То утро, когда погибла Инга, было необыкновенно солнечным. Я проснулся, как обычно, через час после ее ухода. Встал, распахнул окно – свет хлынул в комнату, ослепил. И потому, когда постучали, чтобы сообщить о смерти Инги, я долго не мог найти дверь, дезориентированный в пространстве.

Привычка гулять в одиночестве по утрам появилась у нее с самого начала, как только мы приехали на этот горнолыжный курорт. Я не возражал, не предчувствуя беды. Мне казалось, что здесь-то ничего плохого с нами произойти не может. Не знаю, откуда у меня была такая уверенность, ведь я понимал, что опасность преследовала нас по пятам.

Вот и в то утро, когда постучали, а я, ослепленный солнцем, не мог найти дверь, никаких дурных предчувствий не было. Меня рассмешила моя слепота, моя неуклюжая беспомощность. Служащий гостиницы, которого я наконец впустил, долго не мог начать разговор – беззаботная счастливая улыбка на моем лице совершенно сбивала его с толку. Казалось, он вдруг сам усомнился в той новости, что мне принес.

– Ваша жена, – начал он и замолчал.

Солнце било в глаза, глаза заслезились. Сквозь эту солнечно-слезную муть я смотрел на утреннего гостя и продолжал улыбаться.

– По словам очевидцев, – предпринял он новую попытку, сменив тон на более официальный, – ваша жена…

Но и официальный тон не помог, вновь повисло молчание. Я предложил служащему кофе, но он покачал головой и наконец решился произнести:

– Двое наших гостей видели, как Инга, ваша жена, упала в ущелье. Спасатели начали поисковые работы, но, если говорить откровенно, надежды мало.

Солнце по-прежнему слепило, глаза продолжали слезиться. Я прикрыл лицо рукой и не видел, как остался в номере один. Переход от радости к горю был таким резким, таким болезненным, что я почувствовал себя раздавленным.

Тело Инги нашли спустя три дня. В мой номер снова постучали. Что было дальше? Не знаю – на этом месте мой сон неизменно заканчивается. Узнаю ли когда-нибудь? Скорее всего нет. Ведь это только сон, пусть и постоянно повторяющийся. Я никогда не был на том горнолыжном курорте. И на лыжах кататься не умею. А Инга… В реальной жизни я никогда ее не встречал. У меня нет жены. И никогда не было.

Но эти сны я видел регулярно. Сны о гибели Инги. И после пробуждения я еще долго нахожусь под впечатлением от кошмара. Мне больно и страшно, и не хочется жить. Лежу, не в силах заставить себя подняться, начать новый день – без Инги ничего не имеет смысла. Лежу и терзаю себя воспоминаниями: она улыбается, прячет что-то в карман – мучительно пытаюсь понять, что она спрятала; она поворачивает голову и слегка хмурится – о чем думает в этот момент, что расстраивает ее, нет ли в этом моей вины? Ее взгляд, такой доверчивый, что вынести его невозможно. Потому что я знаю – я предал ее доверие, не уберег, разрешил уходить без меня на эти прогулки. Если бы можно было все повернуть вспять, если бы мне дали возможность исправить ошибку! Меня охватывает отчаянье, а вместе с тем невыразимая нежность, хочется обнять Ингу, крепко-крепко прижать к себе и не отпускать ни на секунду, каждое мгновенье ощущать ее присутствие. Моя душа не вынесет разлуки, я не могу без Инги! Мне остается только жить воспоминаниями. Но воспоминания тоже жестоки, потому что я помню Ингу живой, зная при этом, что ее больше нет и никогда уже не будет. Ее ладони прохладные в любую жару, ее губы теплые в любой холод, ее голос, такой звонкий и радостный…

Инга погибла, одергиваю я себя. Ничего не исправить, пора уже с этим смириться, перестать думать, перестать терзаться.

Инги никогда не было в моей жизни, одергиваю я свое разыгравшееся воображение. Пора вставать, собираться на работу.

Подчиняясь своему приказанию, поднимаюсь с постели. Но воображение так быстро не сдается, и сны не желают меня отпускать. Я стою посреди кухни и не знаю, с чего начать утро. Кофе мне всегда варила Инга. Как же она это делала?

Я никогда не был женат, и кофе варю только сам, с трудом вспоминаю я и ставлю на огонь турку. Легкий, едва уловимый запах духов Инги смешивается с ароматом кофе. Завтракаю, изо всех сил стараясь стряхнуть с себя наваждение, подумать о чем-нибудь простом, не имеющем отношения к вымышленной жене. О том, например, что на обратном пути, возвращаясь с работы, нужно заскочить в магазин, купить хлеба. О том, какая сегодня погода и нужно ли надеть куртку. О том… Но в голове звучит голос Инги: все, о чем я думаю, словно рассказывает мне она. Тогда я делаю над собой страшное волевое усилие – стараюсь вообще ни о чем не думать, в корне душу любую прорывающуюся мысль. Убираю со стола мою чашку в абсолютном мысленном молчании. В молчании собираюсь на работу, в молчании выхожу из квартиры, направляюсь к остановке…

Институт микробиологии, в котором я работаю, находится на краю света. Добираться приходится полтора часа. Столько времени уходит впустую! Но главное не это: трудно ни о чем не думать во время такого долгого пути. А ведь еще предстоит тяжелый день, без Инги, без всякой надежды встретиться с ней, когда я вернусь с работы. Хватит ли сил это вынести?

Как только добираюсь до института, резко меняю тактику: начинаю говорить, много, оживленно, громко. Весело здороваюсь с коллегами, надеваю халат и бодро прохожу на свое место. То есть играю роль человека, которому не снятся навязчивые сны о том, как погибла его жена, у которого все хорошо: любимая работа, прекрасные перспективы и интересная тема диссертации.

Правда, в последнее время я стал замечать, что коллеги мне совсем не верят и смотрят так, будто я и в самом деле понес тяжелую утрату. Да что там? – я и сам себе скоро перестану верить. Игра моя насквозь фальшива, плохой я актер.

И вот, наконец, произошла ситуация, что окончательно выбила меня из равновесия. До этого я с неимоверными усилиями, но проводил слабую границу между сном и реальностью. А теперь же совсем не знаю, как относиться к тому, что со мной происходит.

Утром я, как обычно, надел халат и прошел на свое рабочее место. В нашей лаборатории разрабатывается новый иммуностимулятор на растительной основе. Все растения мы выращиваем сами, Татьяна, наша заведующая, «выбила» соседнюю, смежную комнату, где и развела что-то вроде небольшого садика. Благодаря чему у нас всегда запах лета. Раньше мне нравилось, но сегодня запах был чересчур сильным. Я налил в пробирку эфирного масла, поставил на спиртовку, и тут со мной и произошла эта странная вещь. Не знаю, что это было. Может, от тяжелого аромата я потерял сознание?

В голове отчетливо прозвучала фраза, совершенно не связанная с ходом моих мыслей: «Полагать, что клетки головного мозга при длительном кислородном голодании безвозвратно гибнут, – ошибка». Я вздрогнул и чуть не опрокинул спиртовку. Федор, мой сосед по кабинету, покосился на меня, но ничего не сказал. Рассмеявшись над собственной оплошностью нарочито громко и беззаботно – вот, мол, какой растяпа, – я привычно открыл файл, чтобы записывать ход работы, поставил число… Но тут на меня нахлынуло какое-то невероятное счастье. Такого состояния я не испытывал никогда. Это было что-то сродни вдохновению, но несравненно сильнее. Всепоглощающее вдохновение, удивительная умственная активность и обострение всех чувств. Я работал как одержимый, ничего не замечая вокруг, торопился записать те странные, невероятные мысли, которые вдруг возникли в моей голове. Я не слышал, как Федор безуспешно пытался до меня докричаться, а потом сам потушил спиртовку, не слышал, как все ушли на обед, как лаборант собирал и мыл пробирки. Я работал, пока не прошло наваждение. Но когда попытался прочитать то, что написал, пришел в ужас. В рабочем файле оказались лишь абсолютно непонятные формулы и пояснения к ним на незнакомом мне языке.

Это сон, просто сон, новый сон, уговаривал я самого себя. Ничего страшного. Сейчас я проснусь, и эта безумная тарабарщина в моем компьютере исчезнет. Но я не просыпался. С обеда стали возвращаться мои коллеги, лаборатория ожила, наполнилась звуками.

– Что это ты тут навалял? – Через плечо мне заглянул Федор. В последнее время он взял манеру говорить со мной этим небрежно-грубоватым тоном – вероятно, решил подыграть, сделать вид, что ничего со мной не происходит, и беседовать, как все остальные – бережно, деликатно, не нужно. – Что это? Боишься, что украдут твои гениальные выкладки и все зашифровал? Сам-то потом сможешь понять? – Федор издевательски рассмеялся.

И тогда я сделал ужасно бестолковую вещь: резко закрыл файл и нажал на «Delete». Даже не подумав, что в этом файле была не только безумная тарабарщина, но и три месяца моей работы. Я выскочил в соседнюю комнату – в садик, взлелеянный заведующей, и закурил. Курить здесь, как и во всем здании, было категорически запрещено. А если меня увидит Татьяна, то просто убьет. Ну, и пусть, ну, и ладно.

Меня вдруг охватила жуткая обида. На Татьяну, на Федора, а больше всех на Ингу. Хотя она-то уж точно ни при чем, ее и вовсе никогда не существовало. Я пытался понять, что со мной происходит, и не мог найти объяснения. Даже безумием это не назовешь. Потому что, во-первых, безумие не приходит просто так, без всякой причины, а во-вторых, я ведь чувствую, что совершенно здоров, ну мне так кажется. Если не считать постоянно присутствующей боли утраты. Как бы я ни пытался ее заглушить, как бы ни убеждал себя, что могу отвлечься, она всегда при мне. Ноет, как притупленная анальгетиком сломанная кость, ноет, ноет, а когда действие лекарства кончается, боль накрывает с головой, становится центром, затмевает все остальные чувства. Но ведь не было никакой Инги. Я никого не терял!

Разозлившись уже на самого себя, я раздраженно затушил сигарету об оконное стекло, швырнул окурок на пол и направился обратно в лабораторию. Но тут опять накатило – в голове отчетливо прозвучала фраза: «Клетки мозга не умирают, а видоизменяются, вокруг каждой из них образуется защитная оболочка. Это похоже на глубочайший сон». Я тряхнул головой, но наваждение не прошло, голос продолжал звучать поверх моих мыслей, нет, не поверх, а словно вклиниваясь в них, врезаясь, как торпеда. И вдруг я с ужасом понял, что голос звучит с акцентом. Очень характерным акцентом, подобный я слышал много раз. Вот только не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах. Мягкая, проникновенная гортанность. Какой народ так выговаривает чужие ему русские слова?

– Соловьев! – перекрикивая и голос, и мои мысли, раздалось совсем рядом. – Игорь!

Я вздрогнул и обернулся – заведующая Татьяна смотрела на меня с жалостью и испугом. Потом перевела взгляд на брошенный мною окурок, нагнулась, подняла, брезгливо, двумя пальцами, достала из шкафчика салфетку, тщательно завернула улику моего преступления и положила на подоконник. Все это она проделала совершенно молча. Я, наблюдая за ее манипуляциями, ждал, что вот-вот разразится гроза. Но ничего не произошло. Отряхнув руки, Татьяна подошла ко мне и самым задушевным тоном, на какой только была способна, сказала:

– Послушай, Игорек, ты плохо выглядишь. По-моему, ты слегка переутомился. Насколько я помню, у тебя от отпуска оставалась неделя. Возьми еще недельку за свой счет и съезди куда-нибудь. Тебе просто необходимо развеяться.

– Уйти в отпуск? – испуганно переспросил я. Татьяна, яростная противница любого отлынивания от работы, будь то больничный или отгул по семейным обстоятельствам, предлагала мне отпуск? Да еще на целых две недели! По-видимому, действительно выгляжу я паршиво. – Я об этом как-то не думал.

– Вот и подумай! – Татьяна опять взглянула на меня с жалостью, но, вдруг спохватившись, что жалостью может обидеть, улыбнулась бодро: – По-моему, неплохая идея.

Действительно, неплохая. Да что там, прекрасная идея. Я так устал от двойной жизни, нет сил больше притворяться, каждый день приезжать на работу и делать вид, что я все тот же, прежний, что не было никакой Инги…

– Пойдем-ка, я тебе помогу, – заботливо проговорила заведующая.

Отпуск мне оформили на удивление быстро, не возникло никаких загвоздок, обычных в таких ситуациях, словно от меня хотели избавиться. Даже стало немного обидно. И я не ощутил никакой отпускной свободы, когда через час после разговора с Татьяной, вышел из института. Я вдруг испугался, что теперь, когда у меня появится столько свободного времени, увязну в воспоминаниях о своей никогда не существовавшей жене окончательно. Потому что единственное мое желание – лечь на диван и вспоминать. Но я не должен ему поддаваться. И пусть сил на борьбу больше не осталось, я просто обязан продолжать бороться. Поэтому сейчас поеду в библиотеку и остаток дня буду работать над своей диссертацией – теоретическая часть у меня что-то прихрамывает. И завтра с самого утра туда отправлюсь, и послезавтра, весь отпуск проведу в библиотеке. Мне не отдых нужен, а полная загрузка мозга. «Перезагрузка», – проговорил чужой голос с акцентом, снова вынырнув из глубин сознания, но я шикнул на него, топнул ногой, как будто прогонял шелудивого пса, привязавшегося на улице, и направился к остановке.

День был такой же солнечный, как тот, в который погибла Инга. Солнце, отражаясь в окнах проезжавшего мимо троллейбуса, ослепило меня, и я вдруг подумал, что если бы мог навещать могилу жены на кладбище, мне было бы легче. Если бы знал, где эта могила, если бы… Я приказал себе не думать, зажмурился, то ли от боли, то ли от слепящего солнца – и явственно представил Ингу, летящую с горы на лыжах.

Подошел мой номер троллейбуса. Народу в салоне было мало. Я сел у окна и сосредоточился на проплывавших мимо улицах, домах, вывесках, чтобы отвлечься, но получалось плохо: Инга была повсюду, все напоминало о ней.

Поработать в библиотеке не удалось: в мое исследование все время внедрялись чьи-то чужие мысли, чужая работа о клетках мозга. Но может, Татьяна права, я действительно переутомился? Этим все и объясняется? Я продолжу борьбу, я от нее не отказываюсь. Но завтра… Или через несколько дней. Небольшой отдых пойдет мне на пользу, мозг просто дал сбой, погрузился в глубокий сон и теперь не может из него вынырнуть… Я быстро собрался, сдал книги и буквально выбежал из библиотеки.

День слегка потускнел, солнце уже не слепило, по улицам гуляли люди. Может быть, они такие же уставшие, как и я? Куда они направляются? По своим домам? На свидания? Идут в гости к тем, кого не мучают воспоминания, надеясь, что эти счастливчики смогут их излечить? Может, и мне попробовать? Заехать к старому другу, поговорить по душам, рассказать?.. Но у меня нет старого друга. И нового тоже нет. И нет любимой женщины, потерял я ее, не уберег. Остается только поехать домой и весь отпуск пролежать на диване в бездействии. А может быть, хватит пары дней такого отдыха, я приду в норму, и вернуться к работе над диссертацией?

Дома первым делом включил телевизор: пусть хоть что-то отвлекает. Положил поближе пульт, чтобы тут же переключить на другой канал, если что-то пойдет не так – если пустят фильм, который мы смотрели вместе с Ингой, или передачу о неизведанных возможностях человеческого мозга. Улегся поудобней, укрылся пледом – комфортизировал свой пассивный отдых – и сосредоточился на каком-то шоу. Я честно старался отвлечься: смеялся над плоскими шутками ведущего, переживал за неумелого самодеятельного акробата, пытался вникнуть в смысл абсолютно бессмысленной песни, но вдруг поймал себя на том, что проделываю все это как бы поверхностью сознания. Смеюсь, переживаю, вникаю, а тем временем мучительно пытаюсь вспомнить, что за мелодия звучала у меня в голове, в наш последний вечер с Ингой.

Я выключил телевизор – все равно от него никакого толку, и полностью сосредоточился на мелодии. И сразу она зазвучала яснее, отчетливее, громче, будто открыли дверь в зал, где играл оркестр. Плач по несостоявшейся жизни, тоска по недостигнутому счастью, эта музыка совершенно не подходила к обстановке, в которой звучала. Но когда и при каких обстоятельствах я ее слышал? Я тогда так и не смог вспомнить.

За день до гибели Инги мы сидели в ресторане на первом этаже гостиницы. Мелодия крутилась у меня в голове, навевая тоску, я был уверен, что где-то слышал ее недавно, и злился, что не могу вспомнить и что она сейчас, как и тогда, совершенно не подходит к обстановке. Инга смотрела на меня так, словно слышала эту музыку и знала, что она звучит неспроста, Инга прощалась со мной, а я не понял. Может, она чувствовала что-то такое, о чем-то подозревала? Почему же тогда она не поделилась со мной? Почему я сам ни о чем ее не спросил? Почему отпустил ее утром на ту проклятую прогулку? Почему не предчувствовал беды? Инга прощалась, Инга знала, что следующий день нас разлучит. И я в глубине души знал, вот и всплыла та мелодия, подсказывая, предупреждая. Так почему же я не обратил внимания?

Новая мысль так поразила меня, что я вскочил с дивана – пульт отлетел в сторону. Инга погибла месяц назад, ведь именно тогда мне стали сниться эти сны. Но месяц назад был август. Как же она могла погибнуть, катаясь на лыжах, в августе? Это же был русский курорт. Полное несоответствие.

Я долго бродил по квартире, заглядывал в шкафы, отодвигал ящики. Не знаю, что хотел найти, но я все искал и искал что-то, и никак не мог успокоиться. Конечно, объяснение было вовсе не в этих шкафах, а у меня в голове. Мой мозг дал сбой, как бы ни пытался я от этого откреститься. Ведь главное несоответствие в том, что я тоскую по женщине, которую никогда не знал, оплакиваю гибель жены, которой у меня никогда не было. Неужели от переутомления или еще от каких-то причин я сошел с ума.

Не знаю почему, но эта мысль меня успокоила, примирила с моими дурными фантазиями. Я снова улегся на диван. И уже совершенно свободно, не сковывая свою фантазию, представил, как мы с женой отправляемся на курорт. Лыжи не вмещаются в такси, сердитый водитель кое-как прилаживает их на крыше, многочисленные сумки не входят в багажник, но мы ощущаем такую легкость и счастье, что любая, даже неприятная мелочь, только веселит. Переглядываемся и смеемся, понимая, как же нелепо, должно быть, смотримся летом с лыжами. Располагаем невместившийся багаж на коленях и снова смеемся. Мы чувствуем себя так, словно только что избежали какой-то смертельной опасности, нашли выход из безвыходного положения.

В аэропорту мы долго выгружаемся и вновь начинаем смеяться, когда Инга говорит, что забыла в машине одну из наших многочисленных сумок. Впрочем, точно она не могла вспомнить, забыла или нет. Вроде была еще красная в черную клеточку а, может, она не взяла ее из дому. «Ну, и бог с ней!» – беззаботно машет рукой Инга, и это вызывает новый приступ веселья. Кое-как расставив сумки, обнявшись, мы поднимаемся на эскалаторе в зал ожидания. Нужно еще купить билет. Я устраиваю Ингу с багажом, а сам иду в кассу. На электронных часах 17:12 – зеленые цифры на черном поле. На стекле небольшая, ровная по краям дырочка, словно от пули. У оператора, девушки примерно Ингиного возраста, смешная прическа: два нелепых коротких хвостика. И все эти мелкие, незначительные детали воспринимаются почему-то как хорошие приметы.

С билетами проблем не возникло, но вылет только через два часа. Мы перетаскиваем свой кошмарный багаж в камеру хранения и идем в ресторан: собираясь в дорогу, дома не успели пообедать, а тут, когда все обустроилось и спешить больше некуда, вдруг почувствовали, что проголодались. Но оказалось, что ресторан закрыт для посетителей – зал арендовала какая-то важная персона для празднования юбилея. Это нам объяснил охранник, неприкаянно слонявшийся у дверей.

– Два дня уж гуляют, – говорил он, зло усмехаясь. Его поведение нам показалось странным, но тут он удивил еще больше: открыл пошире дверь и, словно призывая нас в свидетели творящегося бесчинства, кивнул на людей в зале. – Вот, полюбуйтесь на этих красавцев.

Гости были пьяны и расслаблены, казалось, что мероприятие их ужасно утомило. Посреди зала покачивалась в медленном танце странная пара: полный, низкорослый мужчина в сбившемся на бок галстуке и совершенно пьяная женщина в зеленом, очень открытом платье. Мужчина время от времени всхлипывал и вытирал рукой слезы, женщина положила голову ему на плечо. Но больше всего нас поразила музыка: какая-то классическая вещь, строгая и печальная, надрывающая душу своей безысходностью. Она абсолютно не подходила ни для этого места, ни для такого вот пьяного сборища, да и вообще была далеко не праздничная.

Эту мелодию я и вспомнил в тот вечер, накануне смерти Инги. – Что это такое? – потрясенно спросила моя жена.

– Юбиляр с супругой, – ответил охранник.

– Нет, я о музыке. Никогда не слышала эту вещь.

– А-а, – охранник покрутил пальцем у виска и кивнул на танцующих, – «Реквием» Сальери. Третий раз заказывают. Такая у них музыка, такие танцы.

«Реквием» Сальери. Я резко сел на диване и рассмеялся, почувствовав необыкновенное облегчение: вот, значит, как называется эта вещь. Наконец-то я вспомнил!

Вспомнил? Да разве мог я вспомнить то, чего не было? Я никогда не летал на горнолыжный курорт, а в аэропорту в последний раз был лет пятнадцать назад, еще в детстве. Все это одни лишь фантазии. Только какие-то уж слишком изощренные, слишком детальные. Да и музыка. Я никогда не слышал «Реквием» Сальери, я даже не знал, что он написал «Реквием». Да ему это как-то и не идет: «Реквием» и Сальери – столь же несовместные вещи, как гений и злодейство… Да и не «Реквием» это был, а какая-то черная месса.

Но я слышал его, там, в ресторане, и отчетливо помнил.

Может, это опять сон? Мое подсознание связало разрозненные образы и музыку, когда-то слышанную, но забытую? Но я не сплю. И все время, пока воображал себе всю эту галиматью, не спал, могу в этом поклясться! Сквозь воображаемые картины – такси, аэровокзал, ресторан, Инга – все время проступали домашние предметы: противоположный подлокотник дивана, плед, которым я был укрыт, окно, край занавески и даже плохо закрепленный соседский кабель – он все время болтается перед моим окном и до невозможности раздражает. Нет, я не спал. Чем же тогда все это можно объяснить?

Воспоминаниями, больше ничем. Но это не мои воспоминания, и они возникают помимо моей воли. Абсурд! Но что бы это ни было, попробую продвинуться дальше, вспомнить что-нибудь еще. В качестве эксперимента над собой. Проследить весь наш путь шаг за шагом, посмотреть, куда он меня выведет.

Вот мы с Ингой прилетели в некий город. Нальчик – услужливо подсказала память. Ну, хорошо, пусть будет Нальчик. Что дальше? На автобусе приехали на курорт. Синие Горы – с лукавым смешком шепнула память. Пусть! Мы приехали поздним вечером, гостиница, как новогодняя елка, переливалась разноцветными огоньками. Это было необыкновенно красиво. Портье – мужчина лет тридцати, оформил нас и выдал ключ от номера. Номер двести пятнадцатый, находился на втором этаже, мы поднялись по лестнице – деревянные, широкие перила, покрытые темным лаком, разноцветная ковровая дорожка, с преобладающим темно-красным. Окна номера выходили на горы – темная громада, жутковатая в поздний час, утром приобрела совсем другой вид и выглядела очень даже романтично. Что было дальше? Мы осмотрели номер. Стены с нежно-кремовыми обоями, шторы им в тон. В ванной розовый кафель. Над огромной двуспальной кроватью с шелковым серебристым покрывалом висела картина в рамке: горный пейзаж, очень похожий на тот, что открывался из нашего окна. Багаж распаковывать тем вечером мы не стали, достали только самое необходимое.

Утром, когда я проснулся, Инги в комнате не было. Я нашел записку: «Решила осмотреть окрестности. Не теряй меня. Скоро вернусь». В углу стояла только одна пара лыж – моя. Боже мой! Я даже помню марку!

Что же теперь делать с этими воспоминаниями, которые так отчетливо возникают, но которых у меня, по определению, быть не может?

Что делать? Да просто проверить воспоминания: поехать в эти чертовы Синие Горы, в Нальчик. Благо, время у меня есть: целых две недели отпуска, щедро подаренные сердобольной Татьяной.

Я вскочил с дивана и стал поспешно собираться в дорогу, будто мне грозила какая-то опасность, от которой я надеялся убежать. Но вдруг посреди сборов меня посетила здравая мысль: да ведь поездка в Синие Горы – это новый виток безумия. Но я отогнал ее поскорее, притворившись, что отправляюсь в самый обычный отпуск, для того чтобы отдохнуть, а не для того чтобы проверить несуществующие воспоминания. Лицемеря перед самим собой изо всех сил, вызвал такси и с отчаянным весельем, к которому примешивался страх, вышел из квартиры. Вдруг подъедет тот же водитель – и все повторится.

Не повторилось. Водитель был незнакомый, он завел ничего не значащий разговор, не стал сердиться на многочисленный багаж и на лыжи, которые не помещались в салон, то есть ни лыж, ни багажа у меня не было. И Инги не было. И не было радости, и поездка моя вмиг показалась бессмысленной и глупой. Зачем еду? Куда? Расплатившись с водителем, я подхватил свою легкую сумку и вошел в здание аэровокзала. Огляделся, продолжая притворяться обычным отпускником. Мой организм, включившись в игру, стал выделять желудочный сок, сделав вид, что ему требуется сытный обед. А где еще можно пообедать в аэропорту? Конечно, в ресторане. Забросив за плечо сумку, я отправился в ресторан.

На этот раз ресторан был открыт для всех. Никакого юбилея там не справляли, играла совсем другая музыка – что-то привычное эстрадное, но охранник оказался тот же самый, что и в тот день, когда мы улетали с Ингой. И сразу все здравые мысли вылетели у меня из головы, я сразу забыл, что хотел есть, и, перестав притворяться, подошел к нему.

– «Реквием» Сальери, – словно называя пароль, значительно проговорил я. Охранник в недоумении поднял на меня глаза и пожал плечами. – Юбилей, – предпринял я новую попытку, чувствуя себя идиотом. – Здесь, в вашем ресторане, примерно месяц назад справляли юбилей. Юбиляр и его жена несколько раз заказывали «Реквием» Сальери и танцевали под него. – Я улыбнулся, как можно теплее и радушнее, но он смотрел также мрачно и с недоумением.

– Ах, вот вы о чем! Кто вы такой? – сурово спросил он. – Что вам нужно?

– Один из гостей юбиляра, – солгал я, открыто глядя ему в глаза.

– Нет, вы не можете быть одним из гостей, – совсем уж враждебно проговорил охранник.

– Ну, почему ж не могу? – с напускной обидой удивился я и издал какой-то жалкий, вымученный смешок.

– Да потому, что, будь вы одним из гостей, вы бы знали, что юбиляр в тот вечер погиб.

– То есть как это погиб? – Я почувствовал, что подступает ужас: вот-вот начнется что-то, чего я не знаю, но что уже было и обязательно получит продолжение.

– Как? Очень просто! Отравился. Подсыпал себе что-то в бокал – и привет! Он и народ для этой цели собрал, как потом оказалось, – чтобы не скучно было. Устроил шоу, мать его! – Охранник выругался.

Я не знал, как на это реагировать и как скрыть свой страх, и потому сказал ужасную глупость:

– Но почему вы думаете, что он отравился? Я имею в виду, сам отравился. Может, его отравили?

– Отравили? – растерянно переспросил охранник и задумчиво посмотрел на меня: видимо, такая мысль не приходила ему в голову. – Да нет! Этого не может быть! – рассердился он в следующий момент и проговорил сквозь зубы: – Юбиляр оставил записку.

Затем он решительно отодвинул меня плечом, чтобы не смущал тревожными вопросами, и закрыл перед моим носом стеклянную дверь ресторана.

Все это меня до невозможности расстроило. Кивнув охраннику на прощание сквозь закрытую дверь, я отправился к кассам – нужно купить билет и продолжить проверку странных воспоминаний… То есть продолжить свое путешествие. И вдруг я понял, что заранее знал, как закончится банкет. Вернее, не знал – чувствовал, подсознательно был уверен в подобном исходе. Как чувствовал, что не следует мне никуда лететь, потому что все это может плохо закончиться уже для меня. Но здравая мысль, едва возникнув, тут же исчезла. А я подошел к кассе.

Здесь тоже совпало не все: маленькой круглой дырки в стекле стойки не было, очевидно, стекло заменили, но девушка-диспетчер оказалась та же и часы точно такие, как мне запомнились: электронные, с зелеными светящимися цифрами, но показывали другое время – на два пятнадцать позже, значит, и рейс будет другим, если он вообще состоится. Я замер у кассы, ожидая приговора, втайне надеясь, что билетов не окажется, и вместе с тем страшно боялся, что поездка может не состояться.

С билетом, как и в прошлую несуществующую поездку, проблем не возникло. Со смешанным чувством удовлетворения и ужаса я отправился дальше. Нашел те самые места, где сидели мы с Ингой, ожидая вылета. Да, это было здесь, над головой работал телевизор, начинался какой-то фильм, мы хотели пересесть, потому что смотреть было неудобно, приходилось задирать голову, а потом фильм прервали…

Объявили регистрацию на рейс. Я вдруг сорвался с места и бросился к выходу из зала ожидания. Как я мог об этом забыть? Непростительное упущение! Расталкивая пассажиров, впадая в отчаянье, что не успею, я бежал по зданию аэровокзала и никак не мог найти то, что мне нужно. Множество совершенно одинаковых помещений из стекла, пластика и фальшивого мрамора. Продажа сотовых телефонов, Фэн-шуй, страховая компания, кафе… Мне показалось, что за столиком сидит Инга. Я рванул стеклянную дверь на себя, влетел в зал кафе. Но тут же повернул обратно. Инга мертва, напомнил я себе, эта сидящая за столиком девушка ни в коем случае не может быть Ингой. Нельзя отклоняться от курса, иначе точно не успею. Это должно быть где-то здесь: кафе, цветочный магазин, а дальше… Да, точно, отдел, где продавали музыкальные диски. Времени у меня было в обрез, но я все же заскочил и купил диск с «Реквиемом» Сальери. И сразу натолкнулся и на то, что искал, – филиал отделения банка.

Ужасно торопясь и ужасно волнуясь, что что-нибудь перепутаю, я перевел сорок тысяч рублей на имя Полины Лавровой, написал короткое письмо на ее электронный адрес и, с чувством выполненного долга, отправился к стойке регистрации. До вылета оставалось двадцать минут.

Полине Лавровой приснился сон, что самолет, не успев набрать высоту, взорвался в воздухе и рухнул на землю. От этого страшного взрыва она и проснулась. Села на постели, прислушалась – все было тихо: ни испуганных криков, ни звона падающих стекол, ни звуков сирен спасателей. Но сон был таким ярким, таким реальным, словно все происходило наяву, и самолет действительно упал неподалеку.

Полина протянула руку, нащупала стрелки часов – стекло специально сняли, чтобы она могла наощупь узнавать время. Десять минут седьмого. Раннее утро. Вставать еще рано, но, понимая, что все равно больше уснуть не сможет, Полина поднялась и пошла на кухню. Поставила чайник и стала дожидаться сигнала: как только вода закипала, раздавался мелодичный звоночек. Умная техника помогала не чувствовать себя беспомощной. Виктор, ее лучший друг и помощник в нелегком детективном деле, постепенно всю квартиру оборудовал такой техникой. С тех пор как Полина потеряла зрение и твердо решила, что будет жить одна, самостоятельно, он при каждом удобном случае дарил ей какое-нибудь новое чудо техники. Или модернизировал уже существующий прибор. И все это так деликатно, так между прочим, будто дело было совсем не в ее слепоте. Вдруг взъевшись на ее вполне современный телефон и обозвав его птеродактилем, Виктор подарил ей другой, где имелась голосовая почта и прочие звуковые прибамбасы. Переоборудовал компьютер, купил новый электрочайник, кофеварку, «говорящую» стиральную машину, плеер с крупными кнопками. И хотя Полина вполне могла обходиться старой, молчаливой, не столь умной, но привычной техникой, забота Виктора ее трогала.

Чайник сообщил о том, что закипел, и отключился. Полина заварила чай, удобно устроилась на кухонном диванчике и стала размышлять о своем сне. Просто так ей приснилась эта авиакатастрофа или в самом деле сегодня ночью где-то взорвался самолет? Если это так, значит, есть человек, который сейчас находится между жизнью и смертью и ждет от нее помощи. Он летел в этом самолете.

Способность видеть сны умирающих, проникать в их мысли и воспоминания, открылась в ней сравнительно недавно. Вернее, сама способность появилась сразу, как только она вышла из комы после страшной аварии, но поняла Полина, что значат ее странные видения, всего пару месяцев назад.

Полина взяла свой «сверхзвуковой» телефон, набрала номер диспетчерской аэропорта. Но там об авиакатастрофе ничего не знали или не захотели ей сообщить. Включила радио, прослушала новости, но и там о разбившемся самолете не сказали ни слова. Виктор мог бы «кружным» путем добыть информацию, которая не проходила по официальным сводкам, но было еще так рано, что Полина не решилась ему звонить. В конце концов, ее сон может быть просто сном, ничего не значить. Зачем же напрасно будить человека?

Не зная, чем заняться, куда еще позвонить и что предпринять, она проверила почту. На рабочем ящике было одно новое письмо. Почему-то вдруг разволновавшись, Полина его открыла. Письмо было коротким: номер счета и просьба позвонить. Никаких пояснений, ничего. Точно такое же послание она получила месяц назад, только с другого адреса. Дозвониться по указанному телефону тогда она так и не смогла, деньги, сорок тысяч, снимать не стала, не понимая, кто и почему их прислал: имя человека, сделавшего перевод, ни о чем ей не говорило. Теперь ситуация повторялась. Правда, тогда письмо она обнаружила только через несколько дней, после того как оно было отправлено. Так вышло, что почти неделю ни Полина, ни Виктор не проверяли почту детективного агентства, устроив себе небольшой отпуск.

Полина набрала номер, он был тот же, что и в прошлый раз, но дозвониться опять не удалось: телефон оказался заблокирован. Странная, прямо-таки идиотская ситуация! Какой смысл давать номер, на который невозможно дозвониться? Какой смысл посылать деньги, не составив договора, не дав никакой информации, не объяснив, чего именно хотят? Рассердившись, она отбросила трубку – телефон мягко спланировал на диванчик – и пошла в комнату. Но тут у нее в голове раздался такой невыносимый шум, что даже уши заложило. Она не сразу смогла определить природу этого шума, ей показалось, что рушится дом. Полина закрыла ладонями уши, пригнула голову и бросилась на пол. Шум то немного стихал, то нарастал опять. Это продолжалось долго, потом шум внезапно прекратился. И только тогда Полина поняла, на что похож этот ужасный звук: на рев падающего на землю самолета. Больше не сомневаясь, что ее сон – один из тех, особых, «ясновидящих», принадлежащих другим людям, людям, находящимся между жизнью и смертью, Полина вернулась на кухню, подняла телефон и позвонила Виктору.

– Привет! – бодро поздоровался он. По голосу было понятно, что Виктор давно проснулся – напрасно она боялась его разбудить – и рад ее звонку. Ободренная его радостью, Полина рассказала о своем сне и попросила узнать об авиакатастрофе. Виктор обещал заняться этим сразу же, но напомнил, что сегодня суббота, и они договорились с Максимом Даниловым поехать на кладбище.

– Я заеду за тобой в одиннадцать, – сказал он и, быстро попрощавшись, отключился. Виктор считал, что эта поездка, и без того тяжелая, сейчас для Полины просто непосильна. Но отменить ее невозможно, да Полина и сама не хотела ничего отменять. Максим без нее не справится. Ему необходима поддержка, ему нужна уверенность в том, что она больше не считает его виновным в гибели Кати Семеновой, а значит, и он сам может себя простить. Простить и начать снова жить. За его жизнь Полина несла ответственность.

Они познакомились несколько месяцев назад. Максим обратился к ней с просьбой распутать одно крайне загадочное преступление. Их детективное агентство к тому времени уже почти год не работало. Из-за болезни Полины, из-за того, что с ней случилось, из-за ее слепоты. Без работы она чувствовала себя оторванной от жизни. Но появился Максим, ему нужна была ее помощь. Преступление, в котором он был замешан (не по своей вине, как потом выяснилось), оказалось связанным с другим преступлением: гибелью юной художницы Кати Семеновой. Полине удалось полностью оправдать Максима и спасти ему жизнь. И вот сегодня они собирались поехать на кладбище, чтобы навестить могилу Кати.

В том, что накануне этой поездки ей приснился такой сон, Полина усматривала особый знак. Именно благодаря Максиму, в ходе расследования, которое она начала по его просьбе, Полина смогла понять, что означают ее видения и какую пользу может принести людям ее пробудившийся дар. Ей казалось, что разгадать сегодняшнее видение удастся именно на кладбище, все прояснится, конкретизируется, а возможно, она даже увидит человека, пострадавшего в этой авиакатастрофе, человека, нуждающегося в ее помощи, – своего нового клиента. Дело в том, что ее дар видеть и слышать людей, находящихся между жизнью и смертью, мыслить их образами, проникать в их сны помогал в работе частного детектива, но вместе с тем очень ее ограничивал. Максим Данилов, по профессии веб-дизайнер, создал сайт их агентства и широко разрекламировал его деятельность. У Полины с Виктором появилось огромное количество заказов, но, как оказалось, «простые», обычные, преступления Полина расследовать больше не могла. И мешала не столько ее физическая слепота, сколько ясновиденье. Изменилась логика мысли, сама их природа, изменился подход к преступлению. Она стала смотреть как бы под другим углом. Виктору приходилось в основном работать одному, а Полина опять осталась не у дел. А теперь, кажется, намечалась новая возможность быть нужной. Так что Виктор, решив, будто сегодняшняя поездка ей особенно тяжела, ошибался.

Полина вдруг устыдилась собственных мыслей: какой-то человек попал в беду, а она радуется появившейся возможности снова включиться в работу. Обвинив себя в эгоизме и черствости, чтобы отвлечься и не извести себя чувством вины окончательно, Полина попробовала представить грядущую поездку – путь, который они проделают от подъезда до кладбища. Она довольно часто представляла себе различные маршруты. Это было что-то вроде аутотренинга для слепых, который Полина придумала сама, чтобы не забывать зрительные образы. Вот они отъезжают от ее дома, едут по знакомым до мелочей, почти родным, улицам, вот выезжают на проспект, а дальше улицы становятся все менее знакомыми – здесь приходится не только вспоминать, но и додумывать самой, – вот выезжают из города, кладбище, где похоронили Катю Семенову, новое, за городской чертой, вот развилка дорог с указателями: направление и расстояние до главных на этом маршруте населенных пунктов. Мысленно Полина читает указатели: Петушки, Зареченск, Синие Горы. В направлении Синих Гор им и нужно ехать…

Стоп! Никаких Синих Гор поблизости нет. Нужно вернуться к развилке и снова «прочитать», что написано на указателе, – вспомнить, а не фантазировать.

Ничего не вышло: название намертво приклеилось к указателю, подменив собой то, настоящее, и не желало исчезать. Синие Горы… Ей представилось огромное снежное пространство, на закате, или ранним утром – во всяком случае, тени на снегу были темно-синими. Интересно, где находятся эти Синие Горы?

Полина включила компьютер, подождала, пока он загрузится, и набрала на «Яндексе» – «Синие Горы». «Синие горы приветствуют вас», – произнес голос диктора с нарочитым кавказским акцентом. «К синим горам по зеленым лесам», – проговорил тот же голос нараспев, но уже без акцента. «Синие горы. Юрий Визбор. Текст песни», – сухо, даже с какой-то скрытой враждебностью, будто испытывая к Визбору личную неприязнь, назвал диктор следующий сайт. Все это совершенно не подходило и не соответствовало тому образу заснеженной местности, который представился Полине.

Она снова мысленно вернулась к развилке. Указатель на Синие Горы оставался на месте и нисколько не изменился. Высоко в небе летел самолет, но гул был ровный, «здоровый», мотор работал исправно. Да и небо – ясное, прозрачно-голубое, не предвещало никакой катастрофы. Сентябрь в этом году выдался удивительно теплым и по-летнему солнечным. Мысленно Полина вышла из машины, постояла немного, прислушиваясь к окружающим звукам, выбрала направление и сделала пробный шаг – ноги увязли в снегу, откуда-то издалека послышался голос Виктора, он просил вернуться в машину, но она его не послушалась, пошла дальше. Солнце переместилось на горизонте, на снег легли синие тени, идти стало легче, а еще через мгновенье Полина поняла, что уже не идет, а катится, вниз с горы, на лыжах. Забытое ощущение легкости и счастья. Она захотела его продлить, но видение внезапно закончилось.

Зазвонил домофон. Полина пошла открывать, радуясь, что Виктор приехал раньше и не пришлось выдумывать себе занятия, чтобы заполнить время ожидания.

Как только открылась дверь, воздух наполнился пряным ароматом. Так могли пахнуть только хризантемы. Виктор принес ей цветы? С чего бы это? Полина замерла на пороге, озадаченная, сбитая с толку. Он никогда не дарил ей цветов просто так, без всякого повода. Телефон, микроволновку, какой-нибудь редкий диск – что угодно, но только не цветы.

