Она проснулась мгновенно, ей показалось, будто мать трясет ее за плечо и громко шепчет: «Аня, вставай! Пора в школу!.. Вон уже Петька-мусорщик приехал!» Ей даже послышался грохот железного контейнера во дворе. Водителем мусорной машины был Петька.

В ту же секунду она осознала, что до того двора детства — тысячи километров, до голоса матери, зовущего в школу, — одиннадцать прошедших лет.

Она сразу поняла: не голос матери, а острое чувство надвигающейся опасности было причиной ее пробуждения, безошибочное чувство, которое всегда возникало за несколько минут до прихода беды.

Она быстро поднялась с постели и прислушалась. За широким, во всю стену окном, не прикрытым шторами, гулко ревел Тихий океан. Волны ритмично разбивались о скалы, и она подумала, что сегодня, как и предсказывали синоптики, будет небольшой шторм.

Лунный свет проникал в спальню, высвечивая громадную белую кровать, отражался от зеркального потолка, и в этом голубоватом свете ярко сияли фарфоровые зрачки на лице бронзового негра. Он стоял в углу с двумя канделябрами в руках, и белки его глаз, казалось, вылезали из орбит от страха. Опасность существовала — даже бронзовый истукан ее чувствовал.

Она уже отчетливо ощущала ее: что-то непонятное происходило на всех трех этажах виллы. И на участке перед виллой, огороженном мощным забором и снабженном системой телеохраны.

Автоматическим движением, отработанным за последние годы, она выдвинула ящичек трельяжа и вытащила никелированный пистолет «кольт-автомат». Никакой нужды в нем пока не было, но тяжесть оружия в руке успокаивала. Она не снимала пистолет с предохранителя, потому что в последний момент мелькнула мысль: «Стареешь, дура, вот и мнится всякая чушь по ночам!» Но она привыкла доверять своему страху — внутренняя система самозащиты срабатывала всегда безотказно и выручала ее всю жизнь.

Прикрывшись занавеской, она поглядела с третьего этажа, где находилась ее спальня, вниз. Ветер с океана слегка раскачивал кроны пальм, в лунном свете поблескивала подернутая рябью водная гладь бассейна. Штормовые вихри уже повалили два пестрых солнцезащитных зонтика у его кромки. Но — и все. В остальном было тихо, спокойно и безопасно, если не считать немного грозного рокота океана. Но буря была несерьезной — океан лишь ворчал, напоминая о себе.

Она отвернулась от окна, быстро пересекла спальню, нажала на кнопку у дверей и отодвинула декоративную ширму, второй кнопкой включила все экраны на пульте наружного наблюдения. Появилось знакомое изображение всех строений, окружающих виллу: парадный въезд, бассейн, гараж на пять машин, недостроенная конюшня… За конюшней что-то шевельнулось. Она продолжила наблюдение: кто-то, пригнувшись, перемахнул через недостроенную стену, прижался к земле и пополз к кустам. Дальнейший путь его нетрудно было предугадать — вдоль кустов к задним, рабочим дверям и на кухню.

«Не охрана, а дерьмо! — разозлилась она. — За что я им плачу такие башли? Ну, чернозадые, сейчас вы у меня получите!»

Она быстро накинула кимоно, сунула в широкий рукав пистолет и вышла из спальни.

Открытым маленьким лифтом она не стала пользоваться и спустилась до первого этажа по широкой слегка изогнутой лестнице.

Прошла по тускло освещенному коридору и толкнула черные стальные двери.

В глубоком кресле спиной к ней сидел широкоплечий негр и неподвижно смотрел на блок телеэкранов, таких же, как в ее спальне, но количеством побольше и размером покрупнее. На них была представлена полная панорама окрестностей едва ли не до прибрежной полосы.

— Спокойно, миссис Саймон, — сказал негр, не поворачиваясь. — Я слежу за ним уже четырнадцать минут.

Она подошла к пульту и села в кресло рядом с охранником. Тот невозмутимо заметил:

— Видимо, спортсмен. Перепрыгнул через ограду с восточной стороны, пользуясь шестом. Хорошо прыгнул, сигнализация не сработала. Завтра мы ее поправим.

— В следующий раз будут прыгать с вертолета.

— Это предусмотрено, — ответил негр.

На боковом экране была четко видна фигура неизвестного. Он уже прополз вдоль кустов и теперь стоял на коленях за большой клумбой, осматривая тыльную стену виллы, словно выбирал подходящее для вторжения место.

— Не профессионал, — сказал начальник охраны. — Даже плана не имеет.

На экране мелькнули скуластое лицо, покатые плечи, джинсы. На ногах — грубые армейские ботинки, через плечо — сумка на ремне. Оружия видно не было, если не считать короткого стального ломика в его руках.

— Пистолета нет, — отметил охранник. — Только дубинка.

— Фомка, — поправила она, но негр скорее всего не понял ее.

— Можно выпустить собак, — предложил охранник и потянулся к кнопке сторожевого пульта.

— Не надо, — сказала она. — Покусают еще, порвут. Сможете схватить его?

— Конечно, миссис Саймон, — с легкой обидой ответил начальник охраны, встал с кресла, шагнул к боковым дверям, приоткрыл их и окликнул:

— Джордж, есть небольшая работа.

Тонкий жилистый мулат тут же вскочил с койки, подхватил помповое ружье, стоявшее в изголовье, и оказался на ногах — ловкий, жестокий, готовый на все. Он быстро подошел к экранам и всмотрелся.

Неизвестный встал с колен и двинулся к кухонным дверям.

— Возьмите его, — сказала Анна Саймон. — Полицию пока не вызывать.

Последнее распоряжение не понравилось начальнику охраны, но он лишь кивнул.

— И без нужды не бейте, — уже в спину охранникам добавила она.

— Это наша работа, — буркнул начальник охраны.

Они вышли. Она увидела на столе кувшинчик с кофе, нашла чистую чашку, наполнила ее и снова повернулась к экранам.

Неизвестный уже копался у дверей кухни — возился с замком. Пользовался то ли отмычками, то ли каким-то своим допотопным инструментом. Продолжалось это недолго. По диагонали экрана что-то мелькнуло, и злоумышленник рухнул на колени, а через секунду остроносый ковбойский сапог Джорджа прижал его шею к земле.

Его втолкнули в кабинет. Он еще не понимал случившегося и озирался по сторонам, ошалело скаля зубы. Парень лет двадцати пяти, в джинсах, пестрой рубашке, русоволосый, с коротким носом и пухлыми, сухими губами.

Охранники уже стянули ему руки нейлоновым шнуром, а наплечную сумку Джордж держал наготове.

— Плохо работаешь, — заметила Анна пренебрежительно.

— Как могу, так и работаю! — нахально ответил парень на таком английском, от которого покоробило бы и полуграмотного моряка с небольшим стажем заграничного плавания.

Анна вздрогнула. Акцент, вызывающий вид парня, его грубая пластика — от всего этого повеяло чем-то знакомым. Даже татуировка на правой руке — крест и сердце — вызывала «родные» ассоциации. Она спросила по-русски:

— Вор-домушник, надо понимать? На гоп-стоп хату берешь?

Парень вытаращил глаза, хохотнул, но тут же поперхнулся, затем спросил обрадованно:

— А ты что, из наших, да? Из России?

— А ты откуда? Родился где?

— А в Ногинске, тебе без понятия…

— Ага. Курский вокзал, Мытищи, Электроугли, Электросталь, Ногинск, — перечислила она. — Так?

— Ну… — промычал он растерянно.

— Каким ветром в Калифорнию-то занесло?

— А таким же, как и тебя! — нахально бросил он. — Что я, не вижу, что ли? Сколь губы помадой не мажь, сопли все равно остаются наши, российские!

— Промышляешь по чужим домам? — раздраженно спросила она и краем глаза заметила растерянность охраны, ни слова не понимавшей из беседы хозяйки с застуканным воришкой.

— А хоть бы и так! Жрать-то надо.

— Вид у тебя не очень голодный.

— На бананы хватает. Так здесь соблазнов-то сколько! Ты б меня отпустила, что ли? На кой хрен я тебе сдался? Второй раз не полезу.

— Да уж догадываюсь, олух ты эдакий! Знаешь, по местным законам мы ведь могли тебя убить. И не понесли бы за это никакого наказания.

— Про законы слыхал, — пренебрежительно ответил соотечественник. — Но чтоб убивали, так в Ногинске такое еще чаще случается. Может, ты меня к себе возьмешь? Земляки все-таки.

— Ну, нахал… В каком смысле к себе взять?

— А на работу! Я вон вместе с черными сторожить могу.

— Мне такой сторож не нужен. Негров обижать не хочу. Давно из России?

