведенная мина.
— Нас ждут. — Настя просунула руку под его шею и приподняла голову. — Поднимайся, мастер, пора выбирать друзей.
Ратибор осторожно приподнялся на локтях, сел, прислушиваясь к себе, — почти никаких болевых ощущений, только в глазах все поплыло от слабости; он сжал зубы, борясь с организмом, а когда приступ прошел и мутная пелена слепоты сползла с глаз, обнаружил, что сидит на траве совершенно голый, весь в страшных рубцах и недавно затянувшихся лиловых шрамах.
Настя, одетая в струящееся нежгучее пламя, подала ему кокос.
— Одевайся, опер.
Ратибор, не испытывая никакого смущения, потрогал длинный глянцево-синий шрам на груди, уловил пульсацию крови под пальцами, поднял голову.
— Когда это меня так?… Где я? — Он огляделся.
Поляна в лесу, заросшая травой и грибами с бусинками глаз, над головой зеленое небо с белыми пушистыми облаками, воздух свеж и ароматен, стволы деревьев светятся и потрескивают, кора на них слегка шевелится, как живая, меняет рисунок…
— У нас в Рязани грибы с глазами, — пробормотал Ратибор. — Их едят, а они глядят… Где я, Стася?
Что-то мешало ему последовать совету Анастасии, какая-то внутренняя неуверенность, неловкость, стеснение, тревожное чувство ожидания беды… и нечто похожее на шепот в голове. Ратибор прислушался и уловил слабый, как дыхание, голос:
— Очнись, очнись, опер, выходи из транса, рискуешь не выкарабкаться никогда… очнись…
Тревога усилилась, внутренняя неловкость переросла в сомнение в собственной трезвости. И все время казалось, что откуда-то сквозь стенку глухоты доносится неистовый шум: грохочут барабаны и литавры, ревут трубы, визжат валторны, но он ничего этого странным образом не слышит, лишь чувствует…
— К черту! — громко объявил Ратибор, вспоминая, кто он, и бросая кокос на траву, которая стала торопливо поедать костюм. — Я посол, и все это мне грезится! Извини, Настя. — Он изо всех сил ударил себя кулаком в шрам на груди и зарычал, кусая губы, — боль навалилась обжигающим водопадом кипятка и кислоты, сознание помутилось…
Тампон влажной кошачьей лапой прошелся по лицу. Ратибор открыл глаза и обнаружил себя в рубке «голема». Кожа лица и рук горела, в костях застыл расплавленный свинец, мышцы тела судорожно передергивались, дезорганизованные внешним пси-излучением, в ушах стоял глухой шум, рожденный бессвязным говором сотен людей.
— Плохо дело, — прошелестел еле слышный мысленный голос координатора. — Мне все труднее возвращать тебя из глубин иллюзорного бытия. Конструктор постепенно растворяет в себе твое «я»… да и мое тоже, хотя бредить я и не способен. Что делать будем?
— Дай картинку.
— Какой в этом смысл? Видеокамеры тоже не в состоянии отделить реально существующий ландшафт от миража.
Перед глазами Ратибора вспыхнул цветной туман, в протаявшем черном окне сверкнула изумрудная капля, приблизилась, превращаясь в планету… Земля?!
Пилот закрыл глаза, проглотил ком в горле, ощущая себя совершенно разбитым, но тут же открыл снова, сопротивляясь слабости и нежеланию жить вообще. Се человек, подумал он о себе в третьем лице, пока борется — живет. В памяти всплыло: человек начинается там, где кончается удовлетворение потребностей.
Кто-то засмеялся, задыхаясь. Может быть, он сам.
— Вперед, к Земле!
— Этот объект не может быть Землей, — неуверенно возразил координатор. — Советую не идти на посадку.
— Нас испытывают, и отказаться от испытания — значит проиграть.
— Откуда известно, что нас испытывают? Скорее мы попали в один из больных органов Конструктора, и все наши видения — следствие его беспамятства, бессознательных судорог.
— Ты, наверное, прав, Дар, но и я чую в себе странную уверенность в правоте своих предсказаний. Конечно, интуиция — символ не знания, а веры, но я себе верю.
Зеленоватый пушистый шарик планеты рванулся навстречу, закрыл поле зрения, распахнулся гигантской чашей с размытыми очертаниями материков. Ратибор попытался сориентироваться, нашел Европу, Белое море, Волгу, попытался развернуть «голем» к югу и обнаружил, что его ведут — аппарат не подчинялся воле пилота, словно в генераторах движения не осталось ни крохи энергии. Однако энергия была — Ратибор мгновенно считал показания датчиков, выдаваемые напрямую в мозг, и убедился в наличии половины запаса по сравнению со стартовым энергоресурсом. И команды по всем комплектам-узлам «голема» проходили нормально, пилот удостоверился в этом с помощью тестов за считаные мгновения. Тогда он сделал разворот и дал максимальную тягу в режиме двойного ускорения. И провалился в алую пропасть забытья…
Открыв глаза, понял, что «голем» летит над горной страной, пронзая клочья ослепительно белых облаков.
— Поворачивай! — сказал сквозь зубы координатору, пытаясь унять готовый выпрыгнуть из тела желудок. — Я сам не смогу. Поворачивай и давай «аллюр три креста», кому сказал!
Но ему ответил не Дар:
— Успокойся, опер. — Голос звучный и знакомый. — Все идет нормально, никто тебя не тронет, только не дергайся и не пори горячку.
— Кто говорит?
Смешок, тоже знакомый.
— Не узнал?
— Грехов!
Снова смешок.
— Порядок, оклемался.
«Голем», ведомый неизвестной силой, сделал пируэт и мягко приземлился на зеленом газоне рядом с красивым двухэтажным коттеджем, выстроенным в стиле «русский храм». На пороге открытой двери, выходящей на резное крыльцо, стоял человек в черном костюме, но Грехов это или нет, Ратибор сразу не разглядел — слезились глаза.
— Вылезай, здесь ни радиации, ни прочей грязи. — Голос проникал прямо в мозг, и от него, казалось, резонировали кости черепа. — Не трусь, опер, у тебя накопилось много вопросов, и я на них уполномочен ответить.
Ратибор позвал координатора, ответа не услышал, да и голос мешал и плывущий в ушах звон; выпростался из кресла, отдыхая после каждого движения. Сделал два глотка витаминного концентрата, набрался сил и вылез из аппарата на траву, сообразив тем не менее натянуть пленочный скафандр — автоматически, не думая об этом.
Человек махнул с крыльца рукой, хмыкнул:
— Профессионал остается профессионалом, даже когда болен. Заходи в дом.
Ратибор огляделся.
Вокруг дома раскинулся пышный цветущий сад: яблони, вишни, гигантская морковь, помидорное дерево, банановые пальмы, тополя, араукарии, орех, просто какие-то пушистые жерди, камни на многоходульных корнях, похожие издали на пауков, — все было покрыто ослепительно белыми цветами величиной с голову человека, причем многие цветы дышали и складывали лепестки, словно бабочки, готовые улететь. Небо над головой было лимонно-желтого цвета с серыми трещинами, складывающимися в рисунок такыра.
Глаза продолжали слезиться, и Ратибор перестал напрягать зрение. Ощущение опасности притупилось, захотелось принять душ, переодеться, лечь на диван и — максимум блаженства! — чтобы Настя сделала массаж…
— Насти здесь нет, — заметил человек.
— Жаль, — вздохнул Ратибор. — Как поется в старинной песне: всю-то я вселенную проехал, нигде милой не нашел.
Накатило вдруг странное ощущение раздвоенности, вернее, растроенности — Ратибор осознал себя в трех местах одновременно: стоял возле дома Грехова, сидел в пилотской гондоле «голема» по горло в шубе физиокомпенсации и лежал израненный на холме лицом вниз… Ратибор мотнул головой — отступило.
Как оказался в доме — не помнил. Он сидел в старинном деревянном кресле с резными подлокотниками, которое стояло на выскобленном до медвяного блеска светлом деревянном полу. Напротив в таком же кресле черной глыбой сидел кто-то очень знакомый и смотрел на гостя исподлобья. Железовский?!
Ратибор вытер глаза ладонью, мимолетно удивившись, что он без скафандра, разлепил веки и увидел знакомую физиономию Габриэля Грехова с ироничным прищуром глаз.
— У меня что-то со зрением, — пробормотал Ратибор. Попытался разглядеть комнату, однако не смог: стены ее терялись в струящемся полумраке, словно размытая акварель, и в этой размытости смутно угадывались какие-то щиты, светящиеся алым квадратные окна, ниши со звездным узором внутри, картины с непонятными композициями цветных пятен и застывшие тени, странные, живые и неживые одновременно.
— Это пройдет, — сказал Грехов, на секунду превращаясь в Железовского в тот момент, когда Ратибор на него не смотрел.
— Что это — импрессионизм? — кивнул Ратибор на картины.
— Это старинные иконы, изображающие Христа.
Берестов наконец разглядел одну из картин: прибитый к кресту человек в набедренной повязке распростерт над мрачной равниной с цепью озер[78]…
— Коллекционирование икон — ваше хобби?
— Не как факт религиозных устремлений, а скорее как тяга души к отражению реальности, ведь Христос тоже был одинок.
Ратибор с усилием разобрался в смысле сказанного, соображать, думать было исключительно тяжело, к тому же мучительно хотелось спать.
— Вы хотите сказать, что вы тоже одиноки?
Грехов-Железовский кивнул.
— И я тоже, но это не суть важно, в данном случае речь не обо мне.
— О ком же?
— О Конструкторе.
Ратибор вспомнил вдруг, что он посол, встрепенулся, но волна безразличия снова захлестнула сознание, топя в своей пучине чей-то настойчивый тревожный зов. Грехов что-то спрашивал, Ратибор что-то отвечал, погружаясь в сладостное забытье. Лишь временами накатывало знакомое ощущение многократного раздвоения личности. Самое интересное было в том, что и с закрытыми глазами Ратибор видел собеседника, который изредка превращался то в Железовского, то в К-мигранта Батиевского.
— К-мигранта! — прогрохотало в голове, отдаваясь эхом под сводами черепа. — К-мигранта, мигранта, гранта, анта…
— А где мои спутники? — спросил Ратибор, выдираясь из дремы. — Меня посылали с роидом и К-мигрантом. Где они?
Грехов неопределенно махнул рукой.
— Где-то там, в запределье.
— Мне надо к ним… с ними… я как-никак посол. — Ратибор внезапно вспомнил, с какой целью и к кому был направлен послом, голова прояснилась, вернулась острота зрения, а с ней и способность оценивать обстановку. Сквозь гулы и свисты, рожденные фоном связи, донеслись чьи-то тягучие слова:
— Надо… бороться… — Гул, свист, хрипы, дребезжание, и снова: — На-до… бо-ро-ться…
Человек напротив шевельнулся. Грехов или нет?
— А ты сильней, чем я думал, опер. — В голосе человека прозвучало уважение. — Маэстро Железовский не ошибся в тебе.
— К черту разглагольствования! Я уже понял, что вы не Грехов. К-мигрант? Один из «серых»? Впрочем, неважно, главное, что вы представляете Конструктора. Итак, я прибыл по назначению и нахожусь, очевидно, внутри него. Где остальные послы?
Человек напротив, похожий на Грехова, улыбнулся:
— Насчет роида сведений не имею, он — не тот, за кого вы, люди, его принимаете, точнее, он — не разумное существо, а область иного пространства со своими законами и константами, закапсулированная гравитацией, ну, а внутри его обитают и разумные существа. Что касается К-мигранта, — Грехов слегка нахмурился, прислушиваясь к чему-то, — он давно соединил свое «я» с «я» Конструктора, растворился в нем.
— И теперь Конструктор знает, что мы хотели его…
— Боюсь, что так. — Грехов развел руками. — Хотя вряд ли можно прогнозировать его дальнейшее поведение, ведь Конструктор — на самом деле бесконечно сложный объект, на много порядков сложнее известных вам информационно-физических систем. И контактирует с вами в настоящий момент не он, а… м-м… вторичный контур, так сказать, матрицированное отражение твоей психики в одной из мириад интеллектуальных ячеек, а сам Конструктор сейчас слишком занят, да и травмирован изрядно…
Снова наплыв ощущения, что он лежит на холме, лишил Ратибора воли к сопротивлению с продолжавшейся пси-атакой на мозг. Очнулся он от укола и долго приходил в себя, то теряя собеседника из поля зрения, то видя на его месте чуткого монстра, полудракона-получеловека, — разыгралось воображение.
— Но если Конструктор без сознания, — начал Берестов через силу, — то как же он сможет разобраться в ситуации, выйдя в нашем пространстве? Через полгода он наткнется на Солнце…
— Он уже вышел, — грохочущим гулким голосом проговорил Грехов, превращаясь в глыбу чужанина. — Ваши действия — на вашей совести.
— Но мы не беремся за оружие, если нам не угрожают, — слабо возразил Ратибор. — А в данном случае под угрозой существование цивилизации!
— Просто вы не нашли другого выхода.
— Какого?
— Ищите. — Грехов исчез с ударом грома, потрясшего все тело пилота. Ратибор осознал себя лежащим в защитном коконе «голема» и услышал тонкий-тонкий всхлип координатора:
— Выплыл?
— Где мы? — вяло поинтересовался Ратибор.
— Все там же — внутри Конструктора. На всех диапазонах — белый шум, на вызовы не отвечает никто, в том числе и сам Конструктор.
— Я выходил из машины?
— Нет.
— Значит, встреча с проконсулом была наваждением.
— Скорее наведенной пси-передачей, мне удалось замерить ее основные параметры.
— Не ошибаешься? Если дело обстоит так, то нас заметили и пытались войти в контакт. Но кто? Сам Конструктор? Часть его интеллекта, ведающая связями с «пришельцами», или та часть, которая борется с загрязнением организма? Ведь мы для него, по сути, микробы, попавшие в тело.
— По-моему, ни то ни другое. В первом случае представитель Конструктора был слишком человечен, а во втором — если бы с нами пытались бороться, как с микробами, то для такого существа, как Конструктор, уничтожить нас — раз плюнуть.
— Тогда с нами пытались связаться другие послы: либо чужанин, либо К-мигрант… хотя лже-Грехов сказал мне, что К-мигрант «растворился» в Конструкторе.
На несколько секунд Ратибор потерял способность видеть и слышать, волна слабости прокатилась по телу, превратив его в слой ваты. Нить рассуждений потерялась в шуме расстроенных чувств.
— Что будем делать? — напомнил координатор.
— Попробуем прорваться наружу, если здесь нас никто не хочет встречать как послов. Я посплю, а ты выходи на режим «кенгуру» и держи направление, не сворачивай. Встретишь препятствие — разбудишь.
— Сон в данной ситуации опасен, — встревоженно предупредил Дар. — Мои арсеналы по реабилитации и поддержанию тонуса не бесконечны.
— Но и мои силы не беспредельны. Вперед, дружище!
«Голем» начал разгон, обходя неожиданно появляющиеся на пути препятствия: он шел не в пустом пространстве, а в среде с переменной структурой и не мог развить скорость более ста километров в секунду.
Ратибор спал, и ему снилось, что он на Земле, а Грехов с лицом свирепым и диким принимает у него экзамен по интрасенсорному восприятию.
— Закрой глаза, — приказывал Грехов.
Берестов послушно закрывал.
— Что видишь?
И Ратибор перечислял, что видит, восторгаясь и ужасаясь одновременно: он видел сквозь веки, в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах, чувствовал броуновское движение молекул, слышал, как течет кровь по мельчайшим сосудам, и ощущал звуки собственных работающих мышц!..
Очнулся от того, что по венам левой руки потекла горячая струя.
— По-моему, я слышу чей-то вызов, — доложил координатор.
— Что значит чей-то?
— Сигналы очень слабые, иногда пропадают, не дешифруются, но резко отличаются от фоновых.
— Как долго я пребывал в нирване?
— Час сорок две.
— Поворачивай.
— Уже иду по пеленгу, но скорость набрать не могу, мы не в открытом космосе. Здесь полно странных шатающихся объектов и болидных потоков — иной термин подобрать трудно, и бездна всякого рода полей, создающих интерференционную картину, причем устойчивую, типа стоячей волны.
Ратибор промолчал. Они находились в организме колоссального разумного существа со сверхсложной структурой, и этим все было сказано.
Комплексное действие короткого сна, лекарственных препаратов аптечки и волнового массажа наконец сказалось, и пилот почувствовал себя гораздо лучше, хотя изредка появлялись блуждающие по телу боли, перехватывающие дыхание, и нечеткие галлюцинации, повторяющие знакомые картины: он лежит на холме или сидит в деревянном кресле напротив псевдо-Грехова.
Прошел час, другой, по расчетам координатора, они преодолели около полумиллиона километров по сложному зигзагу — источник сигналов, отличных по информационному насыщению от фонового излучения, маневрировал, в широких пределах изменяя скорость. В диапазоне видимой части спектра почти ничего не было видно, кроме хороводов блуждающих огней, скоплений звезд-искр и туманных пятен, а локация в радиодиапазоне давала странную картину: «голем» прокладывал путь словно в мякоти арбуза, насыщенной «семечками» уплотнений. Точных характеристик этих уплотнений гравизондаж дать не мог, но было ясно, что столкновение с одним из «семечек» чревато непредсказуемыми последствиями, поэтому Ратибор вынужден был еще уменьшить скорость аппарата, понимая, что шансы догнать источник сигналов становятся равными нулю. Однако судьбе угодно было распорядиться шансами иначе — после особенно головоломного изменения траектории источник остановился. Спустя еще час «голем» подобрался к одному из уплотнений — масконов, по терминологии координатора, возле которого продолжал ритмично «дышать» низкочастотным радиоизлучением загадочный объект.
Координатор в темпе пулеметной очереди перебрал диапазоны видения локаторов и остановился на мягком рентгене, в котором наконец удалось разглядеть, что же собой представляют «семечки» уплотнений. Ратибор изумленно причмокнул: перед ним в облаке серебристого тумана висела уменьшенная копия омеги Гиппарха, тех самых остатков звезды, по которой прошелся луч Большого Выстрела, — те же колоссальные кружева «мха», та же пенная структура в глубине сфероида и плоские диски на тонких ножках, уходящих в неведомую толщу верхнего слоя объекта, словно листья кувшинок на длинных стеблях.
— Диаметр сфероида — около пяти тысяч километров, — сообщил координатор, имевший полную информацию о стародавнем походе Берестова на омегу Гиппарха. — Ощущаю внутри него высокую концентрацию энергии, подходить ближе опасно.
— Сам вижу. Попробуй отстроиться от тумана, плохо видно.
— Это не туман, какой-то квантово-полевой эффект, пространство вокруг сфероида «мерцает», «пенится».
— А где тот приятель, сигналы которого мы запеленговали?
— По-видимому, вот он, даю вариацию.
Тонкая световая нить очертила часть поля зрения слева, как ее ощущал Ратибор, переместилась в центр, изображение в ней стало расти, укрупняться, уходя краями за световую нить, один из «листьев кувшинок» заполнил собой все поле зрения, и Ратибор увидел на его серо-мраморном фоне полупрозрачный шар. Впрочем, не полупрозрачный, а скорее зеркальный… или все-таки?.. Через несколько секунд стало ясно, что шар постоянно меняет плотность, то становясь прозрачным, то металлически твердым, то рыхлым и белым, как вата, и делает это в такт дыханию радиошума.
— Это не К-мигрант, — сказал Дар, — и не чужанин. Мо-гу предположить, что, судя по описаниям, это…
— Серый призрак! — прошептал Ратибор, ощущая головокружение. — Грехов встречался с ним… с таким же, как этот, не узнать его невозможно. А ну крутани программу контакта на всех волнах и последи за обстановкой, идем к нему.
«Голем» рванулся сквозь туман неизвестных физических реакций к сфероиду с мохообразным ландшафтом, в четверть часа преодолел стокилометровую толщу атмосферы с упругим сопротивлением среды и вышел точно над зонтичной структурой с шаром серого призрака, не обращавшего никакого внимания на земной аппарат с включенными передатчиками.
Серый призрак был невелик — шар диаметром в две сотни метров, но у Ратибора возникло такое чувство, что он видит перед собой разверзающуюся бездну, еще миг — и она его поглотит, засосет!..
— Пси-поле с широким спектром, — отреагировал координатор. — Эта штука излучает пси-поле, как целый город!
Какая-то черная тень упала на «голем», Ратибор невольно поднял голову, но никого не увидел, лишь через несколько мгновений понял, что внутри него сработало чувство опасности.
— Держись, уходим! — предупредил Дар, начиная вираж возвращения до того, как пилот понял, в чем дело. — Резко возрос волновой фон. Говорил же, что объект опасен…
Ландшафт под аппаратом заколебался, вспух и расплылся дымом.
Ратибор успел заметить, как серый призрак растянулся в ленту серебристого сияния, направляясь к «голему», после чего пилот и потерял сознание от тяжелого удара, причем не внешнего, а, как показалось, внутренного, превратившего тело в надутый воздухом шар…
Человек был виден как сквозь струящееся марево — размытый нечеткий силуэт в ореоле свечения. Потом он перестал дрожать и расплываться, и Ратибор криво улыбнулся.
— Опять вы? Бред!
— Ни то ни другое, — невозмутимо ответил «Грехов».
Ратибор отметил про себя, но не придал значения, что, когда собеседник говорит, лицо его выступает четко и рельефно, зато другие части тела становятся зыбкими и расплывчатыми.
— Кто же вы? Еще один посол? — Берестов невольно рассмеялся, заметив, что не слышит собственного смеха.
— В какой-то мере посол. — Собеседник никак не реагировал на смех, оставаясь вежливым и корректным. — Хотя то, что вы видите, — фантом, фигура для беседы. У меня мало времени, спрашивайте.
Ратибор вдруг вспомнил предыдущую ситуацию, и в сознании включился колокол тревоги.
— Вы серый призрак! Что случилось?! Мне показалось, что я налетел на скалу… или она на меня упала… до сих пор тело рыхлое!
— Вы слишком близко подошли к «нервному узлу» Конструктора, да еще в момент передачи «массивного нервного импульса». Я успел в последний момент.
— Что значит «массивного импульса»?
— Конструктор принадлежит к разумным системам с нулевой информационной энтропией, а эволюция подобных систем определяется уже не электромагнитными взаимодействиями, а гравитационными и даже совершенно экзотическими «суперструнными». Поэтому информпотоки внутри Конструктора энергетически мощны, «массивны», как говорят ваши ученые. — И масконы, то есть нервные узлы, перераспределяют эти потоки?
— Вы неплохо схватываете суть даже в сумеречном состоянии.
— Да, признаюсь, чувствую я себя скверно… однако это не главное, я, кажется, нашел способ выполнить свою миссию посла. Помогите мне… или посоветуйте, как избежать энергоудара вблизи маскона, я попытаюсь передать в узел всю записанную специально для Конструктора информацию. Может быть, он сможет воспринять хотя бы часть ее, это очень важно…
— Я в курсе ваших проблем. Конструктор же давно впитал все, что вы хотели сообщить, я имею в виду вас и К-мигранта, так что можете считать свою задачу выполненной. Единственное, на что я не могу дать ответ, — как и когда прореагирует Конструктор на эту информацию. Вы даже не представляете, насколько вы, люди, правы, назвав его бесконечно сложным объектом! Возвращайтесь.
— Как? — хотел спросить Ратибор, но голос сел.
«Грехов» внимательно вгляделся в него, хотя Берестов так и не разобрался — видит ли собеседника по видеоканалу рубки или изображение передается ему прямо в мозг, минуя глаза.
— Пожалуй, для вас это действительно проблема. И, честно говоря, вы меня приятно удивили: далеко не каждый человек способен работать за пределами человеческой выносливости, по крайней мере я знаю всего одного такого индивида — Габриэля Грехова.
— И я его знаю. Но вы ошибаетесь, многие мои товарищи способны работать в запределье, выполняя свой долг. Извините, но мне почему-то кажется, будто мы с вами уже встречались недавно… разговаривали…
— Вы говорили не со мной, а, очевидно, с одним из своих пси-отражений в одной из интеллект-ячеек Конструктора… собратьев которого вы совершенно напрасно назвали Звездными Конструкторами: они не создавали ни звезд, ни галактик, они сделали только одну вещь — четырехмерный континуум, рассчитав эволюцию нашего галактического домена с точностью до нейтринного порога. Но и они всего предвидеть не смогли, в том числе и появления человека на заурядной пылинке материи под названием Земля. До встречи, опер.
— Погодите! — не сразу отреагировал Ратибор, с усилием переваривая услышанное. — Чего они не предвидели?
Но было уже поздно.
Железовский проснулся от предчувствия, что он не один в комнате. Полежал с закрытыми глазами, чувствуя пространство квартиры, как свою кожу, но никого не увидел и не услышал. Подумал: нервы? Или проспал чей-то пси-вызов?
Встал, сделал несколько глотков травяного настоя, снова обнял всеми девятью органами чувств комнату и весь дом. Никого… Попробовал послать пси-импульс Забаве, но вспомнил, что она не на Земле, лишь когда не получил ответного нервного толчка. Собрался лечь снова, и в этот момент приглушенно зазвонил дверной автомат.
Сердце дало сбой — еще мгновение назад за дверью никого не было! Аристарх бросил взгляд на квадрат черного стекла в стене — зеленые звезды, все в порядке, свои. Во всяком случае, не К-мигрант. Скомандовал мысленно двери открыться.
В прихожую вошел Грехов, одетый в необычный серый с зеркальными блестками комбинезон, остановился в проеме двери в гостиную, разглядывая хозяина, стоявшего в одних плавках. Железовский шевельнулся, и мышцы тела ожили на мгновение, подчеркнув чудовищный мускульный рельеф комиссара.
— Проходите, — пригласил Аристарх.
— Извините, что разбудил. — Грехов шагнул вперед, протягивая руку. — Рад видеть вас живым и здоровым.
Ладони их встретились, напряглись, причем рука проконсула полностью утонула в громадной ладони комиссара. С минуту оба сжимали ладони и пытались прочитать мысли друг друга, однако пси-блок у обоих был непроницаем.
— А с виду вы довольно субтильны, — проворчал Железовский, отпуская руку гостя, посмотрел на свою ладонь. — Я жму пятьсот с лишним, это больше, чем может выдержать кокосовый орех.
— Знаю. — Грехов быстро оглядел спартанское убранство комнаты, остановил взгляд на полупроницаемой двери в спальню. — Так и думал, что не страхуетесь.
— Какой смысл? Конструктор уже вылез в наш континуум из своего БВ, и о его судьбе К-мигранты могут не беспокоиться. Я им не страшен.
— Ошибаетесь, комиссар. Конструктор продолжает идти в прежнем направлении, а это значит, что система безопасности вынуждена будет снова заниматься проблемой его остановки, что, в свою очередь, означает новую вспышку активности К-мигрантов. Мне ли вам напоминать, что они проповедники имморализма[79] и какие последствия из этого вытекают?
Помолчали, стоя друг против друга совершенно неподвижно. Потом Железовский надел халат, сел, жестом указал на кресло.
— Аристарх, вам уже почти сто. — Грехов, поколебавшись, сел тоже. — Не пора ли сменить амплуа?
Железовский ответил спустя несколько минут:
— Пора, но у меня нет преемника… в настоящее время. Был… один.
— Берестов?
— Как вы считаете, он вернется?
Теперь надолго замолчал Грехов.
— У него есть шанс… если он выдержит пси-давление Конструктора. Я не все вижу в будущем, некоторые детали размыты вероятностными процессами, поэтому иногда приходится перестраховываться. С вами тоже.
— Что имеется в виду?
— Уходите из отдела. Передайте дела кому-то из лучших кобр сектора или комиссару-один и уходите.
— Не могу. Не имею права. Доводить дело до конца придется мне, и вы это хорошо знаете. Был бы Берестов, я бы еще подумал.
— Тогда хотя бы будьте осторожнее в следующие три дня, просчитывайте каждый свой шаг, а лучше подстрахуйте себя по императиву «ланспасад».
Железовский молча, не мигая, смотрел на Грехова. Тот кивнул.
— Вы поняли.
— Благодарю за предупреждение, но я редко расслабляюсь. Один вопрос: почему мне надо быть осторожным именно в ближайшие три дня?
Гость вытянул вперед руку ладонью вниз, ладонь налилась розовым свечением, которое вдруг стало собираться в капли, падающие вниз, как настоящая кровь. Пахнуло озоном. Грехов перевернул ладонь, свечение погасло. Проконсул легко и гибко встал, словно перелился из положения «сидя» в положение «стоя».
— Потому что, по представлениям К-мигрантов, вы олицетворяете реализующую решения человечества силу… что не так уж и далеко от истины. Вы опасны и подлежите нейтрализации в первую очередь. А резервы К-мигрантов изучены мало. Это все, что я хотел сказать. Прощайте. — Вышел.
— Спасибо, — низко, почти в инфразвуке, сказал Железовский ему вслед. Посидел немного, потом выключил свет в гостиной и вытянул руку вперед жестом Грехова — кончики пальцев засветились изнутри: свет был мягким, розово-фиолетовым и пульсировал в такт работе сердца.
Прогноз эфаналитиков, выданный после включения системы МАВР, оправдался почти на сто процентов по всем боковым ветвям «дерева прогноза» и по главному «стволу»: Конструктор не ответил ни на один запрос, вызов и запуск доброй сотни программ связи с ним, никак не отреагировал на волновое и аппаратное зондирование, а потом на движение способом кенгуру, с каждым прыжком преодолевая расстояние около двух световых лет. Двигался он в том же направлении, что и раньше, — к Солнечной системе, и перед Советом безопасности снова встала во всей остроте проблема его остановки.
— Видимо, послы все-таки погибли при запуске чужанского генератора, — со вздохом проговорил председатель ВКС Хакан Рооб в беседе с Баренцем и Железовским, прибыв на спейсер погранслужбы «Перун». — В противном случае Берестов нашел бы способ известить нас о результате.
— Не уверен, — качнул седой головой Баренц. — Конструктор — дитя не нашего континуума, он пресапиенс, родичи его жили в эпоху, когда не было ни галактик, ни звезд, ни космического пространства, и законы, по которым он живет, это не наши физические законы, а законы К-физики, мы только приступили к их изучению. Вряд ли Берестову удастся пробиться наружу, к нам, из глубин Конструктора, если он… туда попал. И еще мы не знаем, с какой целью запустили своего посла чужане… плюс разрешили запустить К-мигранта.
— Как бы то ни было, предстоит решать, что делать, причем очень скоро.
— Все уже решено, — прогудел Железовский, одетый в кокос, превращавший его в металлическую статую атлета. — Нет смысла еще раз устраивать дискуссию на эту тему, альтернативы все равно нет. Т-конус готов к новому пуску, и если Конструктор не свернет с дороги…
— Да, — кивнул Баренц, подождав продолжения. — По-видимому, это единственное правильное решение, жесткое, чудовищное, но верное. И кто знает, может быть, Конструктору и не повредит нестандартный бросок по «струне», может, он уцелеет.
— Забава Боянова требует включения «экстремума», — сказал Хакан Рооб, морща пергамент лица. — СЭКОН принял решение подготовить общественное мнение на тот случай, если Т-конус не справится с Конструктором.
— Тогда экстрамобилизация станет реальностью.
— Вы не представляете, о чем говорите, — проговорил Железовский тяжело. — Включение «экстремума» потребует разрушения базы цивилизаций! Допустим, мы уйдем из Системы, успеем переселиться, уж не знаю, какой ценой, ну а если Конструктор остановится сам?! То есть не столкнется с Солнцем, минует его? Что тогда? Откуда мы знаем, что ему нужно, почему он так упорно целит в Солнце? И знаете, что меня смущает больше всего?
— Что он, возможно, травмирован, находится «без сознания», так сказать, поэтому и не отвечает на сигналы.
— И это тоже, но в первую очередь меня смущает поведение Габриэля Грехова. Он знает, что будет, и уверен, что Т-конус не понадобится… да и экстрамобилизация тоже.
— Да, Грехов персона таинственная, — улыбнулся одними губами Хакан Рооб. — Ходят слухи, что он тоже преследует свои цели, каким-то образом связанные с Конструктором, и я не удивлюсь, если это окажется правдой. Вот бы вашему отделу проверить.
— Отдел безопасности не занимается слухами, — угрюмо пробасил комиссар-два. — В действиях Грехова нет компромата. Что касается организации дальнейшей работы, то у меня нет вопросов, равно как и сомнений: если Конструктор не остановится, Т-конус должен быть включен. Секунда нон датур.
В каюте отдыха, где они разговаривали, вспыхнул виом, из которого выглянул встревоженный Шадрин.
— Аристарх, зайдите в отсек двадцать три, есть новости.
— Извините. — Железовский кивнул и исчез, словно превратился в бесплотную тень, дверь пропустила его беззвучно.
Баренц и Рооб переглянулись.
— Ему тяжело, — сказал председатель ВКС, — но держится великолепно. Кто в секторе может его заменить в случае… э-э?
— Он готовил Берестова. Другой такой кандидатуры нет, хотя пара способных ребят найдется. Да и в наземном секторе у Юнусова есть надежные парни, и в погранслужбе.
— Всех их надо готовить, все-таки специфика работы в космосекторе иная, а мы с тобой уже не потянем. Как говорит старая пословица: беда и время щадят только бога. Ну, что… — Рооб не договорил, в каюту заглянула Боянова, тонкая и стройная в своем неизменном белом комбинезоне. Она торопилась.
— Простите, патриархи, у вас тут был Аристарх, куда он ушел?
— В отсек двадцать три, — ответил Баренц. — Не хочешь… — Последнее слово повисло в воздухе, Боянова исчезла, как и Железовский до нее.
Баренц пожал плечами, собираясь продолжить разговор, но перед ними возник вдруг тот, о ком они говорили, — проконсул Габриэль Грехов собственной персоной.
— Где он?!
— Если Аристарх, то в двадцать третьем, а если… погодите! — Баренц взмахнул рукой, словно пытаясь удержать гостя, но тот уже пропал. — Что случилось?
Ответом был резкий двухтональный вопль сирены тревоги.
Двадцать третий отсек, располагавшийся рядом с отсеком метро, представлял собой походную мастерскую по срочному ремонту недублированного оборудования, в состав которой наряду с компьютером входил еще и бокс ручной подгонки с полным набором инструмента. На памяти Железовского еще ни разу этот отсек на спейсерах не был использован ни пограничниками, ни научными экспедициями, вполне хватало того потенциала, которым изначально обладали машины для преодоления пространства, несмотря на возникающие иногда аварийные ситуации и непредвиденные обстоятельства. Мастерская на «Перуне» также практически не открывалась за время эксплуатации спейсера, и Аристарх никогда не вспомнил бы о ее существовании, если бы не вызов бывшего зама Берестова, ставшего командиром обоймы риска.
Шадрина он увидел сразу, как только вошел, хотя света в отсеке не было: безопасник лежал ничком на полу у выходной потерны линии доставки, неловко подвернув руку. В следующее мгновение на голову комиссара обрушился жесткий парализующий удар пси-поля, и если бы он не обладал интуитивным видением и развитым чувством опасности, все закончилось бы печально, но защитные силы организма, мобилизованные интуицией, сработали безошибочно. Отразив удар, Железовский не раздумывая прыгнул к полуоткрытой дверце одного из шкафов с инструментом, мгновенно включившись в ритм жизни, недоступный неинтрасенсу. Опасность была повсюду, она разлилась по отсеку, словно вода из прорвавшейся канализации, ориентироваться пришлось уже в действии, на ощупь, и прошло целых полсекунды с момента его появления, когда наконец Аристарх определил, где находится противник.
В то место, где он только что стоял, с гулом ударил невидимый кулак гравитационного разряда.
— Браво, комиссар! — раздался отчетливый пси-голос. — Реакция у тебя превосходная, и тем не менее…
— Стойте! — ответил Железовский мысленно. — Вы слишком много говорите, в этом одна из причин ваших поражений. Посмотрите на мою руку.
— Вижу, это «универсал-101».
— Ошибаетесь, это полевой аннигилятор «шукра». Я пробью насквозь весь корабль… вместе с вами, разумеется. И реакция у меня не хуже. Уходите, пока не подоспела обойма «ланспасад», ваша жизнь нам не нужна.
— Зато мне нужна твоя, комиссар, и задание должно быть выполнено.
— Слова, слова. Или стреляйте, или уходите, но успею выстрелить и я. Что вы сделали с ним? — Железовский кивнул на лежащего Шадрина.
— Он пока жив. А тебя, оказывается, наши аналитики недооценили и дали неполную информацию. И все же задание будет выполнено.
— Уничтожив меня, вы все равно ничего не добьетесь, просто на моем месте будет работать другой человек, и не исключено — более энергичный.
К-мигрант выстрелил, но за мгновение до выстрела Железовский переместился на несколько метров в сторону, не открывая огонь в ответ. Многотонный удар гравиразряда, сконцентрированный в невидимую «пулю» размером с голову человека, пришелся на стол, решетку и колонну манипулятора, сплющив и разгладив их в ровную дорожку.
— Идиоты! — выговорил Аристарх, продолжая двигаться бесшумно и быстро, резко меняя направление, высоту прыжков и положение тела; руки и лицо его в темноте засветились изнутри розовато-малиновым светом. — Неужели вам недостает элементарного интеллекта, чтобы сообразить — благородные цели не могут быть достигнуты негодными методами! Неужели опыт цивилизации, ее история ничего вам не подсказали, если вы продолжаете играть в старые детские игры с засадами, выстрелами из-за угла, планами завоевания плацдармов и прочей белибердой? Неужели еще не ясно, что мы как профессионалы в эти игры обучены играть специально, дабы ни у кого не возникло желания реставрировать прошлое?
Выстрел — с грохотом разлетелся купол вакуум-камеры. Еще один — рухнула крайняя стойка, поддерживающая монорельс над сборочным столом. Последний выстрел задел ложемент мастера и колонну инка, разлетевшуюся фонтаном ослепительных искр, а потом Железовский достал-таки стрелявшего и вырвал у него пистолет. Весь разговор и схватка длились не более полутора минут.
Противники застыли друг против друга, и только теперь Аристарх с опозданием определил, что перед ним не К-мигрант. В то же мгновение в отсеке вспыхнул свет, одев сгорбившегося напротив комиссара «серого человека» в серебристый ореол, в потерну проскользнула Боянова, и в голове Железовского взорвался ее отчаянный пси-крик:
— Аристарх!
Он успел только прыгнуть — не группируясь, рефлекторно, не собрав силы и волю, просто чтобы не стоять на месте, успев лишь с сожалением подумать: поздно!
Выстрел, бесшумный и неяркий, раздался со стороны высунутой из стены мульды транспортера — К-мигрант прятался там, и на сей раз это был точный лазерный импульс, пронзивший плечо Железовского. Комиссар выстрелил в ответ, не целясь, еще в падении, и ему на краткий миг удалось дезориентировать нападавшего: штриховая очередь лазерных импульсов чуть в стороне, в то время как молния аннигилятора проделала в стене рядом с челюстями транспортера широкий огненный пролом. И в действие вмешались еще двое: Забава Боянова, открывшая огонь из «универсала» в направлении неведомого врага, и Габриэль Грехов, сбивший ее с ног и тем самым спасший от новой очереди. Двигался проконсул так быстро, что даже Аристарх, успев сориентироваться и справиться с болью, с трудом улавливал па его странного танца — бега-атаки. Стрельбы Грехов не открывал, хотя и держал в руке пистолет.
Лазерные импульсы прекратились, мульда транспортера упряталась в стену, с шипением сработали замки грузовой капсулы, и автомат швырнул ее в трубу отправки. Взвыла сирена тревоги, в отсек вбежали безопасники группы подстраховки, остановились. Грехов выбежал, едва не сбив с ног оперативника. Боянова, держась за шею, и Железовский, поддерживая руку, поднялись с пола, глядя друг на друга.
Грехов вернулся через минуту, кивнул командиру обоймы, спрятал пистолет, посмотрел по очереди на председателя СЭКОНа и на комиссара-два:
— Это был Мэтьюз Купер, он у них «штатный палач».
— Ушел? — спросил командир группы, озабоченно разглядывая дыру в стене. — Мы засекли его драккар по сетке непривязанных объектов, хотя он и знал код автоответа, но потом повторил дробь погранслужбы, и мы отвязались. Однако в драккаре его ждут.
— Вряд ли он собирался уходить тем же путем, — проворчал Железовский. Из черного пятнышка на его плече появилась струйка крови.
— Он снова ушел через метро, — сказал Грехов. — Отсек рядом, и операция была подготовлена неплохо. Каким образом К-мигранты используют метро со стационарным выходом, не появляясь на подконтрольных станциях? Как им удается переориентировать выходы?
— Проблема пока не решена, — буркнул Железовский. — Но по ней уже работают коллективы ученых. Что с ним? — обратился он к оперативникам, осматривающим Шадрина.
— В шоке, но дышит.
— В клинику!
— И ты тоже, — подошла к нему Забава, прижалась к выпуклой груди, маленькая и хрупкая в сравнении с мощным торсом комиссара, похожая на девочку, повернулась лицом к Грехову. — Спасибо, Габриэль.
— Не за что, — ответил Грехов. — Но в другой раз я могу и не успеть. К-мигранты чертовски изобретательны, а главное, лишены человеческих слабостей, прошу это учитывать. С вашего позволения, я заберу этого монстра. — Он кивнул на застывшего «серого человека».
— Зачем он вам?
— Попробую кое-что выяснить. Айда за мной, террорист.
«Серый человек» выпрямился и, мягко ступая, послушно двинулся за проконсулом. Железовский, Боянова и молодые оперативники молча смотрели им вслед.
Конструктор достиг Т-конуса через три дня после описанных событий. За это время погранслужбе удалось напасть на тайную стоянку спейсера К-мигрантов в тысячекилометровой толще «мха» поверхностного слоя омеги Гиппарха, и тем пришлось убираться в открытый космос, подальше от цепи застав и погранпостов. Видимо, это обстоятельство и помешало им нанести прицельный и мощный удар по Т-конусу, хотя безопасники и пограничники и были готовы к нападению. Удар был нанесен, но лишь силами «серых людей», «пакмаки» которых были перехвачены еще на подступах к гигантскому сооружению.
Конструктор и теперь не имел определенной формы, непрерывно меняя очертания, в его гранулированной, многосложной, светящейся фигуре угадывались эллипсоиды, параболоиды, конусы, многогранники, иглы, плоские и винтовые поверхности, и все это текло, изменялось, прорастало друг в друга, создавая непередаваемо сложную картину, от которой кружилась голова и захватывало дух. Не укладывалось в голове, что перед тобой не просто сложнейшая физическая система размером со звездную семью, включающую десяток планет, но разумное существо, мыслящее категориями, далекими от всего, чем жило человечество.
Как сказал Савич, лидер исследователей, занимавшихся проблемой пресапиенса:
— Он намного сложней человека! Все наше знание, которым мы так кичимся, составляет какую-то очень малую, миллионную долю его Знания. Перед нами действительно разумная галактика, история которой уходит в неподвластные нашему уму глубины вселенской истории. И давайте так к нему и относиться — с почтением и благоговением, ибо он не только старше человечества, он старше нашего метагалактического домена, который мы ничтоже сумняшеся горделиво назвали Вселенной, хотя это всего-навсего пылинка в настоящем, постоянно бурлящем океане метавселенной. Вряд ли он когда-нибудь заговорит с нами, живя по своим законам, и это, наверное, тоже придется признать аксиомой.
Никто с ученым не спорил, все мнения были уже высказаны, решение сформулировано, и теперь оставалось только ждать действий самого Конструктора. Затаив дыхание, тысячи очевидцев события наблюдали за его полетом в залах и рубках машин звездного флота, а миллиарды землян смотрели объемные передачи по каналам видео с самыми разными чувствами — от страха, негодования и возмущения до равнодушия и ненависти. Лишь одно чувство было общим — чувство тревоги.
Забава Боянова после нападения на Железовского не покидала борт спейсера «Перун», перенеся атрибутику своего рабочего места в каюту, и постоянно держала связь с секретарями СЭКОНа, работающими на Земле. От ее внимания не ускользнула ни одна мелочь в организации погранслужбой контроля важнейших участков работы и соблюдении норм экоэтики.
Момент выхода Конструктора в зоне действия Т-конуса совпал с появлением в зале спейсера Грехова и Анастасии Демидовой, и Боянова не могла не заметить, что оба волнуются, хотя и по-разному. И если волнение Насти было понятно, то чувство Грехова давало повод к размышлению.
Конструктор остановился всего в сотне километров от той незримой черты, которую наметили люди и за которой его ждала всасывающая воронка Т-конуса, величайшего из сооружений, когда-либо построенных землянами, готового сжать любой попавший в него объект в тончайшую «струну» и вышвырнуть его за пределы местного звездного скопления. Чудовищный реликт невообразимо далеких эпох, занимавший в последнее время все великие умы, ставший предметом поклонения разного рода мистических сект, источником новых религий, артефактом Третьего Великого Пришествия — по терминологии всеземной христианской церкви, замер перед хрупкой преградой, словно только сейчас очнулся от долгого мучительного сна.
Люди ждали.
Прошел час, второй — ничего не изменилось в пространстве, насыщенном, казалось, плотным излучением мук неизвестности, а потом, заставив всех вздрогнуть, во всех залах, рубках, каютах и в наушниках раздался спокойный бас Железовского:
— Отбой «полундре»! ЧП-вахте «бег трусцой». Остальным штатные режимы.
Люди в зале зашевелились, заговорили, возбуждение схлынуло не сразу, тем более что ситуация не разрядилась, ожидание не закончилось. Боянова подошла к стоявшей особняком паре: Настя держала Грехова под руку, и лицо у нее было застывшим и печальным.
— Извините, проконсул, вы всегда все знаете, ответьте на вопрос: почему Конструктор выбрал этот путь и следует по нему со слепым упрямством носорога?
Грехов покосился на девушку, по обыкновению помолчал.
— А вы еще не догадались?
Боянова внешне спокойно встретила взгляд проконсула.
— Нет.
— Это его дорога к дому, Забава, только и всего. Самая короткая дорога к дому.
— Что?! — прошептала председатель СЭКОНа. — Как вы сказали? Дорога к… дому?
Взгляд Грехова смягчился, наполнился странным мокрым блеском, словно Габриэль собирался заплакать, и еще в глубине его глаз проступила на миг такая тоска, что у Забавы перехватило дыхание.
— Он родился в Системе, Забава, на Марсе, а кроме того, в его генетическую память вошла память всех проглоченных им людей, понимаете? Со всеми вытекающими последствиями.
— Вы хотите сказать, что Конструктор… обладает теперь какими-то человеческими чертами? Почему же он в таком случае, признавая нас в качестве «крестных», не спешит вступить с нами в контакт?
— Я уже говорил и могу повторить: сей чудовищный монстр, способный погасить звезду и не заметить этого, — личность, хотя и не в человеческом понимании этого слова, но он гораздо сложнее всех тех прокрустовых рамок и определений, в которые вы пытаетесь его загнать. До сих пор человек, воспитанный на антропном принципе, убежден в том, что он — венец эволюции. Да не так это, существуют формы движения материи гораздо более сложные, на порядок-два выше человеческого разума, и вам рано или поздно придется принять это как данность, не зависимую ни от каких капризов логики. Не знаю даже, можно ли употреблять по отношению к такому существу термин «разумное», да и само слово «существо». Конструктор — наглядное доказательство нашей ограниченности. Надеюсь, он все-таки заставит всех нас пересмотреть уютные, веками слагавшиеся стереотипы взглядов на жизнь вообще и на роль человека во Вселенной в частности. Я ответил на ваш вопрос? До свидания, коллеги, до встречи на Плутоне.
Грехов кинул последний взгляд на обзорный виом, показывающий мерцающее, струящееся тело Конструктора, и вышел в сопровождении молчаливой Анастасии Демидовой. Разговор Забавы и Габриэля слышали только Демин, Баренц и Железовский, остальные присутствующие в зале, разбившись на группки, обсуждали ситуацию.
— Я его не поняла. — Забава Боянова зябко повела плечами, подойдя к Железовскому вплотную. — В его рассуждениях есть какой-то логический… впрочем, не логический, а скорее психологический прокол, какое-то несоответствие этике, эдакое пренебрежение свыше, принижение человеческого интеллекта и его нравственных принципов… — Она снова поежилась. — И в то же время в его словах есть надежда если не на Конструктора, то на самих нас… а с другой стороны, страшно, если Грехов прав и Конструктор ищет дорогу к дому, к той колыбели, из которой вышел. Ведь в этом случае нам снова придется решать вопрос о защите отечества, потому что любое его проявление «чувств» вблизи Солнца будет сродни всепланетной катастрофе. Окажутся ли доступными его сверхвниманию призывы не уничтожать наш дом?
— Успокойся, — мысленно ответил женщине Аристарх.
— Не могу, меня всю трясет. Если уж между нами и К-мигрантами объявилось столько различий, то сколько их между человеком и Конструктором, между его моралью и нашей? Насколько окажутся далеки друг от друга оценки поступков и шкалы ценностных ориентаций? И во что это выльется?
— Ты не учитываешь один фактор: Конструкторы — не просто предтечи, они в какой-то мере строители нашего мира и невольные, может быть, но родители человечества, а посему изначально не враждебны нам. Мы найдем способ договориться.
Забава улыбнулась.
— Во всяком случае, попытаемся. Хотя я буду настаивать на экстрамобилизации.
— Мне почему-то кажется, что Грехов поможет нам. Как-никак он мой крестный.
— А я все равно его боюсь и ничего не могу с собой поделать. В нем сокрыта бездна, по сравнению с которой мой внутренний мир — просто мелкое озерцо.
Железовский погладил спину женщины ладонью, и в это мгновение Конструктор исчез. Сначала все подумали, что по какой-то причине пропало изображение, передаваемое видеокамерами многих десятков зондов и аппаратов, но голос координирующего компьютера развеял недоумение:
— Конструктора не наблюдаю! В зоне его нахождения отмечаю колебания полей и гравитационные вихри, которые обычно сопутствуют ударным выделениям энергии в результате «нечистого» перехода на «струну».
По залу разлилась изумленная тишина, подчеркиваемая тихим зуммером какого-то автомата, взгляды присутствующих скрестились на фигуре Железовского.
— Где же его теперь искать? — растерянно спросил кто-то.
— «Полундра» службам в Системе! — объявил Железовский, отстраняя Забаву, оглянулся на остальных. — Где искать? Возле Солнца, вернее, возле Плутона или за его орбитой… если верить Грехову. ДД?
— Здесь, — шагнул из толпы Демин.
— Т-конус в этой точке пространства не нужен, сворачивайте комплекс. Исследовательскому флоту — старт к Земле, там решим, когда, что и как надлежит изучать. Флоту СПАС-службы…
— Внимание! — перебил комиссара инк. — В районе исчезновения Конструктора обнаружен плохо наблюдаемый объект в форме белесого шара массой около двухсот тысяч тонн.
— Что значит — плохо наблюдаемый? — быстро спросил Демин, переглядываясь с Железовским.
— Объект мерцает и почти не лоцируется, то есть отражает излучение радаров как разреженное облако дыма.
— С массой в двести тысяч тонн?
— Я сообщил показания экспресс-анализаторов… Минуту!
— Что случилось? Дайте прямую связь с наблюдателями.
Голос в наушниках раций изменился:
— Я «пакмак»-два. Он разделился… нет, исчез… нет, на его месте что-то осталось… небольшой предмет… метра четыре в поперечнике…
— Что вы мямлите? Дайте картинку!
— Плохо вижу сам, вы не увидите совсем. Это небольшой обломок скалы в форме тетраэдра… Господи! Это «голем»!
Боянова вцепилась в руку комиссара.
— Аристарх!..
— Захватите его и доставьте на спейсер… со всеми предосторожностями. — Железовский накрыл ладонь Забавы своей. — Ты думаешь?..
— Это Берестов!
— А мерцающий шар?
— Неужели сам не догадался? Это мог быть только серый призрак.
О том, что Конструктор миновал ловушку Т-конуса, по «струне» ушел к Солнечной системе и остановился за орбитой Плутона (остановился — то есть стал двигаться со скоростью Солнца в пространстве), Анастасия узнала только на второй день после своего возвращения из района расположения Т-конуса, и не от Грехова, а от Егора. Сбежав от всех, в том числе и от Габриэля, никого не желая видеть, она заявилась в дом бабушки, расположенный под Рязанью в старинном русском селе Милославское, чем повергла ту в изумление и вызвала радостные охи и причитания, в свою очередь вызвавшие ответную реакцию. Женщины наплакались, насмотрелись друг на друга, наговорились вдосталь (нагомонились, так говорила баба Фруза), провели вечер в воспоминаниях и разглядывании фотоальбомов и долго не могли уснуть, вместе переживая впечатления от встречи, которые всколыхнули омут памяти. А рано утром, когда Насте приснился чудесный сон, будто она идет на лыжах по сказочно красивому зимнему лесу, в доме появился Егор Малыгин, учитель, «шаман первого сука».
Настя проснулась еще до того, как сухая и теплая ладонь бабы Фрузы коснулась ее волос, но сообразила не сразу, чего от нее хотят.