Они были знакомы целую вечность, и ближе Виктора у Полины никого не было. Полное взаимопонимание и исключительная гармония взаимоотношений. Она ему верила, безгранично и безусловно, могла на него положиться в любой ситуации, и, наверное, любила. Как старшего брата, как лучшего друга. И он к ней относился как к другу… Но при чем здесь цветы?

Они познакомились при довольно романтических обстоятельствах, но никакой романтики в их отношениях и с самого начала не предполагалось. Полина заканчивала юридический, готовилась к защите диплома. Ее научный руководитель дал ей телефон (мобильный) и адрес (почему-то домашний) человека, который должен был рецензировать ее диплом. Она вышла не на той остановке, долго бродила среди двадцатипятиэтажных монстров, большей частью недостроенных, в новом, незнакомом районе, пока не отыскала нужный дом. Полина опаздывала и очень нервничала. Лифт в этом кошмарном доме тоже оказалось найти не просто: какие-то сплошные лабиринты и закутки-ловушки, да еще тусклый, зловещий свет – настоящее раздолье для маньяков. И тут Полина услышала быстрые шаги у себя за спиной. Вскрикнув, она бросилась в один из закутков, где, к великой ее радости, и обнаружился лифт. Но радовалась она недолго, две огромные страшные руки – принадлежать они могли, безусловно, только маньяку – просунулись в сходящиеся дверцы и решительно раздвинули их. В лифт ворвался молодой парень, лохматый, всклокоченный. Весело посмотрел на Полину, которая, почти теряя сознание от ужаса, вжалась в стену.

– Простите. Кажется, я вас напугал? Просто я очень спешу. А второй лифт не работает. Дом еще недозаселен.

– Ничего, – еле слышно проговорила Полина, – я совсем не испугалась. – Парень действительно больше не казался ей страшным – вполне обыкновенный молодой человек. Он протянул руку к кнопкам.

– Вам на какой этаж? – И руки у него никакие не огромные, не маньяческие – обычные человеческие руки.

– На пятнадцатый.

– И мне на пятнадцатый, – обрадовался парень, а ей вновь стало не по себе, но она постаралась не подать виду.

Лифт доехал только до десятого и намертво застрял. Кнопка вызова помощи не работала.

– Ну все! Теперь я опоздал окончательно! – воскликнул парень и так горестно всплеснул руками, что ей стало смешно, и она совсем перестала его бояться.

– Я тоже опоздала, – призналась Полина, – меня ждут, а я здесь застряла, не знаю, что теперь делать.

– Попробуйте позвонить, – посоветовал парень и, словно подавая пример, достал из кармана телефон.

Номер оказался занят. Парню тоже, по-видимому, никто не отвечал. Так они довольно долго стояли напротив друг друга и безуспешно пытались дозвониться.

– Глухо! – пожаловался парень. – Стабильно занято. Не понимаю, с кем она может так долго разговаривать? Болтушка какая-то!

– И у меня тоже все занято и занято.

Он с сочувствием на нее посмотрел и вдруг, протянув руку, представился.

– Меня зовут Виктор.

– Полина. – Она пожала его руку, а он вдруг громко расхохотался. Это было так неожиданно, что Полина подумала, не случился ли с ним какой-нибудь нервный припадок.

– Полина? – переспросил он отхохотавшись. – Вы – Полина? И вам нужно на пятнадцатый этаж? Удивительно! Потрясающе! Значит, ни вы, ни я… Мы оба больше никуда не опаздываем.

Оказалось, что Виктор – тот самый рецензент. Полинин диплом они стали разбирать прямо в лифте. Виктор не знал номера ремонтной службы, поэтому позвонить не мог. Вызволили их только через три часа – очевидно, соседям надоело ходить пешком на свои поднебесные этажи, и они вызвали ремонтников сами.

А когда Полина окончила университет, они открыли совместное детективное агентство. И была прожита вместе целая жизнь: четыре трудных, безнадежных, счастливых года. Он не оставил подругу после аварии, в которую попала Полина, помогал восстанавливаться – у них была одна болезнь на двоих. И всегда, при любых обстоятельствах был рядом. Но ни о каких романтических отношениях речи не шло. Виктор был другом – самым верным, самым лучшим, самым надежным другом. А теперь вот цветы, без всякого повода. Или, может, все эти годы Полина на его счет ошибалась?

Она улыбнулась Виктору и протянула руку к букету. И тут вдруг до нее дошло: эти цветы предназначались вовсе не ей, он купил хризантемы, чтобы положить на могилу Кати Семеновой. Полина ужасно смутилась и отдернула руку. Но Виктор уже успел заметить ее движение, понял, о чем она подумала, тоже смутился, но быстро нашелся и самым естественным образом, будто так и намеревался с самого начала, вручил ей букет.

– Это тебе! – весело проговорил он.

– В честь чего это? – тоже весело, в тон ему, спросила Полина, хоть ей все еще было обидно и стыдно.

– Они здорово пахнут, – ответил Виктор.

Кладбище было новым. Пустым, ветреным и абсолютно немым. Ни шелеста листвы, ни пения птиц, ни приглушенных голосов людей. Деревья еще не успели вырасти, посетители приходили редко. Максим ждал их у ворот, словно незваный гость, не решаясь войти один.

– Привет! – шепотом, боясь нарушить тишину кладбища, поздоровался он. Полина почувствовала, что Максим страшно нервничает, и взяла его под руку. Виктор слегка приотстал, понимая, что сейчас Максиму нужна только Полина, только ее поддержка. Они выглядели как два посвященных в главную тайну – тайну смерти. Оба побывали там и вернулись назад. Максим совершенно поправился после ранения, вернулся к нормальной жизни, оставалось только закрыть последний неоплаченный счет. Он не виноват в гибели Кати, и все же чувствовал себя виноватым. Из этой вины, как когда-то из лап смерти, выдернуть его могла только Полина.

К могиле Кати они шли молча и, как показалось Полине, очень долго. Максим крепко держал ее за предплечье, словно боясь потеряться. И только у могильной оградки он наконец решился отвести руку. Странно, но здесь он вдруг почувствовал себя лучше.

Они положили цветы, постояли немного, нарушив молчание, первой заговорила Полина:

– А ведь ее могли похоронить как самоубийцу. И если бы такое произошло лет сто назад, все было бы гораздо печальней. Утешает одно: мир стал менее жесток, самоубийц больше не хоронят за кладбищенской оградой, как раньше. Не значит ли это, что и у них появилась надежда, не значит ли это, что когда-нибудь и они будут прощены?

Полина почувствовала, что Максим напрягся, хотел что-то сказать, но передумал. И тут вдруг она за него всерьез испугалась. Потому что увидела его. По-настоящему увидела, а не представила. Видеть людей Полина могла только тогда, когда они находились на границе жизни и смерти. Неужели эта поездка оказалась для Максима непосильной и ему опять стало плохо… Силуэт, сначала неясный, зыбкий, прояснился, стал виден четче, и тогда Полина поняла, что это вовсе не Максим. Другой человек. Незнакомая девушка.

– Самоубийца прощен быть не может, – горько проговорила она, – это противоречит всему: религии, человеческим отношениям. Но ведь он, может, и не умер, может, он еще жив? – И она с надеждой посмотрела на Полину.

– Кто жив? – испуганно спросила Полина.

– Мой муж. – Девушка тяжело вздохнула. – Мы отдыхали с ним в «Синих Горах». И он… покончил с собой. Я летела к вам, Полина, но что-то случилось. Я себя так странно чувствую. Мне нужна ваша помощь.

Зазвонил телефон. Девушка вздрогнула, силуэт ее стал расплываться. Она повернулась и медленно пошла прочь. Полина услышала у себя за спиной голос Виктора – тоже какой-то плывущий, зыбкий.

– Как вас зовут? – закричала Полина вслед уходящей девушке, совсем не надеясь, что та ей ответит, не зная, чем помочь, как ее удержать.

– Инга, – донеслось до Полины, но никакой девушки она больше не видела.

Максим взял ее под руку и повел к выходу с кладбища – теперь он ее вел, а не она его, как вначале. Движения его стали уверенными, руки сильными – он окончательно пришел в себя и сможет жить дальше. Можно больше за него не беспокоиться.

– Спасибо тебе, – с чувством проговорил Максим и поцеловал ее. – Кажется, у вас начинается новое дело? От всей души желаю удачи.

Он еще раз на прощанье поцеловал Полину, сел в машину – она услышала, как хлопнула дверца – и уехал.

– Пойдем. – Виктор обнял ее за плечи, словно принимая эстафету, и повел к своей машине. – Мне только что позвонили, – сказал он, – ты оказалась права. Я просил у одного знакомого диспетчера узнать… В общем, сегодня ночью при взлете действительно разбился самолет. Но не у нас, а в Светлом.

Наш самолет благополучно приземлился в Нальчике. Аэровокзал был крошечным, будто ненастоящим, именно таким, как мне запомнился. Я больше не притворялся обычным путешественником-отпускником, просто поверил, что все, о чем я помню, происходило на самом деле. Сразу стало легче. Вместе с немногочисленными пассажирами я прошел к автобусной остановке. До поселка Синие Горы было около ста тридцати километров – два с половиной часа, примерно столько же, сколько я летел самолетом.

Гостиницу я узнал сразу – она нисколько не изменилась: точно так же, как в прошлый приезд, была опутана разноцветными огоньками, словно новогодняя елка. И портье тот же. И опять было очень поздно, почти двенадцать, и в вестибюле, кроме нас двоих, никого не оказалось. Я поздоровался с портье, как со старым знакомым, но он не пожелал меня узнать. А еще говорят, что у людей, работающих в сфере обслуживания, профессиональная память на лица. Заблуждение! Ничего они не помнят, наоборот: взгляд замыливается от постоянного мелькания народа, и все люди кажутся на одно лицо. Но мне просто необходимо было, чтобы он меня вспомнил.

– Двести пятнадцатый номер, – вкрадчиво произнес я и со значением улыбнулся.

– Хорошо, – равнодушно откликнулся портье, глядя в экран монитора, – номер свободен.

– Видите ли, это для меня очень важно, – начал объяснять я все с той же значительной улыбкой. – Дело в том, что я совершаю траурный тур в память о моей жене. Она погибла…

– Искренне соболезную, – равнодушно проговорил он и протянул бланк. – Заполните и можете заселяться.

– Она погибла здесь. Упала в ущелье.

Первый раз за время разговора портье посмотрел на меня по-настоящему, заинтересованно, а не скользнул взглядом.

– Что ж, случается, – наконец сказал он, – у нас опасные трассы, самые сложные, новичкам они не по зубам. Зато лыжный сезон круглый год, а не с ноября по май, как почти повсеместно. И в летние месяцы у нас много отдыхающих. Хотя лично я непрофессионалам запретил бы даже приближаться к сложным трассам. Но кому интересно мое мнение? Коммерция!

– Мою жену звали Инга. Неужели вы ее не помните? – закричал я, не выдержав своей роли, не выдержав его равнодушия. – Все-таки не каждый же день у вас происходят несчастные случаи!

– Инга? – Теперь он смотрел на меня не только с интересом, но и, как мне показалось, с явным осуждением. – Был у нас один случай. Месяц назад. Женщину в самом деле звали Инга. Но ведь она… – И тут, рассердившись на меня всерьез, тоже не выдержав своей роли вежливого портье, он гневно выкрикнул мне в лицо: – Эта Инга не ваша жена. И нечего мне тут голову морочить! – Так же гневно бросил мне паспорт и ключ от номера.

Паспорт! Все дело в этом. У меня нет отметки о регистрации брака, вот он и не поверил. Я и сам знаю, что нет, но разве это что-то меняет? Да, я помню, что никогда не был женат, но ведь он подтвердил факт существования Инги. Нужно успокоиться и продолжить разговор, выжать из него все, что он знает.

– Но ведь Инга погибла, вы сами это сказали, – снова приступил я.

– Нет, я этого не говорил! – сердито возразил портье. – Ваш номер на втором этаже. Спокойной ночи! – И махнул рукой в сторону лестницы, давая понять, что разговор окончен.

– Вы помните мою жену, это же ясно, – не хотел я сдаваться, – почему в таком случае не помните меня?

Портье ничего не ответил, снова уставился в монитор и сделал вид, что не слышит меня. Я перегнулся через стойку и тут увидел, что его рука, лежащая на мышке, дрожит.

– Послушайте. – Я слегка похлопал его по плечу, чтобы отвлечь от монитора.

Он нервно дернулся, посмотрел на меня каким-то затравленным взглядом.

– Идите в свой номер, уже поздно, – умоляюще попросил он. И тут я понял, что мужчина меня почему-то боится. Нужно было как-то изменить его отношение. Мне вдруг вспомнился один анекдот, который однажды он рассказал мне.

– Администратор гостиницы говорит клиенту, – начал я, наблюдая за его реакцией, – если вы мне не докажете, что это ваша жена, я не смогу поселить вас вместе. А клиент отвечает: «Если вам удастся доказать, что это не моя жена, я буду вам благодарен до самой смерти».

Портье кисло улыбнулся:

– Я знаю этот анекдот.

– Конечно, знаете! – поспешил я его уличить. – Ведь это вы мне его рассказали.

– Ну и что?

– Был такой же поздний час, как сейчас, я спустился в вестибюль. У меня закончились сигареты, я вышел, чтобы купить, но автомат не работал. Вы предложили мне свои. Мы разговорились. Вы пожаловались, что ваша жена звонит вам каждый час, жутко ревнивая особа, достала уже, все проверяет, на месте ли вы, не развлекаетесь ли в номере какой-нибудь молоденькой постоялицы, считая, видимо, что у вас не гостиница, а бордель. А потом рассказали этот анекдот.

Я только хотел разрядить обстановку легким непринужденным разговором, помочь ему восстановить события. Но просчитался. Портье побледнел и прямо-таки затрясся от гнева.

– Я не знаю, кто вы такой, и чего добиваетесь, – прошипел он, глядя на меня с ненавистью и ужасом. – Но вам я ничего не рассказывал! – Он сделал упор на слове «вам», и я тут же к этому прицепился.

– То есть сам разговор вы помните? Но считаете, что говорили не со мной, а с кем-то другим. Вот тут вы ошибаетесь: это был именно я. Ну, напрягите свою память, всмотритесь внимательнее в мое лицо, вспомните. Я стоял здесь, на этом самом месте, а вы, как сейчас, по ту сторону барьера. – Я рассмеялся, но он шутку не оценил, продолжал все так же хмуриться. – Вы протянули мне пачку сигарет и поставили на стойку пепельницу, зеленую, с надписью «Бэкс» набоку. Мы закурили, зазвонил телефон, это была ваша жена, вы поговорили с минуту, а потом посетовали, что достала, звонит и звонит… А потом анекдот. Ну, вспомнили?

Я пытался восстановить каждую деталь, чтобы убедить его, что тогда он разговаривал именно со мной, но результата не добился. Портье впал в какой-то ступор, смотрел мимо меня и не желал больше идти на контакт. Понимая, что от него ничего не добиться, я взял со стойки ключ, положил в карман паспорт и направился к лестнице. Широкие деревянные перила, покрытые темным лаком, ковровая разноцветная дорожка, с преобладающим темно-красным, – все было точно таким, как мне запомнилось. Я жил в этой гостинице. И если портье не может меня вспомнить, то это проблемы его, а не моей памяти.

В номере тоже ничего не изменилось: все те же кремовые обои и шторы; на большой двуспальной кровати серебристое покрывало. А вот и горный пейзаж в рамке. Все на своих местах, все в полной сохранности. Я разделся, повесил одежду в шкаф, достал умывальные принадлежности. Но, как только вошел в ванную, почувствовал себя плохо: замутило, закружилась голова, и вообще стало как-то не по себе. Решив отложить туалетные процедуры на завтра, вернулся в комнату, расправил постель и лег спать.

Уснуть, однако, никак не удавалось. Назойливо лезли в голову воспоминания о нашей с Ингой поездке, и невольно приходилось сравнивать то, счастливое путешествие с этим, одиноким, вдовым. Хмурый таксист привязывает лыжи к багажнику на крыше машины – мы с Ингой переглядываемся и улыбаемся друг другу. Я еду в такси, другой, незнакомый веселый водитель везет меня в аэропорт, и ощущаю страшное одиночество. Инга летит с горы, я стою наверху, любуюсь ее уверенными, ловкими движениями, и на меня вдруг накатывает невероятное блаженство: эта удивительная женщина – моя жена. Блаженство сменяется отчаяньем: мы больше никогда не будем вместе.

Не выдержав воспоминаний, этих взлетов и падений чувств, я вскакиваю с постели, подхожу к окну, резким движением распахиваю шторы – пугающая темная громада нависла над гостиницей, над целым миром. Отчаянье и тоска усиливаются, мною овладевает какая-то роковая уверенность, что этой мрачной громаде больше не суждено превратиться в романтический пейзаж. Утра не настанет, его просто не может быть. Да разве может продолжаться жизнь, когда нет больше Инги? Со странным, каким-то мазохистским наслаждением смотрю, не отводя взгляда от этой темной страшной горной громады – я хочу, чтобы она обрушилась на гостиницу и погребла меня под собой.

Но я знаю, ничего не будет, мне никто и ничто не сумеет помочь, никто и ничто не возьмет на себя добровольно роль моего палача. Я должен сам все исполнить.

Ноги коченеют от холода, слишком долго стою у окна, слишком долго всматриваюсь в черноту ночи. Слишком долго… С того дня, как не стало Инги.

С того дня, повторяю я несколько раз, с того дня, как она умерла. И мне начинает казаться, что это действительно так. Никуда я не уезжал. Мне объявили, что Инга погибла, и вот я все стою у окна, пытаясь осмыслить ее смерть. Все стою и стою и никак не могу поверить. Утро было необыкновенно солнечное… А потом наступила ночь, я не заметил, как она наступила.

Возвращаюсь в постель. Выстуженную одиночеством, я обречен в ней на вечную бессонницу. Мне больше никогда не удастся согреться, не удастся уснуть. Воспоминания о нашей счастливой поездке перетекают в другие, не менее счастливые, и оттого не менее горькие: я вспоминаю, как мы с Ингой встретились. Я шел из библиотеки, было жарко и очень душно, я пытался сосредоточиться на чем-то важном и никак не мог додумать какую-то мысль. Ужасно мешали посторонние звуки: разговоры людей, шум транспорта. Мне казалось, что если все вокруг замолчит, мои мысли наконец прояснятся. Чтобы сбежать от шума, я свернул в переулок. Да, здесь действительно было потише и даже как будто немного темнее. Подул ветер, и сразу стало легче дышать, и задача, над которой я безуспешно бился, обрела решение. Я рассмеялся, счастливый, не ведающий еще, что решение это ошибочное, в шутливом жесте воздел руки к небу, благодаря за подсказку – небо было мрачным, и, словно изливая на меня свой гнев, сверкнуло молнией. Тут же хлынул ливень. Стеной, без всякого просвета. Спасаясь от дождя, я нырнул в первую попавшуюся на глаза дверь – и оказался в магазине музыкальных инструментов.

Никогда в жизни я не видел столько инструментов, собранных в одном месте. Немых, еще не пробужденных к жизни. Странное, немного жутковатое зрелище. По стенам в два яруса шли стойки с разнообразными гитарами, гитары сменялись скрипками, построенными по «росту», затем шли альты. На небольшом возвышении, словно на сцене, выстроились виолончели, а рядом стоял концертный рояль. Духовые почему-то висели вперемешку, а пианино загромождали проход. Кроме меня, не было ни одного покупателя. Да ведь и я покупателем не был. Посторонний, абсолютно чужой в этом мире потенциальной музыки, я чувствовал себя очень неуютно. И повел себя, как непрошеный гость, случайно попавший на чужой праздник. Скрывая неловкость, делая вид, что находиться здесь имею полное право, я стал расхаживать по магазину, окидывая бесцеремонным взглядом инструменты. И, конечно, накликал на себя беду – ко мне поспешил продавец.

– Здравствуйте, – вежливо улыбнулся он, но в его вежливости мне почудилась насмешка: он меня, профана, самозванца, раскусил. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Будьте любезны, – медленно проговорил я, судорожно соображая, что же такое ему сказать. И тут меня осенило: – Мне нужен английский рожок, – радостно выпалил я: мне вдруг вспомнился один фильм, там, помимо всего прочего, речь, кажется, шла о том, что английский рожок достать очень трудно.

– Английский рожок? – всем своим видом выражая удивление, переспросил продавец, и я понял, что сморозил страшную глупость.

– Но, вижу, у вас их нет, – умирая от стыда, нагло заявил я, а потом, усугубляя ситуацию, добавил: – Придется идти в другой магазин.

И вот в момент, в момент своего большого позора я увидел ее. Она стояла чуть в стороне, у витрины, на которой были выложены струны, и смеялась. Инга. Тогда я еще не знал, что ее зовут Инга, тогда я еще ничего о ней не знал. Невозможно представить, что было время, когда я не знал ее. Как страшно представить, что я мог бы ее не встретить, не начнись этот дождь.

Инга, еще незнакомая, еще не моя, стояла у витрины и смеялась надо мной. Продавец, наверное, обидевшись, незаметно исчез. А я… Я смотрел на Ингу и не мог оторваться. Она была невероятно красивая, совершенно прекрасная, настолько совершенная, что в обычной обстановке, в реальной жизни ей просто не было места. И казалось странным, что вот она, такая невозможная стоит здесь, в магазине, живая, настоящая, умеет смеяться, двигаться, на ней такой обыкновенный наряд – футболка и джинсы, ее длинные темные, волнистые волосы небрежно забраны простой красной резинкой, а над левой бровью маленькая родинка. Все предметы, которые были вокруг – стекло витрины, этот гордый музыкальный товар, словно устыдившись своего несовершенства рядом с ней, потускнели, стушевались, отошли на второй план, а потом и вовсе исчезли. Она осталась одна в неком безвещественном пространстве, сияя ослепительной красотой. Потом, со временем, я к ней привык, а тогда… Потрясенный, подавленный, показавшийся себе не только самым глупым глупцом, но и самым уродливым уродом, я нашел, наконец, в себе силы оторвать от нее взгляд и поспешно удалился из магазина.

На улице все еще лил дождь. И это мне показалось странным, ведь наша встреча уже состоялась. Дождь был нужен лишь для того, чтобы я оказался в магазине музыкальных инструментов. Он был тем естественным поворотным моментом в сценарии, по которому выстроен мой сегодняшний день, вся моя жизнь. В кульминации непременно должна была оказаться наша встреча.

Но вот дождь, хоть и с небольшим опозданием, кончился. Как и переулок, по которому я возвращался назад, к оживленной, громкоголосой улице. Опять стало очень душно. Обрывки чужих разговоров вклинивались в мои мысли, нарушали очарование от той невероятной встречи и не давали сосредоточиться. Я остановился перед громадной лужей, не понимая, как ее обойти, как перебраться на ту сторону улицы к своей остановке. Мне нужно было срочно попасть домой, остаться в одиночестве, пока эти раздражающие уличные звуки окончательно не убили образ девушки. И тут вдруг я понял, какую страшную, может быть, непоправимую ошибку совершил. Ведь никакой встречи еще не состоялось, я ничего не сделал, сбежал, даже не попытавшись заговорить.

Резко развернувшись, я бросился назад. Может, еще успею, может, она еще не ушла. Переулок казался бесконечно длинным, почему-то и здесь появилось множество людей, я все время, пока бежал, на кого-нибудь налетал. На какой-то момент мне показалось, что это совсем не тот переулок. В панике я припустил быстрее, поскользнулся на мокром асфальте, едва не упал. Сообразил, что не запомнил, как он выглядит, этот магазин, ведь, когда туда зашел, не рассмотрел из-за дождя, да и не пытался рассмотреть, просто нырнул в первую попавшуюся дверь. Может, я его уже пробежал, не узнав? Повернул назад, но, тут же испугавшись, что теперь-то уж точно не успею, снова развернулся и побежал вперед.

Магазин возник передо мной внезапно. Не узнать его было просто невозможно: в огромной стеклянной витрине красовались разнообразные инструменты. Счастливо рассмеявшись, я потянул ручку двери на себя. Но дверь почему-то не поддалась. Не понимая, в чем дело, ведь только что все прекрасно открывалось, я потянул сильнее и наткнулся глазами на табличку: «Перерыв на обед».

Ну, вот и все, я ее потерял, потерял навсегда. Повернувшись, я медленно пошел по улице, сам не зная куда – идти мне больше было некуда и незачем. Я ее потерял. Стало душно, как под тяжелым шерстяным одеялом…

Я отбросил одеяло – совершенно нечем дышать. Снова вскочил с постели, включил свет – темнота давила, пугала, сводила с ума. Мною овладело такое же отчаянье, как в тот день, когда я потерял Ингу, так и не успев ее найти. Голос, слабый, еле слышный, откуда-то из глубины сознания, попытался меня успокоить. «Зачем же впадать в такое отчаянье, зачем же сходить с ума теперь, ведь у той истории был счастливый конец: с Ингой вы встретились, – шептал он мне. – Какой смысл так переживать из-за далекой полунесостоявшейся полувстречи? К чему употреблять такие громкие, и в свете последних событий, прямо-таки кощунственные слова: „Я ее потерял навсегда“, когда теперь ты ее действительно потерял? Да и к тому же» Тут голос затих, не зная, как приступить к главному, не представляя, как теперь я к этому отнесусь, долго молчал, подбирая наиболее щадящие фразы. А затем, словно рассердившись и на себя, и на меня, без всяких обиняков бухнул: «Ты же прекрасно знаешь, что никакой Инги никогда не было!» А потом снова, еще отчетливей, громче, безжалостней: «Нет и не было никакой Инги!»

Я ему не поверил, я заставил его замолчать, замолчать! Ведь это неправда, ведь это не может быть правдой. Как же тогда я жил, если не было Инги? Разве мог бы я жить, если не было Инги? И, чтобы заглушить этот лживый голос собственного разума окончательно, бросился в постель, укрылся одеялом с головой, тяжелым, шерстяным, удушающим – и вернулся в тот душный, несчастливо-счастливый, дождливый день.

Потому что дождь снова хлынул стеной, как только я отошел от магазина, закрытого на обед. Потому что этот несчастливый день в конце концов привел меня к счастью.

Я шел под проливным дождем, медленно, не пытаясь укрыться. Все было кончено, я потерял ее навсегда. Я шел и мучил себя вопросами, на которые невозможно было ответить. Почему, почему я не подошел к ней в магазине? Не попробовал познакомиться? Не пригласил ее куда-нибудь – выпить кофе, например? Почему хотя бы не узнал, как ее зовут? Перед глазами, размытая дождем, вновь вставала картинка: магазин, музыкальные инструменты, и она смеется, глядя на меня. Я пытался вспомнить детали, мне казалось, что, если я увижу что-то, что упустил раньше, смогу все исправить. Витрина, у которой она стояла, была захватана множеством пальцев, под стеклом разнообразные струны в коробочках и пакетиках, какие-то непонятного назначения железные штучки – нет, все не то. Я снова сосредоточился на ней. Ее невыразимо прекрасное лицо, ее губы, ее волосы, стянутые красной резинкой, ее удивительно совершенная фигура… Как я мог к ней подойти, пригласить в кафе? Я бы не посмел! Нога в белой кроссовке, отбивающая такт. Отбивающая такт. Такт своему смеху? Или мелодии, звучащей в ней? Что она делала в этом магазине?

Дурак! Ну, какой же я дурак! Как же все просто! Конечно, она музыкант. Иначе ей просто нечего делать в магазине музыкальных инструментов. Теперь я знаю, где ее искать. В мире музыки.

Обнадеженный своими мыслями, я вернулся домой. А потом…

Все оказалось непросто, совсем не так, как я себе представил. Я думал: буду систематически обходить все места, связанные с музыкой, в этом районе, и в конце концов найду ее. Таких мест оказалось немного: музыкальная школа, филармония, драматический театр (она могла играть там в оркестре). Но ни в одном из этих заведений ее не оказалось. Тогда я расширил квадрат поиска, включив еще две музыкальные школы, оперный театр и концертный зал. Но ее нигде не было.

Я забросил работу, забросил всю свою жизнь, посвятив себя поискам. Регулярно наведывался во всевозможные музыкальные заведения города, смотрел все музыкальные передачи по местным каналам, изучал новости музыки. Я перемерил на нее все инструменты, какие только знал, но так и не смог понять, какой ей больше подходит. И, наверное, сошел бы с ума, но судьба, наконец, надо мной сжалилась.

В ночь накануне самого счастливого дня в моей жизни поднялась страшная буря. Казалось, что ветер сорвет крыши с домов и вырвет с корнями деревья, невиданный град разобьет стекла окон, дождь затопит весь мир. Но ничего этого не случилось – случилось невозможное чудо. Утром я вышел на улицу, вновь планируя отправиться куда-нибудь на ее поиски. Улицы были мокрыми, свежими и как будто обновленными, несмотря на то что повсюду валялись сломанные ветки и мусор. Я шел и представлял, что она сейчас, в этот самый момент, делает, о чем думает, с кем разговаривает, какое у нее выражение лица, как звучит ее голос. Вот кто-то окликает ее по имени, мне никак не разобрать, какое он имя назвал, она поворачивает голову, слегка улыбается… Я напрягаю слух и наконец начинаю понимать смысл слов: речь идет о репетиции, всех зовут в зал. Она берет инструмент, неопределенный, неясный, ведь я так и не смог определить, на чем она играет, и отправляется… Тут картинка рассыпается в прах. Почему-то я никак не могу представить зал, где идет репетиция. Казалось бы, чего проще. Но нет, не могу.

Что-то холодное, мокрое мазнуло меня по лицу. Я вздрогнул от отвращения и поднял голову. Передо мной болтался кусок какой-то омерзительно бурой, словно пропитанной кровью, материи. Я не сразу понял, что это всего лишь рекламная «растяжка». Вероятно, ночью ее сорвало ветром во время бури, принесло сюда, и она зацепилась одним концом за ветви дерева. Я перешагнул лужу, обошел дерево, чтобы посмотреть, что написано на «растяжке». И тут увидел ее. Вернее, ее силуэт – стилизованный силуэт девушки с гитарой. А еще через несколько секунд понял, что я самый идиотский идиот на свете. Ведь все было так очевидно, была куча подсказок, которые я не смог расшифровать: и эта витрина со струнами, возле которой она стояла, и ее простой наряд, и моя неспособность представить ее ни с одним классическим инструментом. Оказалось, в нашем городе проходит рок-фестиваль, а сегодня последний день, оказалось, мое сумасшествие длилось всего неделю, оказалось, я могу еще все исправить – найти ее. Она – рок-музыкант, приехала в наш город на фестиваль, а я просто искал не в том месте.

Примерно через полчаса я уже стоял в кассе в длиннейшей очереди за билетом на этот последний концерт. Примерно через полтора часа я бродил по квартире, представляя, как увижу ее, как подойду к ней, как заговорю, как все в нашей жизни сложится прекрасно. А через три часа позвонил мой лучший друг и попросил срочно приехать к нему в больницу. Мы вместе работали над одной проблемой – когда-то, до встречи с ней, мне казалось, что это дело всей моей жизни. Ехать очень не хотелось, но я не мог ему отказать, а до начала концерта оставалось еще четыре часа, я думал, что в любом случае успею вернуться.

Ситуация в больнице действительно оказалась экстраординарная, требующая моего присутствия. Собственно, это была первая моя победа в череде долгих побед. И в другое время я был бы счастлив. Но теперь я мог думать только об одном: как бы не опоздать на концерт.

И, конечно, я опоздал. Концерт начинался в шесть. В половине девятого, когда моя победа стала несомненной – наш пациент окончательно пришел в себя, – я вышел из палаты. Но и спешить теперь было некуда, я понимал, что просто не успею доехать до концертного зала, даже к окончанию праздника, все для меня закончилось. Как и в тот день, когда я потерял ее первый раз. Но тогда судьба дала мне второй шанс – я не смог его использовать. Теперь ничего не исправишь. Сегодня последний день фестиваля, завтра она уедет из нашего города.

Я уходил все дальше от палаты, где состоялась моя самая большая в жизни победа, где была загублена вся моя жизнь. Слова-поздравления моего друга и коллеги звучали как насмешка, не нужные, бессмысленные, ведь я все проиграл, все потерял. И в эгоизме отчаянья я винил его в том, что произошло. Если бы он мне не позвонил, не попросил приехать, я бы пошел на концерт и встретил ее… А он все испортил.

Из коридора я вышел на лестницу и долго спускался, почему-то не сообразив вызвать лифт. И опять, как в тот день, мне ужасно захотелось поскорее оказаться дома, остаться в одиночестве, но кругом, как и тогда, были люди. Я то и дело на них натыкался. Их разговоры вклинивались в мои мысли, их жизнерадостный смех раздражал. Ну, что же это? Как им не стыдно: больница – не место для веселья и такой глупой, легкомысленной болтовни.

Наконец, я выбрался на первый этаж, но тут из лифта вышел мой друг, увидел меня, страшно обрадовался, опять стал поздравлять, строить планы, мечтать вслух, как моя методика перевернет медицину и каких высот мы с ним достигнем. А потом, обняв за плечи, повлек в буфет.

– Ты все равно уже опоздал на свой концерт, – бестактно заявил он, – пойдем, чего-нибудь перекусим.

Я пытался ему возражать, я пытался сопротивляться, но он меня совершенно не слушал, расписывал все новые и новые перспективы. И я сдался, позволил увести себя в этот проклятый буфет. И…

Поверить в это было невозможно. Я и не поверил. Она сидела за одним из столиков, ела слоеную булочку, запивала кофе. И, не поверив, я подошел к ней.

– Что вы здесь делаете? – закричал я, словно обвиняя ее в каком-то дурном поступке. Она испуганно посмотрела на меня, пожала плечами, и я увидел, что на ней голубая медсестринская форма. – Почему вы так одеты? – продолжил я свой нелепый допрос. А она, смутившись, достала из кармана медицинскую шапочку и поспешно надела ее.

– Простите, мое дежурство закончилось, я думала, можно и так…

– Ну, что ты прицепился к девушке? – вмешался мой друг. – Пойдем, она больше не будет. Нельзя быть таким занудой. – И он опять потащил меня куда-то, но я решительно вырвался и опустился на стул рядом с ней.

– Простите, – повторила она.

– Это вы меня простите, – сказал я и запнулся, не зная, как продолжить разговор.

– Пойду, возьму чего-нибудь поесть, – засмеявшись, проговорил мой друг и оставил нас вдвоем.

Мне казалось, как только он уйдет, станет легче – он страшно мешал. Нужно столько всего объяснить, а как это все объяснишь при свидетеле? Но и без свидетеля ничего у меня не получалось. То, что она здесь, ее костюм медсестры – все это совершенно сбивало меня с толку.

– Я думал, вы на закрытии рок-фестиваля, – снова приступил я и тут с ужасом заметил, что она уже доела свою булочку, допила кофе и собирается уходить. – Как вас зовут? – в отчаянье выкрикнул я и схватил ее за руку. Понимая, что мое поведение было хамским. Что она обо мне подумает? Надо как-то все срочно исправить. Я одернул руку.

– Инга, – улыбнувшись, ответила она, сняла со спинки стула сумочку и стала подниматься.

– Подождите! – Я снова почти грубо схватил ее за руку. – Не уходите, пожалуйста. Я… Мы ведь уже встречались однажды. Но тогда я вас… Помните, в магазине музыкальных инструментов?

Несколько секунд она смотрела на меня непонимающе, затем взгляд ее прояснился, и она неожиданно весело расхохоталась.

– Английский рожок? – шаловливо спросила она сквозь смех.

– Да! – выдохнул я, счастливый оттого, что она меня вспомнила, что она не ушла, не рассердилась, не испугалась моего грубого поведения.

– Так вам удалось его…э… приобрести?

– Не совсем.

– То есть как это не совсем? Вы приобрели только половину рожка? – серьезным тоном спросила Инга, но не выдержала, рассмеялась. – Или тот рожок, который вам достался, оказался не английским?

– Я всю неделю искал вас, – вдруг сказал я и испугался своего неожиданного признания. Хотел исправиться, перевести разговор на другую тему, но, неожиданно для самого себя, ляпнул: – А сегодня купил билет на закрытие рок-фестиваля. – И тут меня понесло. Я ей все рассказал. Как, совершенно случайно, попал в музыкальный магазин, как увидел ее, как потом пытался ее найти, как гадал, на каком инструменте она играет, как в конце концов понял, что она рок-музыкант, как воскрес и как потерял ее окончательно. – Ведь сегодня последний день фестиваля, – заключил я свой сумасшедший рассказ.

– Сегодня последний день моей практики, – со вздохом ответила она. – Я никакой не рок-музыкант, а всего лишь медсестра. Вернее, будущая медсестра, учусь на втором курсе медучилища. В этой больнице проходила практику.

Инга вдруг сникла, погрустнела. Неужели ее так расстроили мои признания?

– В этот магазин я тоже попала случайно, – глядя на меня, продолжала она. – Соседка попросила отдать в мастерскую скрипку ее сына, он как-то умудрился разбить инструмент. Там, со двора, мастерская. Мне было по пути, и я согласилась. А когда вышла из мастерской, увидела, что на улице ливень, возвращаться не стала, а забежала в магазин. Так что вот… Я совсем не рок-музыкант, и вообще никакой не музыкант. Зря вы себе напридумывали. Такая романтическая выходила история, а я все испортила. – Инга виновато улыбнулась.

Она выглядела такой беззащитной, такой нежной, такой прекрасной, что я с большим трудом сдержал новый безумный порыв – обнять ее и крепко-крепко прижать к себе. Вместо этого я тихонько дотронулся до ее руки и осторожно погладил. И вдруг вспомнил, что сейчас вернется мой друг и начнет трещать без умолку и все испортит: смутит Ингу еще больше, совсем ее расстроит. Я осмотрелся вокруг, но его нигде не оказалось. Ни в очереди, ни в зале. Ушел. Все понял, решил не мешать и ушел. От благодарности к другу и от невыразимой нежности к Инге я почувствовал такое щемящее счастье, что даже голова закружилась. И показалось, что все возможно, все получится, мы будем вместе, навсегда, и это будет долгая прекрасная жизнь.

– Пойдемте выпьем где-нибудь кофе? – вдохновленный грядущим счастьем, осмелился предложить я.

– Пойдемте, – согласилась Инга, поднялась, но тут же опустилась обратно за столик, рассмеялась своим прекрасным смехом и сказала: – А зачем куда-то идти? Кажется, мы уже пришли туда, где пьют кофе.

Наша счастливая жизнь оказалась не долгой, а слишком короткой. Через два месяца после встречи в кафе мы поженились, а через год приехали на этот горнолыжный курорт. И было в этот период что-то еще, но что, я не помню. Потому что все, не относящееся к Инге, не имеет значения. Важна только она сама. Ее смех, ее голос, ее милые жесты, ее привычки. То, что она любила и чего не принимала.

Она любила все, что наполняло жизнь. Раннее утро – за то, что можно бродить по пустынным улицам, не встречая ни одного человека. Шумный день – за то, что можно влиться в толпу спешащих людей и двигаться в их сумасшедшем потоке. Жаркое лето – за то, что оно наполняет энергией солнца. Дождливую осень – за то, что можно от нее укрыться в теплой, уютной квартире. Горячий, обжигающий кофе, ледяную газировку, горький шоколад и сладкое мясо… Самолеты – за скорость, в которой она растворялась. Медленные пассажирские поезда – за то, что время в них растягивается почти до бесконечности. Но больше всего она любила лыжи. Лыжи для Инги совмещали в себе все проявления жизни.

Не принимала в жизни она только одно – смерть. И все, что с ней связано. Как же могла судьба так ее не пощадить, так над ней насмеяться?

День, когда погибла Инга, был необыкновенно солнечным. Я стоял у окна, смотрел на холодную громаду гор, забравших ее у меня, и пытался осмыслить, что Инги больше нет и никогда не будет. Тот день кончился. Да и сегодняшняя ночь подходит к концу. Скоро темная страшная громадина за окном посветлеет и превратится в романтический горный пейзаж. Для тех, кто завтра утром проснется. А мне пора. Меня ждет Инга. Я уверен, что она меня ждет.

Меня разбудил страшный грохот. Что-то обрушилось, осыпалось, повалилось. Я открыл глаза и понял, что вовсе не проснулся, что снится мне самый настоящий кошмар. Я лежу в ванне, наполненной теплой водой в совершенно незнакомой квартире, в руке у меня лезвие бритвы, дверь сотрясается от ударов, и вот она не выдерживает, защелка отлетает, и в ванную врывается мужчина в черном костюме. Я в ужасе смотрю на него, а он выхватывает из моей руки лезвие.

– Твою мать! Что ж ты творишь?! – орет он на меня и швыряет лезвие на пол. – Так я и знал, так и чувствовал, что ты что-нибудь такое отчебучишь! Ну, чего вылупился, вылезай! – Незнакомец хватает меня за руку и тащит из ванны. Моя мокрая рука выскальзывает, это приводит его в бешенство, и он с размаху дает мне пощечину. Все это до того дико, до того невозможно, что я даже не пытаюсь ни защититься, ни дать ему сдачи. А он подхватывает меня под мышки и снова тащит. Понимая, что он не отступится, помогаю ему справиться с задачей – вылезаю из ванны сам. И опять в ужасе оглядываюсь. Розовые кафельные стены, розовый резиновый коврик на полу… Абсолютно незнакомая ванная. Как я здесь оказался?

– Простите, пожалуйста, где я нахожусь? – слабым голосом спрашиваю я у мужчины: он настроен ко мне враждебно, и вопрос мой звучит нелепо, это я понимаю, но ведь спросить больше некого.

– Здрасьте, приехали! – опять орет он на меня. – Какого черта ты вытворяешь? Или ты совсем с катушек слетел? Гостиница это. Курортная гостиница «Синие горы».

На то, чтобы переварить это невероятное известие, у меня уходит несколько минут. «Синие горы»? Ни одной гостиницы с таким названием в нашем городе я не знаю. Значит ли это, что я не в нашем городе, а в каком-то другом?