— Да уж с позапрошлого года. С тысяча девятьсот девяносто третьего. Сперва в Нью-Йорк прибыл — не понравилось. Я сюда, в Лос-Анджелес, в Голливуд хотел.

— Зачем? Актер, что ли? Решил стать кинозвездой?

— Куда мне! У меня тут кореш устроился еще пять лет назад, да сгинул. Не могу найти. Отвалил, видать, куда-то.

— Так что же ты делать собирался?

— А ничего! — беззаботно рассмеялся парень. — Пошарить по твоей хавире хотел. Теперь вот ты меня в тюрьму сдашь.

— Я? В тюрьму? Много чести!

Она встала с кресла и, не отдавая никаких распоряжений охране, вышла из кабинета. Ей была безразлична судьба воришки-соотечественника. Она не страдала повышенной ностальгией, тем более что два года назад на Брайтон-Бич точно такой же земляк вломился к ней в машину и, тыкая в ребра пистолетом, потребовал отдать деньги, часы и все, что понавешено на груди и руках. Тоже дурак, не лучше сегодняшнего: решил, что раз баба, то не отличит детского, игрушечного пистолета от настоящего. Визжал как поросенок, когда дюжий полицейский скрутил ему руки. Судьба домушника ее не волновала — ее сторожа знают свое дело. А вмешайся она со своими указаниями, начальник охраны мог обидеться, мало того — донести на хозяйку в полицию, уличив ее в незаконных действиях.

Честно говоря, вступать без нужды в контакт с полицией она не любила до сих пор. Где-то в глубине души все еще гнездились робость и беспредельный страх перед представителями закона — вбитое родной милицией в кость и в кровь не вытравливается годами.

Она поднялась в спальню и присела у зеркала. Свои длинные каштановые волосы она недавно перекрасила в изысканный пепельный цвет. Оттенок получился почти ненатуральный. Новый период жизни — новый цвет волос. Шатенкой она была в далеком школьном детстве. Блондинкой — когда шлифовала тротуары улицы Горького в Москве, вызывая судорожное возбуждение у кавказских парнишек. Теперь это Тверская… Потом становилась то рыжей, то фиолетовой, то иссиня-черной. А однажды в соответствующем учреждении ее постригли наголо, машинкой, под «ноль». Каким только цветом не отливала ее голова за неполных тридцать лет жизни!..

— Нет, вы только посмотрите на эту шлюху, загляните ей в глаза! Знаете, что увидите?! В ваши глупые головы такое и в бреду не придет! Вы думаете, что в ее глазах мелькнет что-нибудь хорошее? Нет, там только голые мужики, ничего другого нет в глазах моей дочери! И так с самого первого дня, с тех пор как она родилась! Ай, будь проклят тот день, когда я произвела на свет такую шлюху!

Голос у Сары Шломович был пронзительным и хриплым, и когда она, задыхаясь от переполнявших ее чувств, выскакивала во двор, любопытные соседи открывали окна, чтобы послушать ее очередное выступление.

— Вы думаете, это нормальный ребенок? Так я вам скажу лучше любого врача, что у нее бешенство матки! Мне стыдно говорить, но она спала с мужчинами, когда ей было только пятнадцать лет, вот что я вам скажу! И с тех пор она только об этом и думает. Она совсем не желает знать, как хорошо закончить школу, получить хорошее ремесло и подумать о том, как прокормить на старости лет свою маму!

Соседи хихикали, сочувствовали Саре Шломович, но унимать ее никто не собирался, поскольку из прежнего опыта знали: Сара не терпела, когда посторонние лезли в ее частную жизнь. Одно дело, когда она сама вываливала во дворе содержание своего семенного «счастья», будто помойное ведро в помойку выворачивала, но другое, совсем другое дело, если при этом ей кто-то помогал. Да и вообще, в небольшом городке Электросталь, что в часе езды от Москвы, было не принято, чтобы кто-то кому-то помогал жить. Ибо всем известно, что такое милосердие — себе дороже. Кроме того, соседи знали, что Сара заводится мгновенно и по поводу, и без повода, объема двухкомнатной квартиры для ее темперамента не хватает, и потому она выскакивает во двор в теплых домашних тапочках, замызганном халате и во весь голос призывает окружающих осудить тех, кто этого осуждения достоин. Чаще всего в последнее время ее проклятия сыпались на голову дочери.

— Теперь эта распутница получила паспорт, аттестат зрелости, и вы знаете, что она хочет?! Вам в глупую голову не придет, что она хочет! Вы, наверное, думаете, что она хочет выучить какое-нибудь хорошее ремесло, стать портнихой или пойти на завод?! Ха-ха-ха! Черта с два она так хочет! Теперь она хочет иметь полную свободу, и мне, ее маме, старой больной еврейке, ее не удержать!

Сара прибеднялась — она была еще далеко не старой и никаких болезней за ней не числилось. Скорее наоборот — год от года она наливалась могучей плотской силой, энергией и уверенностью и к сорока годам подошла в расцвете всех своих физических и душевных сил.

Инвалид Сергей Петрович, который по обыкновению в весенне-летний сезон целыми днями сидел на лавочке во дворе в надежде, что кто-нибудь пошлет его за выпивкой (с чего он имел свой комиссионный сбор, иногда заменяемый глотком горячительного напитка), попытался было урезонить соседку:

— Хватит тебе орать, Сара. Что ты позоришь молодую девку не по делу?

Но его вмешательство было неосторожным шагом, он с жестокого похмелья несколько подзабыл об этом.

Сара тут же развернулась, сверкнула на инвалида огненными очами и переключилась на его убогую персону:

— А что вы такое мне сказали? Что вы сказали, урод одноногий?! Разве я вас спрашиваю лезть в нашу несчастную семейную жизнь своими немытыми руками? Разве я жду совет из вашей глупой головы? Кто вы такой? Вы забыли, что ваш несчастный папа умер в блевотине, когда напился больше, чем ему разрешали врачи?! Пусть у вас кишки вылезут после таких ваших слов!

— Плохо, что Васька сегодня на работе, — пробурчал инвалид, горько пожалевший о своем выступлении. — Хоть он бы тебе рот заткнул, чтоб людей с утра не заводила.

— Ага! Вы слышите, он вспомнил про моего Ваську! Васька, который работает днем и ночью, зарабатывает свои жалкие копейки и на них же еще напаивает водкой весь этот двор! Вы думаете, что этот урод хорошо вспомнил про моего Ваську?! Вы очень ошибаетесь! Он вспомнил его потому, что ему никто не поднесет опохмелиться хороший стакан водки, а от вонючего портвейна, которого он имел выпить целую бутылку, у него уже отваливается последняя нога! А мой Васька настоящий мужчина!

— Настоящий, настоящий. — Инвалид окончательно сдавал свои позиции.

— Конечно! Но вы мне скажите, как от настоящего мужчины Васьки и такой женщины, как я, могла получиться такая бешеная потаскуха?! Я думаю, что эта уродка взяла от великого русского народа и еще более великого еврейского народа все самое худшее! Сам сатана вмешался нам на горе! Но это не значит, что вы, одноногий пьяница, имеете право на меня орать и марать грязью нашу семью!

— Да кто вас марает! — в отчаянии огрызнулся инвалид. — Сама завелась! А на приличных людей, которые сидят спокойно, не наезжай! Твоя это дочь, ты с ней свои проблемы и расхлебывай! Мои дети от меня давно откололись и не беспокоят, а я на самопитание перешел и никому не мешаю. Хотя дети мне помогают.

Следует отметить, что эти крики особого любопытства у жильцов дома не вызывали, к ним привыкли, по опыту знали, что Сара со временем сама утихомирится, а потому никто не лез с советами или собственным мнением.

— Нет, вы послушайте этого идиота! — не унималась Сара. — Ему помогают хулиганы, которых он называет своими детьми, хотя надо еще спросить у их мамы, от кого у нее эти бандиты! Ха-ха-ха! В день победы над проклятыми фашистами они приносят бутылку дешевой водки без закуски, и это он считает помощью! Дети помогают ему быстрей подохнуть, и это правильно, побыстрей бы подохли все пьяницы в нашем паршивом городе, чтобы был чистый воздух!

Крики Сары и ее проклятия по адресу родной дочери, при всей своей библейской силе, достигали цели лишь наполовину. Стоя у открытого окна на втором этаже квартиры, Аня слышала каждое слово, но на материнскую анафему не обращала ровно никакого внимания. Ужасная ругань достигала только слуха и не будоражила ни ее сознания, ни чувств. Сколько помнила себя Аня, столько и орала мамаша. То на соседей, то на тихого отца. Аня уже настолько привыкла к материнским воплям, что, когда они прекращались, ей как будто чего-то не хватало.