— Какой шаман? — недовольно спросила она, прячась под одеяло.
— Говорит, «первого сука», — зашептала бабушка. — Но человек хороший, добрый.
Сон с Насти как рукой сняло, и, спрыгнув с кровати, прямо в ночной рубашке она выбежала из спальни в прихожую, где с невозмутимым видом подпирал потолок Егор Малыгин. С разбегу чмокнула его в щеку и вдруг отступила, побледнев.
— Ты… что?..
— А ничего, — певуче ответил Малыгин. — Однако холодно на дворе, хозяйка, чайку бы не мешало, с малиной.
Настя оглянулась на бабу Фрузу, с любопытством поглядывающую на обоих, прижала руки к груди.
— Бабуля, поставь чай, пожалуйста, это мой друг.
— Не вижу, что ли? Раненько заявился, и дня не выдержал. — Баба Фруза засеменила на кухню, сухонькая, беленькая, светящаяся насквозь, улыбающаяся так, что лучики морщинок превратили ее лицо в старинную икону.
Настя фыркнула, спохватилась, что стоит в рубашке, и умчалась в спальню, ткнув рукой в сторону гостиной:
— Иди в горницу, гость ранний. — Она уже успела воспринять общий эмоциональный фон Егора и поняла, что вести, которые он принес, если и не добрые, то и не злые.
В гостиной, устланной старинными коврами и увешанной расшитыми вручную полотенцами (дому было лет триста с гаком, но он стоял, свято храня традиции русского быта), она появилась в таком же старинном халате с золотыми петухами и цветочным орнаментом.
— Я тут маленько заблукал, — сказал гость, пряча улыбку в глазах. — Добрался до площади, пошел наобум, залез в болотце, думал — каюк, не выберусь.
Настя снова фыркнула.
— У нас тут отродясь болот не водилось.
— Да? Значит, это было в другом месте. Но если бы не болото, я бы еще раньше пришел.
— А пять часов утра — не рано. — Удивительное дело, но Настя чувствовала себя так, будто знала этого человека всю жизнь, и говорила с ним, как с другом детства, а не как со знакомым, которого видела всего второй раз в жизни.
— Не надо сказки рассказывать, что ты просто шел мимо и завернул на огонек. Что случилось, Егорша?
— А хорошо тут у вас. — Гость вдруг зевнул, сумев, однако, прикрыть рот ладонью. — Я, честно говоря, тоже спать хочу, поднялся ни свет ни заря. У нас, правда, уже давно полдень миновал. Не думал, что под Рязанью такие морозы стоят.
Настя только сейчас обратила внимание, что одет Малыгин почти по-летнему: в белую спортивную майку и лыжные брюки, хотя на дворе стоял январь. Тревога снова овладела девушкой, ее не развеяло даже появление бабы Фрузы с чаем. Но Егор умел разбираться в чувствах собеседницы.
— Две новости, — сказал он, с удовольствием отправляя в рот ложку малинового варенья и запивая его глотком чая из блюдца. — Первая: Конструктор ушел из Гиппарха и торчит со вчерашнего дня за орбитой Плутона. — Он сделал еще глоток.
— Правда?! — растерялась Настя, едва не выронив чашку.
— Вторая новость. — Егор был невозмутим. — Пограничники поймали в том месте, где находился Конструктор, нашу машинку для работы в жутких условиях, «голем»…
Видимо, она на какое-то время потеряла способность дышать, видеть и слышать, а когда очнулась — Егор уже поднимал с пола выпавшую из ее ослабевших пальцев пустую чашку. Налил чаю, заставил ее сделать несколько глотков, снова сел.
— А еще интрасенс называется…
Настя молчала, глядя на него огромными бездонными глазами. Потом прошептала сухими губами:
— Говори!..
— Там внутри никого, — негромко сказал Малыгин. — Но это «голем» Ратибора. Безопасники пытаются спасти память инка, пока результатов нет. Куда девался сам Ратибор — неизвестно.
Настя прерывисто вздохнула, расслабилась, закрыла глаза, губы ее сложились в горькую улыбку.
— Габриэль прав, чудес не бывает.
— Ну, лично для меня эта философия не годится. — Егор допил чай, поклонился выглянувшей бабе Фрузе. — Примите низкий поклон за гостеприимство, это не чай, а истинное чудо! Как и варенье. Спасибо вам.
Бабушка снова засветилась улыбкой.
— За что ж спасибо, мил человек? Чай — это еще не гостеприимство. Заходи почаще да пораньше. Мы люди простые, деревенские, чем богаты, тем и рады.
— Не надо, бабуля, — снова улыбнулась — через силу — Настя. — Он действительно шаман и все про нас знает.
— И про то знаю, что деревня на Руси не умерла только благодаря таким, как вы. — Малыгин прижал руку к сердцу. — И что люди корни свои знают, прошлое не забывают благодаря таким, как вы. И что доброта на Земле сохранилась только благодаря таким людям, как вы. Вот за это и спасибо. — Он встал. — Ну, я пошел?
Настя проводила его до двери.
— Заходи, когда сможешь, я тут поживу немного.
— Я так и подумал, а потому поговорил кое с кем, тебе позвонят, если что-нибудь выяснится. Но вот что любопытно: «голем»-то этот оставил — кто бы ты думала? Серый призрак. С чего бы это, а? И зачем ему спасать машину без пассажира? — Егор кивнул и, поцеловав Насте руку, вышел, а та осталась стоять на ослабевших ногах, прислушиваясь к усиливающемуся тонкому звону в голове и вспоминая слова из старинного романа «Аэлита»: «Где ты, где ты, сын неба?..»
Где ты, Ратибор? Где твоя дорога к дому?..
Железовский усадил Анастасию возле мини-бассейна, заросшего кувшинками, и уселся сам, обратив к ней обветренное, с ощутимо твердым рельефом лицо. Вся его фигура дышала уверенностью в своих силах, непоколебимым спокойствием и надежностью, и девушка немного успокоилась, мимолетно отметив на волосах комиссара налет седины, которого раньше не замечала.
Им не надо было прятаться за слова или искать в интонациях оттенки смысла, оба знали свои интрасенсорные возможности, и поэтому разговор начался в пси-диапазоне.
— У меня всего несколько минут, — сказал Железовский, помня предупреждение Забавы насчет состояния девушки.
— Этого достаточно. Как ваше плечо?
— Спасибо, нормально.
— Я хочу работать с вами, надоело хныкать да искать одиночества.
— Вряд ли это возможно… во всяком случае, в данный момент.
— Я могу работать по МАВРу.
— Штаты МАВРа, увы, заполнены. К тому же СЭКОН запретил нам привлекать непрофессионалов к работе в условиях тревоги.
— Тогда я попрошусь к пограничникам.
Слабая улыбка тронула губы комиссара.
— Похоже, права старая пословица: сила желания пропорциональна строгости запрета[80].
На щеки Анастасии легла легкая краска.
— Но я могу принести пользу…
— Хорошо, я подумаю.
— Мне известно, что найдена… капсула «голема», пустая… а Берестов? Где он? Есть что-нибудь новое?
— Инк «голема» кристаллически мертв, это просто металлокерамический конгломерат с разрушенными блоками памяти, специалисты почти ничего не смогли из него выудить. — Железовский некоторое время молча размышлял. — Единственное, что известно достоверно, — Ратибор не погиб после «выстрела» чужанского генератора пробоя, он проник внутрь Конструктора и некоторое время находился в нем.
— Говорят, что капсулу «голема» оставил серый призрак…
— У вас вполне объективная информация.
— Не иронизируйте, Аристарх, я хотела сказать, что серый призрак не стал бы без причин оставлять машину без экипажа. Век назад, когда наши исследователи обнаружили Тартар, серые призраки лишь трижды контактировали с людьми, и в каждом конкретном случае они вмешивались в ситуацию, безусловно угрожающую жизни людей. Габриэль может подтвердить.
— В общем-то, я и это знаю. Допустимы три варианта: первый — Берестов погиб, второй — остался внутри Конструктора… что также равносильно гибели, и третий…
Анастасия прерывисто вздохнула.
— И третий — его забрал серый призрак, — докончил Железовский. — Дальнейшая судьба его неизвестна. Что касается Грехова… вы знаете, где он?
— Нет. С ним тоже что-то?!
— Боже сохрани, что может случиться с экзосенсом вообще и с таким, как проконсул, в частности? Он сейчас накручивает витки вокруг Конструктора. Один. Вернее, в компании с роидом. Он не говорил вам, что собирается делать?
— Он никогда ничего не говорит сам, только если его спросить, вы же знаете. Но я могу догадываться…
— Можете или догадываетесь?
— Снова иронизируете? — рассердилась Анастасия и получила в ответ образ: призрак Железовского на коленях с виновато опущенной головой и прижатыми к груди руками.
— Больше не буду.
— Габриэль, наверное, хочет… встретиться с серыми призраками. Он уже дважды встречался с ними, то есть они дважды спасали его.
— Понял, спасибо. Вы прояснили ситуацию. Только хочу дать совет: не спешите делать глупости. Я имею в виду, что в Системе введен в действие режим ГО, и передвижение в ее пределах всем транспортным средствам без особого разрешения запрещено.
— Режим ГО?! — поразилась Настя. — Это же… прошло столько лет, а термин не забыт?
— Да, прошло уже изрядно времени с тех пор, когда люди знали, что такое «гражданская оборона». Увы, пришла пора реставрировать не только термин, но и его смысл. Вчера по всем видеоканалам было передано сообщение о появлении Конструктора и заявление правительства Земли о соблюдении мер предосторожности и безопасности. Вы не слышали?
— К сожалению.
Железовский встал, за ним Анастасия.
— Прошу прощения, мне надо идти. Желаю добрых вестей. — Комиссар оказался вдруг рядом с ней, легонько сжал ее плечо, лицо его уже не казалось каменным. — Я вас найду.
— Спасибо, — прошептала девушка ему вслед.
Баренц ждал Железовского в его кабинете и начал пси-разговор в ускоренном темпе:
— Наконец-то! Я ищу по всему управлению. Что с плечом?
— Без последствий.
— Резерв или УРТ[81]?
— Я сам с усам. Ты для этого меня искал?
— До заседания совета два часа, а мы не обладаем полной информацией о расстановке сил. В Системе полно чужан и серых призраков…
— Ни те ни другие опасности для нас не представляют. Пусть они и не сторонники диалога, в полном отсутствии этики территориальных отношений их упрекнуть нельзя, дальше орбиты Нептуна они не заходят.
— А К-мигранты? Вы определили, под кого они маскируются?
Железовский сел и, не теряя нити разговора, пробежал глазами панель стола с ползущими в глубине строками важнейших бланк-сообщений; если информация его заинтересовывала, комиссар ставил над строкой мысленную точку и получал развернутое инком отдела сообщение.
— Пока не определили. Ты же знаешь, поведение К-мигрантов не алгоритмируется, не поддается никакому логическому и абстрактному анализу. В силу интеллектуальных и энергетических возможностей они должны были бы абсолютно точно просчитывать целесообразность и результативность терактов и прекратить эту свою «повстанческую» деятельность, а коль этого не произошло, значит, мы не все о них знаем.
— Согласен, их поведение, неадекватное реальному положению вещей, сбивает с толку, но учти, в большом совете многие задаются вопросами — почему все это не тревожит безопасность?
— Знакомые голоса, полюс перестраховщиков.
— Есть и прямо противоположные мнения.
— Этих «гуманистов» я тоже знаю — «Общество по спасению Конструктора». Никто из них не видит, как он стучится в дверь? Ты, конечно, уже знаешь о том, что идет накопление траекторных возмущений внешних планет, так вот, если дело пойдет так и дальше, в Системе скоро начнутся необратимые изменения. Выдвигать тезис «спасения Конструктора» в данной ситуации все равно что в падающем от столкновения с орлом летательном аппарате кричать «спасем птицу!».
— Это ты объяснишь совету. Чего еще я не знаю?
— Психологи разрабатывают гипотезу, что Конструктор, когда уходил, не смог или не захотел воспроизвести в копиях людей все запасы приобретенной ими информации, в том числе и социально воспитанные.
— Ты хочешь сказать, что К-мигранты психически неполноценны, несмотря на высокие интеллектуальные показатели? Что это нам даст?
— Не знаю. Может быть, ничего. Мы все равно не имеем права уничтожать их при выявлении без предупреждения, хотя Грехов и советовал. И все же проблема К-мигрантов не главная, мы в конце концов вычислим их, ребята работают, и есть результаты: скорее всего К-мигранты маскируются под чужан, копируя технику и облик самих роидов. Что будем делать с Конструктором? Забава не настаивает на его уничтожении, но если мы примем решение оставить его в покое, вряд ли он оставит нас, и тогда волей-неволей придется или стрелять, или… убираться из Системы.
— А ты уверен, что, во-первых, он не ответит на стрельбу и, во-вторых, она окажется эффективной?
— Нет, — ответил Железовский после паузы.
— И я нет. Так что же мы предложим совету?
— Это твоя забота, я исполнитель, и забот у меня хватает своих. Ты знаешь, что такое монополь?
— В рамках институтского курса. Это гипотетическая элементарная частица с одним магнитным полюсом. Никто их не наблюдал и вряд ли сможет наблюдать когда-либо, рождались они в эпоху инфляционного раздувания Вселенной и рассеялись по колоссальному пространству.
— Ученые думали так же до вчерашнего дня. Зафиксированы уже две струи монополей, а из того же курса физики ты должен бы знать, что монополи мгновенно разрушают протоны. Простенькая реакция, в результате от протона остается позитрон и мезоны, а монополь продолжает жить, ища «новую жертву». Представляешь, что будет, когда такая частица, так сказать, невидимый убийца вещества, выпадет на любую из планет?
Глаза мужчин встретились. Железовский кивнул.
— Вот именно, страшно. Хотя для меня самое страшное заключается в том, что мы до сих пор не нашли способа внушить Конструктору наши желания. Судя по его поведению, Берестов не дошел, не смог донести наши сообщения по назначению, и я теперь жалею, что вместо него не пошел Грехов. Впрочем, этот шанс остается, и дай бог, чтобы он не оказался последним.
— Хох! — Оба разом вскинули вверх сжатые кулаки.
Спейсер погранслужбы «Клондайк» жил привычной жизнью пограничного корабля, ничем не отличающейся от жизни погранфлота в контролируемом землянами районе космоса, хотя объектом его внимания был на сей раз чудовищный пришелец из таких глубин Вселенной, что разум отказывался воспринимать чисто умозрительные космологические гипотезы, далекие от всяких реалий. Еще два спейсера несли службу непосредственно возле Конструктора, выполняя одновременно функции базовых «гиппо», то есть научно-исследовательских баз. Остальной флот человечества группировался возле обитаемых планет Системы, отрабатывая непривычные, режущие слух, вызывающие мрачные ассоциации времен Разделенного Мира команды по режиму ГО.
Благодаря четкой работе безопасников и оперативно подготовленным и переданным информслужбой сообщениям паники глобального масштаба не произошло, были отмечены лишь ее региональные рецидивы, подогретые, правда, «идеологами» всяческих обществ, как по «спасению Конструктора», так и по его «скорейшим похоронам», однако все почувствовали дыхание нависшей над миром опасности, психологическое давление которой создало атмосферу неуверенности и тревожного ожидания. Эра вселенского оптимизма кончилась, началась эра взвешивания слов и дел, решений и поступков, жизни и смерти.
В десантном зале спейсера «Клондайк» царила дежурная тишина, изредка нарушаемая короткими репликами командира, киб-интеллекта спейсера по имени Мартин и начальников смен и обойм погранвахты. Перед обзорным виомом в кокон-креслах оперативного управления десантом сидели двое: командор погранслужбы Ингвар Эрберг и Аристарх Железовский. На кресла сходились каналы оперативной компьютерной связи, информационного обеспечения и контроля вахт практически всей Солнечной системы, и не было ничего удивительного в том, что дежурную работу выполняли руководители столь высокого ранга — ситуация требовала исключительных мер, и цена принимаемых решений была исключительно высока. Если обстоятельства того требовали, в зале появлялся третий член квалитета ответственности, председатель ВКС и его заместители, либо председатель Совета безопасности, либо члены СЭКОНа.
В глубине обзорного виома застыла одна картина: плавно меняющая форму, зыбкая, хрупкая на вид, зернистая, текучая, как пламя костра, фигура Конструктора, добравшегося до орбиты Плутона и продолжавшего медленно двигаться под углом к плоскости эклиптики в глубь Солнечной системы, к Солнцу. В данный момент его скорость составляла всего двадцать шесть километров в секунду. Изображения с видеокамер других аппаратов передавались дежурным прямо в мозг в соответствии с задачами, которые они решали.
Заседание Совета безопасности, состоявшееся несколько часов назад и прошедшее в бурных дискуссиях, снова выявило неподготовленность человечества к решению проблем, подобных проблеме Конструктора, несмотря на опыт цивилизации и достижения культуры в целом: в дело вмешались нюансы психологии, скрытые в человеческом «я», которыми почти не занималась наука, и совет по сути превратился в разобщенную, раздираемую противоречиями систему. Конкретные решения не были приняты ни по одному поднятому вопросу: что делать с Конструктором, как установить с ним связь, готовить ли удар по нему, вводить ли в Системе «экстремальную мобилизацию». В конце концов решили подготовить заседание более тщательно, определили составы комиссий по каждому вопросу и наметили сроки выполнения задач анализа и прогноза — трое суток, но никто не смог дать рекомендаций тревожным службам человечества — как им поступать в том или ином случае; руководителям этих служб можно было полагаться только на собственные силы, знания, опыт и мудрость.
— Запрос Савичу, — вызвал Железовский мысленно.
Через две секунды пришел ответ — Мартин выудил пси-голос ученого из каши тысяч сигналов и передач, пронзающих пространство в разных направлениях:
— Савич на связи.
— Что нового?
— Банк данных по К-проблеме пополняется, причем наиболее интересная информация поступает от групп, работающих с бывшими звездами омегой и ню Гиппарха. Например, установлено, что в районах этих сверхстранных объектов физические константы не соответствуют законам нашего континуума. Для них квантиль, отвечающий заданному уровню вероятности, равен… — Савич умолк. — Прошу прощения, терминологическая абракадабра вам ни к чему.
— Можете дать конкретные рекомендации?
— Работаем в этом направлении.
— Медленно работаете. Канал БВ еще дышит?
— Это, по сути, уже не канал, а глюонная «струна», потихоньку рвущаяся на кварковые «капли». Пространство на всем протяжении БВ стабилизируется. Что касается самого Конструктора, то есть определенные позитивные сдвиги в его поведении. Могу сообщить его реакцию на некоторые из наших программ. Группа Мещерякова работает с музыкой в различных вариациях, и в ответ на одну из передач Конструктор выдал свою музыку — стохастическую, с характеристиками, доступными разве что композитору-гению.
— Не преувеличивайте.
— Ни капли! Знаете, с чем это можно сравнить? Как если бы в ответ на свист погонщика слона, пусть и художественный, слон вдруг ответил сложнейшей музыкальной фразой из произведения Скрябина.
— Вряд ли наша музыка, основанная средой, эмоциями, идеологией, индивидуальной психической культурой, вызывает у него переживания, — пришел чей-то пси-импульс. — Конструктор, конечно, может понять, что человеческие музыкальные шедевры выполнены с великим мастерством, но едва ли способен взволноваться настолько, чтобы ответить.
Савич засмеялся:
— Коллега Паволс? Похоже, выводы коллеги Мещерякова вызывают у вас не совсем положительные эмоции.
— Я уже имел честь спорить с Мещеряковым, но ученому надо быть последовательным и точным в терминологии, особенно по отношению к столь сложному объекту, как ваш Конструктор, иначе смысловая аберрация неизбежно ведет…
— Стоп! — сказал Железовский. — Теоретические споры — не на треке.
— Прошу прощения, — отозвался Мартин, — пропустил реплику при выключенном информайзинге[82].
— У вас все? — осведомился комиссар у Савича.
— Все, — ответил ксенолог. — И все же для иллюстрации разговора о музыкальном совершенстве прошу послушать отрывок передачи Конструктора.
— Давайте, — после паузы согласился Железовский.
Где-то далеко-далеко родились странные звуки, словно кто-то учился играть на скрипке, пианино и трубе одновременно. А потом в уши, в мозг, в тело хлынула цепенящая, таинственная, завораживающая и будоражащая одновременно неземная музыка. Она заполнила комиссара до краев, хлынула наружу — через глаза, слезами, затопила пространство и время, стерла границы между завтра и вчера. В ней звучали небывалая мука и сумасшедшая радость, смешиваемые в хрустальный водопад звуков. Железовский почувствовал, что погружается в музыкальную пучину все глубже и глубже, растворяясь в этом томяще-сладком хаосе, не желая сопротивляться, думать и чувствовать что-то еще…
Выключение передачи он воспринял как холодный душ.
— Ну как? — донесся голос Савича.
— Дьявольщина! — только и смог выговорить ошеломленный Железовский.
— Поэт сказал бы иначе. Вот послушайте:
— Похоже, он когда-то слышал нечто подобное, точнее и образнее сказать невозможно. Спасибо, вы заставили меня познакомиться с собственным «я». Но к делу. Чем еще, кроме орбитальных нарушений, грозит нам проникновение Конструктора в Систему?
— Не знаю, — помолчав, ответил ксенолог. — Вариантами прогнозов занимаются эфаналитики. Сам Конструктор — система с очень высокой степенью утилизации отходов, почти как «черная дыра», его «след», в отличие от следа БВ, чист — ни радиации, ни каких-то шлаков, ни «мусора» он не оставляет…
— А монополи, кварковые «мешки», различные К-эффекты — не мусор, по-вашему?
Савич не нашелся что ответить.
— Конец диалогу. — Железовский покосился на соседа, который слышал разговор.
— Хотел бы я знать, — сказал Эрберг, — что ему надо у Солнца? Если человеком движет желание постичь смысл чудес и явления, то что движет Конструктором? Ведь эта музыка… сродни самой природе, стихии, Вселенной! Никогда в жизни не слышал ничего подобного, даже близко! Лед и пламя! Нет, не так: стон и смех… Впрочем, описать невозможно. Но ведь если на нас так действует его музыка, значит, что-то мы можем понять? Шанс взаимопонимания все-таки существует?
Железовский молчал, вслушиваясь в привычные шумы населенного космоса, отсеивая будничные переговоры пограничников и ученых. Громада Конструктора проплывала мимо торжественно и бесшумно, вспыхивая неяркими переливами свечения и гроздьями искр, будто на его тлеющей поверхности горели колоссальной протяженности леса…
— Пост-семь, — раздался голос командира одной из застав наблюдателей. — Появились роиды. Даю картинку.
Изображение в обзорном виоме не изменилось, но и Железовский, и Эрберг получили одинаковую пси-передачу: перед их глазами, чуть слева, появилась световая окружность, приблизилась раз и два, пока не заняла все поле видения, и в черном колодце передачи, перечеркнутом по центру крестом визира, всплыла цепочка светящихся зеленоватых пятен.
— Очередь из одиннадцати кораблей, — продолжал наблюдатель. — Размеры колеблются от двухсот метров до двух километров, скорость «очереди» — сто сорок четыре каэмэс, направление — на «северное плечо». На вызовы — ноль внимания.
Эрберг и Железовский переглянулись.
— Психическая атака, что ли? — пробормотал командор погранслужбы. — Чего они хотят добиться? И ведь не впервые, разве что масштабы «атаки» раз от разу увеличиваются. Вчера «самоубийц» было семеро.
— Издали они напоминают мне скорее пиратские брандеры. Может быть, внутри Конструктора на роидов уже не действуют капсулирующие силы, гравитация, наши физические законы, и они раскрываются, выпуская «на волю» живущих в них существ?
— Пусть ими занимаются фридманологи и ксенопсихологи, у меня воображения поменьше, и голова болит совсем по другим поводам.
«Очередь» чужанских космолетов, похожих на чудовищных морских ежей, без труда преодолела десятитысячекилометровый слой вихревых полей, укутывающий тело Конструктора, и вошла, как нож в масло, в одну из колоссальных щелей, разделяющих отдельные гранулы. Одиннадцать фиолетовых вспышек отметили наблюдатели, одиннадцать нейтринных всплесков — и больше ничего. Конструктор словно не почувствовал столкновения, пребывая в состоянии дремы, а может быть, философской задумчивости.
— Где остальные? — спросил Железовский.
— Около двух тысяч роятся в кильватерной струе Конструктора, — доложил Мартин. — Небольшие скопления — по пять-семь-девять кораблей — описывают вокруг него ломаные траектории. Одиночки рыскают вокруг, иногда залетая за орбиту Урана. Причем, что самое интересное, как только это случается, моментально появляются серые призраки и сопровождают транспорты роидов до тех пор, пока те не возвратятся обратно.
— Связи с призраками нет?
— Я бы сразу сообщил.
— Много их в Системе?
— Вряд ли серых призраков можно сосчитать, как чужан, они почти не лоцируются и ходят практически бесшумно, то есть без всяких вспышек, колебаний электромагнитных полей, нарушений метрики и прочих эффектов. Пока замечено семь призраков, да и то пять из них «мигают» — то появляются, то исчазают, и лишь один дежурит постоянно. Кстати, возле него крутится и «пакмак» СЭКОНа.
— Это машина Грехова.
— Хотел бы я знать, что ему нужно, — проворчал Эрберг вслух.
— Так спроси, — философски посоветовал Железовский так же вслух.
Командор погранслужбы хмыкнул.
— А сам что же не рискнешь? Или ты у него в долгу, как крестник, и не хочешь лишний раз напоминать о себе?
— Знаешь, при разговоре с ним меня не покидает ощущение, что он знает все! А у Забавы вообще развился комплекс неполноценности, в его присутствии она буквально ощетинивается, собирается в комок, словно ждет нападения… или в крайнем случае какого-то подвоха. Кстати, от подруги Грехова Анастасии Демидовой Забава услышала утверждение, что у него абсолютная память! То есть он помнит все прожитые моменты. Как тебе это нравится?
— Никак. Бедный проконсул! Хотя он вряд ли нуждается в сочувствии. Он хомозавр, а не человек, как и К-мигранты.
— Ну, это ты напрасно, просто у него ген резерва работает в полную силу, и, возможно, он человек больше, чем мы с тобой.
— «Пакмак» Грехова возвращается, — доложил Мартин. — Даю «зеленую улицу». Через полчаса будет на борту.
— Наверное, он подслушал наши мысли, — предположил Аристарх хладнокровно, поглядев на соседа.
Эрберг засмеялся:
— Это уже из области черной магии.
В течение получаса они вслушивались в переговоры подчиненных, изредка отвечая на прямые вопросы, вызывали нужных абонентов, передавали распоряжения и принимали поступающие сообщения, физически ощущая, как с каждой секундой колоссальное тело Конструктора углубляется в пространство Системы, приближаясь к Солнцу и к Земле. А потом на спейсер прибыл Грехов.
Проконсул вошел в зал в обычном своем одеянии — в черном с металлическими полосами на груди кокосе, остановился у кресла Железовского, глядя на светящиеся контуры многосложной фигуры Конструктора. Сказал вслух, не прибегая к пси-обмену:
— Ну и что решили уважаемые члены капитула[84] насчет блудного Вседержителя?
— Вы о Конструкторе? — вежливо спросил Железовский.
— О нем, болезном.
— СЭКОН предложил жесткую программу под названием «Предупреждение Титаника».
— Весьма недвусмысленное название. Подробности?
Комиссар отмолчался, и ответил Эрберг:
— Две сотни излучателей начинают работать синхронно, создавая на пути Конструктора плотный энергетический конус. Если это его не остановит, следующий щит будет из антиматерии. Последним в программе стоит квагма-заслон[85].
Грехов прищурился. Ему не надо было объяснять, что такое квагма-заслон — возбуждение и усилие колебаний вакуума, сопровождающихся рождением «голых» кварков.
— Вы считаете, что эти ваши действия смогут остановить Конструктора?
— А вы считаете, не смогут? — осведомился Эрберг. — Ни одно материальное тело не способно выдержать кипение кварковой «пены». Уничтожить Конструктора мы, конечно, не сможем, но почувствовать боль заставим.
— Ясно. Рисковые ребята в СЭКОНе, если строят свои прогнозы на энтимеме[86], забывая, к чему приводят поспешные обобщения. Ведь уже все убедились, что Конструктор — не просто материальное тело и на него не распространяются законы физики. Он живет по своим законам. Известно ли вам, что каждый физически реализуемый сигнал ограничен по мощности, в том числе и энергетический импульс типа «суперструнного» возбуждения вакуума? Так вот для уничтожения Конструктора необходим энергоимпульс бесконечной мощности!
— Чушь! — вырвалось у Эрберга, однако он тут же поправился: — Извините, но я математик, и ваше высказывание для меня — что красная тряпка для быка, чисто дилетантское заявление.
Грехов хмуро улыбнулся, ответил иронично-спокойным взглядом Железовскому, указал на пустующее кресло:
— Разрешите посидеть тут с вами? Не помешаю? Надо собраться с мыслями. Чего-то я не учитываю в своих экспериментах.
— А чем вы занимаетесь, если не секрет?
Грехов помолчал, заметил разрешающий кивок Железовского и сел в пустующее кресло.
— Хочу найти одного приятеля, спросить его о Берестове.
— А полномочия?
— Оставь, Ингвар, — мысленно одернул Эрберга комиссар. — У него карт-бланш Совета безопасности. Да и при чем тут полномочия?
В глазах Грехова промелькнула насмешливая искра; несмотря на отсутствие пси-рации, он услышал реплику, но заговорил о другом:
— Аристарх, я тоже сожалею, что не смог отговорить Берестова от визита, его миссия с самого начала была обречена на провал, ибо любой орган Конструктора — если воспользоваться земной терминологией — это область пространства огромной информационной емкости, и выдержать гигантское давление информации ни один человек не может… хотя у Берестова шанс был, все-таки в нем проклюнулся интрасенс.
— Что же вы не доказали этого еще тогда, до запуска послов? — хмыкнул Эрберг.
— Мне не поверили бы. А времени на подробный футур-анализ у вас не было.
— Что правда, то правда, — кивнул Эрберг и замер. — Простите, я на связи.
Железовский выслушал сообщение о появлении еще одного пакета роидов в сопровождении серого призрака, глянул на Грехова:
— Зачем вам связь с призраками? Вряд ли только для выяснения судьбы Ратибора.
— Не только. — Проконсул заговорил не сразу. — Меня интересуют кое-какие философские аспекты бытия.
— Какие, если не секрет?
Грехов удивленно посмотрел на комиссара, потом понял и улыбнулся с какой-то глубоко затаенной жалостью, обращенной тем не менее не к Железовскому, а неизвестно к кому.
— И что есть разум? И что есть любовь? И что есть жизнь?
Железовский улыбнулся в ответ, он тоже читал «Листья травы» Уолта Уитмена.
В разговор то и дело вмешивались голоса дежурных, командиров погранпостов, оперативных групп, исследовательских отрядов, инков, управляющих всем непрерывно маневрирующим флотом и контролирующих сложнейшую систему взаимодействия включенных в работу коллективов, поэтому комиссар предложил Грехову надеть пси-радио, чтобы каждый раз не извиняться за молчание. Проконсул молча включил кресло и подсоединился к тревожному каналу компьютерной связи в тот момент, когда Мартин сообщил о появлении нового конвоя, как стали называть пограничники редкие группки роидов и серых призраков. Группы эти действительно напоминали конвои: впереди мчался призрак, за ним корабль чужан, и замыкал колонну еще один серый призрак, а то и два. Конвои обычно появлялись из глубин пространства и выходили в лоб Конструктору, словно шли на таран, а Конструктор после столкновения «включал прожектор» — из района падения корабля роидов вырастал толстый, диаметром в километр, луч света.
Посмотрев картину столкновения, выведенную на обзорный виом, и выслушав идеи ученых по этому поводу, руководители погранвахты снова обратили внимание на собеседника, который вдруг попросил координатора сообщать ему новости о перемещении серых призраков.
— Индекс ВП? — спросил Мартин.
— Сто[87]. — Грехов кинул беглый взгляд на Эрберга, недовольного решением коллеги. — Прошу прощения, я не слишком злоупотребляю машинным обеспечением? Не хотелось бы ссылаться на необходимость каждого шага.
Командор вспомнил о карт-бланше и проглотил готовые вырваться возражения, признавая в душе, что работать Грехов не мешал.
— Если бдение в кресле можно назвать работой, — меланхолически отозвался Железовский мысленно.
— Работа работе рознь, — возразил Эрберг. — По мне лучше засыпать вулкан вручную, лопатой, чем сидеть на собственных нервах и дергаться от каждого шороха и скрипа.
— Стареешь, мастер, пора давать дорогу молодежи.
— На себя посмотри.
— Я и о себе говорю то же самое. Вернется Ратибор, уйду.
— Ты все еще веришь, что он вернется?
Железовский не ответил. Их разговор шел в личном диапазоне пси-связи, и Грехов его не слышал.
Эрберг вдруг оживился:
— Габриэль, это легенда или правда, что вы дважды попадали внутрь Конструктора?
— Правда, — ответил Грехов равнодушно.
— И можете с уверенностью утверждать, что он — прапредок всех форм жизни в метагалактике? Честно говоря, поверить в это трудно. Я могу принять на веру, что Конструкторы могли творить звезды и галактики, но… возможно, мне не хватает воображения?
— Конструкторы не создавали собственно звезды и галактики, вообще звездные скопления, это ложное представление об их деятельности. Они приготовили базу для возникновения звезд — трехмерное пространство, свернув остальные девять измерений; как известно, Вселенная рождалась двенадцатимерной. Кроме того, они изменили и кое-что еще.
Эрберг хмыкнул, покосился на Железовского, ничем не выдавшего своего отношения к сказанному.
— Весьма интригующее заявление. Словно вы и в самом деле были свидетелем деятельности Конструкторов. Что же они изменили еще, кроме количества измерений?
— Не лезь ты к нему в душу, — посоветовал Железовский. — Никто не знает пределов его знаний, а ты, кстати, не фридманолог, чтобы поддерживать спор на профессиональном уровне.
— Я математик и космологию знаю достаточно, к тому же не люблю высокопарных заявлений.
— Напрасно вы иронизируете, — с необычной мягкостью сказал Грехов, разглядывая Эрберга умными, угрюмыми глазами. — Самое глубокое заблуждение — в философском смысле — люди сохранили еще с двадцатого века, сформулировав антропный принцип. Да, жизнь, в том числе и разумная, — уникальное явление во Вселенной, но это вовсе не значит, что природа «старалась» именно для человека, подгоняя свои законы под его условия существования. Вы действительно не фридманолог, иначе знали бы, что уже сейчас наукой накоплено достаточно данных, чтобы сделать вывод: закономерности эволюции и структура нашего метагалактического домена Вселенной таковы, что люди могут, но не должны существовать.
Грехов помолчал, взгляд его был полон сочувствия, но не к этому конкретному человеку, а к человечеству вообще, Железовский почувствовал это.
— Что вы хотите сказать? — спросил озадаченный Эрберг. — Разве антропный принцип перестал работать? Разве условия, необходимые для существования сложных структур, подобных биологическим, не выглядят так, словно их специально «подгоняли» для возникновения носителя разума — человека?
Грехов покачал головой:
— Кто сказал, что разумная жизнь является высшей формой движения материи? В принципе разум — это изобретение природы, приводящее обычно вид, который им награжден, к эволюционному тупику, и Конструктор — живой свидетель этого постулата. За время скитаний в космосе, еще в форме споры, он не раз встречал обломки цивилизаций, и только человечество, выжив в борьбе с самим собой, составило исключение из правил.
— Это вам сказал сам Конструктор? — не удержался от сарказма командор погранслужбы.
— Да, — спокойно парировал Грехов. — Конструкторы и в самом деле подгоняли условия к осуществлению жизни в нашем уголке Вселенной, но не для человека. Мы — случайные их дети, как и другие разумные, кстати.
— Чужане? Серые призраки?
— Чужане — гости нашей Вселенной, пробившиеся к нам из какой-то другой. Я имел в виду существ, встречи с которыми еще впереди.
Эрберг фыркнул.
— Так спокойно и серьезно рассуждать об этом может только пророк или мистификатор.
— Так считайте меня пророком.
Эрберг не выдержал принятого тона и рассмеялся:
— Всякое читал, мнения философов слушал, но чтобы человек оказался ошибкой в эволюции — слышу впервые.
— Вы хорошо сформулировали: человек — ошибка эволюции. Сколько веков мы возводили в ранг абсолюта лозунг: все — для блага человека! — игнорируя стоны протестующей природы, и в результате подошли к глобальному экологическому кризису, едва не погубившему цивилизацию. Сколько лет мы игнорировали истину: первичный фактор эволюции — дискомфорт особи, комфорт ведет к застою и гибели вида! Что удержало человечество от гибели, какие факторы? Да элементарнейшие! Сначала стресс от сценария ядерной войны, а потом стресс от начавшейся цепной реакции гниения экологической ниши. Когда-то в моде были высказывания, что мир спасут красота и чувство юмора. Не спасли. Спасло человечество только глобальное осмысление последствий стрессовых ситуаций. Кстати, стрессы, подобные явлению Конструктора, тоже эволюционно необходимы человечеству, иначе оно выродится. Оно и так оказалось глухим к доводам гуманизма, решив судьбу Конструктора. А ведь мы всегда кичились своей нравственностью, этикой, моралью. Чего же мы ждем от него, от нечеловека?
Эрберг, задумавшись, молчал.
Снова по всей громадной сети компьютерной связи, опутывающей Солнечную систему невидимой паутиной, прошел бестелесный сигнал-молния — результаты анализа обстановки интелматами службы пространства: «В Системе введен режим ГО. Все туристические маршруты закрыты. Транспортным службам вменено в обязанность координировать доставку грузов и пассажиров с погрансектором УАСС». Затем Мартин сообщил о задержании на базах Ганимеда и Тритона четырех любителей острых ощущений в возрасте от четырнадцати до двадцати лет и о появлении очередного конвоя. В тот же момент Грехов быстро выбрался из кокон-кресла.
— Кажется, это те, кто мне нужен. Прошу прощения за менторский тон, я и сам не люблю сентенций и нравоучений и на вашем месте отнесся бы к подобным разглагольствованиям с таким же скептицизмом. Просто я волнуюсь… к собственному удивлению, и поэтому болтлив как никогда.
— Снова пойдете к призракам?
— Если не возражаете.
— Подстраховать?
— Спасибо, не надо.
Грехов ушел, стремительный и бесшумный как тень.
— Прошу обратить на «пакмак» проконсула особое внимание, — предупредил Железовский координатора. — Держать визуальный контакт непрерывно, обойме риска из резерва быть готовой к прыжку.
— Пошел контроль, — ответил Мартин.
— Ты записал, что он тут наговорил? — понизил голос Эрберг, будто Грехов мог его слышать, и вытер платком вспотевший лоб.
— Записал.
— Дашь мне кассету, послушаю на досуге еще раз. Да-а, комиссар, не каждому удается услышать откровения экзосенса. Оказывается, проблема отцов и детей гораздо старше человечества, а? Это что же, выходит, что у меня, кроме обычных, есть еще и дедушка Конструктор? — Эрберг хохотнул. — Прапрадедушка динозавров! Твой Грехов или сумасшедший, или действительно… пророк. Как ты думаешь, он всерьез говорил или шутил? Я плохо разбираюсь в его интонациях.
Железовский не ответил. Он тоже не очень хорошо разбирался в интонациях голоса и жестах Габриэля и размышлял над тем, к чему относилась горечь, с которой говорил Грехов.
— Дай-ка мне еще раз послушать супермузыку, — попросил он координатора. Однако Мартин не успел включить запись — громадное тело Конструктора вдруг шевельнулось — все целиком, будто для него не существовало законов инерции! Эфир вскипел криками наблюдателей и донесениями автоматов.
— Обеспечить тишину! — бросил Железовский.
Крики стихли, только посвисты автоматов, считывающих и передающих информацию целой армии датчиков, продолжали сверлить уши, потом пропали и они.
Конструктор шевельнулся еще раз, похожий на кита, выплывшего на мелководье, и на глазах тысяч изумленных людей разделился на две части. Одна из них превратилась в широкий, укутанный в синее призрачное пламя конус, а вторая перестала светиться и словно растворилась в ночи, исчезла из глаз.
Багровая мгла сгустилась до плотности желе, последние звезды погасли, задавленные тьмой, исчезли и паутинки света, соединяющие звезды, все поглотил мрак, физически ощутимый, как вязкая засасывающая трясина; стало трудно дышать…
Железовский подхватился с кровати, сделал движение к нише в стене, где лежал пистолет, сообразил, что сигнала тревоги не последовало, и только потом открыл глаза.
В комнате было темно, однако он ясно различал в стенах тепловые коммуникации — красивую сеточку алого свечения, электропитание — пульсирующие голубоватые прожилки и более толстый рукав подвода энергии к пирамиде «домового» — розовато-сиреневато-желтый пучок. А на фоне фиолетовой гладкой плоскости дрожало еще одно пятно света — не то скелет человека, не то фантом «динго».
Комиссар сел на кровати, свесив ноги на пол, и попытался разглядеть видение, не прибегая к освещению спальни. Страха не было, только любопытство, ожидание какого-то сюрприза и ощущение, что в комнате плачет ребенок.
Призрак в углу комнаты усилил свечение, и одновременно Аристарх почувствовал, как чьи-то пальцы погладили его затылок, проникли под черепную коробку, тронули мозг! Более странного ощущения он еще не испытывал. Это не было похоже на пси-обмен, попытку пробить мысленный блок или подчинить волю с помощью внешней гипноиндукции, скорее кто-то пытался прочитать не мысли, а эмоции хозяина.
Вспыхнул свет — Железовский опомнился, внутренне собрался, приобретая способность к анализу ситуации, и успел заметить странную фигуру — не то глыбу ноздреватого известняка, не то кипу мха зеленовато-бурого цвета. Однако видение держалось всего долю секунды и растаяло, всхлипнув напоследок совершенно по-детски. Все непривычные ощущения исчезли, только одно не исчезло — слабый, но отчетливый запах свежескошенной травы.
Железовский нащупал клипс пси-рации и связался с дежурным залом, где коротали время дежурства Баренц и Кий-Коронат.
— У вас все в порядке?
— А тебе что, сон приснился плохой? — быстро спросил Баренц.
Комиссар помедлил, принюхиваясь, проговорил:
— У вас там в зале сеном не пахнет случайно?
— Значит, и ты видел? — проворчал Кий-Коронат.
— Галлюцинациями не страдаю, это физическое явление. Что заметил координатор?
— В том-то и дело, что ничего. Защита не нарушена, никаких полевых аномалий не отмечено, а мы получили уже девять сообщений о появлении «привидений».
— Ты десятый.
— Что они наблюдали?
— Кто что, в зависимости от фантазии и состояния. Юра Полевой, например, увидел стеклянный сосуд с жидкостью, Шохор женщину, хотя и весьма необычного вида, Новиков громадного хариуса… и так далее. А ты?
Железовский снова помедлил, потом лег.
— Разбирайтесь, я спать хочу. И опросите не только оперативную зону, но и всю Систему.
— Ты думаешь, это… он?
— Спросите у Грехова. — Аристарх отцепил рацию, повернулся на бок, подумал: неужели моей фантазии хватает только на глыбу известняка? И уснул, как в яму провалился, так он был измучен.
Настя грезила с открытыми глазами, не снимая с головы эмкан связи с компьютером, и, подчиняясь ее вольной мысли, виом послушно воспроизводил странные картины: море фиолетовых трав со столбами дыма, поле под дождем из молний, вулканический конус в процессе вспучивания, плюющийся мыльными пузырями, — и в каждой из картин сквозь фон проступало смутно мужское лицо с закрытыми глазами…
«Ратибор», — беззвучно прошептали губы девушки, и невидимая кисть фантом-преобразователя послушно начертала имя на склоне вулкана и в каждом «мыльном пузыре».
— Прекрати отвлекаться, — пробирался в мозг тихий, но сердитый пси-вызов Сахангирея, сидевшего в центральном «думательном» боксе лаборатории. — О чем задумалась? Еще раз уйдешь на параллели, сниму с программы.
— Снимай, — ответила Анастасия равнодушно.
И вдруг ей показалось, что кто-то смотрит в спину, внимательно, с настороженным любопытством, ожидающе… Она резко развернула кресло и увидела у двери в лабораторию светящееся облачко с более светлыми прожилками внутри. В голове словно повеяло свежим ветром, так что от холода свело кожу на затылке. Чья-то осторожная рука легонько сжала мозг и тут же отпустила, оставив ощущение глухой тоски и разочарования. Словно кто-то постучался в окно робко и тут же, испугавшись, отдернул руку, отпрянул и затаился. Пси-вызов, поняла Настя, отгородившись от внешних пси-излучений стеной мыслеблока, пытаясь понять, грезится ей световая вуаль или нет. «Кто здесь?» — позвала она мысленно.
Световое облачко вздрогнуло, как вода в луже от брошенного камня, засветилось ярче, сворачиваясь в фигуру человека с плывущим нечетким лицом, которая постепенно обрела плотность и цветовую насыщенность.
— Ратибор! — прошептала девушка непослушными губами, протянула руки навстречу человеку. — Ратиборушка мой!..
— Что ты сказала? — скрипнул, как ножом по стеклу, пси-голос Сахангирея. — Кто там с тобой?
В то же мгновение призрак Ратибора Берестова пропал, словно по мановению волшебной палочки, оставив слабый запах свежескошенного сена. Чувство невосполнимой утраты завладело Настей, так что на глаза навернулись слезы. Она попыталась вытереть их, чтобы убедиться — никого в лаборатории нет, а слезы все лились и лились, соленые, как кровь, и такие же горячие…
Заведующий лабораторией эфанализа Института внеземных культур почуял неладное и примчался через полминуты, но увидел только плачущую Анастасию: глаза ее были закрыты, лицо словно окаменело, а по мокрым дорожкам на щеках бежали прозрачные горошины, собирались у губ и срывались на пол…
— Кто у тебя был? — спросил озадаченный Сахангирей.
— Берестов, — по складам, почти неслышно прошептала девушка. — Уйди, пожалуйста, Коста, я сейчас… успокоюсь.
Сахангирей почесал в затылке.
— Ну и дела… Могу поклясться, что и я… чушь какая-то! Мы что же, оба сошли с ума, что ли?
Он с сомнением огляделся, еще раз посмотрел на Демидову, пожал плечами и вышел.
В лаборатории отчетливо прозвучал сигнал вызова личного видео. Настя вздрогнула, широко открыв глаза, скомандовала микроинтелмату браслета ответить на вызов, и над черным квадратиком виома выросло миниатюрное объемное изображение серьезного молодого человека с волосами черными, отливающими синью, как вороново крыло.
— Егор! — проглотила слезы Настя. — Это ты?
— А кто же еще? — кивнул учитель. — Не похож? Что это мы куксимся?
— Похоже, я дошла до ручки: показалось, что вошел Ратибор. Вот и разнюнилась. — Она шмыгнула носом. — Я слабая, да?
Егор покачал головой, сохраняя серьезный вид.
— Когда это случилось?
— Да только что. — Настя рассказала о появлении «призрака», заметно успокаиваясь.
— Ясно. — Егор потеребил мочку уха. — Что-то здесь не так. Две минуты назад я тоже видел странное привидение… похожее на Ратибора. И тоже перед этим думал о нем. Ты никому не рассказывала о происшедшем?
— Не-ет… — Настя вспомнила о Сахангирее. — Шеф прибегал… когда я плакала. Знаешь, он, по-моему, сказал что-то похожее на «мы оба сошли с ума». Может быть, и ему примстилось что-нибудь удивительное?
— Спасибо за информацию, Настена. Придется связаться кое с кем из профессионалов, это явно по их части. Звони, если что, и пореже уходи в бездеятельный самоанализ, покой тебе вреден. Бальмонт в свое время писал: «Я знаю, что есть два бога: бог покоя и бог движения. Я люблю их обоих. Но я недолго медлю с первым. Я побывал с ним. Довольно. Я вижу быстрые блестящие глаза. Магнит моей души! Я слышу свист ветра. Я слышу пенье струн. Молот близ горнов. Раскаты мировой музыки». — Егор вдруг остановился и, помолчав, закончил неожиданно: — Не вздумай только напроситься в команду Железовского, тебе там, за Плутоном, делать нечего. До связи.
Изображение свернулось в радужную нить света, втянулось в браслет.
— До связи, шаман, — вздохнула Настя, расслабляясь.
Забава Боянова стоя разговаривала с заместителем в парке на площади Славы, когда ЭТО произошло: рядом, за кустами роз, возник переливчатый метровый шар — мыльный пузырь, да и только! — стал расти и трасформироваться в подобие радужного конуса с волнующейся поверхностью. Одновременно с этим и Забава, и ее собеседник почувствовали беззвучный толчок по нервам — словно волна морская накатила на берег и схлынула, оставив на песке клочья пены.
«Пузырь» превратился в макет когга в одну десятую натуральной величины — два метра в высоту, два по периметру кормы — и повернул к людям «ухо» главной деформационной антенны. Снова на голову Забавы обрушилась «волна кипящей воды», просачиваясь в мозг, ища незаблокированные «щели» и «дыры». Реакция женщины была мгновенной, она всегда была максимально собранной, готовой ко всем неожиданностям, но ее ответный пси-выпад гнева и ярости пришелся на пустое место: «макет когга» исчез, будто выключили проектор, посеяв в душах людей сомнение в реальности виденного. Запахло травой.
Заместитель рассмеялся не очень искренне.
— Кто-то пошутил с «динго», а может, в парке работает автоматика развлечений. Мы с тобой разговаривали о возможностях погранслужбы, а координатор парка подслушал и выдал игровой фантом.
Забава зорко огляделась, отмечая, что некоторые из посетителей парка, видимые в просветы между деревьями и кустами, ведут себя возбужденно, и вызвала дежурного по отделу безопасности (рацию компьютерной связи она не снимала ни днем, ни ночью).
— Срочную связь с опером-прима дать можете?
— Индекс срочности? Он находится за пределами Системы.
— Знаю. Индекс «сто».
— Ждите.
— Ты что? — проговорил заместитель, меняясь в лице. — Кто-то просто пошутил…
— Шутками здесь не пахнет, — оборвала его Боянова. — Разве что это шутки Конструктора, он уже вошел в Систему. А мы ждем… у моря погоды…
— Опер-прима… отдыхает, — с заминкой доложил дежурный инк отдела. — На связи дубль-состав. Сообщение соответствует индексу?
— Соответствует. Кто старший дубль-состава?
— Баренц.
— Ярополк, это Боянова. Я только что была свидетелем необычного происшествия…
— «Призрак»? Я имею в виду голографический фантом.
— Д-да… впрочем, не совсем, «призрак» был с пси-сопровождением.
— Значит, они добрались и до Земли. Мы думали, это местное явление, связанное с близостью Конструктора. Дьявольщина!
— Кто — они?
— Никто толком не знает, Аристарх тоже.
— Савичу говорили?
— Ему лично показалось, что призрак походил на кровать.
— Что?!
— Он давно не отдыхал, «призраки» удивительно точно угадывают желания, яркие мысленные образы.
— Может быть, это и в самом деле деятельность Конструктора? Так сказать, психологическое тестирование человечества?
— Твое предположение уже запоздало, первым его сформулировал твой «роденовский мыслитель». А сообщения множатся, как пузырьки мыльной пены. Вероятно, это действительно фортель Конструктора, недаром он разделился на две части перед появлением «привидения».
— Не пора включать «полундру»?
— Кий-Коронат предлагал, но Аристарх ответил одной фразой: не гони лошадей. Кстати, Грехов его поддержал. Знаешь, что он сказал? Пора вам наконец научиться выделять ситуации, действительно требующие максимального напряжения и организованности.
— Поняла. Конец связи.
Забава задумчиво дотронулась до первых клейких листочков на ветке тополя, глубоко вдохнула свежий весенний воздух. Апрельский лес был похож на рисунок акварелью: нежно-зеленое и туманно-серое пространство, заполненное тишиной пробуждающейся жизни, будило древнюю родовую память, воскрешая ностальгические грезы по ушедшему в прошлое миру детства. Недаром потянуло из кабинета на природу, подумала Забава, борясь с желанием полностью расслабиться хотя бы на несколько минут, пока она не одна. Грехов прав, надо научиться отличать периоды спокойного бытия от периодов бешеной гонки за острыми ощущениями. Жить в постоянном напряжении не может никто, даже интрасенс.
Она пошла по дорожке к выходу из парка, забыв, что заместитель ждет ее заключения, потом наконец расслышала, как растерянный собеседник безуспешно пытается что-то спросить, обгоняя ее и заглядывая в лицо.
— Что?.. Извини, Павел.
— Я не понял, вы серьезно о Конструкторе? Он на Земле?!
— Явление Конструктора народу… — пробормотала Боянова, очнулась окончательно, тряхнула головой. — Похоже, у «спасителей» Конструктора появился лишний повод для раздувания религиозной истерии. Не завидую безопасникам-наземникам. Помчались в совет, Паша, все меняется.