– Простите, – снова начинаю я этот вынужденный нелепый допрос, стараясь не обращать на явное неудовольствие собеседника, – а где находится эта гостиница, в каком городе?

– Во дает! – Незнакомец срывает со «змеевика» полотенце и бросает мне. – Вытирайся, одевайся и выметайся. Где находится? В Синих Горах и находится. Курорт такой горнолыжный, слыхал? – Он издевательски смеется.

– Нет, не слышал, – признаюсь я.

– То есть ты хочешь сказать, что не помнишь, как здесь оказался? – Он сплевывает в сердцах и отпускает непечатное словцо.

– Не помню. Вернее, не понимаю. Ни на каком горнолыжном курорте я в принципе оказаться не мог. Я и на лыжах-то кататься не умею.

– Ну, вчера ты утверждал, что здесь уже второй раз. Приезжал с женой и все такое.

– У меня нет жены.

– А вчера говорил, что была. Кстати, ты знаешь, что она не погибла? Не знаешь? Спокойненько вернулась через три дня. Не стоило тому бедолаге так торопиться.

Абсурдный диалог, абсурдная ситуация.

– Какому бедолаге? – чуть не плача, спросил я.

– А тому, под которого ты зачем-то косишь. – Первый раз за все это время он посмотрел на меня без злости, даже с какой-то жалостью. – Не понимаю, чего ты хотел добиться. Тот – ладно, он думал, что потерял жену, вот и стал пилить себе вены. По дороге в больницу умер, а жена-то через пару часов как ни в чем не бывало вернулась в гостиницу, живехонька! Ну а ты зачем? Зачем хотел в точности повторить его самоубийство? Зачем утверждал, что ты – это он? Зачем снял этот же номер? Зачем это все? Не знаю, может, тот был какой-то знаменитостью? Фанаты иногда черт знает на что способны! Может, ты фанат?

– Нет, не фанат, – пробормотал я и вышел из ванной. Нужно было как-то выбираться из этой безумной гостиницы, возвращаться домой. А я совершенно не представлял, как это сделать.

– Как же была его фамилия? – в задумчивости проговорил мужчина, выходя вслед за мной. – Армянская какая-то. То ли Мартиросян, то ли Маркауцан. Нет, точно, Мартиросян! А жену его звали Инга. Такая отпадная девчонка! Как это я не догадался узнать, в Интернете посмотреть, что ли? Получается, в нашей гостинице свела счеты с жизнью знаменитость! – Идея фанатства прочно засела у мужчины в голове и почему-то примирила его со мной. Он смотрел на меня теперь вполне дружелюбно. И тогда я решился попросить у него помощи. С беспомощной улыбкой тыча себе пальцем в лоб – вот, мол, какие бывают провалы в памяти, – я попросил его рассказать, как я появился в этой гостинице.

– Эх, бедняга! – сочувственно проговорил он и поведал мне удивительную историю.

Месяц назад на курорт «Синие горы» приехала супружеская пара – Инга и Альберт Мартиросяны. С первого взгляда на них было понятно, что это не просто супружеская, но влюбленная пара, несмотря на огромную разницу в возрасте – Альберт был на двадцать лет старше Инги. Они почти не расставались, все время были вместе, за исключением одного утреннего часа. Инга выходила в восемь на лыжную прогулку одна и каталась до девяти. Потом они спускались в ресторан гостиницы, завтракали и отправлялись в горы уже вместе. Однажды во время утренней прогулки Инга сорвалась в ущелье. Альберт страшно переживал и все время, пока велись поиски его жены, не выходил из номера. На третий день спасатели обнаружили труп женщины. Сообщили об этом Альберту – он должен был ее опознать. Но на опознание он не пришел, закрылся в номере и перерезал себе вены. Его обнаружила горничная, которая пришла убираться. Альберт был еще жив. Вызвали «скорую», но по дороге в больницу он умер. Администратору гостиницы позвонил врач, который его увез. А вечером в гостиницу вернулась Инга, живая, почти невредимая, только очень ослабленная. Оказалось, что она действительно съехала в ущелье и долго не могла выбраться, ее мобильный там не принимал сигнала, а потом и вовсе разрядился. Спасатели искали не в той части гор, дезинформированные свидетелем, который якобы видел, как она провалилась в пропасть. К тому времени этот свидетель уже уехал. Женщина, труп которой нашли спасатели, оказалась местной жительницей, пропавшей за неделю до исчезновения Инги. Она была довольно вздорной особой, поэтому родственники подумали, что она просто ушла из дому, что случалось уже не в первый раз, и даже заявления об ее исчезновении в полицию не подали. Инга, когда ей рассказали о том, что произошло, бросилась в больницу, в которую увезли ее мужа. Но тут выяснилось, что Альберт Мартиросян, ни живой, ни мертвый, к ним не поступал. Не оказалось его ни в какой другой местной больнице. Его вообще нигде не оказалось. Инга обратилась в полицию, завели дело, но, кажется, так ничего выяснить и не удалось.

– И вот, спустя месяц являешься ты. – Портье, улыбнувшись мне почти по-родственному, вытащил из кармана пачку сигарет. – Будешь?

– Спасибо. – Я взял сигарету, мы вместе с ним закурили.

– Являешься и утверждаешь, что ты – это он. Снимаешь номер, в котором жили Мартиросяны, и пытаешься в точности повторить самоубийство Альберта. А теперь заявляешь, что ничего не помнишь.

– Не помню, – подтвердил я. Пока он рассказывал, мелькали в голове какие-то обрывки воспоминаний, какие-то образы, но в единую картину все это не складывалось. Это было похоже на сон, который со временем забывается. Например, я помнил некую девушку по имени Инга, но смутно, неясно, и почему-то ее образ был связан с длинной стеклянной витриной в каком-то странном магазине. Еще мне не давала покоя армянская фамилия главного героя этой истории, того, чей жизненный путь я зачем-то решил повторить, что-то эта фамилия мне напоминала, с чем-то была связана, но я так и не смог понять, с чем. Но все это никак не объясняло моего появления здесь. Тогда я решил зайти с другого конца: вспомнить свой вчерашний день. Это мне удалось, я почти весь его смог восстановить: с утра пошел на работу, там произошел у меня небольшой нервный срыв от переутомления, заведующая нашей лаборатории, Татьяна, отправила меня в отпуск. Я поехал в библиотеку, но работа над диссертацией не заладилась – все от того же переутомления, тогда я вернулся домой и лег спать. Разбудил меня страшный грохот, учиненный портье этой незнакомой гостиницы. Безумие какое-то!

Но нужно было как-то отсюда выбираться. А я даже не знал, хватит ли у меня денег на билет.

Все оказалось не так плохо. Отправляясь в это необъяснимое путешествие, я захватил с собой банковскую карточку. Правда, выяснилось, что с нее непонятно куда исчезла довольно солидная сумма: не считая оплаты за билет, пропало еще тысяч сорок. Но, по крайней мере, я мог без проблем вернуться домой. Билет на самолет заказал портье, ставший мне почти другом. Он же вызвал такси. Через несколько часов после этого кошмарного пробуждения я вошел в свою квартиру, быстро разделся и лег в постель. Мне хотелось поскорее забыть все странное, что со мной произошло, представить, что это был всего лишь дурной сон. Со временем он затеряется в памяти, потускнеет и перестанет меня пугать.

– Это был чартерный рейс, – продолжал рассказывать Виктор. – Летел только экипаж, без пассажиров, они возвращались домой, в наш город. И, – Виктор понизил голос, тяжело вздохнул, – все погибли.

– Не все, – возразила Полина и в отрешенной задумчивости повернулась к окну.

– Ты что-то видишь? – тихо, чтобы не спугнуть видение, спросил Виктор.

– Нет, к сожалению, сейчас нет. Но там, на кладбище, видела. Девушку. Думаю, она летела этим самолетом. Ее зовут Инга. Фамилию я не успела узнать.

– Инга? Имя довольно редкое, а экипаж небольшой. Выяснить, летела она или нет тем рейсом, не проблема. Скоро список погибших появится в официальных сводках, а к вечеру, думаю, он будет и в телевизионных новостях. Но мы можем узнать раньше. Я сейчас позвоню Олегу, диспетчеру, который мне сообщил об авиакатастрофе, и попрошу переслать этот список.

Пока Виктор разговаривал по телефону, Полина прокручивала в голове свою встречу с Ингой. Информации очень мало. Девушка рассказала, что они с мужем отдыхали на горнолыжном курорте Синие Горы. Там он совершил самоубийство, но Инга почему-то думает, что ее муж может быть жив. Все это не понятно и странно. И где сейчас сама Инга? Как ее разыскать? Как ей помочь? Если она летела на самолете, который разбился, почему Виктору сказали, что весь экипаж погиб? Ведь Инга должна быть жива, раз она ее видела. Хотя… девушка так внезапно исчезла, и больше видения не повторялись. Это означало, что либо она пришла в сознание, либо умерла.

– Договорились, – сказал Виктор и нажал отбой. – Олег пришлет список экипажа на электронный адрес агентства. Ну, что, куда поедем? – Они все еще стояли у ворот кладбища. – В агентство?

– Ну, да, – согласилась Полина, продолжая раздумывать над информацией, сопоставлять свои видения с теми фактами, которые удалось узнать из реальных и нереальных источников. Все утро ее преследовали звуки, характерные для авиакатастрофы: взрыв, надрывный гул падающего самолета, страшный грохот. Выяснилось, что самолет действительно разбился. На указателе, который она увидела, когда представляла маршрут от своего дома до кладбища, было название Синие Горы. Оказалось, что это название горнолыжного курорта, где отдыхали Инга с мужем. Но было что-то еще. Еще одно совпадение. Какое?

Электронное письмо с номером перевода и просьбой позвонить! Как же она могла о нем забыть? И точно такое же письмо, полученное месяц назад. Прошлый перевод сделал некий Мартиросян Альберт Арменович, до которого так и не смогли дозвониться. Больше от него не поступало никаких известий, поэтому деньги до сих пор лежат на счету. Но суть не в том. Перевод был сделан из города Светлый. И самолет, который потерпел крушение, тоже вылетел из города Светлый.

Полина вытащила телефон и снова попыталась дозвониться по номеру, данному в утренней «электронке». Как и тогда, месяц назад, человек, отправивший перевод, не отвечал.

– Давай заедем сначала в банк, – попросила она Виктора и рассказала о письме, которое сегодня получила. – Нужно проверить, кто и откуда перевел деньги. Уверена, что и на этот раз отправителем окажется Мартиросян из Светлого, но лучше уточнить. Если это действительно так, то он, наверняка, связан с Ингой. В простые совпадения я не верю. Девушка говорила, что летела ко мне, то есть, надо понимать, к нам, в агентство. Может, этот Мартиросян оплатил таким образом наши детективные услуги? За Ингу?

– Может быть, – с сомнением проговорил Виктор. – Но почему же тогда мы не можем до него дозвониться?

– Не знаю. Мало ли почему. В любом случае, нужно сначала проверить, откуда был сделан перевод.

– А письмо пришло с того же адреса, что и в прошлый раз?

– Черт! Вот дура! – обругала себя Полина. – Не обратила внимания.

– Ничего, сейчас я сам проверю.

Виктор с телефона зашел в электронную почту агентства.

– Адрес другой, – немного разочарованно проговорил он, – а номер телефона действительно тот же. И текст письма идентичен первому. Ладно, поехали в банк. Узнаем, кто перевел деньги и откуда, тогда будет ясно.

В банке оказалась большая и какая-то безнадежная, не подвигающаяся очередь. Народ активно оформлял кредиты. Пришлось провести в банке больше часа. А когда, наконец, очередь до Полины с Виктором дошла, им попалась совершенно издерганная и бестолковая девушка-оператор. Она сердито косилась на Виктора и решительно отказалась назвать адрес и имя отправителя, будто это были засекреченные данные. Ничего не оставалось, как получить оба перевода. Нагруженные деньгами, ощущая себя то ли грабителями, то ли мошенниками, они покинули банк.

– Ну, что там? – нетерпеливо спросила Полина, уже сидя в машине.

– Очень интересный расклад получается! – проговорил Виктор, рассматривая бланки. – Оба перевода сделаны из аэропортовского отделения банка города Светлый, но разными людьми. Первый – Мартиросяном Альбертом Арменовичем, а второй – Соловьевым Игорем Александровичем. Но сумма одна и та же. Тексты писем абсолютно одинаковые, за исключением номера перевода, конечно. И телефон дан один.

– Который не отвечает, – подхватила Полина.

– Не отвечает, – согласился Виктор, – и, возможно потому, что его владелец в принципе не может ответить.

– Ты думаешь, он мог лететь этим чартерным рейсом?

– Мог.

– Но кто из них двоих – Мартиросян или Соловьев? Хотя, наверное, Соловьев, ведь это именно он сделал последний перевод.

– Думаю, это один и тот же человек.

– Мартиросян и Соловьев – один и тот же человек?

– Во всяком случае, это объясняет, почему текст письма один и тот же, сумма одна и та же, и номер телефона не изменился.

– Но зачем устраивать такие сложности? Зачем подписываться разными именами? Да и потом, перевод делается по паспорту. У него что, разные паспорта, а телефон один? Какие-то шпионские игры, честное слово! – возмутилась Полина и отвернулась от Виктора.

– Ну, мы же ничего не знаем об этом человеке, – примирительным тоном проговорил Виктор. – Неизвестно, какие у него обстоятельства. Да к тому же, если говорить о сложностях, так тут все одни сплошные сложности. Проще всего было напрямую обратиться в наше агентство, заключить договор, объяснить, в чем именно должна заключаться работа, а не присылать непонятные письма и переводить деньги без всяких объяснений. Но раз он действует так, значит, у него есть на то причины.

– Может быть, может быть. – Полина вздохнула. – Проверь электронку, вдруг твой диспетчер Олег уже прислал список погибшего экипажа.

Список Олег действительно прислал. Но ни Инги, ни Мартиросяна, ни Соловьева в списке не оказалось.

– В конце концов, можно за них только порадоваться, – подвел итог Виктор. – Никто из них не погиб в этой авиакатастрофе, надеюсь, все они живы-здоровы.

– Ну, Инга-то точно не здорова. Не понимаю, почему мне все время сегодня, перед тем как ее увидеть, мерещилась авиакатастрофа. Если она не разбилась на том самолете, что же тогда с ней случилось?

– Куда теперь? – спросил Виктор после паузы.

– В агентство. – Полина пожала плечами. – Положим в сейф деньги, не таскаться же теперь с ними. А потом… Даже не знаю.

Как начинать новое дело и начинать ли, было непонятно. Они заехали в агентство, заперли всю сумму в сейфе, а потом Виктор отвез Полину домой. Рабочий день закончился, так и не начавшись.

Инга стояла у двери Полининой квартиры, совершенно потерянная, с таким видом, как будто явилась непрошеной гостьей, и колеблется, позвонить или не стоит. Как отнесутся к ее приходу? Может быть, зря она пришла?

– Здравствуйте. – Инга смущенно, растерянно и виновато улыбнулась Полине, а Полина подумала: как хорошо, что Виктор не стал провожать ее до квартиры. – Я вас все-таки нашла. Не понимаю как, ведь я не знала вашего домашнего адреса.

Интересно, знает ли Инга, что Полина слепая и может видеть только тех, кто находится между жизнью и смертью? Нужно вести себя с ней очень осторожно, пока она не поймет, что с ней произошло.

– Проходите, Инга, – пригласила Полина, открыв дверь и пропуская гостью вперед, опасаясь, что девушка, может испугаться, если, к примеру, сама попытается взяться за ручку двери, и у нее не получится. – Я очень рада, что вы меня нашли.

Они прошли в комнату.

– Присаживайтесь. – Полина кивнула на невидимое кресло, внимательно наблюдая за выражением лица Инги. Та спокойно села, кажется, ничего особенного не заметив. Тогда Полина опустилась в кресло напротив. – Что с вами произошло? – спросила она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал нейтрально, как если бы Инга была обыкновенным, реальным клиентом, из плоти и крови, а она сама – обычным детективом.

– Я прилетела сюда, чтобы обратиться к вам по поводу своего мужа, – сказала Инга. – Он пропал, а полиция найти его не может.

– Как его зовут? – спросила Полина.

– Альберт. Альберт Мартиросян.

Ну, хоть одно прояснилось, улыбнулась про себя Полина. У нее было множество вопросов, но она не знала, с чего начать. Неизвестно, сколько в ее распоряжении времени. Инга может исчезнуть в любой момент, а может пробыть в этом состоянии довольно долго.

– Вы знаете, кто такой Игорь Соловьев? – спросила Полина. Инга нетерпеливо махнула рукой.

– Нет, не знаю. Простите, мне так трудно сосредоточиться. Пожалуйста, не перебивайте меня. Мой муж пропал. Мы отдыхали в Синих Горах. То есть, тогда я думала, что мы отдыхаем, потом стало ясно, что на этот курорт мы попросту сбежали. От тех, кто потом… я не знаю, кто они такие, но это как-то связано с работой Альберта. Перед нашим отъездом он полностью очистил все свои файлы, но я нашла флешку и некоторые его бумаги. Там было ваше имя. Несколько раз встречалось – и на флешке, и в записях… Простите, я никак не могу сосредоточиться, а мне так много всего нужно объяснить. Была еще отдельная бумажка, на которой написан ваш электронный адрес. Подчеркнуто красным маркером. А в записях было сказано, что ваш случай очень схож. Потому я и решила обратиться к вам.

– Мой случай схож? – не удержавшись, переспросила Полина. – С чем схож? Что это значит?

– Я не знаю, что это значит. Я вообще мало что поняла. Но не это главное. Главное – Альберт. В гостинице «Синие Горы» мне сказали, что он перерезал вены и умер по дороге в больницу. В ванной действительно была кровь. Меня не пускали в номер, но я все же прошла. Кровь была везде. А в больнице Альберта не оказалось. Никто даже не слышал о нем. Ни в одной больнице поблизости. Он просто бесследно исчез. А полиция ничего не делает.

– Вы считаете, что исчезновение вашего мужа связано с его работой. А чем он занимался? Кто он?

– Кто он? – рассеянно повторила Инга и посмотрела на Полину непонимающим, задумчивым взглядом. – Мой муж – великий ученый! – вдруг с гордостью и даже каким-то самодовольством сказала она. – Альберт сделал открытие, которое должно было перевернуть всю медицину.

– А в чем оно заключалось?

– Не знаю, – опять, словно сбившись, неуверенно проговорила Инга. – Я почти ничего не смогла понять. Там сплошные формулы, а все пояснения к ним на армянском. Да! Я привезла с собой флешку, – вспомнила она, вскочила с кресла, похлопала себя по карманам и, виновато улыбнувшись, снова села. – Наверное, она осталась в гостинице, в сумке. Не знаю, как я могла ее забыть, когда шла к вам.

– Вы остановились в гостинице? – уточнила Полина, но этот вопрос почему-то расстроил Ингу.

– Да, – неуверенно подтвердила она. – Когда приезжают в чужой город, всегда останавливаются в гостинице, – монотонным голосом, словно заученный текст, проговорила девушка.

– А в какой гостинице вы остановились? – продолжала Полина, хоть и понимала, что гостью расстраивает тема гостиницы.

Инга с минуту напряженно думала. А потом посмотрела на Полину таким растерянным, таким больным взглядом, что той стало ужасно ее жаль.

– Никак не могу вспомнить, все время накладывается другая гостиница, та, в горах. Такой небольшой, красивый домик, как на картинке к какой-нибудь сказке, а дальше – горы. – Инга поморщилась, мотнула головой. – Помню комнату. В сумерках…

– Вы прилетели вчера вечером?

– Нет… Не знаю. – Инга опять задумалась. – Раздавались голоса, и был еще какой-то звук, назойливый, однотонный, все время звучал и звучал, от него болела голова. А до этого я была в парке – помню деревья. Может, эта гостиница возле парка?

– Может быть. – Полина ободряюще улыбнулась. Гостиниц возле парков в их городе не было, но она не стала об этом говорить Инге.

– Много деревьев, и очень холодно, и небо все в звездах, – звенящим голосом проговорила Инга. – Нет, кажется, это был не парк, а лес. Не понимаю! Как же я вернусь в гостиницу, если не могу вспомнить ее названия?

– Не стоит расстраиваться. Вы обязательно вспомните, – ласково сказала Полина. – А пока можете остаться у меня. Столько, сколько захотите.

Полина никак не могла отделаться от ощущения, что весь этот разговор напоминает спиритический сеанс, и нужно торопиться, у нее еще так много вопросов, а времени, может, и совсем не осталось. Но ей было жаль «духа»: вопросы причиняли Инге боль, доводили до отчаянья. С Максимом все было иначе: она не понимала тогда, что разговаривает не с реальным человеком, а только с его фантомом. И в определенном смысле это было проще. Не приходилось все время следить за реакцией, думать, какое впечатление произведет тот или иной вопрос, опасаться, что неосторожным словом все испортит, испугает: фантом поймет, что он только фантом – и неизвестно, к каким это приведет последствиям.

– Вы живете в Светлом? – спросила Полина – это был самый простой, самый нейтральный вопрос. Ей казалось, что Инге на него будет легко ответить.

– В Светлом, – уверенно начала Инга, но вдруг опять неизвестно отчего расстроилась. – Я прилетела из Светлого, чтобы найти вас, – капризно проговорила она, словно что-то доказывая – кому? Себе? Полине? Кому-то еще? Потом произошла очень странная вещь: Инга сердито топнула ногой, зажмурилась, обхватила голову руками и закачалась из стороны в сторону. У Полины создалось впечатление, что между Ингой и кем-то невидимым происходит ожесточенная борьба. – Bydlim v Praze[1], – чужим хрипловатым голосом, наконец, сказала она и заплакала, видимо проиграв в этой непонятной борьбе.

– Инга! – испуганно позвала Полина. Девушка никак не отреагировала. Взгляд ее застыл, из неподвижных, остановившихся глаз, словно сами собой, катились слезы. – Инга!

Ее странное оцепенение длилось довольно долго. Полина встревоженно наблюдала, не зная, что предпринять и чем объяснить это состояние. Все это было похоже на какой-то транс. Но можно ли погрузиться в транс, будучи в коме? Наконец Инга, словно очнувшись от сна, осмысленно посмотрела на Полину.

– Не понимаю, что со мной происходит, – пожаловалась она, – такое необъяснимое состояние… Я все время как будто куда-то перемещаюсь. Не мысленно, не во сне, а по-настоящему. То иду по дну ущелья, все иду и иду и никак не могу найти выход, хоть и понимаю, что давно оттуда выбралась. То оказываюсь в гостинице, где мы жили с Альбертом, то вообще в каком-то незнакомом городе: я там никогда не была раньше, но город знаю прекрасно, как знаешь свой родной город. А то… – Инга поморщилась, как от сильной боли. – Самое страшное оказаться в той комнате, где сумерки – там всегда сумерки! Наверное, это и есть номер гостиницы, в которой я остановилась. Очень неприятное место! Я не хочу туда возвращаться, но ведь иначе нельзя – там осталась флешка. Может, она вам объяснит, может, вы поймете… Я не знаю армянского, это родной язык Альберта, а я так и не выучила его!

– Мы найдем переводчика, – успокаивающим тоном сказала Полина. – Как только у нас окажется флешка. Вы знаете, Инга, что ваш муж обращался в наше агентство? Вернее… Месяц назад он перевел на мое имя деньги.

– Нет, я не знала. Месяц назад? Месяц назад он пропал, – горько проговорила она. – Покончил жизнь самоубийством.

– А что было до этого?

– До этого была жизнь, просто жизнь. Мы так были счастливы. Так любили друг друга. Альберт подумал, что, там, в горах, я разбилась насмерть, и не захотел жить без меня. А потом пропал. Я хочу, чтобы вы его нашли. Я хочу хотя бы похоронить его. Я хочу узнать, что произошло. Я очень надеюсь, что вы мне поможете. Вот только… – Взгляд ее опять застыл, по щекам потекли слезы.

– Что? – испуганно спросила Полина. – Что только?

– Иногда мне кажется, что я разговариваю не с вами, а сама с собой, что вы – всего лишь одно из моих перемещений.

– Я вам обязательно помогу, – пообещала Полина, – во всяком случае, очень постараюсь. И еще: что бы вам ни казалось, поверьте: я – это в самом деле я. Я существую реально, а не в вашем воображении. Я существую, и я помогу.

Инга вдруг вскрикнула, лицо ее исказилось от боли, и через мгновенье она исчезла.

Темнота опять сгустилась перед глазами Полины, ничем больше не нарушаемая темнота. И сразу хлынули звуки, будто до этого их выключили, а потом снова запустили механизм: тиканье старого будильника на тумбочке у кровати, отдаленный шум транспорта за окном, еле слышное гудение компьютера, который она забыла выключить, когда выходила из дому. Звуки, которых не замечает зрячий и которые для нее составляют единственные ориентиры жизни. Полина почувствовала себя страшно одинокой, как будто проснулась среди ночи под впечатлением от тяжелого сна, а утешить некому, – и вдруг остро пожалела, что рядом нет Виктора.

Настроение совершенно испортилось. Полина долго не могла понять почему. Что-то в разговоре с Ингой ее задело, возник какой-то неприятный момент. Она снова и снова прокручивала этот разговор, по ходу анализируя информацию. Альберт Мартиросян – муж Инги, месяц назад покончил жизнь самоубийством в гостиничном номере на лыжном курорте Синие Горы. А потом труп его бесследно исчез. Да и был ли труп? И было ли в самом деле самоубийство? Но если это только инсценировка, то для чего? А вернее, для кого? Для тех людей, что преследовали Альберта? Из-за которых они с Ингой и скрылись на горнолыжном курорте? Это вполне возможно. Выстраивается довольно стройная версия. Мартиросяну угрожали какие-то люди, он от них скрылся на горнолыжном курорте, думая, что в августе никому и в голову не придет искать его в таком месте. Обратился в их агентство за помощью, оплатил услуги детектива… Он очень торопился, потому и послал такое краткое письмо, очевидно надеясь, что Полина с ним свяжется по телефону. А они с Виктором как раз были в отпуске и почту агентства не проверяли. И позвонили слишком поздно. Люди, преследовавшие Мартиросяна, разыскали его на курорте и… И он, инсценировав свое самоубийство, исчез и, конечно, телефон с собой захватить не мог, это было бы подозрительно. Или эти люди его убили, инсценировав суицид? Или он действительно совершил самоубийство, а его труп похитили… Зачем?

Инга сказала, что ее муж сделал какое-то открытие, которое перевернет всю медицину. А не мог ли он на себе провести какой-нибудь эксперимент? Люди, которые его преследовали, не хотели, чтобы что-то такое выяснилось при вскрытии. Возможно, они, по каким-то причинам, были противниками этого открытия или не хотели предавать его гласности.

Итак, Альберт Мартиросян, живой или мертвый, исчез. Был похищен или попросту скрылся. Инга разбирает его документы и приходит к выводу, что его исчезновение связано с его работой. А почему так думает, объяснить не может, ведь из его рукописи она ничего не смогла понять. Но и в его компьютерных записях, и отдельно, на бумаге, было записано имя Полины, потому-то Инга и решила обратиться к ней. Так, вот здесь и был этот неприятный момент! Инга сказала, что ее случай схож. С чем схож? И какой случай?

Может, Мартиросян имел в виду ее слепоту? Или способность видеть людей между жизнью и смертью? Узнать об этом он мог из информации на сайте их детективного агентства. Но почему это могло заинтересовать Альберта? Работал именно в этой области? Изучал способности людей, переживших клиническую смерть? Сначала Полина заинтересовала его как пациент, а потом он решил обратиться к ней как к детективу? Вполне возможно. Но почему тогда он раньше не позвонил?

И какое отношение ко всей этой истории имеет Игорь Соловьев? Инга не знает его. У Полины создалось впечатление, что она вообще впервые слышит это имя. Виктор предположил, что Соловьев и Мартиросян – один и тот же человек. Но если это так, если Мартиросян, решив скрыться, инсценировал свое самоубийство и «превратился» в Соловьева, зачем тогда дал в письме тот же номер телефона, если телефон давно отключен? И почему опять ничего не объяснил, в точности повторив предыдущий текст? Или Соловьев – это не Мартиросян, а тот, кто его похитил? Но что тогда он хочет от нее, от их детективного агентства? Выяснить, что именно успел рассказать им Мартиросян? Но неужели не проще было бы обратиться лично? Все-таки логичнее предположить, что Мартиросян и Соловьев – одно лицо. Но тогда, получается, Альберт жив. Мог бы, в таком случае, как-нибудь исхитриться и дать знать о себе Инге.

Полина вдруг поймала себя на том, что жутко разозлилась на этого незнакомого ей человека. Она понимала, что это глупо, ведь неизвестно, что с ним случилось на самом деле. Но продолжала себя накручивать.

Инга пострадала из-за него. Если бы она знала, что ее муж жив, не стала бы разыскивать Полину, осталась бы в Светлом и спокойно продолжала жить. Кстати, почему Инга сбилась, когда Полина спросила ее, откуда она? Почему сказала, что живет в Праге, да еще и по-чешски? Все это непонятно и странно. Но ясно одно: Инга пострадала из-за того, что прилетела к ней. Скорее всего, на нее напал кто-нибудь из тех людей, преследовавших ее мужа. Где она сейчас? Как ее разыскать, как ей помочь? Информация, которую она оставила, была слишком неясной, слишком путаной. Вероятно, прилетела вчера вечером или сегодня ранним утром. Сняла номер в какой-то гостинице. В какой, она не помнит, но это не так уж трудно выяснить. Что произошло потом? Пошла прогуляться и на нее напали? Похитили, как Альберта (если, конечно, его похитили), или ранили и оставили умирать? Инга говорила, что была в парке или в лесу. Возможно, там и произошло нападение. Но странно, зачем она вообще пошла на прогулку? Не в том она была настроении, чтобы гулять. Прилетела в незнакомый город по такому важному для нее и срочному делу и первым делом отправилась на природу?

Полина вдруг вспомнила еще одну деталь. Инга сказала, что там, в парке или в лесу, было очень холодно и небо все в звездах. Получается, нападение произошло ночью. Она лежала на холодной земле, на спине и, когда пришла в себя, увидела небо. Значит, прилетела она именно вчера, а не сегодня утром. Но что она могла делать в лесу ночью? Сама, просто так, она бы туда ни за что не пошла. Получается, ее заманили.

Нет! Вероятно, все было не так. Нападение или похищение могло произойти и в городе. А в лес ее, раненную, увезли умирать. Если так, значит, Инга и сейчас там находится! Но тогда… Тогда это худший вариант из всех возможных: они не смогут ее отыскать.

Да нет же, нет! Инга сказала, что в лесу, или в парке, она была до того, как поселилась в гостинице. Сейчас Полина это точно вспомнила. Инга предположила, что гостиница находится возле какого-то парка. О чем еще она говорила? О том, что все время перемещается, оказывается то в одном, то в другом месте, но больше всего ее пугает гостиничный номер. Там всегда сумерки и какой-то монотонный звук, вызывающий головную боль. Полина вспомнила свое состояние после аварии. Она тоже все время словно перемещалась, и это было крайне мучительно. Но самым мучительным было возвращение в палату. Ее она тоже воспринимала как какое-то ужасное место. А все объяснялось просто: она приходила на время в сознание – боль и ужас накатывали с новой силой и поглощали все ее чувства. Правда, у нее это еще усугублялось слепотой. Те места, в которых она оказывалась в бреду, были видимыми, а палата представлялась огромной черной дырой, наполненной непонятными звуками. Возможно, и Ингу больше всего пугает то место, где она приходит в сознание. Гостиничный номер. Так, может, она лежит без сознания в гостинице? А вот это лучший из всех возможных вариантов!

Нужно срочно обзвонить все гостиницы – городские и пригородные – и узнать, где остановилась Инга Мартиросян.

Полина прошла в прихожую, достала из сумки телефон, вернулась в комнату. Опустившись в кресло, позвонила Виктору, сообщила последние новости, изложила несколько своих версий, попросила выяснить, в какой гостинице остановилась Инга. И стала ждать.

Виктор обещал перезвонить через час. Но прошло уже два, а от него не было никаких известий. Полина попробовала позвонить ему сама, но его мобильный не отвечал, а городской был стабильно занят. Ждать в бездействии она просто больше не могла. Чтобы чем-то себя занять, решила собрать в Интернете информацию об Альберте Мартиросяне. Инга утверждала, что он известный ученый. Вернее, даже не так. С гордостью и самодовольством заявила, что ее муж – великий ученый.

Но никакой информации об этом великом ученом в Интернете не оказалось. Совсем никакой. Ни слова. И, как ни странно, Полину это не расстроило. Наоборот, она почувствовала злорадное удовлетворение, словно отсутствие сведений о Мартиросяне оправдывало ее неприязненное к нему отношение. Великий ученый! Запудрил мозги бедной доверчивой девочке, а сам-то вообще ничего из себя не представляет. Ни одной книги, ни одной статьи не выпустил, даже ни в одной научной конференции не принял участия. Может, он вообще какой-нибудь шарлатан, и не зря его преследуют, совсем разозлившись на Мартиросяна, подумала Полина, но тут же мысленно прикусила язык: преследуют не только Мартиросяна, но и, очевидно, те же люди, повинны в том, что случилось с Ингой.

Полина попыталась представить Ингу, лежащую на полу в гостиничном номере, но перед глазами возникла другая картина. Инга сидит в кресле самолета, слушает музыку – в ушах у нее наушники плеера. По мучительно сдвинутым бровям, по отчаянному излому губ чувствуется, что эта музыка причиняет ей боль. Полина напрягает слух, стараясь расслышать мелодию, но в этот момент раздается страшный грохот. Картинка меркнет, а грохот не прекращается. Он заглушает все звуки, он просто сводит с ума, он длится и длится. И только когда, наконец, смолкает, Полина слышит, как в дверь звонят, настойчиво, взволнованно, кажется, уже отчаявшись дозвониться.

– Что случилось? Почему ты так долго не открывала? – накинулся на нее Виктор, и что-то мягкое и довольно тяжелое плюхнулось ей под ноги. Полина почувствовала, что он внимательно смотрит ей в лицо, и невольно улыбнулась. – Ты меня напугала! Я звонил, звонил. Сначала в домофон, потом, когда меня впустили в подъезд твои соседи, – в дверь. Выглядишь просто ужасно!

– Ужасно? – снова улыбнулась Полина, но уже через силу. – Вот спасибо! – Она постаралась придать своему голосу легкомысленную насмешливость с оттенком обиды. – Что это у тебя? – Полина тронула ногой тот мягкий непонятный предмет, который Виктор плюхнул ей под ноги.

– Сумка. Через три часа у меня самолет. Лечу в Нальчик.

– В Нальчик? – Неприятное чувство кольнуло ее. – Зачем?

– Пойдем. – Виктор задвинул сумку в угол, чтобы не мешалась на дороге, обнял Полину за плечи и повел в комнату, будто это не он, а она пришла к нему в гости. – Садись. – Виктор усадил ее в кресло. Эта его покровительственная забота раздражала, и почему-то, совершенно непоследовательно, она опять разозлилась на Мартиросяна. – Кофе хочешь? – все тем же неприятным заботливым тоном спросил Виктор.

– Не хочу, – сердито отказалась Полина. – Так зачем ты летишь в Нальчик?

– Тогда я себе сварю, – решил Виктор и по-хозяйски отправился на кухню. Полина пошла следом за ним.

– И что там с Нальчиком? – снова спросила она, когда он закончил возиться с кофеваркой.

– Я обзвонил все гостиницы, – с раздражающей нелогичностью стал рассказывать Виктор. – Ни в одной из них Инга Мартиросян не зарегистрирована. Тогда я обратился к Олегу, попросил выяснить, каким рейсом и когда она прилетела. Оказалось, что ни вчера, ни позавчера, ни сегодня девушка с этим именем к нам не прилетала. Скорее всего, в нашем городе ее нет. Такие вот неутешительные новости, – заключил Виктор и поднялся, чтобы налить себе кофе.

– А при чем здесь Нальчик? – не поняла Полина.

– При том, что там все, собственно, и началось, судя по тому, что ты мне рассказала и что я смог выяснить сам.

– Я ничего тебе о Нальчике не рассказывала!

– Ну да, – согласился Виктор и отхлебнул из чашки, – зато рассказывала о горнолыжном курорте Синие Горы, – неторопливо проговорил он и сделал еще глоток. – А это, как оказалось, единственный горнолыжный курорт, действующий круглый год, и находится он в ста двадцати километрах от Нальчика.

– И откуда ты все это узнал?

– Из Интернета, откуда же еще?

– Странно, я тоже пыталась узнать в Интернете про эти Синие Горы, но у меня выходила всякая ерунда.

– Это потому что ты неправильно задавала вопрос. А я уже предполагал, что этот курорт должен находиться где-то недалеко от Нальчика. Видишь ли, оба перевода были сделаны из филиала банка, что находился в аэропорту. Значит, незадолго до полета. Иначе и быть не могло. Ну, представь, какой дурак просто так потащится в аэропорт, чтобы перевести деньги, когда в городе полно банков. Я попросил Олега узнать, куда пятнадцатого августа, когда был сделан первый перевод, летел Мартиросян, и семнадцатого сентября, когда деньги перевели второй раз, – Соловьев. Оказалось, в Нальчик. То есть ездили они в Синие Горы. Причем пятнадцатого августа Альберт Мартиросян вылетел вместе с Ингой.

– Ну, да, все сходится. Это было месяц назад. Так Инга и говорила. В Синих Горах Альберт покончил с собой. Или инсценировал суицид, к чему я все больше и больше склоняюсь. Но зачем ему, уже под видом Соловьева, было возвращаться туда через месяц?

– А у тебя уже и сомнений нет, что Мартиросян и Соловьев – один и тот же человек? – рассмеялся Виктор.

– Ну, почему нет? Просто так хоть что-то выстраивается.

– Соловьев пробыл в Нальчике совсем недолго. Прилетел туда поздним вечером, в двадцать тридцать, а назад, в Светлый, вылетел утром следующего дня, в девять пятнадцать. Скорее всего, ему нужно было что-то забрать. Какую-нибудь важную вещь или улику против себя, которую он оставил в гостинице в Синих Горах. Вот я и хочу все выяснить, а для этого мне просто необходимо оказаться там.

– А как же Инга? Мы не можем сейчас терять время на то, чтобы выяснять, какие комбинации проворачивает ее муж. Нам нужно ее найти. Ты же понимаешь, в каком она состоянии. Инге, а не Альберту прежде всего нужна наша помощь. Тут каждая минута дорога, а с Мартиросяном… – Полина сердито тряхнула головой.

– А Мартиросяном ты вообще не хочешь заниматься, – рассмеявшись, закончил за нее Виктор. – Давай я все-таки налью тебе кофе.

Он поднялся и опять раздражающе долго стал возиться с кофеваркой. Полина до конца и сама не могла понять, почему сегодня так злится на Виктора. Всё – и его забота, и медлительные движения, и спокойный, размеренный тон – ее просто выводило из себя. И вообще, с какой стати он решил лететь в этот Нальчик? Единолично решил, даже с ней не посоветовавшись? Обычно все всегда они решали вместе. Но может, ее раздражение объясняется проще: она вообще не хочет, чтобы он уезжал? Да нет, дело не в том. В чем же тогда? Может быть, она боится за Виктора?

– Видишь ли, Поленька, – опять покровительственным тоном начал он, – мы не сможем найти Ингу, пока не узнаем всю историю с самого начала. А начинается эта история в Синих Горах…

– Ну, если на то пошло, история началась еще в Светлом. Мартиросян сделал свое великое открытие, – «великое открытие» она произнесла насмешливо, зло и прямо-таки передернулась от отвращения, – именно в Светлом. Из-за этого его и стали преследовать какие-то люди. Во всяком случае, так считает Инга. Так что, если уж куда и лететь, так это сначала в Светлый.

– И что я там смогу выяснить? Мы ведь даже не знаем, где работал Мартиросян. Не могу же я обходить все научно-исследовательские институты и прочие подобные учреждения. И об Инге мы тоже ничего пока не знаем. На данный момент все, что я смогу сделать, – это пробить их домашний адрес в паспортном столе. Но что это даст?

– Много чего, – сердито возразила Полина. – Неизвестно, жили они в квартире вдвоем или с родителями. С соседями, в конце концов, можно поговорить. И потом, когда ты хочешь что-то узнать, действительно хочешь, изыскиваешь способы. Есть еще такая вещь, как страховой полис. По пенсионному фонду можно пробить. Конечно, если есть желание.

– Но… – начал Виктор.

Полина его перебила:

– Просто тебе втемяшилось в голову лететь в Нальчик, вот ты и отмазываешься по-всякому. – Полина в раздражении резко отодвинула от себя чашку – горячий кофе выплеснулся на стол и попал ей на руку. Это окончательно вывело Полину из себя. – Какого черта ты его тут поставил? – закричала она на Виктора, уже совершенно не сдерживаясь. – Сказала же, что не хочу я никакого кофе!

– Ладно, не кипятись, – спокойно сказал Виктор, убрал чашку, вытер губкой лужицу. Как же ее бесило сегодня это его спокойствие! – Согласен, мне втемяшилось лететь в Нальчик. Но ведь и тебе втемяшилось, чтобы я туда не летел. Не понимаю почему.

Полина ничего не ответила. Долго, нахмурившись, сидела молча. Ей было стыдно, что она накричала на Виктора, и в то же время раздражение никак не проходило. И было еще какое-то чувство, которое она не могла понять.

– Я, пожалуй, пойду, – все тем же спокойным, ровным голосом проговорил Виктор, но было ясно, что он обиделся. – Самолет вылетает через два часа. До аэропорта пилить и пилить. Лучше выйти заранее.

Она вновь ничего не ответила. Виктор тоже замолчал. Молча оделся, подхватил свою дорожную сумку, быстро поцеловал Полину в макушку и ушел.