Отца своего, заслуженного сталевара СССР Василия Ивановича Плотникова, Аня искренне любила, а может быть, больше жалела, потому что жить с такой женой было адом кромешным. Аня не понимала, как он год за годом молчаливо сносил эту жизнь, ни разу не урезонив буйную супругу даже словом. Инвалид Петрович с похмелья что-то перепутал, посетовав на то, что Вася на работе и не может дать укорот своей жене. Он забыл, что Вася никогда даже и не пытался ее унять.

От отца Ане достались глаза — голубые и прозрачные, а также фамилия и отчество: Плотникова Анна Васильевна. Но никаким Аниным воспитанием тот тихий работяга не занимался, так как давным-давно махнул рукой на буйство своей супруги.

Аня внимательно разглядывала себя в зеркале и чем больше всматривалась в свое отражение, тем больше утверждалась в мысли, что от обеих кровей, перемешавшихся в ее венах и артериях, она взяла не худшее, как утверждала мать, а лучшее.

А матушка во дворе все еще не сбавляла напора, хотя и вернулась к уже отработанной теме.

— Я вам еще раз скажу: дети от русского и еврейки — это исчадие ада! Такое не приснится даже дьяволу в страшном сне, получается полное дерьмо! — продолжала надрываться Сара, а Аня сняла с комода зеркало и повесила его на стенку под другое зеркало, поменьше, так что в целом оба зеркала отражали ее фигуру в полный рост.

Она неторопливо разделась догола, влезла в туфли на высоком каблуке и взглянула на свое отражение. При этом в голове ее текли плавные, ленивые, как всегда, ничем не встревоженные мысли. Порой этот мыслительный поток и вовсе обрывался, и в сознании образовывалось пустое пространство. Но внизу живота поднималась теплая волна томного возбуждения, словно все мысли проваливались туда, в щель между ног. Потом волна спадала, и в мозгу начинал клокотать поток обрывочных суждений.

И что разоралась, старая еврейка?.. Орет, как недотраханная ослица. Это и есть еврейская кровь. Потому что есть жиды, а есть евреи. Евреи — древний, прекрасный и удивительно талантливый народ. Избранный Богом. А Карл Маркс — жид. Гитлер и Сталин — тоже жиды. Инвалид Петрович, который вечно торчит во дворе и норовит хлопнуть по заднице, если идешь мимо, — конечно же, настоящий жид… Отец был русским… На заводе варил сталь. Всю жизнь. Зарабатывал, правда, неплохо, но жене-еврейке никогда его заработков не хватало.

Она смотрела на себя в зеркало, и это каждодневное углубленное занятие заставило ее настолько сосредоточиться, что крики мамаши за окном стали казаться приглушенными, будто доносились из-под подушки.

…Да, удачно перекрасилась в блондинку. Темная кожа лица, ярко-голубые глаза и золотые волосы — убойное сочетание… А вот грудь все-таки тяжеловата. Грудь взрослой телки. Для шестнадцати с небольшим лет полновата грудь. Интересно, если каждую сиську на весах взвесить, сколько потянет?.. Носик русский, чуть вздернутый… А лицо узкое, тонкое, еврейское… Разрез глаз тоже восточный, дремучий, таинственный…

Она достала из буфета швейный сантиметр и в который раз измерила свои представительские параметры, словно собиралась посылать эти данные вместе с фотографией в какой-нибудь журнал или на конкурс красоты. Как и прежде: 105, 66, 105 сантиметров по груди, талии и бедрам. При среднем росте показатели почти призовые. В манекенщицы, понятно, не возьмут, там рост нужен под 180, но такие дылды не очень-то ценятся. Мужчины-коротышки чувствуют себя угнетенными при таких баскетбольных великаншах.

Голос матери за окном, достигнув крещендо, начал давать сбои, перешел на сипение и повизгивание.

— И вы сейчас думаете, что она лежит на софе и плачет в подушку от своей подлой жизни?! Я вам скажу, что вы очень ошибаетесь! Я вам скажу, что сейчас она стоит перед зеркалом и рассматривает свою голую задницу! Вот что она делает!

Эти слова Аня услышала, когда скалилась в зеркало, рассматривая свои ровные белые зубы, и никакого изъяна в них не находила.

…Орет и орет, но уже устала, ухайдокалась… О себе бы подумала! Всего-то тридцать семь лет бабе! Ожирела, конечно, но есть любители и на такой соблазн. Каждую неделю ездит в Москву, якобы в синагогу, теперь это так называется. Просто любовник у нее около синагоги живет. Вот она и трахается вместо молитвы. А в мужике этом килограммов сто веса. Интересно, в какой позе утешаются два таких пузатых носорога? Могли бы аэробикой заняться, в сауну сходить, на теннисный корт. До пятидесяти лет женщина должна выглядеть хоть куда. А потом еще пару годков, и жить уже незачем… В пятьдесят с небольшим Анна Васильевна Плотникова умрет… Имя хорошее — Анна Васильевна. С таким именем в России жить можно… А если судьба ненароком забросит, скажем, в Израиль, то там можно метрику показать, где значится мама: Сара Моисеевна Шломович. Опять же получится «своя». Неплохо, но в Израиле делать нечего.

Мысли провалились, в мозгу — пустота, а когда окружающая действительность вновь стала зримой, настроение осталось прежним — без раздражения, но и без радости. Словно под вопли матери рассуждал кто-то другой, а не она, Аня Плотникова.

…Все-таки школьные подонки — директор с завучем зарезали ей золотую медаль. Не нашли подходящей причины, чтоб не давать медали «аморальной разложенке», так влепили по четверке за физику и математику… Паскуды, конечно, да теперь наплевать. Прощай, школа! И кому эта медаль нужна? На шею ее, что ли, повесишь? Один черт! Все равно ни в какой институт она, Аня, поступать не собирается… А мамаша все орет. Придет сейчас домой и начнет прощения просить, ноги целовать, плакать на весь дом и подарки подсовывать… Как все надоело! Уйти, что ли, насовсем? Паспорт на руках, аттестат получен, что там еще нужно для вольной жизни? Шубы не надо, июнь — месяц теплый.

Она отвернулась от зеркала, так и не приняв решения, уйти сейчас из родного дома или терпеть и дальше всю эту волынку.

Она неторопливо оделась, натянула короткое тугое платье, прихватила легкую ветровку, взяла сумочку, в которую положила паспорт, пару свежих трусиков, помаду и французский дезодорант и, не строя никаких особых планов, закрыла за собой двери.

И только выйдя во двор, Аня вдруг поняла, что скорее всего не вернется домой. Ни сегодня, ни завтра.

— Ты куда это нафрантилась, задрыга?! — закричала Сара, увидев дочь.

Аня отвернулась и неторопливо двинулась к арке.

Инвалид Петрович громко икнул ей вслед и зачмокал губами, словно увидел непочатую бутылку портвейна.

— Ты куда потащилась, я тебя спрашиваю? — закричала Сара, устремляясь за дочерью.

— Туда, — на ходу бросила Аня, даже не оглянувшись.

— Нет, вы посмотрите! Она не желает со мной разговаривать! Вы посмотрите на это платье! В таком платье ходят в баню! И даже лифчик не надела, корова! Не смей сегодня возвращаться домой! Если думаешь, что я открою, ты очень ошибаешься!

Сразу за аркой ворот находилась автобусная остановка. Аня вскочила в автобус, благо он уже собирался трогаться с места.

— Стой! — закричала Сара и ринулась за автобусом, теряя тапочки. — Стой, шофер! Куда ты ее повез? Ты не имеешь права!

Но автобус резко свернул на перекрестке в сторону, и фигура мамаши исчезла за углом.

Через день, в пятницу, две страшные новости взбудоражили трудовую общественность города Электросталь. Первая ничего ужасного из себя не представляла — неподалеку от Соловьиного озера обнаружили труп убитого солдата. По достоверной информации, он был застрелен, обезображен ножевыми ранениями и у него был отрезан половой орган. И все из-за автомата, который был похищен у покойного дезертира неизвестными убийцами. Вторая новость была более волнительной и веселой. На том же Соловьином озере водитель похоронного автобуса изнасиловал Галю Богданову, дочь парторга строительного комбината. Оба события в одно не увязывались, и даже самые лютые сплетники параллелей между ними не проводили. По их мнению, солдата убили проезжие цыгане, а Богданову поимели по причине всеобщего разложения нравов и морали, в чем она сама совершенно не виновата, поскольку доверилась своим друзьям-одноклассникам, а они, не питая к ней любви за активную комсомольскую работу, подставили девочку под половой член насильника, который во время своего преступного акта победно кричал, не прерывая своих занятий: «Люблю комсомолок!» И дело это, по словам сознательных людей, совершенно очевидно получало политическую окраску.