Конструктор углубился в пространство Солнечной системы на пятьдесят миллионов километров, и Совет безопасности собрался вновь, чтобы решить его судьбу, а заодно и судьбу человечества.
Не было торжественных или выспренних речей и заявлений, не было шапкозакидательских призывов к «войне» или панических воплей о необходимости повального бегства за пределы Системы, пружина ожидания чудовищных и непредсказуемых событий сжалась до таких пределов, за которыми уже не было места суете и славословию. Это, конечно, не означало, что все участники совещания были единодушны в обсуждении единственно правильного решения, но они не предлагали и заведомо невыполнимых или откровенно спекулятивных решений, кожей ощущая присутствие чужого в своем космическом доме.
Больше всего споров разгорелось не по поводу что делать — ясно было и так, что Конструктора необходимо остановить любой ценой еще до земной орбиты, дальше ему ходу не было, дальнейшее его продвижение означало гибель основной базы человечества, гибель цивилизации, ибо вряд ли колонии у других звезд смогли бы сохранить технологический потенциал без помощи извне, — нет, основная дискуссия развернулась по вопросу, далекому от объяснений: что означают «привидения», посетившие практически каждого человека в Системе и усилившие отрицательные массовые эмоции у некоторых слоев населения Земли?
Мнения ученых, философов, глобалистов и экспертов разделились, а так как дискуссия грозила затянуться, председатель совещания предложил отложить обсуждение проблемы до появления новых данных. Решено было сохранить в Системе режим ГО, подготовить слой пространства в поясе астероидов между орбитами Юпитера и Марса в качестве «ничейной полосы» для последних экспериментов по остановке Конструктора, если он не остановится сам, и в качестве последней меры готовить операцию «экстремум», то есть глобальную эвакуацию населения Земли и Марса, для чего срочно начать строительство станций метро на пригодных для жизни планетах ближайшего звездного окружения.
Ситуация требовала чрезвычайных мер, и к управлению ресурсами человечества был привлечен весь интеллект-потенциал цивилизации, способный в считаные часы перестроить работу всех служб и производственных сфер Земли. Но больше всего забот свалилось на голову наземной службы общественной безопасности, ответственной за здоровое психологическое и моральное состояние трудовых коллективов и каждого человека в отдельности. И если космическая безопасность точно знала свои задачи и опиралась на помощь пограничников, то наземная служба оказалась перед проблемой тушения пожара паники и остановки поднявшейся вместе с ней волны преступлений: Земля не была свободна от накипи и грязи подонков, лжецов, лентяев, эгоистов, властолюбцев, карьеристов и прочих мерзавцев, «необходимых» эволюции социума для воспроизведения широкого спектра человеческих характеров, и многие из них заранее выбрали для себя «курортные зоны» подальше от Земли, овладевая с боем станциями метро межзвездных линий. Дело осложнилось еще и появлением во всех регионах планеты сотен мистических и религиозных сект «в защиту вернувшегося Вседержителя», что умело инспирировалось пропагандистами «Общества по спасению Конструктора». В моду вошел неокреационизм — идеалистическое учение о сотворении мира Конструктором. Началось своеобразное аджорнаменто[88], только теперь в качестве «апостола-мученика» теологи вознесли не Бога, а разумное сверхсущество, создавая культ нового современного бога, абсолютно не похожего на сынов Адама и Евы. Боевики этих сект не стеснялись в применении методов и приемов по обработке умов и доставляли безопасникам все больше хлопот.
Скрепя сердце Забава Боянова осталась на Земле, изредка позволяя себе короткие сеансы связи с Железовским, жившим со своим штабом на спейсере «Клондайк» в непосредственной близости от Конструктора. Аристарх понимал ситуацию не хуже и не звал женщину на помощь в трудные моменты, хотя мог себе признаться, как ему жестоко ее недостает.
Третье явление «посла Конструктора», или К-гостя, как стали называть его фантомов, застало комиссара в столовой спейсера, где он в одиночестве поглощал не то обед, не то ужин: маринованные грибы, черепаховый суп, котлеты по-киевски, клюквенный морс. «Призрак» объявился за столом в виде полупрозрачной медузы в рост человека, под взглядом продолжавшего жевать Аристарха начал уплотняться, трансформироваться, приобретать осмысленные формы, пока не превратился в человека, в копию Габриэля Грехова. На Железовского повеяло холодным отрезвляющим ветром властной, всепокоряющей силы, способной сломить любое сопротивление. Натиск пси-волны был жесток, но недолог: встретив сопротивление, «призрак» прекратил атаку, оставив только волнующийся фон, воспринимавшийся комиссаром как слабые всплески тоски, разочарования, надежды и любопытства.
По шуму в эфире Аристарх понял, что одновременно с его гостем появились гости и у остальных людей контингента тревожных сил. Он мог вызвать обойму усиления и попытаться захватить «посла», но, во-первых, такие попытки уже предпринимались и не привели к успеху, а во-вторых, хотелось самому разгадать этот феномен, поговорить с ним, выяснить причины появления и преследуемые цели.
Лже-Грехов напротив усмехнулся совсем по-греховски.
— Не бойтесь, я не причиню вам вреда.
— Я не боюсь.
— Вы лично — да, но многие боятся. Почему?
— Не все способны освободиться от догмата стереотипов, многое зависит от воспитания, запасов знания и культуры, да и просто от эмоционального состояния. К тому же нам некогда особенно вдаваться в анализ причин, приведших к возвращению Конструктора, потому что его возвращение — реальная угроза жизни. Если бы не это…
— А разве гостей встречают так, как встречаете вы, — вытаскивая меч из ножен?
— Мы не знаем, чего он хочет, а на вопросы он не отвечает. И мы принимаем меры необходимой обороны, не больше.
Гость снова усмехнулся, хмуро, с иронией; фигура его мерцала и плыла.
— Т-конус например?
— Я был против строительства Т-конуса, но не потому, что эта мера превышала предел допустимой обороны, а потому, что она была экономически невыгодна и неэффективна. Хотя он, кстати, свое дело сделал.
— Неужели вы так ненавидите Конструктора, что готовы его уничтожить любой ценой, вместо того чтобы найти приемлемую для обеих сторон альтернативу?
Железовский выпил стакан морса, отставил стакан.
— У нас нет ненависти к нему, — сказал он тихо и медленно.
— Но и любви нет, — так же тихо обронил гость. — Вы до сих пор не поняли, что он болен, травмирован, причем настолько, что вряд ли возможно полное исцеление. А равнодушие и любопытство — что вы чувствуете в лучшем случае — не панацея от болезней. И от одиночества.
— Но если вы, его посол, так хорошо понимаете ситуацию, почему же Конструктор не остановится, раз уж мы продолжаем упорствовать в заблуждении, считая, что он способен разрушить наш дом?
— Все не так просто, как вы себе представляете. — Лицо псевдо-Грехова засветилось, заколебалось, волна дрожи превратила его в плоское белое пятно, хотя голос продолжал звучать. — Вы правильно оценили наше предназначение, мы и в самом деле послы, направленные для оценки ситуации и вашего отношения к Конструктору, но представьте себе такую картину: осажденная крепость, причем крепость колоссальная, со множеством башен и строений, и в каждом из них — гарнизон защитников со своим командиром; командиры — а их много! — непрерывно шлют гонцов за пределы крепости, за подмогой; гонцы пробираются сквозь рать осаждающих, подмоги не находят, а когда возвращаются, то попадают не в те башни, не к тем командирам, которые их посылали… Вопрос: кто им поверит, чужим? Кто оценит их информацию, если у каждого командира свой образ мыслей, свое понимание вещей, свой опыт, и координация их действий пока невозможна, хотя и защищают они одну крепость?
Железовский молчал.
Гость исчез, бесшумно и неэффектно, без грома и вспышек, был — и нет его. Разве что запах остался — запах сена, хотя на самом деле это был просто след физиологического эффекта сопротивления, остающийся у людей после контакта с К-гостем. Пропал и пси-фон, ощутимо материальный, как висящий над головой камень. Аристарх, отдыхая, понаблюдал, как стол убирает посуду, потом встрепенулся и направился в свою каюту принимать душ: от неожиданного для себя напряжения он был мокрый от шеи до пяток.
— Что у других? — спросил он из каюты, переодеваясь.
— Информация обрабатывается, — ответил координатор. — Время посещения колеблется от нескольких секунд до двух минут, диалоги можно предварительно свести к трем смысловым группам: отношения людей между собой, их отношение к Конструктору и прогноз последствий остановки Конструктора в «ничейной полосе».
— Субъект контакта у всех одинаковый или снова Конструктор использовал личные эмоции каждого?
— В большинстве своем это реализации свежих воспоминаний о конкретном человеке.
Железовский кивнул сам себе: перед посещением нежданного гостя он думал о Грехове.
— Где проконсул?
— Его «пакмак» в зоне риска не наблюдается.
— То есть? — удивился Аристарх.
— Возле Конструктора его нет.
— Ушел в Систему? Пришвартовался к базовой погранзаставе? Где он?
— Информации не имею. В мою задачу наблюдение за Греховым не входило.
— Дела-а! — Железовский покачал головой. — Объявите розыск, понадобится — подключите «синхро» СПАС-службы, в том числе и земную. Что слышно о К-мигрантах?
— Два когга вертятся в зоне, ведем наблюдение. По-видимому, они тоже пытаются вступить в контакт с Конструктором. Спейсер «Афанеор» с их командой тоже кружит неподалеку в режиме «инкогнито», изредка отмечаем его «следы».
— Два конвоя с юго-запада[89], — вмешался в пси-разговор доклад пограничника-наблюдателя; доносились и другие сообщения и переговоры, но тихо, на пределе слышимости, создавая пульсирующий фон живого эфира.
— Каковы прогнозы на сутки?
— Через час Конструктор вплотную подойдет к системе Нептуна, но уже и теперь заметны изменения орбит его дальних спутников. — Мартин подумал и добавил на всякий случай: — Все население базовых станций и погранпостов эвакуировано.
— Хорошо, — буркнул Железовский. — Предупредите дежурных, я готов к смене. Я просил найти кобру погранслужбы Демина.
— Ждет в зале десанта.
— Пусть готовится к дежурству, включите его в оперативную связь.
— Наблюдаю очередь роидов — двадцать одну штуку с юго-запада, — доложил наблюдатель.
— Савича на связь.
Лидер исследователей отозвался почти тотчас же:
— На приеме.
— Как вы объясните маневры чужан? Я имею в виду их «пулеметные очереди» по Конструктору.
— Мы провели две такие «очереди», дистанционно, внутри кораблей находятся только мертвые чужане, нет ни одного живого. Может быть, они используют Конструктора в качестве экологически чистого кладбища?
— Это шутка?
— Отнюдь, одна из гипотез. Есть и другая: роиды транспортируют Конструктору еду, «консервы», так сказать, ведь мертвый роид по сути — область пространства с иными свойствами, метрикой, энергозапасом.
— А почему Конструктор «очереди» пропускает, а конвои нет?
— Конвои — это дело рук серых призраков, они могут чего-то не учитывать или же у них иные задачи.
— Благодарю за разъяснения, — с иронией сказал Железовский. — Почему до сих пор нет доклада о разгадке тайны свободного передвижения К-мигрантов по системе «привязанного» метро?
— Проблема не решена.
— Прошу принять все меры в соответствии с тревожной ситуацией. — Железовский вызвал отсчет времени: его дежурство начиналось через четверть часа. — Вы поняли?
— Да, — ответил Савич, не считая нужным оправдываться.
— Конец связи.
В дежурном зале комиссар появился собранным и готовым к любым неприятным событиям, привычно настроив себя на режим длительного нервного напряжения.
Хакан Рооб — он был оператором-прима — встал молча, похлопал комиссара по плечу и вышел. Его напарник — осоловелый заместитель Баренца тоже уступил место Демину без обычной шутливой пикировки, устав до полного изнеможения — столько энергии и сил отнимал у людей четырехчасовой сеанс непрерывного стресса.
— Третий угол квалитета? — спросил Железовский, подмигнул Демину, смущенному тем, что попал сюда по выбору комиссара.
— Пока не надо. Передайте приказ: всему личному составу погранфлота, безопасности и погранвахт в «ничейной полосе» надеть «бумеранги».
— Приказ принял.
— К-мигранты? — осведомился Демин. — Думаете, могут показать зубы?
— Вполне.
— Прямая информация?
— Предчувствия.
Больше они не разговаривали, застыв в кокон-креслах каждый наедине со своими эмоциями, но связанные общей атмосферой беспокойства, тревожного ожидания, а также компьютерной базой огромной сложности и быстродействия.
Железовский переключил зрение на прямой прием видеопередач, закольцованных в колоссальной системе службы наблюдения за пространством, и как бы сам превратился в эту систему. Он ощутил себя одновременно в сотне мест: за орбитой Плутона, на Меркурии, в поясе астероидов, на спутниках Юпитера, на лунах Сатурна, на Земле, в пустом пространстве над полюсами эклиптики. И еще он почувствовал, как плотно пространство человеческой тревоги: люди во всех уголках Солнечной системы думали об одном — что их ждет завтра.
— Ком-два-эс опер-приме! — донесся сквозь шумы эфира тихий голос комиссара наземной службы безопасности. — Только что выяснилось: три дня назад проконсул Габриэль Грехов посещал Чужую, использовав метро запасной базовой «гиппо» и ее машинный парк.
— Кого посетил? — не сразу понял Железовский.
— Чужан, роидов.
— Что он там не видел?!
— Сие нам неведомо, наблюдение за ним не велось, засекли его случайно. Примите к сведению. Отбой.
— Может быть, он и сейчас у них? — вслух проговорил Железовский, озадаченный сообщением.
— Вряд ли, — не согласился Демин. — Если только что сам не овладел секретом использования системы метро по опыту К-мигрантов. Он же все время был на глазах.
— Все, да не все… Данные по Грехову? — спросил Мартина комиссар.
— Есть сообщение, которое невозможно проверить ни по каким каналам, — отозвался компьютер. — Кто-то из людей Савича будто бы видел, как «пакмак» Грехова стыковался с серым призраком предпоследнего конвоя.
— А дальше?
— Дальше ничего. Ученый вернулся к своему занятию, уверенный в том, что все идет как надо. Но после этого момента проконсул ушел из зоны видимости, и никто его с тех пор не видел.
— Так, может быть, он проник в тело Конструктора?!
— Исключено, еще ни один конвой не прошел, все они превращаются в сгустки антиматерии и в конце концов частью аннигилируют, частью рассеиваются вдоль траектории Конструктора.
— Он наверняка в гостях у серого призрака, — сказал вдруг Демин. — Помните, ведь Грехов дважды встречался с призраками еще в самом начале эпопеи с Конструктором, сто с лишним лет назад?
— Не исключено, — пробормотал Железовский.
— Внимание! — перебил все разговоры координатор. — Конструктор в пределах гравитационной сферы Нептуна. По расчетам групп слежения, он пройдет на расстоянии в семьсот сорок три мегаметра от планеты. Время прохождения в контакте с полем планеты — три часа пятьдесят шесть минут. Включаю обзор на все экраны дежурного зала.
Оба руководителя режима ГО в Системе, как и все, кто желал видеть прохождение Конструктора мимо Нептуна, как бы оказались висящими в пустоте над гигантской планетой, всего в ста тысячах километров от ее пятнисто-полосатой пухлой атмосферы, скрывающей твердую поверхность — из металлического водорода — на глубине в четырнадцать тысяч километров.
— Дай логарифмический масштаб, — попросил координатора Железовский.
Вспыхнувшие белые линии отгородили часть «плоскости» изображения слева внизу виома, квадрат приобрел фиолетовый оттенок, и в его глубине развернулось условное изображение системы Нептуна: серо-зеленый сплюснутый сфероид планеты и семь его спутников — Тритон, самый близкий к ней и самый большой, Нереида — трехсотсемидесятикилометровый обломок камня, и пять небольших астероидов с диаметрами от одного до ста сорока километров. Вторгшийся в пределы системы конус Конструктора был розовым, и казалось, вот-вот врежется в кружок Нептуна.
Первым в поле гравитационных возмущений Конструктора попал седьмой спутник, обегающий планету по орбите радиусом в десять миллионов километров. На картинке с логарифмическим масштабом его светящаяся зеленая точка коснулась розового конуса и растаяла, прямая же передача от видеозондов, следивших за движением пресапиенса, оказалась более содержательной: орбита спутника начала вытягиваться, превращаться в эллипс, разорвалась, и он устремился навстречу приближавшемуся гиганту, набирая скорость. Последний отрезок его пути, длившийся около десяти минут, напоминал лихорадочный танец мухи, попавшей в сети паука, и закончилось все тусклым фейерверком обломков — спутник был разорван приливными силами, рожденными перепадами физических полей вблизи поверхности Конструктора.
Затем та же участь постигла шестую луну, на которой недавно располагалась станция СПАС, Нереиду с ее тремя поселками исследователей Нептуна, и три пылевых полукольца, которые были буквально высосаны со своих орбит «пылесосом» Конструктора. Два средних спутника были выбиты с орбит и, набрав скорость и преодолев притяжение родной планеты, ушли в пространство по перпендикуляру к плоскости эклиптики.
Тритон, по размерам близкий к земной Луне, но обладавший разреженной азотно-метановой атмосферой, реагировал на прохождение Конструктора с тяжеловесной медлительностью, изменяя радиус орбиты с явной неохотой.
Однако его судьба оказалась не менее драматичной, чем участь малых спутников планеты.
Еще два века назад ученым был предсказан финал его пребывания на существующей орбите: постепенно теряя скорость из-за приливного взаимодействия, он должен был через несколько миллионов лет войти в зону Роша и разорваться под влиянием приливных сил, но момент этот наступил гораздо раньше. Тритон успел только-только подойти к «повороту за угол», чтобы скрыться за «широкой спиной» Нептуна, как вдруг его коснулось притягивающее поле Конструктора, масса которого равнялась двум десяткам масс Солнца.
Скорость Тритона начала катастрофически снижаться, а орбита — превращаться в траекторию падения.
Камеры видеозондов бесстрастно передали незабываемые картины: как неглубокий — в несколько метров — азотный океан Тритона стал собираться в две кипящие «опухоли» — по вектору, соединяющему Нептун и тело Конструктора; как по его поверхности раз за разом прошлись судороги приливной волны, разрывая толстую планетарную кору гигантскими трещинами, образуя дымящиеся горные складки и каньоны; как навстречу приближающемуся спутнику выпятился серебристый протуберанец атмосферы Нептуна, словно пытаясь оттолкнуть Тритон, удержать его от падения; как за считаные минуты серо-пыльный шар Тритона, окутанный серебристо-жемчужным волокнистым туманом, вонзился в толстую шубу атмосферы материнской планеты и пропал из глаз, оставив на прощание в месте падения огромный светящийся воздушный фонтан…
В небольших колодцах радарных виомов он был виден еще долго, погружаясь в атмосферу Нептуна, как чугунное ядро в воду, постепенно разогреваясь и теряя скорлупу внешней материково-океанической коры. Взорвался ли он, сплющился или расплавился при ударе о поверхность нептунианского океана, никто из людей не увидел не только из-за условий наблюдения, но и за отсутствием времени, только панцирные зонды, запущенные в глубины атмосферы планеты и защищенные от давления и вихревых течений, могли пронаблюдать за финалом драмы и сообщить о ней людям. А в том месте на теле Нептуна, где нырнул Тритон, разгорелось нежное зеленовато-голубое сияние, словно кто-то на поверхности включил прожектор и направил его луч в небо…
С самим Нептуном ничего страшного не произошло.
Воздушный фонтан — «салют» над местом гибели Тритона, как образно выразился Савич, превратился в колоссальный выброс длиной в два десятка тысяч километров: Конструктор буквально сдирал атмосферу с планеты, будто хотел увидеть, что там скрывается на ее поверхности, — но достичь тела пресапиенса не успел. И все же это было феерическое зрелище: окутанный шубой электрических сполохов, косматый шар Нептуна протянул в сторону грозного молчаливого пришельца искрящийся, пронизанный миллионами красочных радуг рукав, почти равный по толщине диаметру планеты, постепенно изгибающийся вслед за движением Конструктора. И за все время, пока Конструктор проходил мимо Нептуна, в эфире царило почти мертвое молчание: люди были поражены невиданным зрелищем, внушавшим трепет и суеверный страх масштабами явления; они еще раз воочию убедились, насколько превосходит Конструктор все те явления и процессы, свидетелями которых они были раньше.
Воздушный рукав сорванной атмосферы Нептуна перестал расти в длину и начал собираться в эллиптическое зеленовато-шафрановое азотно-метановое облако, пронизанное хрустальными волокнами молекулярного водорода.
Нептун заметно похудел, словно облысел, и стал издали твердым на вид, как бильярдный шар.
— Масса выброса три на десять в семнадцатой, — доложил флегматично Мартин. — Это примерно одна восьмая всей атмосферы Нептуна.
— Вряд ли мы его остановим, — впервые за четыре часа нарушил молчание Демин; голос его был хриплым, — шибко велик! Я видел, как он проходил по звездам — омега и ню Гиппарха, но это зрелище меня потрясло больше. Я по натуре воин, однако до сих пор мороз по коже!.. Неужели он неисчерпаем?
— Кто? — не понял Железовский, просидевший в кресле не шевелясь все это время.
— Фонд несчастий человечества. Обязательно висит что-то над головой, как дамоклов меч: то ядерная война, то звездная, то экологический кризис, то генетическое вырождение… только Конструктора не хватало!
— Внимание! — раздался голос координатора. — На монтажные бригады первого марсианского МСС в зоне «ничейной полосы» совершено вооруженное нападение! Есть жертвы!
Железовский встретил затуманенный пережитым волнением взгляд Демина и кивнул: оба понимали друг друга без слов. Пограничник освободился из объятий кресла со всеми его датчиками и мыслеуправлением и выбежал из зала. — Третьему «углу» квалитета немедленно явиться в зал! — проговорил комиссар. — Всем оперативным группам в этой зоне — императив «дуэль»! Прямую связь с погранзаставой в «ничейной полосе» — на голову.
И вдруг по компьютерной связи донеслось чье-то изумленное восклицание:
— Смотрите!
Мартин сориентировался мгновенно.
Изображение дымящегося Нептуна в обзорном виоме сменилось изображением Конструктора: светящееся тело пресапиенса — полтора миллиона километров в поперечнике! — превратилось в прозрачный шар, откуда на людей смотрели не человеческие, а скорее птичьи глаза! Внимательные, живые, не добрые, но и не злые мигающие глаза!..
Держалась эта невероятная с любой точки зрения картина всего несколько секунд.
— Он… оглянулся! — прошептал кто-то.
Железовский опомнился.
— Что это было? Видео или гипно? Мне показалось, что изображение двоится.
— Пси-импульс, — коротко ответил Мартин. — Видео-картинка не изменилась. Похоже, Конструктор понемногу начинает приходить в себя. Кроме пси-импульса был передан в эфир отрывок «стохастической музыки», вы ее слышали.
И в это время из шумов эфира выплыл ясный и печальный голос. Затих… Человеческий голос, переданный Конструктором. Не вопрос и не утверждение, не угроза и не предупреждение… Что? Извинение, утешение, просьба о помощи? Что сказал Конструктор и сказал ли?..
Туман был сухим, белым и пушистым, как вата, а не как насыщенное водой облако, серое и холодное, готовое пролиться дождем. В нем изредка вспыхивали неяркие желтые огоньки, похожие на кошачьи глаза, появлялись и пропадали бесплотные тени, бродили трусливые шепоты и тихий смех. Живой был туман и добрый, хотя иногда и проносились сквозь него злые свистящие сквозняки как отголоски давних и дальних ураганов и бурь. Но вот в нем далеко-далеко зародился иной звук: чистый и нежный женский голос… смолк… снова появился, ближе… три ноты а-и-о… еще не песня, но и не просто зов. Знакомые ноты, созвучные какому-то имени: а-и-о… Плач? Колыбельная? Кто поет?
Он напрягся, жадно ловя дивные звуки.
А-и-о… нет-нет, ра-и-ор… Мелодичные, проникающие в самую душу, будоражащие слоги-ноты… и голос знакомый… Кто это может быть? Что говорит? Ра-и-ор… Господи, Ра-ти-бор, вот как это звучит! Почему же так больно в груди от каждого звука?
Теплые ласковые руки легли на затылок, чьи-то губы нараспев снова произнесли его имя…
Ратибор открыл глаза и рывком приподнялся, расширенными глазами вглядываясь в туман, ставший вдруг серым и плоским, как стена. Впрочем, это и в самом деле стена. Выход, туман с голосом женщины — бред? Но и стена в таком случае — галлюцинация, откуда в «големе» быть стенам, да еще плоским?
— Что случилось, Дар? — задал привычный мысленный вопрос Ратибор. — Где я?
Ни слова в ответ.
Глаза, привыкшие к отсутствию света в комнате (в комнате?!), различали все больше деталей, которых не должно было быть на борту «голема», и Ратибор наконец осознал, что он действительно находится в чьей-то комнате с массой вещей и запахом жилого помещения.
Сел на кровати, сбросив легкое тонкое покрывало, погладил живот с привычным рельефом, грудь, руки — ни одной царапины или раны, кровь бежит по артериям и венам в обычном ритме… дьявол! Ратибор внезапно понял, что видит кровь сквозь кожу и ткань сосудов, и не только видит, но и слышит, как она движется! Интересный компот!..
Прислушался к себе, отмечая новые, непривычные, неизведанные ранее ощущения. Во-первых, он стал видеть не только в инфракрасном диапазоне, но и в ультрафиолете (голубые прожилки в стенах — это, конечно, энергокоммуникации и линии связи). Во-вторых, стал слышать ультразвуки (поскрипывания, кажется, издают сокращающиеся мышцы, а ровный шуршащий фон создает не что иное, как… броуновское движение молекул)!
Где-то в голове словно лопнул сосудик — заноза боли вонзилась в глазные яблоки и шейные позвонки, боль стекла горячей струйкой в сердце и стихла.
Ратибор медленно выдохнул, помассировал затылок. Ясно, что он не дома, но и не в клинике, там уже сработал бы сторож состояния и примчался бы врач, боль-то нешуточная!.. Может быть, его сначала лечили в клинике, а потом кто-то из друзей забрал к себе домой для окончательного выздоровления?
Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться, чтобы поймать то чувство, которое когда-то пробудилось в нем на несколько мгновений: объемное ощущение окружающего мира. И тело послушно откликнулось на приказ, словно оно всегда умело это делать.
Процесс был ступенчатым: комната, небольшая, три на пять метров, высота тоже три, с нишами, подставкой виома и блоком «домового» в стене; за стенами еще комнаты, большие и малые, с мебелью и без, со шкафами, со встроенным технообеспечением, какими-то приборами, энергоблоками, машинами, киб-интеллектом (типа Умник), заэкранированными, неподвластными пси-зрению зонами; стены ушли из «поля зрения», за ними проступило свободное пространство, сначала заполненное голубоватым туманом, потом туман осел, и Ратибор почувствовал деревья — лес… или парк? Водоем… озеро? Река… Еще здания, вернее, коттеджи, как и тот, в котором он находился… а ведь на дворе, кажется, весна?..
В голову снова бесшумно вонзилась раскаленная игла боли.
Мир сузился до размеров зрачков — Ратибор едва не потерял сознание от нахлынувшей слабости. Понял, что переоценил силы, — организм еще не окреп и требовал деликатного обращения. Несколько минут отдыхал, продолжая прислушиваться к жизни тела с любопытством и недоверием. Нет, это явно не бред — слишком детален и конкретен, галлюцинации такими четкими не бывают.
Тишина начинала тяготить.
Хозяин дома не показывался, не отзывался ни на мысленный вызов, ни на голос, и Ратибор осмелел.
Вспыхнувший свет — светилась вся масса потолка, причем с эффектом небесной голубизны — волшебно изменил обстановку современной спальни с изменяющейся геометрией и цветовым насыщением: ложе кровати ослепительной белизны; невесомый прозрачный квадрат журнального столика с кипой ярких стереожурналов и видеокнопок; трансформный шкаф с бельем, похожий на выпуклый фасетчатый глаз; второй шкаф — с одеждой, наполовину упрятанный в стену, с зеркальной дверцей; какой-то сложный аппарат у изголовья кровати, похоже, медицинский комбайн; ряд ниш в левой стене, правая — сплошное окно, включающее прозрачность по мысленному приказу. Стандарт… если не считать этих странных слепых и пустых ниш… пустых ли?..
Екнуло сердце.
В одной из них заклубилась звездная пыль, разбежалась к краям ниши, превращаясь в рамку, и взору предстало объемное изображение… чужанина! Черный «дышащий» сгусток то увеличивался в размерах, теряя четкость, — клуб дыма, да и только! — то опадал, превращаясь в черный гладкий монолит. Он был снят на фоне какого-то сложного сооружения из призм, гофрированных полос и решеток, а слева от сооружения стоял пограничный драккар с открытым нижним люком.
Вторая ниша (обычные программ-проекторы) показала пейзаж Марса: «обкусанная планета» была сфотографирована как раз над центром Великой Марсианской Котловины — воронки, оставленной Конструктором. В третьей улыбалась женщина, красивая, с узлом тяжелых медно-желтых волос на затылке, с широкими бровями, придававшими властное выражение лицу. А из четвертой ниши на Берестова глянула Анастасия Демидова: в спортивном костюме для выступлений на корте, с ракеткой в руке, готовая отразить подачу или удар.
Ратибор сглотнул слюну и сел на кровать — ноги внезапно стали ватными. Однако сидел недолго. Первая мысль — это квартира Насти! — уступила трезвой оценке обстановки: спальня явно принадлежала мужчине. И принадлежать она могла только одному человеку — Габриэлю Грехову, проконсулу ВКС.
За дверью возник какой-то шум, тут же прекратился, но Ратибор уже понял, что это пробудился Умник: кто-то установил с ним связь, обменялся репликами и отключился. В то же мгновение на панели медицинского комбайна перемигнулись зеленые огоньки, в блестящей полусфере открылась шторка и, развернувшись языком, подала стакан с янтарной жидкостью.
— Укрепляющее, — произнес автомат.
Ратибор усмехнулся, взял стакан, попробовал и выпил с наслаждением, только теперь осознав, что его давно мучит жажда. Последствия не заставили себя ждать: через минуту он был бодр, полон сил и желания действовать и без колебаний «пошел на разведку», накинув приготовленный ему халат с абстрактным рисунком.
За дверью оказалась просторная гостиная с мебелью в стиле «русского ренессанса»: дух захватило от красоты и щемящего чувства старины! Мебель была из разряда антикварной, а не скопированной современными технологическими линиями из пластика «под дерево», и, хотя отдавала архаикой, разглядывать ее можно было долго. И говорила она о вкусах хозяина больше, чем любое другое хобби. Даже эффектор «домового» — длинная «свеча» с тонкими светящимися усами — выглядел в гостиной не инородным телом, дополняя ее убранство штрихом эстетической законченности.
С гостиной соседствовал рабочий кабинет хозяина: квадратная комната с видеостенами, книжной библиотекой и кристаллотекой, с приставкой киб-интеллекта из разряда «больших думающих интелматов», которые обычно использовались, насколько знал Ратибор, только крупными исследовательскими центрами. Зачем такая машина понадобилась Грехову в качестве персонального компа, догадаться было невозможно. Кроме того, в углу комнаты над черным диском висел хрустально-прозрачный метровый шар с удивительной ячеистой структурой из золотой светящейся пыли — это была масштабная модель метагалактики, проткнутая насквозь серебристой спицей.
Ратибор внимательно оглядел панель инка, чувствуя, что и его разглядывают в свою очередь.
— Включен? — спросил он негромко.
— У вас остались сомнения? — ответил с иронией инк в пси-диапазоне.
— Уже нет. — Гость невольно улыбнулся. — Ты говорил с кем-то… несколько минут назад. Не с Греховым ли случайно?
— Нет.
— Я подумал — с ним, потому что автомат тут же выдал мне стакан с витаминизированным напитком. Как тебя зовут?
— Диего.
Отзвук былого знания задел струны памяти. Ратибор напрягся и вытащил воспоминание на свет: у Грехова был когда-то друг по имени Диего Вирт…
— Абсолютно точно, — откликнулся киб-интеллект. — Я сохранил многие черты характера Диего.
— А сам он?
— Погиб на Энифе-1, спутнике звезды эпсилон Пегаса.
— Извините.
Бесцельно потрогав полированный столик из темного дерева, Ратибор собрался было идти дальше, как вдруг заметил на корпусе инка небольшой выступ с рядом блестящих глазков и светящейся алой каплей звукового контроля. Под глазками отчетливо светились мелкие буквы и цифры: КЛ-КПР-100. Ратибор тихонько присвистнул — он впервые видел блок консорт-линии с компьютерной пси-разверткой в личном пользовании, такие аппараты использовались только тревожными службами, да и то в особых случаях, когда надо было срочно ввести в курс дела ответственных лиц или оперативных работников — счет в таких случаях обычно шел на секунды.
— У Габриэля особые полномочия, — философски заметил Диего, уловив смятение гостя.
Ратибор не нашелся что ответить и выскользнул в коридор.
Фойе было как фойе — со скрытым видеомузыкальным устройством и небольшой картинной галереей, в нем можно было танцевать и беседовать, при желании вырастить из стен и пола любую мебель.
Кухня блестела стерильной чистотой, оборудованная домашним кулинарным киб-комплексом «Гурман-140», способным приготовить любые блюда из меню ста сорока национальных кухонь. Было похоже, что пользовались им совсем недавно, в кухне устойчиво держались сложные вкусные запахи, вызывающие аппетит. Ратибор принюхался и прикусил губу: здесь явно поработала Настя — гамма запахов была сотворена ею.
Он вернулся в спальню, обошел ее кругом, знакомых запахов не обнаружил, вздохнул с облегчением, криво улыбнувшись в ответ на реплику совести: я была о себе лучшего мнения.
Кроме осмотренных в доме Грехова обнаружились еще две комнаты, обе заблокированные и не реагирующие на приказ открыться. В одной из них прятался реактор, стандартный кварк-биг, — судя по слабым пульсациям низкочастотного электромагнитного поля, пробивающегося сквозь толстый защитный экран, а возле второй Ратибор невольно задержался: показалось, что за дверью его ждет глубокий колодец, даже не колодец — бездонная пропасть! Ощущение было нечетким, расплывчатым и недолгим, и Ратибор поначалу отнес его к разряду иллюзорных картин, так называемых ложных чувств, созданных перевозбужденным подсознанием, но когда на смену первому пришло еще одно странное ощущение — будто за дверью начинается длинный тоннель, уходящий в неведомую даль, в бесконечность, Берестов наконец понял, в чем дело: он стоял перед кабиной метро!
Он не сразу справился с изумлением: ожидал всего, только не того, что увидел; вряд ли кто-нибудь еще на Земле додумался до установки в своей квартире стационарного блока метро. Ай да Грехов! Ай да тихоня-проконсул из синклита старичков-экспертов! Это же надо умудриться — доказать ВКС необходимость установки метро в своем коттедже! А может быть, он ничего и не доказывал? Просто взял и установил. Сам. Как и питающий метро стандартный кварк-реактор… м-да…
Ратибор покачал головой, безрезультатно потолкал дверь и задумчиво направился в рабочий кабинет хозяина, откуда киб-интеллект по имени Диего продолжал переговариваться с кем-то в пси-диапазоне: то ли с самим Греховым, то ли с инками научных центров или других владельцев.
Сначала Ратибор осмотрел прозрачный шар с ячеистой моделью метагалактики, или, как теперь говорили, метагалактического домена, напоминающего соты: стенками ячей служили скопления галактик, складывающиеся в длинные волокна и перегородки. Система галактик, известная под названием Скопление Волос Вероники, в которую входила и Галактика, давшая жизнь Солнцу, выделялась на модели цветом: светилась она чистой зеленью, и именно в нее вонзалась длинная серебристая спица, протыкавшая шар от его границы; при первом рассмотрении Ратибору показалось, что спица пронзает шар насквозь. И вдруг его озарило: спица, вне всякого сомнения, представляла собой канал Большого Выстрела, след движения Конструктора!
Приблизив лицо к шару, Ратибор разглядел еще одну интересную деталь: спица БВ не заканчивалась у границ Галактики, а выходила из нее под другим углом тоненьким алым лучиком, словно отразилась от звездного зеркала, потеряв часть энергии. Путь Конструктора не заканчивался в Галактике, и Грехов знал это!
Почувствовав головокружение — по сути, он был еще очень слаб, — Ратибор отдохнул в одном из кресел, прикидывая, где может находиться проконсул и что делать дальше, потом решил воспользоваться представившейся возможностью и выяснить обстановку в большом мире. Опасался он только одного: что инк не разрешит ему включить консорт-линию.
Однако опасения оказались излишними: Диего без колебаний и выяснения полномочий гостя — вполне могло быть, что об этом позаботился Грехов, — включил блок КЛ с контуром пси-развертки, и Ратибор оказался в большом зале с доброй сотней работающих виомов и мониторов контроля связи. Он сразу узнал это место — зал прямой координации ВКС, хотя ни разу в нем не был.
Судя по ливню информации, вылившемуся Ратибору на голову, зал служил в настоящий момент штабом режима ГО, введенного по всей Солнечной системе из-за вторжения Конструктора, а так как уровень управления, осуществляемого из зала, был стратегическим и прогнозирующим для главнейших производственных и научных центров Системы, то подчинение его решению одной задачи указывало на глобальный масштаб последней. Тактический уровень управления ГО принадлежал спейсеру «Клондайк», где располагались руководители тревожных служб человечества, в том числе и Аристарх Железовский, и технологическому центру Земли, распоряжавшемуся энергетическими и материальными ресурсами человечества для разработки и постройки защитных поясов, а оперативное управление осуществлялось погранзаставами и станциями аварийно-спасательной службы.
Ратибор узнал, что Конструктор углубился в Солнечную систему до орбиты Нептуна и прошел мимо этой гигантской планеты чуть ли не впритирку, уничтожив все ее спутники и содрав с нее треть атмосферы — по массе, так что теперь вокруг Нептуна вращался по эллиптической орбите всего один спутник — газовое облако.
Подойти к Конструктору близко не удавалось из-за чудовищной поляризации вакуума, следствием которого было рождение монополей — тяжелых элементарных частиц с одним магнитным полюсом, ставших печально известными из-за их «агрессивности»: протоны, взаимодействуя с этими частицами, распадались на пары электрон-позитрон, гамма-квант и нейтрино, что переводилось на нормальный язык как распад вещества! Стоило одному монополю попасть на любую планету — и кто знает, что от нее осталось бы через полсотни лет…
Ратибор отнесся к этому сообщению равнодушно, однако то, что исследователи обнаружили по трассе Конструктора целые глыбы монополей, так называемые кластеры, заставило его поежиться. Не надо было обладать сверхвоображением, чтобы представить картину падения такого кластера на Землю. Но и это было еще не все: след Конструктора, который когда-то назвали Большим Выстрелом, «похудел» и разорвался на отдельные «капли», продолжавшие путь к Солнцу, но главное, что эти «капли» оказались «кварковыми мешками» колоссальных масс — слипшимися в астероиды кварками. Один кубический сантиметр вещества «мешков» имел такую же массу, как и вся Земля! Таким образом, навстречу Солнечной системе мчалась чуть ли не со скоростью света очередь почти невидимых — до метра в диаметре — пуль, обладавших массами звезд и огромной энергией.
Ратибор, несколько осоловевший от обилия цифр и сотен научных сведений, заставил мозг работать избирательно, а не впитывать все подряд, и выбрал наиболее интересные и важные группы сообщений. В первую группу вошли данные о Конструкторе, дополняющие те, которые Берестов уже знал, и самым интересным было сообщение о том, что бывший Прожорливый Младенец начал исследовать людей, зондировать их психику, использовав малую толику своих возможностей.
Во вторую группу вошли рапорты оперативных дежурных, сводки по регионам и общий анализ обстановки, сообщавшийся по компьютерной сети всем руководителям ГО каждые полчаса. Выслушав лаконичное: «В Системе динамика сил — в пределах суточного прогноза», Ратибор четверть часа рассматривал выданную интелматом-координатором ГО (использовался большой киб-интеллект совета по имени Маг) пси-картину вторжения Конструктора в Солнечную систему, чувствуя, как непроизвольно напрягаются мышцы спины и холодок жути стекает из головы в желудок.
На схеме, занимавшей весь объем центрального виома — шесть на двадцать метров, — алый конус Конструктора, не уступающий по размерам части Солнечной системы внутри орбиты Меркурия, преодолел одну десятую пути до Солнца и углубился в пространство Системы примерно до середины пояса между орбитами Нептуна и Урана, продолжая двигаться дальше со скоростью около шестидесяти трех километров в секунду и распустив длинный хвост из искрящейся алмазной пыли — так на схеме обозначался кильватерный след Конструктора, «взбаламутившего» вакуум до рождения многих странных частиц, волн, энергетических вихрей, пиков и провалов…
Вокруг алого конуса метелью кружилась мигающая голубым и зеленым стая «саранчи» — исследовательский флот землян, и отдельно, кавалькадой, вернее, конвоем, строго выдерживая строй, шли параллельным курсом спейсеры погранфлота — яркие желтые звезды, выбрасывающие время от времени тонкие лучики света.
Третье облако огней между орбитами Юпитера и Марса означало строительную площадку защитных бастионов с «потрясателями вакуума», за которые Конструктору ходу не было, дальше начинались владения человека, «пригороды» цивилизации с густой сетью космических поселений, заводов, энергостанций, зон труда и отдыха.
Со стороны, издали, да еще на схеме, картина вторжения не впечатляла: подумаешь, где-то далеко, за сотни миллионов километров от Земли движется нечто напоминающее хвостатую комету или хойловское черное облако. Однако Ратибор хорошо представлял, что это такое в действительности, и ему не надо было рассказывать, какой лихорадочной деятельностью занимаются сейчас все научные и технические центры человечества, а в особенности погранслужба и особый ее отряд — отдел безопасности.
Очнувшись, бывший кобра и оператор тревожного режима переключился было на впитывание информации по еще одной интересующей его группе проблем, но успел отложить в памяти лишь известие о нападении на стройотряд, занятый монтажом одного из форпостов на пути следования Конструктора. Какой-то звук, даже не звук — бесплотная тень звука заставила его оторваться от созерцания следующих непрерывно одна за другой картин, интуитивно выключить консорт-связь и выглянуть в коридор.
Он не ошибся — это сработала камера метро, пропуская в жилище хозяина.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Габриэль Грехов был одет по последней моде в строгий уникс цвета маренго: рубашка с погончиками, обтягивающая живот и свободно облегающая плечи, брюки прямого силуэта с металлическими швами и десятком плат, создающих «эффект осьминога» (казалось, что у обладателя брюк не две, а по крайней мере четыре ноги).
— Оклемался? — спокойно произнес Грехов. Впрочем, не сказал — подумал, но Берестов отлично расслышал его мысль. И не удивился этому.
— Тоже правильно, — мысленно «кивнул» Габриэль, продолжая внимательно изучать лицо гостя. — Мы теперь с тобой одного дуба желуди. Боли мучают?
— Изредка, странные, блуждающие…
— Скоро пройдут. Пошли завтракать.
Ратибор вдруг с удивлением обнаружил, что зверски хочет есть. Грехов молча проследовал на кухню, набрал программу, искоса поглядев на вошедшего следом безопасника. У того внезапно снова на миг защемило сердце: Настя была здесь, и не раз. Вспомнилась пословица, которую она любила цитировать: «Для хорошего повара годится все, кроме луны и ее отражения в воде»[90].
Грехов едва заметно улыбнулся: он понял, о чем подумал Ратибор. Сев, кивнул на второй стул: на кухне их было всего два.
— Китайцы знали толк в подобных вещах. Их кулинария — это самая настоящая алхимия, логическое умение творить неведомое из невиданного. А вот, к примеру, японская кулинария — это искусство создавать натюрморты на тарелках. Ты какую кухню предпочитаешь?
— Вкусную, — ответил Ратибор. — Как я здесь оказался?
Комбайн со звоном выдвинул из своего нутра поднос, заставленный яствами, рассчитанными на две персоны. Здесь были маринованные грибы — рыжики, вареные раки, вареники, жареная брюква, гренки и высокие бокалы с янтарным напитком — единственной вещью, которой не знал Ратибор.
— Русская кухня… — пробормотал он, глотая слюну. — Дань вежливости? Сто лет не ел раков…
— Я русский, — пожал плечами Грехов, углубляясь в трапезу. — Имя — дань дружбы отца с одним французом. А вообще-то дерево предков я помню до ста шестидесятого поколения, на три с половиной тысячи лет назад.
Ратибор поперхнулся: он дегустировал напиток.
— Ты сказал — помню? Простите… Грехов кивнул.
— У меня абсолютная память, в том числе и родовая, наследственная. Я помню все, что со мной было, вплоть до момента рождения.
— Но это же… страшно! — Ратибор во все глаза смотрел на проконсула. — Как можно жить, ничего не забывая?
Хозяин поднял на гостя мрачноватый взгляд, глаза его, почти полностью занятые зрачками, казались бездонными.
— Ты хотел добавить: и не свихнуться при этом? Я живу. Пей, пей, это клюквенный мед: в прокипяченный с водой мед добавляются клюквенный сок, гвоздика, корица и дрожжи. Смесь пьется охлажденной через два дня. Как на вкус?
— Странно… и приятно… как у Грина: улей и сад.
У глаз Грехова собрались веселые морщинки, однако иронизировать он не стал, добавил только:
— Рецепт старый, приготовление мое. Рекомендую отведать вареников, это старорусские, рецепту две тысячи лет.
Но Ратибора не нужно было уговаривать есть, его аппетит не нуждался в рекламе предлагаемых блюд.
Через двадцать минут он отодвинулся от стола, чувствуя непривычную приятную тяжесть в животе и легкую эйфорию — то ли от меда, то ли от приступа слабости. Грехов сделал чай с брусникой и чабрецом, и они еще некоторое время неторопливо прихлебывали душистый и вкусный напиток. Потом Ратибор вспомнил свое пробуждение и повторил вопрос:
— И все же, как я здесь оказался? Ваших рук дело? Как вы меня выдернули из Конструктора?
Грехов покачал головой.
— Я только договорился с Сеятелем, чтобы он доставил тебя сюда. Честно говоря, надежды было мало, но ты на удивление цепкий парень, хотя, на мой взгляд, чуть более эмоционален, чем требуется мужчине.
— У меня о себе другое мнение. Значит, спас меня…
— Серый призрак, я называю его Сеятелем, хотя это имя уже не соответствует его деятельности. По сути, ты его должник, как и я.
— Говорят, призраки сидят в Системе…
— Не только они, но и роиды, и К-мигранты, и еще какие-то гости, с которыми земляне еще не сталкивались в космосе. Конструктор — явление интергалактическое, метаглобальное, и о его вторжении известно многим, в том числе и таким существам, которых мы не знаем.
— Я понял так, что положение аховое.
Грехов прищурился, отрицательно качнул головой.
— Это по мнению совета. На самом деле катастрофы не будет. Кстати, я совсем недавно узнал этимологию этого слова: оказывается, оно образовано от народного «костовстреха». А положение таково, что если строители успеют смонтировать дредноуты — я имею в виду вакуумные резонаторы в «ничейной полосе» — и откроют огонь, то Конструктор будет травмирован еще больше и вряд ли выкарабкается из глубокой депрессии и беспамятства. Он до сих пор не может прийти в себя после пробоя «ложного вакуума», отделяющего «пузыри» вселенных друг от друга, хотя и пытается проанализировать свое положение и определить, куда он попал. Ты слышал об исследовании, которое он устроил с людьми?
— Пси-зондаж?
— Нечто в этом роде. Но дело в том, что «мозг» Конструктора в результате травмы разбит на отдельные «сегменты», которые не взаимодействуют между собой, каждый из них мыслит и действует самостоятельно, зачастую мешая друг другу, из-за чего Конструктор не является полноценной личностью. Призраки пытаются ему помочь, стараясь разрушить блокировку «сегментов», но пока безрезультатно. Если бы Конструктор был здоров, он изучил бы феномен человеческой цивилизации так, что мы и не заметили бы, а все его нынешние «исследования» не что иное, как попытки больного выведать у врача его профпригодность.
Ратибор едва удержался от вопроса: «Откуда вам это известно?», но Грехов все равно расшифровал его мысль, глаза его на мгновение превратились в колодцы, полные тоски и муки. Только на мгновение.
— Вы считаете, Конструктору нужен… врач? — спросил Ратибор. — Интересно, кто же из людей способен выполнить эту роль?
— Один человек и не сможет. Роль врача могут выполнить только все люди вместе, и не только люди, но и чужане, и серые призраки, и К-мигранты, и те, кого мы еще не знаем. Все мы — детали одного механизма, вернее, ингредиенты одного лечебного препарата, и каждый ингредиент не менее важен, чем все остальные. Конструктору нужно больше, чем может дать человечество. А оно пока собирается дать ему только вакуум-резонаторы. — Грехов усмехнулся. — История повторяется, никто не торопится вспомнить, что человечество уже проходило этапы научно-технической самоуверенности и технологической спеси, никто не учитывает пословицы: сильный грозит пальцем, слабый — кулаком.
— Разве Конструктор уже грозил?
— Не грозил — предупредил, причем преднамеренно, пройдя рядом с Нептуном, хотя мог обойти его на безопасном расстоянии. Это и пальцем-то назвать нельзя, просто «дуновение ветра», а мы потрясаем мускулами, строя то Т-конус, то дредноуты с излучателями.
— Вы говорите так, будто презираете людей… Или сказывается гордыня экзосенса?
Грехов покачал головой, нахмурился, потом улыбнулся.
— Уел, что называется. Впрочем, ты тоже экзосенс, может быть, даже в большей степени, чем я, так вот и спроси себя — сам ты чувствуешь презрение к людям? Нет? Откуда же взяться этому чувству у меня? А что касается гордыни… что ж, неплохо сказано, у экзосенса и гнев должен быть гордым, и презрение, и ненависть, и любовь. Кто-то из религиозных деятелей Индии, один из адептов философии одиночества, сам будучи экзосенсом, назвал всех экстрасенсов архатами[91], в своих целях, конечно, для рекламы своего мировоззрения и вероучения, но я не стал бы ему возражать, хотя сам лично отношу себя к мадхьяме[92].
Во взгляде Грехова светились мудрость и лукавство, и Ратибор ответил ему понимающей улыбкой. Несколько раз он ловил эхо направленных пси-передач — беззвучные толчки в голову, — пока не увидел на мочках ушей Грехова черные капли пси-рации и не понял, что Габриэль включен в опер-связь и все время получает какие-то сообщения.
Перешли в гостиную, потом в рабочий кабинет хозяина, откуда Грехов позвонил кому-то, выслушал ответ и прекратил разговор, не сказав ни слова. Спросил:
— Что собираешься делать дальше? Предупреждаю только, что ты еще не окреп, несколько дней придется поберечься.
— Я буду осторожен. — Ратибор задумался, уйдя мыслями в себя; скулы резче выступили на лице. — Известно, кто убил физика Вакулу?
Грехов сощурился, от его внимания не ускользнула перемена в настроении гостя.
— Мэтьюз Купер, бывший поликос-инженер. Кстати, он же едва не отправил на тот свет Шадрина.
Ратибор вздрогнул, почувствовал укол боли в висок и медленно выдохнул воздух сквозь зубы.
— Едва не отправил? Значит, Юра жив?
— Уже поправился, Железовский разрешил ему работать в прежней должности.
— Я найду его. — Ратибор имел в виду Купера. Грехов понял.
— Не переоценивай силы, юноша. То, что ты когда-то справился с одним К-мигрантом, ни о чем не говорит, видно, ты баловень судьбы. Но с тех пор они поменяли тактику, нашли способ векторного перехода из любого «привязанного» канала метро на свою базу, обрели энергетическую независимость и так далее. К тому же их возможности полностью никому не известны, даже мне… — Грехов остановился, изучая отвердевшее лицо безопасника. — Короче, я не советую тебе связываться с К-мигрантами, бороться с ними в одиночку трудно, если вовсе не невозможно.
— Трудное — то, что можно сделать немедленно, — тихо сказал Ратибор. — Невозможное — то, что потребует лишь немного больше времени[93]. Я найду его.
Грехов посидел немного, не меняя позы, потом резко встал и вдруг застыл, вслушиваясь в какое-то сообщение.
— Что? — встревожился Ратибор, тоже вставая; он думал о Насте, но спрашивать о ней у проконсула не захотел.
— Глобалисты добились наконец включения ОО-предупреждения[94], все компьютерные системы управления синхронизируются в соответствии с задачами ГО, но вряд ли эта мера существенно изменит положение.
— Почему?
— Потому что игнорируется единственное правило запрета на направление деятельности общества в таких масштабах — человечество не имеет максимально полной информации о последствиях атаки на Конструктора и не желает иметь.
— Может быть, не все человечество?
Грехов помолчал, прислушиваясь к шепоту инка, буркнул короткое: «Жду», оглядел наряд Ратибора.