Полина вернулась на кухню. Налила себе кофе, села на место Виктора. И тут наконец поняла, что ее так сильно беспокоило, что выбило из колеи.

Дело, конечно, было не в Нальчике, а в этих злосчастных цветах. Виктор всегда знал, что нельзя поддаваться порыву и никогда, ни при каких обстоятельствах не выдавать своих чувств. А теперь все испорчено, нарушена гармония и больше не будет у них, как прежде. Зачем он подарил Полине этот дурацкий букет?

Виктор давно и безнадежно любил ее, но даже себе не смел в этом признаться. А сегодня утром – что на него нашло?! – проезжая мимо цветочного базара, вдруг захотел купить букет и подарить его Полине. Купил, подарил, не осознав последствий, не понимая в тот момент, что открывает невозможную тайну. И все разрушил. Теперь она будет постоянно чувствовать вину перед ним. За то, что не может разделить его чувства.

Да ведь он никогда и не надеялся, что она сможет его полюбить. Да что там! Даже свое чувство к ней воспринимал как некое кощунство. Делал вид, что они просто друзья. Но подарил букет – и все открылось. Вина, которую Полина по отношению к нему будет испытывать, в скором времени превратится в ненависть. Им придется расстаться, закрыть агентство. И чем тогда она займется? Как сможет без всего этого прожить? Этим проклятым букетом он разрушил всю ее жизнь. Это она уже поняла, потому так на него разозлилась.

Ведь в первый момент, как только он протянул ей букет, Полина обрадовалась, воспринимая цветы просто цветами, без всякой подоплеки. Но уже в следующую минуту лицо ее помрачнело – она поняла, что эти цветы – самое настоящее признание. Но тогда, утром, она еще не осознала всех последствий. И смогла сдержаться, перевести все в шутку, сделать вид, что ничего такого не подумала. Но у нее был целый день, чтобы осознать катастрофу.

Как исказилось ее лицо, стоило ему к ней случайно прикоснуться, как раздражало в нем все. А Нальчик – это только отговорка. Полина только сделала вид, что сердится на его отъезд. Нужно же ей было как-то объяснить свою реакцию.

Кстати, чего Виктору сейчас больше всего не хотелось, так это лететь в этот, будь он неладен, Нальчик. У него осталось только одно желание: закатиться в какой-нибудь бар и напиться до бесчувствия.

И он даже чуть не поддался порыву, застряв в пробке на выезде из города. К черту Нальчик, к черту Мартиросяна, к черту это дело, которое, судя по всему, у них с Полиной будет последним. Развернуться и завалиться в бар, самый первый, который окажется на его пути. И через час, когда отчаянье немного утихнет, притупится алкоголем, позвонить Полине. И объяснить, что да, она абсолютно права, букет – это именно то, что она подумала, но его признание ни к чему не обязывает. Он любит ее, но прекрасно понимает, что она-то его никогда полюбить не сможет, так что пусть не расстраивается. Он должен был когда-нибудь ей открыться, а теперь пусть сама решает, как им жить дальше.

Джип, который пятнадцать минут неподвижно стоял впереди, медленно, словно нехотя, двинулся. Сзади истошно засигналили, и Виктору не осталось ничего другого, как продвигаться вперед в потоке машин. А еще через несколько минут пробка рассосалась. Он мог спокойно повернуть обратно, но не стал этого делать. Сегодня он уже поддался порыву и все испортил. Не стоит разрушать все окончательно.

Добравшись до аэропорта, Виктор оставил машину на стоянке, вошел в здание аэровокзала. Объявили регистрацию на его рейс. Он двинулся к стойке, и тут произошел один совершенно незначительный эпизод, который, однако, Виктор воспринял как символический. Выискивая глазами номер стойки, он налетел на корзину цветов и опрокинул ее. Цветы были точно такие, какие он подарил утром Полине, – белые хризантемы. Хозяин корзины, красивый восточный мужчина – Виктор представил, что именно так должен выглядеть Альберт Мартиросян, – посмотрел на него с трагическим укором, покачал головой, но ничего не сказал, поднял корзину, собрал рассыпавшиеся хризантемы и отошел в сторону. Вот и еще одному человеку он все испортил. Виктор ринулся было за мужчиной, хотел извиниться, но передумал, махнул рукой: все равно уже ничего не исправить, и поплелся к стойке регистрации.

Полине из аэропорта звонить не стал. А когда сел в самолет, подумал, что самым лучшим для него выходом было, если бы этот чертов самолет рухнул где-нибудь в горах, не долетая до Нальчика.

В Синие Горы Виктор приехал вечером, в девять часов. Снял номер в гостинице и сразу же лег спать, чтобы не поддаться соблазну и все-таки не позвонить Полине, из Нальчика он отправил ей эсэмэску, с сухим, каким-то даже суровым текстом: долетел благополучно. Но примерно через час проснулся и понял, что больше заснуть не сможет.

Виктор оделся и вышел из номера. Гостиница была крошечной и малозаселенной. Он спустился в бар, тоже почти пустой: кроме бармена, там находился только один посетитель, который вскоре ушел. Виктор заказал пятьдесят граммов коньяку и устроился у стойки рядом с барменом, не предполагая, что его расследование начинается. У бармена был подавленный вид, словно он, как и Виктор, пережил сегодня большое несчастье. Они обменялись сочувственными взглядами – словно заметив, что есть в их обоюдной тоске что-то родственное. Виктору нестерпимо захотелось излить душу этому незнакомому парню, он залпом выпил коньяк, откашлялся, чтобы начать разговор, но бармен его опередил.

– У меня сегодня погиб друг, – сказал он и грустно заглянул в пустую рюмку Виктора. – Хотите еще?

– Давайте, – согласился Виктор. – Искренне соболезную. А у меня сегодня рухнула вся моя жизнь.

– Сочувствую. – Бармен снова наполнил рюмку. – Мы дружили с детства, в одном классе учились. Не могу представить! Весь день пытаюсь осознать, что Димки больше нет, и не могу!

– Как он погиб? – спросил Виктор, больше из вежливости: ему хотелось рассказывать о своем, а не слушать чужую исповедь.

– Разбился на мотоцикле. А что случилось у вас? – спохватился бармен.

– Сегодня я навсегда расстался со своей девушкой.

– Ах, ну это… – Бармен даже не сразу смог подобрать нужное слово, до того несоизмеримым с его собственным показалось ему несчастье Виктора. – Может, еще помиритесь, – нашелся он наконец.

Виктору стало обидно, захотелось немедленно уйти, желание изливать душу пропало. Этот парень, подавленный гибелью друга, не сможет его понять. И никто не сможет! Разве объяснишь постороннему, что помириться с Полиной невозможно, что все кончено? Не объяснишь.

Он поднял рюмку, поднес к губам. Выпить и поскорее ретироваться. Зачем вообще он зашел в этот бар? На что понадеялся, увидев этого грустного бармена? Что он его выслушает, поймет, утешит? Да тому самому нужна жилетка, чтобы в нее поплакаться. А у Виктора просто нет сил. Но бармен смотрел на него таким умоляющим взглядом, что стало неудобно, и Виктор решил немного задержаться. Все-таки у человека действительно горе. Подло бросать его в таком состоянии только потому, что самому плохо. Ладно, пусть выговорится.

Бармен, почувствовав, что Виктор вот-вот уйдет, поспешил начать свой рассказ.

– Димка был классным парнем, – быстрой скороговоркой проговорил он. – Помню, в девятом классе мы поехали с ним в Нальчик в ночной клуб. Ну, выпили, а на обратном пути нарвались на компанию отморозков. И вот представьте, они нас окружают, я думаю: ну все, кранты, а Димка… Хотите еще? – Бармен вновь кивнул на рюмку. – За счет заведения! – Он криво улыбнулся и вдруг, судорожно всхлипнув, разрыдался.

– Давайте, лучше я вам налью, – испугавшись его истерики, предложил Виктор, но парень замотал головой.

– Нет, у нас с этим строго, – всхлипывая и прикрывая рукой лицо, пробормотал он. – В два счета выставят с работы. Наше начальство… – Бармен кивнул на дверь за стойкой, откуда, вероятно, в любой момент могло появиться незримое начальство. – Простите. Я сегодня совсем никакой. Никак не могу поверить. Димка…

– Они ничего не заметят, – кивнул на дверь и Виктор. – А вам просто необходимо немного выпить. Жвачкой зажуете, и запаха не будет.

Он снял с подставки чистую рюмку, налил полную бармену и половину себе. Тот с благодарностью на него посмотрел и вдруг протянул руку, представясь:

– Павел.

– Виктор. – Детектив пожал руку нового знакомого.

Выпили, закурили. И тут Павла прорвало. Одна история сменялась другой, но все сводились к тому, каким замечательным парнем был его друг Димка. К счастью, никто в бар не заглядывал, никто не тревожил: ни посетители, ни начальство.

Шел уже третий час ночи, они выпили бутылку коньяка и почти породнились.

– Представляешь, – рассказывал Павел, – Димка ведь мне звонил за десять минут до своей смерти. У меня как раз только смена началась. Утро, самое оживленное время, кому кофе, кому что. А тут он звонит. Знаешь, я на него даже разозлился. А через десять минут Димки не стало.

– А как он разбился? – сочувствуя всей душой своему новому другу, спросил Виктор. – Не справился с управлением? У вас здесь дороги опасные…

– Опасные. – Павел задумчиво кивнул и разлил остатки коньяка по рюмкам. – Опасные, конечно, но родные, здесь ему каждый поворот был знаком. Он с ночной смены ехал, устал… Смена выдалась тяжелая. Представляешь, один чудак вздумал вены себе резать. Димка его в последний момент, считай, спас. У нас гостиница вообще веселая. Месяц назад тоже один вены себе порезал, и в том же номере, но того не спасли. А потом он пропал.

– Подожди! Твой друг работал в гостинице? – Такого поворота Виктор не ожидал, у него даже хмель выветрился. Всю ночь слушал рассказы Павла, но и предположить не мог, что его погибший Димка имеет какое-то отношение к их с Полиной новому делу.

– Ну, да, в гостинице. А я тебе не сказал? Портье. Мы с ним почти одновременно сюда на работу устроились.

– А что с этим чудаком, неудавшимся самоубийцей?

– Да ничего, уехал. Прочухался, испугался сам своей дури и смотался. Тут вообще такая история, закачаешься! Димка как раз и позвонил, чтобы рассказать. Вернее, продолжение истории, начало я и сам знал. Вот представь, – воодушевился Павел. – Месяц назад приезжает к нам пара: она – настоящая красотка, он – солидный такой дядечка, армянин. Живут они себе, она на лыжах катается, он просто так. Но тут она срывается с горы. Начинаются поиски, он все эти дни из номера не выходит, изводит себя. А потом находят тело женщины и сообщают ему. Нужно, чтобы муж опознал. Но он не приходит на опознание, а через два часа Света, горничная, обнаруживает его в ванной, кругом кровь, вообще ужас. Представляешь, какая любовь, мужик совсем с катушек съехал. Она умерла, ну, значит, и ему больше жить незачем. В этот день тоже Димкина смена была. Он вызвал «скорую», мужик вроде как жив еще был. Но до больницы не доехал, умер. Димке позвонили, сказали. А вечером приходит наша «погибшая». Оказывается, вовсе она и не разбилась, а труп не ее нашли. В общем, тут такое творится! Она в истерике бьется, неизвестно, что с ней делать, сама вот-вот за мужем отправится. Но, прикинь, это еще не конец истории. Когда она немного в себя пришла, поехала в больницу, в которую ее мужа увезли, а его там и нет. Не поступал, и никто о таком даже не слышал. И мало того, говорят, им из гостиницы не звонили, не вызывали, не в курсе они, в общем. Она в полицию заявила. К нам в гостиницу приходили, всех допросили, но куда подевался труп, так и не выяснили. Ну, и все. Через пару дней красотка домой уехала, и все вроде бы затихло. А вчера… – Павел остановился, выдерживая паузу. Он так воодушевился, что даже о своем горе на время забыл. – Вот тут-то и начинается самое интересное. Вчера поздно вечером появляется у нас в гостинице один тип и выдает себя за того, погибшего. Требует, чтобы его поселили в том же номере, утверждает, что был здесь с женой, что она разбилась, ну и все в таком роде. А потом в точности, как тот первый, пытается покончить с собой. Хорошо, что Димке стукнуло в голову проверить, как он там, говорит, неспокойно ему стало, да и вообще вся эта лабуда сильно не понравилась. Ну и обнаружил его в ванной с лезвием в руках. И как тебе такая история?

– Круто! – задумчиво проговорил Виктор, сопоставляя уже известные ему факты с этими, новыми.

– Представь, все в точности повторил. Один в один. Утверждал, что это он и есть тот, первый.

– Так, может, это действительно тот? Странно, конечно, зачем ему нужно было столько шуму поднимать и опять суицид повторять. Но вдруг?

– Да нет! Я тоже так подумал и Димку спрашивал. Ничего общего, говорит! Тот, первый, армянин, плотный такой, невысокий, с акцентом. А этот ну совсем не похож. Высокий, худой и ярко выраженный славянин. Да и возраст не совпадает. Тому за сорок уже было, а этому двадцать пять. Так внешность не подделаешь. Но понимаешь, он знал о том, все, досконально. И когда Димку пытался убедить, что это он сюда приезжал, рассказал ему историю, которую Димка тому армянину рассказывал, слово в слово.

– Да-а, интересно.

– Еще бы! Но знаешь, что самое интересное. Димка ведь его зарегистрировал, в компьютер внес все данные: ну, имя, фамилия, адрес… Кстати, тот, первый, и этот, второй, из одного города оказались, из Светлого. Так вот, когда парень уехал, а Димка вернулся на свое место, оказалось, что все данные об этом постояльце из компьютера пропали. Как будто он вообще номер не снимал и в гостиницу не приезжал. Димка говорит, что даже испугался в первый момент, решил, что у него крыша едет – чудак этот ему привиделся. Но, слава богу, остался бланк, который тот при регистрации заполнил. Димка им книжку заложил.

– А где сейчас эта книжка?

– Да там где-то, у Димки в вещах. В столе, может быть. Он только на работе читал, дома не до того было.

– Найти ее сможешь?

– Смогу, наверное. А тебе зачем?

– Слушай, – Виктор вплотную придвинулся к Павлу и заговорил шепотом – хотя смысла в этом, в общем, не было никакого в пустом баре, – ты кому-нибудь, кроме меня, об этом рассказывал?

– Нет, – тоже шепотом испуганно ответил Павел.

– А Димка рассказывал?

– Да он бы и не успел. Смена вскорости у него закончилась, он домой поехал, мне вот по дороге позвонил. А потом… – Павел тяжело вздохнул и с грустью посмотрел на опустевшую бутылку.

– Знаешь, – Виктор притянул его к себе за плечо и склонился к самому лицу, – никому не говори то, что ты сейчас мне рассказал.

– Почему? – Павел посмотрел удивленно и несколько обиженно, вывернулся из-под его руки – минутный испуг, когда Виктор так неожиданно к нему наклонился и заговорил шепотом, уже прошел.

– Ну, смотри: происходит эта дикая история, в которой самое непосредственное участие принимает Дмитрий, и через пару часов он погибает.

– Так ты что, думаешь, он не случайно?.. – снова испугавшись, шепотом спросил Павел.

– До конца я, конечно, утверждать не могу, но это очень может быть.

– Так надо в полицию заявить! – почти выкрикнул он, забывшись, и сам себе зажал рот. – Я имею в виду… – снова перейдя на шепот начал он.

Виктор его перебил:

– Не надо. – Детектив опять положил ему руку на плечо и слегка сжал. – Пока не надо. Сначала я постараюсь кое-что прояснить, а потом посмотрим.

– Прояснить? Ты? Но каким образом…

– Видишь ли, я частный детектив, – объяснил Виктор, – и прилетел сюда как раз по поводу той истории, которую ты мне рассказал.

Павел, казалось, сначала ему не поверил, а потом страшно обиделся.

– Значит, вы все это знали? А я-то здесь распинался! Что же вы мне с самого начала не сказали, что мент, то есть детектив? А я-то думал…

– Во-первых, мы давно на «ты» перешли…

– Тогда было другое дело! Откуда мне было знать, что вы – частный сыщик?

– А во-вторых, всей истории я не знал, так только, некоторые моменты. Ты, кстати, мне очень помог.

– Угу! – кисло усмехнулся Павел. – Я тут душу наизнанку вывернул, а ты…

– И, надеюсь, что и дальше будешь помогать.

– Была нужда!

Павел всерьез обиделся. Долго сидел и молчал, нахохлившись. Виктору стало стыдно. Получалось, что он воспользовался его горем, чтобы выведать полезные для дела сведенья. Но тут он вспомнил, что когда начинался этот разговор, он и не знал, что это коснется их с Полиной расследования, и в свою очередь рассердился на Павла.

– Ну, и черт с тобой! – сказал он, поднимаясь. – Без тебя разберусь. Вот, получи за коньяк. – Виктор бросил деньги на стойку. – Только не трепли никому, о чем мы здесь говорили. И про меня тоже не рассказывай.

Он вышел из бара, поднялся к себе в номер и лег спать, не раздеваясь. Голова начинала болеть, и настроение было хуже некуда.

Проснулся Виктор оттого, что кто-то ходит по комнате. Открыл глаза и несколько секунд соображал, где находится и что могут означать эти шаги. Вспомнил, что в гостинице, в Синих Горах, что потерял Полину, нашел нового друга и тоже успел потерять. И тут увидел незнакомую женщину. Она была молодая, красивая и стильная. На миг возникла паническая мысль, что это девушка по вызову, которой он вчера с горя и сдуру позвонил. Но тут же устыдился самого подобного предположения.

– Доброе утро! – поздоровалась девушка и улыбнулась. – Меня зовут Светлана. Я пришла убраться в вашем номере, – сказала она и многозначительно на него посмотрела.

– Вы горничная?! – не поверил Виктор. – Никогда бы не подумал!

– Что поделаешь, приходится, другой работы нет. У нас, – она кивнула в сторону окна, – с этим вообще туго. Но я учусь, заочно, в Нальчике, в педагогическом. – Девушка опять улыбнулась.

– Ну уж на педагога вы вообще не похожи! – почти с возмущением проговорил Виктор.

– А на кого я похожа? – немного кокетливо спросила Светлана.

– Ну не знаю. Может быть, на инструктора по горным лыжам. Вы такая… – начал Виктор, но замолчал, смутившись: ему представилось, что он заигрывает с этой красивой девушкой и тем самым оскорбляет Полину, ущемляет ее права в своей душе. – Ладно, неважно.

– Действительно, неважно, – легко согласилась Светлана. – Павлик просил передать вам кое-что. – Она достала из пакета, который висел на спинке стула – Виктор только сейчас его заметил какую-то книгу и протянула ему. – Вот. А еще он очень просил передать, что был не прав, что вы можете на него рассчитывать, а также и на меня. – Светлана опять со значением посмотрела, словно хотела передать взглядом мысль, которую он никак не желал понимать. – Я буду убираться здесь, а вы задавайте ваши вопросы.

Виктор раскрыл книгу, мельком взглянув на обложку – какой-то французский триллер, ни автор, ни название ему были не знакомы. На титульном листе сверху Павел записал карандашом номер своего телефона. Очевидно, это та самая книга, которую читал Дмитрий.

И почти успел дочитать. Закладка – бланк, заполненный Игорем Соловьевым, – обнаружилась в самом конце, на предпоследней странице, перед коротким «Эпилогом».

Светлана между тем наполнила ведро водой и приступила к уборке, время от времени поглядывая на него, ожидая вопросов. Получается, Павел ей все рассказал. А она, та горничная, которая обнаружила Мартиросяна.

– Значит, вы всё знаете? – немного неясно спросил Виктор, Светлана решила, что он обвиняет Павла в болтливости, и тут же встала на его защиту.

– Конечно! Павел ввел меня в курс дела. А как же иначе он мог поступить? Как иначе он мог объяснить, почему я должна отвечать на вопросы какого-то постояльца и сюда приходить? Да я вообще не стала бы с вами разговаривать. Считайте, что он составил вам протекцию.

– Да, вы правы, – согласился Виктор. – Но ведь я Павла ни в чем и не обвиняю. Рад, что он согласился помочь. Просто я туго соображаю, голова, знаете, трещит после вчерашнего. – И он виновато улыбнулся, мучаясь с похмелья.

– Ну, это понятно, – рассмеялась Светлана. – Кстати, Павлик еще кое-то просил передать. Сейчас. – Она чуть не с головой нырнула в свой необъятный пакет и вытащила бутылку пива. – Хотите?

– О, да! – возликовал Виктор.

Растроганный заботой и предусмотрительностью своего нового друга, он открыл бутылку и выпил залпом сразу половину. Вскоре полегчало, и соображать он стал лучше.

– Значит, это вы обнаружили того первого самоубийцу? – уточнил он на всякий случай.

– Мартиросяна, – с готовностью подхватила Светлана и стала полоскать тряпку в ведре, показывая, что ответит на любой вопрос, но уборки не прервет, потому что и о конспирации забывать нельзя: она, хоть и не детектив, но понять в состоянии.

– Ага, вы даже фамилию запомнили, – похвалил Виктор, еле сдерживая улыбку: ее трогательная наивность веселила.

– У меня хорошая память, – серьезно, без всякого кокетства, сказала Светлана. – И слуховая, и зрительная. – И она опять бросила на него свой многозначительный взгляд. Виктор понял, что девушка что-то знает и хочет об этом рассказать, но как бы не по своей инициативе, а отвечая на его вопрос.

– Как все выглядело в тот день? – спросил он и понял, что не попал: не этого вопроса Светлана от него ждала.

– Ох, ужасно! – сказала она и поморщилась. – Кровь в ванне, на стене, на полу… Ну, сами представьте, как это должно было выглядеть.

– Мартиросян был еще жив? – Виктор отхлебнул из бутылки еще немного пива. – Вы это поняли и…

– Да ничего я не поняла! Я там от страха чуть сама концы не отдала. Побежала за Димой, он и сказал, что постоялец наш жив еще, и в «скорую» позвонил.

– Вы видели, как он звонил?

– Видела. И слышала. Они приехали минут через пять… Ну, не знаю, может, не через пять, но очень быстро. Забрали его и тут же уехали.

– Вы не заметили чего-нибудь необычного?

– В «скорой»? Нет. – Светлана низко склонилась над своим ведром и снова начала полоскать абсолютно чистую тряпку. – «Скорая» как «скорая», врачи как врачи. Нет, там я ничего необычного не заметила. – Она сделала упор на слове «там».

– Но заметили где-то еще? – подхватил Виктор.

– Заметила. – Светлана отжала тряпку и принялась протирать дверь, ведущую в ванную. – Диме позвонили якобы из больницы и сказали, что Мартиросян по дороге умер. Вам не кажется это странным? Зачем им было нам об этом сообщать, специально звонить? И потом, если он умер по дороге, почему сообщили только через три часа? А главное – позвонили-то с мобильника.

– Интересно. А вы полиции об этом рассказывали?

– О звонках меня не спрашивали. Дима говорил им, что из больницы звонили. Там все вызовы, которые поступили в этот день, проверили, нашего звонка не обнаружили. А телефон гостиницы полиция даже проверять не стала. Ну, тогда и я решила не рассказывать им самого главного. Какой смысл?

– Самого главного? – насторожился Виктор.

– Да. – Светлана достала из пакета баллончик с какой-то чистящей жидкостью и густо обрызгала поверхность стола. – Я думаю, что это убийство, – проговорила она еле слышно. – С того дня, как пропала его жена, Мартиросян не выходил из номера. Мне нужно было убраться, поэтому я все караулила момент, когда он куда-нибудь уйдет. Я убирала в соседнем номере, и тут услышала, что замок его двери щелкнул. Быстро закончив в том номере, я пошла к нему. Открыла дверь ключом, уверенная, что там никого нет. Но оказалось, что Мартиросян никуда не ушел и у него гость. Я, конечно, вышла, но… не сразу, и часть разговора услышала.

– Этот человек угрожал Мартиросяну? – Виктор поднялся с кровати и подошел к Светлане, говорила она очень тихо, да к тому же с такой силой натирала стол, что он скрипел, заглушая ее слова.

– Не то чтобы угрожал. Скорее, к чему-то принуждал, а Мартиросян отказывался это сделать. А потом Мартиросян сказал, что ситуация с Великсаром очень ему на руку. Мол, он это не сразу понял, вернее, понял по-другому, но что позже до него дошло.

– Кому на руку, Мартиросяну?

– Да нет, этому человеку, который к нему пришел. Что для него это золотое дно, и не верится, что все случилось естественным образом. Таких удач не бывает. Да, так он выразился. Сказал, что этот человек все подстроил. Что киллер стреляет в голову, а не в сердце, и что тут был расчет.

– Какой расчет? Какой киллер?

– Не знаю. Я дальше слушать не стала, ушла. Но, когда уже совсем выходила, услышала, как Мартиросян прокричал: «„Реквием“ Сальери!»

– И что это значит?

– Откуда мне знать? Это было утром, в девять часов. Около одиннадцати подняли тело той женщины. А в двенадцать я снова зашла в номер к Мартиросяну. Думала, что он ушел опознавать жену, но… В общем, тогда его и обнаружила. – Светлана, наконец, оторвалась от стола, положила тряпку и посмотрела на Виктора. – Ни у кого не возникло сомнений, что это самоубийство. Даже, как ни странно, у следствия. Хотя столько нестыковок было. Сложили красивую легенду в стиле Шекспира. Этакий престарелый Ромео уходит следом за своей Джульеттой. – Светлана невесело усмехнулась. – Какие глупости! Как можно в такое поверить? Он ведь даже не убедился, что это его жену нашли, не пришел на опознание. Но все поверили. Думаю, убийца просто воспользовался моментом, чтобы самоубийство Мартиросяна выглядело объяснимым. Но необъяснимо оно! Так взрослые люди не поступают. Он ведь не мальчик какой-нибудь, разумный, солидный, почти пожилой уже человек. Сорок с лишним!

Виктор улыбнулся, с умилением глядя на Светлану: сорок с лишним для этой молоденькой девочки действительно уже «почти пожилой» возраст.

– А почему вы не рассказали полиции о том, что к Мартиросяну кто-то приходил?

– Зачем мне это надо? Полиция все равно ничего у нас толком не делает, а мне… Какой смысл было так рисковать?

– Но сейчас-то решили рискнуть? Мне ведь вы рассказали.

– Вы – другое дело. И потом, Мартиросян – чужой человек, а Дима… Мы с Павликом ради Димы… Мы готовы вам помогать, будем делать все, что скажете, только найдите его убийцу.

– Ну, еще ничего неизвестно, – промямлил Виктор, – я ведь только предположил, что авария могла быть подстроена. Может, все не так. Устал человек, а дороги у вас здесь опасные.

– Не говорите ерунды! – вспылила Светлана. – Дима был классным гонщиком, и усталость здесь ни при чем. Его убили, это же ясно. Как и Мартиросяна. – Она резко отвернулась от Виктора, подняла тряпку, сунула в пакет баллончик и утомленным, каким-то постаревшим голосом проговорила: – Мне нужно пропылесосить. Останетесь здесь или прогуляетесь в бар выпить кофе?

Всем своим видом она давала понять, что лучше бы ему уйти. Ради конспирации или просто хотела немного побыть одна, было не ясно.

– Пожалуй, я выберу кофе, – сказал Виктор. Взял ноутбук и, прежде чем выйти из номера, посмотрел на себя в зеркало. Футболка была мятой, потому что спал он не раздеваясь. Лицо тоже не отличалось свежестью. На джинсы налип какой-то пух. Хорошо бы сначала умыться, привести себя в порядок. Но Светлана остановилась у него за спиной – он видел ее отражение в зеркале, и ждала, когда он, наконец, уйдет. Какая все-таки красивая девушка! И этот форменный короткий халатик ей необычайно идет, подчеркивает длинные, стройные ноги.

Почему-то размышления о ногах Светланы навели его на мысль о Полине. Надо бы ей позвонить, рассказать о том, что удалось узнать, – и Виктор опять устыдился. И расстроился. Он быстро вышел из номера. Но все-таки не удержался, закрывая дверь, бросил напоследок взгляд на Светлану: она включила пылесос и приступила к уборке, делая вид, что не замечает его взглядов.

Бар за эти несколько часов, пока он спал, изменился до неузнаваемости. Звучала музыка, было довольно многолюдно, за стойкой стоял незнакомый бармен. Да и сама атмосфера стала другой: утренней, суетливой, совершенно лишенной задушевной интимности. Виктор подумал, что если бы они встретились с Павлом утром, никакого бы разговора не получилось.

Он взял чашку кофе и сел за самый дальний столик в углу. Хотел позвонить Полине, но передумал: решил сначала прояснить одну вещь. В рассказе Светланы промелькнуло имя: Великсар. Когда-то он уже его слышал, и Виктору казалось, что связано это имя, а вернее, фамилия, с городом Светлый. И даже не так: город Светлый связан с этой фамилией. Первый раз у него возникла эта ассоциация, когда он узнал, что самолет разбился в Светлом. Он тогда подумал: Светлый – это где Великсар. Мысль была подсознательной и на тот момент совершенно неважной, поэтому он ее не додумал до конца, а теперь никак не мог вспомнить, что слышал об этом Великсаре раньше.

Виктор включил ноутбук и, ожидая, пока он загрузится, стал пить кофе – кофе оказался крепким, в меру сладким и удивительно вкусным.

Информация, которую удалось найти в Интернете, повергла его в настоящий шок. Великсар Георгий Васильевич был мэром города Светлый. Месяц назад, 15 августа, в тот самый день, когда в Нальчик вылетели Инга и Альберт Мартиросяны, на Великсара было совершено покушение. В тяжелом состоянии он был доставлен в восьмую городскую клиническую больницу. Судя по всему, состояние мэра до сих пор не улучшилось, он все еще не вышел из комы. Странно, что его увезли в обычную городскую больницу. И какое отношение ко всей этой истории может иметь Мартиросян?

Кто такой Альберт Мартиросян? Ученый? Безвестный – если исходить из того, что в Интернете о нем ни слова. Великий – если верить Инге. Он сделал какое-то открытие в области медицины, после чего и начались все эти неприятности. Из рассказа Светланы получалось, что Мартиросян обвинял в покушении на Великсара своего таинственного гостя, и тот его убил. Обвинял в покушении, утверждая, что для его гостя это золотое дно. Что золотое дно – устранение мэра? Или… Или его затяжная болезнь? А не может ли иметь гость Мартиросяна какое-то отношение к восьмой городской больнице? Не может ли иметь отношение к этой больнице сам Мартиросян?

И какую роль в этой истории играет Игорь Соловьев? И почему устранили портье? Кто мог это сделать? Соловьев? В принципе, такая возможность у него была. Из гостиницы он выехал примерно за час до конца смены Дмитрия – около семи, а самолет из Нальчика в Светлый вылетел в 9:15. Теоретически Соловьев мог бы успеть подстроить аварию. Или, что еще проще, испортить тормоза в мотоцикле Дмитрия. Но зачем? И почему все сведенья о Соловьеве оказались стерты? Можно, конечно, предположить, что Соловьев устранил портье как свидетеля своей несостоявшейся попытки самоубийства, но ведь это ни в какие рамки не лезет. А если Дмитрия убил не Соловьев, то кто?

Вопросы, вопросы, и ни одного ответа.

Виктор взял еще кофе и вернулся в свой угол. Посетителей в баре стало меньше, видно, самое горячее время прошло. Ему вспомнилось, как Павел, рассказывая о звонке Дмитрия, сетовал, что в тот момент на него злился – и тут, без всякой связи Виктору пришла на ум идея. Что, если Соловьев – его коллега, частный детектив, нанятый кем-то, для того чтобы расследовать исчезновение Мартиросяна? Дмитрия он подозревал в причастности к исчезновению, притворился «Мартиросяном», чтобы проследить за реакцией портье. Но не предполагал, что того могут убить…

Версия о Соловьеве-детективе Виктору очень понравилась, но уже через минуту рассыпалась в прах. В эту схему совершенно не вписывался перевод денег Полине и письмо на адрес агентства. Даже если Соловьев и решил полностью повторить путь Мартиросяна, чтобы вызвать чью-то реакцию, спровоцировать действия преступника, то перевод, как ни посмотри, был абсолютно бессмысленным шагом.

Виктор допил кофе и, наконец, решился позвонить Полине. Она долго не отвечала, а когда взяла трубку, голос у нее был отстраненно холодный. Она выслушала его отчет, не перебивая, но и не комментируя. А когда он закончил свой рассказ, быстро попрощалась и отключилась. У Виктора создалось впечатление, что он оторвал ее от какого-то важного дела. Или просто сам его голос стал ей противен? Да, скорее всего, дело именно в этом.

Из бара он вышел в расстроенных чувствах. С Полиной отношения разладились окончательно, версии не складывались, ни на один вопрос не находилось ответа. Поднявшись в номер, он принял душ – Светлана уже закончила уборку и ушла, – привел в порядок одежду, насколько это было возможно, и позвонил Павлу, чтобы узнать, в какую больницу увозили Мартиросяна и как до нее добраться.

Павел, в отличие от Полины, его звонку обрадовался. Даже вызвался сопровождать в больницу, но Виктор отказался, посчитав, что для Павла это небезопасно: если Дмитрия все же убили – а это почти наверняка, – то убийца может теперь следить за его другом-барменом, пытаясь выяснить, не успел ли рассказать ему что-нибудь Дмитрий. Посоветовав Павлу вести себя естественно – не предпринимать никаких действий и ни о чем никому не рассказывать, – Виктор отправился в больницу. На автобусе, а не на такси, чтобы и к своей персоне привлекать как можно меньше внимания.

В больнице ничего нового узнать не удалось. Он представился оперативником местного отделения полиции, сказал, что следствие по делу Мартиросяна продолжается и требуется перепроверить некоторые факты. Но ни диспетчера «скорой помощи», ни заведующую отделением, ни водителей подловить ему не удалось. Все сотрудники больницы в один голос утверждали, что Мартиросяна в глаза не видели, а из гостиницы в тот день никакого вызова не поступало.

Больше в Синих Горах делать было нечего. На следующее утро Виктор вылетел в Светлый. Благодаря счастливой случайности у него оказался домашний адрес Игоря Соловьева. С ним-то он и решил встретиться, надеясь, что Соловьев сможет хоть что-нибудь прояснить.

Светлый оказался мрачноватым, продымленным насквозь, заводским городом и совершенно не оправдывал своего названия. Из аэропорта Виктор приехал на такси. По домофону звонить в квартиру Соловьева не стал, чтобы не объяснять на весь двор, кто он и зачем пришел. Остановился у двери подъезда, рассчитывая, что рано или поздно кто-нибудь войдет или выйдет. Ждать пришлось довольно долго, что не удивительно в разгар рабочего дня. Виктор вдруг сообразил, что ведь и Соловьев может быть на работе. Подумал, не прийти ли ближе к вечеру, а пока найти какую-нибудь гостиницу, но тут дверь наконец открылась, из подъезда вышла женщина, окинула его подозрительным взглядом, и Виктору не осталось ничего другого, как войти внутрь.

Как он и ожидал, на звонок ему не открыли, конечно, Соловьева дома нет. Виктор еще позвонил – больше для очистки совести, – постучал и даже нажал на ручку двери. Дверь оказалась не заперта и легко открылась, это сначала удивило, а потом испугало. Он осторожно вошел в квартиру, отгоняя мрачные предположения. Прислушался. Откуда-то из глубины раздавался еле различимый звук – равномерное, почти ритмическое постукивание. Звук был знакомым, но от волнения Виктор никак не мог сообразить, что это такое, двинулся в его сторону, резко открыл дверь комнаты – и замер на пороге. Картина была настолько неправдоподобно мирной, что он растерялся. У окна за компьютером сидел человек и что-то быстро печатал.

– Простите, – проговорил Виктор, когда справился с удивлением, – дверь была открыта, а ни на звонки, ни на стук вы не отзывались.

Человек за компьютером никак не отреагировал, казалось, что он просто не заметил его появления. Виктор подошел поближе, громко откашлялся и предпринял новую попытку обратить на себя внимание.

– Извините, – почти прокричал он, – вы Игорь Соловьев?

Тот кивнул, не прекращая своей работы и не выразив никакого удивления, что вот в его квартиру вторгся посторонний.

– Игорь! – Виктор положил руку ему на плечо. – Нам нужно поговорить.

– Минутку! – Соловьев нетерпеливо дернул плечом. – Подождите. Мне нужно закончить.

Совершенно обескураженный, Виктор послушно сел на диван и стал ждать, сначала исподволь, а потом и в открытую, рассматривая этого странного трудоголика. Парень был симпатичным, но, в общем, довольно обыкновенным, если бы не сосредоточенная одухотворенность в его лице. Над чем он так неистово работает? Над чем вообще можно работать с такой самоотдачей? Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать, а Соловьев все продолжал, как одержимый, барабанить по клавиатуре.

– Простите, – не выдержал Виктор, – нам все-таки нужно поговорить. Я – частный детектив. Три дня назад вы обратились за помощью в наше агентство. – Виктор сделал паузу, не зная, как отреагирует на его слова Соловьев. Никак не отреагировал, даже головы в его сторону не повернул, пальцы бегали по клавиатуре с той же скоростью. – Вы перевели сорок тысяч рублей на имя Полины Лавровой, – продолжал детектив. – Но не дали никаких разъяснений, в чем должна заключаться работа.

– Вы не могли бы немного помолчать? – раздраженно воскликнул Соловьев. – Вы мне страшно мешаете.

– Нет, я и так ждал слишком долго, – спокойно возразил Виктор. – Я задам несколько вопросов и оставлю вас в покое. Но, имейте в виду, я никуда не уйду, пока мы не поговорим.

– Ну, хорошо, – Соловьев с сожалением оторвался от монитора и откинулся в кресле, – задавайте ваши вопросы, только поскорее. Мне действительно некогда.

– Итак, зачем вы нас наняли?

– Вас? – Соловьев с искренним удивлением смотрел на Виктора.

– Я – частный детектив, – снова принялся объяснять Виктор, понимая, что собеседник ничего не слышал. – Вы обратились в наше агентство.

– В агентство? Я? Никуда я не обращался! – возмутился Соловьев.

– Но вы перевели сорок тысяч. Кстати, – Виктор усмехнулся, – почему именно сорок тысяч?

– Сорок тысяч? – задумчиво повторил Соловьев, словно что-то припоминая, но неожиданно разозлился: – Никаких денег никому я не переводил, – сердито проговорил он. – С моей карточки действительно пропала такая сумма, но… Это так несущественно!

– А по-моему, очень даже существенно.

– Ну, не знаю. Я их не снимал и не переводил. Наверное, это какая-нибудь компьютерная махинация. Вас я тоже не нанимал. – Он бросил жадный взгляд на экран монитора и нетерпеливый на Виктора. – У вас все? Мне хотелось бы вернуться к работе.

– Нет, не все, – жестко ответил Виктор. – Зачем вы ездили в Синие Горы? И что за представление там устроили?

– Это было ошибкой, – равнодушно проговорил Игорь. – Не стоит и вспоминать.

– Ошибкой? В результате этой ошибки погиб человек. Поэтому вспомнить стоит.

– Да нет. – Парень вдруг улыбнулся, как-то странно, рассеянно-блаженно. – Она не погибла.

– Она? – насторожился Виктор. – О ком вы?

– Об Инге. Мне портье рассказал, Дмитрий. – Соловьев пожал плечами и опять жадно посмотрел на экран. – Как же вы мне мешаете! – плаксиво воскликнул он. В глазах его вдруг загорелась какая-то мысль. Он выдвинул клавиатуру, но, покосившись на Виктора, поборол искушение и задвинул назад. Виктор заглянул ему через плечо на экран. Попытался вчитаться, но текст был сугубо научный, абсолютно неудобоваримый. Понять он смог только одно: это что-то из области медицины.

– Вы хорошо знали Мартиросяна, – не спросил, а, скорее, утвердительно сказал Виктор.

– Нет, совсем не знал.

– А Ингу?

– Тоже, – немного поколебавшись, ответил Игорь.

– Тогда как объяснить ваше поведение в Синих Горах?

– Вы уже спрашивали. Это ошибка.

– Ну, хорошо, задам вопрос по-другому. Что вы знаете о Мартиросянах, Инге и Альберте?

– Только то, что рассказал мне портье. Я никогда с ними не встречался. Это абсолютно незнакомые люди.

– Но в гостинице вы утверждали, что Инга – ваша жена. Как это понимать? Вы сняли тот же номер, в котором они жили, вы пытались покончить жизнь самоубийством, точно так же как Альберт Мартиросян.

– Теперь это уже не имеет никакого значения. – Он брезгливо скривился. – Оставьте меня, наконец, в покое! Мне нужно работать!

– Портье, который вас спас, погиб через час после вашего отъезда.

– Погиб? – без всякого интереса переспросил Соловьев. – Жаль, кажется, неплохой был парень.

– Неплохой, – зло усмехнувшись, согласился Виктор. – Но вы не уловили самой сути. А суть заключается в том, что этот парень погиб. Погиб сразу после того, как вы покинули гостиницу. Из компьютера исчезли все данные о вашей регистрации. Вам не кажется это странным? Все выглядит так, будто вас не было вовсе в той гостинице.

– Да? – Соловьев впервые с живым интересом посмотрел на Виктора. – Так, может, меня там действительно не было? – Он сказал это так просто, так естественно, что Виктор даже на минуту растерялся. Ну, в самом деле, откуда он знает, что Игорь Соловьев там был? Ему рассказал об этом Павел, а Павлу – Дмитрий. Но ведь Дмитрий погиб, правды теперь от него не узнаешь. Что, если Дмитрий всю эту странную историю для чего-то выдумал? Или Павел выдумал?

– Но, – растерянно начал Виктор, – вы ведь не отрицали, что были в Синих Горах.