Лешку замели с ходу. Утром он еще спал в своем автобусе и при задержании сопротивлялся, дрался как лев, разбил ухо старшине Колюжному, что не прибавило ему шансов на снисхождение. Прослышали также, что дело ведет специально прибывший из Москвы следователь по сверхважным делам Соболь. Не Соболев, а именно Соболь, который хоть и молод, но якобы зарекомендовал себя в высшей степени качественно при раскрытии преступлений, связанных с незаконной всегосударственной и масштабной торговлей океанской рыбой.

Начиная с пятницы всех участников веселых посиделок на берегу Соловьиного озера стали таскать в милицию для дачи показаний — кого по повестке, кого по телефонному звонку, а за Аней (самой последней) приехали на машине аж в четверг следующей недели, когда она уже знала, что всех расспрашивают про изнасилование Богдановой, никого не арестовывают и лучше всего говорить, что ничего не видела, не слышала. Такую позицию заняли все участники веселой гулянки. И по этой схеме получалось, что примерные мальчики и девочки выехали на природу отмстить окончание школы, наловили рыбки, попили лимонаду, а затесавшийся в компанию водитель Лешка Иванов подпоил Богданову водкой, неприметно для всех отволок ее в кусты, где и совершил свое черное дело.

Кабинет, куда доставили Аню, был не страшным, даже скучным, маленьким и прокуренным, хуже туалета на вокзале. У стола сидел молодой парень в джинсовом костюме, клетчатой рубашке и ярком галстуке. Прическа у него была словно из парикмахерской, лицо тонкое, симпатичное, при маленьких аккуратных усиках. Он весело глянул на Аню, махнул рукой милиционеру, выпроваживая его из кабинета, и сказал по-простецки:

— Следователь Соболь, Игорь Васильевич. Падай на стул, и поговорим!

Аня так и сделала — «упала» на скрипнувший стул.

Следователь засмеялся и сказал напористо:

— Ну, ты, конечно, тоже ни хрена не видела, ни хрена не слышала? Балдела под музыку, танцевала вальсы и, как там все произошло у Богдановой и Алексея Иванова, понятия не имеешь?

— Если вы знаете все лучше меня, зачем вызывали? — спросила Аня.

— Так ты что-нибудь видела? — с надеждой встрепенулся Соболь.

— Все видели.

— Это интересно! Очень даже интересно! Наконец-то хоть один живой человек! — Он тут же раскрыл папку, достал чистый лист бумаги и со сверхъестественной скоростью принялся что-то писать роскошной шариковой авторучкой.

— Так-так, — талдычил он. — Рассказывай, рассказывай, не стесняйся.

— А что рассказывать? — спросила Аня и поглядела в окно. На окне была установлена решетка, обычная веерная решетка, какими защищают первые этажи в городе. За решеткой на подоконнике гукал жирный голубь — вот-вот взмахнет крылышками и улетит.

— Рассказывай, как дело было.

Ни страха, ни волнения Аня не испытывала. Панибратский Соболь ей даже понравился: под тридцать лет, ладный деловой парень, явно не дурак, но беда в том, что ее-то, Аню, он держит сейчас за дуру. Хорошо, сейчас получит.

— Дело было так, — медленно начала Аня. — Решили мы с мамой сделать еврейскую фаршированную рыбу фиш. Папа ее очень любит. Пошла я на рынок и купила щуку. Ну, выпотрошили мы ее, все косточки убрали и начали фаршировать…

— Про что ты рассказываешь? — вытаращил светлые глаза Соболь.

— Про то, как дело было.

— Какое дело?

— Готовили папе рыбу фиш.

— На кой хрен мне твоя еврейская рыба!

— А про что вы спрашиваете?

— Как про что? Про то, как Богданову Галину употребили! Ты тут дурочку не ломай! Ведь официальные показания даешь. И может так обернуться, что ты из свидетелей станешь соучастником.

— Во здорово! — равнодушно ответила Аня. — Это как же соучастником? Что, я за ноги Корову держала?

— За ноги не за ноги, а если, к примеру, ты ее подпаивала в сговоре с Алексеем Ивановым, то ситуация меняется. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ну так рассказывай, как было дело.

Аня помолчала, потом уныло заговорила:

— Рыбу мы нафаршировали, поставили в духовку, но главное, к ней положен соус. И вот тут…

— Плотникова, — тихо и строго оборвал Соболь. — Извини. Я тебя неправильно вычислил. Информацию о тебе получил недостоверную, извини… Начнем сначала, — он перевел дух и уперся взглядом ей в глаза. — Гражданка Плотникова, Анна Васильевна. Вы приглашены для дачи показаний по делу об изнасиловании гражданки Богдановой Галины. Вы обязаны говорить правду, в противном случае понесете наказание по соответствующей статье Уголовного кодекса. Я прошу вас ответить, что происходило на берегу Соловьиного озера?

— Обычная пьянка, — не раздумывая, ответила Аня.

— Водку пили?

— И портвейн «Кавказ».

— Кто купил алкоголь?

— Скинулись.

— Кто закупал и привез?

— Не помню. Все вместе.

— Алексей Иванов покупал?

— Нет. У него потом нашлась бутылка «сухаря»… «Цинандали».

— Иванов водки не покупал? — чуть удивился Соболь.

— Нет. Он предоставлял свою машину.

— Так. Выпили. Богданову кто-нибудь заставлял пить?

— Сама хлестала.

— Как сама?!

— Так. Дорвалась на свободе.

— На какой свободе, Плотникова?!

— Одна жизнь после школы кончилась, другая наступила.

— Понятно. Много она выпила?

— Как все.

Боже ты мой! Сколько раз в дальнейшей жизни Аня давала показания всяким следователям, дознавателям, оперативникам, милиционерам и полицейским, но этот первый в своей жизни допрос помнила слово в слово.

— Как развивались события дальше?

— Обычно. Разбрелись по парам. Кто хотел. Кто в палатку, кто в лес.

— Богданова — с Ивановым?

— Да.

Соболь вдруг примолк, чуть улыбнулся и спросил:

— А вы с кем?

— Это мое дело, — помолчав, лениво ответила Аня.

— Конечно, — кивнул он. — Значит, вы видели, как Богданова и Иванов удалились в кусты?

— Как удалялись, не видела. Потом видела.

— Что?

— Корова стояла на четвереньках, а Лешка сверху.

— Корова — это Богданова? Не надо так, Плотникова. Она сопротивлялась?

— Ничуть.

— Но кричала при этом, вырывалась?

— Кричала. Как все.

— В каком смысле?

— Да в обычном. Все кричат в первый раз.

— Вы тоже? — весело спросил он.

— Дурак, — не выдержала Аня.

Неожиданно для нее он засмеялся.

— Правильно, дурак. Вопрос чисто формальный, для ясности вашей позиции. У вас самой с Ивановым не было… любви и сопутствующей связи?

— Нет. Я его не защищаю. Говорю то, что было.

— Смело, — не скрывая одобрения, заметил Соболь. — Храбрая вы девушка, Аня Плотникова. В отличие от своих друзей-приятелей.

— Они папашу Коровы боятся. А я на него плевать хотела.

— Мне кажется, вы на всех плевать хотели. Но оставим это. Вы подтверждаете, что, по вашему мнению, половой акт между Богдановой и Ивановым проходил по обоюдному согласию?

— Он ей руки не выкручивал. И не бил.

— Но она была сильно пьяной?

— Как все.

— Значит, в беспомощном состоянии она не была?

— Она у него в плавках копалась. Еще у костра.

— Ну и дела! Выходит, вы видели все от начала до конца?

— Ничего такого от начала до конца я не видела. Что видела, то сказала.

Соболь помолчал, потом доверительно глянул на Аню и с дружеским участием спросил:

— А скажите, Аня, когда Иванов в кустиках уделывал Богданову, он не выкрикивал каких-нибудь политических лозунгов?

— Чего? — впервые изумилась Аня.

— Ну, есть показания, что во время акта он пел какие-то песни. По смыслу, будто он имеет комсомолку, а папа у нее парторг, мама в районке, и потому он дерет через зад всю коммунистическую партию Советского Союза?

— Да ему не до песен было! — радостно объяснила Аня. — В Корове сто пудов, а он тоненький и хиленький! Пока покрепче да поласковей прижал, его небось семь потов прошибло! Песни с лозунгами пел! В таких делах не до песен.

— Да. Пожалуй, вы правы. Не до песен, — сдерживая улыбку, сказал Соболь и вдруг спросил легко, как бы между прочим: — А вы все время были на берегу?