— Итак, ты уходишь?
Ратибор понял, что Габриэль ждет гостей, тоскливо заныло в груди. Проконсул хмыкнул.
— Гостей я и в самом деле жду, но лучше тебе их не видеть. — Габриэль исподлобья взглянул на вспыхнувшего Ратибора. — Одевайся, одежда твоя в шкафу в спальне. И учти: за моим домом ведется наблюдение, и, выйдя из него, ты автоматически попадешь под надзор.
— К-мигранты?
— Они. Уважают.
Ратибор побрел переодеваться. А когда натягивал новые мокасины с маркой «Маленький Мук» — точно по ноге, — в доме сработало метро. Ратибор прислушался: из коридора донеслись чьи-то голоса, странные металлические перезвоны и глухие удары, от которых заметно вздрагивал весь дом. Впечатление было такое, будто по коридору прошествовал закованный в латы гигант-рыцарь… или слон. Раздумывая над словами Габриэля о гостях: «Лучше тебе их не видеть», Ратибор машинально выпил бокал прозрачного как слеза напитка, который предложил ему медкомплекс, и, пройдя коридор, заглянул в гостиную.
Он успел заметить странную горбатую фигуру, карикатурно напоминающую человека, до половины закованную в полированный металл, с грубым глыбообразным торсом, отливающим лоснящейся чернотой, и в следующее мгновение толчок в грудь отбросил его в глубь коридора, дверь в гостиную закрылась. Через несколько секунд она выпустила хозяина с ярко-красным стержнем в руках.
— Извини, я не предупредил. Могу вызвать такси. Впрочем… — Грехов оглянулся на дверь, кинул в нее стержень, который исчез без стука. — Иди через метро, код выхода сообщит автомат запуска. Понадоблюсь — зови. И не увлекайся охотой за К-мигрантами, они — побочные дети Конструктора и сами жертвы обстоятельств, изгои, а главное, более несчастны, чем самый несчастный из нас.
Ошеломленный Ратибор кивнул, но пришел в себя только в кабине метро, более просторной, чем можно было судить об этом из коридора.
— Куда? — меланхолично задал вопрос автомат запуска.
— Домой, — вздохнул Ратибор, вспоминая поговорку: мой дом — моя крепость. Дом Грехова полностью отвечал этому постулату.
— Ближайшее метро — вторая станция Рославля. Счастливого пути.
И Ратибор вышел в вестибюль рославльского метро, машинально запомнив код выхода на метро Грехова.
Почти час он бродил по городу, ошалев от чистого воздуха, простора, ярких весенних красок и особой тишины, присущей только городу-лесу, и продолжая вспоминать сцену у Грехова. Кто это был? Человек в спецодежде, в особом скафандре? Не похоже, да и скафандров таких не существует, уж это Ратибор знал точно. Ряженый? Едва ли, до праздников далеко, а просто так разгуливать в этом наряде по городам и весям никто в здравом уме не станет. Робот-андроид? Тоже не очень-то удачное объяснение: андроиды используются так редко, что встретить их в обычной квартире практически невозможно. Тогда кто это был?..
И чем дольше анализировал ситуацию Ратибор, тем больше склонялся к мысли, что он видел… чужанина! Роида. Правда, самым уязвимым местом гипотезы было ее логическое обоснование: с какой стати чужанин вдруг захотел нанести визит землянину, в то время как состояние отношений роидов и людей — нулевое? На этот вопрос ответа у Берестова не было, и он решил пока не ломать голову над загадкой, позволив себе только воскликнуть в душе: ай да проконсул! Сколько же тайн хранит твоя родовая «крепость»?..
Нагулявшись, Ратибор некоторое время привыкал к дому, приводил мысли в порядок, прибирался, переодевался, разговаривал с «домовым», смотрел программу новостей по видео: мир жил своей многогранной жизнью, строил и разрушал, сажал деревья и вырубал леса, рожал и хоронил, смеялся и плакал, и все это — сквозь тихую, но отчетливо слышимую ноту режима тревоги, порождающую в душах темные тени суеверного страха и неуверенности в завтрашнем дне.
Дважды он порывался позвонить Насте, но оба раза по какой-то необъяснимой причине срабатывал внутренний выключатель, останавливающий начавшееся было движение; не интуиция, скорее опасение увидеть Настю в чужой компании, веселящуюся, забывшую обо всем… Воображение рисовало некрасивые сцены появления Ратибора в разгар веселья, и в конце концов он заблокировал мысли о девушке насмерть, приказав себе включиться в прежний ритм жизни безопасника: у него была цель, и следовало идти к ней самым коротким путем. Но если до миссии посла он был коброй, то есть руководителем обоймы риска, имея почти неограниченные возможности для оперативной работы, то теперь стал гриф-мастером, оперативником-одиночкой, и следовало приспосабливаться к новому положению как можно быстрей.
Все еще прислушиваясь к своим ощущениям, находя в них все новые оттенки при смене рода деятельности — принимая душ, он, например, испытал восхитительное чувство раскрывания пор кожи, — Ратибор наконец составил в уме программу действий, переоделся в спортивный комби серого цвета с черными кармашками и поясками, нацепил пси-рацию и настроил ее на трек отдела безопасности, использовав свой личный код: теперь он мог получать все новости, поступающие в отдел.
Звонить друзьям он не стал.
Голова изредка побаливала («Блуждающие боли», — вспомнились слова Грехова), и, хотя он не привык обращать внимание на такие мелочи: организм сам знал, как с ними бороться, тем не менее ради страховки Ратибор решил пройти медосмотр.
В медсекторе управления его знали и приняли как надо, выразив симпатии в виде улыбок и похлопываний по плечам и спине: все были ради его возвращению, зная, откуда вернулся бывший оператор-прима «Шторма». Дежурный врач-универсалист со смешной фамилией Задира быстро набрал программу медицинскому инку, и Ратибор, раздетый до плавок, нырнул в узкий коридорчик анализационного комплекса. Когда он вышел с другой стороны и увидел физиономию врача, представлявшую собой скульптурную маску бога изумления, он даже перепугался, заподозрив самое худшее — скрытые психические отклонения, но врач развеял его подозрения:
— Елки-палки, вот это тонус!
Смотрел он на дисплей, и Ратибор тоже заглянул в белый объемный куб, но увидел лишь облако мигающих зеленых огней, какие-то светящиеся цифры, знаки и символы.
— Никогда не думал, что увижу подобное снова! — Врач все еще пребывал в нокдауне, пораженный до глубины души.
— Так плохо? — спросил Ратибор, одеваясь.
Врач очнулся, шибко потер ладонью затылок.
— Наоборот, ваш КЗ[95] на порядок превышает КЗ нормального человека! Как и остальные параметры вплоть до кардиорезерва! Например, вы реагируете на оптические раздражители в пятнадцать раз быстрее, чем требуется по норме — до десяти миллисекунд вместо ста пятидесяти. Или вот еще: предельная скорость обработки информации в мозгу человека — пять тысяч бит в секунду, а у вас этот показатель — пятьдесят шесть тысяч! Не знаю, с помощью какого тренинга вам удалось это сделать, по-моему, таких приемов не знает ни традиционная медицина, ни восточная, ни какая-либо другая. Таких приемов просто не существует в природе!
— Значит, я здоров!
— Как бог! — вырвалось у врача. — Вернее, как Геракл! Вы хоть сами-то понимаете, какие у вас резервы? Вы же можете завязать узлом гриф штанги.
— Это неплохо, — кротко сказал Ратибор. — Хотя в истории есть примеры и похлеще, помните — Железный Самсон? Или Поддубный. А сколько русских богатырей мы не знаем? Да, — вспомнил Ратибор, — вы говорили, что видели подобное второй раз. А первый раз у кого?
— У шефа КОБ Железовского.
Берестов кивнул и оставил ошарашенного врача вместе с его не менее ошеломленной гвардией. На сердце отлегло: с организмом все было в порядке, какие-либо отклонения медики заметили бы, а это означало, что таинственная фармакопея Грехова (или серого призрака?) действовала безотказно, возродив его из того «пепла», что остался от безопасника после долгого путешествия внутри Конструктора.
Используя сертификат кобры, он в три приема: управление — база «Радимич-2» — спейсер «Клондайк» — добрался до тактического центра управления режимом ГО в Солнечной системе и застал Железовского на смене дежурства.
В зале кроме комиссара присутствовали еще пять человек, трое — «первая» смена: командор погранслужбы Эрберг, президент Академии наук Земли Максимов и незнакомая смуглая женщина в саронге, вероятно, член СЭКОНа, и трое — «вторая»: Железовский, кобра погранслужбы Демин и директор УАСС Кий-Коронат.
Немая сцена длилась недолго, первым опомнился Демин:
— Чур меня!
Осторожно дотронулся до плеча Ратибора.
— Кажется, не привидение… Берестов, это ты или новый тест Конструктора?
— Навь![96] — сказал Кий-Коронат, отмахиваясь пальцем.
— Ну уж нет, на мертвеца не похож, — возразил Демин, и они оба посмотрели на застывшего комиссара.
Человек-скала наконец шевельнулся и молча обнял Ратибора так, что тому пришлось растопыриться изо всех сил, чтобы не быть раздавленным. Их мысленный диалог длился немногим больше трех секунд, но они прекрасно поняли друг друга, после чего Железовский снова превратился в каменного «роденовского мыслителя», скупого на жесты, мимику и слова.
— Что говорят медики?
— Ничего страшного, я у них только что был.
— Мог бы сообщить о своем появлении сразу, — ворчливо заметил Кий-Коронат, залезая внутрь кокон-кресла. — Это непорядок.
— Черт меня дери, я счастлив, что ты жив! — Демин сжал локоть Берестова и тоже уселся в кресло. — Извини, пора включаться в бдение, вечером — ко мне, без возражений!
Ратибор с улыбкой пожал плечами, благодарно покивал в ответ на возгласы и пожелания здоровья уходящей смены.
— Созвонимся.
— Иди, — сказал Железовский. — К работе ты еще не готов. Потом разберемся, куда тебя можно пристроить. Твой спаситель — Грехов? — Он сказал — серый призрак, Сеятель. Но очнулся я у него.
— Он на Земле?!
Удивленный реакцией комиссара, Ратибор кивнул.
— А где ему надлежит быть?
Железовский, Кий-Коронат и Демин переглянулись.
— Сюрприз, — усмехнулся директор УАСС. — Его ищут чуть ли не все розыскники отдела, а он на Земле.
— Что в этом удивительного?
— Ничего, если учесть, что исчез он вместе со своим драккаром здесь, возле Конструктора. — Комиссар-два отвернулся, повозился в кресле и застыл, полузакрыв глаза, сразу включившись в переговоры с десятком вызывающих центр абонентов.
— Хочешь посмотреть на Конструктора снаружи? — спросил Демин, меняя тему разговора.
Изображение звездного поля в главном обзорном виоме вздрогнуло, и весь его объем заняла странная, чарующая взгляд картина: колоссальный оранжевый, но не ослепляющий язык огня с волнующимися, трепещущими краями, внутри которого угадывалось какое-то струение, движение туманных волокон и спиралей, непрерывный плавный переход друг в друга разнообразных геометрических фигур, диффузных форм и просто «клубы дыма» со вспыхивающими яркими золотыми искрами.
— Красиво? — спросил Демин, понизив голос.
— Не отвлекайтесь, — проворчал Кий-Коронат, — с погранзаставой будете работать вы.
— Внимание, оптическое предупреждение! — раздался пси-голос координатора спейсера. — Охранению приграничных зон императив «смотри в оба»!
— Очередная трансформация форм, — пояснил Демин, не меняя рассеянного тона, он тоже присоединился к оперативному полю управления и начал «пасти» свой сектор ответственности. — «Факел» — одна из наиболее простых его конфигураций, проще только эллипсоидный диск, похожий на огромный человеческий глаз.
В следующее мгновение «язык огня» Конструктора буквально за несколько секунд превратился в сгусток невиданных по сложности светящихся фигур, описать которые можно было только формулами, но никак не человеческим языком. Каждый завиток этого сверхсложного конгломерата форм «дышал», то усиливая свечение, то превращаясь в тлеющую головешку, и подчинялась эта пульсация свечения определенному ритму, напоминающему ритм тамтама. Холодок страха протек у Ратибора между лопаток, когда он представил, какого масштаба объект подчиняется синхронному переливу свечения с точностью до тысячных долей секунды, в то время как даже свет мог обежать тело Конструктора не раньше чем за две с половиной минуты!
— Внимание, наблюдается «еж-эффект»! — предупредил координатор. — Полное капсулирование!
— Изредка он вдруг начинает излучать энергию узкими пучками, «струнами», — пояснил Демин, — во все стороны, словно еж иголками ощетинивается. Похоже — держит с кем-то связь.
Ратибор уловил косой взгляд Железовского, понял, что мешает, и заторопился.
— Последний вопрос: кто из ученых занимается исследованием возможностей К-мигрантов? Савич или кто-то из его команды?
— Зачем это тебе? — буркнул комиссар.
— Пора несколько ограничить их террористическую деятельность.
— Тебе это не по зубам, — недовольно проговорил директор УАСС.
Ратибор посмотрел на него, не желая возражать. Железовский смотрел на безопасника, взвешивая решение.
— Обойму я тебе дать не могу, даже малую, свободных попросту нет.
— Поработаю в одиночку. Дайте проводку по треку в качестве свободного охотника.
— Сил хватит? Ты хорошо обо всем подумал?
— Да, — твердо ответил Ратибор.
— Освобожусь — поговорим. Настя знает, что ты… здесь?
— Нет.
Железовский повернул к нему голову, и Ратибор почувствовал мгновенный стыд, будто сделал такое, чему нет прощения. Голова закружилась, приступ слабости накатил неожиданно и остро, словно прорвало плотину. Стараясь не упасть, он слепо добрел до двери, закованный в броню эмоциональной блокировки, провожаемый внимательным взглядом комиссара: Аристарх понял его состояние, но не показал виду. В коридоре Ратибор отдохнул, справился с приступом, выслушав «доклады» всех органов тела, и вдруг с пронзительной четкостью увидел лицо Насти и услышал ее замирающий шепот: «Ра-ти-бор…»
Он проспал без малого двадцать часов, настроив сторожевые центры тела на малейшее изменение полей во всем доме и разобравшись в причинах приступов слабости: еще на спейсере тактического центра ГО Ратибор понял, что надо сначала вылечиться, а потом действовать. Вернувшись домой, он определил неадекватно работавшие нервные узлы и мышцы, усилил обмен веществ в организме, заставив работать железы и мышечные волокна, чтобы вывести наружу всю чужеродную органику, потренировал вазомоторику сердечно-сосудистой системы и лег спать с уверенностью в собственных силах.
Встал свежим и готовым к переходу на оперативное бодрствование. Позавтракал, вернее, поужинал — шел десятый час вечера по времени Рославля. Мысли шли двумя параллельными потоками: первый поток — о Насте, второй — о госте Грехова, который не мог быть не кем иным, как чужанином. Но каким образом проконсулу удалось вступить с ним в переговоры, что их связывало, какие цели преследовались, догадаться было невозможно, зато фантазия Ратибора подсказывала ему такие варианты альянса Грехов — чужане, будила такие ассоциации, что становилось нехорошо на душе. С одной стороны, Габриэль спасал Берестова не однажды и последовательно отстаивал интересы людей, а с другой — он так же последовательно продолжал какую-то таинственную деятельность, подчиненную только его логике и отвечающую только его интересам. В полном одиночестве, не опираясь ни на кого из друзей. Кроме Анастасии Демидовой…
Не ощущая вкуса, Ратибор допил кофе, одеваясь, выслушал по треку последние новости: Конструктор пересек орбиту Урана и через неделю должен был пройти мимо Сатурна с его уникальными кольцами и обширной системой спутников. Напряжение, с каким ожидало человечество его дальнейших действий, сгущалось, грозя перерасти в панику глобального масштаба, уже сейчас тревожные службы цивилизации с трудом справлялись с возрастающим потоком негативных явлений: случаев асоциального поведения, вспышек нервно-психических заболеваний и хулиганских действий наименее устойчивых в психологическом отношении групп подростков. Но это было самое плохое — действия эти направлялись многими фанатически настроенными религиозными и неформальными центрами, помимо возникших «обществ по спасению Конструктора», а в некоторых случаях с наиболее жесткими последствиями чувствовалось влияние К-мигрантов; зная способы «катапультирования» по системе метро в точку с только им известными координатами, К-мигранты легко уходили от наблюдения и преследования, продолжая свою разрушительную работу.
И все же человечество представляло собой достаточно стабильную социальную систему, которую трудно было вывести из равновесия за короткий период времени, большинство людей не теряли надежды на благополучный исход «второго пришествия Христа», как назвали вторжение Конструктора в Солнечную систему деятели церкви. Суть была, конечно, не в термине — в масштабности события, и сохранить душевное спокойствие в подобных обстоятельствах без веры — в высший разум (если не хватает собственного), в исторически оправданный оптимизм, в добро, в милосердие, в бога, в себя, наконец, — было невозможно. Правда, несмотря на запасы веры, человек продолжал строить защитные системы в «ничейной полосе» пояса астероидов, на подступах к родному дому, предпочитая действовать, а не ждать благоприятного исхода сложа руки… «Дредноуты», — вспомнил Ратибор термин Грехова. Вызвал дежурного отдела:
— Кто занимается проблемой передвижения К-мигрантов по метро?
— Сектор ФИАНа, лидер — Джеффри Губерт, — в пси-диапазоне ответил инк.
— А новыми приемами остановки Конструктора?
— Имант Валдманис.
— Благодарю.
Поколебавшись, Ратибор набрал телекс Насти. Через минуту откликнулся «домовой»:
— Прошу прощения, хозяйки нет дома.
— Координаты?
— Не располагаю, извините.
Ратибор выключил виом, некоторое время размышлял, представляя Настю в костюме теннисистки, потом позвонил в Институт внеземных культур. Виом вспыхнул тут же, но вместо девушки в уютной ячейке вычислительного комплекса Берестов увидел черноволосого красавца с энергичным волевым лицом, одетого в ослепительно белый летний костюм.
— Вам кого? — улыбаясь, спросил красавец.
— Я, очевидно, ошибся номером. Это институт?
— Внеземных культур, если не возражаете, сектор ВЦ.
— Анастасия Демидова…
— Ее нет, — быстро ответил черноволосый, улыбка его потускнела, глаза сузились. — Я вас узнал. Вы Ратибор Берестов? Говорили, что вы…
— Не верьте слухам, — сказал Ратибор, узнавший шефа Насти Косту Сахангирея. — Где она?
Сахангирей пожал плечами.
— Убейте, не знаю, и мне теперь самому приходится разбираться с ее заданиями. Если хотите, могу поделиться слухами…
— Не надо, — сухо отрезал Ратибор, выключая связь. Сахангирей знал, где находится Анастасия, но не хотел говорить. Он не любил безопасника, и тот отвечал ему взаимностью.
Пришлось снова обращаться к инку отдела, хотя Ратибор и боялся, что дежурный потребует предъявить полномочия. Однако этого не произошло.
— Примите задание.
— Слушаю. — Инк не требовал даже идентификации вызова, из чего Ратибор сделал вывод, что его позывной оператора тревоги не был выведен из памяти компьютера.
— Найдите координаты местонахождения эфаналитика ИВК Анастасии Демидовой.
— Вместе с аналитиками отдела Демидова включена в группу операторов эм-синхро[97].
Ратибор невольно вытянул губы трубочкой, словно хотел присвистнуть.
— Режим работы — телекомьют?[98]
— Нет, группа работает в управлении на больших Умниках погранслужбы.
— Цель работы?
— Экологический прогноз и последствия энергетического ограничения свободы Конструктора.
Безопасник хмыкнул. Формулировка «энергетическое ограничение свободы» могла означать что угодно: от атаки на Конструктора до строительства непроходимых препятствий.
Итак, Настя в управлении и не подозревает о его возвращении. Что ж, пусть работает спокойно, она в своей стихии, а потом можно будет неожиданно навестить ее дома… если только она не живет у Грехова. Настроение сделало попытку испортиться, пришлось приложить некоторые волевые усилия на подавление «бунта» эмоций, из чего Ратибор сделал вывод, что возможности экзосенса в этом отношении не намного выше, чем у нормального человека.
Слежку он заметил сразу же, как только вышел из дома, вернее, не заметил, а почувствовал. Однако так и не смог определить источник возникшей тревоги: следили за ним профессионально, с использованием почти бесшумной — в энергетическом отношении — высокочувствительной техники. С одной стороны, это могли быть оперативники бригады «ланспасад», если Железовский вдруг решил подстраховать его на первых порах, но с другой — наблюдение могли вести и К-мигранты, поэтому игнорировать этот вариант Ратибор не имел права. Активные действия начинать было рано, и он решил выждать, надеясь, что наблюдатели рано или поздно себя выдадут.
Метро без происшествий доставило его на Чукотку, в Анадырь, откуда пассажирский неф местных транспортных линий перенес Ратибора в Кымылькут, один из детских учебных городков края, которым заведовал Егор Малыгин.
Ощущение взгляда в спину не проходило, и Ратибор подумал, что либо ведут его цепко, либо наблюдатели перекрыли и городок, хотя за кем здесь можно было следить, кроме детей, учителей с семьями и Егора, представить было трудно.
Он мог бы взять такси: от пассажирского терминала до коттеджа, в котором жил Егор, было около трех километров, но Ратибор решил пройти это расстояние пешком. По местному времени шел седьмой час утра, и хотя климат на Чукотском полуострове давно перестал быть резко континентальным, майские температуры на Анадырском плоскогорье не превышали плюс пятнадцати градусов по Цельсию.
Через пятнадцать минут Ратибор достиг высшей точки здешних мест, откуда начинался спуск в долину, и остановился. Он увидел живописный каньон, по дну которого бежала прозрачная речка, каменистые склоны, местами обрывающиеся почти отвесно, полосы лиственничной тайги под склонами каньона с поднимающимися над ними гольцами, гладь небольшого озерца, на берегу которого раскинулись красивые строения детского городка. Вид был прекрасен, но чувство скрытого наблюдения мешало воспринимать красоту в полной мере, и Ратибор двинулся дальше, напрямик через лес, сквозь заросли японского ильма, липы, черемухи и лимонника, сквозь марево тысячи запахов и музыку тысячи звуков: от шелеста травы до возни букашек в слое почвы. Под наиболее густыми кронами деревьев он задерживался и сквозь листву вглядывался в небо, пытаясь определить расположение предполагаемого аппарата наблюдения, но даже с новым зрением и возросшими анализационными возможностями сделать это не удалось. Аппаратом наблюдения мог быть и низкоорбитальный спутник, и практически прозрачный в широком диапазоне волн миниатюрный антиграв, и «писк», а то и десяток «писков» — шедевров молектроники и микроэнергетики размером с пылинки, широко распространенных средств контроля за аномальными явлениями природы.
Егор делал зарядку на плоской крыше своего бунгало по древнекитайской системе у-шу. Ратибора он заметил еще десять минут назад, когда тот преодолевал скальный уступ, но спрыгнул с крыши лишь в последний момент, закончив комплекс упражнений. Они сжали друг другу руки, и Егор с недоумением посмотрел на свои слипшиеся пальцы.
— Привет, скиталец. Если это ты, конечно. Раньше ты не был таким здоровым.
— Привет, шаман. Раньше я был нормальным оперативником, а теперь стал нормальным хомозавром.
— Вижу. Чувствую. Мыслеблок давно ставить научился?
— Вчера, — ухмыльнулся Ратибор.
— Я же говорил Насте, что ты вернешься.
Они обнялись. Егор выкупался в бочажке протекавшего за коттеджем ручья, надел хакама и пригласил гостя в дом.
— Давно вернулся? — Учитель задал вопрос не вслух, а мысленно, и Ратибор, улыбнувшись в душе, ответил на эту проверку в пси-диапазоне:
— Не знаю.
Егор не удивился, только оглянулся заинтересованно, завел гостя на кухню.
— Завтракать будешь?
— Уже. Так ты встречался с Настей?
— А разве она тебе не говорила? — Егор на расстоянии включил кухонный комбайн; у него стояла компактная «Самобранка-90».
Ратибор помолчал.
— Я ее не видел. Она работает в эм-синхро…
— Ну и что? — Егор нахмурился, сел на оригинальный диван в форме деревянной скамьи. — Что помешало? Или все было не всерьез? Любовь не позвала, а лишь окликнула? Садись ошуюю. — Он хлопнул ладонью по скамье.
— Что? — не понял Ратибор.
Егор улыбнулся.
— Ошуюю — по левую сторону, так мой дед говорил. Сейчас это слово не употребляется.
Гость сел рядом. От Егора, сидевшего в расслабленной позе, исходила тем не менее такая надежная сила и уверенность в себе, что в ответ хотелось напрячь мускулы и подтянуться.
— Ты считаешь, я перегорел?
— Да нет, на тебя это не похоже, обычно ты горишь долго. В чем дело?
Комбайн тихо присвистнул и выдал завтрак: овощной салат, гренки с сыром, чашечку брусничного варенья и два стакана горячего молока. Егор придвинул Ратибору один стакан и принялся завтракать. Безопасник взял стакан, повертел его в пальцах и глухо сказал:
— Егор, еще один претендент…
— Грехов, — кивнул спокойно Егор. — И что же? Разве она не сделала выбор?
— Не знаю. Иной раз начинают грызть сомнения… к тому же меня долго не было…
— Значит, я все-таки прав: ты перегорел, брат. Иначе не рассуждал бы как человек, желающий оправдаться. Чтобы узнать, ждали тебя или нет, надо просто посмотреть ей в глаза.
В гостиной зазвонил «домовой». Егор подхватился со скамьи, стоя допил молоко, ответил на вопросительный взгляд Ратибора:
— Дети. Вика звонит, не терпится узнать мое мнение о вчерашнем ее выступлении.
Гостиная учителя представляла собой сад в миниатюре. Егор когда-то заинтересовался бонсаи — японской традицией выращивания миниатюрных деревьев в цветочных горшочках, потом создал свою оригинальную методику, и теперь его дом превратился в художественно-ботаническую галерею цветущих растений, в которых трудно было узнать привычные всем яблони, вишни, клены, ели и даже секвойи — высотой не выше метра!
Голос хозяина донесся из гостиной вперемешку с чистым звонким девичьим голоском и смехом. Ратибор покачал головой, машинально поправил сережку пси-рации в ухе. Словно уловив этот жест, дежурный отдела передал ежечасную сводку событий. Главными были концентрация роя кораблей чужан в кильватере Конструктора и появление новых групп серых призраков.
Ратибор все еще размышлял об этом, когда Егор позвал его в гостиную и усадил, как всегда, в самом уютном уголке — солныше[99], как он называл.
— Что похмурнел? Тревожные новости? Я вижу, ты уже подсоединился к треку. — Егор кивнул на черно-золотую каплю пси-рации.
— Новости как новости, — нехотя проговорил Ратибор.
Егор улыбнулся, разглядывая лицо друга.
— Ты изменился, брат. Раньше ты был открыт, как берег океана, а сегодня я не могу прочитать в твоей душе, и это меня откровенно тревожит. Но о психологии — ни слова. А насчет новостей ты прав, самой тревожной новостью в последнее время является факт вторжения Конструктора в Систему.
— Боюсь, назревает конфликт, и мы в нем занимаем далеко не лучшую позицию.
— Ну, с одной стороны, конфликтные ситуации — нормальное состояние эволюционирующего социума. Из генетики мы знаем, что существа, у которых нет врагов, обречены на вымирание из-за отсутствия естественного отбора. А с другой стороны, мне далеко не безразлично, как поведут себя в данной ситуации люди. По-моему, нужна немедленная оферта[100].
— Конструктор нас не слышит. А может быть, не понимает. И я не уверен, что виноват в этом он. Если уж мы не в состоянии заключить договор с чужанами, то что говорить о контакте с Конструктором? В любом контакте преследуются две цели: первая — привлечь внимание, вторая — его удержать, а мы все еще топчемся у порога реализации первой цели. Недаром все чаще раздаются голоса, что договор между гуманоидным разумом и негуманоидным невозможен принципиально.
— Негуманоидным — в данном случае, наверное, небиологическим? Может быть, скептики правы? Негуманоиды не знают, что такое эмоции, а тот, кто не чувствует боли, редко верит в то, что она существует, как сказал когда-то философ[101].
— Вопрос отсутствия эмоций у негуманоидов спорен, к тому же я вдоволь попутешествовал внутри Конструктора и знаю, что он — чувствует. Я знаю также — что он чувствует.
— И что же?
Ратибор помолчал, вспоминая пережитые им странные и страшные ощущения, ломающие волю и рассудок.
— Абстрактного, абсолютного добра не существует, как и зла, эти понятия всегда относительны, но зато я понял, что может быть абсолютным — страдание.
Егор смотрел на него, чуть прищурясь, пошевеливая бровью, с каким-то сомнением, и Ратибор добавил:
— Конструктор находится в бессознательном состоянии, если можно применить земной термин, я убежден в этом. Поэтому ни о каком полноценном контакте речь не идет. Понимаешь теперь, от кого зависит ситуация?
— От нас.
— Браво, шаман, сообразил! Правильно, от нас, людей, от нашего ума, дальновидности, запаса доброты и любви.
Егор хмыкнул.
— Ты говоришь, как Грехов, его словами.
— Значит, наши мнения сходятся. Ты с ним знаком?
— Лично незнаком, но разве это важно? У меня свои источники информации.
Они улыбнулись друг другу.
— Ты один? — спросил Ратибор.
— Почему же один? — Егор хитро прищурился, он понял подоплеку вопроса. — Я с тобой. К тому же у меня в подчинении ватага из двадцати сорвиголов. — Учитель вдруг погрустнел и тут же рассмеялся, отлично владея оттенками разговора. — Моя невеста еще не родилась. Хотя… кто знает?
Снова зазвонил «домовой», сказал сварливо:
— Опоздаешь, паря!
Егор взглянул на изумленную физиономию Ратибора, засмеялся и вскочил с дивана-скамьи.
— Он у меня контролер строгий. Или тебе не нравится лексикон? Извини, пойду переодеваться, не люблю, чтобы дети меня ждали.
Ратибор встал, вызвав отсчет времени: сорок минут пролетело незаметно, на душе посветлело, настроение улучшилось, несмотря на психологическое давление внешнего контроля. Егор был надежен, как утес, на него всегда можно было положиться.
Учитель вышел, одетый в удобный полуспортивный комби голубого цвета — он всегда одевался строго и со вкусом.
— До связи, кобра?
— До связи, шаман. Только я уже не кобра, побуду грифом пока, поиграю в охотника и дичь.
Егор перестал улыбаться, положил руку на плечо гостя.
— В любой игре есть элемент непредсказуемости, но если в спортивных состязаниях проигравшие участники игры просто выбывают из нее, то в твоем варианте побежденный не сможет присутствовать на вручении медали победителю. И еще учти: К-мигранты не люди, не интрасенсы и даже не экзосенсы, и логика у них своя, К-логика.
— Ну ты даешь! — пробормотал ошеломленный Ратибор. — Эти-то сведения откуда? Я имею в виду, что я занимаюсь К-мигрантами.
— Я шаман, — серьезно сказал Егор, — а у шаманов свои методы добычи информации. Может быть, у меня связи среди высших духов? — В глазах учителя на миг мелькнули веселые искорки. — Прими последний совет: спящий маг всегда бодрствует. Будет туго — позови, возможности у тебя есть, я услышу. Кстати, за тобой кто-то подвесил «глаза». Я почувствовал это сразу, как ты появился. Может быть, это твой любимый шеф прицепил тебе «ланспасад», а может быть, и не он. Ну что, побежали?
Ратибор обнял друга и не сказал — подумал: я чертовски рад, что ты есть!
И услышал в ответ мысленное: а я чертовски рад, что ты вернулся, брат!..
В Рославль он прибыл в первом часу ночи, приглядываясь по пути к лицам пассажиров метро. Лица были как лица, не более оживленные, чем обычно, и не менее, и все же веселых людей не встретилось безопаснику совсем. Дома он выслушал очередной доклад дежурного по отделу и решил не откладывая нанести визит физикам, бьющимся над проблемой загадочной свободы передвижения К-мигрантов по каналам метро. История повторялась: снова действия К-мигрантов угрожали безопасности людей, практически не подозревавших об их существовании — строителей, энергетиков, технологов, операторов различных производств, — и следовало как можно быстрее обезвредить террористов, не желающих внимать голосу рассудка. Железовский понимал это, иначе не разрешил бы работать Берестову в одиночку. Если только не подстраховал его обоймой телохранителей — наблюдение за собой Ратибор считал несомненным фактом.
По сообщению дежурного Имант Валдманис работал с коллегами в лаборатории проблем связи Физического института, расположенной в Подмосковье, и практически не покидал ее стен, однако Ратибора в лабораторию не впустили, даже когда он предъявил сертификат кобры отдела безопасности. Ошеломленный отказом, безопасник сначала не поверил ушам, когда фантом работника института, одетый в форму пограничника, вежливо проговорил:
— Извините, но пропустить вас в лабораторию я не имею права.
— Почему? — не нашелся что спросить еще Ратибор. — Я работник отдела безопасности.
— По двум причинам: идет эксперимент — раз, и у вас нет допуска — два. К тому же по треку недавно было передано предупреждение в связи с появлением К-мигрантов. Обратитесь в управление за допуском. Только вряд ли вам его дадут. — Юноша-координатор, уверенный в своей значимости и важности доверенной работы, скептически оглядел фигуру Берестова, развел руками. — Попробуйте, если питаете надежду.
Ратибор усмехнулся в душе, вспомнив себя двадцатилетнего. Интересно, в те годы он тоже был таким же спесивым и самонадеянным?
— А если к вам заявится К-мигрант? — с любопытством спросил он.
— Вряд ли он осмелится, — надулся юнец. — В лабораториях дежурят обоймы «ланспасад» — раз, включены защитные экраны — два, в помещениях включен постоянный комп-контроль — три. Пусть пробуют — далеко не пройдут.
— А если у них будет допуск?
— Тогда сработает экспертная идентификация: данные о К-мигрантах введены в память машины входного контроля.
— Здорово! — восхитился Ратибор. — А если они для изменения облика воспользуются «динго»?
Молодой человек открыл рот, закрыл, нахмурился, смерил безопасника взглядом.
— Мне непонятна ваша ирония, сударь. Извольте не занимать канал связи.
Виом погас.
Ратибор на глаз измерил высоту барьера, перекрывшего вход в лабораторный корпус, пожал плечами и поспешил к ожидавшему его пинассу. Проникнуть на территорию института несложно, однако поднимутся тревога и шум, многие люди будут отвлечены от основных забот и переживут напрасные волнения, проще получить допуск официальным путем.
Размышляя, чем можно объяснить странную забывчивость Железовского, почему-то не давшего ориентировку инку на императив «свободная охота», и не зная, искать самого Аристарха или попробовать обойтись без санкций высокого начальства, Ратибор во втором часу ночи заявился в погрансектор управления и нос к носу столкнулся с Эрбергом.
Командор погранслужбы мельком взглянул на него, собираясь обогнуть, узнал и остановился.
— Берестов? Какая встреча! Я уже слышал о вашем выздоровлении, но не чаял увидеть скоро. Что за нужда привела вас в управление?
— Шел в сектор прямого допуска, но раз уж вы здесь, помогите получить полномочия свободного охотника.
Командор погранслужбы проследовал дальше по коридору, оглянулся через плечо.
— Разве Аристарх не дал проводку по отделу?
— Я не знаю, почему он этого не сделал, а обращаться напрямую еще раз, отвлекать его от дела не хотелось, он как раз сейчас дежурит.
Дошли до кабинета командора, Эрберг вытянул руку, пропуская безопасника вперед. В кабинете, видеопласт которого воспроизводил морской пейзаж, он вызвал сектор допуска, за несколько секунд просмотрел высветившийся в толще доски стола список работников Совета безопасности, имевших сертификаты особых полномочий, нашел в нем фамилию «Берестов» с мигающей алой звездочкой и набрал на сенсоратуре стола распоряжение. Алая звездочка на фамилии Ратибора сменилась зеленой, вспыхнула и погасла надпись: «Проводка по императиву «СО» разрешена».
— Жетон получите на выходе. — Эрберг не спросил, зачем Ратибору карт-бланш, он был озабочен и думал о своем. — Все?
Ратибор кивнул. В тот момент в кабинет не вошел — ворвался хорошо сложенный высокий молодой человек с лихим чубом и горящими от возбуждения глазами. Заметил постороннего и остановился, небрежно кивнув.
— Все в порядке, отбили! — отрапортовал он.
Эрберг покосился на безопасника, поднявшего бровь.
— Потери?
— Нет! Эскадрилья вернулась на базу в полном составе.
Командор хмуро улыбнулся, подмигнул Берестову.
— Нравится воевать?
Юноша — румянец во всю щеку — посмотрел на Ратибора; чем-то он напоминал пограничника, отказавшегося пропустить Берестова в лабораторию, — те же самолюбие, игра мускулов и убежденность в своей исключительности.
— Есть упоение в бою!
— Это хорошо, Халид, но не теряйте головы от восторга, побольше хладнокровия и расчетливости, поменьше лобовых атак. С Конструктором у вас этот номер не пройдет.
— Пусть сунется! — вызывающе ответил пограничник. — Мы и ему покажем, как нужно защищать границу! — Он четко повернулся и вышел.
Эрберг и Ратибор посмотрели друг на друга.
— У вас все такие орлы?
— Халид молод и горяч, но дело знает. Самый молодой из кобр сектора.
— Что за бой?
— К-мигранты снова предприняли попытку нападения на монтажные комплексы в зоне астероидов. Остальное вы слышали.
— Я не понял, о какой лобовой атаке вы говорили.
— Оружие мы применяем только в крайнем случае, и этот парень — я уже говорил, второй день кобра, — пошел на таран когга нападавших. Тот ускользнул.
— Значит, управлял им К-мигрант, «серый человек» не ускользнул бы, учтите.
Эрберг нахмурился.
— Кажется, я об этом не подумал. Спасибо. Рация есть? Тогда удачи тебе, свободный охотник.
Через полчаса Ратибор входил в здание лаборатории, погруженное с виду в сонную темноту и тишину. Ощущение внешнего наблюдения притупилось, но не исчезло, это начинало действовать на нервы.
На контроле входа дежурил другой пограничник, и задержки не возникло, однако Иманта Валдманиса удалось вытащить из вычислительного центра лаборатории, на двери которого светился транспарант «Идет эксперимент», только с третьей попытки. Увидев безопасника, молодой ученый не обрадовался, но и не удивился. Он был поглощен решением какой-то мысленной задачи и отвлекаться не хотел.
— Прошу прощения, что отрываю от работы, — извинился Ратибор. — Нужда заставляет. Постараюсь не отнимать много времени. У меня к вам всего три вопроса: один — интересующий меня профессионально, два — в порядке общего развития.
— Валяйте, — вздохнул Валдманис, с трудом возвращаясь к действительности из далей гиперболической математики.
Они сели в нише у шипящего фонтанчика на изоморфный диван, подстраивающий форму под желания седоков.
— Чем грозит человечеству длительное пребывание Конструктора в Системе? Кроме изменения ее геометрии и орбитальных нарушений.
В глазах Валдманиса мелькнул интерес.
— Это вопрос из какого раздела вашей классификации? Впрочем, не имеет значения. Если Конструктор будет вести себя смирно — вы это имели в виду? — то он нарушит термодинамическое равновесие Системы. Уже сейчас мы сидим на пределе производства энергии на душу человека — двадцать киловатт, хотя для удовлетворения всех наших потребностей хватило бы и десяти-пятнадцати киловатт; естественно, условия существования человека из-за этого пересыщения не улучшаются. Экологическое ограничение для Солнечной системы — десять в двадцать третьей степени ватт, а Конструктор хотя и излучает на два порядка ниже, все-таки его энергопоток…
— Я понял. Вопрос такого же плана: вы уверены, что вакуум-резонаторы подействуют на Конструктора, если придется их включать?
Валдманис характерным жестом взлохматил волосы на лбу.
— Ну и вопросы вы задаете! Теоретически ни одно материальное тело не может выдержать ТФ-резонанса, раздирающего элементарные частицы на глюоны и кварки, но вот подействует ли ТФ-поле на Конструктора — сомневаюсь. Правда, специально я этой проблемой не занимался.
— Тогда вопрос последний: как скоро вы решите проблему свободы передвижения К-мигрантов по каналам метро?
Молодой физик погас, и стало заметно, что он устал.
— Проблема оказалась сложней, чем мы думали. На нее работают Европейский эм-синхро и японский филиал, но подходов не видно. Предварительный вывод — векторный переход из любой реперной станции метро в определенную точку пространства невозможен. Нужны теоретические разработки, необходимо углубляться в математическое обеспечение теории. — Валдманис расслабленно пошевелил пальцами, теряя охоту к разговору, потом вдруг оживился. — Зато мы, кажется, набрели на разгадку «абсолютного зеркала» — помните «перевертыш» чужан, с помощью которого вас зашвырнули в чрево Конструктора?
«Еще бы!» — подумал Ратибор, вспоминая свои ощущения во время броска: тяжелое скольжение вниз с невообразимо высокой горы, головокружение, «кипение» кожи от «высокой температуры» и лед в груди на месте сердца…
— Пришлось решать формулы двенадцатимерного пространства с дробными размерностями, — продолжал физик. — И хотя в этом деле много неясных теоретических развилок и вариантов, появилась реальная возможность построить «абсолютное зеркало» в Системе.
— Зачем?
— Как зачем? Да ведь даже Конструктору будет не под силу преодолеть этот барьер!
Ратибор с новым интересом оглядел возбужденное лицо Валдманиса с тенями под глазами и обострившимися скулами.
— Руководство знает об этом?
— Еще нет, ребята не любят давать сырой материал. Но через пару дней получите информацию сполна.
— А если Конструктор столкнется с «зеркалом», что произойдет? Ведь он вельми протяженный объект, представитель даже не макро-, а мегамира и не сможет отразиться, как теннисный мячик.
Валдманис заспешил — его вызывали, встал.
— Конечно, не сможет, скорее всего он вывернется сам в себя, особенно если будет иметь большую скорость при столкновении.
— Но ведь он будет травмирован! Представьте, что вы на его месте и от удара ваша голова «вывернулась» в желудок!..
— Аналогия не совсем корректна, — на ходу сказал молодой ученый, — «зеркало» — не стена, а Конструктор — не человек. Конечно, он получит травму, но в каких масштабах — сказать трудно, да и не мое это дело, пусть расчетами последствий занимаются эфаналитики и глобалисты. Мое дело — решить проблему. Извините, мне пора.
— Желаю удачи, — пробормотал Ратибор вслед физику и вдруг поймал сформулировавшуюся наконец мысль. — Секунду! — остановил он ученого, шагнувшего было в дверь лаборатории. — Можно ли определить, из какой именно станции метро совершен векторный переход?
Недовольное выражение на лице Валдманиса сменилось гаммой мимики — от досады и задумчивости до заинтересованности.
— Теоретически можно — по энергопотреблению. Вся система метро управляется и контролируется из одного центра — «Метротранса» — в Москве, и нештатный режим любой из станций фиксируется, однако ничего подобного до сих пор не произошло: К-мигранты уходят, а импульсов энергопотребления не зафиксировано. — Валдманис виновато развел руками и скрылся за дверью, а Ратибор задумчиво направился к выходу из здания, днем и ночью погруженного в тишину напряженного бдения. Прямо из кабины пинасса он позвонил в управление и попросил узнать, когда освободится Анастасия Демидова, и получил мгновенный ответ координатора:
— Эфаналитик Демидова закончила цикл расчетов и покинула территорию ВЦ полчаса назад.
— Куда? — вырвалось у Ратибора.
— Координаты неизвестны.
Сердце отозвалось падением и взлетом. Захотелось бросить машину в небо и гнать на пределе к Настиному дому, однако Ратибор сначала позвонил к себе.
— Звонил Пол Макграт, — доложил «домовой». — Могу дать запись, но это одни эмоции и нуль информации. Видимо, он только что узнал о твоем возвращении.
Ратибор набрал телекс Насти и затаил дыхание, готовый услышать голос девушки и тут же отключить связь, но ответил ему голос ее «домового», лаконично сообщившего, что хозяйка уже две недели в «экстрапоиске» и дома не ночует.
На душе стало тоскливо и холодно, и Ратибор с минуту боролся с собой, твердя как заклинание слова Егора: «Хочешь узнать, ждали тебя или нет, погляди ей в глаза». Справившись с эмоциональной волной, он задал курс пинассу, привычно отметил «пропадание шумового сигнала» — он ощущал наблюдение только вне закрытых помещений и машин — и вызвал дежурного по отделу. Пока такси пожирало расстояние между Институтом физики и станцией метро, он выслушал очередную сводку сообщений по треку и точно определил, что будет делать дальше.
В третьем часу ночи он вышел из такси возле хрустальной, с голубыми светящимися прожилками коридоров, глыбы здания «Метротранса» в центре Москвы. Карт-бланш действовал безотказно, и, хотя здание по режиму ГО и вследствие происшедших событий охранялось пограничниками, Ратибор без расспросов и уточнений получил доступ к инку центра, контролирующего сеть компьютеров всей громадной разветвленной системы метро, которая связывала десятки тысяч станций на Земле с планетами Солнечной системы и других звезд.
Объяснив причину прихода и сформулировав задачу, Ратибор, которому уступили место главного оператора, огляделся.
Зал программных операций был невелик и функционально совершенен, как и сотни подобных залов во всех учреждениях, призванных решать сходные задачи. Он был полутемен, освещались лишь основания кокон-кресел, в которых «грезили» с закрытыми или открытыми глазами операторы технического, энергетического и организационного контроля — около полусотни человек. Напротив каждого светился оперативный виом со схемой контролируемого участка, многие операторы переговаривались с абонентами, изредка обращаясь к главному оператору, который на время, отнятое у него безопасником, уступил кресло и отошел к одному из работников смены.
Наконец инк собрал нужные сведения, проанализировал в соответствии с заданием и высветил Ратибору ответ:
— Пиков энергопотребления, связанных с нештатными режимами работы станций, в указанные сроки не выявлено.
— По всем станциям?
— Поиск осуществлен по всем транспортным линиям, кроме линий погранслужбы и отдела Б. Информация, касающаяся работы этих служб, закрыта.
— Проведите поиск в полном объеме! Я Ратибор Берестов, драйвер особых полномочий в режиме «свободная охота». — Ратибор сунул жетон с кодом в цель программатора особых режимов на подлокотнике кресла.
Главный дежурный центра оглянулся на Берестова, как и другие операторы, по молодости лет редко сталкивающиеся со столь неординарными ситуациями, но безопасник не счел нужным оправдываться и посвящать кого бы то ни было в свои планы.
Ответ пришел через семь минут — неслыханно много для инка, работающего со скоростью миллиарда операций в секунду.
— Линии метро особых зон в указанные сроки работали без сбоев. Отмечены незначительные колебания энергопотоков — в пределах допустимых норм — станций метро Базы «Фокс» в Антарктиде и погранпоста «Лямбда» на Меркурии.
— Спасибо. — Разочарованный Ратибор сдвинул назад дугу эмкана и вылез из кресла. — Можете работать, — сказал он дежурному, и тот молча занял свое место.
Решение посетить Грехова пришло в тот момент, когда Ратибор выходил из «Метротранса»: показалось вдруг, что он услышал слабый пси-вызов. И мысль родилась ясная, без сомнений: Настя могла быть только у Грехова, если не появляется дома почти две недели. О том, что она вполне могла жить у бабушки, равно как и у подруги, Ратибор даже не вспомнил. Не колеблясь более, он добрался до метро и набрал код кабины метро Грехова, врезанный в гранит памяти навечно.
Дом проконсула был погружен в темноту и тишину. И никого в нем не было: ни самого хозяина, ни его таинственного каменноподобного гостя, ни Насти.
Ратибор погулял по дому, испытав облегчение и одновременно жаркое чувство стыда, заглянул на кухню, осушил полный жбан холодного тархуна, смочив пылающий лоб, и посмотрел на себя со стороны: нельзя было сказать, что он проник в чужой дом тайно, и все же чувство неловкости, замешанное на формуле «Незваный гость хуже татарина», осталось. Как и сомнения. Тот факт, что Насти не оказалось в данный момент у Грехова, еще не служил доказательством ее независимого образа жизни.
В памяти всплыло лицо Егора, его укоризненный взгляд.
Ладно, ладно, шаман, пробормотал про себя Ратибор, ревность — штука скверная и даже отвратительная, согласен, но уж очень не хочется быть вторым…
Уже возвращаясь к зданию метро, Ратибор остановился возле двери, которую он во время своей первой прогулки так и не открыл, и вдруг по наитию мысленно произнес код метро Габриэля. Дверь, казавшаяся монолитной плитой, превратилась в слой дыма и растаяла. Ратибор шагнул в проем и остановился, пораженный открывшейся картиной.
Перед ним блестело зеркало воды, за которым начинались расположенные одна над другой террасы, сложенные породами всех оттенков фиолетового и синего цвета. На каждой террасе стояла голубовато-белая пелена тумана, над которой возвышался мрачный черно-зеленый лес, напоминавший заросли гипертрофированно увеличенного лишайника. Чем-то этот «лишайник» напоминал Ратибору пейзажи, виденные им на бывшей звезде омега Гиппарха.
Небо в этом мире было жемчужно-серым с перламутровыми светящимися полосами, но его скудный свет не мог рассеять мрак в глубине зарослей и нагромождений каменных глыб за полем тумана слева и зеркалом воды справа.
Прямо у ног Ратибора начинались ступеньки, спускающиеся в воду, и он машинально шагнул на верхнюю, собираясь проверить, реально ли то, что он видит, но тело натолкнулось на упругую прозрачную пленку, не пустившую его дальше. Озадаченный Ратибор отступил, потом увеличил нажим. Невидимая преграда выгнулась пузырем, создавая впечатление тонкой стенки воздушного шарика, готового лопнуть. Однако Ратибор смог продавить эту стенку только до второй ступеньки, убедившись в ее существовании; дальнейшие его попытки к успеху не привели, упругая пленка была, видимо, разновидностью силового поля, перекрывшего доступ в помещение с реальным до жути, не имевшим границ пейзажем.
Опомнился Ратибор от какого-то неясного предчувствия, что он не один в доме. Замер, вслушиваясь в тишину, и в это время сработала дверь метро, выпустив в коридор Габриэля Грехова. Долгое мгновение они смотрели друг на друга: с угрюмой озабоченностью — хозяин, готовый провалиться сквозь землю — гость. Отреагировал он первым, сказав правду:
— Я искал Настю.
— Проходи, — сказал Грехов, взглянул на дверь за спиной Ратибора, и та закрылась.
— Ее нет дома, — продолжал Ратибор, восстанавливая дыхание, — а из ВЦ она уже ушла. Я подумал… Зачем вы меня вытащили? — в упор спросил он вдруг. — Ведь вы не можете не знать, что Настя и… я… мы… и я знаю, что вы ее любите тоже.
Проконсул не отвел глаз, вдруг улыбнулся, мгновенно преобразившись: доброта, лукавство, ирония, снисходительное великодушие, грусть и проницательная насмешливость объединились в этой улыбке, приоткрыв недоступные для всех глубины души.
— Какой же ты еще зеленый, свободный охотник, — как только что проклюнувшийся лист. Не ершись и не ищи язвительный ответ, мы в разных весовых категориях. О Насте мы еще поговорим, а идея об использовании информации «Метротранса» правильная, только надо осмыслить ее с разных сторон. И поспеши, парень, Конструктор уже пересек орбиту Сатурна, волна диверсий не за горами, а с ней и волна паники. Но учти, охота в одиночку требует сложного сплава осторожности с риском и расчетом, и переоценка своих сил и возможностей… — Грехов замолчал, тонко уловив переживания собеседника. — Дай знать, если набредешь на след первым.
Тонкий писк пси-раций — сигнал «Всем внимание!» — заставил обоих замолчать. Затем пошло сообщение: неизвестными лицами только что было совершено нападение на группу эм-синхро вычислительного центра управления и на лабораторию ТФ-проблем Института физики. Два человека ранены, один убит. Нападавшие скрылись.
— Кто убит?! — сдерживая крик, вслух спросил Ратибор.
— Имант Валдманис, — ответил дежурный.
Слов Грехова Ратибор не слышал, рванувшись в кабину метро. Перед глазами стояло худое, сосредоточенное лицо физика, бившегося над предложенной научной проблемой с неистовым упрямством фанатика, не желавшего обращать внимание на такие пустяки, как смерть предшественника, физика Гордея Вакулы. Валдманис был уверен в бессмертии и не отвлекался на расчеты собственной безопасности.
В институте уже работала следственная группа отдела безопасности, и помощь Ратибора не понадобилась. Он постоял в стороне, безучастно наблюдая за действиями оперативников и медиков, запаковывавших тело Валдманиса в хрустящую фольгу. Из головы не шел пейзаж, увиденный в квартире Грехова, пейзаж планеты чужан, и его необъяснимая реальность. Опыт отказывался верить в то, что дверь открывалась прямо в иной мир — рушились устои реализма, вера в незыблемость физических законов, база вложенных в мозг знаний, — и только интуиция, не скованная рамками стереотипов, подсказывала — в доме Грехова действуют иные законы, не менее реальные, чем все известные.