– Я много чего не отрицал. Я мог там быть, а мог только думать, что был. Человеческий мозг – штука странная, может выкидывать черт знает что.

– Думать, что были? То есть вы хотите сказать, что поездка в Синие Горы вам только представлялась? Но тогда то же самое представилось и Дмитрию, портье, дежурившему в ту ночь!

– Вполне может быть, – нисколько не смутился Игорь.

– Двум разным людям представляется одно и то же?

– Почему нет?

– Потому что это уже перебор! – Виктор вдруг рассердился. На Соловьева, а еще больше на себя, что позволил этому странному, явно чокнутому типу заморочить себе голову. – Вернемся к началу, – жестко проговорил он. – Вы утверждаете, что не знаете Ингу и Альберта Мартиросянов?

– Да, я с ними никогда не встречался, – равнодушно отозвался Игорь, с тоской и нетерпением вглядываясь в экран монитора.

– А теперь смотрите, какая интересная получается картина. Месяц назад Альберт Мартиросян переводит на имя Полины Лавровой сорок тысяч рублей. Семнадцатого сентября вы делаете то же самое. Та же сумма, тот же текст письма. Дальше. Вы отправляетесь в Синие Горы, заселяетесь в ту же гостиницу, в тот же номере… То есть полностью повторяете путь Альберта Мартиросяна, который, судя по всему, погиб при очень сомнительных…

– Подождите! – перебил его Соловьев. – Помолчите минутку! – прикрикнул он на Виктора, заметив, что тот собирается что-то возразить. – Вы высказали очень интересную мысль, но сейчас помолчите.

Несколько минут Соловьев напряженно о чем-то думал. Выдвинул клавиатуру, что-то быстро записал, поднялся, прошелся по комнате, снова сел за компьютер.

– Знаете, – он так по-дружески, так тепло посмотрел на Виктора, что тот невольно улыбнулся в ответ, – вы высказали потрясающе интересную мысль! Вполне вероятно, потому-то я и повторил его путь, что он умер.

– То есть как это? – опешил Виктор.

– Не знаю еще. Я только в самом начале пути. Но все может быть. Все это следует обдумать. Спасибо, вы мне очень помогли. Огромное вам спасибо. А теперь, можно вас попросить… – Игорь махнул в сторону двери. – Только не обижайтесь. Заходите еще как-нибудь, вы очень интересный собеседник. А сейчас, пожалуйста, уходите.

И, уже не обращая никакого внимания на Виктора, Соловьев погрузился в работу.

Виктор предпринял несколько безуспешных попыток вернуться к прерванному разговору, но Игорь никак не отреагировал. Казалось, он его просто не слышит. Виктор немного подождал, но, увидев, что в ближайшее время этот одержимый не прервет работы и разговора не получится, вышел из квартиры.

Он долго стоял на лестничной площадке у лифта, не понимая, почему медлит, не нажмет на кнопку вызова. Что-то не давало ему покоя: то ли фраза, брошенная Соловьевым, то ли вещь, которую он у него увидел. Но что это было, Виктор никак не мог вспомнить. К Соловьеву, конечно, нужно будет вернуться. Собрать побольше о нем информации, подготовиться и снова нанести визит. И тогда действовать более решительно. Честно говоря, этот человек как-то его сбил, совсем не так он представлял себе этот разговор, когда летел в Светлый. Или вернуться сейчас? Нет, сначала нужно понять, что его так беспокоит, что это за вещь или фраза кажется такой важной. Да и бессмысленно теперь возвращаться: разговора все равно не получится, пока Игорь Соловьев пребывает в своей научной нирване. И нужно позвонить Полине. Со вчерашнего дня они не общались. Вечером Полина ему позвонила сама, но в тот момент он находился в больнице и разговаривать не мог, а потом она не брала трубку.

Виктор нажал на кнопку вызова лифта и достал телефон. Лифт приехал сразу. Наверное, стоял этажом выше. Дверцы распахнулись. Виктор шагнул в кабину и только тут заметил человека, стоявшего в углу. Было что-то в этом не то, ведь лифт стоял… Но додумать мысль ему не удалось. Мужчина нажал на кнопку первого этажа, и в тот же момент Виктор почувствовал, как в спину ему уперлось нечто твердое и холодное – даже сквозь рубашку ощущался металлический холод.

– Виктор Евгеньевич, положите телефон в карман, медленно, не делая резких движений, и выполняйте все, что я вам скажу, – бесстрастным голосом проговорил мужчина.

Пистолет уткнулся в спину сильнее. Виктор выполнил приказ, соображая, что места в закрытом пространстве слишком мало для каких бы то ни было маневров. Сделал попытку слегка повернуться, но пистолет, словно живое, разумное существо, мгновенно среагировал и уперся в спину так, что стало больно.

– Не стоит делать глупостей, – проговорил бесстрастный голос. – Сейчас мы спокойно выйдем из подъезда и сядем в машину.

Машина оказалась вполне мирным, потрепанным жизнью «жигуленком» – ничего криминального в ее внешности не наблюдалось, Виктор даже не сразу понял, что ведут его к ней. Из-за спины протянулась рука, открыла заднюю дверцу. Водитель, не поворачиваясь, кивнул и завел мотор. Виктор сел, ничего другого не оставалось. И тут вдруг понял, что ему не давало покоя во время разговора с Соловьевым. А также понял, что это уже не имеет для него никакого значения.

Машина резко тронулась.

Я думал, потребуется немало усилий, чтобы забыть это необъяснимое безумие, вдруг овладевшее мною, и вернуться в свою собственную, прежнюю жизнь. И потому, когда проснулся – уже под вечер, шел шестой час, – изо всех сил старался не думать о поездке в Синие Горы. Не думая, поднялся с постели, не думая, оделся, поставил чайник, заглянул в холодильник, обнаружил, что он девственно пуст, быстро собрался и вышел из дому в ближайший магазин. Не думая, мысленно заткнув уши, зажмурившись, чтобы ненароком не натолкнуться на опасный образ, я шел и думал: вот, иду в магазин. А в магазине громко – про себя, не вслух, разумеется, – перечислял продукты, которые нужно купить. На обратном пути, продолжая не думать, стал напевать какую-то песню… Но старался напрасно. Оказалось, что эта безумная поездка совершенно меня не трогает, не имеет никакого значения и интересна лишь постольку, поскольку может быть интересен неверно выбранный путь в научной работе: ошибка, о которой нужно помнить лишь для того, чтобы ее не повторить. Мотив песни, которую я про себя напевал, вдруг, помимо моей воли, перелился в другую мелодию, страшную, пугающую своей неуместной повторяемостью. И я попытался ее поскорей заглушить простым первоначальным мотивом, но понял, что нисколько мне не страшно, «Реквием» Сальери больше меня не пугает. И события, произошедшие прошедшей ночью, тоже. Все попросту не имеет значения. Я вспомнил Ингу, свою любовь, свою утрату, но прежней тоски не ощутил. Вспомнил, как бился, мучительно пытаясь разрешить вопрос: почему так горюю по несуществующей погибшей жене, и посмеялся над собой: сколько сил потратил напрасно, упуская главное, не давая этому главному пробиться. Инга жива, когда-нибудь она вернется, а сейчас нужно совершенно от нее отвлечься, сосредоточиться на другом. На чем, я пока не знал, но почувствовал необыкновенный прилив сил, какое-то странное, испытанное уже однажды вдохновение. Вот-вот что-то должно было произойти… Мысль, не моя, чужая, извне, уже проклевывалась, стучала клювом в скорлупу моего мозга. Да, чужая, посторонняя. Но меня это больше не пугало, не смущало, не вынуждало искать ответы. Я готов был ее впитать, я ее жаждал.

«Клетки мозга не умирают, а видоизменяются, – мягко проговорил голос с армянским акцентом, когда я открывал дверь, – это похоже на глубокий сон. Такой сон и принимают за смерть мозга». «Да», – согласился я, но понял, что моего согласия не требуется, поставил пакет на тумбочку в прихожей и, забыв запереть на ключ дверь, бросился к компьютеру. Хотелось поскорее все записать, ничего не упустить. «Мозг – это что-то вроде компьютера, если он сломан, его можно починить», – усмехнувшись, проговорил голос. Или это я проговорил? Нет, я не мог. Компьютер долго загружался, невозможно было дождаться. А голос между тем продолжал: «Компьютер, у которого слетела система, но осталась информация на жестком диске – в нейронах коры больших полушарий. Эту информацию можно изъять, вставив жесткий диск в работающий компьютер. Если информация ценная, мозг изо всех сил стремится ее передать. Срабатывает механизм, похожий на автосохранение. Потом происходит поиск „работающего компьютера“ и собственно передача. На этом этапе мозг работает с такой интенсивностью, что успевает не только передать старую, уже накопленную информацию, но и может создать нечто новое…»

Наконец компьютер загрузился. Торопясь записать, боясь хоть что-нибудь упустить, я открыл первый попавшийся файл и стал судорожно печатать все, что диктовал мне голос. Компьютерные сравнения перешли в музыкальные, музыкальные – в спортивные, словно мой лектор пытался ко мне приспособиться, найти ту форму, которая мне ближе и понятней. А потом, словно махнув рукой, сам торопясь передать информацию, заговорил исключительно специальными медицинскими терминами. Теперь я мало что понимал, но это было неважно. Потом пойму, а сейчас, главное – все точно зафиксировать.

Я работал, как одержимый, много часов подряд, не останавливаясь: весь вечер, всю ночь. Только на рассвете голос, утомившись, смолк, тогда и я отключился. Уснул прямо за компьютером, уронив голову на стол.

Меня разбудил будильник. Когда я его поставил? А главное, зачем? Я хотел протянуть руку, чтобы выключить, но понял, что даже пошевелиться не могу. А будильник звенел и звенел. На одной ноте, выбивая примитивный ритм.

Си. Это нота – си. А ритм не примитивен. В его простоте есть своя гармония закономерности. Можно развить и продолжить. Это только эмбрион, зародыш, зачаток мелодии…

Эта мелодия во мне. Нужно поскорее ее записать. Я вскакиваю с постели… Нотная бумага никак не находится. Да что же это такое? Я сейчас все забуду! Под руку попадается стопка тетрадей. Хватаю первую сверху, вырываю из середины лист, расчерчиваю торопливо, криво… Не важно! Поскорей записать…

Музыка льется, как кровь из вены, освобождая от тяжкого груза жизни. Я дописываю последний такт и в блаженном изнеможении откидываюсь на спинку стула. Кружится голова, но мне хорошо. Некоторое время сижу так, обессиленный, но вдруг взгляд мой упирается в циферблат будильника. Половина девятого. Я катастрофически опаздываю на работу! Первым уроком контрольная у десятого «Б». Я вскакиваю и судорожно начинаю собираться. Если не бриться, не завтракать и вызвать такси, можно еще успеть.

Вылетаю из квартиры, сбегаю по лестнице, но у почтового ящика все же торможу: в щель видно, что он не пуст. Открываю, достаю газету, разворачиваю, планируя просмотреть на ходу.

На первой полосе моя фотография. И под ней статья обо мне: трагически погиб… Композитор-самородок, бывший учитель математики, чей музыкальный талант проявился так внезапно и ярко…

Сажусь на ступеньку, перечитываю статью. Все верно. Сегодня. Трагически погиб. Прошел целый месяц с того дня, с того утра, когда звон будильника разбудил во мне музыку. Это была моя первая симфония. Потом их было еще пять. Три концерта, двадцать шесть пьес… Невероятная плодовитость. Но время вышло.

Я поднялся со ступеньки, сложил газету, сунул ее обратно в ящик и медленно пошел вниз. Торопиться больше некуда, мой поезд в одиннадцать пятнадцать, спокойно успею добраться.

Я, конечно, успел. Да ведь опоздать было и невозможно. Дорога, довольно длинная, почти сутки, показалась одним мгновеньем – я даже не заметил, как приехал. Как только поезд остановился, выскочил из вагона. Теперь нужно дождаться электрички. До ее появления тридцать семь минут. Но вот проходят и минуты, так же незаметно. Соскакиваю с перрона, перешагиваю через рельсу, поворачиваюсь лицом к неизбежному концу. Поезд приближается. Поезд надвигается. Гудок электровоза рождает первый аккорд «Реквиема» – вечной гармонии смерти. Моя душа рассыпается на атомы, становясь ее частью…

Открываю глаза. Подо мной деревянная поверхность стола, все тело затекло, но мелодия незнакомого «Реквиема» продолжает звучать в голове. Ее нужно поскорей записать. Но как это сделать, ведь я не знаю нот? С трудом приподымаю свое омертвевшее тело, откидываюсь в кресле, смотрю в погасший экран монитора. Нет, записывать мелодию не нужно: музыка – не моя миссия. Но сон следует осмыслить. Он приснился мне не просто так, а для того чтобы я смог что-то понять.

Главное действующее лицо – не я. Какой-то незнакомый человек. Просто сны не бывают от третьего лица. Даже если снится, что смотришь фильм, сам становишься героем этого фильма. Кто этот незнакомый человек? Нужно вспомнить. Учитель математики, у которого внезапно открылся музыкальный дар. Проснулся однажды и стал писать музыку. Ему было уже тридцать пять лет. Когда-то в детстве, ходил в музыкальную школу, но учился весьма посредственно. Самой большой проблемой для него были музыкальные диктанты: он так и не смог научиться записывать музыку нотами. Откуда я все это знаю? Не важно, знаю и все – не стоит отвлекаться от главного. Музыка ему не давалась, да он и не особенно по этому поводу переживал. Окончив школу, поступил на математический факультет. И вот однажды… Он и думать забыл о музыке, а она вдруг прямо-таки хлынула из него. Он и сам не понимал вначале, что происходит. Талант дремал столько лет и внезапно проснулся? Или дело в чем-то другом?

Я поднялся, прошелся по комнате, разминая онемевшее тело. Попытался припомнить мелодию, которая еще пару минут назад звучала во мне – и не смог: ушла безвозвратно. Но ощущения были живы и свежи. Я помнил, как «писал» музыку. Не писал, а записывал. Вот в чем все дело! Просто записывал, был инструментом. Музыка приходила извне. Точно так же, как извне приходят ко мне в последнее время все эти не мои мысли, как приходили воспоминания об Инге, которую я не знал, как, в конце концов, приснился мне этот сон о незнакомом человеке, учителе математики… Как?.. Я знаю множество историй о других незнакомых людях, которых нет и не может быть в моей памяти. О режиссере, внезапно переключившемся на разработку компьютерной программы, о женщине, у которой пробудился художественный талант, о гимнасте, что посреди выступления на международных соревнованиях вдруг начинал предсказывать зрителям будущее… Я знаю то, о чем знать не могу. И все эти люди делали что-то, о чем до определенного момента даже не думали. Они и я – мы все словно продолжаем чей-то путь, чью-то жизненную задачу – подхватываем эстафетную палочку. Но почему?

Мне вдруг до невыносимой боли стало жалко всех этих людей, а почему, не знаю. А еще я чувствовал перед ними вину. Но в чем виноват, объяснить тоже не мог. Моей вины здесь нет и быть не может, ведь я один из них. Мы все одинаково обречены продолжать чью-то чужую работу, жить чужими воспоминаниями, чужой жизнью. Каждый из нас – тот «работающий компьютер», на который передается информация с жесткого диска чужого мозга.

Ощущая себя неким каторжником, несправедливо осужденным на пожизненный непосильный труд, я вернулся к компьютеру. Разбудил его, выдвинул клавиатуру и приготовился ворочать эти неподъемные глыбы чужих – чуждых, враждебных, ненавистных – мыслей.

Но очень скоро работа меня увлекла, чужие мысли перестали давить, я опять, как вчера, как тогда в лаборатории, ощутил невероятный прилив сил и эйфорическое вдохновение. Теперь меня тревожило только одно, как успеть все записать, не сбившись с темпа. И когда услышал, как кто-то ходит по моей квартире, страшно разозлился: прервут необыкновенно важную работу, собьют, спугнут мысль. На секунду мне представилось, что это вернулась Инга, но и она не могла сейчас примирить с тем, что придется хоть на мгновенье отвлечься даже для того, чтобы с ней поздороваться.

– Игорь Соловьев? – окликнули меня. Это была не Инга. Тем хуже. Тем лучше! На кого-то еще я имею полное право не обращать никакого внимания.

Некоторое время мне действительно удавалось работать, хоть и несколько напрягало присутствие постороннего. Но потом внимания к себе незваный гость все же потребовал. Резко, в категоричной форме. Я понял, что так просто он от меня не отстанет, и согласился ответить на его вопросы.

Его звали Виктор, он представился как частный детектив, в чье агентство я якобы обращался. Больше всего его интересовала моя поездка в Синие Горы. Оказывается, погиб тот парень из гостиницы, портье. Жаль, конечно, но сейчас я не мог испытать ни горечи, ни печали. Я пожалею его, когда закончу работу. Вопросы Виктора между тем не кончались. Как же он мне мешал! Мозг с невероятной интенсивностью работал – и все вхолостую. Столько драгоценного времени трачу зря! Столько возможностей! Мне казалось, что я на пороге какого-то необыкновенного открытия, вот оно в шаге от меня, дверь приглашающе распахнута – проходи и бери, но дверь в любой момент может захлопнуться перед носом, и я никогда не узнаю, что было там.

– Вы хорошо знали Мартиросяна? – продолжал свой бесконечный допрос Виктор.

– Нет, – быстро открестился я. Ну как ему объяснить, что «знать» в том смысле, который он подразумевает, совсем не обязательно, для того чтобы действительно знать?

– А Ингу?

Господи! Ну, когда же это закончится? Какой все-таки занудный тип! Его голос впивается в мозг, совершенно не дает сосредоточиться. А я не имею права простаивать, мне нужно все записать… Почти не слушая его дальнейших вопросов, по инерции отвечаю: соглашаюсь, отрицаю, стараясь не потерять нить своей мысли: защитная оболочка, в которой пребывают клетки мозга, разрушается под воздействием неовитацеребрина… Новая жизнь мозга? Все правильно. Мне нужно срочно записать формулу, но этот ужасный тип…

– Из компьютера исчезли все данные о вашей регистрации, – говорит тем временем Виктор. – Вам не кажется это странным? Все выглядит так, будто вас вовсе не было в той гостинице.

Ну, вот! Первая разумная мысль! А он не такой дурак, этот частный детектив. Кое-что в состоянии понять. Не обязательно быть в том или ином месте, чтобы память сохранила воспоминания о нем.

Но проблеск разума у детектива оказался кратковременным. Он тут же свернул на кривую обывательской реальности, испугавшись истины, которая даже не открылась, а только блеснула перед ним. Снова завел свою волынку о Мартиросянах, Синих Горах и неизвестной мне Полине Лавровой, размеренно, нудно перечисляя совершенные мной ошибки. И я совсем уж было перестал его слушать, но тут произошло настоящее чудо.

– Вы отправляетесь в Синие Горы, – все тем же нудным голосом, не предчувствуя открытия, проговорил Виктор, – поселяетесь в той же гостинице, в том же номере… То есть полностью повторяете путь Альберта Мартиросяна, который, судя по всему, погиб при очень сомнительных…

– Подождите! – не выдержав, перебил я, испугавшись, что мысль потеряется в потоке его многословия. – Помолчите минутку!

Погиб! Вот ключевое слово! Альберт Мартиросян погиб! Вот, значит, чем все объясняется. Голос, диктующий мне, этот голос с армянским акцентом – принадлежит ему. Человек погиб, не закончив работу, важную для него и… возможно, важную для всех. Это та самая, ценная информация, которую мозг сохраняет и стремится передать. Так вот оно что! Получается, если человек внезапно умирает, не закончив своей миссии, его мозг передает свои сведенья другому мозгу. Работа, если она действительно ценная, должна быть завершена. В любом случае! Это происходит! Все те люди…

Все следовало срочно записать. Голос, диктующий мысли, голос Альберта Мартиросяна, на время умолк, предоставляя возможность и мне подумать, сделать собственные выводы. Мертвые гуманнее нас, живых, им неведомо честолюбие. Чистый дух, не то что мы… Я бросил нетерпеливый взгляд на Виктора. Я был ему благодарен, но сейчас он снова до невозможности мешал. Ну, почему он никак не уходит, не желает понять?..

Я решительно выдвинул клавиатуру и, стараясь больше не обращать внимания на его присутствие, погрузился в работу.

Когда Полина, наконец, поняла, в чем причина ее раздражения и обиды на Виктора, то в первый момент с негодованием отбросила такое простое, но совершенно невозможное объяснение. Ревность. Да нет, она не способна на это мелкое, пошловатое чувство. Их отношения с Виктором всегда строились совершенно на другом – никакой ревности по определению возникнуть ни у него, ни у нее не могло. Ну, причем здесь ревность, когда они просто друзья, коллеги, практически родственники, да кто угодно, но только не те, между кем может возникнуть подобное чувство? И если бы не эта идиотская ситуация с цветами, не это недоразумение… И длилось-то оно всего ничего. Уже в следующую минуту Полина поняла, что цветы Виктор купил не ей, а для того чтобы положить на могилу, но это мгновение непонимания все перевернуло: впервые в жизни она посмотрела на своего друга и делового партнера с другой стороны, представила… Да глупости она представила! Не может быть у них никаких романтических отношений! Пусть катится в этот чертов Нальчик! Нет ей до него никакого дела!

Снова разозлившись, Полина вскочила, выбежала из кухни, громко хлопнула дверью, будто Виктор был все еще там, и нервно заходила по комнате.

Нальчик. Она даже не сразу вспомнила. Но слово царапнуло. А потом он повторил раз сто: Нальчик, Нальчик, я улетаю в Нальчик. Скатертью дорога! Но даже после ухода Виктора она не могла понять, что же ее так сильно раздражает. И только теперь… Ну, нет, никакая это не ревность! Просто нечестно с его стороны так с ней поступать, прикрываться работой, мог бы прямо сказать… Неужели бы Полина не поняла? Молодой, здоровый мужчина, давно пора налаживать личную жизнь. Сколько можно пребывать в няньках?

Кстати, нянчиться с ней она его вовсе и не просила! Это он сам, добровольно, подвязался на эту должность.

Разозлившись еще сильнее, хотя казалось, это уже невозможно, Полина резко развернулась, но, не вписавшись в поворот, налетела на маленький столик, на котором стояли цветы. Те самые цветы, которые ей подарил Виктор. Ваза качнулась и едва не упала.

– Да он издевается, что ли? – чуть не плача от ярости, вскрикнула Полина, выхватила из вазы хризантемы, переломила их пополам, бросилась на кухню и выкинула в ведро.

На минуту стало легче. Она села за стол – опять на место Виктора, – допила остывший кофе. Тогда они тоже пили холодный кофе. Потому что стояла жуткая жара.

Это было два года назад, в той, прежней, зрячей жизни. Виктор внезапно зашел поздно вечером, она уже собиралась ложиться спать, взбудораженный, восторженно-трагичный.

– Представляешь, я сегодня встретил свою студенческую любовь, – поведал он, как только они уселись за столом на кухне.

Полина удивилась и совершенно искренне, и оттого бестактно, спросила:

– А ты был когда-то влюблен?

– Еще как был! – немного обидевшись, ответил Виктор. – Я даже чуть не женился в конце пятого курса. На девушке с глазами трогательной газели. – Он грустно улыбнулся, и тогда Полина предложила ему холодного кофе. Наверное, и в тот вечер ее что-то задело, хотя, конечно, ни о какой ревности речи не шло. – Иришка напоминала олененка, грациозная, тоненькая, подвижная, легкая, прекрасные трогательные глаза…

– Я что-то не поняла, – прервала его Полина, – кого она напоминала: газель или оленя? Вообще-то это разные животные.

– Не придирайся к словам, – не заметив иронии, отмахнулся Виктор и продолжил свои излияния. Он многое в тот вечер поведал Полине о своей первой любви.

Первой и единственной, прибавила Полина и, снова рассердившись, отодвинула от себя опустевшую чашку.

Они просидели тогда всю ночь. Виктор, поглощая литрами холодный кофе, рассказывал ей о своей возлюбленной. Как они познакомились, как он первый раз пригласил ее в кино, как, узнав, что она панически боится воды, подарил абонемент в бассейн и потом целый месяц учил плавать. Как на все экзамены они заходили в аудиторию вместе, как… Рассказам, казалось, не будет конца. Он все говорил и говорил, пока Полина не прервала его излияния простым вопросом – в нем не было ни злорадства, ни ревности.

– Так почему же в таком случае ты на ней не женился?

Виктор посмотрел на нее печально и с таким укором, что Полине стало стыдно и жалко его.

– Почему? Просто она полюбила другого, вышла за него замуж, и они уехали в Нальчик.

В Нальчик! Прошло два года с тех пор, как Виктор случайно встретил свою незабвенную возлюбленную на улице. За это время его газелеглазая, олененогая Иришка сто раз могла развестись с мужем. И Виктор, конечно, об этом узнал. Да они, наверняка, тогда обменялись телефонами и адресами и все это время переписывались, созванивались… Так неужели нельзя было прямо все объяснить? Зачем приплетать сюда работу? Работа – только повод. Нет, конечно, он все выполнит добросовестно и аккуратно, в этом можно не сомневаться. Но основная цель его поездки в Нальчик – ясно, какая. Вовсе не Мартиросян, вовсе не Инга, а эта чудная девочка Иришка.

Впрочем, Полине нет до этого никакого дела. Виктору действительно давно пора наладить личную жизнь, жениться и все такое прочее.

Полина встала, вымыла чашку и пошла в комнату. Наступил вечер. Самолет Виктора вылетел в Нальчик, а он так и не позвонил.

Он вообще не позвонил. Из Нальчика прислал эсэмэску с оскорбительно сухим текстом: «Долетел благополучно». А впрочем, оскорбляться не стоило, Виктор не хотел ее обидеть, просто никакого более личностного, более задушевного текста в тот момент написать не мог: через плечо заглядывала Иришка. Полина ярко представила, как произошла их встреча, будто сама при этом присутствовала.

Ира приехала в аэропорт задолго до прилета Виктора. Немного нервничала, не зная, как пройдет их встреча после такой долгой разлуки, нетерпеливо поглядывала на часы. Но вот объявили посадку. И хотя Ира ждала, что вот-вот объявят, напряженно прислушиваясь к каждому сообщению диспетчера, растерялась, испугалась и подумала, не уйти ли? А вдруг у них ничего не получится? Ведь прошло столько времени: она, наверное, сильно постарела, подурнела, да и Виктор не мог не измениться. Они, конечно, переписывались и часто созванивались, но ведь встреча – совсем другое дело. Ира достала из сумочки зеркальце – посмотрела на себя. Но увидела только бледное лицо и слишком сильно нарумяненные скулы, попыталась подправить неудачный макияж, но получилось только хуже, да и времени уже не оставалось.

Но напрасно она волновалась. Все вышло как нельзя лучше. Виктор совсем не изменился. Первый поцелуй, правда, получился немного скомканным, но ведь это и понятно. А потом Виктор обнял ее за плечи и повел к выходу из аэровокзала. Рядом с ним было тепло и уютно. Ира, улыбаясь, прижалась щекой к его немного щетинистой щеке – побриться перед отлетом у него не было времени – и собралась рассказать о том, как прошел ее развод, но вдруг Виктор руку убрал. «Прости, – сказал он, – одну минутку», – и стал набирать смс. Она заглядывала ему через плечо, из женского любопытства, которое облекала в форму детской непосредственности.

Ну, разве мог Виктор отправить при ней более душевный текст? Да и вообще, он и Полина просто коллеги. А никакой особой душевности между коллегами не предусматривается. И коллеги не ревнуют друг друга.

«Сегодня был тяжелый день, – сказала Полина себе, – я жутко устала».

И она легла спать очень рано, в девять часов вечера.

Виктор позвонил на следующий день, уже около двенадцати. Впрочем, ничего другого Полина и не ожидала. Одно было странно: как он успел собрать столько информации по их делу. Он, правда, сказал, что ему повезло: бармен в гостиничном баре оказался другом погибшего портье. Получалось, что Виктор ночевал в гостинице. Что ж, может, и в гостинице. Наверное, останавливаться в квартире Иры ему было почему-то неудобно. Сути это не меняет.

И все же… Настроение у Полины улучшилось. Образ чудной девочки Иришки немного поблек. А еще через несколько минут и вовсе отошел на задний план. Полина могла теперь мыслить, анализировать – почти трезво, почти как обычно.

Выходит, они ошибались: Мартиросян и Соловьев – два абсолютно разных человека. И в этой связке Мартиросян, возможно, жертва убийства, а Соловьев – темная лошадка: то ли сумасшедший, то ли опасный преступник. Как знать, может, Соловьев – тот самый гость Мартиросяна, которого он обвинил в покушении на мэра города Светлый. Но тогда не понятно, зачем ему понадобилось притворяться Мартиросяном? Мистификация? Но кого он мистифицировал? Портье? Заморочил ему голову, а потом убил? В этом нет никакого смысла. Тут что-то другое.

Полина в задумчивости прошлась по комнате, осторожно обогнула столик с вазой, забыв, что цветы она вчера, разозлившись на Виктора, выбросила. В подъезде громко и радостно залаяла собака – соседка с верхнего этажа вела питомца на прогулку. Джильда, щенок-подросток немецкой овчарки, завелась уже после того, как Полина ослепла. Они очень подружились. Юная неуправляемая Джильда в проявлениях своей бурной любви к Полине всегда была деликатна и осторожна – ни разу не опрокинула, не сбила с ног. А Полина от общения с этим невероятным существом испытывала какое-то почти физическое наслаждение. Виктор, увидев их однажды вместе, решил подарить Полине щенка, но она наотрез отказалась.

– Мне нельзя заводить собаку. Собаки слишком проникаются состоянием хозяина. Она будет так переживать из-за моего недуга, что ее собачье сердце не выдержит. – И, горько рассмеявшись, добавила: – Да к тому же она распугает всех наших клиентов, ведь они у нас, мягко скажем, существа необычные, не от мира сего. Представь, как собака станет реагировать на появление призраков.

Была и еще одна причина, но Виктору Полина о ней не сказала: никогда не видеть любимое существо, даже не представлять, как оно выглядит, просто невыносимо. Но еще страшнее однажды его увидеть…

Как того милого лохматого пуделя. Она его увидела, когда шла в агентство. И не сразу поняла, что произошло, не сопоставив в первый момент эти страшные звуки – визг тормозов, собачий лай, отчаянный, словно плач, – которые предшествовали ее видению. Пудель тоже не понял, что с ним. Он метался в ужасе, не зная, куда убежать от этой кошмарной боли, пока не увидел ее. Он бросился к Полине, считая, что только она может его спасти, укрыть, защитить, остановить это страшное, так внезапно навалившееся на него. А она… Даже погладить его не могла. Только тихонько успокаивала, уговаривала потерпеть, обещала, что все вот-вот закончится. Все действительно закончилось быстро. Внезапно Полина перестала слышать дыхание и плач собаки, а еще через мгновение видение исчезло.

Нет, она никогда не решится завести домашнее животное! Никогда.

Джильда снова залаяла в подъезде – прогулка закончилась. Она пробежала мимо двери Полины, остановилась, подумала немного, вернулась и вдруг неожиданно зарычала.

– Ну, что там? Пойдем, – прикрикнула на нее хозяйка.

Полина развернулась, пошла в другой конец комнаты и увидела Ингу. Как и вчера, она выглядела потерянной, одинокой и такой удивленно-потрясенной, будто путешествовала на неуправляемой машине времени и не знала, куда в следующий момент ее занесет.

– Здравствуйте, Инга, – мягко поприветствовала ее Полина.

– Здравствуйте, – посветлев лицом, откликнулась девушка. – Как хорошо, что я вас наконец нашла. Я потеряла адрес…

– Чей адрес?

– Ваш. Бродила и все никак не могла узнать дом. А когда узнала, не могла найти квартиру. Все попадала… не туда. Столько квартир, столько комнат, столько людей! И все вроде знакомые, но какие-то чужие.

– А название гостиницы вспомнили? – осторожно спросила Полина. – Той, в которой вы остановились?

– Ах, нет! – испуганно вскрикнула Инга. – Я не хочу туда возвращаться. Но я вспомнила другое. – Инга оживилась. Хотя «оживилась» в данном контексте звучит несколько неуместно, подумала Полина. – Я вспомнила, почему мне нужно было вас непременно найти. Тогда забыла, а потом вспомнила. На флешке, кроме работы, был еще электронный дневник Альберта. Дневник он вел по-русски. Мне кажется, Альберт для чего-то специально по-русски его писал. Может, для того, чтобы кто-то, не знаю кто, смог его прочитать. Может быть, вы? Может быть, он для вас его писал? Я вспомнила несколько фраз оттуда, они могут быть важными, могут что-нибудь вам подсказать. Альберт писал, что между ведущим и ведомым должна осуществляться двусторонняя связь. Но этого не происходит. Потому что первый полностью погружен в ту информацию, которую ему нужно передать, а второй растворяется в этой информации, отдается ей весь, старается скорее и как можно более точно ее зафиксировать. Для того чтобы они друг друга услышали, нужен эффект разбившейся тарелки. Но Альберт не знает, как его создать, так, чтобы не повредить ни тому, ни другому. – Инга выпалила все это на одном дыхании, а потом с надеждой посмотрела на Полину. – Вы понимаете, о чем идет речь?

– Нет. – Полина грустно покачала головой.

– Не понимаете? – Инга расстроилась, но потом лицо ее опять оживилось. – Ну, что я за дура! – обругала она себя и хлопнула ладошкой по макушке. Этот забавный жест и растрогал, и расстроил Полину. Привычки и жесты остаются, подумала она, даже когда человек находится на границе смерти. Привычки и характерные жесты передаются фантому. Интересно, сколько у них времени, сможет ли она понять, где находится Инга? Понять и спасти? – Я же не сказала самого главного, – продолжала гостья. – Как раз перед этой записью в дневнике мужа и была пометка: Полина Лаврова! Схожий случай!

– Схожий случай, – повторила Полина. – Эффект разбившейся тарелки, двусторонняя связь… Нет, я не понимаю, о чем идет речь. Мне очень жаль, Инга.

– Ну, хорошо! – опять заспешила Инга. – Тогда вам, может, будет понятней другая запись из его дневника. Перед нею… нет, после нее тоже указано ваше имя. Альберт писал о внезапно пробудившемся таланте. Он всегда кратковременен, но очень плодотворен. Вы понимаете? – Полина опять покачала головой. – Ну, как же?! Альберт писал, что, возможно, вам удалось преодолеть.

– Что преодолеть?

– Не знаю. Альберт не написал что. Там было просто: «Полине Лавровой, возможно, удалось преодолеть». Что вы такое преодолели?

– Не понимаю, вроде бы ничего. – Полина виновато улыбнулась. – Но, может, это не так и важно?

– Нет, важно! Очень важно! – словно капризный ребенок, закричала Инга.

– Да нет, – успокаивающим тоном проговорила Полина. – Я не говорю, что это не важно в принципе. Я имела в виду, что, может, это не так важно для того, чтобы найти вашего мужа. Гораздо важнее, мне кажется, узнать, где он работал, определить круг его знакомых, коллег…

– Я не знаю, где он работал!

– Не знаете? – удивилась Полина. – Может, просто забыли? Постарайтесь вспомнить.

– Нет… – Инга задумалась. – Да я и не знала никогда. В какой-то лаборатории, он там целыми днями пропадал. Мы об этом не говорили. Альберт никогда о работе не рассказывал! А познакомилась я с ним в больнице, в городской клинической, я там проходила практику. – Инга рассеянно улыбнулась. – А до этого мы оба прятались от дождя в музыкальном магазине. Я теперь часто там бываю, просто так захожу. А в последние дни еще чаще… – Улыбка потухла, Инга с тревогой посмотрела на Полину. – Даже когда не хочу, все равно оказываюсь в том магазине, – испуганно проговорила она. – И все там так изменилось. Как во сне, когда краски выцветают. Все мертвое, темное, холодное. И мне начинает казаться, что Альберта действительно больше нет в живых.

– Но разве вы… – начала Полина, но вовремя прикусила язык. Мартиросян пропал без вести, никто не знает, что случилось с ним. И даже теперь, когда Виктор раздобыл новую информацию, которая указывает на то, что Мартиросяна, скорее всего, в живых нет, все равно наверняка сказать невозможно. И не стоит делиться своими сомнениями с Ингой. Пусть у нее останется надежда.

– А иногда, – продолжала Инга, не заметив, что Полина ее перебила, – я совершенно уверена, что мы с ним скоро встретимся.

Полина грустно улыбнулась и ничего не сказала.

– И я даже знаю где. В буфете! – Инга посмотрела на нее с той самой самодовольной гордостью, с какой в прошлый раз заявила, что ее муж – великий ученый. – В буфете для персонала больницы. Там, где мы познакомились. Там, куда я… попадаю… захожу… А захожу я туда так же часто, как в музыкальный магазин. Да… мы встретимся в буфете. Если только… – Инга опять сникла, низко опустила голову и пробормотала чуть слышно: – Если только не помешает этот человек.

– Какой человек? – вскинулась Полина. Это могло быть действительно важно. Про музыкальный магазин и буфет она слушала исключительно из сочувствия Инге и, хоть время было дорого, не перебивала ее. Но все это, конечно, были лишь ее коматозные видения, не более того, бред, основанный на воспоминаниях. А человек, некое конкретное лицо, мог оказаться в самом деле полезен и реален.

– Не знаю. Я всегда вижу его со спины. Высокий, худой, немного сутулый, в белом халате.

– В белом халате?

– Да там все в белых халатах, – усмехнулась Инга, – буфет ведь для персонала. Он может нам помешать. Помешать встретиться.

– Вы его знаете? Как его зовут?

– Мне кажется, – Инга задумалась, – я его видела раньше. Но где и когда, не могу вспомнить. И имени не знаю, хотя… Как-то Альберт его называл, но я не запомнила. И… – Инга вдруг резко вскочила, вскрикнула: – Мне пора уходить. – Но, прежде чем исчезнуть, произнесла: – Если вы хотите найти моего мужа, вы должны понять, над чем он работал. Двусторонняя связь, эффект разбившейся тарелки, внезапно пробудившийся талан. Все это относится к вам, Полина, и все это связано с исчезновением Альберта.

Инга «ушла». Последний отзвук ее голоса растворился в темноте. Полина ощупала пространство вокруг себя, поняла, что сидит в кресле – видимо, опустилась в него, сама того не заметив, во время разговора с Ингой. Вернулись домашние, привычные звуки, вернулись запахи. Довольно долго она сидела не двигаясь, прокручивая в голове разговор. Информация, которую сообщила Инга, была с детективной точки зрения абсолютно бесполезной: ни имен, ни названий – ни одной зацепки. Ассоциативные сны-воспоминания, обрывчатые выдержки из дневника ее мужа – что они могли прояснить? И как все это соотносится с Полиной? Инга считает, что найти Альберта она сможет, поняв суть его работы, ведь именно из-за работы его стали преследовать. Но что можно понять по этим обрывкам? Двусторонняя связь, эффект разбившейся тарелки, внезапно пробудившийся талант… Нет, ей это ни о чем не говорит. Одно странно, откуда Мартиросян, с которым Полина никогда не встречалась, знает о ней нечто такое, чего она сама о себе не знает? Допустим, о ее существовании и некоторых способностях он мог получить информацию на сайте их детективного агентства, но там ни о какой двусторонней связи речи не шло. Что такое вообще, эта двусторонняя связь? Между кем она осуществляется? У нее осуществляется, а у других нет. Потому что… Как же говорила Инга? Ведущий занят тем, что передает информацию, а ведомый – тем, что старается ее записать. Какую информацию? Кто такие эти ведущий и ведомый?

Если Мартиросян имел в виду ее экстрасенсорные способности, то под двусторонней связью мог подразумевать общение Полины с фантомами людей, находящихся между жизнью и смертью. Да, связь действительно двусторонняя: она видит и слышит их, они – ее. Но кто из них ведущий, а кто ведомый? Например, в случае с Ингой? Ведущий – тот, кто располагает некой информацией, ведомый – тот, кому он ее передает. Значит, Инга – ведущий, а она – ведомый. Ну, и что это дает?

Ничего!

Может, Мартиросян имел в виду что-то другое? Не эту ее способность видеть людей между жизнью и смертью? Что же тогда? Вот два человека. У одного есть некая информация, которую он передает другому? Но как? Почему они не видят и не слышат друг друга? Информация передается при помощи телепатии? Но ведь и в этом случае они оба «слышат». Или в слово «слышать» Мартиросян вкладывал какой-то другой смысл?

И что такое эффект разбившейся тарелки?

Полине представилась такая картина. Некий маленький подлый человечек – этакий мультяшный злобный карлик – подкрадывается сзади и разбивает у нее над ухом тарелку молотком. От резкого внезапного звука она вскрикивает, подпрыгивает на месте и… И даже его не видит, если, конечно, этот карлик от стыда и ужаса перед возмездием с ее стороны не впадает в кому.

Посмеявшись над своей фантазией, Полина решила сделать перерыв, хоть на несколько минут перестать думать, а то голова шла кругом. Она отправилась на кухню, достала из холодильника вчерашний бифштекс, сунула его в микроволновку. Есть не хотелось, хотя время обеда давно прошло, но нужно было как-то отвлечься.

Отвлечься ей, правда, так и не удалось. Слово «кома» почему-то прочно засело у нее в голове в разных сочетаниях и не желало оттуда уходить: карлик в коме, Инга в коме… Все дело в коме. Может, и эти люди, ведущий и ведомый, находятся в коме, потому и не слышат друг друга в нормальном понимании, но при этом как-то общаются?