— Да, — разом выпалила Аня, и страх ударил ей в голову, что-то сжалось в груди, она напряглась, понимая, что теперь надо быть особенно внимательной и собранной.

— Сидели у костра, танцевали, пили, пели? — с деланным безразличием перечислял Соболь.

— Да.

— И не отходили никуда?

— Я?

— Вы?

— Сначала рыбу ловили. С Мазуруком.

— А позже?

«Что теперь отвечать?» — мелькнуло в голове Ани. Она уже видела, что Соболь тоже напрягся, лицо его стало жестче и подозрительней. Было ясно: он кое-что знает, кто-то из ребят не только наболтал про любовь Лешки и Коровы под политический аккомпанемент, но и постарался вспомнить, что Ани одно время не было у костра. Скорее всего информация исходила от самой Коровы. Остальным подобного рода пустяки сообщать ни к чему, им бы самим отодвинуться в сторону от политического изнасилования Коровы. Сидела Аня у костра или ушла куда — к оргазму Коровы вопрос отношения не имеет! ЭТО К ДРУГОМУ ДЕЛУ ИМЕЕТ ОТНОШЕНИЕ! И именно на это дело исподволь и неторопливо выходил следователь Соболь, вот ведь в чем беда.

— Когда Витька Мазурук начал заигрывать с Тамаркой, мне стало противно и я ушла в палатку.

— Понятно. Приревновали, как я понимаю?

— Понимайте, как хотите.

— Что делали в палатке?

— Ничего. Курила.

— Плотникова, — медленно сказал он, — эти вопросы немного не по нашему делу, но отвечать все равно придется. Ваши друзья утверждают, что вас с ними не было около часу.

— Они пьяные были. Просто не заметили, что я ушла.

— Гуляли по лесу? — резко спросил он.

— Зачем?

— Да просто так! Если бы гуляли, то могли что-то увидеть.

— Что?

Он примолк, нахмурился и покопался в бумажках на столе. Спросил, не глядя ей в лицо:

— Выстрелов в лесу не слышали?

— Нет. Не слышала.

— И никого в лесу не встретили?

— Я не была в лесу. Я сидела в палатке.

— Никуда из палатки не выходили?

— Нет.

— Понимаете, Плотникова, есть показания, что вы не в палатке сидели… А пошли купаться в озеро. Одна.

— Да при чем тут мои купания и палатка?!

— При том, Плотникова, что в то же время в лесу был убит человек. Пока ваша компашка гуляла. Убит солдат, дезертир. По некоторым данным экспертизы, есть подозрение, что его убила женщина. Экспертиза у нас хорошо работает. Есть и кое-какие следы. Вы когда-нибудь автомат Калашникова в руках держали?

— В кино видала. На военном параде, по телевизору.

Она чувствовала, что лицо ее то ли краснеет, то ли бледнеет, но что-то на нем проявляется, потому что взгляд Соболя с каждой секундой становился все жестче.

— Так вы купались в озере?

— Да, — ответила она, понимая, что кто-то из друзей приметил ее и скрывать своих наблюдений не стал. Да и зачем? — Да, — повторила она. — Захмелела и решила освежиться.

— Вот именно. По хронологии, Плотникова, получается, что, пока все сидели у костра, пока насиловали Богданову… То есть пока Богданова и Иванов занимались любовью, вы отходили от общей компании. Отходили неизвестно куда. Потом вернулись и купались в озере. И все бы это хорошо, во всем ничего страшного, если бы…

Он примолк и молчал упрямо, впившись в ее глаза и ожидая, что она подхватит вопросом его оборванную фразу.

А сердце Ани стучало сильно и гулко, удары отдавались в голову, и все окружающее слегка плыло перед глазами.

— Все бы хорошо, если бы вчера, Плотникова, наша группа не выудила в озере автомат, принадлежавший убитому.

— Это ваши заботы, — ответила она, и ей показалось, что она ничего не произнесла, а только подумала, сил на голос не хватило. Но оказалось — все же ответила.

— Убийство — это забота всего общества, Плотникова, а не какая-то там шальная любовь на природе.

— Не знаю я ни про какое убийство. Я сидела в палатке, потом искупалась, вернулась, и мы поехали домой.

— Но почему вы купались где-то в стороне? Почему не на удобном месте, около костра?

— Потому что голой купалась. А смотреть на них пьяных было противно.

— Так. Танцевать вместе со всеми голой не противно, а купаться противно?

Аня не ответила. Уверенность и убежденность в том, что этому красавчику не удастся подловить ее на слове, запутать, вернулись к ней. Грохот сердца в груди стих, и всякий страх пропал.

— Понимаете, Плотникова, тут ведь вот какую модель можно построить. Модель событий. Вам надоела компания, вы приревновали своего дружка к подруге и решили уйти. Двинулись к дороге, и на вас неожиданно напал этот солдат. Вы сопротивлялись и в процессе борьбы случайно застрелили нападавшего… Потом, в состоянии стресса, взяли автомат, утопили его в озере, вернулись в свой лагерь и вышли к костру. У меня такое впечатление, что нервов у вас на такое дело хватило бы. У вас сильная нервная система. И при определенных условиях я могу допустить, что психологическая модель, которую я выстроил по отношению к вам и событиям, достаточно обоснованна. Другая бы девушка убежала, разрыдалась, в истерику впала. А вы умеете держать себя в руках.

Аня собралась с духом и спросила грубо:

— Вы что, убийство мне клеите?

— Ну и выражения, Плотникова! Я просто воссоздаю возможную модель. И если она… имеет право БЫТЬ, то, заверяю вас, в таком случае девушка, что застрелила насильника, НЕВИНОВАТА и не подлежит задержанию и суду.

«Врешь, гад! — завыли медные трубы в сознании Ани. — Врешь! Тебе походя это дело зацепить охота, отличиться! Потому что ты — Соболь, и о тебе такие сказки ходят! И невдомек тебе, что ход твоего расследования уже обсуждает весь город, все твои двойные планы известны, она, Аня, понаслушавшись этих разговоров, к такому повороту допроса более или менее готова!»

Однако соображении своих она не высказала, а молчала под пронизывающим взглядом следователя.

— Ну? — спросил он.

— Что «ну»?

— Как вам моя модель?

— Не понимаю я ничего про вашу модель! Что вы из меня дуру делаете?! То я Богданову помогла изнасиловать, то я какого-то солдата убила! Может, я еще Мао Цзэдуна отравила?

— Мао Цзэдуна вы не отравили, — ответил он, прищурившись. — Но в деле об убийстве солдата у вас нет прочного алиби, Плотникова. Так это на юридическом языке называется. И я чувствую, что кое-что вы об этом знаете. Знаете, Плотникова! А потому приготовьтесь: вас еще будут допрашивать по этому поводу. Не раз и не два. К сожалению, не я, а люди, которым это положено.

— А вы меня этим людям подставите, так? — спросила Аня.

— Да уж так получается, — якобы сожалея, сказал Соболь. — Иванова Алексея вы, судя по всему, выручили, а вот самой придется повертеться…

— Я ничего не знаю, — с легким надрывом сказала она.

— Это потребуется доказать.

Только много позже Аня узнала, что ничего-то ей доказывать не надо было, потому что существует понятие презумпции невиновности, формально узаконенное и при советской власти. Это он, Соболь, должен был ей что-то доказывать. Да и не он, в сущности, потому что дело об убийстве было не в его ведении, Соболь лишь усердие проявлял, отличиться возмечтал на два фронта сразу. Дело об убийстве солдата вела военная прокуратура, но все это стало известно Ане много позже.

— Докажете свою невиновность? — спросил Соболь, улыбнувшись.

— Докажу, — буркнула Аня.

Он откинулся на спинку стула, снова засмеялся, обнажая ровные крепкие зубы, и вдруг Аня увидела, что взгляд у него стал совсем другим — лукавым, игривым. Он с явным интересом уставился на ее грудь, на коленки и задравшуюся короткую юбку. Такой взгляд Ане был хорошо знаком. И когда она его замечала, то всегда мгновенно чувствовала себя сильной, решительной до беспощадности. Она быстро сообразила, что сначала речь шла о сокрушении девственности Коровы, потом об убийстве, но теперь эти темы закончены, в сторону уплывают, а возникает третья, совсем иная.

Она медленно выпрямилась на стуле и подчеркнутым движением натянула на колени юбку, что, конечно, не получилось: чтоб закрыть коленки, такую юбку требовалось снять вообще.

— А… вы в Москву наезжаете? — вдруг заиграл глазками Соболь. — Погулять по столице, повеселиться? Здесь ведь скучновато?