Ратибор посторонился, пропуская парней в серых комби, собрался было поговорить со старшим группы и увидел Юнусова, выходящего из лаборатории. Комиссар-один был, как всегда, бесстрастен, вежлив и нетороплив на первый взгляд. Увидев Ратибора, он кивнул, не выразив ни капли удивления, и безопасник шагнул ему навстречу.
— Извините, комиссар, не сочтите вопрос за дерзость: не по вашей ли подсказке мне прицепили «хвост»?
— Странный термин. Но я вас понял. Нет, «хвост» мы не цепляли. Может быть, ваш собственный шеф дал команду «ланспасад»? Хотя он должен был бы предупредить меня во избежание накладок. Хотите, я узнаю?
— Спасибо, я сам.
Юнусов еще раз кивнул и удалился, поманив кого-то пальцем.
Ратибор проследил, как тело Валдманиса погрузили в неф «Скорой помощи», вспомнил его полное горечи признание «об отсутствии подходов к проблеме» и вдруг подумал: а может быть, и нет никакой загадки? Может быть, К-мигранты используют какую-то совершенно простую и очевидную вещь? Например, уходят на определенную станцию метро, которая находится под их контролем, и уже оттуда прыгают на свою базу. Чем не решение проблемы? Кто ее проверял? Никто! Так, может быть, стоит выяснить и этот мизерный шанс? Вот только за что зацепиться?..
— Трек по вызову! — мысленно произнес Ратибор.
— Даю, — отозвался дежурный.
— Связь с координатором «Метротранса».
Под черепной коробкой тихо зашелестел бесплотный «дождь» — фон подключенного канала, затем раздался ровный шепот ответа:
— Метро — главный.
— Берестов, прошу прощения, назовите еще раз станции метро, где были отмечены колебания энергопотребления.
— Антарктическая база «Фокс» и меркурианский погранпост «Лямбда».
— Благодарю, — сказал Ратибор, хотел дать отбой и вдруг неожиданно для себя самого спросил: — Кто-нибудь еще, кроме меня, интересовался этим же вопросом?
— Эфаналитик эм-синхро Демидова.
— Что?! — не удержался от восклицания Ратибор.
— Эфаналитик Демидова, — сухо повторил главный оператор, не поняв реакции спрашивающего.
— Когда?
— Два часа назад. Два часа девять минут, если быть точным.
Ратибор едва удержался, чтобы не выругаться. Спустя несколько мгновений пинасс нес его к метро, превысив предел скорости для аппаратов этого класса. Прямо из кабины Ратибор вызвал Егора. Учитель отозвался сразу, будто ждал его звонка.
— Ты что, дежуришь у виома? — не сразу сообразил Ратибор.
— Зачем? — послышался тихий ответ, и перед мысленным взором безопасника всплыла невозмутимая физиономия учителя с ироничным прищуром внимательных глаз. — Я подключен к треку, только и всего. Что стряслось, брат?
— Ты — к треку? — тупо переспросил Ратибор.
— Я не просто шаман, я еще и член Совета безопасности. — Егор не удержался от короткого смешка. — Что случилось?
— Ага… — Ратибор собрался с мыслями. — Настя не звонила?
— Нет.
— Ты можешь сейчас прибыть в метро погранпоста «Лямбда»?
— Минут через пятнадцать-двадцать, если это срочно. — Егор не стал уточнять, в чем дело, зная, что подобными вещами не шутят.
— Возможна драка, будь готов. — Ратибор переключил каналы, вызывая Грехова, но тот не отозвался. Не нашел проконсула и дежурный отдела. А еще через несколько минут Ратибор вышел под купол станции метро погранпоста «Лямбда», расположенного в одном из самых крупных кратеров на ночной стороне Меркурия.
Купол был прозрачным, и открывающаяся взору панорама космоса была бы вполне ординарной, если бы не две детали: жемчужные струи свечения по горизонту — отсветы солнечных факелов и видимый невооруженным глазом алый пунктир — часть кольца солнечных энергостанций. Но Ратибору было не до разглядывания красот местных пейзажей, он чувствовал опасность всем телом и заставил работать все органы чувств, чтобы определить конкретные источники опасности.
В зале никого не было, только фиолетовой свечой подмигивал автомат контроля среды да на столике под ажурной кроной какого-то экзотического растения, росшего прямо из пола, светился терминал интелмата, управляющего работой станции метро. Ратибор шагнул вперед, и зеленая линия на хрустальной полусфере интелмата сжалась в точку: канал, связывающий станцию с метро на Земле, закрылся.
Сила тяжести в помещении поста не превышала половины земной, и двигаться было очень легко. Ратибор бесшумно пересек зал, открыл дверь в коридор, чувствуя на затылке чей-то внимательный взгляд (видеокамера, наверное, если он угадал, и пост находятся под контролем К-мигрантов), и напрягся до предела. На экране внутреннего зрения появились объемные очертания помещений за коридором, и в каждом находились люди… или по крайней мере живые существа, судя по пульсациям биополей. Кто из них кто, определить было трудно, однако Ратибор точно знал, что экипаж поста состоит всего из двух человек — двух исследователей и одновременно дежурных аппаратуры СПАС, установленной на каждом пограничном пункте, в данном же посту присутствовало не менее десятка человек. И вдруг Ратибор услышал знакомый до боли, умоляющий и в то же время предупреждающий о чем-то пси-шепот. Больше он не раздумывал, зная, кто мог подать ему такой сигнал. В три прыжка перемахнув коридор, он ударил ногой в дверь со светящейся надписью «Обеспечение» — открыто — и ворвался в помещение, где должен был работать персонал поста. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: он не ошибся. Но и К-мигранты умели рассчитывать шаги потенциальных врагов, за которыми устанавливали наблюдение.
Их было двое, Ратибор сразу узнал обоих: Мэтьюз Купер и Федор Свиридов, бывший эколог. Один из них, Купер, держал под прицелом «универсала» дверь, второй сидел в кокон-кресле оператора исследовательского комплекса, превращенного на базе антенн СПАС в радарный комплекс колоссальной чувствительности: комплекс просматривал практически половину Солнечной системы! В трех оперативных виомах можно было разглядеть не только эллипсоид Конструктора, но и расположение спейсеров пограничного и исследовательского флотов.
Настю Демидову держали за руки двое «серых людей», еще двое, готовые выполнить любую команду, стояли, пригнувшись, в одинаковых позах — длинные руки вытянуты вперед.
— Второй, — сказал одутловатый Мэтьюз Купер; кожа на его лице отсвечивала голубизной, как металл.
— Сейчас появится третий, — отозвался равнодушно Свиридов; его кожу покрывал рисунок светящихся линий, напоминающий рисунок трещин на поверхности лавового потока.
— Ратибор! — выдохнула Настя. Ее глаза смеялись и плакали, в них плавились тоска, сумасшедшая боль и не менее сумасшедшая радость, и Ратибор задохнулся от бури чувств, всколыхнувшихся в душе под этим взглядом. Он слепо двинулся вперед, и тотчас же «серые люди» оказались рядом, словно тисками зажали руки.
— Потише, охотник, — проскрежетал Купер без улыбки. — Не дергайся. Интуиция у тебя неплохая, но к охоте такого масштаба ты не готов.
— Жив! — прошептала Настя, улыбаясь и плача: по ее щеке сползла слеза. — А Габриэль не сказал… боялся, что не получится…
— Получилось, как видишь, — улыбнулся в ответ Ратибор, пряча душившую его радость. — Зачем ты пошла сюда? Одна!
— Я тоже искала решение «К-свободы»… и нашла. — Последние слова Настя произнесла почти беззвучно, и Ратибор уловил ее состояние — боль — не душевную — физическую, и слабость: девушка с трудом держала себя в сознании.
— А вот и третий, — сказал Свиридов, мотнув головой на виом, показывающий купол метро: из камеры вышел Егор Малыгин, мгновение постоял, сосредоточенно глядя прямо в зрачок видеокамеры, и исчез из поля зрения. Через несколько секунд он возник в проеме двери за спиной Ратибора, хотя тот и успел передать ему пси-фразу о ловушке.
Настя вдруг рванулась в руках серых монстров, так что ей удалось вырвать одну руку, но второй нечеловек без размаха опустил ей на голову свой огромный кулак. Словно бомба взорвалась в голове Ратибора — мостик пси-связи донес ему боль удара, пережитую девушкой, — освободила резервы и превратила его в неистовую и беспощадную машину для уничтожения. Время для него словно остановилось, подчиненное реакциям, недоступным никому из людей. Пожалуй, он и сам не знал еще всех своих освободившихся возможностей, пробудившихся от долгого сна в результате стрессового путешествия по Конструктору.
Двое «серых», державших его за руки, с огромной силой столкнулись лбами и полетели на пол. Освободившийся Ратибор в прыжке преодолел три метра и с жестокой точностью ударил ногой «серого» в правую часть грудной клетки, где находился его мозг. Над ухом прошелестел горячий ветер — это выстрелил Мэтьюз Купер, но второй раз выстрелить не успел, вмешался Егор, «размазанный» от скорости в штриховой силуэт: реакция у «шамана» не намного уступала в скорости реакции Ратибора. Но их было двое, и оба оказались без оружия, а К-мигранты и их «серые» подручные были вооружены «универсалами», и борьба не могла продолжаться долго. Сначала Свиридов, защищаясь, зацепил разрядом Ратибора, потом кто-то из «серых», вдребезги разнеся второе кресло, попал в Малыгина. И в этот момент в помещении появились еще два действующих лица — Герман Лабовиц, вооруженный инфразвуковым разрядником, и Габриэль Грехов.
— Стоять! — раздался страшный, гулкий и хриплый, с металлическими обертонами, нечеловеческий голос Грехова.
Последовала пауза, в течение которой Лабовиц четырьмя импульсами хладнокровно уложил всех «серых людей», затем опомнившийся Свиридов дернул ствол «универсала» в сторону Лабовица, а Купер направил свой в сторону Грехова, и снова Габриэль опередил их.
Ратибор едва не потерял сознание от мощного шокового пси-удара, вернее, от «боковых лепестков» направленной пси-волны, и едва не оглох от клокочущего, жуткого возгласа:
— В глаза!
Оба К-мигранта замерли, как завороженные глядя на проконсула.
— Спать!
Свиридов опустил пистолет, отступил назад и мягко повалился навзничь. Рука Мэтьюза Купера задрожала, дрожь перешла на другую руку, на голову, на ноги, на все тело, словно К-мигрант превратился в резонансную систему, кожа на лице и на руках его стала совсем голубой и прозрачной, так что стал виден рисунок вен и мышцы, и вдруг его рука с пистолетом снова хищно дернулась вперед. Однако Лабовиц выстрелил первым.
На месте К-мигранта вздулся лиловый пузырь пламени и лопнул с неистовым треском, расплескав клочья огня по сторонам. Ударная волна отбросила Ратибора к стене. Сил встать на ноги не было, и он пополз к лежащей ничком Анастасии, наклонился над ней, прижал ухо к спине.
— Что?! — раздался над ним тот же страшный, леденящий душу голос Грехова.
Ратибор коснулся губами волос девушки, с трудом заставил себя встать. Ноги дрожали, и скулы сводило от ненависти.
— Жива…
Грехов посмотрел на его обожженную выстрелом щеку, потом на лежащую Настю, и окаменевшее лицо его разгладилось, бездонно-черные глаза потеряли режущую силу, губы из металлически твердых превратились в обычные человеческие, подчеркнутые горькой складкой.
— Почему не позвонил?
— Боялся опоздать. Она вышла на них первой. — Ратибор кивнул на девушку. — Ей нужна помощь…
— Я доставлю ее в клинику, — подошел Егор, прижимая руку к левому боку. Кокос его был продырявлен в нескольких местах. — И присмотрю за этим псевдочеловеком.
Грехов кивнул, оглядел Ратибора, вытер лоб, нахмурился.
— В состоянии работать?
— Да, — ответил Ратибор, выпрямляясь.
— С точностью до наоборот, — хмыкнул Лабовиц.
— У нас мало времени. Я не успел дать «три девятки» в эфир, Баренц идет по следу, но будет здесь только минут через десять, К-мигранты могут успеть заблокировать канал метро на базе. Надо успеть раньше. Идешь с нами, охотник?
Ратибор пожал плечами, что означало: куда же я денусь?
Подошел Лабовиц.
— Ну что, опер, предупреждал я тебя? А если бы Габриэль не смог вытащить тебя из Конструктора?
— Если бы да кабы, — пробормотал Грехов. — Не обращай на него внимания, в последнее время он превратился в зануду. Оружие есть? Нет? А у тебя, Герман?
— А как же? — Лабовиц ловко извлек из-под мышки глянцево-черный пистолет с двумя тонкими стержнями вместо дула. — Держи, опер, это импульсный электроразрядник, бьет на полкилометра, запас — от пятидесяти до ста выстрелов, в зависимости от мощности разряда. Единственный недостаток…
— Вперед, — прервал Лабовица проконсул, глаза его загорелись мрачным огнем. — Пора останавливать этот кретинизм-терроризм, иначе мы не избавимся от смертей.
— Вот это уж точно, — раздался низкий бас в коридоре, и в помещение вошел Железовский собственной персоной, застыл скалой у входа, окинув быстрым цепким взглядом картину боя. — Их не зря беспокоит высокая инновационность идей, а остановить деятельность коллектива можно, лишь убрав лидеров. Поэтому они так торопятся. Берете с собой?
— Берем, — улыбнулся Лабовиц. — Старый конь борозды не испортит, а?
На полусфере контроля управления вдруг вспыхнула сиреневая световая нить, мигнула, погасла, снова вспыхнула. Все пятеро как завороженные уставились на нее. Грехов опомнился первым.
— Эх, не уследил я за вами с Настей, охотник, уж больно вы прытки. Рано разбудили это осиное гнездо.
— Ни плана, ни экипировки, — бросил Лабовиц.
— Да, «бумеранги» не помешали бы. Быстро в метро! У них, очевидно, разработана система проверок связи, нельзя медлить ни минуты! — Грехов исчез в коридоре.
— Я их отвлеку. — Егор заковылял к креслу, в котором сидел до этого Свиридов, надвинул на голову эмкан. Он был серьезно ранен, но держался.
Ратибор встретил его светлый от сдерживаемой боли взгляд, передал в ответном взгляде все свое сочувствие и поддержку, оглянулся на Анастасию и бросился догонять остальных.
Перед камерой метро Железовский загородил собой дверь, круто развернулся.
— Кстати, действительно, а каков план?
— Предельно прост, — ответил Грехов мысленно, вопросительно глядя на комиссара снизу вверх: он едва доставал ему до груди. — Это не разведка, это бой.
— Без предупреждения?
Глаза проконсула сузились.
— Без. Мы потеряем фактор внезапности.
— Я предпочитаю действовать по правилам.
— Какие правила? — вмешался Лабовиц. — Они действуют без всяких правил и скидок на моральную оценку своих действий, мы вправе ответить тем же.
— Правила нужны прежде всего нам, если мы хотим остаться людьми, а не походить на К-диверсантов.
Грехов вздохнул, он хорошо знал характер Железовского.
— Голосуем. Кто за прямой бой?
— Да, — сказал Лабовиц.
— Нет, — качнул головой Железовский.
Грехов посмотрел на колеблющегося Ратибора.
— Ты?
— Н-нет, — через силу выдавил тот.
— Ясно. Что ж, либо теряем все, либо ничего, кроме жизни. Идем обычной обоймой: я в дрейф, Аристарх и Герман на крыльях, Берестов замыкающим. Возражения?
Ратибор хотел возразить, но посмотрел на Железовского и передумал. Он был самым младшим и наименее опытным в этой компании и спорить ни с кем на равных не имел права.
— Учтите, что как только мы объявим им официальный вызов, К-мигранты, в отличие от нас, колебаться в выборе ответа не будут, — добавил Грехов, уже входя в метро вслед за комиссаром. — Они начнут пси-атаку не раздумывая.
Ответом ему был общий импульс готовности.
Вечерний полумрак скрывал углы кабинета, превращенного видеопластом в каминный зал древнего замка, тянуло смолистым дымком, по полу прыгали отсветы горящих в камине поленьев, и лик хозяина кабинета в неверном дергающемся освещении, твердый, с выпуклыми надбровными дугами, скулами и губами, казался металлическим. Все было тихо и спокойно, и даже получасовые сводки «спрута» воспринимались отстраненно, как шепот тени, будто не касались никого, кроме тревожной службы.
Баренц раздумывал, куда пойти поужинать — одному сидеть в баре управления не хотелось, а друзья разбежались кто куда, — когда почувствовал, что в кабинете он не один. Подивившись своей заторможенности, Ярополк привычно сосредоточился, в доли секунды проанализировал поступившую эйдетическую информацию и снова расслабился: этот гость, хотя и был нежданным, опасности не представлял.
Мрак слева от сидевшего Баренца зашевелился, меняя очертания, превратился в неведомое существо с туловищем человека и головой не то носорога, не то слона, однако, поскольку хозяин никак не реагировал на это, гость снова расплылся бесформенным скоплением пятен и дымных лент. В глубине этого текучего мрака засветилась странная лиловая елочка с искрами-иголками, напоминающая какую-то знакомую конструкцию. Баренц с некоторым запозданием сообразил, что это изображение Конструктора, правда, скорей символическое, словно стилизованное под эмблему. Изображение колебалось, плясало, будто состояло из отдельных элементов, связанных между собой тонкими резинками. Казалось, оно вот-вот развалится, превратится в горсть искр и погаснет.
Усилилось ощущение тяжелого взгляда, исходившего от пульсирующего сгустка тьмы со светящейся фигурой внутри, в нем появились иные ноты, смешались в нестройный хор непонятных стенаний, вздохов, шепотов, жалоб и просьб, будто в глубине фигуры прятался больной зверь, пытавшийся рассказать человеку о своих горестях и бедах.
— Что, плохо? — тихо спросил Баренц, встречавший К-гостя уже четвертый раз.
Елочка внутри сгустка мрака сломалась, расплылась в пятно света, из которого вылепилось человеческое лицо с огромными, заполненными влагой глазами. Чувство непередаваемой тоски охватило Баренца с такой силой, что он едва не застонал в ответ, с трудом справляясь с прихлынувшими к глазам слезами: пси-резонанс был необычайно сильным, и Ярополк понял, что К-гость обладает способностью к быстрому эмоциональному отражению, провоцируя реакцию человека и усиливая ее во сто крат.
— Мне жаль вас. Постойте, — Баренц взмахнул рукой, словно пытаясь удержать глазастый призрак, но тот уже таял, исчезал, превращаясь в бесформенное облачко, которое стянулось в нить, в точку и пропало совсем, оставив жалобный стон, повторившийся эхом несколько раз.
Где-то тихо, но отчетливо прозвонили колокольчики — ожил приемник рации:
— Всем абонентам трека — отмечено очередное появление К-гостей. Реакция негативная, внушаемые эмоции: страх, ужас, тоска, ненависть. Наблюдаются случаи психических расстройств. Членам штаба ГО сообщить свои выводы в течение получаса.
Баренц посидел несколько минут, размышляя над причиной появления К-гостя и находя в нем все больше отличий от прежних появлений: Конструктор менял тактику изучения человеческой психики, теперь он пытался внушить страх, добиваясь каких-то своих целей. Что он подобным образом выяснил, что этим хотел сказать?..
Снова тихие колокольчики вызова прозвенели в ушах:
— Ярополк, ты один?
— Один. — Баренц узнал голос Бояновой. — Думаю над посещением. Что делал твой гость?
— Я уничтожила его! — сухо ответила Забава. — Может быть, была не права, но терпеть кривляние этих монстров больше не намерена.
— Наверное, ты была не права.
— Это в тебе говорит ностальгия по милосердию, Ярополк. Ты такой же, как и Аристарх, мужское начало проявляется у вас чисто внешне.
Баренц усмехнулся, передав пси-эхо улыбки. Забава в ответ тоже засмеялась, коротко и с ноткой грусти.
— С Конструктором надо драться, Ярополк, вы прекрасно понимаете, что закончится все дракой, и чем раньше мы начнем, тем больше у нас шансов сохранить среду обитания и себя как вид хомофутур. Опасность не совершить попытку и опасность испытать неудачу не равны. Ибо в первом случае мы теряем огромные блага, а во втором — лишь небольшую человеческую работу.
— Чеканная формулировка. Твоя?
— Нет, древнего писателя и философа Фрэнсиса Бэкона. Ярополк, ты ошибаешься в оценке ситуации, вы все ошибаетесь. Не знаю, чем вас загипнотизировал Грехов, почему вы ему верите, но и он ошибается тоже, выбрав удобный постулат: все — трын-трава! Недаром он якшается с чужанами.
— Ты чем-то расстроена, Забава. Или тебя так разбередил К-гость? О чем ты в тот момент думала?
— Не знаю… о себе… об Аристархе… я была сама не своя.
— Но эти химеры — всего лишь отражение человеческих эмоций и фантазий. Неужели ты еще не поняла? Каждый К-гость — это, по сути, наше собственное детище.
— Даже если и так, что это меняет? Я не могу относиться спокойно к стихии, несущей гибель цивилизации, а тем более к разумной стихии. Ярополк, я… — Боянова замолчала, словно собираясь с духом. — Аристарх пропал в неизвестном направлении, в штабе его нет.
— Ну и что? Почему он должен докладывать о каждом своем шаге? Небось где-то на Земле.
— Его нет на Земле, Ярополк. Как и Грехова, и Берестова. Они что-то затеяли, я чувствую, и никого не предупредили. Помоги их отыскать, я звоню из дому, возможностей у меня меньше, а сердце не на месте.
Баренц был не из тех людей, кто отмахивается от вопросов, имеющих очевидные ответы, тревога Забавы передалась и ему, хотя он и считал, что в случае опасности координаторы ГО уже давно подняли бы погранзону по тревоге. Поэтому председатель Совета безопасности без лишних слов принялся наводить справки по своим каналам.
Дежурный отдела безопасности знал только, что Берестов, занимаясь «свободной охотой», побывал в «Метротрансе» и больше не давал о себе знать. В оперативном центре ГО на «Перуне» дежурил Эрберг, который не имел понятия, куда направился Железовский. О местоположении Грехова не знал никто. Тогда Баренц позвонил в «Метротранс» и через две минуты выяснил, зачем там крутился Ратибор Берестов. После этого счет пошел на секунды, тем более что инки центра ГО установили точные координаты направленного поиска Берестова, и Баренц в темпе погони покинул свой уютный кабинет, не пообедав: он представлял, с какой скоростью мчится сейчас в метро Забава и как разворачиваются по императиву «засада» оперативные обоймы безопасности и погранслужбы.
Однако они опоздали. В зале погранпоста «Лямбда» на Меркурии их встретил ослабевший от потери крови и борьбы с болью Егор Малыгин, безуспешно пытавшийся включить старт-кабину метро: канал, связывающий пост с базой К-мигрантов, был заблокирован, К-мигранты приняли свои ответные меры.
Все четверо шагнули из метро в темноту и остановились, каждый по-своему оценивая обстановку, определяя степень и векторы опасности, мгновенно впитывая и перерабатывая поступающую от всех органов чувств информацию и тут же сообщая в пси-диапазоне всем свои выводы.
Помещение, в котором располагалась станция метро, не имело определенной формы, напоминая пещеру, запрятанную в недрах скал. Пол ее был гладким и черным, потолок выгибался неровным куполом, стены посверкивали тысячами искр — источников радиации. Судя по объемному эху пси-зондирования, это и в самом деле была пещера. В центре пещеры разгоралась и гасла вертикальная световая нить, и в ее неверном голубом свете в такт пульсации проступала в углу из темноты и пропадала странная фигура — не то рыцарь в латах, не то скульптура из металла, оплывшая к полу, как восковая свеча.
Их четверка, наверное, тоже выглядела со стороны экзотично и жутковато: лица и руки у всех светились в темноте, хотя и по-разному — сказывалось колоссальное нервное напряжение, а спектр свечения указывал на диапазон энергетических возможностей; самым большим он был у Грехова, лицо которого отливало прозрачной зеленью, как подсвеченная изнутри хрустальная маска. Двигался проконсул так быстро, что фигура казалась жидкой, плывущей, смазанной от скорости.
В тот момент, когда они определили, что за стеной находятся еще пустоты, похожие на пещеру с оборудованием метро, и приготовились идти дальше, выяснив, что фигура в углу — мертвый чужанин в «скафандре», К-мигранты начали гипноатаку.
Ратибора охватил непрерывный поток сменяющих друг друга сложнейших, многогранных и противоречивых состояний — ощущений, сопровождаемых вспыхивающими в мозгу, но видимыми словно в действительности, наяву, картинами с необычайно четкой детализацией и внутренней логикой.
Состояние первое: он стоит на голой каменистой площадке, заросшей серебристой шерстью, как и трое соплеменников рядом. Сзади — дымящиеся черно-красные скалы, хаос теней, впереди — груды камней, поросшие красным с фиолетовым отливом лишайником. Вокруг высокие изрезанные трещинами горные склоны — похоже, действие происходит в кратере вулкана. А напротив замерших с дубинами в руках-лапах людей (предлюдей, их праотцев?) — цепь странных существ, полумедведей-полуящеров: могучие головы, напоминающие крокодильи и медвежьи одновременно, с высоким лбом, в ромбовидной броне, неуклюжие на вид тела с выпуклыми чешуйками грязно-зеленого цвета вместо волосяного покрова, мощные задние лапы, и у каждого по четыре передние лапы, держащие камни, дубины и острые шипы какого-то растения. Одиннадцать монстров против четырех полуобезьян.
Цепь бросилась вперед, и четверо встретили ее как надо: треск столкнувшихся дубин, жалобный вскрик, удары, мелькание лап, камней, бронированных тел. Ратибор отбил несколько выпадов четырехрукого урода, защищая тылы основного отряда, увернулся от брошенного обломка, ударил сам…
Волна нападавших накатилась и откатилась, у многих из них были выбиты камни и дубины, у троих разбиты лбы и вывихнуты лапы. У соплеменников Ратибора — только царапины.
Свет погас и вспыхнул вновь…
Состояние второе: тот же пейзаж, но скалы ниже, под ногами не скальная твердь, а крупный оранжевый песок. Цепь напротив та же, но тела существ закутаны в пушистые «безрукавки», а в лапах — копья и странные гибкие хлысты, расширяющиеся на концах. Напарники Ратибора тоже претерпели изменения: они стали выше, стройнее, гибче; торсы плотно обтянуты шкурами каких-то животных; в руках длинные, заостренные с двух концов шесты — не копья, но и не палки, а также овальные щиты из черепашьих панцирей. Кто из них кто — узнать было невозможно, все трое были бойцами, и от всех троих исходила спокойная мрачная уверенность, сила и угроза. Ратибор надеялся, что он выглядит так же.
Новая атака, молчаливая, яростная, ожесточенная. Уворачиваться от ударов, сыплющихся со всех сторон, стало трудней, приходилось полагаться на инстинкты и реакцию, и бить, отражать выпады, снова бить в полную силу…
Цепь нападающих откатилась. Двое из них остались лежать недвижимо, остальные выглядели так, будто их драли дикие коты. Вспышка, темнота, тяжесть в голове, свет…
Состояние третье.
Пейзаж почти неузнаваем: в стенах кратера, ставших совсем низкими, появились бреши, открывшие вид на холмы и равнины. Сзади людей невысокие постройки из белого камня, впереди — заросли черно-синего леса, а напротив — одиннадцать знакомых многоруких ящероподобных химер в блистающих металлом «комбинезонах», держащих в лапах узкие металлические полоски — «шпаги» и странные устройства, похожие на самострелы (они оказались метательными орудиями, стреляющими острыми пластинками в форме полумесяца).
Люди одеты в кольчуги и шлемы с шишаками, в руках — мечи и длинные, закрывающие чуть ли не всю фигуру металлические щиты.
Схватка, лязг мечей, звонкое «дзжж» метателей пластинок и удары в щиты, хрипы и стоны, грохот столкновения, свистящий клекот. В щите Ратибора с дробным грохотом застряло с дюжину полумесяцев, один из них срезал шишак на шлеме, другой впился в наплечник, причинив мгновенную жгучую боль. Поднялись и опустились мечи землян — радужные просверки над головами, — и многорукие ящеры-медведи отступили, вытягивая за собой упавшего соплеменника.
Состояние четвертое.
Кратер вулкана окончательно исчез, на месте его стен торчат клыкообразные останцы, оплетенные не то паутиной, не то плющом ядовито-желтого цвета. Вокруг — немыслимый растительный ад, ни одной узнаваемой формы! Языки алые, оранжевые, багровые; ленты прямые, свернутые спиралью, узкие, широкие; шипастые бочки, кривые столбы, громадные перепончатые листья, похожие на слоновьи уши или на крылья летучих мышей; мохнатые диски на тонких усах… Не понять, деревья это, кустарник или цветы. Лес! За ним — сверкающие льдом геометрические утесы: формы переходят одна в другую, ни одного здания, подчиняющегося законам одной какой-то геометрической фигуры — куба, пирамиды, шара или призмы.
Перед цепью людей, одетых в пятнистые комбинезоны, экипированных по законам военной технологии конца двадцатого века (бронежилеты, шлемы, автоматы, рации), стояла цепь из десяти металлических уродов: членистые тела, на лапах — наползающие друг на друга кольца, из яйцеобразных шлемов торчат узкие рыла ящеров, на шлемах — устройства, похожие на громадные объективы фотоаппаратов или телекамер. Мгновение тишины — и новая атака!
Из «объективов» ударили тонкие световые шпаги, впились в те места, где только что стояли земляне, — все четверо применили прием под названием «танец мангуста», не ожидая, пока противник сожжет их лазерами.
Ратибору снова пришлось подчищать тылы впереди идущей тройки, поэтому ему удалось выстрелить всего трижды, но выстрелы не пропали даром: двое из химер, пытавшихся зайти сзади, сунулись рылами в песок, судорожно дергая конечностями. Боль, багровая вспышка, мрак, серая пелена; медленно проступили сквозь туман очертания пещеры, исчезли…
Состояние пятое.
Они стоят с «универсалами» в руках на гладком дне буро-красной каменной ложбины, одетые в обычные кокосы. Пейзаж вокруг мрачен и неприятен: природа выжжена дотла, песок, редкие невысокие скалы и камни оплавлены, равнина изборождена трещинами и глубокими воронками, из которых поднимаются столбы синеватого дыма.
Монстров осталось шестеро, они почти не претерпели изменений, разве что головы их прячутся в сложных устройствах из спиралей, пластин, прозрачных линз и решеток. В каждой лапе — по такому же «универсалу», что и у людей: десять пистолетов и два лазера против четырех…
Схватка длилась доли секунды. Вспыхнули прозрачно-искристые факелы разрядов, взметнулись черные султаны взрывов, свистнули искорки оплавленной почвы, а когда поднятая пыль и дым опали, перед людьми не было никого. Досталось и им, все четверо были ранены, хотя и пытались уйти от выстрелов, но главное, они были живы!..
Свет перед глазами Ратибора померк, и окончательно он пришел в себя в знакомой пещере, перед дрогнувшей стенкой К-мигрантов. В голове шумело, пищало, бухало, словно сердце оторвалось и переместилось под черепную коробку, тело стало рыхлым и, казалось, представляло собой сплошную рану. Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы переключить внимание с болевых ощущений на внешнее действие.
Однако хозяева базы, потерпевшие первое поражение, сдаваться не желали и, пока Берестов приходил в себя, применили новый прием: Ратибору показалось, что на него рухнул потолок! На ногах он тем не менее устоял, но не сразу сообразил, что тяжесть, гнувшая его к полу, не иллюзия, внушенная новым пси-даром, а создана искусственно или является естественным условием здешних мест.
— Оставьте эксперименты! — угрюмо проговорил Грехов. — Игры в войну, как и спортивные игры, интересны тем, что в них существует элемент непредсказуемости. Не начинайте разведку боем, не зная противника. Вы уже убедились, что справиться с ними непросто, а взаимное уничтожение не есть альтернатива.
В пещеру вернулось прежнее тяготение. Ратибору в первое мгновение показалось, что тело вовсе потеряло вес и воспарило — переход «из-под пресса горного хребта» к обычной земной гравитации был слишком резким. Захотелось расслабиться и лечь на пол, блаженно закрыв глаза, прислушиваясь к уходящей боли и усталости.
Стена напротив людей растаяла, из темноты выступили черные фигуры с белыми пятнами лиц — К-мигранты. Девять или десять.
— Зачем вы пришли? — холодно спросил Шебранн, стоящий впереди всех. — Уговорить нас сменить методы полемики?
— Если террор вы называете «полемикой»… — начал Лабовиц, но Грехов поднял руку, прерывая его. Из двух ромбов на его груди сверкнули тонкие рубиновые лучики, уперлись в Шебранна и Ранги.
— На сей раз мы принесли ультиматум, — так же холодно и угрюмо сказал он. — Моим друзьям, конечно, хотелось бы переубедить вас, доказать, что вы в первую очередь люди и лишь во вторую — дети Конструктора, но вряд ли это соответствует истине. Не понимаете вы и простой вещи, что мешаете не только нам, но и себе, а главное, Конструктору! Ситуация в Системе складывается уникальная, но ни одна из гипотез не отражает истины. Мы не мышь, а Конструктор не кот, который пытается ее сожрать. Пресапиенс прибыл к Солнцу не для уничтожения цивилизации, как считают люди… некоторые, во всяком случае, не для навязывания своей «божественной» воли, не для объявления «звездной войны». Но он не нуждается и в защите, в той по крайней мере, какую предлагаете ему вы.
— Слова, — сказал Шебранн. — Эмоции. Нуль информации. Почему мы должны верить вам?
— Я уже доказал однажды, что говорю правду.
— Но наш посол Эрнест Гиро не вернулся, и подтверждений вашей правоты у нас нет.
— Это еще одно свидетельство того, что люди сильней вас. Гиро не выдержал экзамена, зато выдержал наш посол. — Габриэль кивнул на Ратибора, который в это время выбирал цели на случай, если пришлось бы стрелять по-настоящему. Он был готов к любым переменам обстановки и поэтому спокоен и сосредоточен, сумев справиться с переживаниями. Лишь одна мысль не давала покоя: жива ли Анастасия?
— К чему эти намеки? — гортанным голосом спросил Ранги. — Хорошая мина при плохой игре? На что вы надеетесь? Откуда вы знаете, в какой защите нуждается Конструктор?
— Знаю, — отрезал Грехов, усмехнулся с неожиданно прорвавшейся грустью. — Хотя мне это не доставляет ни счастья, ни радости. Я ведь хомозавр, как меня недавно окрестили. А Конструктору не нужна никакая защита, он болен и одинок и нуждается всего лишь в одной простой вещи — в милосердии. В милосердии, как это ни странно! Если можете помочь ему в этом — помогите, нет — не мешайте это делать другим.
— Строительство излучателей квагмы в поясе астероидов — это и есть милосердие по-человечески? Идея отгородиться «абсолютным зеркалом» — это милосердие?
— Нет, — тихо произнес Грехов, — не милосердие. Но мы учимся ему, трудно, жестоко, ошибаясь и падая, но учимся, и в конце концов овладеем наукой, найдем единственное верное решение. Вы такого решения не нашли.
— И все же ваш ультиматум смешон. Вы, конечно, сильный человек, Габриэль Грехов, ваш пси-потенциал, вероятно, больше потенциала любого из нас, но вы далеко не шукра, обладающий а мара[102]. Мне жаль, но отпустить вас мы не имеем права, ибо вы представляете для нас реальную и непредсказуемую опасность.
— В таком случае мы погибнем все.
Шебранн покачал головой, на губах его обозначилось подобие улыбки.
— Проигранный гипнобой — еще не доказательство нашей слабости.
— Вы не поняли. — Грехов медленно вытянул вперед руку ладонью вниз, и зеленоватая искра в камне его перстня вдруг прыгнула вверх, превратилась в фиолетово-зеленый дрожащий язычок пламени. И тотчас же пол, потолок и стены пещеры искривились, словно по ним, ставшим гибкими и упругими, пробежала судорога. Из недр пещерного города донесся угрожающий гул, мигнули и разгорелись запрятанные в стенах светильники. Ратибору показалось, что у его ног разверзлась бездна, дохнувшая холодом межзвездного пространства. Кто-то поддержал его под локоть — Железовский.
Грехов опустил руку, язык огня упрятался в перстень, коридор перестала мять и корчить мягкая, но властная сила.
— Детские игрушки, — презрительно процедил сквозь зубы смуглолицый Григ. — Хватит разговоров! Они блефуют, а мы развесили уши. Их всего четверо, помощи ждать неоткуда, метро заблокировано, пора заниматься своим делом.
В руке бывшего пилота сверкнул ствол «универсала», направленный на Лабовица, два бесшумных выстрела раздались одновременно — Грига и Железовского. Лабовиц успел уклониться всего на несколько сантиметров, и сгусток плазмы попал ему в плечо. Удар плазменной пули Железовского отбросил Грига к стене, и в то же мгновение страшной силы пси-разряд едва не парализовал Ратибора, потерявшего слишком много энергии в первой и второй схватках.
— Не стрелять! — прозвучал в звуковом и мысленном диапазонах яростный крик Грехова.
Все замерли, направив оружие друг на друга. Проконсул снова вытянул руку вперед, и снова знакомая сила искривила темное пространство пещеры, тела людей и К-мигрантов, отразилась болью в позвоночнике, голове, глазах. Пульсирующая зеленая струйка пламени над перстнем Грехова превратилась в облачко, которое за секунду выросло в огромный шар и окутало всех находящихся в пещере. А когда светлый туман рассеялся, все увидели висящий между людьми и К-мигрантами черный бугристый обломок камня, завернутый до половины в дырчатую золотую фольгу. Тяжело, так что вздрогнули стены помещения, «камень» рухнул на пол. На людей повеяло жутковатым ветром чужих пространств.
— Роид! — хмыкнул раненый Лабовиц, пытавшийся остановить кровь, хлынувшую из раздробленного плеча. — Похоже, живой! Ну и связи у тебя, проконсул! Кто из вас упоминал тут шукру? — Герман посмотрел на Шебранна. — Еще есть сомнения?
У Ратибора появилось ощущение, что глыба чужанина то исчезает из поля зрения, то появляется вновь, и это «мигание» заставляет вибрировать воздух, ставший густым и плотным, как желе.
— Спрячьте оружие, если вы не самоубийцы, — незнакомым хриплым голосом сказал Грехов; лицо его снова покрылось блестящей пленкой «слюды». — Внутри этого роида область двенадцатимерного пространства, эквивалентного по размерам, массе и энергии горной системе типа Гималаев, — хватит на то, чтобы пробить вашу базу насквозь. Разве не убедительно?
— Он не может взорваться просто так, по команде извне, — сказал Шебранн быстро.
В голове Ратибора (ему показалось — в костях черепа) родился удивительный вибрирующий звук, словно хлопнула дверь в гулком помещении: глыба чужанина увеличилась в размерах и опала, будто он вздохнул. И вслед за этим раздался необычный свистящий хрип, не похожий ни на человеческий голос, ни на шумы естественного природного фона, меняющий интонацию, тембр, эмоциональную насыщенность и громкость, сопровождаемый долго не смолкающим эхом.
— Слышу. — Грехов стряхнул с рук «лоскутья» голубого сияния. — Роид передал мне привет. А насчет взрыва… — Проконсул поднял руку с пистолетом и направил его на чужанина. — Достаточно разрядить в него «универсал», и взрыв неизбежен, вы это знаете. Я жду.
Несколько мгновений длилась наполненная мертвой тишиной пауза. Ратибор, ни на миг не выпускавший из виду пару Нгуо Ранги — Юрий Лейбан, заметил, что лицо Грехова стало бледнеть, приобретая прозрачность драгоценного камня. Потом Шебранн опустил свой пистолет и оглядел ряды К-мигрантов. Они давно переговаривались мысленно, но сейчас их пси-разговор выплеснулся в диапазон, близкий к волне пси-связи людей, Ратибор ощущал его эхом бушевавшего где-то далеко шторма, вернее, эхом прибоя.
Наконец Шебранн закончил переговоры.
— Чего вы хотите?
— Мира, — тихо, но жестко сказал Грехов. — Я не ограничиваю вашей свободы, делайте что хотите, предлагайте свой вариант общения с Конструктором, но не пытайтесь больше угрожать людям, а тем более охотиться за ними. Этот ультимативный разговор с вами — последний, в случае любой попытки нападения на ученых, строителей, других людей я уничтожу вас! Всех! Слышите?
Ратибор превратился в сплошной нервный ком, реагирующий на малейшие токи, изменения электромагнитных полей и даже на пульсацию биополей, возникающих от постоянной работы мышц, которые удерживают тело в покое, и точно так же замерли рядом Железовский и Лабовиц, превращенные обстоятельствами в живые боевые системы с высокими параметрами.
— Мне нравится ваш подход к проблеме, — без улыбки сказал Шебранн. — Вероятно, на вашем месте я реагировал бы так же. Итак, мы свободны в выборе?
— В тех пределах, которые я обозначил. — Грехов опустил «универсал»; лазерные трассы, то и дело нащупывавшие К-мигрантов из нескольких точек его черного кокоса, погасли. — Формула изобретена не мной: для того чтобы свободой обладать, ее надо ограничить. Разблокируйте метро. До встречи на Совете безопасности.
Габриэль посмотрел на чужанина, и в то же мгновение тот исчез, вызвав приступ головокружения у людей, ощутимое колебание всей массы породы, в которой была проложена система коридоров и пещер.
Грехов повернулся и направился к залитой тьмой кабине метро, за ним Лабовиц, все еще державшийся за плечо, потом Железовский, хлопнув Ратибора по плечу. Тот, чувствуя себя так, словно его пропустили через соковыжималку, поплелся последним. К-мигранты молча глядели им вслед. Потом исчезли один за другим.
Люди остановились перед дверью в метро, ожидая, когда хозяева базы разблокируют станцию.
— Слушай, проконсул, ты, случаем, не изобрел новый тип скафандра? — тихо пробасил Железовский. — Блестишь, как под пленкой.
— Не изобрел, — сказал Грехов и улыбнулся, вытирая измученное лицо обеими ладонями. — Это всего лишь пот, дорогой комиссар.
С шипением открылась дверь финиш-камеры метро, в зал ворвались двое парней в «бумерангах» и Забава Боянова. Последовала немая сцена, затем председатель СЭКОНа бросилась к Железовскому, молча прижалась к нему, едва доставая ему до ключицы.
— Где они? — быстро спросил первый из вновь прибывших, в то время как метро выбрасывало одну за другой порции пограничников и обоймы риска отдела безопасности.
— Отбой тревоге, — будничным тоном проговорил комиссар, обнимая Боянову за плечи огромной рукой, повернул ее и повел к метро мимо растерянных парней.
— Сначала я думал, что у тебя рация. — Лабовиц кивнул на перстень Грехова, когда они выходили из метро управления. — Особенно когда ты «вызвал» чужанина. Оказывается, это…
— Пси-генератор, — проворчал Габриэль, оглядываясь на плетущегося сзади Берестова. — Без него я не смог бы внушить К-мигрантам свою убежденность в победе. До связи, суперы.
— Не понял, — сказал Ратибор, ошеломленный открытием. — Что вы имели в виду насчет чужанина?
— Никакого чужанина не было, — вздохнул Лабовиц, тоже глядя вслед проконсулу. — Габриэль всего-навсего создал пси-фантом, внушил К-мигрантам, что имеет прямую связь с роидами.
— Не может быть! Я же его видел… и слышал…
— Просто Грехов — очень сильный экзосенс. Мне, например, до него далеко. Такие вот дела, охотник. Ну, я пошел лечиться. До связи.
Он ушел не оглядываясь. А Ратибор остался стоять, медленно приходя в себя.
Конструктор, представлявший собой светящийся «мешок с картошкой» (каждая из картофелин по размерам не уступала планетам типа Земли), слегка замедлил свой ход, но продолжал упорно стремиться к намеченной цели. По расчетам баллистиков траектория его движения должна была пересечь орбиту Юпитера на расстоянии в двадцать миллионов километров от гигантской планеты и практически упиралась в Марс, успевающий к моменту пересечения подойти точно в район рандеву.
Опираясь на расчеты, СЭКОН снова поднял вопрос о применении императива «экстремум», требуя мобилизации сил и средств человечества на эвакуацию населения Марса, а потом и Земли. И снова Совет безопасности не утвердил предложение, отложив решение проблемы до появления «новых данных о прямой угрозе Марсу и Земле», в то время как по всей Системе участились случаи асоциального поведения, стихийных всплесков паники, вспышек нервных заболеваний и психических расстройств, вызванных серией появления К-гостей. Положение в мире становилось взрывоопасным, подогреваемое безответственными заявлениями некоторых общественных и официальных деятелей о том, что во всем виноваты службы безопасности и пограничники, не справляющиеся со своими обязанностями. Предлагалось отстранить от должностей комиссаров отдела безопасности Железовского и Юнусова, а также командора пограничной службы Эрберга, срочно смонтировать на пути Конструктора «кварковые мины» и разнести его в клочья, если он не понимает, чего от него хотят.
Аудитории всех рангов захлестнула волна дискуссий, в ход были пущены аргументы высокой политики, апологии доброты и веры, экономические и научные расчеты, наивные утверждения о гуманизме высшего разума и философская казуистика «разумной жестокости», но эмоции не могли послужить базой для принятия всесторонне продуманного решения, как и сухие цифры инженерных расчетов и формулы научных теорий, и не нашлось лидера, который смог бы обработать колоссальный объем информации, взвалить на свои плечи ответственность за судьбы человечества и объяснить, что делать. Надвигался кризис, прежде всего кризис веры и морали, предполагающий в скором времени не религиозный, а самый что ни на есть материалистический хаос апокалипсиса, хаос «конца света», начинавшийся нравственным уничтожением…
Со времени схватки с К-мигрантами прошло двое суток, и Железовский, втайне ожидавший каких-то каверз с их стороны, внезапно успокоился, уверовав в твердость их слова и серьезность обещаний самого Грехова. Связь с К-мигрантами прервалась, как только оперативные группы покинули станцию, затерянную в недрах омеги Гиппарха, и никто их с тех пор не видел и не встречал.
Грехов тоже в поле зрения наблюдателей не появлялся, но Аристарх был уверен, что проконсул в курсе всех событий и продолжает свою таинственную деятельность, отдающую мистикой и жутковатым душком связи с «потусторонними силами».
В один из периодов отдыха между дежурствами — Железовский все так же продолжал жить на «Клондайке» — спейсер посетил Юнусов в сопровождении Баренца. Комиссар наземников был встревожен и не скрывал этого, Железовский усадил их на диван перед виомом, во всей красе показывающим Конструктора на черном фоне, предложил по стакану медового напитка и превратился в статую, в «роденовского мыслителя», способный просидеть в каменной неподвижности несколько часов подряд.
— Что у вас? — спросил Юнусов, мало уступающий хозяину в мимике, вернее, в ее отсутствии.
Спешить было некуда, и разговор шел в звуковом диапазоне.
— Все то же, — ответил Железовский. — К-физика не поддается анализу и не вмещается в рамки ни одной теории, а это значит, что мы бессильны оказать влияние на Конструктора.
— Даже с помощью вакуум-резонаторов?
— Теоретики работают с математическими моделями, но конкретных советов не дают. Расчет последствий удара требует учета стольких параметров, что на точный прогноз надеяться нечего.
— А если удастся соорудить «абсолютное зеркало»?
Железовский взглянул на комиссара-один исподлобья.
— Автор идеи погиб и не оставил расчетов, а его коллеги, по моим данным, — в начале пути, вряд ли они успеют довести разработку до практического применения. Существовала единственная возможность не пустить Конструктора в Систему — Т-конус, но воспользоваться ею мы уже не можем.
Юнусов кивнул, не отрывая взгляда от эллипсоидного тела Конструктора, состоящего из светящегося тумана и зерен более темных уплотнений.
— Знаете, что меня волнует до сих пор? Результат всепланетного референдума о судьбе Конструктора. Ведь практически большинство высказалось за его уничтожение, понимаете? И распределение голосов по материкам почти одинаковое — выше шестидесяти процентов, лишь Южная Азия — тридцать семь. Что это? Проявление коллективного эгоизма, приступ истерического страха или, наоборот, — эффект социальной релаксации?[103] Почему при обсуждении не сработал принцип избыточного оптимизма[104], характерный для группового мышления? Может быть, в обществе давно превалирует индивидуализм, а социологи пропустили финал формирования этого процессса?
— Не думаю, — качнул головой Баренц. — По-моему, четко сработал механизм выдвижения разумных альтернатив. Ориентируясь на групповое сознание, мы взаимно поддерживаем друг в друге стереотипные образы и установки, а в данном случае имела место разумная организация дискуссии, где у каждого была возможность аргументировать свою точку зрения. А результат обсуждения закономерен: альтернативы жизни цивилизации — нет.
Помолчав, Юнусов кивнул, соглашаясь, видимо, с внутренним голосом. Проговорил:
— Я слышал, в Системе появились чужане?
— По нашим подсчетам — около двухсот транспортников и более тысячи отдельных роев, — пробасил Железовский. — И количество их увеличивается день ото дня. Хорошо, что они хоть не удаляются от Конструктора больше чем на миллион километров, все время крутятся рядом, формируются в «очереди» и вместе с серыми призраками в конвои. Тебя что-то заботит конкретно?
— Его забота — волнения на Ближнем Востоке, — пробурчал молчавший до сих пор Баренц, тоже не сводящий глаз с Конструктора и облаков мигающих разноцветных огней, круживших вокруг него. — Плюс вспышка паники. Плюс попытки захвата метро, работающих на дальний космос.
— Плюс обычная профилактика, — бесстрастно проговорил Юнусов. — Вы знаете, что такое бои роботов? Или муравьиных куч? Или термитов и муравьев? А как вам нравится такое «развлечение» молодежи, как гонки на украденных транспортных коггах типа «Коралл»? Или технология наркоклипов?
— Можешь не продолжать, — сказал Баренц. — Мы знаем, что такое работа безопасника-наземника. В молодости я мечтал об участии всего в одной операции.
— Какой же?
— В операции по спасению духовности, нравственности, или соборности, если хотите.
— Тогда тебе надо было родиться в двадцатом веке, а то и раньше. Я не понял, что ты говорил о метро. Кто пытается захватить станции?
— В основном пацаны, «золотая» молодежь, сынки представителей политико-экономической элиты…
— Я не о том. Это организованные, спланированные действия или акты отчаяния?
— Еще не разобрались. Но похоже — последнее. Если бы был единый центр по бегству, мы его уже нащупали бы. В общем, работы хватает. Не плачу, констатирую факт.
— А чего вы хотели? Это обычная работа с наложенной спецификой ГО. Не справляетесь? Давайте думать, чем я могу помочь.
— Пока справляемся… худо-бедно. Меня лично беспокоит другое — возможности Грехова. — Юнусов сцепил пальцы на груди и пригорюнился.
Баренц кинул взгляд на Железовского.
— Не тебя одного. Нас тоже интересуют возможности проконсула, вернее, не столько возможности, сколько их приложение. Вектор «нечистой силы», так сказать. Чего он добивается? У меня складывается впечатление, что он ведет какую-то свою игру, недоступную для нашего понимания. Не получится ли так, что в самый последний момент он станет «по ту сторону баррикад»?
— Так же считает и Забава, — усмехнулся Железовский. — Но у меня другое мнение. Да, его пределы действительно неизвестны. К-мигранты в чем-то правы, назвав его шукрой. И все же он с нами.
— Он один, — без выражения сказал Юнусов. — Как установили мои психологи, судя по всем его связям и привычкам, эта фигура не нуждается в соратниках и друзьях. Но в отличие от вас, коллеги, я не склонен преувеличивать степень опасности одного человека, даже если он экзосенс семи пядей во лбу. Аристарх, ты умеешь успокаивать людей, успокой и меня: как долго будут продолжаться К-явления? Я имею в виду гостей.
Железовский не пошевелился, полузакрыв глаза, феноменальная глыба с канатами вместо нервов, силой робота и душой безнадежно больного человека, болезнь которого называлась «Забава Боянова».
— Не знаю, — сказал он наконец. — Есть мнение, что Конструктор исследует нас, пытается решить какую-то проблему, а какую именно — тайна за семью печатями.
Юнусов слабо улыбнулся одними губами, сухими и бледными, собрав морщинки у глаз.
— Успокоил. Тебе хорошо, сидишь здесь, в центре, как… пуп ГО, и не видишь, что творится на грешной Земле, населенной обычными людьми, не суперменами, со множеством добродетелей и пороков. Самое гнусное, что большинство реагирует на К-гостей негативно: страх, ненависть, желание убить, уничтожить неведомого посланца, нервные срывы, психические расстройства, паника… Если гости будут являться и дальше, вся Система превратится в сумасшедший дом.
Трое смотрели друг на друга, понимая все без слов.