Полина вспомнила свое состояние, когда была в коме. Ей тогда представлялось, что она персонаж картины одной погибшей художницы, Кати Семеновой, обстоятельства смерти которой они с Виктором тогда расследовали. А временами она, как и Инга, куда-то перемещалась – в те места, в которых бывала раньше и в которых не была никогда. Встречала людей, которых хорошо знала и которых никогда до этого не видела…

Звякнула микроволновка, сообщая, что бифштекс разогрелся. Полина вздрогнула от резкого звука и рассмеялась: эффект разбившейся тарелки. Ну, и что он дает? Лично ее просто сбил с мысли, которая вот-вот должна была обрести форму…

Которая никогда не обрела бы форму, если бы сейчас, в этот самый момент не прозвенела микроволновка. Мысль бы ушла в сторону, Полина бы никогда так и не вспомнила того, что с ней произошло тогда.

Непроизвольно, не понимая зачем, Полина закрыла глаза. В голове опять зазвучали эти навязчивые сочетания, преобразовываясь в картинки: карлик в коме, Инга в коме. Конечно, все дело в коме! Именно там, в бессознательном состоянии, на грани жизни и смерти, Полина обрела свой дар. Слова звучали и звучали, картинки мелькали, одна сменяясь другой, с каждым мгновеньем убыстряя темп. Закружилась голова. Звуки извне пропали, точно так же, как когда приходила Инга. А потом слова и картинки слились в один сплошной поток, и уже невозможно было различить, где образ, где слово. Живая бегущая лента – дорога, по которой Полина понеслась. Она ее узнала, испугалась, пришла в восторг… Боль, ужас, счастье, кошмар и невероятное блаженство – все то, что Полина ощущала тогда, находясь в коме, она ощутила теперь. Ощущения усиливались, она устремлялась по дороге все дальше и дальше, вперед к неизвестной, пугающей и одновременно манящей, цели. Ощущения? Или воспоминания этих ощущений? Не важно. Это длилось долго: много-много часов, целую вечность. Но внезапно что-то изменилось. Потоком ее вынесло на плоскость рисунка. Статичный персонаж полудетской картинки – вот, в кого она превратилась. Нарисованная девушка с огромными от ужаса глазами – это она, Полина. Огромная нарисованная машина несется на нее, а она не может предотвратить неизбежное, ведь картина уже закончена. Страх и боль наполняют ее, но невозможно даже пошевелиться. Рисунок заселяется новыми персонажами: Виктор, мама, пришедшие ее навестить, но странным образом тоже преображенные в образы этой полудетской картинки… Ветер подхватывает листок и уносит прочь. Полина снова несется по сплошному потоку дороги, но уже обездвиженная, заключенная в тюрьму рисунка. Боль слегка притупляется, скорость, с которой ее несет, постепенно замедляется – поток распадается на отдельные фрагменты. И вот она уже может различить места, по которым летит рисунок, рассмотреть лица людей. Иногда ей кажется, что она узнает ту или иную комнату, того или иного человека, но не может вспомнить, когда здесь бывала, что с этими людьми связано. Да и не успевает – рисунок летит дальше, не останавливаясь, не задерживаясь ни на секунду.

Возникает ощущение, что все ей просто мерещится.

Никуда она не летит, рисунок лежит на столе в больничной палате. И вовсе он не закончен, ведь персонажи продолжают прибывать. И боль усиливается. Если найти в себе силы и вырваться из рисунка, боль исчезнет. Но тогда исчезнет и Полина, та девушка, которую она сама и нарисовала. Перед нею стоит нелегкий выбор, она не знает, на что решиться. Долго, невыносимо долго стоит на дороге, ожидая столкновения, которое все не происходит. Невыносимо долго терпит боль. А персонажи на картинке все прибывают. И вот, без всяких ее усилий, рисунок рвется, перегруженный образами. За обрывками бумаги сплошная чернота. Полина пытается сквозь нее пробиться, но ничего не выходит. В ужасе делает шаг назад, в небытие, в смерть – и с размаху налетает на женщину. Черную, как темнота за обрывками рисунка, старую, как ее вечная боль, но совершенно не страшную. Она не пускает ее назад, она говорит с ней. Ее голос Полине знаком. Он все время звучал, просто она не могла его выделить из потока видений и звуков и только теперь услышала. Необыкновенный, проникновенно полнозвучный, густой, как нижний регистр органа, голос старой негритянки. Полина слышит ее и понимает, хоть слов различить невозможно. Только слова – не суть. Суть – та необыкновенная субстанция ее голоса, которая, словно из волшебного сосуда, переливается в сосуд Полининой души. Этот голос, самый прекрасный на свете, наполнил ее до краев жизнью, знанием…

Все дело в коме. Все дело в этой необыкновенной старой негритянке. Она передала Полине свой дар.

Полина открыла глаза и улыбнулась счастливой и мудрой улыбкой. Ей захотелось позвонить Виктору, сказать, что она желает ему счастья, много-много счастья. Она отыскала телефон, набрала его номер и снова блаженно улыбнулась, приготовившись к разговору, но натолкнулась на отстраненно холодное: извини, я сейчас не могу разговаривать.

Все ее счастливое блаженство, вся ее обретенная в воспоминаниях мудрость разбились вдребезги. От обиды и боли она чуть не расплакалась. Отшвырнула телефон и, так и не пообедав, поплелась в комнату. Включила компьютер. Ей нужно было проверить одну свою мысль, хотя сейчас ни работать, ни жить не хотелось. Подождала, пока загрузится компьютер, с трудом сдерживая слезы. Набрала на Яндексе: «внезапно пробудившийся талант». Подумала, что вопрос нужно было задать по-другому, хотела исправить запрос, но страница уже открылась.

Материала оказалось на удивление много. В числе прочего даже обнаружилась статья о ней самой. Подробно и очень детально, шаг за шагом, излагалась история «болезни» Полины Лавровой от момента аварии до полного осознания дара. Кто мог написать о ней такую статью? Имя автора было незнакомо. Ладно, подумала Полина, разберусь с этим позже, и открыла следующий файл… Там оказалась статья об учителе математики из Воронежа, у которого вдруг открылся необычайный музыкальный талант. Проснувшись однажды утром, он почувствовал непреодолимое желание записать музыку, которая ему приснилась. На работу не пошел, сел и за один день написал симфонию. Он и сам не мог объяснить, как это получилось. Но с того дня математик начал писать музыку. Талант его развивался стремительно, но на самой вершине своего творческого успеха он вдруг отправился в Светлый – с этим городом его, по словам родственников и знакомых, ничто не связывало – и бросился под электричку.

Светлый! Такого поворота Полина не ожидала, пока прослушивала статью. К ней давались две ссылки. Одна отправила ее к небольшой информационной справке, в которой уточнялись подробности жизни и гибели музыканта. Оказалось, что примерно за полгода до этого он пережил клиническую смерть в результате поражения электрическим током. Но вторая ссылка заинтересовала Полину еще больше. Это было интервью с известным композитором Сергеем Покровским из Светлого. Он обвинял погибшего в плагиате, утверждая, что все эти вещи, которые новоявленный музыкант выдавал за свои, написал он. Скандал разгорелся, когда Покровский выписался из больницы, где оказался в результате несчастного случая: попал под электричку.

Пережив небольшой шок от всех этих невероятных совпадений, Полина продолжила поиск. Но теперь она его несколько сузила, добавив к комбинации слов «внезапно пробудившийся талант» «город Светлый».

Результат превзошел все ее ожидания. Герои еще двух статей почти полностью повторяли путь несчастного учителя математики из Воронежа: сорокалетняя домохозяйка из Лиона, которая внезапно почувствовала тягу к рисованию, и двадцатилетний гимнаст из Харькова, у которого вдруг открылись экстрасенсорные способности. Всех этих людей объединяло много общего: в разное время они пережили клиническую смерть, талант их проявился неожиданно, бурно, но очень кратковременно, потому что жизни их внезапно обрываются. В Светлом. В результате самоубийства. Кстати, история француженки из Лиона нашла продолжение. Спустя месяц после ее смерти родственники выставили на аукцион ее картины. Все до одной – а всего их было двенадцать – были куплены русским художником Василием Крымовым, что проживает в городе Светлый. Как утверждает автор статьи, стиль художника и француженки был идентичным.

Светлый, Светлый, Светлый. Все сходится на этом чертовом городе. Кома. Все сходится и на ней. Самоубийства. В каждом случае было самоубийство. Внезапно пробудившийся талант… Судя по всему – повторение чужого таланта. А ее собственные способности? Они тоже повторение? Повторение, заимствование или что-то другое? Старая негритянка передала ей свой дар, когда Полина была в коме. Передала, подарила, наполнила до краев, но, в отличие от композитора Покровского, не потребовала его назад.

Ведущий и ведомый. Вероятно, все дело в их взаимоотношениях. Негритянка передала ей свой дар добровольно и… сознательно? Да, именно сознательно. Они увидели и услышали друг друга. Не это ли имел в виду Мартиросян? Но что послужило для них эффектом разбившейся тарелки?

Полина откинулась в кресле, прикрыла глаза, пытаясь снова войти в то состояние воспоминания-транса, которое сегодня уже пережила. Представила дорогу, представила рисунок, представила негритянку. Но ничего не вышло: картинки оставались отдельными картинками и не желали сливаться в поток. Тогда она стала эти картинки складывать, просто, без всякого транса, последовательно одну за другой. Получилась довольно стройная история – рассказ по картинкам о девушке Полине, которая, осознав весь ужас реальности, не захотела в нее возвращаться. Повернула назад, в смерть – и с размаху налетела на эту старую темнокожую женщину. Вот тут-то они друг друга увидели. Столкновение душ в состоянии комы и есть эффект разбившейся тарелки. Но для этого нужно, чтобы обе души находились в одной параллели – в один и тот же момент пребывали в состоянии клинической смерти.

Учитель из Воронежа, француженка из Лиона, гимнаст из Харькова побывали на границе жизни и смерти и обрели дар. Но, получается, не сразу, как только вышли из комы, а через какое-то время – в случае с француженкой так довольно продолжительное. Значит ли это, что дар они обрели не в коме? Да, наверное. Но на каждом из тех, кто там побывал, сохраняется особый отпечаток. Человек меняется так или иначе. И меняется очень существенно. Полина по себе это знает. Переживший клиническую смерть навсегда остается как бы одной ногой там и может, как антенна, улавливать мысли, воспоминания, чувства того, кто в коме находится в данный момент. Все это происходит не умышленно: ни передающий, ни улавливающий и сами этого не понимают – они не видят друг друга и в обычном понимании не слышат. Возможен ли для них эффект разбившейся тарелки? Вполне вероятно. Но во всех этих трех случаях его не произошло. Учитель «услышал» музыку Покровского, французская домохозяйка – вероятней всего, увидела картины художника из Светлого, гимнаст… О нем информации мало, но, скорее всего, в его случае было нечто подобное. Но одно не понятно: почему эти люди покончили с собой? И почему с разных концов мира приехали для этого в Светлый? Возможно, здесь-то и кроется некое преступное изобретение Мартиросяна. Значит, никакая он не жертва.

Интересно, а как сложилась дальше творческая жизнь художника Крымова и композитора Покровского? Повлияла ли на них вся эта история. Должна была повлиять. Продолжают ли они работать? И, если продолжают, не изменился ли стиль их творчества, тематика, жанр? Полина набрала новый запрос. И натолкнулась на такое, отчего долго не могла прийти в себя.

В конце января этого года художник Василий Крымов, закончив свою последнюю картину «Реквием Сальери», выбросился из окна и разбился насмерть. По описанию, которое Полина запросила, картина представляла собой некий странный автопортрет: художник в историческом костюме представляет себя композитором Сальери. Но еще больше Полину потрясла следующая информация. Пятнадцатого сентября, в тот самый день, когда из Светлого в Нальчик вылетели Инга и Альберт Мартиросяны, в ресторане аэропорта покончил жизнь самоубийством композитор Покровский. В кармане его пиджака нашли записку: «Ты был прав. Спасибо, что подсказал выход». Записка эта была написана на обороте фотографии последней картины Крымова «Реквием Сальери» и, судя по всему, обращена именно к нему.

Конечно, и здесь без участия Мартиросяна не обошлось. Полина почувствовала к нему прямо-таки физическую ненависть. И почему-то прониклась сочувствием к Соловьеву. Никакой Игорь Соловьев не преступник, как думалось Виктору, он не может быть повинен в гибели Мартиросяна, он сам его жертва.

О прошлом Соловьева им с Виктором ничего неизвестно, но, возможно, и он когда-то пережил клиническую смерть. Даже наверняка. Потому и попытался повторить путь Мартиросяна – он его «уловил», как антенна. И это значит… Что Мартиросян все еще жив и находится в коме? Но где его искать? И где искать Ингу, которая тоже находится в коме? Господи, какое-то сплошное путешествие в страну комы! И почему Полина не видит Мартиросяна? Ингу видит, а его нет? Они с Альбертом Мартиросяном настроены на разную волну, – уж, конечно, на разную! – и это мешает им встретиться? Или Соловьев мешает? Не специально, конечно, ничего об этом не зная, не понимая, что происходит.

Мешает, но может помочь. Нужно его срочно найти. Только он сумеет понять, где находится Мартиросян, только он сможет его увидеть. Если, конечно, усмехнулась Полина, удастся отыскать подходящую тарелку, которая создаст нужный эффект.

Но в любом случае, не без злорадства подумала она, хочет того Виктор или нет, теперь ему точно придется лететь в Светлый. А чудная девочка Иришка останется в своем Нальчике.

Полина поднялась, потянулась – от долгого сидения все тело затекло. Хотела позвонить Виктору, но, случайно задев кнопку своих «говорящих» часов, обнаружила, что давно уже ночь, почти утро – половина четвертого. Удивилась, что прошло столько времени, и вдруг ощутила страшный, прямо-таки непереносимый голод. Ну, конечно, она ведь весь день ничего не ела.

Дожидаясь, когда разогреется ее несчастный, окаменевший бифштекс, Полина проверила телефон. Оказалось, что Виктор звонил, причем несколько раз, а она и не слышала. В конце концов он послал смс: «Завтра вылетаю в Светлый». Ну, что ж, и прекрасно, какое единение мыслей!

Бифштекс наконец разогрелся, звук отключившейся микроволновки совсем не испугал голодную Полину: она с нетерпением ждала этого милого желудку сигнала. Эффект разбившейся тарелки – это эффект неожиданности, подумала она, доставая бифштекс, нужно застать Соловьева врасплох, вызвать у него легкий шок. Впрочем, совсем не обязательно, что это сработает: возможно, для того чтобы они друг друга «услышали», нужно вызвать этот самый шок у Мартиросяна.

Поужинав, Полина вернулась в комнату, прилегла на диван с плеером. Позвонить Виктору можно не раньше, чем часа через два. Спать ей совсем не хотелось, она была уверена, что не уснет, но тут же уснула.

Разбудил ее звук телефона – мелодия Виктора. Полина вскочила, вспомнила, что телефон остался на кухне, бросилась туда, со сна плохо ориентируясь в пространстве, налетела на злосчастный столик с вазой, ударилась коленкой. И тут только сообразила, что никакого телефонного звонка в принципе услышать не могла – плеер все еще работал, из наушников звучала музыка, она так и уснула, не выключив его. Выдернула наушники, прислушалась – действительно, телефон молчит, ей просто показалось. А в следующий момент произошла самая ужасная вещь, какая только могла случиться: отчетливо и ясно Полина увидела Виктора.

Машина резко тронулась. Водитель даже не повернулся, чтобы уточнить, куда ехать. Значит, все было спланировано заранее: водителю известен был и маршрут, и то, что Виктор окажется в этой машине.

Ему не задавали никаких вопросов, кто он такой, откуда взялся и что здесь вынюхивает, не пытались выведать, что успел рассказать ему Соловьев. Вывод напрашивался сам собой: кто бы он, Виктор, ни был, что бы ни узнал, – это уже не имеет никакого значения. Виктор не представляет для них никакой опасности, никакого интереса, потому что после этой поездки помешать уже не сможет. Скорее всего, это произойдет где-то за городом, там, где почти не бывает людей. Через полчаса, через сорок минут, максимум через час – и для него ничто уже не будет иметь значения.

Он прекрасно понимал, чем закончится эта поездка в старом, таком мирном на вид «жигуленке». Но странно, в голове все крутилась мысль, совершенно неважная, даже в чем-то неуместная теперь – та самая, что возникла, когда он садился в машину. «Реквием» Сальери – вот что царапнуло его в квартире Соловьева. Никакая не фраза, брошенная этим безумным трудоголиком, а диск с «Реквиемом» Сальери. Диск лежал на столе среди распечаток. Виктор скользнул по нему взглядом, в тот момент лишь отметив, что где-то когда-то что-то такое… но мысль не сформулировалась до конца, не успела, он отвлекся на другое. И только когда Виктор садился в машину, чтобы совершить свою последнюю в жизни поездку, он вдруг вспомнил: горничная Светлана передает разговор Мартиросяна с его таинственным гостем – в этой связи и был упомянут «Реквием» Сальери.

Пейзаж за окном изменился – «жигуленок» выехал за город. Времени почти не осталось, впору затянуть «Реквием» по самому себе. «Реквием». «Реквием» Сальери… Какую роль он играет в этой истории? Город остался далеко позади, цель их поездки приблизилась. Возможно, портье из гостиницы в Синих Горах что-то знал по этому поводу. Что ж, скоро расскажет. Вот только Полине передать эту информацию уже не удастся, ведь она не видит мертвых…

Не к месту, не ко времени со щемящей тоской Виктору вдруг вспомнилась их первая встреча, как они застряли в лифте. А потом, без всякого перехода, – последняя. Он не имеет права погибнуть так глупо и бессмысленно! Погибнуть и не рассказать – словами, а не этим дурацким букетом, – как он любит Полину, как полюбил с той самой первой встречи.

Машина свернула на проселочную дорогу, слева густой лес – цель поездки обрела конкретный образ. Виктор скосил глаза – пистолет хоть и упирается по-прежнему в бок, но словно по инерции – палец его стража не на спусковом крючке, немного вбок, немного ниже. Его похитители успокоились, посчитав, что он полностью покорился судьбе. Ну, что ж, ну, что ж!..

Вырубить нужно сначала водителя. Резким движением выбросить руку вперед, ударить по шейным позвонкам, а затем так же резко отбросить свое тело в сторону. И тогда, может быть, удастся уклониться от выстрела. Попытка только одна.

Машину тряхнуло на выбоине. Лес приближался. Деревья, казалось, несутся навстречу. Виктор резко наклонился вперед и нанес удар ребром ладони. И в следующий момент понял, что все рассчитал правильно. Водитель упал лицом на руль. Машина вильнула и врезалась в дерево. Прогремел выстрел. Удар немыслимой силы обрушился на Виктора – и все погасло.

Черная, жирная земля под ногами не давала идти. Ноги разъезжались и подвигаться вперед не получалось. Виктор отчетливо видел Полину – вон она, стоит у дерева, лицо искажено ужасом, – но никак не мог к ней приблизиться. Он должен ее успокоить, объяснить, что ничего страшного не произошло: эти хризантемы, да, в сущности, вся его поездка в Нальчик – не более чем одна из комбинаций Соловьева. Одна из комбинаций, которую, впрочем, придумал не он, а тот, кто поселился в его голове и заставляет работать с бешеным, нечеловеческим рвением. «Реквием» Сальери – он причина всех этих недоразумений, начало и конец, первое и последнее слово в их с Полиной несостоявшихся отношениях. Все это нужно ей объяснить, но как до нее добраться? Виктор хотел ухватиться за ветку, чтобы подтянуть свое непослушное тело, хоть на шаг приблизить его к Полине, но рука промахнулась, лишь слегка задев ветку. Она закачалась перед глазами, черная, как земля под ногами, закачалась, вычерчивая кривую работы его израненного мозга, закачалась, заштриховывая, словно черным карандашом, стоящую у дерева Полину. Но почему она сама к нему не подойдет? Или это еще одна подневольная комбинация Соловьева? И этот гул, непрекращающийся гул, от которого голова просто раскалывается – черная кривая набирает обороты, – тоже лишь комбинация? И сколько еще будет таких комбинаций? Ведь Соловьев признался, что только в начале пути и многое ему еще неизвестно. Гул нарастает, ветка качается все быстрее, торопится заштриховать. Заштриховала – Полина исчезла. Осталась почти сплошная чернота с редкими, незаштрихованными, точками. Телу холодно и неуютно, голова, кажется, сейчас просто взорвется от боли. И снова гул…

Вот оно что! Этот гул – рев двигателя влетающего самолета. Очевидно, где-то поблизости аэропорт. А чернота, испещренная светлыми точками, объясняется просто – наступила ночь, над ним темное звездное небо. Он лежит навзничь на земле. В лесу, куда его привезли, чтобы убить.

Темное звездное небо, деревья вокруг… С кем-то однажды уже случалось нечто подобное… Кто-то когда-то ему рассказывал. Кто, где, когда?

Полина рассказывала, а ей Инга. Инга лежала вот так же, как он сейчас, а потом вдруг оказалась в гостиничном номере в Синих Горах. Деревья, звездное небо… Гостиничный номер в Синих Горах… Кажется, он повторил ее путь. Нет, путь повторил Соловьев – путь Мартиросяна. А у них с Ингой – лишь совпадение. Совпадение, которое, возможно, приведет… Но, может, и не приведет, может, он ошибается. Ведь Инга утверждала, что прилетела в их город. Утверждала, однако никаких сведений о ней ни в одной из гостиниц не оказалось. И данных, подтверждающих, что она вылетела из Светлого, тоже. Потому что…

Жутко болит голова, невозможно сосредоточиться.

Потому что никуда она не прилетела! Эта мысль поразила Виктора настолько, что даже головная боль притупилась, и он смог приподнять свое распластавшееся на земле, непослушное тело. Сел, придерживаясь за ствол дерева, огляделся. Метрах в пяти от него вырисовывался силуэт искореженной машины. Что же случилось с его похитителями?

Виктор хотел подняться на ноги, все так же придерживаясь за дерево, но голова закружилась, и он опять едва не потерял сознание.

Что же случилось с ним? Он помнит, как прогремел выстрел. Неужели его все же ранило? Но, если так, насколько тяжела его рана? Сможет ли он самостоятельно отсюда выбраться?

Инга… Да, не потерять бы мысль.

Странно, почему такая простая мысль им с Полиной не пришла в голову раньше?

Странно, почему он догадался только сейчас. В такой неподходящий момент?

Потому что момент очень схож…

Преодолевая боль, тошноту, головокружение и страшную слабость, Виктор ощупал голову. Довольно кровоточащая рана на затылке, но не похоже, что от пули. Скорее всего, ударился о ствол дерева, когда его выбросило из машины. С большим трудом, с пятой попытки ему удалось встать на ноги. Медленно, медленно, передвигаясь от дерева к дереву, он добрался до разбитой машины. Дверцы с той стороны, где он сидел, не было, ее попросту оторвало. Удар получился огромной силы, жигуленок почти сплющило. Водитель… О, боже! Кошмарное зрелище! Проверять пульс не имеет никакого смысла, и так все ясно. А вот его страж, возможно, жив. Во всяком случае, если судить по внешнему виду, но подобраться к нему, чтобы пощупать пульс, невозможно.

Удивительно, как ему самому удалось выжить! Только благодаря тому, что его выбросило из машины. Виктор вдруг вспомнил, как в самый последний момент приоткрыл дверцу. Наверное, от удара она распахнулась и отлетела.

Виктор достал из кармана телефон. Как ни странно, он совсем не пострадал. Оказалось, что времени только половина девятого, а никакая не ночь. Он позвонил в службу спасения, в ДПС, сообщил об аварии и, не называя своего имени, быстро отключился. Для этих бандитов он сделал даже больше, чем они заслуживали, так что совесть его чиста. Задерживаться здесь не стоит, в его планы совсем не входит объясняться с органами.

И все же на несколько минут он задержался. Чтобы позвонить Полине. В принципе, сделать это нужно было в первую очередь. Если он видел ее, когда был в отключке, значит, и она могла его увидеть. Увидеть и забеспокоиться.

Полина не беспокоилась, она просто сходила с ума. И Виктор сошел с ума. От радости. Она так закричала в трубку, услышав его голос, что Виктор чуть не выронил телефон. А вообще, никакого разговора не получилось, одни восклицания с обеих сторон, ни слова по делу. Но этот звонок дал такой мощный запас сил, что Виктор смог выбраться на главное шоссе и, хоть и с большим трудом, дойти до аэропорта. В какую сторону нужно двигаться, он сориентировался по самолетам, которые продолжали регулярно взлетать. А потом ориентиром послужили огни на взлетной полосе аэродрома.

Огни приближались медленно, перед глазами все расплывалось, асфальт под ногами проваливался и скользил, как та черная, жирная земля из его бредового сна. Виктор пытался представить лицо Полины, но не мог: ее родное, до последней черточки знакомое лицо распадалось на множество чужих лиц.

Когда Виктор наконец вошел в здание аэровокзала, он почувствовал такую слабость, что прямо-таки рухнул в ближайшее свободное кресло. Женщина, сидящая рядом, с участием на него посмотрела, привстала, хотела что-то сказать, но тут мужчина – судя по всему, ее муж, – быстро подхватил ее под руку и увел. Рассиживаться не стоило, видок у него, наверное, еще тот. Так недолго внимание полиции привлечь, а это чревато большой задержкой, а времени нет, да и сил на то, чтобы объясняться, тоже.

Огромным усилием воли он заставил себя подняться. Стараясь идти уверенно, не шатаясь, пошел в глубь аэровокзала. В аптечном киоске Виктор купил бинт, перекись водорода, йод и обезболивающее, которое тут же выпил. В туалете промыл рану, сделал, как сумел, повязку, привел, насколько это было возможно, себя в порядок. Порадовался, что сумку оставил в камере хранения, когда прилетел из Нальчика. Обезболивающее начало действовать, в голове прояснилось. Виктор забрал вещи, отыскал тихое место – возле буфета, который как раз закрылся до шести утра, – достал ноутбук и приступил к работе.

Буфет еще не успел открыться, когда Виктор выяснил все, что его интересовало. Мысль, которая возникла у него в лесу по поводу Инги, кажется, подтверждалась.

Одна из стюардесс разбившегося самолета, вылетевшего из города Светлый чартерным рейсом, Алла Пархомова, оказалась одноклассницей Инги Мартиросян, до замужества – Яворской. Из этого выстраивалась вполне логичная версия. Инга обратилась к своей бывшей однокласснице и попросила у нее помощи. Вероятно, она знала, что люди, похитившие ее мужа, следят и за ней. И значит, если она полетит обычным рейсом, ее могут выследить на регистрации. Возможно, они что-то знают и о Полине: в записях Альберта Мартиросяна фигурировало ее имя. И, таким образом, вычислят, куда Инга направляется. Добраться до детективного агентства ей просто не дадут. Значит, нужно их перехитрить. Алла проводит ее в самолет. Но самолет взрывается при взлете. Возможно, Ингу все же выследили и подбросили ей в вещи взрывчатку. А может быть, взрыв произошел по каким-то техническим причинам. Ингу, «контрабандную» пассажирку, Алла посадила отдельно от экипажа, спрятала от всех. Это место оказалось счастливым – Ингу выбросило из самолета, и она не погибла. Спасатели искали только членов экипажа, никто ведь не знал, что в самолете был еще один человек. Очевидно, в какой-то момент Инга пришла в сознание, увидела, что находится в лесу, увидела «черное, звездное небо». Может быть, она все еще там, а может, ее нашли и отвезли в больницу. Да, скорее всего, она все же в больнице. Этот гостиничный номер, в который, как ей кажется, она временами попадает, ненадолго приходя в сознание, почти наверняка, реанимационная палата.

Виктор обзвонил все больницы Светлого и ближайших населенных пунктов. В одной из них, в небольшом городке Брусяны, находящемся в пятнадцати километрах от аэропорта, ему сказали, что восемнадцатого сентября к ним действительно поступила девушка лет двадцати-двадцати пяти, без документов, в тяжелом состоянии. Ее обнаружил в лесополосе местный житель и вызвал «скорую». Состояние девушки остается тяжелым, но стабильным.

Да, этой неизвестной вполне могла оказаться Инга Мартиросян.

Виктор вызвал такси. Но, когда попытался подняться, голова закружилась и его ужасно замутило. Он проглотил сразу две таблетки обезболивающего, посидел немного, прикрыв глаза, и предпринял новую попытку. На этот раз встать ему удалось. И даже выйти из аэровокзала. Но когда он вышел на улицу, понял, что с головой у него действительно плохо: вся площадь перед аэропортом была наводнена такси, и вызывать никого не стоило. Ну, конечно, так всегда и бывает возле подобных мест, неясно, нечетко подумал Виктор, сел в первую же машину, объяснил, куда нужно ехать, и тут же провалился в тяжелый сон.

Ему снилось, что он в Синих Горах, в гостиничном номере, лежит на кровати, и тут дверь распахивается и в комнату вваливается Соловьев. Заливаясь тонким, визгливым смехом, Соловьев рассказывает, что его жена, Полина Лаврова, только что найдена мертвой в горном ущелье. Он предлагает ему вместе пойти на опознание, чтобы не повторить ошибки. И Виктор соглашается, но не может подняться с кровати. Тогда Соловьев берет его за ногу и тащит – смерзшийся, обледенелый снег помогает двигаться быстро. Но от этой бешеной скорости у Виктора кружится голова. На краю ущелья Соловьев отпускает его ногу, чуть подталкивает, и они вместе съезжают вниз.

Что-то больно впивается в руку. Виктор открывает глаза. Над ним склонился незнакомый мужчина.

– Тише! – сурово говорит он. – Не делайте резких движений!

Больше всего его раздражало это гусиное перо и капля чернил, готовая сорваться с его кончика, расползтись безобразной кляксой на бумаге. Тогда вся работа будет безвозвратно погублена – память ни к черту, она не способна удержать даже пяти-шести тактов.

Больше всего его раздражала шаблонность представлений. Начало девятнадцатого века, заскорузлая древность – и значит, непременно гусиное перо и эти чернила.

Больше всего его раздражал, да нет, просто бесил этот образ. Стоило закрыть глаза, как он тут же появлялся. Сальери, склонившийся над столом, в руке гусиное перо, он держит его чуть-чуть наотлет, а капля чернил… Она вот-вот окажется кляксой посередине нотного листа. Какое отношение Сальери имеет к нему? Почему так его мучает?

Он больше не может бороться со сном. Наваливается усталость, веки отяжелели – глаза закрываются сами собой. Сальери склоняется над нотной бумагой, обмакивает перо в чернильницу и застывает. Надолго. А капля все набухает. Образы роятся в голове, но не выходят звуками. Кто и за что обрек его на такое невыносимое страдание – видеть, слышать и знать, но не уметь выразить? Как только все в доме стихает, тени, с тихим, зловещим шелестом, вылезают из всех углов, просачиваются сквозь дверные щели. Заполняют комнату. И страшно увидеть свое отражение в незанавешенном окне, и страшно пройти мимо зеркала. Но пусть бы стало еще страшней, пусть бы сердце разорвалось от ужаса, только бы он смог превратить эти образы в звуки.

Какое извращение – писать «„Реквием“ для себя»! Какая самовлюбленность! Какое невыразимое одиночество…

Да нет, просто дурная примета. Сальери в конце концов плохо кончил. Впрочем, жил достаточно долго. Может, и у него есть еще время? Может, и у него в запасе еще лет двадцать?

И при чем здесь вообще Сальери? Еще бы ему стал представляться Иуда. Он ведь – не Сальери, да и Мартиросян – не Моцарт. Он не предатель, не убийца, не вор, не завистник… Да и про Сальери все это просто грязные сплетни, лживые, ни на чем не основанные легенды. Просто в любой легенде должна быть пара: злодей – черная личность, и жертва – воплощение чистоты, невиновности. Такие сказочки приживаются лучше всего. Никто не хочет попытаться понять, что злодей – может быть, вовсе и не злодей никакой, а в сущности, и есть истинная жертва. А тот, кого привыкли считать жертвой, – счастливый избранник, его не запятнает никакое злодейство. Легко быть Моцартом, а поживи-ка в шкуре Сальери!

Но неправда, Сальери вовсе не завидовал Моцарту. Тоска по невыразимости мысли, вечная неудовлетворенность, гнев, что угодно, но не зависть. Вот бы кому помог метод Мартиросяна. Впрочем, не суть.

Капля чернил вот-вот упадет. Это не сон, но и глаз открыть невозможно. Тени, соскучившись ждать, устроили прямо-таки непристойную возню на ковре. Теперь уже точно ничего не получится, «Реквием» никогда не будет завершен… Отчаянье овладевает Сальери. Он готов отказаться от бесплодной борьбы. Но вот что-то меняется. Тени удивленно замирают, прислушиваются. Да, теперь он тоже слышит едва различимые звуки, они приближаются. Но вновь исчезают, их разбивает мощный аккорд, не дав зазвучать в полную силу. Неужели опять?.. Да нет же, нет, это его музыка! Его собственные образы, наконец, разрешившиеся бременем звуков.

Чернильная капля все-таки скатывается с кончика пера. Но какое теперь это имеет значение? Важно лишь успеть записать то, что родилось сегодняшней ночью.

Сальери-мученик стал просветленным. И, как все осознавшие свою просветленность, облек себя властью, назначил себя на роль палача во благо.

Нет, Сальери не был завистником, все по-другому. Завистником с недавних пор стал он, Виталий Соломонов. И завидует он не Мартиросяну, что было бы логично, а этому оплеванному на веки вечные страдальцу Сальери. Сальери, несмотря на все свое неудовлетворение, сомнения и муки, все же был творцом, а он, Соломонов, творцом никогда не станет. Неплохой врач, прекрасный организатор – это да, человек, способный в сумасшедшей идее разглядеть невероятную перспективу – это сколько угодно. Но породить новую мысль, новую идею он не сможет.

Творчество вообще ему не давалось, даже в самых простых проявлениях. В детстве Виталий не рисовал, в юности не писал стихов. Сочинять музыку даже не пытался. Но почему-то всегда был окружен людьми исключительно творческими. Своим творческим друзьям Виталий не завидовал, ему это и в голову не приходило. Он никогда никому не завидовал, пока не возник этот чертов Сальери.

Васька Крымов – вот, кто виноват в этом. Васька Крымов и его проклятая картина. Васька вообще был ошибкой, не стоило ему ничего рассказывать. Пожалел друга, и что из этого получилось? У Васьки был затяжной творческий кризис. Виталий ему рассказал, что изобрел один препарат, который может помочь. Он тогда уже знал о побочном эффекте неовитацеребрина и всерьез подумывал его использовать отдельно, для таких вот людей, застрявших в творческом кризисе, как Васька.

Да нет, что уж себя-то обманывать? Совсем не из жалости он предложил Крымову эту методику, выдав ее за свою. Методика к тому моменту была еще не проработана до конца, но ведь первые результаты имелись. И какие результаты! Сногсшибательные результаты. Альберт Мартиросян и сам не знал, что сотворил.

Лучше бы он и дальше оставался по этому поводу в полном неведении. Так бы оно и было, если бы не этот дурак Крымов. Ну, кто мог ожидать, что он бросится с автодорожного моста, чтобы попасть к ним в клинику?

И тут неправда. Не для того Васька с моста бросался, чтобы в клинику попасть. Просто опостылело ему все, кризис задрал, жена ушла. А может, это был обыкновенный несчастный случай. За день до того, как Васька на этом мосту оказался, машина врезалась в ограждение, пролом не успели заделать. Вот Васька и свалился. Значит, в случае с Крымовым никакой вины его нет. Потом-то уж, когда Ваську увидел, еле живого, не мог поступить иначе. Он жизнь его спасал. Жизнь, а главное, рассудок. Тем способом, каким располагал. А как уж там вышло в дальнейшем, другой вопрос. Разве он знал, что так все получится? Разве мог предположить, что у побочного эффекта мартиросяновского чуда-препарата тоже окажется побочный эффект? Не знал. Ну, и к чему тогда все эти терзания? В конце концов, Васька целый год еще прожил благодаря им с Альбертом. И картину классную написал. Потому что, как ни крути, «Реквием Сальери» – лучшая Васькина работа. Автопортрет в образе Сальери.

Этот образ теперь его и преследует. Дополненный собственными, шаблонными деталями. Потому что никакого гусиного пера на картине Крымова нет, и чернильницы тоже. Зато есть зеркало, в котором отражается лицо – не Крымова и не Сальери, а его, Виталия Соломонова. Что Васька хотел этим сказать? Назвать виновника своей смерти? Или решил показать, что только он, Виталий Соломонов, может быть отражением чужого лица? Но тогда получается, Крымов обо всем догадался? Догадался, что методика вовсе не его, а Альберта Мартиросяна? Но как, как Васька мог догадаться? Сам Виталий ему конечно же никогда об этом не рассказывал. С Мартиросяном они сто лет не виделись.

Мартиросяну вообще было не до того, чтобы с кем-то встречаться. У него тогда были две страсти – работа и Инга. Все время обе страсти и занимали, на встречи с друзьями его просто не оставалось. А со своей стороны Виталий сделал все, чтобы о их совместной работе с Альбертом никто не знал. Чтобы вообще об Альберте не осталось ни слуху ни духу. Он даже компьютерщика нанял, чтобы тот подчистил все сайты в Интернете, где упоминалось имя Мартиросяна. Получалось, что Мартиросяна в мире науки и медицины как бы и не существовало вовсе. Потому что… ну, так было удобнее. И безопаснее. В первую очередь для самого Мартиросяна. И если Крымов решил, что Виталий у Альберта методику украл, то это неправда. Да, авторство мартиросяновских работ он приписывал себе, но лишь в интересах дела. Крымову этого не понять. И никому не понять!

Нет, не мог Васька ни о чем догадаться. Тогда что он хотел сказать своей последней картиной?

И почему Крымов олицетворял себя с Сальери? И почему теперь этот проклятый Сальери преследует его, Виталия Соломонова?

Говорят, Сальери в последние годы жизни преследовали несчастья. Что привело его к безумию – чувство вины, невозможность выразить мысль или тяжелая травма головы, которую он получил за пару лет до смерти? Интересно было бы осмотреть его травму. Еще интереснее было бы испытать на нем методику Мартиросяна. Смог ли бы Сальери в трансе комы наконец обрести то, что ему не давалось? Какую бы музыку он сотворил? И имело бы для него значение, что записывал бы его музыку кто-то другой?

Ваське Крымову нужен был лишь этот «неповторимый миг высшего вдохновения», как он сам потом это назвал. Он насладился им сполна. Правда, потом не смог жить как прежде. Зато история с картинами той француженки, как ее? – мадам Шарль – его, скорее, позабавила. И никакого скандала не вышло. Васька просто скупил все ее работы, по праву считая своими. Да ведь так оно и было: мадам Шарль просто была его руками, писала то, что Ваське приходило в голову, пока он был в коме. Другое дело Покровский.

Тот, склочник по жизни, раздул жуткий скандал из-за пары несчастных симфоний. Симфонии! Да кому они в наше время нужны? Вообще-то Покровский писал музыку к фильмам. Но, видите ли, всю жизнь лелеял мечту – писать настоящую музыку. Но дело не в том. Покровский показал свою истинную сущность: плевать ему было на процесс творчества, он хотел одной только славы. И когда эта слава досталась другому, не смог смириться. Потому-то и отравился потом, а записка ни при чем, записку он оставил для того же, для чего Васька картину написал – чтобы ткнуть рожей в дерьмо его, Виталия Соломонова. Потрясающая неблагодарность! Без него они бы никогда ничего не ощутили. Потому как, что греха таить, оба были вполне заурядными творцами.

А остальные… Тем уж вообще не понятно, чего не жилось. Вот, к примеру, этот банкир Свиридов. Какие такие ощущения дала ему кома, что он потом жить без них не смог, все бросил, пить стал по-черному и, в конце концов, застрелился? Он творчеством никаким не занимался, так что и творческого кризиса у него быть не могло. Ну, и черт с ними со всеми! Вот только петля на горле затягивается с каждым днем все сильнее. Медиумы дохнут. Выходцы тоже дохнут. Мартиросян подложил ему такую свинью, что просто убил. Инга вздумала обратиться в детективное агентство. Медиум Альберта, Соловьев, оказался из Светлого. Опасное совпадение, прямо-таки катастрофа. А теперь еще эти отморозки, которые должны были решить вопрос с детективом, куда-то пропали.

А ведь все так хорошо начиналось. Мартиросян носился со своей безумной идеей, никуда ее приткнуть не мог – все, к кому он обращался, над ним смеялись. И только он, Виталий Соломонов, понял, что идейка-то замечательная. Гениальная идея. Он создал все условия, чтобы Мартиросян мог без помех заниматься своим любимым делом, снял помещение в подвале своей больницы, оборудовал лабораторию, такую, что любой институт обзавидовался бы, оградил от всех житейских проблем. Работай, дорогой друг, и ни о чем не беспокойся. Сколько сил, сколько времени на все потрачено, да и, в конце концов, сколько денег! Разве после всего, что он сделал, Виталий не имел права на вознаграждение? Без него Альберт просто пропал бы. Без него все его идеи засохли бы на корню. Да и Инги бы никакой в его жизни не появилось, потому что к тому времени Альберт бы уже либо с ума свихнулся, либо подох под забором. Так что, можно сказать, Виталий просто взял его мозг в аренду. Ну, а раз так, значит, имел полное право на его продукцию. Это не воровство. Это… Ну, вот, к примеру, когда человек покупает собаку, кому принадлежит ее потомство? Ей? Нет. Хозяину собаки. Он может щенков продать, может сделать с ними все, что ему заблагорассудится. Так и тут.

Конечно, это грубый пример. На деле все было не так конкретно. Во-первых, Мартиросян не знал о его планах, да и вряд ли вообще об этом задумывался. Во-вторых, сам Виталий не представлял, что все зайдет так далеко. Все, о чем он тогда мечтал, – это со временем открыть собственную клинику. Методика Мартиросяна давала такую возможность. И в смысле денег, и в смысле всего остального. Ни о какой славе он тогда и не помышлял. Разве мог он подумать, что Мартиросян подойдет к такому открытию? Излечение любой болезни при помощи смерти, полное обновление мозга… На месте Виталия любой захотел бы его присвоить… да нет, при чем здесь это? Конечно, любому бы захотелось, чтобы такое открытие стало его открытием. Сон клеток, методика выведения из этого сна – ерунда на палочке по сравнению с тем, к чему подобрался вплотную Мартиросян.