— Конечно…

И она улыбнулась, облизнув кончиком языка пересохшие губы. При этом слегка опустила плечи и чуть-чуть прикрыла ресницы, отчего — она твердо знала — глаза у нее затянулись поволокой, стали дремуче библейскими, с тусклым отсветом костров в Аравийской пустыне.

Соболь едва слышно прошептал осевшим голосом:

— Я бы мог показать вам в Москве много интересного…

Она помолчала, чтобы рассмотреть, как он ежится и елозит задом по стулу.

— Когда? — спросила она задумчиво.

— Скажем, в субботу, — на выдохе произнес он. — Могли бы погулять по Кремлю, у меня в закрытые зоны есть пропуск, а потом посидеть в ресторане Дома кино.

Сильный ход! Невероятной мощи удар! Попасть в закрытый для простых смертных ресторан Дома кино на Васильевской, ресторан, где гуляют и веселятся все кинозвезды СССР, увидеть артистов живьем — да на такой соблазн можно было поймать добрую половину молодых девиц подмосковного города Электросталь!

Но Соболю и в голову не приходило, что Аня была в этом заветном раю уже неоднократно и прекрасно знала, что ничего необычного в этом пьяном кабаке нет. Ну, появляются там знаменитые артисты, а как напьются, так не лучше других — тащи к себе в постель любого, если есть желание.

— В субботу? — переспросила Аня, изображая колебания.

— Да. Послезавтра…

— Я приеду… Электричкой восемнадцать двадцать одна. Четвертый вагон.

Он кивнул и проговорил невнятно, не поднимая глаз:

— Хорошо. На той неделе вы подпишете протокол… Это надо, но больше вас беспокоить никто не будет… Ни по каким вопросам.

Она вышла на улицу и неторопливо пошла к центру.

С края площади увидела, что вся их компания кучкуется около газетного киоска. Мазурук без гитары, Мишка Клюев, Тамарка, Ленька Селиванов… Говорить с ними ей было не о чем, да и не хотелось. Дешевки они все как один. Уже издали по их суете, по лицам было видно, что они перепуганы и готовы мать родную хоть в КГБ сдать, лишь бы вывернуться благополучно самим.

Она пришла домой и через час вместе с отцом отправилась на садовый участок. Матери оставили записку, что пошли «на посевные работы, закладывать урожай». И с этой целью всю пятницу прочищали малину, пололи жалкие грядки, вечером отец нажарил на керосинке мяса, и, когда стемнело, принялись за ужин, украсив стол бутылкой водки и тяжелой бутылью портвейна. Едва взялись за стаканы, как подгребли соседи со своих участков, тоже не с пустыми руками. Но разговоры за столом пошли производственные — о заводских делах, графиках плавки, премиях и грядущих благах, которые, как всегда, будут раздавать под очередной октябрьский юбилей советской власти.

Никого моложе сорока за столом не было, а наслаждения от того, что ее хватали за коленки трясущиеся узловатые старческие руки, Аня не испытывала и потому пошла спать в садовый домик. Строго говоря, никакого домика на своей земле строить было нельзя, разрешалось лишь установить будку для сохранения огородного инвентаря. Но будки эти умудрялись возводить такие, что туда можно было воткнуть парочку раскладушек, и очень многие ночевали на своих участках.

Отец Ани и построил такую конуру, где уместились две узкие койки, между которыми влезал маленький столик.

Аня легла на жесткую кровать, намазалась от комаров кремом «Тайга», который спасал всего лишь на пару часов, и, почти не прислушиваясь к полупьяной беседе за окном, задумалась о предстоящей завтра субботе и встрече со следователем Соболем. Хочешь не хочешь, а идти надо. Чтобы все происшедшее на Соловьином озере без последствий и расследований ушло в прошлое и забылось. Забыться, конечно, не забудется…

За стенками будки заговорили о футболе и хоккее. Аня слышала негромкий голос отца и ясно представляла его мимику при каждом слове.

Папа, папочка ты мой! Какой ты славный и несчастный человек! Электропечь, план, футбол, клочок земли — вот и все, что есть в твоей жизни. Давным-давно уже не скрипит кровать по ночам в комнате родителей, но все чаще ты заглядываешь в туалет и бесшумно снимаешь крышку сливного бачка. Дадут Героя к праздникам. Большое достижение. Быть может, пододвинут очередь на малолитражный занюханный автомобиль, и к следующей весне ты его купишь, перетерпев немыслимый скандал матери, которая ужаснется, обнаружив у тебя такие гигантские, скрытые от нее накопления. И все так же регулярно, безостановочно будешь уходить на рабочую смену к своей полыхающей жаром электропечи, где сквозь ворота обжигают спину ледяные сквозняки. И ты даже представить себе не можешь, что по элементарному (человеческому) закону ты имеешь нормальное право — НЕ РАБОТАТЬ! А жить, скажем, выращивая на СВОЕЙ земле помидоры и приторговывая ими. Или сдавать эту землю в аренду и кормиться с нее. Но куда там! Есть лозунг, даже не лозунг, а закон: «Кто не работает, тот не ест». Его никто не отменял со времен Октябрьской революции. К нему добавили закон о тунеядстве, какого нет ни в одной стране мира, и под него можно осудить любого человека от 16 лет, коли он не желает работать, и живенько пристроить на лесоповал. Почему? По какому праву? Кем это изобретено? Ведь в принципе человек должен жить так, как хочет, соблюдая основные принципы: не убий, не воруй, не поджигай, не хулигань, а все это укладывается в простейшую формулу: «ЖИВИ САМ И ДАВАЙ ЖИТЬ ДРУГИМ». Вот и все. Но нет. Кому-то хотелось, папа, чтоб вся твоя жизнь прошла по-другому. Ты ее и прожил по чужой указке, по чужому беспощадному желанию. Мало того, тебя убедили, что это самая наилучшая из всех возможных жизней. Ты не можешь себе представить, как живут люди в мире, что такое Париж, Лондон, Токио. Ты никогда там не был, да и не будешь, поскольку шанс получить групповую турпутевку на загранпоездку, жалкий шанс, выпадает один раз в десять лет, да и того у тебя нет, ибо считается, что ты на секретной работе, владеешь государственной тайной, поэтому тебя никуда не выпускают. Какая, к чертям, тайна — режим выплавки стали! Да что там Париж или Вальпараисо! За всю жизнь ты ни разу не был и не будешь в нормальном хорошем ресторане с белыми жесткими скатертями на столе, сверкающей посудой и бассейном посреди зала, где плавают карпы — выбирай любого, и через полчаса он на столе в жареном виде! Но плевать и на карпов! Проживая свой короткий век, ты даже не знаешь, что творится рядом, там, где ты живешь, на том маленьком комке грязи, который мотается вокруг звезды четвертой величины и называется Землей. Не знаешь о жизни на этой Земле почти ничего. Потому что тебе не позволяют знать. Зарубежные радиостанции глушатся диким воем или тарахтением, вся информация из-за границы просеивается и отбирается. Тебе сообщат, что пожарные города Нью-Йорка объявили забастовку с требованием повысить заработную плату. Это-то тебе сообщат, как и то, что там уже начались неукротимые пожары. Но ты никогда не узнаешь, что до этой забастовки заработная плата пожарных без квалификации была такой, что на нее, месячную, можно разом купить автомобиль. Не копить десять лет, а пойти в магазин и купить, будто это бутылка водки. Тебя лишили права знать, что творится в мире в ту эпоху, которая отпущена тебе как время твоего единоразового существования в подлунном мире. Тебя убедили, что ты живешь в стране ВСЕГО САМОГО ЛУЧШЕГО. Лучших космонавтов, лучшей науки, самых сильных спортсменов, самых грамотных и читающих граждан, а вокруг, за пограничными столбами — загнивающий капитализм, где линчуют негров, умирает культура, вырождаются нации и весь всемирный пролетариат до отчаянной ярости завидует нам, гражданам СССР. Но капиталисты держатся на штыках и пьют кровь рабочих и крестьян. И в таком рабском состоянии неведения, в положении биологической жизни, чуть ли не на уровне растения, пребывают все твои друзья, весь город Электросталь и весь Союз Советских Социалистических Республик. Да какая же сволочь, в Кремле или на Старой площади, где угнездился ЦК КПСС, указывает тебе, папа, как ты должен жить? Какая мразь заставляет тебя ДУМАТЬ только так, как надо ей? Почему ты живешь ради них и работаешь на них, вот вопрос? Почему всеми правдами и неправдами, по закону и без закона всех вчерашних выпускников ставят в такие условия, что после школы им никуда не деться, кроме как в ПТУ, чтоб через пару лет оказаться на том же заводе «Электросталь» или на аналогичной фабрике? Какое право кто-то имеет навязывать другим ту или иную жизнь? Ведь ты, папа, скоро умрешь, это все знают. На худом и сухом лице твоем уже видна печать смерти. Умрешь, даже не представляя себе, как велик и разнообразен был тот мир, в котором тебе выпало счастье жить. Но жизни не получилось. Ни у тебя, ни у тех, кто был с тобой рядом.