— Когда Конструктор подойдет к поясу астероидов, некого будет защищать, — добавил Юнусов.
— Чего ты хочешь? — тихо спросил Железовский, сдерживая громыхающий голос.
— Не знаю, — медленно, растягивая слова, ответил Юнусов. — Взаимодействие масс в Системе нарушено так, что вряд ли возможно вернуть все в исходное состояние, а перераспределение орбит планет неизбежно ведет к дисбалансу орбиты Земли, твои эфаналитики знают это не хуже моих. Что будет дальше?
— Конструктор подходит к Юпитеру, — проворчал Баренц. — Чего вы хотите?
Юнусов, прищурясь, посмотрел на Конструктора, словно прицелился.
— Забава права, его надо было уничтожить еще в первое пришествие, как советовали серые призраки, но урок съеденного наполовину Марса не пошел нам впрок. — Чего вы хотите? — в третий раз спросил Железовский.
— Немедленного введения экстрамобилизации. — Юнусов встал. — Спасем хотя бы часть человечества. Иначе потеряем все. Я знаю, кое у кого в совете все еще теплится надежда, что мы остановим или уничтожим Конструктора, но я в это не верю. Пошли, Ярополк.
Баренц молча встал, похлопав Железовского по колену.
— Завтра очередное заседание совета.
Вышел вслед за комиссаром-один. Железовский выключил свет и остался сидеть в темноте, неподвижный как изваяние. Поднес ладонь к лицу: пальцы испускали розовое свечение, будто рука была сделана из раскаленного стекла. Щелкнул пальцами — с них слетел рой шипящих искр.
— Хиути[105], — глубокомысленно произнес вслух Железовский, — не рано ли, коллеги, включать режим «спасайся и беги»?
— Срочное сообщение, — раздался в клипсах рации пси-голос координатора. — Обнаружено скопление серых призраков — около десяти тысяч особей.
Через три минуты Аристарх ворвался в зал контроля, где несли дежурство Шадрин, член Совета безопасности Таукан и кобра-один погранслужбы Демин.
В центре оперативного поля виома на фоне слабых россыпей далеких звезд и туманностей выделялось мерцающее, переливчатое, плавно меняющее очертания облако серых призраков, похожее издали на пушистую головку одуванчиков. Призраки постоянно маневрировали, и фигура облака менялась, то превращаясь в идеальный куб, то в шар (одуванчик, да и только!), то в эллипсоид, то в головоломную конструкцию сложнейшей формы.
— Что они делают?!
— «Роют яму», — отозвался Савич, находившийся ближе всех к образованию призраков. — Вакуум в этом районе «скатывается» в потенциальную «пропасть», в которой топология пространства прыгает от геометрии «струны» до двадцатишестимерности. Я о таком мечтать не мог, не то что своими глазами наблюдать!
— Зачем это им?
— На вопросы они не отвечают, но, по всей видимости, готовится какой-то сюрприз. Не нам, конечно, Конструктору. Он подойдет сюда примерно через полчаса, мы его уже видим визуально.
Железовский нырнул в кресло, освобожденное ему догадливым Шадриным, и окунулся в эфирный прибой переговоров всей сложной системы координации космических служб Солнечной системы. Выслушав доклады погранпостов, скомандовал:
— Всем императив «назад»!
— Можно я направлю в зону любопытства зонды? — спросил Савич. — Любая информация оттуда бесценна!
— Работайте, — ответил Железовский.
В течение четверти часа ничего существенного не происходило: серые призраки перестраивались, земной флот уходил от сферы их маневров на безопасное расстояние. Затем призраки создали нечто вроде зонта с ручкой, направленной навстречу Конструктору, и перестали перемещаться, одевшись в ореол зеленоватого свечения. А когда до столкновения колоссальной «авоськи с картофелем» Конструктора с «зонтом» остались считаные мгновения — Конструктор шел со скоростью двести десять километров в секунду, — от «зонта» ему навстречу вытянулась вдруг тысячекилометровая «роза» ярчайшего зеленого огня: лепестки «розы» раскрывались один за другим, словно она росла как живая, и слои пламени не смешивались друг с другом, создавая удивительную пространственную структуру земного цветка.
Спейсер содрогнулся, как и все машины человеческого флота, хотя находился от места события в шести миллионах километров. И только интрасенсы да автоматические видеокамеры смогли заметить, чем ответил Конструктор на «приветствие» серых призраков, так быстро это произошло.
Огненную «розу» пронзили тысячи длинных и острых черных игл, словно Конструктор выпустил рой стрел с оперением (отчего спейсер дернулся еще раз), и «роза» погасла. А затем «зонт» призраков сломался, и они разлетелись в разные стороны, как пушинки, уступая дорогу непреодолимой силе.
Железовскому стало отчего-то больно, и он с недоумением посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки: ногти впились в ладонь чуть ли не до крови. С трудом разжав пальцы, он успокоил дыхание и вызвал Савича:
— Что там у вас?
— Представление закончено, — отозвался ученый еле слышно сквозь гул помех. — Они его не остановили, хотя создали зону с плотностью энергии, превышающей потенциал звездных недр. Но, может быть, они его и не останавливали? Может быть, эта наша оценка событий неверна? Со стороны судить трудно. Попробуем проанализировать результаты измерений и дать более точные ответы.
Серые призраки собрались в стаю над торжественно проплывающим мимо телом Конструктора, образовали нечто вроде струящейся растопыренной человеческой ладони, несколько минут «совещались», а потом «ладонь» начала бледнеть, испаряться, таять, пока наблюдающие эту картину руководители дежурной смены не поняли, что призраки один за другим исчезают, уходят по «струнам» из Системы. Через полчаса от «ладони» не осталось ничего, и лишь светящаяся махина Конструктора продолжала безостановочный бег сквозь черную бездну пространства, не реагируя на вызовы, сигналы, предупреждения и проклятия…
После схватки с К-мигрантами сил у Ратибора хватило только на то, чтобы справиться у дежурного о состоянии Насти и Егора и доползти до дома. Проспал он почти сутки, лишь единожды поднявшись напиться. За это время организм интрасенса справился со стрессом, перенапряжением и усталостью не хуже профессиональной медслужбы, и Ратибор встал вполне бодрым и работоспособным, сразу включившись в орбиту компьютерной связи.
Дежурный доложил ему, что Егор Малыгин тоже вылечил себя сам и уже занимается с детьми в школе, со свойственной ему скромностью умолчав о своих подвигах. Настя пока еще находилась в клинике СПАС-центра, однако ее состояние у врачей опасений не вызывало. Железовский снова дежурил на «Клондайке» в составе квалитета ответственности, Лабовиц пребывал где-то на территории заповедника Такла-Макан, и, таким образом, почти вся группа риска здравствовала и занималась своими делами. Не было известий только от проконсула Грехова, снова отбывшего в неизвестном направлении.
Прикинув соотношение обязанностей и желаний, Ратибор направился в клинику, по пути выслушав сводку последних событий, главным из которых была акция серых призраков, пытавшихся остановить Конструктора. Впрочем, цель их операции оставалась не совсем ясной. Вполне могло быть, что они искали способ связи, или решали какую-то свою общую проблему, или вообще действовали по просьбе Конструктора, находясь с ним в контакте, например, сотворили ему тонизирующий душ. Последняя гипотеза вызвала у Ратибора улыбку, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что даже она имеет право на существование при отсутствии достоверных данных и нежелании самих серых призраков объяснить смысл своих действий.
Уже входя в здание метро, задумавшийся Ратибор вдруг краем сознания отметил некоторую необычность обстановки.
С введением режима ГО обычная сутолока у станций метро исчезла, вход в них контролировался пограничниками, и люди, понимая, чем это вызвано, в большинстве случаев не роптали, здесь же, возле метро «Мещерский бор», собралась приличная толпа пассажиров, и все молчали! И лишь увидев троих крепких молодых людей в полумасках, одетых в серые кокосы, с импульсными электроразрядниками в руках, Ратибор понял, что стал свидетелем захвата метро одной из отчаянных групп «золотой» молодежи, искавшей спасения от приближающегося в лице Конструктора «конца света».
Его заметили сразу. В спину Ратибора уткнулся твердый ствол разрядника, чьи-то руки сорвали с ушей клипсы рации, толкнули в спину. Берестов вошел в вестибюль станции, непривычно тихий и пустой, поискал глазами пограннаряд и увидел у стены слева два тела. Третий пограничник сидел на полу с посеревшим от боли лицом, у него была сломана ключица.
Нападавших было десятка полтора. Трое из них возились с инком метро — видимо, кто-то из пограничников успел заблокировать управление, — остальные шатались по платформе вдоль всего длинного ряда кабин метро, составляющего своеобразный поезд, подтаскивали поближе контейнеры, рюкзаки, штабеля пластиковых банок, ящики и упакованные в прозрачные мешки коробки с концентратами. Судя по всему, «экспедиция» готовилась тщательно, и лишь расторопность пограничников помешала группе осуществить задуманное в считаные минуты. Поскольку станция «Мещерский бор» была единственной в районе, работающей на Приземелье и на дальний космос, руководители группы точно знали, куда попадут, и останавливаться на полпути не собирались.
— Живы? — кивнул Ратибор на лежащих парней.
Сидящий пограничник покривился, с трудом сдерживая слезы; был он молод и неопытен и еще не научился сдерживать эмоции, как старшие товарищи.
— Не дергайся! — Ратибора толкнули в спину. — Лицом к стене! Руки на затылок!
И время для безопасника остановилось…
Дрался он холодно и расчетливо, сдерживая ненависть и ярость, вспыхнувшие в душе, словно перед ним были «серые люди», не ведающие боли. Однако противник его был во сто крат беспощаднее, наглее, агрессивнее и вероломнее, потому что исповедовал древний принцип — «цель оправдывает средства». То, что эта цель — собственное благополучие, подленькое, физиологическое, просчитанное низменными сторонами души, — их ничуть не смущало.
Конвоиров он успокоил точечными уколами в нервные узлы, еще двоих оглушил, а когда остальные начали пальбу, ответил тем же, завладев электроразрядником командира группы. Через минуту все было закончено, оставшиеся вне схватки члены группы сориентировались поразительно быстро и бросились наутек, пробиваясь сквозь толпу к стоянке такси, но лишь одному из них удалось скрыться, троих задержали прибывающие пассажиры, а четвертого, с белыми от страха глазами, открывшего пальбу по безоружным людям, нейтрализовал примчавшийся поднятый по тревоге пограничный наряд.
Угрюмо ответив на вопросы кобры-капитана пограничников и понаблюдав за врачами, хлопотавшими у тел пограничников, Ратибор отыскал лежащего без сознания руководителя группы «путешественников» и забрал у него клипсы рации, затем поспешил к заработавшим кабинам метро, не обращая внимания на восторженно-удивленные взгляды молодых ребят, возбужденных и одновременно огорченных тем, что инцидент исчерпан.
Клиника СПАС-центра — двадцатишестиэтажное «колье» из нескольких сотен «драгоценных камней» — палат, процедурных кабинетов, операционных боксов, залов отдыха, спортзалов — располагалась на берегу Десны в километре от основного здания Управления аварийно-спасательной службы. Сообщив инку-диспетчеру, кто он и к кому направляется, Ратибор влез в «улитку» бесшумного конформного лифта и вышел в прозрачном фонаре стыковочного узла, соединявшего две лечебные палаты и зал психомассажа. Анастасия Демидова лежала в палате с номером «один», и не успел Ратибор подойти к двери, как та открылась и выпустила человека в черном.
С полминуты они разглядывали друг друга, потом по губам Грехова скользнула едва заметная улыбка.
— Говорят, ты неплохо потренировался у метро.
— Неплохо, только спарринг-партнеры попались неопытные, — в тон проконсулу произнес Ратибор.
Грехов кивнул, буркнул нечто вроде «ну-ну», и капсула лифта унесла его в недра здания. Постояв немного, чтобы справиться с неприятным осадком от встречи, Берестов вошел в палату и был едва не сбит с ног: Настя ждала его за дверью, прыгнула на шею и, всхлипывая, принялась целовать его лицо, уши, плечи, руки, пока оглушенный водопадом чувств — в пси-диапазоне он представлял собой самый настоящий водопад! — Ратибор не оторвал ее от себя, зажмурившуюся, с мокрым от слез лицом, в распахнувшемся халате, милую, безумно красивую и желанную…
Полчаса ушло у них на междометия, объятия и шепот, пока Настя не пришла в себя и не принялась приводить себя в порядок.
— Я могла бы уже уйти отсюда, — сказала она, причесываясь, поглядывая на чеканный профиль Ратибора, — но решила подождать тебя, Габриэль сказал, что ты придешь сразу после драки. Ты дрался? Это правда?
Ратибор поневоле нахмурился. Темное чувство открывающейся под ногами бездны качнулось в нем.
— Он сказал, что я дрался? Когда?
— Когда сказал? Почти час назад, перед твоим приходом. — Девушка оглянулась. — Что, он ошибся?
— Нет, но… я думал, что ему сообщили о схватке по треку, однако он знал об этом еще до события… хомозавр!
Анастасия вздрогнула, побледнела.
— Ты… ты говоришь это… с ненавистью! После того что он сделал для тебя, для всех… Неужели вы так не терпите его? За что? За то, что он отличается от вас? За его силу, волю, риск, благородство, наконец? — Голос ее превратился в шепот, погас. — Ты хочешь, чтобы…
Ратибор покачал головой, снял мысленный контроль и на мгновение обрушил на голову девушки весь свой внутренний мир, все свои вопросы, мысли и чувства, запертые в душе, мучившие его и ждущие ответа. Настя снова вздрогнула, прислушалась, полузакрыв глаза, легкая краска вернулась на ее щеки.
— Извини, я была не права, — скороговоркой проговорила она, вскакивая и целуя Берестова в подбородок. — К тебе мои слова не относятся, хотя было время, когда и ты относился к нему…
— Было, — согласился Ратибор. — Но я — иное дело, вряд ли кто-нибудь еще знает его с других сторон, отсюда нелюбовь, неприязнь и даже страх. Забава призналась, что она его боится, «яко татя в нощи». Да и у меня иногда, честно признаться, появляется холодок жути. Ты знаешь, что он якшается с чужанами? Не говоря уже о серых призраках!
Настя не отвела взгляда.
— Знаю. Ну и что?
Ратибор пожал плечами.
— Его не зря прозвали хомозавром. И не делай страшные глаза, я не отношусь к лагерю тех, кто уже сейчас начинает шептать обвинения в его адрес, будто он во всем виноват наравне с Юнусовым и Железовским.
— Потому что он всегда участник, а не сторонний наблюдатель, он всегда в центре, а не с краю. — Настя забралась к Ратибору на колени, выключила стены, и в комнату ворвался солнечный день. — Таких любят не все, они всегда кому-нибудь мешают. Даже тебе.
Ратибор поцеловал ее в затылок, прижал к себе и спрятал лицо в ее волосах.
— Мне — нет. Кстати, я тоже не понимаю, почему он не вмешается в судьбу Конструктора на доступном ему уровне? Я не имею в виду Совет безопасности или ВКС, речь идет о серых призраках… и еще о ком-то, он недавно намекал.
— Он уже говорил вам… тебе тоже: Габриэль знает, чем все закончится, и знает, что делать. И будь уверен — делает.
Да уж, подумал Ратибор, вспоминая встречу с чужанином в доме проконсула и таинственную дверь в мир иной, намекавшую на прямую связь с родиной роидов.
— Но если он знает, что делать, почему не скажет об этом прямо? Всем!
— Значит, считает, что еще рано.
— Рано?! — Берестов так резко вздернул голову, что Анастасия вздрогнула. — Конструктор подходит к Юпитеру, остался один шаг до запретной зоны, один шаг до объявления войны, а ему рано?!
Настя успокаивающе погладила безопасника по щеке, передав мысленный образ рычащего тигра и укротителя рядом с блюдечком молока.
— Не сердись, но Габриэль действительно никогда не опаздывает, ты это знаешь не хуже меня. Если хочешь, поговори с ним, он пошел домой.
— И поговорю. — Ратибор не хотел успокаиваться, подогреваемый воображением и тем, что Настя продолжала защищать своего друга. — Пусть попробует промолчать!
— Какие мы грозные! А то что будет? — Настя не выдержала и засмеялась. — Ты перестанешь с ним общаться?
Улыбнулся и Ратибор, но тут же посерьезнел. Мягко пересадил Настю на диван рядом, вытянул вперед руки, и между ладонями засветился воздух. Облачко света сформировалось в седловидную поверхность и пролилось дождем искр на пол. У Насти заложило уши, как от резкого падения давления. Она покачала головой, вздохнула.
— Хиути, обычная разминка интрасенса. Ты котенок перед Габриэлем, Ратибор, и нет силы… — Она не договорила.
Над головой Ратибора проявилась корона розового сияния, и тотчас же воздух комнаты поплыл маревом, словно нагретый до высокой температуры, фигура безопасника заколебалась, волна искривления бесшумно обежала стены, пол, потолок, исказила очертания предметов в палате, что-то лопнуло со стеклянным звоном. В облаке света между ладонями Ратибора протаяла черная клякса, ударила тонкой струей в стену напротив, пронзила насквозь. Снова качнулись стены, и все исчезло. Ратибор опустил руки, слабо улыбнулся — Настя смотрела на него во все глаза, прошептала:
— Что это?
— Не знаю, — глухо ответил Ратибор. — Я обнаружил это случайно, задумавшись над связью с Конструктором. Прошло ощущение бездны и боли, а потом словно в голове лопнул сосудик, и я увидел Конструктора… на мгновение… Было такое ощущение, что он хочет что-то сказать.
Настя сжала горло рукой, глаза ее сделались большими и бездонными. Ратибор снова улыбнулся.
— Интересно, правда? Грехов сказал, что я, как и он, крестник Конструктора, а значит, тоже хомозавр. Это я к своему заявлению о котенке. Не расстраивайся. — Он бережно обнял девушку за плечи. — Последствия путешествия по внутреннему миру Конструктора будут сказываться еще долго, как сказал врач. Ну, мне пора. Выздоравливай поскорей.
Настя зажмурилась, поднимая лицо, и Ратибор поцеловал ее в раскрытые губы…
В холле клиники кто-то мысленно окликнул Ратибора, он оглянулся — Забава Боянова, издали похожая на девочку с длинной русой косой. Подошел, вежливо поклонился, ответил так же мысленно:
— Добрый день.
— Привет, Берестов, рада тебя видеть. Ты от Насти? Все некогда навестить, постоянно куда-то не успеваю. Как она там?
— В норме, сегодня выходит.
Разговор продолжался в пси-диапазоне, в темпе пулеметной очереди, весь вмещаясь в десяток секунд.
— Ну и слава богу! А у тебя что нового? «Свободная охота» закончилась? Куда теперь? К Аристарху или есть дела на Земле?
— Есть дела. — Ратибор вдруг неожиданно для себя признался, что ищет Грехова.
Лицо Бояновой застыло, губы затвердели, взгляд стал острым, пронизывающим.
— Зачем он тебе?
— Хочу задать несколько вопросов.
— Что ж, может быть, пора их задавать. Могу посоветовать, каких тем ты не должен касаться, ибо это может отразиться на твоем здоровье.
— Я кое-что умею тоже.
— Ты котенок перед ним, охотник, несмотря на рост и мускулатуру. Он шутит, что он хомозавр, но это так и есть. Этот экзосенс опасен, как… — Боянова поискала сравнение. — Как ураган, спрятанный в маковом зерне. Учти.
— Учту, — вежливо пообещал Ратибор. — Каких именно тем я не должен касаться в разговоре с ним?
— Первая — Настя. Он любит ее, оттого еще более одинок, ты не можешь этого не видеть. Вторая: как он относится к Конструктору. Грехов не сын его, а пасынок, и это ты учти тоже. И последняя тема: почему он иногда все-таки помогает нам, людям? Зачем это ему, если он и так знает, чем все закончится? Это страшный вопрос, Берестов, поразмысли сам — почему.
— Вы преувеличиваете.
Забава улыбнулась, выразив в улыбке сразу весь свой возраст и опыт.
— Хотела бы преувеличить. Мне пора, до связи, охотник, желаю тебе выжить.
Она повернулась и скользящим упругим шагом пересекла холл, скрылась за матово-прозрачными дверями «ракушки» лифта. Ратибор молча смотрел ей вслед, не трогаясь с места, чувствуя, как неприятно свело мышцы живота.
Пройдя парковую зону, соединяющую здание УАСС и клинику, он, не заходя в отдел, выслушал очередную сводку по Системе и нырнул в метро, вспоминая код кабины в доме Грехова.
Хозяин и в самом деле был дома. Он вышел из лаборатории в коридор, голый по пояс, весь перевитый мышцами, как только сработала автоматика метро, узнал гостя и без удивления кивнул на гостиную:
— Проходи, я сейчас.
Ратибор, чувствуя неловкость и странное колющее неудобство, будто в горле застряла рыбья кость, прошел в гостиную, отметил, что в ней ничего не прибавилось, и сел в кресло. Габриэль заявился через минуту, уже одетый в любимый летний костюм цвета маренго. Он не изменял привычкам, как и Ратибор, предпочитавший строго элегантные или спортивные костюмы. Атмосфера в комнате ощутимо сгустилась, напомнив облако, готовое пролиться дождем. На грани слышимости родился необычный звук, словно где-то далеко-далеко зазвенела готовая лопнуть струна. Наблюдавший за Ратибором Грехов с едва заметной иронией шевельнул уголком рта, продолжая молчать.
Ратибор с трудом преодолел приступ робости, вернее, внутреннего сопротивления собственной жажде истины, тем обвинениям, которые хотел предъявить проконсулу.
— Почему вы…
Грехов поднял руку, призывая его остановиться. Ратибор замолчал — рация принесла голос дежурного по отделу:
— Объявляется «джоггер» по системе Юпитера! Конструктор подходит к зоне прямого влияния. Все транспортные трассы Системы с этого момента закрыты. Полеты внутри зоны разрешены только погранфлоту с кодовым опознаванием. Повторяю…
— Не возражаешь, если мы посмотрим этот спектакль? — Грехов щелкнул пальцами, и стена гостиной с нишами, в которых стояли сувениры, превратилась в виом.
Ратибора покоробило слово «спектакль», но он сдержался, проговорив:
— Если вы не торопитесь…
Свет в комнате погас — окна перестали быть прозрачными, и в глубине виома проступило изображение системы гигантской планеты со всеми ее спутниками.
Сначала Ратибор подумал, что это цветная схема, потом пригляделся и с недоумением поднял бровь. Ракурс видеопередачи был, конечно, необычен, но главное — каждая планета, даже из числа самых маленьких спутников, была видна исключительно отчетливо, будто находилась рядом, на расстоянии прямого визуального наблюдения. И в то же время было понятно, что передача ведется с одной камеры, а не от сотни видеокамер, направленных каждая на свой объект; изображение не было синтезированным, хотя для того, чтобы так показать всю систему Юпитера, необходима была обработка изображения с введением логарифмического масштаба.
Ратибор невольно посмотрел на Грехова, волосы которого слегка светились в темноте, и тот, не поворачивая головы, сухо бросил:
— Передача ведется серым призраком.
Ратибор просидел оглушенным несколько секунд, прежде чем стал видеть картину юпитерианской семьи, и снова ему показалось, что над ним тихо зазвенела туго натянутая, готовая оборваться «гитарная струна».
Конструктор появился в поле зрения видеокамеры через несколько минут — клин раскаленных добела «углей», и сразу стали заметны изменения в движении спутников планеты: первой отреагировала на его приближение свита внешних астероидов с размерами от сотни метров до одного километра, разорвав извечный круг вращения и устремившись под влиянием тяготения Конструктора прочь от Юпитера. Затем «дрогнул» один из крупных негалилеевских спутников[106] — Синоп, диаметр которого был равен тридцати километрам.
В молчании Грехов и Берестов смотрели на картину медленного разрушения еще одной планетарной семьи, так и не изученной как следует людьми. И казалось, вместе со всеми с тревогой смотрит на вторжение сам Юпитер, покрытый, словно от волнения, пятнами и полюсами турбулентных движений атмосферы.
И вдруг внезапно все прекратилось. Вернее, прекратилось неуклонное «скатывание» спутников в гравитационную могилу Конструктора, хотя сам он продолжал двигаться в прежнем направлении и с той же скоростью. Сквозь глубокую «яму» прямого эфира в наушниках рации пробился голос дежурного:
— Наблюдается резкое падение поля тяготения Конструктора, примерно на шесть порядков. Впечатление такое, будто он лишился девяносто девяти процентов своей массы. Объяснений эффекту нет. Галилеевские спутники изменить орбиты не успели.
Ратибор оглянулся на Грехова и увидел беглую усмешку на его губах, вызванную, очевидно, словами дежурного (проконсул тоже был включен в цепь «спрута»). Посидев еще немного, хозяин выключил виом и впустил в гостиную солнечный свет.
— Все, спектакль окончен, больше ничего интересного не произойдет.
Они посмотрели друг на друга.
— Итак, ты хотел спросить, почему я не вмешиваюсь в события, когда у меня такие покровители, как чужане и серые призраки? А почему ты считаешь, что я ничего не делаю?
— Я так не считаю. — Ратибор вспомнил предупреждение Бояновой, и неприятное ощущение жжения в желудке усилилось. — Наоборот, мы считаем, что, зная, чем все закончится, вы по логике вещей вообще ничего не должны делать.
— Мы? — Тонкая, с едва заметной иронией усмешка снова скользнула по губам Грехова. — Кто это «мы»? Забава?
Ратибор выдержал взгляд, хотя хозяина обмануть не смог. Габриэль кивнул.
— Она давно относится ко мне с предвзятой настороженностью, хотя, видит бог, я не давал повода.
— И все же она права: вы могли бы предотвратить многие беды, последствия плохо просчитанных шагов погранслужбы, если бы сообщили всем, чего нам ждать.
По смуглому лицу проконсула пробежала тень, глаза стали совсем черными, глубокими, в них проглянули холодная жестокость и странная тоска, готовая затопить все пространство. Несколько мгновений он смотрел на Берестова, не меняя позы, потом выражение лица изменилось, к нему вернулась обычная угрюмая озабоченность.
— А вы сами разве не в состоянии определить, что вас ждет? — Грехов подчеркнул слово «вас», как бы отделяя себя от остальных.
— Вы же знаете наши расчеты. Если Конструктор не остановится, мы будем вынуждены объявить ему войну, у нас нет иного выхода.
— Ошибаетесь. — Это слово Грехов проговорил вслух, тихо, почти по слогам. — Выход есть, но вы его не видите.
— Какой выход? Экстрамобилизация? Эвакуация всего населения Земли? Это практически невозможно. Или, может быть, есть шанс остановить Конструктора в поясе астероидов?
Габриэль покачал головой.
— Судьба Конструктора решается не в космосе — на Земле.
— Что? — Ратибор не смог удержаться от изумленного возгласа.
— Судьба Конструктора на данном этапе решается на Земле. Не мной, как считает Забава, не чужанами и не серыми призраками, как думают многие, а вами всеми, людьми. Как? Ответ прост. Свяжи два следующих события, и ты найдешь его. Только что по треку передали, что почти все чужане и призраки покинули Систему, слышал? Это первое событие. И второе: чем заканчиваются обычно сеансы появления К-гостей?
— Для людей? Реакция в основном отрицательная…
— А для Конструктора?
Ратибор порылся в памяти:
— Вы имеете в виду «конвульсии»?
«Конвульсиями» физики назвали чудовищные колебания полей вокруг Конструктора, «судороги» вакуума, сопровождаемые магнитными бурями и эффектами рождения пучков элементарных частиц и жестких излучений.
— После каждого сеанса у Конструктора начинались «приступы головной боли», усугубляющие ситуацию.
— Но ведь он сам провоцирует людей на негативное отношение своими кошмарными монстрами…
— Монстры — порождение человеческой фантазии, зачастую ограниченной. Конструктор здесь ни при чем. Все наши друзья — Аристарх, Баренц, Эрберг — реагировали на появление К-гостей иначе, спокойно, и никаких «монстров» не видели. Но таких людей, к сожалению, мало.
— К чему вы клоните?
— К тому, что человечеству давно было пора научиться милосердию. Конечно, не научившись толком человеколюбию, трудно постигать азы инолюбия, скажем, чужелюбия или конструкторолюбия, азы милосердия ко всему живущему, но боюсь, у человечества не будет другого шанса.
— Вы хотите сказать, что вместо страха и ненависти мы должны испытывать к ним… К-гостям и Конструктору… любовь?
— Может быть, не любовь, поначалу хотя бы сочувствие, ведь смогли же вы понять, что он болен. Хотя от ненависти до любви — всего один шаг.
— Но иногда это шаг… через пропасть, — медленно проговорил Ратибор. — Вы считаете, что Конструктора может вылечить только наша общая любовь?
— Сочувствие, взаимопонимание, терпеливая снисходительность, если хотите, единственно необходимые движения души для установления обратной связи. Только тогда он поймет вас и примет наиболее оптимальное решение, лишающее смысла слово «война». Я не уверен, что он ответит на все ваши вопросы, то есть я не уверен, поймете ли вы, когда он ответит, так будет правильнее, ведь в Конструкторе, по сути, воплощен панпсихизм, а мы далеко не всегда понимали и понимаем природу. Но одно я знаю точно — все зависит от людей. От каждого из нас. Попробуйте внушить это остальным.
— А вы?
— Я хомозавр, и этим все сказано, поверить мне трудней, чем Конструктору, пример — Забава Боянова. Это очень сильная и умная женщина, которую я уважаю, ее характера хватило бы на трех мужчин, и оттого ее заблуждения наиболее опасны в данной ситуации. А убеждать других она умеет.
Ратибор невольно кивнул, снова вспоминая наставления председателя СЭКОНа: он тоже поддался ее уверенности, что же говорить о членах комиссии?
Некоторое время длилось молчание. Пока Грехов к чему-то прислушивался — диапазон его пси-связи лежал вне зоны чувствительности пси-слуха Ратибора, — Берестов размышлял. Наконец он поднял голову:
— Еще один вопрос, он мучает меня… Почему же Конструктор так упорно шел к Солнцу? Что он здесь потерял? Что хочет найти?
— Не знаю, — ответил Грехов с потрясающим равнодушием. — Возможно, его гнали инстинкты.
— Инстинкты?! Какой же сложности они должны быть, чтобы он с их помощью отыскал дорогу?
— Что мы знаем об инстинктах Конструкторов?
Изумленный и озадаченный Ратибор не нашелся что ответить. Возбуждение его схлынуло, интерес к разговору пропал, он встал, собираясь извиниться за визит. Дом вдруг вздрогнул, качнулись стены, низкий рык донесся из глубины под ним, словно он стоял на вулкане. Рык вытянулся в стены, а те ответили дребезжанием, переходящим в шипение и свист.
— О черт! — Грехов прыгнул к двери прямо из кресла, исчез в коридоре. Еще раз дернулся пол, глухой удар прилетел из недр дома, зазвенели металлические листы, и все стихло. Ратибор почувствовал на спине тяжелый взгляд, обмер и оглянулся. На него «смотрел» чужанин, вылезший из лаборатории: двухметровая угластая черная глыба в дырчатой золотой броне. «Кожа» чужанина поражала текучестью: она вскипала мелкими кристалликами, пенилась, играла рябью, дрожала и дышала, словно роид и в самом деле был живым существом.
— Привет, — сказал Ратибор первое, что пришло в голову.
Чужанин молча проследовал мимо с характерным тумм-тумм-тумм, от которого сотрясался пол дома, хотя ног у него, подобных человеческим, не было и быть не могло; скрылся в коридоре. Через секунду оттуда выглянул озабоченный Грехов.
— Извини, я тороплюсь, договорим в другой раз. — Исчез.
Не теряя самообладания, хотя и на ослабевших ногах, Ратибор добрался до метро — в коридоре никого, будто и не было жутковатого гостя, — и автоматически набрал код управления. Предупреждение Забавы снова всплыло в памяти, и теперь оно не казалось абстрактным, за ним стоял скрупулезный анализ деяний проконсула, помноженный на интуицию и недюжинный дар предвидения. Грехов не уклонялся от ответов на вопросы Ратибора, но сумел ни на один не ответить прямо и с полной искренностью. Он ни с кем не хотел делиться своими замыслами, планами, переживаниями, отношением к происходящему, как бы отделяя себя невидимой стеной от остальных людей, и встречающихся с ним не мог не настораживать этот очевидный факт. Не верить ему было нельзя, верить — трудно.
Из головы не шла фраза Габриэля: «Судьба Конструктора решается на Земле», и, раздумывая над ней, Ратибор добрел до отдела, размышляя над тем, что ему следует делать дальше, кому предложить помощь, Железовскому или Юнусову. Раздражало собственное бессилие: Ратибор не знал, кому и как передать появившуюся информацию, чтобы ему, а вместе с ним и Грехову поверили, кому предложить невероятно трудную миссию — объяснить всему человечеству, что такое милосердие.
— Берестова вызывает председатель СЭКОНа, — включился наушник рации, когда Ратибор уже входил в зал оперативного дежурства, погруженный в полутьму; навстречу из кресла встал дежурный — фантом, конечно, видеопризрак несуществующего человека, один из образов инка для визуальной связи с абонентами.
— Вы слышали? — спросил он вслух, не удивляясь появлению клиента в зале, куда обычно заглядывали только стажеры и работники технического контроля.
— Передайте ей, что все нормально, — сказал Ратибор, глядя на центральный виом с крестом визира по центру, в растворе которого светилась громада Конструктора. Он вдруг понял, что ему не хватает Железовского, его совета, его пугающих непосвященных неподвижности и спокойствия, его гулкого баса.
— Передал. — Дежурный внимательно смотрел на Берестова, ожидая его слов, не выказывая признаков нетерпения. Точно такие же молодые люди, как две капли воды похожие на этого, разговаривали сейчас с десятками других абонентов, всецело находясь в их власти, создавая видимость общения один на один.
— Вы хотели включить интегральную связь?[107]
— Я передумал. — Ратибор отступил, с облегчением представив, как на его речь прореагировал бы Железовский, и тут до него дошло. — А откуда вы знаете?!
— Председатель СЭКОНа предвидела ваше желание и рекомендовала не спешить с «проповедью».
— Она так и сказала — «проповедью»?
— Да.
Ратибор усмехнулся.
— Спасибо. До связи, коллега.
— Минуту. — Дежурный вернулся в кресло. — Передается чрезвычайное сообщение.
Изображение Конструктора в виоме исчезло, на его месте возник зал центра ГО на Земле с двумя десятками координаторов, выглядывающих из оперативных коконов управления, как улитки из раковин.
— Внимание! — раздался в зале голос главного оператора смены: им был один из секретарей ВКС. — Только что перехвачена прямая передача чужан. Включаю запись.
В зале прозвучали скрип, шипение и длинное затухающее бульканье, сквозь которое прорезался нечеловеческий, гортанный, с непередаваемо свистящим тембром голос:
— Передавание предупреждение… попытка Сеятели вы называние серые призраки… лечение Конструктор неудачен много… сожаление мы неудачен тоже… прямо нет выход… лечение добрость… Только добрость и желательность… любой ход иначе — катастрофа будущность… мы пришедшие ваш мир задолго вперед Конструктор но трудность познание ваш мир вследствие много очень много потерь… трудность выход из-под горизонта делание невозможность сотрудничать важность… мы заявление: люди будьте добрость! И милосердство. Сильность есть добрость — данное истинность всегда! Мы предупреждение: невозможность отражение Конструктор — эта катастрофа масштабность Галактики! Уничтожность средств разрушения люди — разумная жестокость мы… относительность люди… Повторяем: люди будьте милосердство!
Шорох, скрип, серия свистов, тишина.
Люди в зале зашевелились, и тут же изображение зала пропало. В глубине виома разгорелась «авоська» Конструктора.
— Конец передачи, — сказал дежурный, оборачиваясь.
Ратибор стоял, отрешенно глядя сквозь виом, загоняя холодный липкий страх в поры души. Сомнений не было, последние слова чужан были подсказаны им Греховым, это был его лозунг: люди, будьте милосердны! Не действует ли он по формуле — побеспокойся о своих друзьях, а они побеспокоятся о тебе?
— Почему они так косноязычны? — тихо спросил Ратибор, имея в виду чужан. — Манипулирование пространством и временем, гигантские энергетические возможности, высокий технологический уровень — и лингвистическая беспомощность…
— Есть гипотеза, что готовят они внутри своих тел-пространств вполне качественную информацию, — так же тихо произнес дежурный, — но к нам сквозь кожу-оболочку, пресловутый потенциальный барьер, просачивается малая толика того, что готовится, нечто вроде дайджеста с полного текста, да и то потерявшего при переводе чуть ли не весь смысл. К тому же обитатели роидов — не просто негуманоиды, они вообще нечто вроде бесплотных математических формул, вернее, операций, а не существа из плоти и крови. Это трудно представить умозрительно.
— Трудно, — согласился Ратибор, поворачиваясь спиной к дежурному. Острое чувство зависшего над зданием горного хребта заставило его невольно поднять голову, но увидел он над собой только зеркальный потолок с карикатурно искаженной человеческой фигурой.
Но это был не тот, кого ждала Анастасия: в дверь позвонила Забава Боянова. Вошла, окинула взглядом хозяйку и улыбнулась: Настя была одета в очень красивое вечернее платье роб-де-шемиз, свободное до талии и узкое в бедрах. Ткань отливала зеленью и то казалась прозрачной, то становилась похожей на змеиную кожу.
— Он не придет, — сказала председатель СЭКОНа, проходя в гостиную. Сама она одета была в белый кокос и выглядела мальчишкой, только волосы, собранные на затылке в тяжелый узел, разбивали эту иллюзию.
— Почему не придет? — вошла следом Настя.
В гостиной работал виом информвидения, и диктор говорил что-то о Конструкторе. Боянова послушала немного, хмыкнула и выключила передачу. Остановилась посреди комнаты.
— Мне нужна твоя помощь как эфаналитика.
Настя мысленно приказала «домовому» включить информканал, сказала тихо:
— Извините, я послушаю немного. Садитесь, прошу вас.
Боянова покачала головой.
— У нас мало времени. Ты согласна? Работа требует полной отдачи и режима секретности, поэтому, если хочешь что-то сообщить Берестову, оставь ему письмо.
— …будущее Системы, — сказал появившийся в виоме диктор. — А теперь повторяем обращение чужан и комментарий к нему специалистов.
Объем передачи заполнился водопадом серебристых нитей, сквозь который протаяло изображение Конструктора, и в комнате зазвучала речь-предупреждение чужан.
— Ты разве не слышала?
— Слышала, — кивнула Настя.
— Тогда пошли. Переодевайся.
Настя бесцельно прошлась по комнате, касаясь вещей, книг, словно искала что-то, потом под насмешливым взглядом Забавы покраснела и скрылась в спальне.
Сообщение чужан закончилось, начался комментарий, виом показал террасу зала совещаний Всемирного координационного совета, на просцениуме которого стояли всего три человека: председатель совета Хакан Рооб, Баренц и Габриэль Грехов.
Боянова нахмурилась, оглянулась на спальню, приглушая звук, а когда заговорил Грехов — выключила виом. Пробормотала про себя: время милосердия прошло… а мы продолжаем жить мудростью заднего ума. Цена спасения — разумная жестокость, и только слепцы, больные и безумцы не видят этого…
Настя вышла одетой в такой же белый кокос, что и Забава, и та невольно залюбовалась девушкой, восхитительно красивой и женственной, чью фигуру не мог испортить ни один наряд.
— У Берестова губа не дура, — пробормотала председатель СЭКОНа. — Ну что?.. — Она не договорила.
В углу комнаты заклубился светящийся туман, обрел очертания живого существа — не то снежного барса, не то белого медведя, посмотрел на замерших женщин осмысленно, почти по-человечески, и стал быстро и плавно менять форму, «перетекать» из одной в другую.
— К-гость! — удивленно прошептала Настя.
— Гаденыш! — сквозь зубы ответила Боянова.
В руках ее вдруг оказался пистолет, сверкнула неяркая голубая вспышка факельного выстрела, и с отчетливым стоном — так показалось Насте — и всплеском пси-излучения, в котором смешались боль, тоска, ужас, ненависть, растерянность, обида, агрессивность, враждебность и непередаваемое чувство утраты, таинственный «зверь» исчез.
— Я тебе покажу тест на разумность! — В голосе Забавы прозвучали ярость и отвращение.
— Зачем? — тихо спросила пораженная Настя.
— Не терплю экзаменов, — спустя минуту почти спокойно ответила Боянова, пряча «универсал», — а тем более, когда экзаменатор не человек и сам не знает, чего хочет.
— Но он же не сделал ничего плохого…
— А ты хотела бы дождаться этого момента? Ты знаешь, чем может закончиться тестирование по-конструкторски? А если это тесты на выяснение нашей решимости выжить? Где она, эта решимость? Что мы демонстрируем? Мягкотелость, рыхлость, нежелание думать о будущем, слюни вроде рассуждений о добре и зле.
— Есть и другая точка зрения.
— Их слишком много, точек зрения, а истина одна — мы наблюдаем вторжение! Где вы, рыцари, способные защитить жизнь? Интеллектуалов человечеству хватает, недостает бойцов.
— Аристарх, по-вашему, тоже из числа интеллектуалов? — не удержалась Настя.
Забава улыбнулась, грустно и с нежностью, словно речь шла о ребенке.
— О-о, Аристарх — боец, можешь быть уверена, хотя интеллекта ему тоже не занимать, но воспитан он не на законах отражения. Да и опасность так долго дышала ему в затылок, что превратила природное терпение и осторожность в терпимость и уверенность в разрешении любого конфликта мирным путем.
— Он знает, что я буду работать с вами?
— Мне не надо спрашивать разрешения даже у председателя ВКС, но… он знает. Идем.
И Настя поверила.
Запись выступления Рооба, Грехова и Баренца транслировалась всемирным видеовещанием в течение трех дней через каждые три часа, с тем чтобы ее смогло просмотреть как можно большее количество людей. Подействовало ли это на изменение отношений к приближающемуся Конструктору, не знал пока никто, напряженность в мире сохранялась, конфликты между сторонниками разных религиозных группировок и общественных неформальных объединений продолжали развиваться, фактам злостных хулиганских поступков и асоциального поведения не было видно конца.
К-гости посещали людей все реже и реже, уже не пугая их, как прежде, но и не вызывая особой симпатии. И наконец волна посещений схлынула, породив приступ разочарования у тех, кто надеялся на «лечебную силу» философии вселенского милосердия, проповедником которого выступил Грехов.
— Человека не переделаешь, — грустно заявил по этому поводу Баренц в разговоре с Железовским, — если он сам этого не захочет. Проповеди о силе добра хороши только для подготовленной аудитории, но не для демоса, разделенного границами симпатий и антипатий, раздираемого противоречивыми чувствами и готового провозгласить мессией любого, кто громче крикнет «бей!».
— Ярополк, ты не прав, — так же грустно пророкотал Железовский, во многом утративший за последние сутки твердость каменных черт и неподвижность изваяния. — «Мир бытия — досадно малый штрих среди небытия пространств пустых»[108]. Каждый борется за жизнь как может.
— Понимаешь, я почему-то думал, что мы достигли постулата совершенства, когда каждый заботится о каждом, но на поверку оказалось, что в большинстве случаев каждый заботится о себе.
— Ты не прав, Ярополк, — повторил комиссар-два. — Просто взаимоотношения людей в нашем совершенном социуме сложнее, чем мы представляли, и только. Человек непредсказуем, и наряду с мужеством, бесстрашием, готовностью к самопожертвованию всегда будут наличествовать ложь, трусость, подлость и предательство, в преодолении которых только и есть смысл существования человека.
Ратибор, дежуривший в зале контроля, одним ухом прислушивался к разговору, а вторым ловил переговоры погранпатрулей, сопровождавших Конструктора. Его волновала одна мысль: где Настя? «Домовой» ее местоположения не знал, и Ратибор потерял девушку из виду с того самого вечера, когда не застал ее дома. На сердце легла тяжесть, усугубляющая общую раздражающую атмосферу психологического дискомфорта, вызванного слепым упрямством Конструктора, который не желал менять курс, несмотря на все предупреждения.
Куда она запропастилась? И почему хотя бы не позвонила?..
— Знаешь, меня в настоящее время больше волнует исчезновение Забавы, — признался Железовский. — Что-то за этим кроется, а что — не могу понять.
Ратибор дернулся так, что кресло, посчитав, что он хочет встать, освободило его из своих объятий. Оба интрасенса посмотрели на него. Ратибор вернул себе самообладание.
— Когда она исчезла?
— Три дня назад, — помолчав, ответил Железовский. — Ты что-то знаешь?
— Ровным счетом ничего. Налицо совпадение: Нас… Анастасия Демидова тоже пропала куда-то три дня назад. Уж не дело ли это рук К-мигрантов?
— Нет, они под контролем и, насколько я знаю, свято соблюдают нейтралитет, — сказал Баренц. — Двое из них постоянно дежурят в первом центре ГО на Земле.
— Интересный факт, — проговорил комиссар-два. — Демидова ведь эфаналитик…
Интрасенсы переглянулись.
— Что ты этим хочешь сказать? — мысленно спросил Баренц.
— Пока ничего, — так же мысленно ответил Аристарх. — Пытаюсь размышлять. Забава что-то затеяла, она не любит проигрывать. Боюсь, придется ждать неприятностей и с этой стороны. Вот что, поищи-ка ты по своему консорг-каналу, не мешая оперативникам ГО, на Земле, да и в Системе тоже, не пропал ли кто-нибудь еще за это время — три дня?
— Понял. — Баренц вышел из зала, бросив взгляд на черную пропасть виома со светящимся роем «планет» Конструктора.
Ратибор, поймавший этот мгновенный пси-разговор, хотел спросить, что имеет в виду Железовский, но передумал.
Полчаса прошло в молчании; тишина в зале нарушалась только редкими зуммерами автоматов и не менее редкими запросами командиров погранпостов. Потом вернулся Баренц.
— Поиск продолжается, но уже сейчас обнаружено, что исчезли физик-фридманолог Гонза Данеш из отдела Вакулы, он работал в последнее время с Валдманисом, инженер-электроник Салахетдинов, мастер-механик БС Тимошин и начальник лаборатории эфанализа ИВК Коста Сахангирей.
— Что это может означать?
— Не знаю. По сути — это готовая обойма риска, научно-инженерного риска, и задачу они могли себе поставить любую — от разработки способа уничтожения Конструктора до тихого бегства из Системы. Впрочем… — Баренц подумал. — Первое вряд ли осуществимо.
— А второе вряд ли обоснованно, — буркнул Железовский. — Твое мнение, охотник?
— Истина может лежать посредине, — брякнул застигнутый врасплох Ратибор и добавил с заминкой: — Спросите об этом Грехова, он знает все.
Железовский задержал на нем тяжелый взгляд, взвешивая серьезность ответа, прогрохотал:
— Вот ты и спроси.
Ратибор не успел выразить свое отношение к предложению, в зале прозвучала двухтональная сирена общей тревоги и раздался голос инка-координатора:
— Внимание погранвахте! Конструктор разделился на две части. Исследовательскому «кортежу» немедленно покинуть тревожную зону!
Вокруг Конструктора вспыхнула и погасла туча разбегающихся зеленых искр — корабли отвечали координатору по лазерной связи.
Трещина, разделившая тело Конструктора, стала заметней. Меньшая передняя, отделившаяся его часть, пошла вперед быстрей, превращаясь в идеальной формы багрово светящееся веретено, внутри которого запульсировала по всей длине, то увеличивая свечение, то затухая, изломанная линия. Впечатление было такое, будто все стотысячекилометровое веретено насквозь пробивает исполинская молния.
Ратибор заметил, что с каждой вспышкой веретено уменьшается в размерах, как бы съеживается, и лишь по реплике инка стало понятно, что наблюдается эффект сверхбыстрого разгона веретена. В таком темпе не мог набирать скорость ни один из земных не только пилотируемых аппаратов, но и автоматических кораблей — защита позволяла это сделать, но «мешала» структура вакуума, его полевое «наполнение», эффекты квантовых взаимодействий.
Буквально за несколько секунд отколовшаяся часть Конструктора развила скорость от двухсот десяти километров в секунду до двухсот тысяч и скрылась от наблюдателей — зонды не могли держать такую скорость, а когги догнали веретено не сразу.
— Он продолжает наращивать скорость! — доложил координатор. — Механизм ускорения непонятен…
— Он не может наращивать ее вечно, — перебил говорившего Железовский. — Максимум — скорость света, вряд ли ему удастся обойти законы нашей физики, и все же — сколько ему понадобится времени, чтобы достигнуть Земли?
— Два часа с небольшим, — последовал ответ инка, просчитавшего с помощью подключенных вычислительных комплексов все варианты, — если он и дальше будет двигаться со скоростью нижнего предела взаимодействий. Но вектор его движения совпадает не с Землей, а с Марсом.
Железовский нашел глазами Ратибора.
— Бери «Перун» и — кенгуру к Марсу! Ориентируйся по ситуации. Всеобщую эвакуацию начинать поздно, попытайся переправить на Землю женщин и детей, остальные пусть найдут убежища и спрячутся на время. Я дам «полундру». Ни пуха…
Ратибор молча выбежал из зала.
Спейсер погранслужбы «Перун» опередил посланца Конструктора всего на пятьдесят две минуты.
«Полундра», переданная Железовским в эфир, уже действовала, и примарсианская зона представляла собой разбуженный рой пчел, а сам Марс — растревоженный муравейник: все, что могло улететь с поверхности планеты за пределы атмосферы, загружалось людьми и отправлялось по вектору к Солнцу, подальше от Марса; марсианская система метро захлебнулась, и наиболее нетерпеливые торопились пытать счастья в бегстве традиционным способом. Прибывшие на «Перуне» могли наблюдать длинную «пулеметную» очередь коггов, транспортно-грузовых модулей, драккаров, нефов, туристских гондол, уносящуюся в космос от «обкусанной планеты». Где-то на расстоянии в миллион километров готовились к ее перехвату идущие к Марсу со всех сторон Системы вместительные спейсеры аварийно-спасательной службы. Машины пограничников тоже участвовали в эвакуации, появляясь и исчезая прямо с городских площадей, как призраки, хотя спасательные операции в их функции входили последними.
Ратибор дал в эфир сигнал общего сбора и, пока спейсеры выходили в район рандеву, с помощью инка ГО уточнил обстановку. На вопрос: кто дал команду к общей эвакуации? — координатор коротко ответил: паника. Остановить ее было уже невозможно, не стоило и пытаться, поэтому Ратибор, подумав, что этого следовало ожидать, предоставил событиям развиваться по сценарию, предложенному жизнью.
Со времени рождения Конструктора Марс, потеряв треть массы и перейдя на более удаленную от Солнца орбиту, уже не мог эффективно удерживать атмосферу и тепло на поверхности, но тем не менее люди продолжали ее обживать, строить купольные города и поселки, и население планеты составляло около семи с половиной миллионов человек. Эвакуировать их всех за столь короткий срок было, конечно, немыслимо, однако спасательная служба включилась своевременно и мощно, и был шанс подготовиться к пришествию Конструктора должным образом, оставив ему почти безлюдную планету. Те, кто не успевал покинуть Марс, в основном операторы энергетических и производственных комплексов, должны были спрятаться в подземных убежищах с надежной защитой.
— Оператора по Марсу вызывает Грехов, — пробился сквозь тихие голоса оперативного фона голос инка. — Даю прямую связь.
— Берестов, проверь Великую Марсианскую Котловину, — раздался голос Грехова. — В ней не должен остаться ни один человек. Если там есть метро — отключи. Как понял?
— Это приказ? — спросил Ратибор.
— Не теряй времени на выяснение несущественных деталей, за людей внизу отвечаешь ты. Действуй. — Грехов отключился.
Испытывая сложное чувство — неприязнь и недоверие пополам с восхищением и уважением, — Ратибор дал команду эскадрилье «пакмаков» (двадцать пакетов — сто машин) и проследил, как их походная колонна разворачивается в веер десанта. Не верить Грехову в этих обстоятельствах он не мог, а спрашивать, в чем дело, почему надо обратить особое внимание на Великую Котловину, не хотел.
Через двадцать минут командир десанта доложил о выполнении задания, и Ратибор созвал минутный компьютерный совет. Выслушав предложения командиров спейсеров, дал команду выстроить флот клином навстречу посланцу Конструктора: двадцать спейсеров и семьдесят «пакмаков». «Перун», защищенный от многих космических катаклизмов, занял место на острие клина.
Транспортная суматоха в примарсианской зоне постепенно затихла, эфир заметно очистился от радиошумов, только продолжали вспыхивать над городами Марса алые транспаранты тревоги.
Рядом с клином земных машин пространства вдруг высветился красивый перламутровый «букет» пушистых шаров, распался на отдельные «головки одуванчиков». Спейсер качнуло, как на волне.
— Серые призраки! — воскликнул молодой драйвер-прима «Перуна».
Один из километровых шаров — сквозь него просвечивало сплющенное Солнце — сделал петлю вокруг выстроившихся спейсеров, словно осматривая строй, и вернулся к восьми своим собратьям.