Подобрался. А потом вдруг отчебучил этот фортель – решил кинуть его, удрать в смерть. Ведь ясно же, что не из-за Инги он вены себе вскрыл. Красивая история, но чушь собачья. Инга здесь ни при чем, и любовь ни при чем. Мартиросян от него сбежал, чтобы щелкнуть его по носу, не довести работу до конца. Вернее, думал, что сумеет сбежать, но в свою же ловушку и угодил. Умереть? Ну уж нет, такого удовольствия Виталий ему не позволил! Теперь главное, чтобы все получилось, как он запланировал, с остальным он уж как-нибудь разберется. Главное, чтобы Мартиросян еще какой-нибудь фортель не выкинул. С него станется. Оригинальный ход мыслей Альберта всегда ставил Виталия в тупик. Зато его полная непрактичность, оторванность от жизни играли на руку. Именно благодаря этой оторванности от жизни Виталий и мог долгое время скрывать от него положение дел. Если бы не старая газета с некрологом Крымову, которая случайно попалась ему на глаза, Альберт до сих пор бы не знал ничего о побочном эффекте своей методики: ни о медиумах, ни о том, что происходит в дальнейшем с пациентами. Какой он тогда поднял крик, вспомнить жутко. Орал, что они убийцы, что нужно пойти в полицию и во всем признаться, сообщить в Медицинскую Ассоциацию. Бог знает, что еще придумал! Оказывается, он, узнав из газеты о Ваське, провел целое расследование – вынес из его кабинета картотеку пациентов и навел справки о их дальнейшей судьбе. Вот ведь наивный идиот! Мог бы не трудиться, Виталий и сам уже давно все понял. Так он ему и сказал. Альберт взбесился, пришлось его пыл немного охладить, напомнить, что жизнь человеческая – хрупкая штука, а Инга девушка рассеянная и неосторожная, как бы чего с ней не случилось, вспомнить еще один старый мартиросяновский грешок.

Но ведь это были одни только слова, никто его Ингу и не думал трогать, а та старая история с Великсаром вообще просто к слову пришлась. Но Альберт испугался, выкинул новый финт – среди лета решил скрыться на горнолыжном курорте. Ход оригинальный, что и говорить. И все бы ему удалось – Виталию, конечно, в голову не пришло бы искать их с Ингой в таком месте. Но спасла полная непрактичность Мартиросяна. Он решил купить лыжи. Он даже не знал такой простой вещи, что лыжи можно взять напрокат прямо на курорте. Покупкой лыж в августе Мартиросян и привлек к себе внимание. Слишком много народу его видело, и потом прикинуть, что к чему, было довольно просто: лыжных курортов, действующих в летнее время, раз, два – и обчелся.

Виталий его, конечно, нашел. Но с того момента и начались главные неприятности. Все сошлось в одной точке, все события разом. Пятнадцатого августа – роковое число. Именно на этот день вылетал в Нальчик Мартиросян, именно на этот день была назначена операция «мэр», именно в этот день дурак и склочник Покровский назначил свое самоубийство. И тут не мог обойтись без шума и скандала: созвал массу народу в аэропортовский ресторан. Интересно, это тоже совпадение, что праздновать юбилей Покровский решил именно там? Или он знал, что Мартиросян в этот день вылетает? Да нет, не мог он ничего знать, совпадение. Но какое! Альберт не сразу понял, что к чему – к счастью, к счастью! – а то бы… Вообще неизвестно, чем бы все обернулось. О, будь благословенна его рассеянность, о будь благословенен он, Виталий Соломонов, за то, что держал этого младенца в стороне от всех дел. Покровского в лицо Мартиросян не знал. Но его поразило, что на юбилее играют «Реквием» Сальери – не просто неподходящая музыка звучит, а именно этот «Реквием» – иллюстрация к Васькиной предсмертной картине.

Альберт все-таки улетел в Синие Горы. Вместе с Ингой. Виталий дал им насладиться отдыхом недельку, потому что считал: там ничего произойти с Мартиросяном не может, будет сидеть, прижавшись, и никуда не дернется, а в Светлом нужно решать множество дел. Так и получилось, что Виталий вылетел в Нальчик только двадцать третьего. Это была вторая большая ошибка! Но разве мог он предположить, что эта дурында Инга со скалы сорвется? Альберт обвинил, конечно, его, но это неправда: они Ингу и пальцем не тронули, ни Виталия, ни его людей еще и не было тогда в Синих Горах, когда девчонка съехала в пропасть. И третья ошибка: нельзя было отходить от Альберта ни на шаг. Да он и ушел-то всего на полтора часа. Ну, мог ли Виталий подумать, что старый друг Мартиросян сыграет с ним такую злую шутку?

С врачами договориться оказалось просто, а вот переправить Мартиросяна в Светлый – гораздо сложнее. Особенно учитывая, что действовать нужно было быстро. Но Виталий и с этим справился. Уже вечером он стал вводить Альберту препарат. Он все рассчитал, да только… Впрочем, в конце концов дела более менее выправились. Мозг Мартиросна, этот бесценный аппарат, включился, вышел из спячки – Виталий не опоздал. Весь механизм действия методики был уже хорошо изучен: мозг пациента вскоре заработает с бешеной силой, и Альберт, хочет того или нет, будет продолжать свое гениальное исследование. Правда, через медиума. Но вычислить медиума нетрудно. Он повторит путь Алика и на последнем этапе обязательно окажется в Синих Горах, где и покончит с собой. Как только это произойдет, Мартиросян очнется – хотя это уже и неважно. Человек Виталия, который будет ожидать в гостинице, проконтролирует ситуацию, узнает адрес медиума, пробьет его по базе, и тогда можно будет изъять все наработки Мартиросяна из компьютера этого медиума.

Но все оказалось совсем не так, как он ожидал. С самого начала пошли сбои и неувязки. Или Мартиросян, будучи человеком нестандартным, на медиума действовал не так, как остальные, или дело в чем-то другом, не понятно. Но, вместо того чтобы работать, парень ударился в воспоминания об Инге. С одной стороны, это было на руку: медиум Соловьев не придал научное открытие огласке, чего Виталий больше всего опасался. Но, с другой стороны, результата-то не было. А потом вообще все пошло кувырком. Сменилось расписание с летнего на зимнее именно в тот день, когда из Светлого вылетел Соловьев. Человек, ожидающий в гостинице медиума (в какой именно день он там появится, было неизвестно, рассчитать можно было только приблизительно), пропустил приезд Соловьева. Сам Соловьев, вместо того чтобы просто снять номер и тихо почить, с чего-то вдруг разболтался с портье. Портье, встревоженный его идиотскими разговорами, решил проверить, все ли у него в порядке, – и спас его. Спас, тем самым прервав процесс «воскрешения» Мартиросяна. И все проблемы навалились враз. Только-только решили с Ингой, которой вздумалось лететь в детективное агентство к этой слепой ясновидящей, о которой она узнала от мужа – еще один промах Виталия! – так тут новые проблемы.

А теперь и вообще неизвестно, чем все обернется. Хорошо еще, что Альберт, наконец, взялся за ум и начал работать. Соловьев строчит как заведенный, день и ночь. Интересно, что он ощущает, что думает о своей гениальности? Можно ли ее прочувствовать, если она идет со стороны, если ты ею не обладал изначально?

Что ощущал Сальери, когда писал под диктовку Глюка «Данаиды»? Кто сейчас Соловьев – простой секретарь Мартиросяна или сам Мартиросян? Был ли бы счастлив Сальери, если бы стал медиумом Моцарта?

Как же Виталий устал! Но сон не идет. И глаз открыть невозможно. За сомкнутыми усталостью веками снова проступает ненавистная старинная комната. Тени передвигаются парами, в каком-то давно забытом танце. Сальери поворачивается к зеркалу – в нем отражается чужое лицо. Странно, это его совсем не пугает, не удивляет, словно так и должно быть. Но ужасно раздражает танец теней. Они движутся все быстрей и назойливей, в такт музыке, которая никак не зазвучит в его голове. Просто ступор – полное отсутствие звуков. Тишина. Абсолютная тишина. На какое-то мгновенье Сальери показалось, что он оглох. Первая теневая пара беззвучно доходит до конца комнаты, останавливается, поворачивается, за ней – все остальные. Тени кланяются, насмешливо поглядывая на него. Как бы хотелось исчезнуть, раствориться в этой немой тишине! Но ведь умереть для этого недостаточно. Вот и тени тому доказательство. Скрипнула половица под чьей-то призрачной ногой – и звуки вернулись. Ночь зазвучала, ночь разбилась на такты, ночь обрела тональность, вылившись в какой-то кощунственно дьявольский «Dies Irae»[2]. Тени, словно того и ждали, подхватили мелодию и разразились – да, именно разразились – новым танцем.

Можно ли танцевать под «Реквием»? Это уже настоящее издевательство… Можно, за мгновенье до смерти. А если ты сам себя к ней приговорил, то «Реквием» Сальери – самая подходящая музыка. Крымов с Покровским это поняли. Сам Сальери им подсказал? Или квинтэссенция дьявольского эликсира сатаны Мартиросяна заключала в себе эту истину?

Но неужели и для него, Виталия, лишь в «Реквиеме» выход? Нет, у него впереди долгая жизнь. Впереди – радость, счастье и слава. Ему не нужно вдохновение, плевал он на него, важен лишь результат. А результат будет. Осталось совсем немного…

Моя работа – это бесконечный лабиринт, по которому я иду в темноте, то замедляя, то убыстряя шаги. Стоит благополучно пройти небольшой участок пути, как ноги сами переходят на бег – пальцы бешено барабанят по клавиатуре. И вот я уже не иду, а лечу, для того чтобы с размаху врезаться в стену. Ошибка, я опять свернул не туда. Мой проводник, Альберт Мартиросян, и сам заблудился.

Но вот, кажется, забрезжил свет впереди. Альберт улыбается мне, пока еще робко, словно не смеет надеяться на успех. Нет, он не ошибся – я не ошибся: свет заливает все пространство вокруг. Выход из этого лабиринта? Да нет же – это выход в новую жизнь.

Почему у пациентов, которых выводили из комы при помощи неовитацеребрина, МРТ не показывала никаких следов перенесенной травмы – мозг выглядел так, словно никакой травмы вообще не было? Произошло полное обновление клеток? Значит, неовитацеребрин – не просто мощнейший стимулятор, он способен не только «пробудить» здоровую клетку, но и «заставить» ее вытеснять поврежденную? Причем с невероятной интенсивностью! Как раковая опухоль, только наоборот. Но ведь это означает, что возможно полное излечение любой болезни мозга!

Я бегу, я лечу – пальцы набирают невероятную скорость: я на пороге величайшего открытия человечества. И – опять разбиваю лоб о железобетонную стену. Снимки двух пациентов, поступивших в клинику позже, показали такую фантастическую картину, что сначала я просто отказываюсь верить своим глазам. Да, и у них никаких следов травмы не осталось. Но зато… У пациента Васильева, молодого парня двадцати шести лет, отчетливо видны рубцы недавно перенесенного инсульта. А у второго больного, шестидесятилетнего Анашкина, след удаленной опухоли. Я прекрасно помню истории болезней и того и другого. Не было у Васильева инсульта! И Анашкину не делали операций на мозге.

Лежу у стены, не в силах подняться, мой разбитый лоб кровоточит. Я не знаю, как объяснить это явление. Нужно вернуться назад и пройти весь путь сначала.

Поднимаюсь, иду, ноги заплетаются, в голове непрерывный гул – голос Альберта теряется в этом гуле, я больше не слышу его. Задвигаю клавиатуру. Оказывается, опять наступила ночь. Какая по счету ночь, с тех пор как я начал блуждать по этому бесконечному лабиринту? Плетусь на кухню, открываю холодильник – пусто. Ах да! Пакет с продуктами остался в прихожей.

Удивительно, ничего не испортилось, даже молоко, только масло растаяло. Очень просто выяснить, сколько дней я брожу в поисках неведомой мне истины. Стоит только сверить дату на пакете молока и посмотреть на компьютере, какое сегодня число. Но сил нет даже на такую простую операцию. И желания нет ничего выяснять. Какая разница?

Никакой. Ставлю чайник, делаю бутерброды, наскоро перекусываю и возвращаюсь в комнату. Голос вот-вот вернется, мне нельзя надолго отлучаться. В ожидании его возвращения присаживаюсь на диван – и тут же проваливаюсь в сон.

Мне снится Инга. Мне снится один из самых счастливых дней в моей жизни. Летний, нежно-июньский. На Инге белый сарафан с теннисными ракетками – сетки на них нарисованы так, что выглядят настоящими и создается ложное ощущение, будто они упругие и жесткие. Я любил дотрагиваться до них пальцем. – Инга смеялась и делала рукой жест, будто отбивает мяч ракеткой. Мы идем по улице. На крыльце супермаркета пожилая женщина продает черешню. Покупаем целый килограмм – Инга обожает черешню. Женщина насыпает ягоду в кулек из газеты. Идем дальше. Инга торжественно несет кулек двумя руками, чуть отстранив от себя, чтобы не запачкать платье, – и счастье продолжается. Но тут вдруг что-то меняется – резко, внезапно. Мучительно пытаюсь понять, что произошло – и от напряжения просыпаюсь.

Инга погибла – вот что произошло, думаю я, плохо соображая со сна. Да нет, она жива. Просто ее никогда не было в моей жизни. Нет, и это не то… Лыжи? Синие Горы? Все было после. Но ведь произошло что-то в тот счастливый день. Вспоминаю свой сон, восстанавливаю каждый момент: Инга, улица, женщина с черешней. Понимание приходит внезапно, как приступ вдохновенья, но бьет наотмашь, как дубина с железным наконечником. Некролог с портретом Василия Крымова. Он был в той газете, из которой женщина сделала кулек. И попался мне на глаза, когда Инга, решив меня подразнить, сделала вид, что собирается есть немытую черешню. Инга взмахнула кульком – Вася улыбнулся мне с портрета. Черешня рассыпалась по асфальту…

Газета оказалась старой. Васька был мертв уже пять месяцев, а я ничего не знал. Почему мне не сказали, почему не позвонили, почему, почему?..

Помню разговор с Мариной, Васиной женой… вдовой… Невозможно было тогда произнести это слово, ни мысленно, ни вслух. Оказалось, что я вообще ничего не знал, оказалось, что я «ученая сволочь, окопавшаяся в своем лабораторном мирке». Оказалось, что Марина от него уходила, но, когда Васька разбился, бросившись с моста, вернулась. Оказалось, мы с Васькой не виделись с тех пор, как он выписался из больницы. Впрочем, и до этого мы редко встречались.

– Ты знаешь, как жили мы этот год? Ты знаешь? – кричала на меня Марина и смотрела с таким укором, словно это я был виноват в его смерти.

Оказалось, что действительно я. Но понял я это гораздо позже.

– Он просто сошел с ума! – продолжала Марина меня обвинять. – Васька и так всегда был ненормальным, а тут совсем свихнулся. Все деньги вбухал в эти картины, даже занял еще у родителей, у знакомых. Я до сих пор долги отдаю. Просто озверел.

– Картины? Какие картины?

– Ты и этого не знаешь? – Марина рассмеялась, глядя на меня почти с ненавистью. Она имела право меня ненавидеть, но тогда я ничего не понимал. – Пойдем! – Марина схватила меня за руку и грубо потащила к входной двери. Я подумал, что она меня выставляет из квартиры, но Марина вышла со мной, предлагая подняться по лестнице. Оказалось, что всего лишь на следующий этаж, где находилась Васькина мастерская.

– Вот! – Она обвела рукой картины, расставленные вдоль стены прямо на полу – несомненно, Васины картины, несомненно, лучшие.

– И что? – не понял я.

– Эти картины он скупил на аукционе во Франции.

Я опять ничего не понял.

– Но зачем он купил свои собственные картины?

– Идиот! – не вынесла моей тупости Марина. – Неужели ты не видишь, что это не его картины? Васька никогда так не рисовал.

Я подошел ближе. Словно на выставке, подходил к каждой картине, внимательно всматриваясь. Картины действительно были просто прекрасные. Невероятная глубина, каждая деталь удивительно прорисована, поразительная гармония света! Да, это был новый этап в творчестве Крымова, но все эти работы, безусловно, его. Странно, почему Марина не хочет этого понять? Да вот ведь и фирменный Васькин штрих в нижнем правом углу: маленький, едва заметный скорпион – Васькин знак гороскопа.

– Посмотри, – я ткнул пальцем в скорпиона, – это его картины.

– Ничего это не доказывает! – взвилась Марина. – Он купил их во Франции. Автор – одна художница из Лиона, Матильда Шарль. – Марина поморщилась. – Странная, конечно, история с этой художницей, – нехотя проговорила она. – Писать картины она стала незадолго до своей смерти, а до этого никогда ничего, даже карандаш в руки не брала, разве что в детстве на уроках рисования. – Марина немного помолчала, я почувствовал, что она борется с собой, говорить или нет. – В общем, эта Матильда, – решилась все-таки Марина, – кончила жизнь самоубийством. У нас, в Светлом. Это произошло там же, где и Васька первый раз, она тоже сбросилась с моста. Ну, Васька и решил, что она повторила его самоубийство, что у них какая-то космическая связь, ну, и прочую ерунду говорил в том же роде.

– Все это действительно странно, – подавленно пробормотал я.

– Странно?! – опять рассердилась она. – Конечно, странно! Но странные вещи происходят постоянно, но никто же не сходит с ума из-за этого. А Васька… Знаешь, – прищурившись и глядя с ненавистью уже не на меня, а на картины, проговорила Марина, – что он говорил? Что все эти картины написал сам, когда был в коме. А Матильда просто их воспроизвела. Нормально, да? – Марина зло рассмеялась.

И тут мне стало по-настоящему плохо. Не знаю, как нашел в себе силы снова подойти к картинам. Долго, уже предвзято рассматривал, пытаясь найти хоть одно доказательство того, что картины не Крымова. И не нашел. Васькины это работы, никаких сомнений быть не может.

– Матильда Шарль? – уточнил я у Марины, чувствуя, что сейчас не выдержу, сделаю что-то ужасное. Не знаю что. Может, разревусь, может, схвачу нож, которым Вася снимал излишки краски, наброшусь на картины, как какой-нибудь обезумевший фанат, и изрежу их к чертовой матери.

– Ага, – равнодушно кивнула Марина, но я почувствовал, что она тоже на грани истерики. И тут я понял: она не верит Васе, что картины его, потому что не хочет верить, потому что поверить в это невозможно – поверить и не сойти с ума.

– А что он еще говорил о ней, об этой художнице? Он был с ней знаком?

– Нет, не был. Во всяком случае, так утверждал.

– А как отнесся к тому, что она воспроизвела его… замыслы?

– Смеялся. Да ты ведь его знаешь, Васька либо в крутую депрессуху впадал, либо ржал над всем, как сивый мерин. Ладно, пойдем отсюда. – Марина повернулась к выходу из мастерской.

– Подожди! – Я поймал ее за руку. Она остановилась, посмотрела на меня исподлобья. – Ты прости, что я не приходил, ничего не знал, и на похороны не попал. Все это ужасно, – сбивчиво начал извиняться я.

– Да ладно, проехали, – пожала плечами Марина. – Что уж тут?

– Расскажи мне о Васе. Как он жил этот последний год.

– Да что рассказывать? – Марина махнула рукой. – Как всегда. Опять у него творческий кризис начался, все ему было не то и не так. Про кому какой-то бред нес, мол, там ему было классно, и ощущения ярче, и творческий подъем, и черт знает еще что. Начинал рисовать и тут же все кромсал. Говорил, что теперь, без тех ощущений, которые у него были в коме, ничего уже не может. За весь год написал одну картину, и то уже под самый конец.

– Покажи, – попросил я.

– Покажу. – Марина улыбнулась. – Я ведь ее чуть не продала. Хорошую цену давали, а у меня долгов… И на Ваську ужасно разозлилась. Но потом… Ах, ладно, думаю, пусть у меня останется. Только не знаю, смогу ли ее когда-нибудь в квартире повесить. Знаешь, она меня пугает, от нее смертью пахнет. – Марина поднялась по стремянке и достала с антресоли – у Васьки в мастерской почти никакой мебели не было, одни полки и антресоли – картину, завернутую в полотно. – Вот, смотри. – Она сняла полотно и поставила картину на мольберт.

Странная это была картина, и действительно жуткая, а почему жуткая, объяснить не могу. Вася в старинном костюме сидит за столом и вроде пытается то ли что-то нарисовать, то ли написать, но по его позе, по выражению лица чувствуется, что у него ничего не выходит. Он словно видит и слышит нечто такое, что его пугает, и что видеть и слышать может только он один. Но больше всего меня поразило другое. Зеркало. На картине оно размещено так, что, по идее, в нем должно отражаться лицо сидящего за столом, то есть Васи. Но там… Нет, нет, я не ошибся, в нем действительно отражалось лицо Виталика Соломонова.

– Как называется эта картина? – спросил я у Марины и почувствовал, что говорю с сильным акцентом, что всегда появляется, когда я волнуюсь, как заикание у заики.

– «„Реквием“ Сальери».

– Почему?

– В последний месяц Васька на Сальери просто помешался. Все его музыку слушал, пытался что-то такое в ней откопать особенное. А что там особенного? За исключением «Реквиема», вариаций на действительных гениев, да парочки пьес, один сплошной надутый мажор. Но Васька считал Сальери самой трагической личностью за всю историю человечестваю – Марина криво улыбнулась. – А его «Реквием»? Это реквием по самому себе, по несбывшимся мечтам, по желаемому и недостигнутому. В последнее время Васька ассоциировал себя с Сальери, еще одного космического близнеца себе нашел. Говорил, что Сальери тоже пережил клиническую смерть – в детстве или ранней юности, испытал все эти необычайные ощущения, запомнил их, а потом не смог их выразить, так никогда и не смог. Ну, вот, Васькина картина «Реквием Сальери» и выражает все это.

Мы долго молчали. Наконец, я решился.

– А это? – Я ткнул в зеркало. – Как ты объяснишь это?

– А это истина, бог, если хочешь. – Марина горько рассмеялась.

– Кто бог? Виталик Соломонов – бог?

– Ну, хорошо, не бог. Если тебе не нравится. Скажем по-другому: он – тот, кто знает главную истину, разгадку бытия, и может ее показать. Хранитель истины, ее распорядитель. Если он пожелает тебе ее открыть – в зеркале отразится твое собственное лицо, а так – это что-то вроде заставки на мониторе: неоткрытые файлы – на каждом пароль, который знает лишь Виталька Соломонов.

– Не понимаю.

– Да я тоже не поняла. Все это бред моего Васьки, несостоявшегося гения, во цвете лет почившего. Ну, в общем, Виталик что-то такое ему обещал, говорил про какой-то препарат, который может помочь преодолеть кризис. А потом Васька разбился, попал в больницу, Виталька его лечил. Ладно, оставь, не бери в голову, бред это. Васька ведь действительно головой сильно треснулся, когда с моста слетел. Пойдем, не могу я долго смотреть на эту картину. – Марина снова закутала «Реквием» в полотно и убрала на антресоль.

Мы вышли из мастерской. Я был окончательно раздавлен.

Я и сейчас был раздавлен этими чужими воспоминаниями – цепочка нашей с Альбертом Мартиросяном связи постепенно восстанавливалась, звено за звеном, но от этого легче не становилось. Чужая история жизни, поселившаяся в моей голове, ставшая моей собственной, меня просто убивала. Но я не мог никуда от нее сбежать, не мог ничего с этим сделать. Разве что отрубить себе голову.

Мне ничего другого не остается, как вспоминать. Вспоминать, работать над чужим открытием, совершать снова и снова чужие ошибки, разбивать себе лоб о глухие стены тупиков в этом кошмарном лабиринте, в который меня засадили непонятно за какие грехи.

Я поднялся с дивана – все мое тело невыносимо болело – и потащился к компьютеру.

Несколько часов я обрабатывал данные из картотеки Соломонова, проводил настоящее детективное расследование, разыскивал истории болезней тех, кто так нелепо, без всяких причин покончил жизнь самоубийством в нашем городе, сравнивал снимки их головного мозга. Когда наступила новая ночь, я подобрался к разгадке. Я понял, откуда взялись постинсультные рубцы у Васильева, след от удаленной опухали у Анашкина, понял, почему повторяю жизнь Мартиросяна… Я знал теперь, что он жив, но находится в коме, что мы оба обречены, и спастись невозможно. В своих исследованиях, проходивших исключительно в моей голове, я натолкнулся на статью о Полине Лавровой. Она, как и все «мои» пациенты, пережила клиническую смерть, продолжительное время находилась в коме, остановка сердца длилась более десяти минут, то есть перешла тот рубеж, за которым, как принято думать, происходит смерть мозга. Но Полина Лаврова благополучно вышла из этого состояния, без воздействия неовитацерабрина, препарата, созданного мною, то есть Альбертом Мартиросяном. Так в чем же ошибка – в препарате или в чем-то другом?

Теория, что клетки головного мозга не гибнут при длительном кислородном голодании, а погружаются в глубокий сон, подтвердилась. И «мой» препарат действительно способен «пробудить» клетки. Но у него оказался прямо-таки чудовищный побочный эффект. Неовитацерабрин – мощный стимулятор, он не только «пробуждает» клетки, он заставляет мозг работать с невероятной интенсивностью. Больной, которому вводят препарат, испытывает мощный подъем умственной деятельности, ощущения его необычайно яркие: все на пределе. Но пока больной находится в состоянии комы, мозг «действует» через проводника. Таким проводником становится человек, который тоже когда-то пережил клиническую смерть. Он своего рода медиум. Яркие способности, неожиданные таланты, которые обретает пациент, передаются через медиума, но происходит это таким образом, что проводник воспринимает их своими собственными. То же получается и с воспоминаниями. Медиум «помнит» все, что пережил пациент, проходит путь его жизни. Но перед тем как окончательно пробудиться – выйти из комы, пациент отчетливо вспоминает и заново переживает ситуацию, которая и привела его к клинической смерти: несчастный случай, самоубийство и тому подобное. Медиум невольно провоцирует эти события вновь и зачастую гибнет. А пациент, выздоровев, уже не может обходиться без тех ярких ощущений, которые испытывал в коме. Жизнь ему кажется неинтересной, бессмысленной. У творческого человека неизменно наступает творческий кризис. Так получилось с Васей Крымовым и, видимо, с композитором Покровским.

Но почему ничего подобного не произошло с Полиной Лавровой? Я вспомнил, как списывался с ее врачом. Он с готовностью пошел на контакт – ее случай и для него был из области необъяснимых загадок. Способности она приобрела сразу после того, как вышла из комы, но они у нее сохранились до сих пор. Приобрела способности, но потеряла зрение. Снимок ее головного мозга показывал картину совершенно мистическую – слепота Лавровой, если судить по МРТ, не объяснялась той травмой, которую она получила во время аварии. Ее слепота была вызвана амаврозом Лебера, врожденным генетическим заболеванием, которое, однако, появилось у нее после аварии. Ее врач не смог объяснить сей феномен. Точно так же как я вначале не мог объяснить постинсультных рубцов у Васильева. Потому что все эти поражения не физиологического происхождения. Картина заболеваний моих пациентов полностью соответствовала картине их медиумов. Таким образом, двусторонняя связь все-таки существует и осуществляется, но иначе, чем я предполагал.

Я поднялся, прошелся по комнате – ночь начала бледнеть. Мне нужен был перерыв. Не потому что устал, а потому что подошел к краю пропасти. Прежде чем я туда брошусь, нужно хотя бы перевести дыхание.

Боже мой, каким же я был самонадеянным идиотом! Вступил в такую область, в какую вступать не должен ни один человек. И при этом был непозволительно доверчив. Я позволил Соломонову уговорить себя испытать недоработанный препарат на пациентах его отделения. Вначале все шло хорошо, и я перестал контролировать Виталия, и не только потому, что доверял ему безусловно, а еще и потому – и это главное, что не хотел отвлекаться от своей основной работы. Моя новая методика предполагала полное излечение любой болезни мозга. А по существу, я подошел к главной человеческой мечте – возможности бессмертия. Я полагал, что при «перезагрузке» мозга и воздействии на глубинные слои, происходит полное его обновление. Пациенту, страдающему, к примеру, эпилепсией, вводят препарат, вызывающий остановку сердца. Потом его реанимируют, но не раньше, чем через семь минут, и вводят препарат – близкий по составу к неовитацеребрину, воздействуя непосредственно на участок, находящийся в глубинном слое головного мозга. Вокруг клеток при длительном кислородном голодании образуется защитная оболочка. Но когда пациента реанимируют и «заставляют» клетки снова работать, они начинают делиться с непостижимой скоростью, вытесняя старые. Таким образом, происходит полное обновление ткани.

Да, к такому открытию я подошел. И готов был дать весь расклад Соломонову и, конечно, опять позволил бы ему себя уговорить испытать этот метод на пациентах, если бы мне не попался некролог Крымову. Совершенно случайно. Или исключительно неслучайно? До этого я рассматривал мозг как материальный объект. Ошибка! Заблуждение дилетанта, возомнившего себя чуть ли не Богом. Материя вторична – вот в чем суть. Жизнь клеток – лишь видимый глазу процесс. Материальному глазу. Физиолог, каким я являлся до этого момента, – лишь глупый ребенок, играющий жесткими дисками вместо кубиков, неграмотный человек, который в строчках текста видит лишь узор. Или… нет, не могу найти подходящего примера! Мозг – это карта, книга, программа жизни. Болезни, способности, особенности личности уже заложены в эту программу изначально, но проявляются постепенно в течение всей жизни. Клетки мозга – лишь символы, знаки, буквы, при помощи которых составлена эта карта. Физиолог обязан быть мистиком.

Пациенты Соломонова и их медиумы гибли. Потому что одни повторяли путь других, а другие не могли уже жить без ярких ощущений, которые испытали в коме. Но это лишь поверхностное объяснение. А по существу, получалось дублирование программ, частичное смешение душ. Да, как атеист и прагматик, я не принял во внимание, что существует душа. Но чем иначе объяснить происходящее? Помимо мозга есть и душа. А две души с одинаковыми программами жить не могут, и потому самоликвидируются. Но в этом случае происходила лишь материальная гибель. А при перезагрузке мозга произошло бы полное стирание карты, программы жизни, и это привело бы к гибели души.

Но Полина… Не опровергает ли ее случай эти ужасные выводы? Может, у моей методики есть надежда на возрождение? Ведь с Полиной Лавровой ничего подобного не произошло. С тех пор как она вышла из комы и обрела свой дар, прошло достаточно много времени. Может, в мое исследование вкралась какая-то ошибка и ее можно исправить? Нужно просто встретиться с Полиной, изучить ее случай со всех сторон. Где-то был ее адрес, в какой-то газете. Нет, не в газете, я видел в Интернете сайт ее детективного агентства. Нужно ей написать…

Ничего не получится! Бессмысленно. Полинин случай совсем другой. Никакого неовитацеребрина ей не вводили, никакого вмешательства в ее карту жизни не было. А то, что она выжила и выздоровела после длительного кислородного голодания, объясняется, видимо, тем, что в программу ее жизни все это было уже внесено. В определенное время она и должна была попасть в эту аварию, для того чтобы «встретиться» с той душой, которая передала ей свой дар. Никакого насильственного вмешательства, все произошло «по плану». Очевидно, ей был передан не только этот дар ясновиденья, но и слепота. А может быть, такое ясновиденье и возможно лишь при слепоте физической?

Нет, с Полиной встречаться не имеет смысла. Но что же тогда делать?

Прекратить работу, уничтожить все данные, купить лыжи и сбежать в Синие горы. Вместе с Ингой.

Не выйдет – все это уже было. Было напускное веселье, когда мы с Ингой ехали в такси. Был ресторан, где печальный юбиляр, композитор Покровский, пьяно покачивался в танце под «Реквием» Сальери. Был шумный аэровокзал, была попытка все изменить, просто забыть и начать жизнь заново. Я помню, так отчетливо помню, как все это было. Я помню даже фильм, который мы смотрели в аэропорту. Его герои были похожи на нас, они тоже только что избежали смертельной опасности и думали, что счастье их никто не в силах больше разрушить. Но фильм вдруг прервался экстренным выпуском новостей – и наша надежда разбилась. В новостях передали, что на мэра города Светлый Великсара было совершено покушение, что он жив, но находится в тяжелом состоянии, что его госпитализировали в восьмую городскую больницу. В отделение Соломонова. Показали и Виталия. Он рассказывал о состоянии Великсара, а мне казалось, что с экрана телевизора он смотрит прямо на меня и усмехается. Точно так же как в наш последний разговор, когда мы разругались в пух и прах, а я отказался дальше работать. Соломонов тогда объяснил, что давно ждал от меня подобного выступления и подготовился, организовал компромат, и теперь я у него на крючке. С Великсаром они были в приятельских отношениях, кажется, еще со школьных времен. А я Великсара на дух не переносил. Продажная сволочь, урод от политики. Однажды я все это ему высказал – мы втроем, я, Великсар и Виталий, пили коньяк в кабинете у Соломонова. Разгорелся безобразный скандал, я ударил мэра бутылкой по голове, набежала охрана, вызвали милицию, составили протокол, меня увезли в отделение. На следующий день Виталий уговорил приятеля дело замять. Но протокол остался у мэра. Непонятно почему, но Великсар тогда меня всерьез испугался, этот протокол поместил в конверт с надписью: «Вскрыть в случае моей смерти» и отдал кому-то на сохранение.

Все это Виталий в нашу последнюю встречу мне и объяснил. Но тогда я не понял, какое отношение имеет этот протокол и вообще Великсар к нашему делу. А теперь все стало ясно. Теперь получалось, если Великсар умрет, конверт вскроют, и я стану подозреваемым номер один. А жизнь Великсара в руках Соломонова. Когда Виталий мне про этот протокол рассказывал, я и представить не мог, что он зайдет так далеко. Мне и сейчас не понятно, каким образом он мог организовать покушение на мэра. Все-таки Соломонов врач, а не бандит. В таком деле должны быть определенные связи. Но все сходилось на нем.

Все сходилось на Виталике, а я оказался в ловушке: если не вернусь и не продолжу работу, Великсар не выживет, и тогда… «Новости» кончились, снова пустили фильм, а я судорожно пытался найти выход. У кого может храниться этот протокол? У адвоката? У начальника охраны? У жены? Знать бы, у кого конверт, я мог бы встретиться с этим человеком и все объяснить. Я смог бы его убедить, я привел бы доказательства своей невиновности, нужно только опередить события, узнать, у кого конверт. Но как, как узнать?

И тут я вспомнил о Полине Лавровой. Вот кто сумеет мне помочь. Эта слепая девушка способна видеть людей между жизнью и смертью. Видеть, слышать, разговаривать с ними, а значит, узнать информацию. Великсар сейчас как раз в таком состоянии. Она может к нему обратиться и спросить, где хранится конверт.

Я не знал, как сформулировать свою просьбу в письме – вопрос был до крайности деликатный. Поэтому просто перевел деньги на текущие расходы и оставил свой номер телефона.

Объявили регистрацию на наш рейс. С легким сердцем, будто вопрос уже решился и мне ничто больше не угрожает, я пошел к стойке. Инга стояла в очереди и беспокойно озиралась, не понимая, куда я ушел.

А потом были Синие Горы и полный покой, эйфорическое блаженство. Полина не позвонила, но я совершенно не переживал по этому поводу, растворившись в безмерном, бескрайнем покое. Инга была со мной, каждую минуту, за исключением утреннего часа, когда она уходила на свои одинокие прогулки. Никаких дурных предчувствий у меня не было. Я весь сосредоточился на Инге, я жил теперь только ей. А потом вдруг ее не стало – и все потеряло смысл. Соломонов, вероятно, подумал, что я из-за него вскрыл себе вены. Нет, это не так. Без Инги я не мог жить, да и не имел права, ведь это я ее не уберег.

Ну, вот и все, а теперь…

Я вдруг словно очнулся – или это Альберт Мартиросян уснул в своей коме? Перечитал текст на компьютере – ход многодневной работы, закрыл документ и удалил его.

Теперь я проснулся окончательно, я знал, что нужно делать. Наскоро принял душ, оделся и вышел из дому. Передо мной стояла трудная задача, но я верил, что справлюсь. Главный злодей во всей этой истории не Виталий Соломонов – он лишь инструмент, а виноват во всем безобидный ученый Альберт Мартиросян. Ну, и теперь, конечно, я, блуждающий по бесконечному лабиринту его сознания. Его невозможное, дьявольское открытие должно быть уничтожено раз и навсегда. Так, чтобы никаких следов не оставалось. А это означает, что мне придется убить Мартиросяна, а потом себя. Это единственный правильный ход, это единственный способ выбраться из лабиринта.

– Тише! Не делайте резких движений! – приказал мужчина, но Виктор его не послушал, решив, что терять ему нечего, поступил как раз наоборот: сжав кулак, резко выбросил руку в ударе, стараясь попасть в склонившееся над ним лицо. Но ничего не вышло: движения его были заторможенными, словно вокруг не воздух, а густая, тягучая жидкость, рука не послушалась – лицо мужчины отпрянуло, рука безвольно упала вниз.

– Успокойтесь, Виктор Евгеньевич! – отдал мужчина новый приказ, нисколько не удивившись выпаду Виктора.

– Откуда вы знаете мое имя? – спросил детектив, с трудом выговаривая слова – голова ужасно кружилась, лицо мужчины расплывалось, невозможно было собрать его черты воедино. Это ужасно раздражало и почему-то вызывало нестерпимую тошноту.

– В кармане вашей куртки мы нашли документы, – спокойно объяснил мужчина. – Паспорт и удостоверение, выданное частным детективным агентством. Значит, вы детектив? – то ли с насмешкой, то ли с уважением, разобрать было невозможно, уточнил мужчина. – Приехали к нам и попали в переделку? – уже с откровенной насмешкой, издевательски ласковым тоном спросил он. – Опасная у вас работа. Что же с вами случилось?

– А то вы не знаете? – попытался огрызнуться Виктор. Он хотел, чтобы его слова прозвучали насмешливо и грубо, но, как и движения, голос не повиновался ему. – Раз я у вас, значит, вы все обо мне знаете. И не только из документов.

– У нас? – Мужчина изобразил удивление. – У нас – это, по-вашему, где? – Он немного помолчал, потом успокаивающим жестом похлопал Виктора по руке. – Успокойтесь, вы не в логове бандитов, а всего лишь в больнице. В такси вы потеряли сознание. Водитель не смог вас привести в чувство, мы перенесли вас в приемный покой. Судя по всему, у вас сотрясение мозга. Вам обработали рану на голове и сделали укол. А сейчас вас оформят и перевезут в палату. Отдыхайте! Вам необходимо поспать.

Виктор хотел возразить, хотел приподняться, но опять ничего не вышло. Лицо мужчины утонуло в густом тумане, глаза сами собой закрылись.

– Спите! – приказал мужчина – приказывать, по-видимому, было его главной сущностью. Бывший военный, подумал Виктор, изо всех сил борясь со сном. Командирский голос продолжал отдавать приказы, но уже не ему, а кому-то другому. Потом Виктор почувствовал, что его куда-то везут. Вернее, не его, а это безвольное, не подчиняющееся больше ему, тело. Отчетливо послышался стук копыт. Из густого тумана выехал мужчина на сером коне, отдал последний приказ, и все смолкло – над миром сгустилась тьма.

Виктору казалось, что спал он очень долго. Но когда открыл глаза, увидел, что все еще утро. Часы на стене показывали половину одиннадцатого. Он приподнялся на постели – голова кружилась гораздо меньше, и тошнота почти прошла. Осмотрелся. Да, этот командир его не обманул, он действительно в больнице. В трехместной палате, но две другие кровати пусты – вероятно, его соседи куда-то вышли. Да и ему, в общем, разлеживаться некогда. И так потерял столько времени. Придерживаясь за стены и мебель, Виктор вышел в коридор.

Напротив его палаты оказался пост дежурной медсестры. Девушка лет двадцати увлеченно читала какую-то книгу и не обратила на Виктора никакого внимания.

– Простите, – проговорил он. Девушка неохотно оторвалась от книги, недовольно на него посмотрела, чем неуловимо напомнила Соловьева. – Как мне найти врача, который… – Виктор запнулся, не зная, как сформулировать вопрос – голова работала еще плохо. – Который меня осматривал.

– Спросите в ординаторской. – Девушка равнодушно махнула рукой куда-то в сторону коридора и снова уткнулась в книгу.

Виктор пошел по коридору, всматриваясь в таблички на дверях: с трудом различая буквы и цифры, зрение тоже до конца не пришло в норму. Но когда нашел, наконец, ординаторскую, понял, что врач ему сейчас ни к чему, кроме проблем и ненужных вопросов, встреча с ним ничего не принесет. Виктор поковылял по коридору дальше, соображая, а что тогда ему нужно.

Позвонить Полине. Он разговаривал с ней вчера вечером, около девяти. Она могла забеспокоиться, куда он опять подевался. Но, машинально похлопав по пустому карману больничной пижамы, в которую его переодели, понял, что позвонить не получится. Вернуться к посту медсестры и спросить, где его вещи?

Он обернулся и посмотрел на безнадежно длинный коридор – путь, проделанный с таким трудом. Нет, на то, чтобы дойти до медсестры, и сил у него не хватит. Лучше продолжать двигаться вперед, это проще. Тем более что коридор уже кончается. Там, впереди широкая стеклянная двустворчатая дверь, а возле нее удобная кушетка. Он дойдет до нее, сядет и подумает, что делать дальше.