От этих размышлений Аня даже потихоньку заплакала. Строго говоря, она не сама пришла к таким опасным рассуждениям. Года полтора назад из Риги приезжал дядя Арон Шломович, брат матери. Хотел проститься, потому что туберкулез его достиг последней стадии и до весны он уже не мечтал дожить. Гуляя с Аней по заснеженной Москве, старик Арон тихим скрипучим голосом и рассказал ей, что мир не замыкается на территории Электростали, Москвы, СССР, Европы и Азии. Он даже не замыкается на территории всей Земли… Он много чего рассказал, этот умирающий, истово религиозный еврей. Аня мало что поняла, но вывод сделала решительный: для всякого нормального человека нет наций, нет государств, нет систем. Каждый из живущих — человек Земли, человек Мира, человек Космоса. «Живи сам и давай жить другим». Вот и все.

Уже засыпая, она подумала, что сама-то жива, а неделю назад лишила жизни ЧЕЛОВЕКА. Но человек ли это был? Ведь он тоже собирался насильно подчинить ее своей воле. Мой палец, мой мозг и то, что у меня между ног, — все это принадлежит мне, и я имею право распоряжаться ими, как сама захочу. Поэтому он и должен был умереть. Этот человек нарушал не гнусненькие законы, писанные людьми, а закон Человеческой Природы.

Поутру в субботу Аня почувствовала полное отвращение ко всем видам трудовой деятельности. Меньше всего ей хотелось копаться на огородной ниве, и она сказала об этом отцу:

— Пап, я поеду в Москву… Вернусь, наверное, в понедельник.

— Конечно! — обрадовался отец. — Поезжай. Какого хрена тебе здесь горбатиться! Погуляй, повеселись, на стадион сходи, там сегодня футбол хороший. А я домой тоже в понедельник приду, у меня вахта с обеда. Мать не узнает, где ты была.

То, что мать могла прийти сюда, решительно исключалось. Сара Шломович ненавидела землеройные увлечения друзей и соседей всей своей душой. И раз глянув на полученный участок, скривила губы, ушла домой и больше не появлялась на нем никогда.

— У тебя денежка еще есть? — озабоченно спросил отец. — Я с собой не захватил, так что сейчас пойду займу для тебя.

— Есть, папа, с прошлого раза остались. Я же взяла из носков…

— Вот и ладненько, ладненько. — Он вдруг застеснялся и сказал нерешительно: — Анечка, когда ты в туалет, значит, ходишь и в сливной бачок заглядываешь — это ничего, я понимаю, только все до конца не выдувай. А то в последний раз встал ночью по большому желанию, а в бутылке ничего не оказалось. Хорошо?

— Извини, папа. Так получилось. Я больше не буду.

— Ничего, ничего! — заторопился он. — Я понимаю, иногда случается, что нельзя без этого. А мы еще какое-нибудь место придумаем. Для неприкосновенности резерва главного командования. НРГК у нас с тобой будет.

Аня погладила его по плечу и ушла.

Она добралась до станции и через час, разумеется, не покупая билета, прибыла на Курский вокзал столицы.

Всю свою по-настоящему красивую и хорошую одежду, включая нижнее белье, она держала у Аллы Простовой, самой лучшей своей подруги, полтора года назад перебравшейся из Электростали. Точнее, перебрался ее отец, который после долгих лет мытарств, интриг и униженных хождений по кабинетам был наконец погребен вместе со своей виолончелью в оркестровую яму Большого театра. Туда же стремилась и Алла, день и ночь перепиливающая на плече свою скрипку. Врушка она была отчаянная. Поутру могла сказать в школе, что вчера купила двухдорожечный магнитофон экстра-класса «Грюндик», а вечером, когда к ней приходили, чтоб послушать дивное звучание заграничного чуда, оказывалось, что магнитофон украли, сдали в ремонт или он вообще не понравился и его вернули в магазин. Понятно, потому что дедушка у нее был из княжеского рода, дядя-миллионер жил в Канаде, тетя числилась правой рукой мадам Рубинштейн, заправляющей мировой парфюмерией, а сама она, Алла Простова, состояла тайным агентом КГБ по работе с иностранной агентурой, выявлению ее и уничтожению. Вранье ее, надо отметить, вреда никому не приносило. Но надеяться на ее обещания было нельзя. Если к этому привыкнуть, твердо зная, что никаких серьезных дел с ней иметь невозможно, то отношения с Аллой могли сложиться доверительные, теплые и о лучшей подруге можно было только мечтать. К тому же она была по-настоящему красивой, хотя и несколько холодной. Парень, с которым она встречалась, Юра Носов, играл в регби, обладал скульптурной фигурой, был ослепительно хорош собой. Когда они появлялись где-нибудь вместе, то эффект производили сногсшибательный, но оба смотрели на мир с легким презрением, считая себя парой, избранной Богом для великих дел. В будущем.

Открыв дверь и увидев Аню, Алла завизжала от радости и тут же сообщила, что отец на гастролях в Америке. Этому можно было верить, поскольку виолончели в гостиной не было. (В дальнейшем выяснилось, что гастроли были не в Америке, а в Армении.)

Аня наскоро приняла ванну. Алла принялась делать ей новомодную прическу, безостановочно обрушивая на подругу личные и московские новости. Оказалось, что папа Простов купил новую, только что вышедшую модель автомобиля «жигули-3», поставил во дворе в гараж (ни гаража, ни тем паче папиного автомобиля в природе, понятно, не было.) В правительстве и ЦК партии готовят «сухой» закон, по которому не то что водки не будет, а и вино запретят, отчего на Кавказе и в Молдавии повырубают всю виноградную лозу, выращиваемую веками (в дальнейшем это оказалось горькой правдой). Сын одного из руководителей компартии поехал на сафари в Африку и для этого закупил львов, что не всякий американский миллионер может себе позволить, ибо там белого охотника обслуживают пять слонов, два негра подают ружья для стрельбы, три лакея следят за шампанским, две гейши держат над головой солнцезащитный зонтик, а одна — опахало от мух. Лицензия на каждого убитого льва стоит больше, чем пять автомобилей «кадиллак», а сын партийного деятеля убил дюжину львов. За все уплачено золотом и бриллиантами из Алмазного фонда в Кремле (информация была правдивой наполовину).

За этими разговорами Алла закончила прическу, заставила Аню надеть на себя ее кожаную юбку и французскую кофточку, окинула подругу взглядом и завистливо произнесла:

— Может, ты и не красавица, но секс из тебя так прет, что мужички должны неделю горячим кипятком писать, как тебя увидят.

— Мне сегодня такой и надо быть, — уверенно ответила Аня.

— Именно сегодня?

— Да. Соблазнить надо одного человечка, чтоб меня в тюрьму не посадили.

— В тюрьму? — вытаращила красивые глазищи Алла.

— Ага. Я человека убила.

— Правда?!

— Правда. Из автомата.

— Не может быть!

Особого ужаса в голосе Аллы не наблюдалось. Биологическая, безнадежная врушка, она была восприимчива и к фантастическим выдумкам окружающих. Верила всему ровно настолько, чтоб восхититься и забыть, не придавая новости никакого значения. Аня туманно объяснила, как все случилось, и главное в составе событий Алла тут же ухватила.

— Так ты ложишься с этим Соболем, чтоб не загреметь за решетку?!

— Что поделаешь! — усмехнулась Аня.

— Здорово! — восхитилась Алла, не придав значения ужасу смертоубийства. — В этом даже есть что-то героическое! Знаешь, я тоже однажды была с дядей на охоте, кабанов мы добывали, и вдруг в кустах мне показалось, что кабан! Я выстрелила, а потом оказалось, что там человек был… Ну, охотой один маршал заведовал, так что дело замяли, сама понимаешь…

И пошло-поехало. Увлеченная Алла через полчаса перестреляла на охоте и перерезала в подворотне, когда ее насиловали, добрую роту ничтожных мужиков, которые, безусловно, были достойны высшей кары.

За бесконечными разговорами время пролетело совершенно незаметно. Ближе к вечеру Аня ушла на Курский вокзал к прибытию электрички 18.21 из Электростали, а Алла яростно уцепилась за скрипку. Расстались до утра.