— Внимания не обращать! — жестко приказал Ратибор. — Всем императив «щит»! Наша цель — Конструктор.
— Оператора по Марсу вызывает Грехов, — снова вмешался координатор ГО. — Даю прямую линию.
— Где он сам?
— Координаты абонента неизвестны, — после двухсекундной заминки ответил инк.
— Берестов, что ты собираешься делать? — раздался голос проконсула.
— Спеть пеан[109], — угрюмо пошутил Ратибор.
— Только не начинай стрельбу. Примарсианье практически очищено от транспорта и обитаемых станций, так что жертв не должно быть. Наблюдай со стороны и ни во что не вмешивайся, тогда все будет хорошо.
— Что должно произойти?
— Увидишь. Но ни в коем случае не пытайся применить силу, ответ может последовать такой, что ни один ваш «щит» не поможет.
— Я не люблю действовать вслепую. Или договаривайте до конца, или не мешайте работать.
Грехов не ответил, как обычно не обратив внимания на эмоции и тон собеседника, его это никогда не волновало.
— Чертов хомозавр! — донесся голос Демина, командующего спейсером «Урал». — Советовать легко… Кстати, опер, включи канал на волне «сто семь», это любопытно.
Инк переключил каналы связи, и Ратибор услышал аккорды музыки, то хрустально-прозрачные, то грозно-торжественные, то маняще-зовущие, завораживающие душу и сердце…
— Что это? — прошептал командир «Перуна».
— По-видимому, эту мелодию передает Конструктор, он уже на подходе.
— Волшебство!..
— Шесть минут до подхода, — напомнил координатор по сообщениям машин наблюдателей, следующих за посланцем Конструктора. — Скорость остается прежней — почти световой!
— Так он врежется, чего доброго, точнехонько в Марс! — раздались голоса. — Первый, надо немедленно идти навстречу, попытаться атаковать и остановить.
Ратибор молчал, представляя, как у молодых пограничников «пальцы дрожат на гашетках», готовые освободить дикую и злую силу энергетического залпа. Командир «Перуна» развернул свое кокон-кресло и смотрел на него с нетерпением, ожидающе и взволнованно. Руки чесались, кровь кипела, и он жаждал действий.
— Отставить атаку, — произнес наконец Ратибор, преодолев приступ безволия, сковавшего горло льдом хрипоты. — Императив «щит»! Всем рассредоточиться над городами, население которых не эвакуировано. Ждать. Обеспечить силовое прикрытие городов. Огонь открывать только в случае прямой угрозы жизни экипажа. Как поняли?
Ответом была глубокая изумленная тишина. Драйвер-прима «Перуна» потряс головой, словно прогоняя наваждение, и отвернулся, вспомнив обязанности командира спейсера. Эфир донес только чей-то одинокий возглас: «Что он сказал?!» — и все. Остальные пограничники, привыкшие к дисциплине, молчали.
Через минуту заработала система координации сил по новому распоряжению оператора тревоги, спейсеры и «пакмаки» стали покидать строй и чертить пунктиры траекторий к своим объектам прикрытия. «Перун» двинулся в путь последним, направляясь к Викингтауну, одному из крупнейших городов Марса, располагавшемуся вблизи хребта Границы Насыщения — границы Великой Марсианской Котловины.
— Впереди посланца Конструктора идет рой чужан! — сообщил координатор. — Около полусотни единиц. Может быть, это проводники?
— Примарсианье? — вместо ответа произнес Ратибор.
— Чисто.
— Спасательному флоту отойти по вектору Земли и ждать. Действовать только по вызову.
— Принял, — отозвался командир спасателей.
Ратибор вывел на аппаратуру кресла канал прямого визуального наблюдения — передачи шли с зондов и разного рода станций в примарсианской зоне — и стал ждать, считая секунды, невольно сжимаясь и напрягая мышцы.
Первыми в поле зрения видеокамер показались корабли чужан — невиданные шипастые «бублики» и ни на что не похожие куски «ноздреватого теста» размером с гору. Они разом затормозили у границы атмосферы Марса и очень быстро, почти мгновенно, выстроились в фигуру, напоминающую ажурный параболоид. К ним тотчас же метнулся серый призрак, словно растекся в ленту дыма, за ним еще один и еще, пока их «букет» не выстроился за чашей чужан в такую же, но большую по размерам. А затем показался разведчик Конструктора — гигантское копье голубовато-зеленого света, состоящее из мириад вспыхивающих и гаснущих звездочек.
Ратибор сжал зубы, сдерживая восклицание; казалось, сейчас копье вонзится в Марс, и ничто его не спасет — ни мощные машины погранслужбы, ни чашевидная ловушка чужан и серых призраков. Но случилось неожиданное: нелепые с точки зрения аэродинамики, четко видимые конструкции чужан вдруг расплылись в прозрачно-пепельные тени, и Ратибору показалось, что пространство… растрескалось! Все видимое поле обзора покрылось ломаными светящимися линиями, сложившимися в узор трещин, который напоминал больше всего лопнувшую корку такыра. Впрочем, это были не линии и, конечно, не «трещины», а нечто вроде тонких световых стенок, разбивших пространство на отдельные ячейки и волокна. «Мыльная пена» — пришло на ум сравнение.
И все замерло, как в остановленном кадре: серые призраки, зонды землян, орбитальные станции и посланец Конструктора, словно застрявший в паутине. Длилось это состояние всего несколько мгновений, потом «мыльная пена» испарилась, тряхнув напоследок пространство так, что Марс отозвался серией землетрясений, все пришло в движение. Все — кроме копья Конструктора, на самом деле остановившегося в полумиллионе километров от «обкусанной» им когда-то планеты.
— Дьявольщина! — донесся хриплый голос Демина. — Они-таки его остановили!
В следующий миг «копье» собралось в шар, по сравнению с которым Марс выглядел пылинкой рядом с булыжником, потом шар этот растрескался и распался на груду отдельных светящихся блоков — тетраэдров, призм, кубов, октаэдров, каждый из которых по размерам немного уступал Марсу. По нервам людей, наблюдавших за пришельцем, пробежала щекочущая волна непривычных ощущений, перехвативших дыхание, вызвавших кое у кого сердечные приступы и ухудшение зрения. Пси-атака была неожиданной и острой, и если бы она продлилась еще несколько секунд, люди неминуемо погибли бы от шумовых наводок в нервных стволах, расстраивающих нервную систему до шокового состояния.
Волна спала, спазм отпустил горло, Ратибор вытер выступившие слезы и глубоко вздохнул.
— Все живы?
— Нормально, — отозвался Демин. — Но ощущение не из приятных.
— Пси-защиту на максимум! Задача та же — отражение прямого нападения и ни шагу в сторону.
— Правильно идешь, опер! — хмыкнул кто-то знакомым голосом.
Ратибор не сразу сообразил, что это голос Грехова.
Конгломерат геометрических фигур, в который превратился разведчик Конструктора, начал расползаться грудой камней — так это выглядело со стороны. Один из языков «осыпи» потянулся к Марсу, другие поплыли слева и справа, словно пытаясь охватить планету со всех сторон. Ожидание неприятных сюрпризов превратилось в пытку. Напряжение, охватившее людей, достигло максимума. Ратибор взмолился в душе, чтобы в рядах пограничников не оказалось ни малодушных, ни трусов, ни торопливых и нетерпеливых храбрецов.
Координатор переключил канал приема изображения с камеры на камеру, но везде было одно и то же: потоки и сгустки «обломков» правильной геометрической формы бродили в пространстве, заполнив примарсианскую зону, ухитряясь не сталкиваться друг с другом, но тем не менее успешно сбивая земные аппараты, станции и обезлюдевшие внеатмосферные заводы.
— Берестов, доложи свою оценку обстановки, — вдруг раздался спокойный бас Железовского; Ратибор даже оглянулся — показалось, что комиссар стоит где-то рядом, за спиной.
В нескольких словах передав новости, Ратибор снова замер, впитывая поступающую информацию и пытаясь угадать дальнейшие шаги Конструктора. Железовский выслушал его сообщение молча и не сказал в ответ ни слова одобрения, ни слова порицания, не дал ни одного совета. Просто ушел из эфира. Не запрашивали сведений и дежурные центра ГО на Земле, понимавшие, что изменить уже ничего нельзя и что оператор «полундры» в зоне Марса полностью принял ответственность за происходящее на себя.
Посланец Конструктора, превратившийся в скопление астероидов, продолжал расползаться во все стороны, бесцельно кружа вокруг Марса, рыская в поисках неведомо чего, создавая рои сложнейших конфигураций, облака, пояса, поля из твердых на вид блоков, словно состоящих из слюды и драгоценных камней. Создавалось впечатление, будто он не знает, что делать дальше.
На всех диапазонах царили странные звуки: скрежет подвижек горного льда, ломающихся айсбергов, сталкивающихся машин, грохочущего прибоя сменился ровным белым шумом, который забил чуть ли не все каналы связи, и лишь изредка в этом шуме всплывал обрывок какой-то мелодии или странные трехзвучия — три чистых, следующих друг за другом ноты ре-ля-соль.
Прошел час, второй — ничего не менялось в пространстве.
Пограничники устали от ожидания и начали вести тихие переговоры. Ратибор их не одергивал, он сам не прочь был поговорить с кем-нибудь о странном поведении пришельца. И тут в действие снова вмешались серые призраки и чужане.
Новый отряд роидов, вынырнувший из «струны» мгновенного перехода, собрался над колоссальным астероидным облаком Конструктора (или под ним, смотря откуда поглядеть), построился в ажурный конус, принял в себя дюжину серых призраков и внезапно… сжался в точку! Словно провалился внутрь самого себя, сколлапсировал. И тотчас же ближайшие блоки тела Конструктора устремились к этому месту, уменьшаясь на ходу. За ними другие блоки, фигуры и рои, и так далее и так далее, пока волна движения не распространилась на все гигантское облако, захватив даже Марс! Новая волна землетрясений пробежала по толстой коре древней планеты, меняя ее лик. Некоторые из городских куполов не выдержали встряски и рухнули, и лишь своевременная команда Ратибора, подвесившего над городами корабли погранслужбы, позволила тем вмешаться и предотвратить катастрофу. Без жертв обойтись не удалось, но в противном случае их было бы гораздо больше.
Облако «астероидов» продолжало неудержимо сжиматься, уменьшаться в размерах, сминаться, плавиться, извергать струи жемчужной пыли, испускать тонкие пучки света. Ошеломленные люди смотрели на эти метаморфозы с мистическим страхом, подспудно ожидая вспышки или взрыва, в результате которого исчезли бы не только Конструктор, но и увлекаемый жуткой силой притяжения Марс и, может быть, вся Солнечная система. Однако такая участь не устраивала, очевидно, и самого Конструктора, он наконец обрел самостоятельность, вспомнил, зачем сюда явился, и «напряг мышцы», останавливая сумасшедшее, спровоцированное чужанами сжатие.
Диаметр представителя Конструктора теперь не превышал сорока тысяч километров, хотя и этот «останец» был в семь раз больше Марса, а формой он стал напоминать плод каштана в колючей рубашке. Сквозь эту полупрозрачную оболочку можно было наблюдать кипение какой-то раскаленной субстанции, светящиеся спирали вихрей, вспыхивающие огни и гроздья всплывающих из глубин «каштана» черных шаров.
Серые призраки облетели гиганта кругом, собрались в группу и сгинули. За ними, посчитав задачу выполненной, исчезли оставшиеся корабли чужан.
Означало ли это, что опасность миновала? Люди этого не знали; никто их не предупреждал, отбоя тревоги не объявлял, советов не давал, молчал и Грехов, и пограничники продолжали в напряжении ждать развития событий, сжигая нервную массу в топках самоконтроля и выдержки. Ждали наблюдатели, ученые, оставшиеся на Марсе специалисты, спасатели. Ждали руководители ГО на Земле, члены Совета безопасности и Всемирного координационного совета. Ждали все люди на Земле и в Системе. Ждал Ратибор, отключив свои личные переживания и сосредоточившись на поиске вариантов выхода из ситуации.
Час истек, ничего не изменив в положении вещей.
А затем командир «Перуна» выслушал мысленный шепот своего корабельного инка и с недоумением посмотрел на Ратибора.
— К вам гость.
— Что? — не понял Ратибор. — Гость? Кто?
— В нашем отсеке метро задержан странный тип, назвался Анатолием Шубиным, хочет поговорить с вами.
Ратибор почувствовал, как неприятно отозвалась на сообщение интуиция. Шубин был К-мигрантом, и появление его на спейсере ничего хорошего не предвещало.
— Пропустите.
В зал в сопровождении парней из обоймы подстраховки вошел среднего роста плотный большеголовый человек с неподвижным равнодушным лицом. Отыскал глазами оператора тревоги, передал образ — палец, прижатый к губам, мысленно произнес:
— Прошу прощения за беспокойство. Я Шубин. Момент не совсем подходящий, но пробиться по связи к вам, а тем более к руководству ГО очень сложно, а дело не терпит отлагательства. У нас есть сведения, чем занимается группа под руководством председателя СЭКОНа Забавы Бояновой.
— Чем? — так же мысленно спросил Ратибор.
— Расчетами и строительством экспериментального образца «абсолютного зеркала».
— Зачем?
— Я думаю, вы знаете зачем: остановить Конструктора. Что может усилить его шок и привести к необратимым последствиям. Вы рискуете спровоцировать…
— Не теряйте времени на тривиальные пояснения. Где они работают?
— Этого мы пока не знаем, но узнаем.
— Кто входит в группу?
— Молодые физики, математики, фридманологи, инженеры, эфаналитики… Анастасия Демидова, например.
Ратибор встретил абсолютно спокойный взгляд Шубина; у К-мигранта действительно в глазах было не по одному, а по два зрачка.
— Спасибо, мы учтем. Как вы думаете, зачем Конструктор направил к Марсу разведчика? Или посла?
— Спросите у Грехова, — вслух ответил К-мигрант не вежливо, но и не грубо. — Может быть, для того, чтобы погрустить у колыбели? — Повернулся и вышел, не потеряв ни грана своей холодной невозмутимости.
— Что он хотел сказать? — прищурился командир «Перуна». Будучи интрасенсом, он уловил эхо пси-разговора, но смысла не понял. — При чем тут колыбель?
— Марс — колыбель Конструктора, — ответил Ратибор медленно; ответ вдруг родился во всей своей простоте и очевидности. — И он, наверное, просто захотел навестить свою родину.
— Ты прав наполовину, опер, — донесся тихий голос Габриэля Грехова, неизвестно каким образом вклинившегося в сеть «спрута». — Я снимаю свой контроль, действуй дальше сам.
И стало совсем тихо.
Только через шесть часов посол Конструктора перестал кружить вокруг Марса, водя его за собой на поводке притяжения, сопровождая свое кружение грохотом землетрясений и горных подвижек, сбив суточный ритм вращения, измучив людей ожиданием непредсказуемой беды. И наконец приступил к делу, то ли заранее рассчитанному, то ли рожденному в результате долгих раздумий или эмоциональных потрясений.
Сначала он разделился на две неравные части и некоторое время плыл по орбите в таком виде. Затем меньшая его часть потеряла блеск и прозрачность, потускнела, превратилась в расплавленную жидкую каплю диаметром около трех тысяч километров и стала формироваться в остывающий на глазах конус. Через час конус вылепился окончательно, остыл до багрового свечения, приобрел плотность каменной массы и вдруг двинулся к Марсу, постепенно ускоряя ход.
Первой реакцией Ратибора, утомленного сверхнапряжением и неизвестностью, было решение попытаться уничтожить приближавшуюся громаду на подходе к Марсу, но потом он проследил вектор движения конуса и остановил в горле готовый вырваться приказ.
— Чего ждем? — подал голос Демин. — Опоздаем с выпадом.
— Мы не пикадоры, — бросил Ратибор сквозь зубы, — а эта штука — не бык для корриды. Следите за финалом, по-моему, «обкусанной» планете возвращают съеденный бок.
Трехтысячекилометровый конус преодолел расстояние до Марса и, не замедляя движения, точно шар в лузу, воткнулся в воронку Великой Котловины. Удар был столь мощен, что Ратибору показалось — Марс не выдержал, раскололся, окутавшись чудовищными вихрями песка и пеленой пыли. Однако толстая кора планеты выдержала, хотя долго не утихала, колеблясь наподобие камертона, доразрушая все то, что строили люди и что не было еще разрушено. По краям влипшего в породы Марса конуса вспыхнула плохо видимая сквозь пыль белая полоска пламени. Содрогнулись горные страны, трещины разорвали колоссальные пики и вулканы, низвергли их в пропасти; новые и новые толчки возвели на месте великих каньонов свежие горные вершины, раскололи равнины на плиты, засыпали долины обломками, превратили уголки дикой всхолмленной местности в ровные площадки…
Пыль, поднятая внезапным ударом, осела через сутки, и взорам людей предстал изуродованный новым катаклизмом лик Марса. Конструктор вернул то, что когда-то взял для строительства своего тела. И снова разрушил все, что создали люди за сто лет до его нового пришествия.
Спасательные операции начались сразу же, как только произошло столкновение конуса с планетой, и жертв почти не было; пограничники и спасатели действовали молниеносно, да и идти на помощь им было недалеко — расчет Ратибора, когда он рассредоточил флот над городами, оправдался.
Посол Конструктора не стал ждать завершения своей «благородной» миссии, он повернул к патрону сразу после падения «заплаты» на место «укуса». Никто не гнался за ним, не спрашивал — зачем он это сделал. Ни у кого не возникло даже тени чувства мести, люди были ошеломлены, ошарашены, испуганы и восхищены одновременно, медленно приходили в себя, продолжая тем не менее свои прерванные дела и принимаясь за чистку примарсианской зоны от обломков своих космических сооружений, разбор завалов и восстановление городов на поверхности Марса, строительство временных поселков и монтаж энергостанций.
Ратибор стоял на гладком черном монолите и смотрел на странную остроконечную гору впереди, выраставшую из-за горизонта сверкающим ледяным пиком высотой в три с лишком десятка километров. Черное вещество под ногами практически не отражало свет, и казалось, что не стоишь, а висишь над пустотой, над внезапно распахнувшейся космической бездной. Иллюзия не пропадала, даже если человек пробовал монолит рукой или шагал по нему, ощущая неподатливую твердь. Это была «заплата», закупорившая Великую Марсианскую Котловину, которую создал когда-то в теле Марса Конструктор. Физики еще только приступили к исследованию вещества «заплаты», и «спрут» не мог оперировать достоверными данными. Единственное, что стало известно с достаточной точностью, — масса «заплаты» оказалась больше массы «откушенного» куска, и сила тяжести в районе бывшего Великого кратера теперь чуть ли не в два раза превышала природное тяготение Марса.
Ратибор машинально топнул ногой, чтобы убедиться в реальности существующей под ногами опоры, и оглянулся: черная равнина, гладкая как стекло и в то же время совершенно не бликующая, не дающая глазу никакой визуальной информации, уходила за горизонт, и потому казалось, что человек висит головой вниз к центру полого шара с едва светящимися фиолетово-синими стенками, шара, имеющего открытый выход в космос. Портила это впечатление только сверкающая гора на другом краю горизонта, похожая на ровно отрезанный кусок льда. Торчала она точно в центре «заплаты», и быстрые на клички исследователи уже окрестили ее Ручкой Крышки, но Ратибору не надо было копаться в памяти, чтобы найти аналог этому пейзажу, он сразу узнал, на что похожа форма «заплаты»: именно таким рождался и рос на Марсе Прожорливый Младенец-Конструктор.
— Пошел полевой контроль, — донесся сквозь тихий говор оперативного эфира голос координатора. — ЭМ-диапазон в пределах нормы, но радиационный фон выше естественного природного на два порядка. Рекомендую всем работающим на «Крышке» заклеиться в защиту. Предельное время нахождения без последствий в указанной зоне — полчаса.
— Оформить распоряжение, — очнулся Ратибор. — Включить в глоб-контроль меры по обнаружению монополей и кварковых кластеров, и до тех пор, пока Примарсианье не будет очищено от «шлаков» Конструктора, движение не открывать.
— Принято к исполнению, — ответил координатор.
Не оглядываясь, Ратибор поспешил к стоящему («висящему») неподалеку драккару. Дежурство погранфлота у «залатанной» планеты, как отныне стали называть Марс, перешло из чудовищной по нервному напряжению и ответственности формы тревоги в спокойную стадию, и Ратибор без сожаления снял с себя полномочия оператора. Не отдохнув и минуты, он появился в зале спейсера «Клондайк», будто вернулся из обычного профилактического рейда по «злачным местам» Солнечной системы.
Железовский, прибывший на спейсер чуть раньше, встретил его взглядом исподлобья и кивнул на свободное кресло; он всегда был скуп на похвалы, давая подчиненным понять, что иного от них не ждал. Только дежуривший с комиссаром Баренц потихоньку показал безопаснику большой палец.
По залу бродили знакомые звуки: грохот движения горных ледников, гулкие удары растрескивающихся от столкновений айсбергов, металлический скрежет сталкивающихся машин, гул прибоя. Этот шум внезапно сменялся музыкальными аккордами, странными, вызывающими ассоциации неумелого робкого прикосновения к музыкальным инструментам. Впечатление было такое, будто кто-то учился играть на скрипке, пианино, саксофоне и флейте… одновременно!
— Это его музыка, — пояснил Баренц, уловив недоумение Берестова. — Не Конструктора — посла. А вот передача самого хозяина.
В зал хлынула чистая, светлая, волшебная музыка, способная заставить плакать и смеяться любого человека — в зависимости от его состояния, слушать ее можно было вечно…
Тишина в зале не сразу привела Ратибора в чувство, он продолжал переживать музыку, вызывающую в мозгу плывущие сказочные видения, и хотел слушать еще и еще.
— Установки «ничейной полосы» на готовности, — пришло сообщение дежурного инка. — По решению Совета безопасности пассажирское космоплавание по Системе полностью прекращается двадцать второго июня в шесть часов по среднесолнечному.
— Время подхода Конструктора к полосе? — спросил Железовский.
— Сутки.
Баренц и Ратибор переглянулись.
— Что полевой контроль? — спросил Ратибор вполголоса.
— Кварковые струи и «карманы» монополей продолжают появляться в основном кильватере, по Системе они не разбрызгиваются. — Баренц перешел на мысленный диалог. — Однако нервы у ребят на тральщиках гудят как провода.
— У ксенологов ничего?
— На все их попытки Конструктор отвечает музыкой, ты ее слышал, адекватного ответа нет. Если верить информации Грехова, пресапиенс все еще в шоке и нас не слышит. Может быть, принципиально непознаваемые явления все-таки существуют и Конструктор — одно из них? Где ты видел проконсула в последний раз? Нужен его совет. Если через сутки Конструктор не остановится, мы будем вынуждены включить все смонтированные вакуум-резонаторы в «ничейной полосе«.
— Он против этой идеи, — угрюмо ответил Ратибор, обращаясь прежде всего к Железовскому: тот слышал разговор, но не реагировал. — Правда, мне кажется, Габриэль не очень-то обеспокоен, иначе уже действовал бы. А если наши энергетические выпады для Конструктора — что щекотка для Геракла?
Железовский фыркнул, покосившись на разговаривающих. Баренц улыбнулся, покачал головой:
— Геракл, боящийся щекотки, — нонсенс. Видит бог, я тоже против мира с позиций силы, но я не вижу выхода.
— Выход есть, — с тем же угрюмым спокойствием возразил Ратибор. — Вы сами сформулировали его с Греховым: милосердие! «Добрость», как выразились чужане. Просто и изящно, как и все великое… и почти невыполнимое для человечества в целом. Наверное, действительно выход для нас всех в создавшемся положении — ожидание. Вместо того чтобы осуждать Конструктора, упрекать и ненавидеть, надо просто попытаться понять его, представить, почему он поступает так, а не иначе, может быть, тогда и наступит прозрение?
— Ты еще скажи, что Конструктор — посланец бога, если не сам бог, и ниспослан человечеству в качестве кары за прошлые прегрешения, — прозвучал по каналу «спрута» чей-то злой голос.
— Кто это сказал? — поинтересовался Железовский.
— Кобра погранслужбы Грие, — бесстрастно ответил координатор.
Баренц снял на секунду эмкан связи:
— Это друг Тршеблицкого, не надо его трогать, парень переживает, а оперативник он хороший.
Железовский некоторое время раздумывал, потом отсоединил себя от кресла и поманил Ратибора:
— Пошли поговорим без свидетелей.
Но выйти из зала спейсера не успели. Навстречу из коридора вышли двое в серо-голубых кокосах погранслужбы. К-мигранты Анатолий Шубин и Патрик Ловер. Несколько мгновений длилась немая сцена, в памяти безопасников еще свежи были воспоминания былых схваток с этими «представителями бога» в Солнечной системе. Потом Ловер шагнул вперед и произнес безо всякого выражения:
— Сеть связи «спрута» нам неподконтрольна, поэтому мы вынуждены беспокоить вас визуально. Нами получена информация о местонахождении группы Бояновой и о роде ее деятельности.
Железовский покосился на Ратибора, напрягшегося, как перед прыжком.
— Продолжайте.
— Учеными группы решена проблема «абсолютного зеркала», и в настоящее время они — инженеры, механики, монтажники и эфаналитики — заняты строительством экспериментального образца.
В зале после этих слов наступила тишина, которую спустя несколько секунд нарушил комиссар-два:
— Данные проверены?
Напарник Ловера сунул руку в карман (Ратибор напружинился, готовый и в самом деле прыгнуть на него), достал пуговку видеокассеты и протянул Железовскому:
— Здесь весь путь нашего поиска от расчетов до физической реализации, а также координаты базы. Группа использует в качестве базового «гиппо» древнюю станцию болидного патруля и материально, энергетически и транспортно независима.
Железовский взял видеокассету и стремительно вернулся к креслу, бросил кассету в открывшийся на ручке кресла пенал приемника. Оперативный виом воспроизвел ВЦ Академии наук, работающих в кокон-креслах К-мигрантов, но комиссар не стал смотреть всю запись, в бешеном темпе прогнал ее за минуту и остановил кассету, лишь когда в виоме появилось розовое светящееся пятно в перекрестье визирных меток: в данном районе пространства находилось нечто закапсулированное силовым полем и поэтому практически невидимое глазу, но не аппаратуре.
Железовский побарабанил пальцами по спинке кресла, выключил проектор и молча проследовал к выходу из зала.
— Что вы собираетесь делать? — остановил его Шубин.
— Это моя забота, — глухо ответил комиссар.
— Ошибаетесь. Конструктор подойдет к станции не позже чем через час, и если там включат установку «абсолютного зеркала»… Если вы сейчас же не примете меры, то их примем мы…
К-мигрант не договорил — Железовский схватил его за пояс и бросил к стене так быстро, что тот не успел среагировать. Пролетев по воздуху метров семь, Ловер грохнулся о стену и буквально сплющился от удара, оплыл на пол желеобразной массой, еще раз наглядно проиллюстрировав значение слова «нелюдь». Второй К-мигрант, Шубин, бросился к Железовскому и нарвался на тот же прием (движение комиссара невозможно было зафиксировать глазом, а тем более отразить). С той же силой врезавшись в стену рядом с Ловером, тело Шубина тоже деформировалось, хотя и в меньшей степени, однако через мгновение оба они были на ногах и ответили мощным шумовым пси-ударом, от которого Ратибор едва успел закрыться, хотя в голове загудело, как от удара дубиной.
— Аристарх, — негромко прозвучал в тишине зала голос Баренца, — успокойся, Аристарх.
Железовский, глыбой нависший над К-мигрантами, медленно повернул голову к председателю Совета безопасности, и Ратибор содрогнулся, увидев белые от ненависти, беспощадные, бешеные глаза Аристарха.
— Убирайтесь, — так же тихо продолжал Баренц, обращаясь к гостям. — Мы примем все необходимые меры.
К-мигранты молча повернулись, равнодушные к нюансам разговора и эмоциям людей, исчезли в коридоре.
Глаза Железовского погасли. Пробормотав: «Прошу прощения», он, сгорбившись, последовал за гостями. И только теперь Ратибор понял, насколько велик груз усталости комиссара, если железный «роденовский мыслитель», не терявший самообладания ни при каких обстоятельствах, не сумел сдержаться.
А через минуту в зал ворвался Габриэль Грехов, соединявший лед и пламя, мысль и действие, точный расчет и безумие риска.
— Где он?
— Вы о ком? — Баренц повернул к нему кресло.
— Где комиссар?
— Направляется в транспортный отсек, — ответил Мартин, инк спейсера, являющийся, по сути, настоящим хозяином корабля.
— Черт! Мы действуем лучше, нежели мыслим[110]. Остановите его!
— А в чем дело?
— Она же убьет его!
— Кто?! — Баренц еще ничего не понял, зато понял Ратибор.
— Вы говорите о Забаве? Думаете, он направится туда?
— Да не думаю, — с досадой отмахнулся Грехов. — Они уже включили свое «абсолютное зеркало», хотя оно и не абсолютно. Если Аристарх, не ведая, что оно включено, врежется в него…
Ратибор выбежал из зала, зная, что делать дальше. В запасе у него оставалось две-три минуты.
Он успел в последний момент, когда люк в корме дежурного «пакмака» готов был встать на место. Нырнул в уменьшающуюся щель и через несколько секунд вынырнул в ребристой гондоле рубки с двумя кокон-креслами. Перед креслом драйвер-примы уже пульсировал голубой лучик света — сигнал готовности инка и аппаратуры к действию. Железовский, собиравшийся сесть в кресло, оглянулся на «звук мысли», который ворвался в рубку раньше Берестова; смотрел тяжело, склонив голову набок.
— Берестов? Чего тебе?
— Не делайте этого шага, Аристарх. Я понимаю, чем он вызван, однако…
— Вряд ли понимаешь. Что еще?
Плита люка сзади Ратибора бесшумно закупорила выход.
— Надо поискать другой путь… иной выход…
— Нет времени, у нас всего час, даже меньше. Если у тебя больше нет предложений, уходи.
Стена гондолы беззвучно лопнула, открывая выход.
Ратибор покачал головой, шагнул вперед, протягивая руку между креслом и плечом комиссара.
— Аристарх, меня послал Грехов… которому я все-таки верю… не знаю почему. Он… не советует вам идти к базе, это… верная гибель.
У Железовского шевельнулись желваки, глаза вспыхнули угрожающим блеском. Сократились чудовищные, проступающие даже сквозь ткань кокоса мышцы, рука поднялась вверх и встретила руку Ратибора. Напрягся и безопасник; темная, слепая, грозная сила поднялась в нем, как вода в док сквозь открывшиеся шлюзы. И все же Аристарх был сильнее: медленно, но без остановок и рывков, как гидравлический поршень, его рука оттеснила руку Ратибора.
— Иди, сынок. — Железовский погасил свечение кожи на лице. — Делай свое дело и оставь мне мое.
— Вы погибнете…
— Она снимет «зеркало».
Комиссар сел в кресло, положил тяжелые руки на подлокотники, из которых выползли серебристые язычки датчиков контроля состояния, прижались к бедрам, животу, груди. На голову надвинулась блестящая сетка-еж эмкана.
— Уходи!
Вместо ответа Ратибор повернулся и сел в соседнее кресло, запеленавшее его, как и комиссара до него.
— Вперед!
— Уходи, я сказал!
— Там Настя, Аристарх.
Железовский мгновение смотрел на него хмуро, недоверчиво, пристально, потом молча отвернулся.
Плита люка встала на место, превратив стену в единый монолит, свет в рубке погас. Включился канал связи с инком спейсера, прозрели «экраны» — включились видеокамеры «пакмака», передающие сигналы напрямую в мозг пилотам.
— Ноль! — шепотом отдалось в ушах.
Ушли вниз, исчезли стены ангара, распахнулась необъятная «пещера» космоса, своды которой искрились алмазной пылью звездных скоплений. Справа вынырнула яркая желтая звезда — Солнце. Сквозь переклик автоматов и скороговорку технического сопровождения в уши пробился голос Баренца:
— Аристарх, на вызовы станция не отвечает. Предлагаю таран автоматами или беспилотными модулями, может быть, они опомнятся?
Железовский молчал. Отсчет продолжался, «пакмак» готовился к переходу на «струну», выводящую корабль в район станции с установкой «абсолютного зеркала». Вместо комиссара ответил Ратибор:
— Разберемся на месте.
— Что?! — В голосе Баренца прозвучало изумление. — Кто это говорит? Аристарх, ты не один? Где Берестов?
— Все в порядке, Ярополк, — сказал Ратибор. — Давайте «коридор», времени в обрез. Габриэль… еще не ушел?
— Стартует следом.
— Я слушаю тебя, опер.
Ратибор представил, как Грехов улыбается, проглотил горький ком в горле. Ответная фраза прозвучала сухо и резко:
— Ничего уже не надо.
Железовский покачал головой, и в это время «пакмак» начал кенгуру. Свет перед глазами Ратибора собрался в точку, проколол голову, вошел в каждую клетку тела и обжег пятки так, что показалось, будто они задымились. Мягкий толчок в сердце, вызвавший его сбой, утихающее болезненное ощущение внутри желудка — и голос инка в голове:
— Кенгуру по координатам в пределах нормального разброса. Объект впереди в пределах радарной видимости. Судя по ответному эху, станция закрыта полем, на сигналы не отвечает.
— Продолжай вызывать, они должны нас если не слышать, то хотя бы видеть. Скорость сто, подходи в лоб.
— А если они нас не слышат и не видят?
— Узнаем, когда подойдем вплотную.
Инк «пакмака» включил разгон.
— Остановитесь, Аристарх, — послышался тихий голос Грехова; его драккар вышел вслед за кораблем Железовского с точностью до километра. — Они закуклились не обычным полем, экраном «абсолютного зеркала». Вы не сможете приблизиться к станции и останетесь ли живы… я не знаю. Через двадцать минут здесь будет Конструктор, уходите.
— Мы успеем.
— Не упрямься, Аристарх, — присоединился к проконсулу встревоженный Баренц. — Если вы не попадете в станцию, столкнетесь с Конструктором.
— Но прежде он столкнется с «зеркалом», и допускать этого нельзя. Оставьте ненужные словоизвержения, други.
Баренц умолк, как и Грехов.
Станция приближалась, хотя увидеть ее можно было только радарным зрением, да и не ее, собственно, а силовую оболочку, которой она была окружена. Оболочка имела форму бабочки: километровое продолговатое тело, от которого отходили два гигантских, не просматриваемых радарами, зеленовато светящихся перепончатых крыла — экраны «абсолютного зеркала».
Когда до «бабочки» осталась всего одна минута полета, в рубке «пакмака» прозвучал невыразительный голос Забавы Бояновой:
— Аристарх, поворачивай, мы нашли решение и не отступим. Если Конструктора наше «зеркало» не остановит, его не остановит ничто.
— Пропусти меня, — сказал Железовский. — Я хочу быть с вами.
— Это невозможно.
— Со мной Берестов, Забава. Впусти нас.
Ратибору послышался чей-то тихий вскрик, после которого наступила звонкая оглушающая тишина. Все разговоры в эфире разом смолкли, будто перестала работать связь.
— Поворачивайте, Аристарх, — снова проговорила Боянова после паузы; голос у нее был надломленный, хриплый. — Мне контролеры не нужны. Пора умных разговоров прошла, наступила пора действий. И прошу вспомнить, что за нашими спинами Земля…
— Вы же убьете их, амазонка! — вклинился в диалог угрюмо-рассерженный Грехов. — Или вам необходимо добиться цели любой ценой? Какие чувства затмили ваш разум?!
— Что вы знаете о чувствах, проконсул? И о моей цели тоже? Какое вам дело до Земли и людей, ее населяющих? Может быть, наконец скажете, чего добиваетесь вы?
— Забава, — прогремел голос Баренца, — с каких пор ты стала обладать монополией на истину? И на чужую жизнь?! Выключи поле!
До столкновения с коконом поля вокруг станции оставались секунды, Ратибор посмотрел на Железовского и встретил его ответный взгляд, в котором сомнение боролось с решимостью и мучительной болью: комиссар думал не о себе и скорее всего даже не о спутнике, он думал об удивительной женщине, решившейся на жестокий шаг ради спасения — она была абсолютно уверена в этом — ради спасения других людей.
И в это мгновение раздался чей-то близкий рыдающий крик:
— Ратибор, я снимаю поле, быстрее!
«Бабочка» «абсолютного зеркала», мигнув, исчезла, обнажив двухсотметровый цилиндр станции болидного патруля. «Пакмак» метнулся к нему и вспыхнул электрической короной аварийного торможения, погасив свою скорость только у горла раскрывшейся причальной шахты…
Ворвавшийся вслед за комиссаром в пост управления станцией Грехов увидел немую сцену: в окружении смущенных молодых парней две женщины, Настя Демидова и Забава Боянова, плакали на груди у Ратибора и Железовского. Однако у Габриэля не оставалось времени на выяснение причин слез, Конструктор был близко, следовало убрать станцию с его пути.
Кто-то из парней попытался остановить Грехова у кресла, но встретил его взгляд и, вздрогнув, отступил.
Станция тяжеловесно развернулась и, наращивая скорость, устремилась прочь из этого района, к которому неумолимо приближался Конструктор, сопровождаемый группами роидов, серых призраков и флотом погранслужбы.
Забава перестала плакать, в сопровождении Железовского вышла из помещения поста. Оставшиеся в посту переглянулись, не зная, что делать дальше, стесняясь смотреть на Ратибора и Грехова.
Но Аристарх через минуту вернулся, нежно погладил по спине Настю, все еще прятавшую лицо на груди Ратибора, однако обратился не к ней, а к толпе:
— Кто из вас Гонза Данеш?
Из группы молодых выступил невысокий голубоглазый юноша с нежным пушком на щеках, виновато улыбнулся.
— Неужели вы до сих пор не поняли, к чему могло привести столкновение Конструктора с вашим «зеркалом»?
Юноша залился румянцем, у него даже уши вспыхнули.
— Не ругайте его, Аристарх, — неожиданно вмешался Грехов. — Он талантливый физик и смог решить проблему «перевертыша» чужан практически один.
— Это не освобождает его от ответственности за последствия его открытия.
— Парень работал по заданию председателя СЭКОНа. — Грехов вылез из кресла, глядя на окно центрального виома, в котором появился оранжевый сосуд, наполненный светящейся зернистой икрой, — Конструктор. — Что снимает с него все обвинения в превышении полномочий. — Он повернулся к Железовскому. — Отговорить Совет безопасности не применять ваши излучатели в поясе астероидов я не могу, но предупредить считаю долгом: как только Конструктор пройдет эту зону вакуум-резонаторов, на Земле вспыхнет паника, подготовьтесь к этому заранее. И еще: «Общество по спасению Конструктора» формирует отряд добровольцев, который вылетит с Земли навстречу пресапиенсу с «миссией доброй воли». Они попытаются проникнуть внутрь Конструктора, и работы у вас прибавится. Думайте, что можно и нужно сделать. Я ухожу и вряд ли смогу помочь вам в дальнейшем.
Грехов помолчал, по очереди оглядев лица Аристарха, Ратибора и Насти, смотревшей на него, широко открыв глаза, в которых все еще стояли слезы.
— А может быть, еще и увидимся. Вспоминайте меня.
Проконсул усмешливо подмигнул Ратибору, повернулся и словно растаял в воздухе, только ветер прошелестел по залу.
Через несколько секунд драккар Грехова отстыковался от станции и метнулся в ночь, моментально исчезнув из поля зрения ее локаторов.
— Забава теперь меня возненавидит, — прошептала Настя на ухо Ратибору, хотя думала о другом.
Железовский услышал шепот.
— Нет, девочка, все правильно. Каждый из нас способен ошибаться, даже самые «непогрешимые» руководители, ошибается и Забава. — Железовский вдруг усмехнулся. — Если бы ты не опередила ее, она сама выключила бы поле.
Брови у Насти поднялись.
— Вы думаете, что она?..
— Уверен. Неужели ты считаешь, что Забава не смогла бы тебе помешать?
Анастасия растерянно посмотрела на Ратибора, стоявшего с ничего не выражавшим лицом, будто разговор его не касался, потом снова на Железовского.
— Не знаю… наверное, могла…
— Зато я знаю. — Комиссар кивнул всем присутствующим и двинулся к выходу.
— Мне с вами? — мысленно спросил его Ратибор.
— Побудь с Настей, пусть успокоится. Через два часа встретимся в Центре-I на Земле.
Связь «спрута» принесла три длинные ноты: ре-ми-соль — сигнал общего внимания, затем раздался незнакомый гортанный голос, пересыпанный свистящими обертонами:
— Дивно гремит Бог гласом своим, делает дела великие, для вас непостижимые[111].
Голос исчез в нарастающем хрипе, со щелчком наступила тишина.
— Кто это сказал? — опомнился Железовский, застыв у выхода из помещения, где застала его странная передача.
— Обладатель сообщения не идентифицируется, — после паузы ответил координатор «спрута». — Передача не пеленгуется, сигнал возник в системе связи спонтанно.
— Может быть, это чужане шутят? — предположил далекий Баренц. — Или К-мигранты?
— А если сам Конструктор?
— Вряд ли, если бы он способен был так шутить, мне бы давно установили с ним прямой контакт.
— В таком случае задание лингвистам и ксенопсихологам: срочно разобраться в послании и дать рекомендации.
Аристарх вскинул руку, прощаясь, шагнул за порог, исчез.
— Идем, — разжал губы Ратибор, беря Настю под руку.
— Куда?
— На Землю. Габриэль, наверное, прав, все сейчас решается там, даже судьба Конструктора, хотя представить это трудно. Интересно, что он хотел сказать своим «мы не встретимся»?
Анастасия вздрогнула, хотела что-то сказать, но передумала, а Ратибор был занят своими мыслями, и поэтому мысль девушки прочитать не смог.
За три часа до подхода Конструктора к поясу вакуум-резонаторов стало известно, что из Систем исчезли все чужане. Не только их чудовищные «корабли», за исключением одной «морской раковины», но и отдельные рои и особи. За ними ушли из-под наблюдения и серые призраки.
Безопасники восприняли это бегство как предупреждение очередного и, может быть, последнего катаклизма и срочно созвали совет для решения одной-единственной проблемы: что делать? Дискуссия длилась долго — почти пять часов, а потом дискутировать стало некогда, Конструктор подходил к границам «ничейной зоны», за которыми его ждали изготовившиеся к бою установки вакуум-резонансных излучателей.
Ратибор не участвовал в совещании, он сопровождал Настю домой.
Они избрали окружной путь — через метро тревожной линии попали сначала на спейсер «Клондайк», стерегущий Землю в составе второго погранфлота на расстоянии в миллион километров от нее. Земля отсюда виделась голубоватым пятнышком света, и Анастасия невольно прошептала:
— Господи, какая она маленькая!..
Ратибор не ответил. Ему было холодно и одиноко, несмотря на близость любимой женщины, потому что за ее пережитыми страхом и болью прятались неуверенность и смятение, рожденные тревогой за судьбу Габриэля Грехова, и факт этот не подлежал сомнению. Что он означал для него лично, Ратибор анализировать не хотел, но тщательно скрывал от девушки свое настроение и мысли. Она же, занятая своими переживаниями, скорее всего воспринимала его ровное поведение как нечто само собой разумеющееся, хотя и мало соответствующее обстановке.
Линия метро «Конунга» вынесла их на Луну, в парк Геограда, откуда они перепрыгнули в Новосибирск. И первое, что поразило обоих, — большие группы людей, молча вслушивающихся в речи ораторов, молодых и старых, мужчин и женщин, одинаковых в своем стремлении донести до слушателей свои мысли и переживания. Это были не только члены Всемирного координационного совета, психологи и социологи Академии наук, но и лидеры неформальных и общественных организаций, писатели, известные деятели искусств, актеры, художники и просто люди, почувствовавшие ответственность за жизнь на Земле, как за свою собственную. Видимо, слова Баренца и Грехова, прозвучавшие в передаче всемирного информвидения, не пропали даром. Зерна сомнения в правильности курса «защиты до последнего патрона», посеянные в благодатную почву, взошли и уже давали плоды: люди начали думать, взвешивать свои действия и чувства, и все меньше оставалось таких, кто на появление К-гостей отвечал пальбой или криком страха.
По дороге к дому почти не разговаривали. Настя перестала дрожать и шла задумчиво-рассеянная, опираясь на твердую руку Берестова. На широте Новосибирска стоял полдень, солнечный и тихий, воздух был напоен ароматами начала лета, природа звала отдохнуть, и не хотелось думать ни о чем зловещем, и только лица попадавшихся на пути прохожих заставляли сердце биться в прежнем ритме заботы и тревоги.
Ратибор не стал заходить к Анастасии, а она не стала его приглашать. Оба все понимали без слов.
— Берегись, опер, — тихо сказала девушка на прощание, не отвечая на его поцелуй, — еще не все закончено… и нет уверенности ни в чем. Обещай мне выполнить одну просьбу.
Ратибор посмотрел ей в глаза, пытаясь понять, чего она хочет, сказал медленно, как Железовский:
— Обещаю.
— Найди Габриэля… где хочешь, но найди. И передай… — Она подумала. — Передай ему, что он ошибается, он — не изгой, ты понял?
— Я понял. — Губы едва двигались, и разжимать их приходилось силой. — Он не изгой. Прощай. — Он повернулся, чтобы уйти, но Анастасия задержала его, положив руку на плечо, повернула лицом к себе.
— Не делай далеко идущих выводов, опер. Может быть, Габриэль на самом деле — дитя вечности, как он однажды выразился, но это мы превратили его в хомозавра, которому не место среди людей. Он одинок сто лет! Одинок, как… Конструктор, а одиночество — худшая из мук не только для любого из нас, но и для него тоже.
Ратибор принудил себя улыбнуться.
— Почти по Маркесу — сто лет одиночества[112].
— Господи, как вы не похожи! — вырвалось у Анастасии. — Иди, Ратибор… и возвращайся.
Ратибор поцеловал ее в ладонь и пошел через лужайку перед домом к оставленному пинассу. Время, отпущенное ему комиссаром, кончалось, и он был почти рад, что прощание оказалось коротким. Буря в душе улеглась, сменившись холодной решимостью и трезвой оценкой своего положения. Настя просила найти Габриэля, он согласился. Она сказала: не делай выводов, — он не стал их делать. Остался пустяк — найти проконсула и выяснить, почему он «дитя вечности», почему он не изгой и что собирается делать дальше.
Забава Боянова пришла к ней в половине десятого, когда по общеинформационной программе новостей «Время» передавали сообщение о заседании Совета безопасности и о реакции Конструктора на решение не применять излучатели квагмы в зоне пояса астероидов.
Настя, одетая в пушистый, подчеркивающий ее стройность халат, молча отступила в сторону, приглашая нежданную гостью в гостиную. Забава, уже коротко подстриженная, еще более похожая на мальчика, тонкая, загорелая, так же молча передала ей сумку с бутылкой шампанского «Амброзия».
Они сели в удобные кресла, выбрав по вкусу форму, и дослушали передачу. Последним по данной теме выступал комиссар-два отдела безопасности Железовский, и Забава даже подалась вперед, будто хотела дотронуться до него. Заметив взгляд Анастасии, председатель СЭКОНа вздохнула, расслабляясь, и грустно улыбнулась:
— Ничего не попишешь, я люблю его.
«Я думаю, мы не ошиблись, «разминировав» «ничейную полосу», — говорил Железовский своим глубоким, потрясающим басом. — Давно пора было сломать стереотипы «священной защиты очага», применяемые нами везде, где ситуация неформальна. Защита отечества — это мера выживания, но она необходима лишь в том случае, когда к нам идут с мечом! А если это просто усталый путник стучится в двери? Странник, заболевший в пути, гость? Задумывались ли вы, почему Конструктор «подремонтировал» Марс? Ведь никто его не просил, он сделал это сам, по своей воле, сообразуясь со своими законами и нормами этики и морали, которые в данном случае оказались почти равными нашим. Значит, взаимопонимание все-таки возможно?»
— Он не прав, — тихо сказала Забава, блестя покрасневшими глазами, — и все же я люблю его. Если все закончится благополучно, он уйдет из отдела. У него хороший дублер — твой Берестов. — Она помолчала. — Никогда не думала, что ты решишься атаковать компьютер, чтобы тот выключил поле.
— Я тоже не думала, — призналась Настя, зябко вздрагивая. — Вы не сердитесь?
Забава покачала головой.
— За что? Нет, конечно, не сержусь, все правильно, девочка, за любовь надо драться серьезно, а Ратибор достоин глубокого чувства. Ты любишь его?
Настя кивнула с едва заметной заминкой. Баянова внимательно вгляделась в нее, нахмурилась.
— Что, есть еще претендент? Грехов?
Хозяйка опустила голову, проговорила глухо:
— Нет, здесь другое… я знаю Габриэля уже десять лет… наверное, он любит меня… и он одинок.
Боянова покачала головой.
— И ты до сих пор не выбрала?
— Выбрала. — Не поднимая головы, Настя встала и вышла из комнаты, вернулась через несколько минут с бокалами, открыла шампанское.
Женщины подняли полные бокалы с искрящейся рубиновой влагой.
— За них, — коротко сказала Боянова.
«Конструктор заставил нас пересмотреть шкалу ценностных ориентаций, — заканчивал свою речь Железовский, — разбудил фантазию, заставил искать свежий «взгляд из пещеры собственных представлений» на мир, и мы открыли новые пейзажи дивной красоты и оценили картины, полные пещерного ужаса. Да, человечество — это сложнейший механизм, исключающий управление из единого центра, хотя и поддающийся общественному контролю, но история хранит примеры, когда оно вынуждено было действовать как единый организм, чтобы выжить! Я рад, что мы поняли наконец: появление Конструктора — это именно такой случай и что выжить можно, лишь объединив души!»
В углу комнаты вдруг шевельнулся полумрак, сформировался в кисейное дышащее облачко с мелкими искрами внутри. Чем-то это облачко напоминало фигуру Конструктора.
— К-гость! — тихо воскликнула Настя, глядя то на облачко, то на Забаву; она помнила реакцию Бояновой на появление «призраков».
Забава оглянулась, прищурясь, окинула взглядом «скулящее» в пси-диапазоне «привидение», и под ее взглядом облачко превратилось вдруг в голого ребенка, похожего на Железовского. Ребенок сучил ножками, пускал пузыри и улыбался…
— Хочу ребенка, — почти беззвучно прошептала Забава, застыв в кресле. Лицо ее разгладилось, смягчилось, потеряло твердость и буквально засветилось от нежности. Но длилось это недолго. Забава вдруг заметила, что по щеке Насти поползла слеза. Поставив бокал на пластинку столика без ножек, она махнула рукой «привидению»: изыди, сатана! (К-гость исчез) — и пересела к Насте ближе, обняла за плечи.
— Кажется, у нас не все в порядке с внутренним эго. А еще называем себя сильными женщинами. Хочется разорваться надвое?
Настя кивнула и, всхлипнув, заревела в голос. Забава прижала ее голову к груди, с удивлением заметив, что плачет тоже…
Зал земного центра ГО был полон людей, стоявших парами и группами по три-пять человек. Центральный виом показывал уже несколько приевшуюся картину — пульсирующий алыми, оранжевыми и желтыми огнями овал Конструктора в окружении плывущих по спирали вокруг него россыпей зеленых и голубых звездочек, составляющих ровные геометрические фигуры-созвездия — треугольники, квадраты, пятиугольные сетки, — это шли корабли земного флота.
На панелях оперативного обмена информацией чуть ниже поля виома творилось тихое светопреставление: вспыхивали и гасли сотни и тысячи цифр, знаков, символов, ползли строки сообщений, запросов, ответов, команд, формул, извивались кривые графиков, плавно изменялись линии схем и чертежей, проступали сквозь черноту цветные картинки топологических расчетов и бледнели, пропадая, загорались красивейшие «цветы» вариаций вакуумных состояний.
Ратибор наметанным глазом выделил интересующие его сведения: атаки конвоев — связок чужан с серыми призраками — на Конструктора прекратились, в Системе теперь остались считаные единицы тех и других. Кроме того, перераспределение масс в Солнечной системе продолжалось, хотя и медленнее, чем прежде, из-за того, что Конструктор на три порядка уменьшил свою массу, но восстановить прежний порядок было уже невозможно, и даже ремонт Конструктором Марса не мог возродить его первозданной естественности.
— Вот когда пригодился бы Т-конус, — сказал стоящий впереди долговязый юнец в роскошном серебристом кокосе службы общественного контроля. — Надо предложить Совету перенести его к Земле.
— Вряд ли это осуществимо, — пробурчал его собеседник, мощный старикан с гривой выгоревших и седых волос. — Т-конус — не игрушка, это махина массой в миллионы тонн!
— Ухлопали столько средств на его монтаж, и без толку.
— Ну, не совсем без толку, он будет использован в качестве экспериментального полигона К-физиков… если человечество уцелеет. Только и он вряд ли помог бы. Конструктор — не комета, не сгусток пыли и щебня, он — разумное существо, и ловить его Т-конусом не одно и то же, что ловить сачком шмеля.