«Палата интенсивной терапии», – прочитал Виктор табличку на стеклянной двери, когда наконец до нее добрался. «Интенсивная терапия» пробудила в нем какие-то неясные ассоциации, которые он не смог расшифровать, но зато возникла странная уверенность, что путь он выбрал верный, почему-то именно сюда ему и нужно было прийти.

Виктор опустился на кушетку, стараясь двигаться плавно, чтобы не тряхнуть больной головой – не растрясти остатки мыслей. Устроился поудобней и постарался сосредоточиться. Итак, интенсивная терапия. Ну, да, все правильно, сюда-то он и собирался с самого начала. Сегодня утром, когда обзванивал все окрестные больницы. В одной из них обнаружилась девушка, по описанию похожая на Ингу. По описанию… Это сочетание смутило Виктора, сбило и без того шаткую, будто пьяную, мысль. А ведь он понятия не имеет, как она выглядит, эта Инга. Получилось, что он не успел пробить ее по паспортной базе и разжиться фотографией. Как же он тогда поймет, Инга находится в этой больнице или нет? Ведь она без сознания.

Стеклянная дверь вдруг распахнулась, из палаты интенсивной терапии вышел его знакомый врач – тот, которого он принял за бандита.

– А, детектив! – насмешливо, но радостно проговорил врач и протянул Виктору руку. – С пробуждением! Как вы себя чувствуете? – Он наклонился, заглянул Виктору в глаза. – Вижу, лучше. Но вскакивать с постели вот так сразу было не обязательно. Скажу больше: делать этого нельзя. Но понимаю, работа. Вы ведь к нашей девочке? Я сразу понял, что по ее душу сюда приехали. А она как раз пришла в сознание. Сегодня ночью. Вам повезло.

– Сегодня ночью? Но почему, когда утром я звонил, мне сказали, что она все еще без сознания?

– Утром? – Доктор усмехнулся. – Вы думаете, что это утро было сегодняшним? Ошибаетесь! Вы проспали целые сутки.

– Сутки? – Виктор ошарашенно на него уставился. – Как такое могло произойти?

– Ничего! Сон вам сейчас только на пользу. Ладно, можете поговорить с девушкой, только недолго – ей, как и вам, вести пространные беседы пока еще рановато. А потом – сразу в постель. Я зайду к вам в палату через полчаса, нужно вас осмотреть. Ну, идите, с Богом! – Врач распахнул створку стеклянной двери, приглашая Виктора пройти.

Девушка лежала на высоком сложном сооружении – кроватью это язык не поворачивался назвать. Голова ее была забинтована, глаза глубоко запали, лицо желтовато-зеленоватого оттенка. Виктор подумал, что даже если бы у него и была фотография, вряд ли бы она сейчас помогла.

– Вы Инга Мартиросян? – спросил Виктор, потрясенный видом несчастной девушки.

– Да, – еле слышно ответила она, стараясь сфокусировать на нем взгляд.

– Я – Виктор, друг Полины Лавровой.

Взгляд девушки стал беспокойным, даже испуганным. Довольно долго она молчала, всматриваясь в его лицо.

– Я не знаю ее, – наконец сказала Инга.

– Полина. Полина Лаврова, – волнуясь, но стараясь говорить спокойно, произнес Виктор. – Вы должны ее вспомнить. Ну, постарайтесь, это очень важно.

– Я помню Полину, но я ее не знаю. Я так и не успела с ней познакомиться, – с трудом подбирая слова, ответила Инга. – Но она мне все время снилась.

– Ну, – обрадовался Виктор, – это был не совсем сон. Вы с ней действительно общались. И рассказали много интересного. Мы начали расследование…

– Она приходила сюда, в больницу? – Инга недоверчиво смотрела на детектива.

– В общем, можно сказать и так.

Инга закрыла глаза и опять довольно долго молчала.

– Вы нашли Альберта? – спросила она, но так безнадежно, что Виктору стало не по себе.

– Пока нет, но надеюсь…

– Я вспомнила имя того человека, – перебила вдруг Инга. – Он был в буфете, в тот вечер, когда мы познакомились с Альбертом. Я проходила практику в больнице. В восьмой городской клинической, и мы познакомились. Альберт был с ним, с этим человеком. Виталий. Он тогда назвал его по имени, я вспомнила. А потом он звонил по телефону, несколько раз, я слышала. И фамилию вспомнила – Соломонов. Это он мешает нам встретиться, этот человек. Это из-за него все вышло.

Виталий Соломонов, восьмая городская, повторил про себя Виктор, запоминая – запоминать сейчас было трудно, точно так же как думать. Возможно, это Соломонов приезжал тогда в Синие Горы, это с ним спорил о чем-то Мартиросян, это их разговор слышала горничная Светлана. Восьмая городская… Знакомое сочетание слов. Да, именно туда увезли мэра города Светлый Великсара, и Виктор еще тогда подумал…

– Что с Аллой? – перебила его мысли Инга.

– С Аллой? – переспросил Виктор, не сразу сообразив, о ком она говорит. – Ах, да! Алла – ваша одноклассница, стюардесса. Ведь вы летели чартерным рейсом?..

– Да, – нетерпеливо закивала Инга, – и самолет разбился. Я спрашивала врачей, медсестру, никто мне ничего толком не сказал. Она погибла?

Значит, его версия о том, как Инга попала на тот самолет, подтвердилась, но сейчас, когда девушка нашлась, это уже неважно. Как сказать ей о том, что и Алла, и весь экипаж погиб? Он просто не сможет.

– Я не знаю, – начал Виктор – Инга пристально смотрела на него, под ее взглядом он совсем растерялся. – Может, она попала в другую больницу? – предположил он.

– Понятно, – Инга вздохнула, – значит, Алла погибла. Я так и думала.

Она опять закрыла глаза и замолчала.

– Не расстраивайтесь, может, с Аллой все хорошо, – попробовал Виктор ее утешить – Инга никак не отреагировала на его слова, сделала вид, что спит. А может, и правда уснула, утомленная разговором.

Виктор и сам был вымотан до предела. Голова болела и ужасно кружилась, он едва стоял на ногах.

– Как! Вы все еще здесь?! – яростно зашептал ему в ухо врач – Виктор не слышал, как он вошел, и от неожиданности вздрогнул. – Я же сказал, недолго. Идите в свою палату! – Командирский тон снова вернулся к нему. Виктор кивнул и послушно поплелся к двери.

Путь до палаты занял целую вечность. Казалось, коридор растягивается, расстояние не только не уменьшается, а, наоборот, увеличивается с каждым шагом. Медсестры с книгой на посту не оказалось, зато вернулись соседи по палате. Они-то и помогли ему добраться до кровати, позвали врача.

Осмотр, командирские приказы доктора, суету медсестры, сочувственные возгласы соседей Виктор воспринимал как сквозь какую-то преграду. С тревожным ощущением, что забыл сделать что-то очень важное, он погрузился в сон, больше похожий на обморок.

Проснулся он уже вечером. В палате горел свет, слышалось неясное бормотание, смех. Виктор сел на постели. Соседи – парень примерно его возраста и пожилой мужчина – смотрели телевизор с приглушенным звуком, но, увидев, что он проснулся, поспешили к нему.

– Как вы себя чувствуете? – сочувственно спросил парень.

– Лучше, – вежливо ответил Виктор: как он себя чувствовал, он и сам понять не мог. Голова не болела, но была на удивление пустой и тяжелой, и снова возникло то тревожное ощущение, с которым он уснул. Он забыл сделать что-то очень важное. Что?

У молодого соседа зазвонил телефон, и тут Виктор вспомнил, что так и не позвонил Полине, а ведь прошло уже больше суток, с тех пор как они разговаривали.

– Вы случайно не знаете, где мои вещи? – обратился Виктор к пожилому соседу.

– На складе. Но он, – сосед посмотрел на часы на стене, – уже закрыт. Кстати, вы пропустили ужин, но мы с Саней принесли вашу порцию в палату. Она вон там, на столе.

– Потом, – отмахнулся Виктор.

– Какое потом! Да вы два дня ничего не ели. Так нельзя.

– Мне нужно срочно позвонить. Здесь есть телефон?

– Позвоните с моего. Кстати, меня зовут Дмитрий Петрович.

– Виктор, – нетерпеливо представился детектив.

– Возьмите, – Дмитрий Петрович понимающе улыбнулся и протянул телефон.

Разговаривать с Полиной в присутствии соседей по палате ему было неудобно, но и выходить в коридор тоже не имело смысла: и там без свидетелей не поговоришь. Поэтому он просто забился в угол своей кровати, отвернулся от всех и набрал номер Полины. Она долго не отвечала. Виктор начал уже беспокоиться, наконец, послышался ее голос – совершенно несчастный, отчаявшийся, почти неузнаваемый.

– Да, – сказала она, – я вас слушаю.

– Полина! – севшим голосом проговорил Виктор.

– Я вас слушаю, – повторила Полина, так же печально и обреченно – она его не узнала, или не поверила, что это может быть он.

Виктор долго и сбивчиво объяснял, куда пропал на столько времени и почему сейчас звонит с чужого телефона. В конце концов, все закончилось обоюдной истерикой, и пришлось прервать разговор, а потом звонить снова. Вторая попытка оказалась еще более неудачной. Они поссорились. Полина вдруг обвинила его в измене, он никак не мог понять, кто такая Иришка, при чем здесь Нальчик и как все это может быть связано с тем, что он звонит с чужого телефона. Виктор пытался ей все объяснить, но она и слушать ничего не хотела. Тогда он отключился первым, страшно на нее обидевшись. Отдал телефон Дмитрию Петровичу, решив, что звонить больше не будет. И тут до него дошло.

Идиот и придурок! Кретин распоследний! Ну, конечно! Когда-то он рассказал ей историю своей студенческой любви и совершенно забыл об этом. А она запомнила. И она… она его ревнует!

Виктор громко расхохотался, выхватил телефон у Дмитрия Петровича, который тот почему-то так и продолжал держать в руке, и снова набрал Полинин номер.

Он был в таком сумасшедше-счастливом состоянии, что опять разговор получился сбивчивый, абсолютно несвязный и нелогичный, состоящий из незаконченных фраз и шумных восклицаний. Все-таки кое-как ему удалось объяснить, что Иришка в Нальчике уже сто лет не живет, что да, она действительно развелась с тем своим первым мужем, но давно вышла замуж за другого, уехала в Питер, у нее трое детей и полное семейное счастье. А он, Виктор, и не думал о ней, и не вспоминал, а любит одну только Полину, уже много лет, с первой встречи, но не мог ей признаться, потому что всегда считал, что она его полюбить не может, и не хотел, чтобы Полина мучилась по этому поводу. Ему совсем и не нужна ее любовь… Тут он почувствовал, что совсем запутался, потому что Полина обозвала его дураком и бросила трубку.

Перезвонила она сама, через полчаса. Сухо, отстраненно и холодным тоном, каким сообщают о смерти близкого родственника неблизкие люди, Полина сказала, что тоже любит его, и сразу заговорила по делу. Все тем же сухим официальным тоном она передала информацию, которую ей удалось собрать: о странных самоубийствах в Светлом, о художнике Крымове и француженке из Лиона, о скандале вокруг учителя математики и композитора Покровского, о том, какую роль во всем этом деле играл «Реквием» Сальери. О том, что все эти люди в разное время пережили клиническую смерть, о своей последней «встрече» с Ингой, об эффекте разбившейся тарелки и новых данных разработки Мартиросяна. О том, наконец, что Игорь Соловьев – вероятно, его медиум и что только он сможет им помочь.

– Стоп! – остановил Виктор поток ее сухих, оскорбительных своей подчеркнутой официальностью слов. Ему хотелось сейчас говорить совсем о другом, ему так нужно было прояснить многие, чисто личные, моменты, а главное – еще раз услышать, что она его любит. И не таким, ну совершенно не таким тоном. – Поленька, – начал он, но она его перебила.

– Скорее всего… Нет, я просто уверена, что Соловьев тоже пережил клиническую смерть. Он, как антенна, улавливающая волны…

– Поля, – снова попробовал Виктор перевести разговор в другое русло, но она опять не пожелала его услышать.

– Он может повторить открытие Мартиросяна. Этого нельзя допустить. Ни в коем случае. Ты должен с ним встретиться. И, кроме того, только Соловьев сможет понять, где Мартиросян. И тому, и другому грозит опасность. Инга говорила, что видит человека, который мешает им встретиться. Но, к сожалению, она не может вспомнить его имя…

– Она вспомнила, – тихо проговорил Виктор, понимая, что личной проникновенной беседы не получится. – Это Виталий Соломонов. Работает в восьмой клинической больнице. Знаешь, я думаю…

– Подожди! – закричала Полина. – Что значит, вспомнила? О чем ты вообще?

– Об Инге, я нашел ее. Она пришла в сознание и…

– То есть, как это нашел? Почему ты мне об этом ничего не сказал?

– Да не успел. Просто не успел. Мы же с тобой…

– Но ведь это самое главное! – всерьез разозлилась Полина. – Ты прежде всего должен сказать об Инге, а не болтать всякую ерунду.

Она опять обозвала его дураком и отключилась. Он даже не успел возразить, что «всякую ерунду» болтал не он один. Разве это он затеял разговор об Иришке? Но на этот раз Виктор перезвонил сам. Дал подробный отчет о разговоре с Ингой, об ее самочувствии и пожелал Полине спокойной ночи, а Полина на прощание повторила, и не тем сухим тоном, а нормальным человеческим голосом, что любит его.

И Виктор, совершенно счастливый, отправился есть свой холодный больничный ужин.

Выписка заняла много времени и отняла массу сил. Виктор долго и страстно убеждал врача, что совершенно здоров и вполне трудоспособен, тот никак не желал с этим соглашаться, но в конце концов сдался. Потом оказалось, что на складе перерыв до одиннадцати, потом обнаружилось, что его телефон разрядился, и пришлось возвращаться в палату, чтобы его зарядить.

К дому Игоря Соловьева Виктор подъехал в начале первого. Вышел из такси. Осмотрелся – двор выглядел вполне мирно: никаких наблюдателей он не обнаружил, и ничего подозрительного не заметил. Сегодня ночью он продумал план разговора с Соловьевым, а утром понял, что план этот совершенно не годится. Виктор не знал, как заставить Соловьева прекратить работу, как убедить его помочь найти Мартиросяна, как создать этот эффект разбившейся тарелки. В прошлую их встречу Игорь его просто не слышал, и вообще выглядел человеком не вполне адекватным. Ну и что с ним делать? Силой оттащить от компьютера и привязать к батарее? Неизвестно даже, впустит ли Соловьев его сегодня в квартиру. Полина считает Игоря невинной жертвой страшного изобретения Мартиросяна, но Виктор не поручился бы за то, что этих отморозков вызвал не Соловьев. Маловероятно, конечно, что Игорь так хотел от него избавиться, но все может быть.

Виктор отошел в глубь двора, сел на скамейку, откуда хорошо просматривался соловьевский подъезд, решив сначала немного понаблюдать. Если бандитов вызвал тогда не Игорь, значит, это сделал тот, кто Соловьева охраняет, тот, кто заинтересован в его работе. А это значит, что, вполне вероятно, и сейчас наблюдение за ним не сняли. Но возможен и другой вариант: наблюдение за Соловьевым ведется с камеры, которая установлена непосредственно в его квартире. Тогда лучше им разговаривать где-нибудь на нейтральной территории. Нужно уговорить Игоря выйти к нему. Но как все это организовать?

Организовывать ничего не пришлось – дверь вдруг распахнулась, и из подъезда вышел Соловьев. Этого Виктор никак не ожидал. В первый момент он даже подумал, что ошибается – это не Игорь. Тем более что сегодня парень выглядел совсем по-другому. Спокойное лицо, никакого безумного взгляда, размеренные движения, деловая походка. Проследив, куда он идет, и не обнаружив никаких наблюдателей, Виктор двинулся за следом.

Так они дошли до троллейбусной остановки. Соловьев сел на скамейку, закурил. Виктор остановился немного поодаль. Подъехал троллейбус. Соловьев поднялся, затушил сигарету, бросил в урну и спокойно, не торопясь, вошел в троллейбус. Виктор последовал за ним.

Ехали довольно долго, с полчаса, не меньше. Соловьев сидел, привалившись головой к окну, и, казалось, дремал. Но тут объявили остановку: «Восьмая клиническая больница», Соловьев вскочил и двинулся к выходу. От его спокойствия не осталось и следа, он выглядел растерянным, потрясенным, как человек, которому зачитали смертный приговор. Смятение Игоря передалось отчасти и Виктору, он вдруг почувствовал, что сейчас произойдет что-то очень важное, а может быть, ужасное. Но решил пока не окликать Соловьева, просто быть начеку. Куда он идет? Зачем они приехали в эту больницу? Соловьев решил встретиться с Соломоновым? Для чего? Передать ему свою работу? Значит, они знакомы? Или он знает Соломонова через сознание Мартиросяна?

Виктор вслед за Соловьевым зашел в здание больницы. Игорь, миновав лифты, двинулся к лестнице и стал спускаться вниз. Зачем он идет в подвальный этаж? Отделение Соломонова никак не может находиться в подвале. А что там вообще может находиться? Прачечная? Технические помещения? Морг? Соловьев сосредоточенно шел, как ищейка по следу, руководствуясь одному ему ведомыми ориентирами, и у Виктора создалось ощущение, что Игорь здесь никогда раньше не был. Но вот он остановился у массивной стальной двери с кодовым замком. На мгновенье замер, словно что-то вспоминая, потом уверенно набрал комбинацию цифр. Раздался сигнал, подтверждающий, что код набран верно. Соловьев потянул ручку двери на себя, сделал шаг вперед, но не вошел внутрь, а снова замер. Теперь он производил впечатление человека, которого внезапно, резко разбудили. Игорь отпустил ручку двери, огляделся вокруг, словно не понимая, почему здесь находится, повернулся и пошел по коридору назад, прямо на Виктора. Но детектива он не узнал. Как у постороннего, спросил, где здесь выход. Виктор жестом попросил подождать, никуда не уходить, он кивнул и остановился.

Из-за полуоткрытой двери доносилась негромкая классическая музыка. Виктору почему-то пришло в голову, что это и есть «Реквием» Сальери и что дело близится к развязке. И тут раздался выстрел. Оглушительный, неправдоподобно громкий выстрел.

Он ошибался, считая себя неспособным к творчеству. Но история его смерти – настоящее произведение искусства. Жаль, что оно никогда не будет написано, не обретет формы. Историю его смерти можно было бы выразить звуками, история его смерти заслуживает поэмы, история его смерти осчастливила бы любого художника. Но ничего этого не произойдет. История его смерти не превратится в сюжет, а станет лишь основой полицейского протокола. Напишет его не самый талантливый на свете человек, следователь Петраков Евгений Павлович. А потом история его смерти обрастет слухами, толками… Впрочем, это не самый худший вариант – так и возникают легенды. Но в любом случае правды – той, настоящей, истиной правды – никто не узнает. Мартиросян мертв, Соловьев в определенном смысле тоже, объяснительную записку Виталий писать не стал, уже нет времени нет – дверь, за которой ждет смерть, приоткрыта. Осталось распахнуть ее пошире – поставить точку, запустить тот, второй, запасной вариант. Он не верил, никогда не верил всерьез, что второй вариант возможен, но все же подстраховался, приобрел пистолет. Вот теперь он ему пригодится. Не написанным Сальери аккордом прозвучит его выстрел. Он, Виталий Соломонов, соавтор, сотворец, внесет свой вклад в нечестивый, кровавый, мучительный «Реквием». Пауза – пора. Сальери смеется из зеркала – он, наконец, смог заманить Виталия в свою ловушку.

Сальери… Все так и было задумано, «Реквием» он писал не для себя, а для него, Виталия Соломонова, он предвидел события, он вырыл капкан. А Мартиросян – только повод. Не было бы Мартиросяна, оказался бы кто-то другой. Сальери – дьявол, вербующий души амбициозных простаков. Крымов, Покровский, а теперь вот и он, Виталий, стал его жертвой. Капля чернил вот-вот упадет и растечется кровавой лужей. Эй, следователь Петраков, готовьте свое гусиное перо, пора писать протокол. Ваша очередь!

Впрочем, этот уж точно ничего достойного написать не сможет. Самоуверенный дурак! С железной челюстью. Как он его сегодня измучил!

Следователь явился утром. Виталий как раз только закончил обход по палатам, собирался спуститься в подвал, проведать Мартиросяна, но задержался у себя в кабинете. Его испугало зеркало. Вернее, то, что в нем отразилось. Чужое лицо. Он не сразу смог узнать это лицо, а когда узнал, понял, что катастрофа разразилась. Надо было срочно что-то предпринять, как-то спасать положение, бежать, наконец, но не мог даже шевельнуться. Все стоял и смотрел в усмехающиеся глаза Сальери, словно под гипнозом. В этот момент и раздался этот кошмарный стук в дверь. Железный кулак его гибели с лицом идиота-следователя.

Следователь Петраков с ним не церемонился, с первых слов пошел в наступление. Даже не пытался притвориться вежливым, даже не пытался хитрить, чтобы выведать побольше информации, всем своим видом показывая, что ему все уже и так известно, а эта беседа – простая формальность. Все вопросы его звучали как обвинение. Самодовольный дурак! Да ему просто повезло, что Виталию пришлось связаться с еще большим дураком, братом своей бывшей жены, Петькой. А как иначе он вышел бы на профессионального киллера? Петька утверждал, что у него связи. Врал, наверное, а может, с самого начала решил его надуть: выполнить заказ сам и денежки себе захапать. Зачем делиться со стрелком, если можно все получить самому?

Впрочем, с Великсаром все прошло гладко. Если бы этот идиот получше спрятал винтовку, ничего бы и не выплыло. Великсар через месяц на поправку бы пошел, еще через пару недель выздоровел окончательно и был бы по гроб жизни благодарен Соломонову, что вытащил его с того света. А это и деньги, и положение «придворного» доктора, и все блага разом. К этому моменту Альберт закончил бы свою главную работу. Великое открытие почти лежало у Виталия в кармане. Надо было Мартиросяну в последний момент взъерепениться!

Ошибка состояла в том, что он пытался удержать Мартиросяна любым путем. Виталий чувствовал, что тот ведет себя странно, последние две недели чувствовал, – что-то не так. Но был слишком занят организацией операции «мэр» и не придал мартиросяновскому настроению должного внимания. А потому растерялся, когда Альберт начал предъявлять обвинения и от работы наотрез отказался. Растерялся и допустил ошибку: напомнил Мартиросяну о той драке с Великсаром, сказал, что протокол хранится у мэра, и в случае его смерти… Тут Виталий понял, что проговорился, эти переговоры с Петькой совсем его вымотали, в голове «выстрелы» звучали, только об этом и думал тогда. Потому о смерти мэра заговорил. И чуть не выдал себя. Любой бы на месте Мартиросяна задумался. Но тот был заморочен своими проблемами – слишком уж его потрясло, что чудодейственный препарат оказался препаратом-убийцей. Потом, конечно, сопоставил их разговор и покушение на мэра, о котором услышал в «Новостях». Сопоставил и стал действовать. И совсем не так, как можно было бы предположить: не вернулся, испугавшись последствий, в Светлый, а улетел в Синие Горы, перед этим обратившись в детективное агентство. И тут повел себя нестандартно, непредсказуемо. И запустил механизм: все завертелось, цепляясь одно за другое, и привело к полной катастрофе. В Синие Горы приехал детектив, раскопал информацию не только об Альберте, но и о его медиуме Соловьеве, а дальше… Но все бы еще можно было поправить, если бы не этот идиот, брат его бывшей жены. Он и тут все завалил.

Как этот детектив смог справиться с двумя бандитами, уму непостижимо. Но факт остается фактом: водитель мертв, Петька в больнице, жив, и когда придет в сознание и заговорит, ему, Виталию, конец.

Да что там! Ему и так конец. Говорить Петьке уже не обязательно: его глупость за него все рассказала. Этот детектив Виктор, перед тем, как скрыться, позвонил ДПС-никам, те, увидев, что авария-то совсем не рядовая, привлекли полицию. Пробили Петькин пистолет – оказалось, что он тот самый, из которого пару недель назад был ранен охранник ювелирного бутика. Провели у Петьки в квартире обыск – нашли винтовку с оптикой, из которой в Великсара стреляли. С Петькой Виталия связали в два счета, по родственной линии, а тут еще обнаружилась видеозапись с камеры наблюдения в кафе, где они с Петькой перед самым покушением на мэра сидели. Разговор, конечно, не зафиксирован, но сам факт их встречи говорит за себя. Как попала в руки полиции эта запись? Стукнул кто-то, не иначе – завистников и у Виталия хватает. Впрочем, теперь все это уже и не важно. Арест – дело времени, и, судя по отношению к нему следователя, совсем небольшого. Возможно, за ним уже сегодня придут. Ну, что ж, арестовать его не успеют.

Как только следователь ушел, Виталий спустился в подвал, в бывшую лабораторию Мартиросяна. Уже месяц он практически жил здесь: поддерживал в Альберте жизнь, наблюдал за работой Соловьева через камеру в компьютере. Работа медиума близилась к концу, но теперь и это не важно. Осталось сделать последнее дело и собираться в путь.

Оказалось, убить человека не так-то просто. Даже если этот человек и так почти мертв. Даже если для этого нужно всего лишь отключить аппараты, поддерживающие его жизнь. И дело не в том, что этот человек – его бывший друг: эта мумия ничего общего не имеет с Альбертом. И потом, Виталий ведь все равно собирался его убить, как только тот закончит работу. Живого, здорового. Чтобы завладеть его открытием.

Теперь он убивает его просто так. Может, дело в этом? В том, что убийство теперь – это все равно что жечь старые письма перед смертью.

Он долго смотрел на иссохшее, пожелтевшее лицо своего друга и никак не мог решиться сделать то, что было так необходимо сделать. Нужно просто представить, что это не Альберт, а совершенно другой, посторонний человек – безнадежный больной, для которого смерть облегчение. Да ведь так оно и есть. Как легко отключить аппарат, как легко!..

Виталий вдруг отчетливо услышал какой-то шорох у себя за спиной, резко обернулся – и уперся взглядом в искаженное ужасом лицо этого страшного человека. Зеркало! Опять чертово зеркало! Кто повесил его здесь? Зачем? Он никогда не избавится от этого образа. Но чего боится Сальери? То, что собирается сделать Виталий, его совершенно не касается!

Сальери боится смерти. Сальери боится убийства. Как человек, переживший кошмар, боится его повторения. Так пусть проживет свое убийство снова, а его оставит в покое.

Виталий отошел от постели Мартиросяна, зацепившись за повод сделать передышку, вставил диск в дисковод. Легенды лгут. Сальери написал «Реквием» вовсе не для себя, а для того, кого он убил. Виталий только сейчас это понял, когда сам решился убить. Все, что ты делаешь в своей жизни, ты посвящаешь жертве. Вся твоя жизнь посвящается ей, вся твоя смерть. Убийца и жертва связаны неразрывными узами, покрепче кровных, посильнее любовных.

Любовных уз не бывает.

Бывает, еще как бывает. Ему, Виталию, это теперь стало так ясно, как… «Как простая гамма». Ну, хватит! Пора заканчивать. Он – не Сальери, Мартиросян – не Моцарт. Пора…

Какая прекрасная музыка! Какая невыносимо безнадежная музыка… Не встретиться взглядом с зеркалом, пройти, зажмурившись.

Одухотворенное лицо мумии – не смотреть. Просто выключить, как выключают свет.

Но что это? Он ясно слышал звук зуммера. Дверь в преисподнюю приоткрылась. Ну, что ж, значит, пора. Его смерть – его оправдание, он целиком посвящает ее своему любимому, безвременно погибшему другу. Как Сальери посвятил свой «Реквием» Моцарту. Дождаться паузы. И грянуть собственным аккордом выстрела.

Ночь длилась и длилась, и никак не желала заканчиваться. И это было просто невыносимо. Бездомная собака жалобно, с завываниями и всхлипами лаяла во дворе, у соседей сверху громко звучала веселая, жизнерадостная музыка, чуждая этой бесконечно мучительной ночи.

Завтра прилетает Виктор, и начнется необыкновенно прекрасная жизнь, такая, какой Полина не жила еще никогда. Нужно всего лишь прожить эту ночь. Самолет прилетает в одиннадцать, в двенадцать Виктор будет у нее, а сейчас три – осталось каких-нибудь девять часов. Через девять часов закончится их разлука, продлившаяся девять дней.

Не девять дней, а по крайней мере, девять месяцев. Или девять лет. Столько всего произошло за эти полторы недели. Она потеряла Виктора, нашла и потеряла снова, казалось, уже окончательно. А потом был этот страшный звонок – на ее телефоне определился чужой номер, и надежды на то, что Виктор может быть все-таки жив, не осталось. В тот момент Полина была совершенно уверена, что звонят из полиции, чтобы сообщить о его смерти, и долго не решалась ответить, и сразу не узнала его голос, и не могла поверить… И разрыдалась, как дура, и испугалась, что Виктор это заметит, и обвинила его в измене, никакой ревности уже не испытывая, только для того, чтобы скрыть свои глупые слезы. И страшно разозлилась на него, когда он стал зачем-то оправдываться, и… и повела себя, как обычно. Как последняя эгоистка.

Музыка у соседей, наконец, смолкла, собака успокоилась или убежала плакать в другой двор, но ночь так и не сдвинулась с мертвой точки, продолжала длиться и длиться. Полина потрогала стрелки на будильнике – полчетвертого. До встречи осталось восемь с половиной часов.

Она попросит у Виктора прощения, с этого и начнет разговор. И он, конечно, ее простит, потому что Виктор – самый лучший человек на свете, потому что…

Только такая эгоистка, как она, могла столько лет не замечать, что Виктор любит ее. Но теперь она все исправит, попросит прощения, объяснит… И все будет у них хорошо, они никогда больше не расстанутся ни на день, и, если Виктору опять придется куда-нибудь уехать по делам, Полина поедет с ним, не выпустит его руки, отведет от него любые несчастья.

Ночь застыла, замерла, все звуки окончательно смолкли. Так бывает только зимой, когда все засыпано снегом. Полине вдруг вспомнилась первая прогулка после ее болезни. Это было перед Новым годом. Тогда она уже несколько месяцев не выходила из дому и даже представить себе не могла, что когда-нибудь сможет выйти. Виктор в тот вечер засиделся у нее допоздна, уже наступила ночь, а он все не уходил и не уходил. И вдруг неожиданно, но таким тоном, будто говорит о самой обычной вещи, предложил:

– Давай погуляем?

В первый момент Полина на него даже обиделась: как он смел предложить ей то, что для нее навсегда закрыто, неужели он не понимает, что прогулка эта просто невозможна? Но потом согласилась, и все оказалось возможным. Виктор бережно вел ее под руку и ненавязчиво объяснял маршрут. Как мог только он, самый деликатный из всех людей, которых Полина знала. А она к нему всегда так потребительски относилась. Эгоистка, бесчувственная дрянь! К чужим людям, к бездомной собаке, к выброшенному на улицу котенку у нее было больше жалости, сочувствия, чем к самому близкому ей человеку! Поскорей бы уж он приехал, Полина ему объяснит, что никогда, никогда больше не станет так себя вести, что любит его и всегда любила. И не тем ужасным, холодно-отстраненным тоном, каким сказала ему об этом по телефону.

Полина опять потрогала стрелки часов – пятнадцать минут пятого. До встречи осталось чуть меньше восьми часов. Эта ночь – настоящее чистилище, куда попала ее грешная душа за все несправедливые поступки, которые она совершала по отношению к Виктору.

Да если бы не Виктор, она бы, может, и не жила сейчас вовсе. Почему она никогда ему об этом не говорила? Скажет, завтра… Нет, уже сегодня, скажет. Только бы поскорей кончилась ночь.

Взять, что ли, плеер, послушать аудиокнигу, все равно уснуть не получится? Может, хоть книга отвлечет от назойливых мыслей? Полина протянула руку к тумбочке возле кровати, где лежал плеер, но тут же ее отдернула – опять вспомнился тот страшный момент, когда она увидела Виктора. И свой ужас, и ощущение, что все кончилось. Именно тогда она поняла, что без Виктора жить не сможет. Невозможно и незачем. Странно, почему она не понимала этого раньше? Или просто не хотела понимать, отгородившись дружескими отношениями, как неприступной стеной? Или настолько боялась, что может однажды его потерять, предчувствуя неизбежность этой потери, что умышленно создала искусственные дружеские отношения? Или во всем виновата ее болезнь? Она не хотела быть для него обузой? Нет, болезнь ни при чем. Такие отношения между ними возникли задолго до ее слепоты. Такие отношения были между ними всегда. И виновата в этом только Полина.

Ни о какой дружбе с самой первой их встречи и речи не шло, неужели ей было не понятно? Ведь еще тогда, в лифте, повисшем где-то в поднебесье, Виктор ей очень понравился. Не как друг, как мужчина. И она ему тоже понравилась, как женщина, не заметить этого Полина не могла. И заметила, конечно, заметила. Почему же тогда…

Пять. Всего только пять часов. Эта ночь никогда не кончится!

Почему же тогда она столько лет его мучила? Наверное, даже такой терпеливый человек, как Виктор, не мог временами ее не ненавидеть. Сколько раз она высказывала ему идиотскую мысль, что они стали уже почти родственниками, сколько раз называла его братом? Как, должно быть, невыносимо ему было это слышать. Нет, наверное, все-таки он не сможет ее простить.

Ну, и ладно, и пусть не прощает, с притворной обидой подумала Полина, совершенно уверенная, что это невозможно: Виктор не может ее не простить. Эта мысль ее успокоила, и, расслабленно улыбнувшись, она наконец уснула.

Проснулась Полина ровно в восемь, за несколько секунд до звонка будильника. Ударила по кнопке рукой, чтобы не трезвонил напрасно, и отправилась принимать душ. Настроение было прекрасным, ночные сомнения остались в ночи, теперь она чувствовала только радость от предстоящей встречи, до которой осталось всего ничего. А дел было много. Полина решила приготовить в честь приезда Виктора совершенно необыкновенный праздничный обед. Еще вчера вечером, как только он позвонил и сказал, что завтра вылетает, она закупила массу продуктов – в основном мясо и рыбу разных видов – и бутылку французского шардоне. Наскоро позавтракав, Полина приступила к великим приготовлениям.

Кулинарные старания заполнили почти все время, оставшееся до встречи. В половине двенадцатого Полина вдруг спохватилась, что не одета, не причесана, насквозь пропахла кухней. Бросилась в ванную, снова приняла душ. Схватила со стула приготовленное с вечера платье, которое когда-то выбрал для нее Виктор, и тут… И тут поняла, что боится и не хочет этой встречи. Кроме неловкости и обоюдных обид ничего из их новых отношений не выйдет. Не может выйти. И не должно.

Ей вспомнилась Иришка – точно так же она в самую последнюю минуту, ожидая Виктора в аэропорту, испугалась встречи. И вспомнилось, что никакой Иришки не было, она ее выдумала, и от этого стало еще неуютней. А Виктор уже едет, с каждой минутой приближается к дому, и ничего отменить нельзя…

Звонок в дверь застал Полину врасплох, хоть и ждала его, хоть и понимала, что он может раздаться в любой момент. Она вдруг обнаружила, что стоит посреди комнаты, полуголой. Судорожно стала натягивать платье, запуталась в бретельках, подол перекрутился. Ну и пусть, ну и ладно, чем хуже, тем лучше, все равно ничего уже не поправишь, через несколько минут ее жизнь разлетится вдребезги…

Аромат незнакомых цветов ворвался в квартиру, как только Полина открыла дверь. В руку ткнулся букет.

– Мне показалось, что хризантемы тебе не понравились, – сказал Виктор вместо приветствия, – вот, решил купить гортензии.

– Спасибо, – пролепетала Полина, вспоминая, как выглядят гортензии, и никак не могла вспомнить. – Проходи.

Она чувствовала, что Виктор на нее не смотрит, испытывая такую же неловкость, как и она. Ну разве раньше они испытывали такую неловкость? Их жизнь, спокойная и понятная, рассыпается на глазах. Сегодняшний день станет последним. Вот съедят они этот кошмарный праздничный обед и разойдутся в разные стороны.

Полина поставила цветы в вазу, попросила Виктора выдвинуть на середину комнаты стол, постелила приготовленную заранее скатерть. Пока они носили блюда из кухни, еще вымучивали из себя какие-то фразы, а когда сели за стол, повисло невыносимо тягостное молчание, которое, казалось, ничем не разбить. Но ведь раньше они о чем-то разговаривали, находили темы. О чем? О чем же они обычно разговаривали?

– Ну, рассказывай, как съездил, – сказала Полина. Она уже знала все последние новости, Виктор держал ее в курсе событий, но нужно ведь было как-то начать разговор.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – выдал Виктор банальность, но таким глубокомысленным тоном, будто изрек нечто философически тонкое. – С полицией Светлого удалось, наконец, закончить. И вполне удачно. К нам никаких претензий. Игорь Соловьев вообще остался в стороне, никто о нем ничего не знает. Я подумал, незачем этого бедолагу в такое дело ввязывать, он ведь ни в чем не виноват, да и не помнил ничего из своих приключений. Представляешь, он даже Ингу вспомнить не мог. Когда я предложил Игорю ее в больнице навестить, он на меня посмотрел таким пустым взглядом, ну совсем как тогда, в подвале, когда Соломонов застрелился.

– Кстати, как Инга?

– Получше. Врачи говорят, прогноз вполне благоприятный. Удивительно и, знаешь, немного обидно – не знаю почему, – что Игорь совсем о ней ничего не помнит. Мартиросян умер, и все начисто стерлось из его памяти. А ведь Соловьев явно шел, чтобы убить Альберта. Я потом только понял. Хорошо, что не успел, и за него это сделал Соломонов.

– Господи! О чем ты говоришь?! – возмутилась Полина. – В любом случае, плохо, что погиб еще и Альберт. Не знаю, как Инга все это переживет.

– Да ты не понимаешь! Мартиросяна было уже не спасти, так или иначе, он бы все равно умер. Или погиб бы Игорь, вновь повторил попытку самоубийства и довел ее до конца. Не знаю… Но если бы ты оказалась на моем месте, видела Соловьева там, в подвале, так бы не говорила. Он был как брошенный маленький ребенок, такой доверчивый, такой растерявшийся, такой послушный. Я попросил его подождать – он так и стоял, прислонившись к стене, ждал. Выстрел напугал его почти до обморока, но даже с места не сдвинулся, пока я к нему опять не подошел. Ну, разве Игорь виноват, что Мартиросян со своими идеями и воспоминаниями подключился к нему? Он не мог понять, почему и как оказался в подвале этой больницы. Слово «больница» его испугало. Потом он признался, что вообще до паники боится больниц, после того как попал в реанимацию с жутким сотрясением мозга, его избили какие-то отморозки на улице. Ты оказалась права, Соловьев тоже пережил клиническую смерть.

– Иначе и быть не могло.

– Ну, да. Не знаю, с точки зрения закона, может, я и не прав, но с человеческой точки зрения, иначе и поступить не мог. Я сначала отправил Игоря на такси домой и только тогда вызвал полицию. И ничего о нем не сказал. А потом позвонил Павлу, бармену из гостиничного бара в Синих Горах, объяснил ситуацию и попросил и его тоже ничего о Соловьеве не рассказывать. И он, кстати, со мной согласился, поддержал, в отличие от…

– Да я тоже согласна, тоже поддерживаю! – заверила Полина. – Мне самой Игоря Соловьева жалко, и понимаю, что он только жертва, но просто… видишь ли, мне и Альберта очень жалко, хоть вначале я к нему отнеслась несколько враждебно. А может быть, именно поэтому и жалко.

Виктор хотел что-то возразить, но Полина, почувствовав, что их спор может привести к ссоре, поскорее перевела разговор.

– А что с мэром Великсаром?

– С ним все хорошо, пришел в себя, поправляется, – довольно равнодушно сказал Виктор. В его тоне звучало: да что с ним может сделаться? К представителям власти он не испытывал особой симпатии.

– Интересно, – задумчиво проговорила Полина, – его выводили из комы мартиросяновским снадобьем?

– Не знаю, наверное.

– В таком случае, есть еще одна жертва, о которой, возможно, мы никогда не узнаем.

– Кого ты имеешь в виду? – насторожился Виктор.

– Медиума Великсара.

– О, Господи, точно! – расстроился он – Как я об этом не подумал? Хорошо еще, что эта жертва последняя. С открытием Мартиросяна покончено навсегда. Сам он мертв, Соловьев ничего не помнит, из его компьютера исчезли все наработки, наверное, перед тем, как пойти в больницу, он все уничтожил, флешка, которую взяла с собой Инга, утеряна при авиакатастрофе вместе со всеми ее вещами.

Виктор немного помолчал, а потом сказал совсем другим тоном:

– Все закончилось, и это здорово. Предлагаю по этому поводу первый тост.

Виктор налил в бокалы вина, они чокнулись и выпили. Неловкость, возникшая вначале, потихоньку проходила. Потом они снова выпили, уже за встречу. А потом Полина, радуясь, что все как прежде, поднялась из-за стола, чтобы принести из кухни новый кулинарный изыск. И тут Виктор вдруг расхохотался.

– Полинка! – Он все хохотал и никак не мог остановиться. – Полинка!.. – давясь от смеха, снова начал он, но не смог продолжить, зашелся в новом приступе смеха. Не понимая, в чем дело, но заразившись его безудержным весельем, Полина тоже засмеялась. – У тебя платье… платье… надето задом наперед, – наконец смог пробормотать сквозь смех Виктор. – Как я раньше этого не заметил?

– А я чувствую, на груди морщинится! – тоже сквозь хохот проговорила Полина.

– Морщинится! – подхватил Виктор, умирая от хохота. – Ужасно морщинится!

И так же внезапно, как начал смеяться, он вдруг замолчал. Подошел к Полине, обнял ее и сказал серьезно:

– Я тебя очень люблю, Поленька, и хочу, чтобы мы поженились.