— Но ведь он нас не понимает, не говорит ли это о его ограниченном интеллектуальном потенциале?
— Говорят, он болен… А если и нет? Он не понимает нас, но и мы не понимаем его. Поймем ли когда-нибудь?..
Ратибор отошел от беседующих, поискал глазами Железовского и протолкался к нему сквозь толпу.
Комиссар-два разговаривал с председателем ВКС Эрбергом и комиссаром-один Юнусовым, вернее, слушал, что говорили они. Ратибор вынужден был ловить момент, когда можно было бы подойти, не перебивая собеседников.
— …не поддаются описанию, — говорил Эрберг. — Типичное отсутствие смысла. О чем, например, говорит фраза: «Дивно гремит Бог гласом своим, делает дела великие, для нас непостижимые»? Кто ее произнес? Зачем?
Ратибор понял, что речь идет о звуках-фантомах, продолжающих бродить по глобальной системе связи «спрута». Ученые предложили гипотезу, что связные, но не имеющие прямого разговорного смысла фразы — это проявление эффекта «наведенной разумности» в самой системе связи, соединяющей сотни компьютеров и творческих коллективов, но существовали и другие гипотезы, единого мнения не было.
— Меня сие волнует мало, — сказал Юнусов. — Один отряд «добровольных послов» мы задержали, но могут быть и другие, а поиски этих других отвлекают нас от основных забот. Всеобщей паники не наблюдается, но локальные очаги все же нет-нет да и вспыхивают. К тому же продолжаются попытки захвата станций метро. Силы сектора на пределе.
— Ну а вы почему не плачете в жилетку? — Председатель ВКС повернул голову к Железовскому. — Нет проблем?
— Есть, — громыхнул голосом комиссар-два.
— Какие?
— Жизнь и смерть… добро и зло… проблемы вечные.
Хакан Рооб хмыкнул, глядя на Железовского с интересом и удивлением.
— М-да, вечные, вы правы. А конкретно?
— К-мигранты. У них свои каналы сбора информации, а может быть, и связь с чужанами и серыми призраками, и хорошо бы узнать их точку зрения на происходящее, а также выяснить, чем они занимаются.
— А разве вы не знаете, чем они занимаются? Комиссар-два глянул исподлобья.
— Выясняем.
— Сделать это непросто, — вмешался Эрберг.
— Не знаю, это ваши заботы. Времени на размышления о полезности каждого подобного шага у нас нет, Конструктор подойдет к Земле через шестнадцать дней.
Железовский наконец заметил стоящего поодаль Ратибора, спросил мысленно:
— Освободился?
— Обойдетесь без меня еще день-два? — вопросом на вопрос ответил Ратибор.
— Что ты задумал?
— Мне нужно найти Грехова.
— Зачем?
— Остались кое-какие личные вопросы.
Аристарх некоторое время молчал.
— Что ж, попробуй, сертификат «свободной охоты» еще действует. Не рискуй зря… хотя я сомневаюсь, чтобы у тебя вышло что-то путное. Ничего он тебе не скажет. Ни пуха.
— К черту!
Ратибор ушел не оглядываясь — боялся, что Аристарх передумает.
Пока добирался в управление, успел выслушать сообщение координатора ГО о продолжающихся «звуковых фантомах» в системе «спрута»; он и сам их ловил, не вникая в смысл фраз, принимая за чьи-то закодированные донесения, предназначенные командованию погранслужбы. Впрочем, может быть, это и в самом деле были кодовые доклады? Например, К-мигрантов — друг другу. Последняя фраза, которую запомнил Ратибор, звучала:
— Посему да благоговеют пред Ним люди, и да трепещут пред Ним все мудрые сердцем[113].
Конечно, это могли быть и шутки одного из не в меру остроумных пограничников, но Ратибор склонен был полагать, что шутками здесь не пахнет, а пахнет самой настоящей «компьютерной мистикой».
Побродив по кабинету, в котором он не работал практически со времени посольской миссии к Конструктору, Ратибор сел за стол и машинально, не думая, назвал телекс «домового» Насти. Спохватился, когда виом воспроизвел внутреннее убранство гостиной Демидовых и девушку, забравшуюся с ногами в кресло и глядевшую на него с некоторым недоумением. Поняв, что он забыл включить «обратку» и Настя его не видит, Берестов успокоился, некоторое время разглядывал девушку, мысленно целуя руки, ноги, лицо, а когда Настя поняла, кто звонит и, слабо улыбнувшись, спросила: «Долго будешь молчать?» — выключил связь. Тут же набрал код Егора и сказал ему, взъерошенному, с мокрыми волосами и полотенцем в руках:
— Привет, шаман. По-моему, из речки ты не вылезаешь. Просьбочка одна имеется: смотайся к Насте, побудь с ней, тревожно мне что-то…
Егор вытер шею, вгляделся в Ратибора.
— Снова в дорогу?
— Вопрос не по существу. Я в дороге постоянно, независимо от Конструктора и других обстоятельств. Просто вижу впереди опасный поворот.
— Да уж, знаю я эти повороты, дороге твоей не позавидуешь — не прямая, точно укладывается в пословицу: «Ой ты, русская дорога, — семь загибов на версту». — Егор посерьезнел. — Хорошо, сделаю, не беспокойся.
Ратибор кивнул и, не поблагодарив друга — тот все понимал без лишних слов, — вызвал дежурного:
— Я Берестов, оператор «свободной охоты», сертификат ОБ-02-01. Примите команду полного подавления организационного шума. Примерная готовность канала?
— Две минуты, — ответил инк.
Ратибор вывел на стол оперативные каналы обработки информации и на минуту расслабился в кресле: столько времени требовалось компьютерам отдела на подготовку к «оптимизации источника беспокойства», коим стал безопасник, и «сведению нештатных задач к стандартному комплексу решений». В принципе мудрые формулировки разработчиков императива «свободной охоты» означали одно: компьютерные сети тревожных служб готовились к синхронной обработке приказов нового руководителя не в ущерб уже решаемым задачам.
— Координация достигнута, эфир чист, шум в пределах фона, — доложил дежурный.
— Прежде всего обеспечьте связь с координатором ГО, докладывайте каждые полчаса, что бы я ни делал. Приказ-один: в режиме экстравызова найдите в Системе проконсула Габриэля Грехова. Если через полчаса он не ответит, начинайте поиск. Данные об объекте поиска — информ ОБ, код сто сорок семь-двенадцать-восемьдесят.
— Принял.
— Приказ-два: освободите трек сети метро для немедленной передачи по моему вызову. Приказ-три: базы погранслужбы должны быть готовыми к посылу «пакмака» с полной упаковкой по вектору моего вызова. Приказ-четыре: выявить в Системе количество присутствующих в ней серых призраков и чужан.
— Принял.
— Пока все. — Ратибор вдруг поймал себя на ощущении, будто ему что-то мешает. Посидел немного, пытаясь разобраться в эмоциях и переживаниях, и, лишь преодолев приступ меланхолической отрешенности, понял, в чем дело: мозг, как чувствительнейший камертон, ловил пси-фон окружающих, не экранируемый стенами зданий, и отзывался на самую «громкую» эмоциональную ноту — ноту тревоги, подспудно усиливающуюся по мере приближения Конструктора.
Вспомнив, что у него с утра во рту маковой росинки не было, Ратибор отправился обедать. Сообщение дежурного застало его в конце трапезы, когда он не спеша цедил холодный брусничный напиток.
Вызовы Грехова по кодовой связи, специальным каналам «спрута» и открытым текстом ни к чему не привели, проконсул не отозвался ни на один сигнал. Не смогли пока определить его координаты и обоймы персонального розыска, хотя результатов ждать было еще рано, времени прошло совсем ничего, и глубокий поиск только начинался.
— Продолжайте, — бросил Ратибор, обмениваясь рукопожатиями со знакомыми безопасниками. — Что еще?
— В Системе обнаружены три транспорта чужан и один серый призрак, составляющие конвой, который идет впереди Конструктора и мигает.
— Что значит «мигает»?
— С частотой один раз в час конвой исчезает и появляется на том же расстоянии от пресапиенса спустя несколько минут. Куда он девается — неизвестно, но есть предположение, что конвой имеет определенный интерес к установкам вакуум-резонаторов в поясе астероидов.
— Основания?
— Возле установок дважды наблюдались объекты, напоминающие корабли роидов.
— Чего они там не видели?
Дежурный промолчал.
Ратибор поднялся к себе на седьмой горизонт здания и круто повернул обратно. Через несколько минут он вышел из метро монтажной базы в поясе астероидов, дрейфующей рядом с одним из генераторов вакуум-резонанса. Дежурных «пакмаков» база не имела, и Берестов взял драккар пограничников, предъявив им сертификат «свободного охотника».
Вакуум-резонатор, или излучатель квагмы, представлял собой стометровый по длине и сорокаметровый в диаметре полый цилиндр, стенки которого были собраны из колючих шаров, напоминающих свернувшихся ежей, поэтому издали цилиндр казался пушистым, заросшим шерстью, мягким и живым. Один торец его заканчивался крестообразной насадкой, а в плоскости среза второго висел на растяжках черный конус острием наружу.
Ратибор облетел резонатор, вдруг каким-то девятым чувством оценив его скрытую, опасную и злую мощь; каждый из этих аппаратов мог одним импульсом разрушить небольшую планету вроде земной Луны, а установлено их было две с половиной сотни.
— Каким образом ориентированы резонаторы? — вызвал безопасник дежурного по зоне, вслушиваясь в обычные шумы оперативного эфира.
— Как спицы колеса велосипеда, — с готовностью отозвался инк. — Ось «колеса» направлена встречь Конструктору.
— Включаются резонаторы из единого центра или сами по себе?
— Включение синхронизировано, однако устройство контроля одно — «осьминог», на жаргоне инженер-операторов, торчит примерно в том районе, где должна быть «втулка колеса».
— Загадочные объекты наблюдались там?
— Да.
Ратибор сориентировался по мигающим приводным маячкам всей системы резонаторов и дал форсаж. Через восемь минут полного хода он затормозил у плоского кольца «осьминога», свесившего в пространство пучки «щупалец» — антенных жал. С помощью инка корабля нашел вектор, по которому ожидался подход Конструктора, толкнул драккар в ту сторону до скорости двух метров в секунду. Теперь оставалось только ждать, навострив «уши» локаторов. Ожидание могло составлять любой отрезок времени: от секунды до часа — если уж совсем не повезет, именно с такой частотой «мигал» конвой из оставшихся в Системе чужан и серого призрака.
— К-мигранты не заявлялись? — спросил Ратибор от нечего делать и услышал знакомый голос:
— Да их «пакмак» дежурит здесь постоянно. Хорошо хоть не лезут под ноги. Что ты здесь потерял, Берестов?
— ДД? — удивился Ратибор. — А ты что тут делаешь?
— Работаю сторожем этой красивой взрывчатой игрушки. — Демин рассмеялся. — Оберегаю от любопытных, как чужих, так и своих.
— Помощь нужна?
— Пока нет.
— Могу предложить небольшую экскурсию. Ребята приволокли любопытнейшую штуку.
— Что за штука? Откуда? Выкладывай.
— Физики запустили в кильватер Конструктора зонд с аппаратурой, а какой-то шутник впихнул в него ящик с шампанским. Зонд этот проплутал неведомо где — наблюдатели его потеряли — и вынырнул недалеко отсюда, у станции болидного патруля. Наши парни наткнулись на него случайно и притащили на базу. Так вот, самое интересное из всего — не записи приборов, а бутылка с шампанским. Не пожалей полчаса времени, загляни.
— Хорошо, загляну позже. Если мое предположение верно, здесь скоро будет конвой, настройте свои гляделки.
— Что ему тут делать?
— Этот вопрос волнует и меня.
— Может быть, включить, пока не поздно, «полундру»?
— Подождите.
Разговор прервался на некоторое время. Потом Демин спросил:
— Говорят, ты ищешь Грехова?
— Да, он мне нужен. Заметишь случайно, сообщи дежурному.
Снова наступила тишина.
Конвой чужан появился в поле зрения через двенадцать минут, возникнув неожиданно перед медленно идущим кораблем Ратибора, буквально в нескольких километрах. Ударная волна «отрицательной» гравитации исказила очертания созвездий, растянула и сжала драккар по оси, заставила инк увеличить жесткость силовой защиты пилотской гондолы. Желудок Ратибора встал комом у горла, но сознания пилот не потерял, глядя на приближающийся объект сквозь крест визира.
Серый призрак — двухсотметровый белесый, почти прозрачный шар — шел впереди, а за ним почти вплотную следовали уродливые, километровой длины, испускающие желтое и зеленое свечение, комлеобразные транспорты чужан. До столкновения с драккаром оставались какие-то мгновения, Ратибор напрягся, ожидая удара, не собираясь ни удирать, ни защищаться, когда серый призрак остановился. Мгновенно. Без тормозного пути. Словно уперся в стену.
Казалось, все вокруг застыло в томительном равновесии, примолк даже вечно шумящий радиоэфир, вылив на уши ведро тишины. Потом Ратибор включил передатчик драккара:
— Что вам нужно в этом районе?
И впервые на памяти свидетелей неудачных попыток контакта с призраками, находившихся среди наблюдателей, серый призрак снизошел до ответа:
— Мы оптимизируем траекторию движения Конструктора.
— Зачем?!
— Для того чтобы свести к минимуму изменения параметров Солнечной системы.
— То есть, иными словами, вы — проводники Конструктора? Лоцманы?
— В какой-то мере. Остановить его мы, к сожалению, не в состоянии, это может сделать только он сам, но уменьшить его влияние на экологию Системы — в наших силах.
— Разрушение планет систем Урана, Нептуна и Юпитера вы называете «оптимизацией»? — вмешался в разговор кто-то из пограничников, тоже вслушивающихся в диалог.
— Разрушения имели бы гораздо больший масштаб и более тяжелые последствия. — Серый призрак был на удивление вежлив и терпелив. — Вопрос компетентным лицам: не могли бы вы за сутки переместить свои установки по вектору альфы Рыси примерно на миллион километров? Боюсь, Конструктор заденет их при прохождении.
— А обогнуть их он не сможет? — раздался тот же голос с ехидцей. — Если вы лоцманы — проведите свой «корабль» мимо нашей пристани.
— Гэг[114] эфиру! — бросил Ратибор. — Вы боитесь, что мы откроем огонь?
— Нет, — ответил неведомый собеседник серьезно, — не боимся.
— Мы уберем установки.
И тотчас же конвой исчез, будто его и не было. Волна возбужденных голосов и разного рода шумов обрушилась на уши Ратибора, схлынула, оставив шелест фона и голос Демина:
— Ты серьезно — о переносе генераторов? Ведь для этого надо постановление Совета…
— Надо — будет.
— О'кей. А вообще удивительно, что он с тобой заговорил. С чего бы это призраки нас зауважали?
Ратибор промолчал. У него в голове вертелся тот же вопрос. И слабое сомнение: не водил ли кто-нибудь его за нос, представляясь серым призраком? К-мигрант, например… или Габриэль Грехов. Впрочем, Грехов в такие игры не играет, он ведет игру покрупней…
— Так ты завернешь к нам? — напомнил Демин.
— Давайте пеленг, — вздохнул Берестов.
Исчерпав возможности отдела и погранслужбы в поисках пропавшего проконсула, Ратибор вернулся на Землю. Оставался последний шанс отыскать Габриэля — его личный коттедж с кабиной метро, не зарегистрированной ни в транспортной инспекции, ни в секторе особого учета отдела безопасности.
Вспоминая встречу с серым призраком и странный светящийся сосуд, в котором трудно было узнать бутылку шампанского — Демин показал ее безопаснику дистанционно в камере с высокой изоляцией, — Ратибор позвонил Егору и поболтал с ним несколько минут о ничего не значащих вещах. О Насте не было сказано ни слова, и это означало, что с ней все в порядке и что она не спросила у «шамана», где его друг. Напоследок Ратибор рассказал Егору о шампанском.
— И ты знаешь, что там внутри бутылки?
— Ничего, — не дрогнув лицом, предположил учитель.
— Почти угадал, вакуум, пустота, так сказать, но вакуум не наш, трехмерный, а так называемый ложный, то есть тот, из которого родилась наша Вселенная! Этому вакууму более двенадцати миллиардов лет… если вообще для него существует понятие «возраст». Одну из бутылок открыли, и в зоне эксперимента образовалась «яма» с колоссальным гравитационным потенциалом, почти «черная дыра». Хорошо, что открывали в отсеке беспилотного «панциря», обошлось без жертв.
Егор пожал плечами, лицо его вдруг стало серьезным и даже мрачным.
— Как ты думаешь, чем все это кончится?
— Не знаю, — медленно ответил Ратибор. — Существует один-единственный человек, который знает.
— Проконсул Грехов.
Ратибор исподлобья взглянул на друга.
— Снова утечка информации?
— Логика, мастер, логика, хотя как член Совета я обязан знать все.
— М-да… — Ратибор с сомнением во взоре пригладил вихор на затылке. — То, что я опер «свободной охоты», знает только дежурный отдела, определить с помощью логики сей факт невозможно даже члену Совета.
Егор хитро прищурился, развел руками.
— У каждого свои возможности… логического аппарата. Может быть, я владею черной магией.
— Ну-ну… Встретишь Грехова, дай знать.
Ратибор выключил связь, но не успел покинуть здание управления, как по линии «спрута» пришло сообщение о глобальных трансформациях облика Конструктора. Отметив, как невольно сжалось сердце, безопасник бегом вернулся в кабинет и скомандовал инку включить прямую трансляцию передачи с места события.
Развернувшийся виом не мог отобразить всей масштабности и грандиозной необычайности происходящего, но Берестов знал истинные размеры Конструктора и мог по достоинству оценить это явление. Холодок жути струйкой протек по желудку, захотелось затаить дыхание и тихонько отступить в темный угол кабинета.
«Мешок с рыбьей икрой» — так выглядел пресапиенс с расстояния в двадцать миллионов километров — корежила и гнула какая-то внутренняя сила, превращая его в сгусток тающих лоскутов огня и жгутов дыма. Затем этот огненный вихрь растворился в усиливающемся фиолетово-сиреневом сиянии и превратился в набор вложенных друг в друга прозрачных тетраэдров: первый тетраэдр имел ребро в тридцать миллионов километров, второй вершинами упирался в середины граней первого, третий точно таким же образом был вписан во второй, и так до бесконечности, и все это напоминало фигуру, выдутую умельцами из мыльной пленки. Эта фигура продержалась неизменной около минуты, потом поплыла, как восковая свеча, и превратилась в куб, повторенный сам в себе неисчислимое количество раз.
Новая фаза трансформации: «суперкуб» превращается в «супероктаэдр», тот, в свою очередь, в более сложный многогранник, потом в еще более сложный, и длились эти «кристаллические» метаморфозы до тех пор, пока Конструктор не превратился в невообразимо сложную конструкцию, описать которую не взялся бы и математик.
Ратибор понял, что пресапиенс приходит в себя и «пробует тело», разминает «мышцы».
Головоломная конструкция в виоме продолжала плыть на фоне звездных россыпей, не меняя конфигурации, а потом внезапно исчезла!
Спустя секунду рация на волне трека донесла взрыв удивленных, испуганных и встревоженных восклицаний, и Ратибор поймал себя на желании вслух крикнуть что-нибудь вроде: диаволо!
Сигнал внимания подействовал на родившийся шум, как вода на угли костра, в наступившей шипящей тишине раздался голос инка:
— Конструктор наблюдаем только визуально, вероятно, закапсулировался, датчики отмечают пульсацию целого набора полей, в том числе и очень мощного пси-поля. По докладам наблюдателей, многие из них при исчезновении пресапиенса потеряли сознание.
Наступила пауза, дежурный отключил линию трека.
— Новости для меня есть? — через силу спросил Ратибор, глядя на темное пятно, ползущее по звездному бисеру; показалось, что из темноты на него внимательно посмотрел кто-то огромный и сильный, тяжелый, как горы, и непонятный, как знаки каббалы, и, проходя мимо, дружелюбно погладил его по голове…
— Новостей нет, — ответил дежурный.
Железовский не стал дожидаться очередного брифинга по режиму ГО, как называли совещания Совета безопасности с руководителями центров ГО, и дал команду отбуксировать установки вакуум-резонаторов за пределы коридора, по которому двигался Конструктор. Но хотя решение о свободном пропуске пресапиенса через Систему вырабатывалось коллегиально с привлечением всех существующих советов, от научных и социально-экономических до ВКС, да еще с согласия большинства населения Солнечной системы, душа у Аристарха была не на месте. Он не знал, впрочем, как и остальные руководители ГО и ученые, как поведет себя Конструктор при подлете к Земле и что вообще можно от него ждать, и неизвестность мучила сильней, чем точное знание о масштабах грядущей катастрофы.
Конструктор, наглядно продемонстрировав людям удивительные возможности К-физики с помощью мгновенной трансформации своего многомиллионокилометрового тела, спрятался за броней невидимости, и лишь приборы ловили гравитационное «дыхание» исполина, мчащегося к Земле с неведомой целью. Однако уже сутки спустя, когда пресапиенс преодолел половину толщины пояса астероидов, вдруг обнаружилось, что нарушения равновесия в кружении планет, а также изменения в излучении Солнца, связанные с движением Конструктора, пошли на убыль! Это сообщение потрясло всех как гром среди ясного неба, послужив причиной радостных воплей у наиболее оптимистически настроенной части молодых ученых и ряда сердечных приступов у некоторых руководителей тревожных служб, умудренных опытом и знаниями истории.
Железовский, не вылезавший из кокона оператора ГО в зале спейсера «Клондайк», взволновался не больше, чем это сделала бы на его месте могильная плита, ибо его опыт тоже подсказывал ему, что выводы делать рано, и Баренц, поглядевший на комиссара из своего кокона, понимающе кивнул.
С каждым часом напряжение, владевшее всеми, возрастало, но не было человека, который мог бы это увидеть и оценить. Пружина непредсказуемого финала продолжала сжиматься, несмотря на прогнозы эфаналитиков и давние заверения Грехова, что «все идет как надо». Кому надо? — этот вопрос в сотый раз задавал себе Железовский и не находил ответа. Порой он жалел, что остановил Забаву, но вспоминал Ратибора, полного искренней веры во власть добра, слова Габриэля, тоже уверенного в себе, в своем знании, и сомнения ненадолго отступали. Баренц мыслил примерно теми же категориями и вопросов не задавал. Оба, по сути, перестали влиять на события, но в отличие от других руководителей четко понимали свое положение.
— Марс пошел к Солнцу, на прежнюю орбиту, — пришло сообщение от Савича. — Похоже, наш общий друг очнулся и занялся ремонтом Системы. Хотя на вопросы по-прежнему не отвечает.
Железовский промолчал. Он был уверен, что Конструктор или заговорит сам, или не заговорит вообще. Слишком далек был пресапиенс от проблем рода хомо сапиенс. Чудовищно далек! Предки этого существа некогда экспериментировали со всем Космосом, ставя свои, не известные никому цели, и отличались от людей во много крат больше, чем те от первобытной амебы.
— Прошу разрешения подойти к нему поближе, — продолжал Савич, не дожидаясь ответа.
— Нет, — коротко сказал комиссар.
Даже на расстоянии в сто миллионов километров ощущалось пси-влияние Конструктора: людям казалось, что из «черного мешка» на них пытливо и настороженно посматривает некто, напоминавший сфинкса. Только этот «сфинкс» был гораздо больше и опаснее своего египетского прообраза. Даже тем, кто наблюдал за Конструктором через аппаратуру зондов, то есть вторичных аппаратов, внушалось то же чувство «взгляда со стороны».
— Внимание, фантом! — предупредил инк.
Из шумов связи «спрута» выплыл квакающий голос:
— Если бегут по кругу, неизвестно, кто лидер.
— В самую точку, — усмехнулся Баренц, переглядываясь с Железовским. — А вообще оставляет неприятный осадок. Ведь если ученые правы и «звуковые фантомы» — следствие разумности, обретенной системой «спрута», то некому даже пожаловаться на безобразие. Может быть, наш уважаемый проконсул знает, как отключить «разумность» системы связи?
— К сожалению, проконсул играет в свои не понятные никому игры, — вмешался в разговор представитель СЭКОНа Уэда Токонага. — Похоже, его вообще нет в Системе в данный момент. А спросить не мешало бы. Правда, он интриган высшего класса и вряд ли ответил бы прямо.
Внезапно из черного пятна по центру виома, внутри которого прятался Конструктор, ударили тонкие лучики света — тонкие лишь издали, на самом деле толщина каждого была больше диаметра Земли.
— Девять… четырнадцать… девятнадцать, — сосчитал инк. — Судя по скорости, это не просто свет, а эффект переизлучения вдоль «струн», каналов перестроенного пространства.
Лучи погасли.
— Куда он светил? — спросил Баренц.
— Меркурий, Венера, Юпитер, Сатурн… «Освещены» практически все планеты и крупные спутники.
— Последствия?
— Данных нет.
— Собрать немедленно! — Баренц сжал пальцы так, что они хрустнули, заметил взгляд соседа и успокаивающе поднял руку. — Не думаю, что последствия скажутся сейчас, но лучше убедиться.
— Оператору-два — кобра Демин, — раздался вызов. — По вектору Земля — Конструктор движется неопознанный объект. Разрешите абордаж?
— Не понял, — буркнул Железовский. — Что за объект? Роид? Серый призрак?
— Ни то ни другое. Размеры объекта — около трех километров в поперечнике, форма — клубок змей, из центра торчит особенно большая «змея с раскрытой пастью».
— Тогда это все-таки корабль чужан.
— В том-то и дело, что «клубок» сделан из стандартных материалов, используемых нашими космоверфями, и к тому же имеет ответчик «свой—чужой».
Баренц и Железовский переглянулись.
— Это Грехов, — сказал комиссар убежденно. — Демину: продолжать наблюдение, ждать прибытия спецпанциря. — Аристарх выбрался из кресла. — В нашем распоряжении около полутора часов до встречи. Я пойду туда сам, поработай в прикрытии.
— Черт! — пробормотал председатель Совета безопасности, когда стихли тяжелые шаги Железовского. — Откуда у него такая уверенность, что это проконсул? И если это Грехов, что он затеял, хотел бы я знать? И почему не предупреждает никого?
— Потому что он хомозавр, — сказал Уэда Токонага.
Ратибор вышел из метро и насторожился: дом Грехова был заполнен капельной тишиной и… угрозой. Причем угроза была не давешняя, застарелая и притупившаяся, а привнесенная кем-то, чужая дому и его хозяину. И гостям, добавил Ратибор мысленно, имея в виду себя. Сделав усилие, он «обнял» все помещения греховской «крепости» и отчетливо уловил «зерна пси-уплотнения»: в доме прятались несколько человек, пятеро, судя по «пси-дыханию», и все они были вооружены и представляли несомненную опасность для любых посетителей, хотя засада скорее всего предназначалась для хозяина.
Ратибор мог бы повернуть обратно, не вступая в конфликт, вызвать обойму оперативников отдела и спокойно ждать Грехова после выяснения отношений, тем более что засаду могли выставить и безопасники Юнусова, однако такой путь при всех его достоинствах граничил с трусостью, и Берестов остался. Главное, что он знал твердо: среди гостей К-мигрантов не было, как он подумал вначале. Ну, погодите, «коллеги», подумал он с веселой злостью, я вам покажу игру в захват «языка», чтоб неповадно было!..
Выйдя в коридор, он определил положение противника и направился к гостиной, где прятались трое из «группы захвата», остальные находились на другом конце коридора, в кладовой. Экипированы они были неплохо, Ратибор сразу уловил «запах» спецаппаратуры наблюдения и даже засомневался — не окликнуть ли их и выяснить, какого они ведомства, но потом решил довести игру до конца.
Среди засадников интрасенсов не было, иначе Ратибор сразу засек бы их пси-сферу, но у них был генератор пси-излучения, в чем охотник убедился сразу, едва переступил порог комнаты: на голову вдруг обрушился «многотонный» шумовой удар такой силы, что безопасник едва удержался на ногах, отразив его и частично поглотив своей нервной системой, что было небезопасно из-за бионаводок, сбивающих работу сердца, легких и других важнейших органов тела. Видимо, мощность пси-нападения была рассчитана на Грехова, неизвестные хорошо знали его возможности, поэтому Ратибор несколько мгновений находился в состоянии грогги, получив натуральный пси-нокдаун. Посчитав свою задачу выполненной, все трое нападавших выбрались из углов, где прятались, тем самым сделав ошибку, недопустимую для профессионалов, — они не подстраховали себя на случай непредвиденных обстоятельств.
Одного из них Ратибор узнал — тот самый молодой физик, с которым он разговаривал после смерти Валдманиса и который потом влился в группу Бояновой для разработки «абсолютного зеркала». Остальные были ему незнакомы. Одетые в стандартные кокосы пограничников с компьютерными шлемами связи и наведения, парни подступили к Ратибору, держа «универсалы» на изготовку и разглядывая его с некоторой опаской и удивлением. Физик держал в руке еще и пси-генератор, похожий на большой толстоствольный пистолет с экранчиком на рукояти.
— Не он, — сказал кто-то разочарованно.
В следующее мгновение Ратибор выбил у физика оружие и генератор, прыгнул к двум другим парням, никогда не видевшим в деле интрасенса-оперативника службы безопасности. Он пощадил их, отвесив каждому всего по одной оплеухе и отобрав оружие. Ошеломленные «засадники» поднялись с пола, держась за щеки и скулы, и попятились к стене гостиной, увидев зрачок «универсала». Ратибор повел стволом:
— Располагайтесь как дома. Вы тоже.
Физик и его друзья повиновались, усевшись на роскошный греховский диван. Ратибор прислушался к себе, внутренним зрением отметил, как по коридору бесшумно крадутся напарники обезвреженной троицы. Когда оба появились в проеме двери, он встретил их разрядом пси-генератора, усыпив почти мгновенно. Подобрал выпавшее из их рук оружие, сел напротив троих, посмотрел на физика:
— Ну, и что все это означает, мон шер ами Гонза Данеш?
Физик облизнул пересохшие губы, поглядел на безмолвных товарищей, покачал головой, все еще находясь в ступоре. Откашлялся.
— Нам нужен проконсул…
— Зачем?
— Человечество доживает последние минуты, и мы хотели бы знать, какую роль в этом сыграл Грехов.
Ратибор усмехнулся:
— А разве такие вопросы обязательно задавать с оружием в руках?
Физик упрямо сжал губы.
— Иначе он не ответил бы, вы знаете его не хуже. Или вы с ним заодно?
Ратибор вздохнул, глядя на кучу пистолетов на полу, бросил в нее генератор.
— Я тоже не прочь был бы задать ему несколько вопросов, но не таким способом.
— А кто вам мешает задать их? — раздался чей-то голос, и в комнату вошел невозмутимый Грехов в своем неизменном «монашеском» одеянии. Оглядел сидящую троицу, мельком посмотрел на двух лежащих парней у порога, прошел в гостиную и достал из шкафа, в который превратилась часть стены, огромную черную сумку, стал заполнять ее какими-то свертками и вещами. Что за гости, откуда, зачем пришли, почему двое из них лежат на полу — он не спросил.
— Потому что я это знаю, — отреагировал он пси-передачей на мысль Ратибора, вслух сказал: — Я вас внимательно…
— Пусть говорят сначала мои приятели, — мотнул головой Ратибор на притихшую «засаду». — Они пришли раньше. Смелее, коллеги.
Лидер компании оглянулся на друзей, заколебался, преодолевая какие-то внутренние сомнения, но смог взять себя в руки.
— Нам известно, что вы давно готовите Конструктору какую-то встречу. Чем вы хотите его встретить, если не секрет? Хлебом-солью?
— Да, чем-то в этом роде, — небрежно кивнул Грехов, продолжая собираться.
— А что собой представляет тот объект, который вы прячете в пространстве под коконом поля на орбите Марса, закамуфлировав его под оранжерею?
Грехов озабоченно полез в другой шкаф, повозился там, сказал глухо:
— Я его не прячу, он уже в пути. Черт, куда я ее дел? Была же здесь. Минутку… — Он вышел из гостиной.
Парни переглянулись и стали смотреть на Ратибора.
— Что за объект? — спросил тот быстро, мысленно вызывая дежурного.
— Знаю только, что наши ребята напоролись на него случайно, когда работали с «обкусанной планетой». — Данеш пожал плечами. — И как раз в тот момент, когда туда прибыл этот ваш… хомозавр. Забава сразу сообразила что к чему и подключила кого-то из кобр вашей службы, Макграта, если память мне не изменяет.
— Ну и?..
— Ну и он исчез… после чего мы и устроили здесь… засаду.
— Макграт уже дома в целости и сохранности. — Грехов стремительно вошел в комнату, невозмутимый, как и прежде. — Так что все в порядке.
— А кого вы прячете в рабочем кабинете?
— Никого. Это всего-навсего инк Диего, мой друг… Или вы имеете в виду чужанина?
Троица «суперменов» переглянулась.
— Та глыба в углу?..
Ратибор в это время получил ответ дежурного:
— Объект движется навстречу Конструктору, технологически не идентифицируется, энергетическая насыщенность относительно невысока, примерно равна энергонасыщенности стандартного спасательного спейсера.
— Не трать время на выяснение, — покосился на Берестова Габриэль. — Мне некогда, но рассеять твои сомнения я успею. Итак, друзья, вы задали все вопросы?
— Нет, — нахмурился физик и напрягся. — Кто вы? И кто для вас Конструктор? И что вы собираетесь делать с нами?
— С вами — ничего. — Грехов закрыл сумку, подержал ее на весу, поставил. — Хотя вы, очевидно, имели в виду человечество, так? Удивительно, как это молодым людям в двадцать-тридцать лет удается заботиться о человечестве, в то время как они абсолютно не умеют заботиться о конкретных людях? В том числе и о себе. Отвечаю на первый вопрос: я — человек и в то же время хомозавр, как меня окрестили те, кто боится перемен, любых, а тем более изменений вида хомо сапиенс.
Проконсул сел в сформировавшееся под ним кресло.
— Отвечаю на второй вопрос. Конструктор для меня — иное мыслящее существо, травмированное прорывом в нашу Вселенную. К счастью, нам — с вашей помощью — удалось несколько поднять его моральный тонус, и он постепенно приходит в себя.
— Как это — с нашей помощью?
— С помощью всех людей, не вас конкретно. Люди — очень разные существа, настолько разные, что я даже засомневался, смогут ли они образовать все вместе «критическую массу добра», чтобы Конструктор воспринял ее и очнулся от шока. Впрочем, я до сих пор сомневаюсь. Самое интересное, что есть еще одно обстоятельство, которое почему-то никем не учитывается: Конструктор, по сути, — наш сын! Общечеловеческий. Ведь родился он у нас в Системе, и мы все как бы послужили для него коллективным отцом. Или матерью, не суть важно. Вот он и рвется домой, — Грехов грустно улыбнулся, — чтобы вдохнуть запах «родного очага». А мы его встречаем Т-конусом… вакуум-генераторами… излучателями бешеных мощностей… «абсолютным зеркалом»…
— Я не знал, — пробормотал Данеш, — не думал…
— А если бы узнали — поверили бы?
Молчание длилось долго.
— Вот видите.
— Что собираетесь делать? — спросил Ратибор неприветливо, единственный из всей компании не потерявший способности к анализу обстановки и не позволявший себе расслабиться ни на мгновение.
Грехов посмотрел на него с неопределенным интересом, кивнул.
— Что это ты какой-то взъерошенный? Она что-то хотела передать?
— Да, — тяжело сказал Ратибор. — Два слова, что вы — не изгой.
Проконсул кивнул, будто не ожидал услышать ничего иного, лицо его на неуловимо краткий миг стянула гримаса внутренней — свирепой и давней — боли, и тут же к нему вернулся прежний вид, угрюмый и чуть ироничный.
— Что ж, спасибо.
— Кому?
— Ей. — У глаз Габриэля собрались веселые морщинки. — Тебе тоже.
— Это ответ? — Ратибор заметил, что у парней от любопытства глаза стали квадратными, но тут же забыл об этом.
— По запрашиваемому объекту объявлен императив «абордаж», — пришла информация от дежурного. — Времени подготовки — полчаса.
Видимо, та же информация поступила и Грехову, потому что он машинально взглянул на мелькавшие в стене напротив цифры времени. Но он слышал и передачу Ратибора, хотя и не выдал своих чувств.
— Задержите работу императива, — передал быстро Ратибор. — Найдите комиссара-два и передайте ему мой при… мою просьбу. Я все объясню.
— Это ответ, — сказал наконец Грехов. — Один из первых интеллектуальных компьютеров лет триста назад сочинил стихи: «Я тоже дитя вечности в пути без цели и конца»[115]. Так вот и я дитя вечности… и Конструктор. И путь у нас долгий.
— То есть… вы хотите сказать?..
— Да, мастер, я ухожу. С ним. Далеко. Искать тех, кто должен был появиться в результате эксперимента Конструктора с перестройкой вакуума. Помнишь, я говорил? Это правда, мы — побочные дети Конструкторов, а «настоящие», те, которых они ждали, где-то в глубинах Вселенной, их еще надо найти. Да и хочется посмотреть на иные пространства, Конструктор столько их перевидел… К тому же у нас много работы. По следу пресапиенса в нашу Вселенную «дышит» другая, и нам предстоит заняться этим всерьез. Надеюсь, нам помогут.
— Кто?
— Такие же одиночки у себя дома, как и я. Не изгои, как ты изволил выразиться, именно одиночки… люди, наверное?
В коридоре раздались чьи-то грузные шаги, сотрясающие весь дом, уже знакомые Ратибору, и в гостиную вползла наполовину черная, наполовину блистающая металлом фигура — чужанин! Остановилась, по очереди «оглядев» всех присутствующих; Ратибор ощущал взгляд этого существа-колонии в «скафандре» своего пространства по пси-давлению, в спектре которого трудно было разобраться сразу.
— Сейчас идем, дружище. — Грехов встал. — Заберем с собой Диего и идем. Прощай, мастер. Если бы не Диего, мы бы уже не встретились.
— Диего — это… ваш домашний инк?
— Это мой друг, без него мне будет трудно.
Что-то прошелестело в коридоре, и за чужанином в комнату вошел еще один гость, с виду — обыкновенный человек в белом кокосе, с печатью озабоченности на лице, но Ратибору показалось, что земля вместе с домом вдруг зябко закачалась под ним, будто дом стоял на торфяном болоте и готов вот-вот провалиться в трясину; воздух стал ощутимо плотен, на уши навалилась душная глухота. Человек шагнул к Ратибору, знакомо прищурился, хотя Ратибор мог поклясться, что видит его впервые, и протянул руку.
— Здравствуй, крестник.
Ратибор невольно протянул свою и встретил крепкое рукопожатие.
— Это твой спаситель, — хмыкнул Грехов. — Узнаешь?
— Вряд ли он меня узнает, — улыбнулся незнакомец. — Разве что по внутреннему видению?
— Вы… серый призрак! — глухо проговорил Ратибор.
— А ты говоришь — не узнает. — Проконсул взял свою сумку. — Пока вы тут беседуете, я заберу Диего. — Вышел.
Однако в гостиной никто не торопился начинать разговор. Две минуты прошли в молчании, пока не вернулся Грехов.
— Порядок. Идемте, у нас уже не осталось времени.
И в этот момент в проеме двери показалась Анастасия.
В комнате повисла удивительная тишина: трое визитеров давно обалдели от удивления и сидели тихо, а чужанин и серый призрак вдруг перестали излучать в пси-диапазоне (они разговаривали друг с другом, и очень интенсивно), замолчали.
— Уходишь? — тихо и спокойно спросила Настя.
— Да, — сказал Грехов с интонацией Железовского, оглянулся на всех, никого не выделяя. — Хотя кто знает, может быть, мы еще вернемся. Ведь истинный путь — всегда возвращение. Подождите минуту.
Они вышли.
Ратибор почувствовал звон в ушах, словно от пощечины, ноги стали ватными, воздух почему-то застрял в легких, а сердце перестало работать, превратившись в камень. Но длилось это недолго, воля вернула голове рассудок и телу жизнь, а ждать Ратибор уже научился.
Грехов отсутствовал ровно минуту, махнул рукой из коридора.
— Вперед, дети Вечности. Прощай, Берестов. Не хочешь с нами?
— Нет, — ответил Ратибор.
Чужанин, не поворачиваясь, затопал в коридор, скрылся за дверью рядом с метро, у него был свой канал транспортирования. Серый призрак подмигнул Берестову, потрепал его по плечу, бесшумно вышел и исчез, у него тоже был свой способ передвижения в пространстве. Грехов вошел в камеру метро, и дом опустел. И душа у Ратибора рванулась вслед за проконсулом… и вернулась обратно, потому что из кухни вышла задумчивая и грустная Анастасия.
— Ты?! — спросил Ратибор, глупея. — А он?
Настя подошла к нему вплотную, все видя и понимая, внимательно оглядела лицо, погладила по щеке, взяла за руку.
— Он уже не вернется, мастер. Поэты давно предусмотрели такие ситуации:
Ратибор начал потихоньку соображать.
— Значит, ты остаешься?
И Настя не выдержала:
— Господи, какой ты тупица!
Трое «засадников» в немом изумлении смотрели из гостиной, как удивительной красоты девушка плачет и смеется одновременно на груди у опера «свободной охоты» Берестова, стоящего молча со странным выражением муки и счастья на лице…
Спейсер настиг «змеиный» объект в тот момент, когда впереди отчетливо объявилась область глухой черноты — Конструктор был уже близко, в пределах прямого визуального наблюдения.
— Что Берестов? — шевельнулся в кресле драйвер-прима Железовский.
— Не отвечает, — доложил координатор.
— Готовьте обоймы захвата: три «пакмака» в хвост, шесть — по граням, я по вектору движения.
— Пошла синхронизация!
— Внимание! Начинаю отсчет!
— Подождите, он остановился.
— Кто?
— Объект… и Конструктор!
Железовский молчал.
— Тем лучше. Продолжаем…
— Отставить захват! — прозвучал сзади чей-то сдавленный голос, и в зал ворвался запыхавшийся Ратибор Берестов, почти бездыханный от бешеной гонки.
Железовский развернул кокон-кресло и молча посмотрел на своего подчиненного, перевел взгляд на вбежавшую следом Анастасию Демидову, снова уставился на безопасника:
— Представляешь последствия?
Ратибор кивнул, успокаивая дыхание.
— Представляю. И отвечаю жизнью. Конструктор очнулся окончательно. Он все рассчитал правильно, кроме наших реакций, когда решил пробиться в нашу Вселенную, он знал, что ему помогут, но не знал, кто. Он и шел-то к Солнцу только за тем, чтобы мы его привели в чувство. Так что можем гордиться — мы смогли остановиться и спасти своего пасынка… А теперь они уходят.
— Кто это они?
— Одиночки. В каждом обществе есть одинокие люди… или существа, по разным причинам одинокие, хотя в нашем случае, как мне кажется, одиночество рождено превосходством: и Грехов, и чужанин, с которым мне довелось встретиться дважды, и серый призрак, с которым контактировал Грехов, все они по возможностям намного превосходят своих соплеменников. Похоже, они провозвестники будущей интегральной расы Галактики и нашли друг друга не напрасно. Благодаря Конструктору. Не трогайте их.
— Внимание! — предупредил координатор.
Рядом с «клубком змей» — машиной Грехова — возникли два новых объекта: серебристое туманное облако и километровая «раковина» с шипами по раструбу — корабль чужанина. Потом все три объекта превратились в полосы света, протянувшиеся к черному провалу впереди, и растаяли без следа.
— Вспоминайте меня… — донесся чей-то далекий голос.
И вдруг перед глазами людей — или непосредственно в их мозгу? — возникла удивительная картина: обыкновенная проселочная дорога, уходящая в бесконечность, и шагающий по ней одинокий путник с котомкой за плечами; вот он остановился, оглянулся. Его догоняли еще трое путников, один в черном, другой в белом, третий в сером, догнали, обнялись, и все четверо зашагали дальше. Ушли недалеко, снова остановились в немом удивлении: их догонял еще один попутчик — подросток в шортах, но в кольчуге и в рыцарском шлеме. Четверо подождали его, смеясь, сняли с него кольчугу и шлем, бросили на дорогу и двинулись дальше.
— Кто это? — прошептала завороженная Настя, имея в виду подростка.
— Наверное, К-мигранты, — ответил Железовский, вглядываясь в путников, пока те не превратились в точки и не растворились на фоне дороги.
— Вспоминайте меня…
Конечно, это было не так: глаза видели одно, непосредственно мозг, подсознание — другое: уходило из Системы, осторожно разгоняясь, исполинское разумное существо, которому невозможно было подобрать аналога, уходил монстр, унося в своем чреве былинки-корабли Грехова, К-мигрантов, чужанина и серого призрака, но миллионам людей, наблюдавших за исходом события, грезилась одна и та же картина: дорога света без конца и края и путники на ней…
Вспоминайте меня…
Парсек (параллакс-секунда) — единица измерения космических расстояний, равная 3,269 светового года (3,08 × 10^13 км).
ТФ-режим, тайм-фаговый режим (от
Куттер — название летательного аппарата, использующего принципы антигравитации, указывает также класс аппарата: пинасс — класс одно— и двухместных аппаратов, триер — трех-четырехместных, флейт — пятидесятиместных, куттер — грузопассажирский аппарат, вмещающий три тонны груза или тридцать человек; все названия подобного рода в тексте суть термины мореходов прошлых столетий.
Археонавтика — космическая археология, наука, изучающая историческое прошлое исчезнувших неземных цивилизаций.
Тиамат (от
АЕ — астрономическая единица — средний радиус земной орбиты, равен 149,6 млн. км.
УСН — универсальный спасательный набор.
Сарвангасана — одно из упражнений хатха-йоги.
Археонавт — космонавт-археолог, исследователь истории древних внеземных цивилизаций по материальным остаткам их жизни и деятельности, сохранившимся памятникам.
Мониторинг — система наблюдения за элементами природной среды в пространстве и во времени по заранее подготовленной программе;
Биомониторинг — система наблюдений за биосферой планеты.
Наша Галактика состоит из пяти спиральных Рукавов, Солнце входит в число звезд Рукава Ориона.
Кенгуру — на жаргоне пограничников и спасателей — прыжок курьерского шлюпа или другого корабля по вызову, короткий рейд с единичным заданием.
АЕ — астрономическая единица, равная среднему радиусу земной орбиты — 149,6 млн. км.
Шпуг — крейсерский ход с двойным ускорением.
Кобра — командир обоймы риска (обойма на жаргоне тревожных групп — служба).
Трек — тревожный канал.
«Три девятки» по треку — сигнал тревоги.
Полная упаковка обоймы — тридцать два человека.
СЭКОН — комиссия социального и этического контроля за опасными исследованиями (отдел ВКС).
Научная спекуляция — это выдвижение смелой, но еще недостаточно обоснованной гипотезы.
Фридманология — наука, соединяющая космологию и физику элементарных частиц.
Проконсул — прогноз-консультант.
Коммуникаторы — специалисты по контактам с иными цивилизациями.
Метро — система мгновенного транспорта; ретроспективный возврат старого привычного термина одного из самых удобных и массовых видов транспорта.
Предгалактические шатуны — звезды, родившиеся раньше галактик.
Треугольник — одна из ближайшей к нашей галактик.
ПОБ — проблемно-ориентированный банк данных.
Специалистами УАСС и отдела безопасности разработаны штатные режимы (императивы) работы групп риска в разных условиях, и компьютерам при их применении нужно только пересчитать режимы в соответствии с конкретной ситуацией.
СВС — суперструнная видеосвязь, использующая принципы свертки пространства.
«Динго» — объемная видеосвязь на принципах динамической голографии.
Пси-терминал — аппаратура мысленного управления.
Консорт-линия — канал связи, позволяющий считывать информацию, не вмешиваясь в управление.
Оператор РП — оператор режима «полундра», обладающий карт-бланшем особых полномочий.
Катаболизм — совокупность реакций обмена веществ в организме, заключающаяся в распаде сложных органических веществ;
Анаболизм — совокупность реакций на образование органических веществ.
Опоек — молочный теленок (
Воззвах — церковный гимн.
С-классификация (от: синектика — сложение разнородных элементов в творчестве) — свод характеристик творческих способностей личности.
Фотосфера — нижняя часть атмосферы звезды (в том числе и Солнца). Толщина фотосферы Солнца — около 350 км, температура — около 6000 градусов Кельвина.
Губка Серпинского — фигура, не имеющая объема (фракталь);
Фракталь — кривая, не решаемая дифференциально.
Оба спутника не имеют правильной шарообразной формы; размеры Фобоса 27×19 км, Деймоса 15×11 км.
Horror criptos — ужас тайны (
Пульты в описываемую эпоху представляли собой микроблоки управления технологическими и организационными процессами, использующие принципы мысленного и звукового управления, и встраивались они в стену зданий, перегородки и т. п., так, чтобы не мешать обслуживающему персоналу. То, что это пульт, можно определить по отзыву инка и сигнализации.
Хакаригото — план, замысел (
Ноль-ноль-предупреждение — система методов по предупреждению ошибок управления а отработки команд.
Гудмунд Хернео.
Тахис — струна (
«Корочун» — злой дух, сокращающий жизнь (
Демос — народ (
«Ланспасад» — императив «телохранитель».
Боксер ведет бой не только с одним противником, но и с его двойником-«динго», причем должен определить, кто есть кто, и не начать бой с призраком.
От «пинакc» — доска (
Третьего не дано (
ПВУ — пси-вириал управления, оперирующий мысленными и звуковыми командами.
Моно-но аварэ — термин, обозначающий скрытую прелесть предмета или явления, дословно — печальное очарование.
«ЗОВ-экстра» — закон особого внимания, не позволяющий упускать из виду даже кажущиеся несущественными мелочи.
Квалитет ответственности — в чрезвычайный обстоятельствах за принятое решение должны отвечать как минимум трое: оператор, участвующий в работе людей, разработчик императивов поведения (штатных режимов работы спецслужб) и представитель комиссии по морали и этике.
От слова «глобалистика» — наука о глобальных проблемах современности.
Se son rose fioriranno — «Если это розы, то они расцветут» (
Район ЧД — район чрезвычайных действий.
Имеется в виду программа-разрушитель («компьютерный вирус»), которая разрушает заложенную в компьютер информацию.
Саньяса — стадия полного отречения от материальной жизни.
Сфинктура — степень загадочности объекта, качественные характеристики его таинственности.
МАВР — многоцелевой анализ вариаций решения.
Физическая теория, объединившая электромагнетизм и теории слабых (с участием нейтрино) и сильных (с участием кварков) взаимодействий.
Картина С. Дали «Христос на кресте».
Имморализм — отрицание всякой морали.
УРТ — сеанс ускоренной регенерации тканей.
Информайзинг — оптимизация поступления информации.
Капитул — собрание рыцарского ордена.
Квагма — кварко-глюонная плазма; кварки — частицы, из которых состоят элементарные частицы: протон, нейтрон и др., глюоны — частицы, «склеивающие» кварки в обычные частицы.
Энтимема — сокращенное умозаключение.
Высший балл по шкале ВП — важности и первоочередности; шкала разработана для компьютерного обеспечения человеческой деятельности в чрезвычайных обстоятельствах в связи с конечной — и недостаточно высокой — скоростью реакций человека.
Аджорнаменто — осовременивание католической церкви.
Пространственная координация в космосе ведется не так, как на «плоскости» Земли, но термины остались, только полюса здесь присваиваются условно, в соответствии с выбранными ориентирами.
Китайская пословица.
Архат — человек, достигший высшего совершенства, вплотную подошедший к состоянию нирваны.
Мадхьяма — тот, кто достиг промежуточной стадии реализации бога.
ОО-предупреждение — система методов по предупреждению ошибок управления и отработки команд.
КЗ — количество здоровья, термин, обозначающий количество воздуха, прокачиваемое через легкие за секунду.
Навь — мертвец, вставший из могилы, призрак мертвеца (
Синхро — компьютерная система, работающая по заданной проблеме в режиме синхронизации всех машин по данной теме и необходимых банков данных.
Телекомьют — система с использованием на дому персонального компьютера для связи с универсальными вычислительными машинами для выполнения тех же задач, что и на рабочем месте.
Солныш — угол в крестьянской избе для женщин и печи (
Оферта — предложение заключить договор, обращенный к определенному лицу и содержащий перечисление условий предлагаемого договора.
Шукра — всемогущий, а мара — бессмертие (
Релаксация — расслабление.
Переоценка возможностей и недооценка трудностей.
Хиути — высекание огня (
Даты их открытия — от 1904 до 1979 года, сначала им давали просто номер, и лишь в конце семидесятых годов они получили современные названия.
Интегральная связь — подключение канала, работающего на определенный коллектив, группу единомышленников, в данном случае имелась в виду служба безопасности.
Пеан — в Древней Греции гимн в честь бога или по случаю войны.
Название романа Габриэля Гарсиа Маркеса.
Команда запрета на радиопередачи от
Программа компьютеру была составлена английским кристаллографом Робином Ширли (ХХ век, 80-е годы)