Аня вышла на платформу минут за десять до прибытия поезда. Соболь уже ждал. Он стоял там, где примерно должен был остановиться четвертый вагон, приодевшись в очень приличный светло-серый костюм при строгом галстуке, и, мало того, в руках держал букет алых роз. Не слишком дорогое подношение, но все же — ого-го!

Аня не подошла к нему сразу. Не подошла даже тогда, когда подмосковный люд ринулся из электрички на штурм вечерней Москвы, соблазняющей столичными развлечениями. Толпы агрессивных подростков рвались на стадион, чтобы поболеть за свою команду, по окончании матча устроить драку с такими же московскими шпанятами и вернуться домой с твердой уверенностью, что уж если их любимцы на спортивном поле и проиграли, то они-то показали зазнайкам-москвичам, где раки зимуют.

Соболь стоял на опустевшей платформе, и вид у него был по-мальчишески огорченный. Он бессмысленно вертел в руках свои розы и, совершенно очевидно, собирался ждать следующую электричку — минут через сорок.

Аня подошла к нему со спины и сказала врастяжку:

— При-ве-е-ет. Во-от и я.

Он круто обернулся, вспыхнул и ткнул ей в руки букет, словно ударил.

— Добрый вечер! А я уж заждался!

Наглой уверенности, чего Аня побаивалась, в нем не было никакой. Несмотря на реальную пошлость ситуации, он все же считал, что свидание должно быть окрашено подобающей поэтической лирикой и рыцарством отношений, во всяком случае с его стороны. Аня это сразу поняла и приняла правила игры. В конце концов, если у него такой стиль, пусть будет так — не худший вариант.

— Ты знаешь, — неуверенно сказал он. — Мы можем сходить куда-нибудь в ресторан или кафе… Хотя, честно говоря, мне бы не стоило нарываться с тобой на знакомых. Мало ли что, вдруг усекут, что у нас с тобой отношения, связанные с моей работой.

— Поехали погуляем в парк Горького, — беззаботно предложила Аня, а потом решила ускорить ход событий. — Хотя я на высоких каблуках, много не нагуляешься…

— Если ты не против, мы можем посидеть у меня дома… Есть музыка, японский телевизор и все прочее.

«Рано или поздно этой музыки со всем прочим не миновать», — решила Аня.

— Поехали.

— Это недалеко, — откровенно обрадовался он.

Они взяли такси, хотя езды до Разгуляя оказалось всего ничего — меньше десяти минут.

По тому, как Соболь путался в связке ключей, когда открывал двери, по интерьеру квартиры Аня сообразила, что жилплощадь прямого отношения к Соболю не имеет. Квартира верного друга, который сейчас на каком-нибудь дежурстве или уехал на рыбалку. Скудная квартира, самыми ценными вещами были телевизор да радиола. Аня не сразу даже смекнула, чего ей здесь не хватает, потом поняла — в квартире нет книжных полок и вообще ни одной книги!

Зато в изголовье широкого дивана вызывающе белела стопка совершенно чистого, до хруста накрахмаленного постельного белья.

Через полтора часа они им и воспользовались, выпив шампанского, коньяку, закусив шоколадом и «Киевским» тортом. А до того мучительно искали подходящую тему для беседы, пока не перешли к жизни киноартистов: кто с кем спал, в чем снимался, с кем кто собирается спать и где сниматься. Кино Аня любила и знала. Соболь знал только актеров, имена режиссеров ему ничего не говорили. Великого Феллини он назвал Фелининым, считая его советским деятелем кинематографа. Фильм «Ночи Кабирии», от которого Аня была без ума, тоже оказался у него отечественным.

Когда по телевизору закончилась информационная программа «Время», Аня без всяких предисловий и объяснений встала с продавленного кресла и потянула с бедер кожаную юбку. Она любила ударные эффекты, от которых у партнера отваливалась челюсть, а глаза становились дикими. Соболь оказался не лучше других.

— Подожди, — нелепо сказал он. — Я сейчас постелю.

Эдакий дурак, лучше бы помог раздеться. А он повернулся к ней спиной и принялся торопливо размахивать простынями, но, когда увидел ее обнаженной, заторопился, стягивая с себя одежду, — видно, ему просто случка была нужна, а не наслаждение тайнами сложного и утонченного искусства. Хотя бы индийские трактаты о любви почитал, помимо Уголовного кодекса.

Он ничего не умел. В поте лица примитивно трудился в одной позе, которую Аня называла «бутербродом» — дама на лопатках снизу, а джентльмен поверх. Но, к чести его, надо сказать, что после первых двух скоротечных заходов дальнейшие попытки были длительными, уверенными, а в паузах вдруг стало проще и родней, что ли, нашлось даже, о чем поболтать и, оборвав фразу на середине, удалось забыться легким сном.

Предлагать ему что-то более изысканное Аня не стала. Мало ли какое у него отношение к таким делам, пусть будет перманентный «бутерброд», а то еще обидится за собственное невежество. В конце концов любовь эта деловая, каждый получает свое.

Но о «своем» Соболь не заводил разговоров до утра. И только когда она уходила, сказал, не глядя ей в глаза:

— На всякий случай, чтоб ты чепухи не напорола… Протокола допроса я вообще не составлял, поскольку ты, как и еще пара ребят, вообще ничего не видела по пьяному делу. Даже объяснительной не надо писать.

— Тем лучше, — просто ответила Аня.

Он обнял ее и прошептал на ухо:

— Но будь осторожней. Запомни наш закон: «Не колись, не судим будешь!» Стой в случае чего до конца — обозлилась на дружка, который полез на подругу, ушла в палатку, искупалась в озере, вернулась, в лес не ходила, ничего не видела, ничего не слышала.

— Так оно и было.

— Пусть так… На твое счастье, розыскная собака оказалась обожравшейся и не взяла след.

Он отодвинулся от нее и спросил осторожно:

— Мы еще увидимся?

— Я позвоню, — ответила она в надежде, что Соболь поймет: все расчеты произведены, прощайте, сударь.

Кажется, он понял.

Алла с утра мучила свой инструмент, и отрывать ее от этого занятия было так же опасно, как вырывать мясо у голодной собаки. Под громкую мелодию скрипки Аня прилегла на диван и заснула тут же, даже не вспоминая о пресных наслаждениях минувшей ночи. Пульс — 60, а во сне так, наверное, и того меньше.

Во второй половине дня они сходили в открытый бассейн «Москва», и Алла сообщила, что ходят разговоры, будто на месте бассейна кто-то собирается восстановить храм Христа Спасителя, взорванный в тридцатых годах. «Опять привирает», — подумала Аня.

После бассейна посидели в кафе на Новом Арбате, которое Аня не любила за постоянные ветры, пронизывающие весь пролет холодного пустого зала. Напротив кафе на втором этаже длинного дома обосновалось кафе «Метелица», где, по словам Аллы, собирались по вечерам самые отборные шлюхи со всей Москвы — это Аня знала без нее, поскольку в «Метелице» побывала.

Вечером они заглянули на дискотеку в Сокольниках, но там были одни юнцы — нахальные и бесцеремонные, каких и в родной Электростали дюжина за рубль.

В понедельник объявился красавец-регбист Юра, и вместе с Аллой они уговорили Аню не возвращаться в Электросталь, а отправиться в спортивный комплекс, где сауна, прекрасное кафе, теннисный корт и хорошая компания спортсменов. Вообще-то эту публику Аня не любила, считая всех спортсменов тупыми болванами. Но в спорткомплексе они застряли до среды, компанию составляли не столько спортсмены, сколько спортсменки, говорившие только о динамических и статических нагрузках на мышцы, об употреблении допинга и предстоящих соревнованиях. Как поняла Аня, схема побед и поражений была отработана достаточно четко, чего страдающая за эти победы публика напрочь не знала.

Домой она вернулась только в среду поздним вечером. И едва прошла на кухню, чтобы перекусить перед сном, как появилась мать — в халате, встрепанная, испуганная и, что самое непривычное, заговорила очень тихо, с дрожью в голосе:

— Боже мой, где ты была, где ты была, я хочу знать?!

— В Москве. У Аллы Простовой.

— Что тебе делать в Москве, если тебя здесь ищет вся милиция города, хочу тебе сказать?

— Зачем? Я там уже была.

— Ты там мало была, а будешь очень много, вот что будет!

— А что, Корова — Богданова не угомонилась? Или ее родители еще волну гонят?

— При чем тут твоя Корова, при чем тут все ее стадо! — зашептала мать, с жалким испугом глядя на Аню. — Они совсем уже ни при чем! Лешку Иванова выпустили из тюрьмы, и он гуляет по улицам, как молодой козел! Это тебе не надо гулять по улицам, тебе! Потому что на тебя хотят сказать, что ты убила этого солдата! Это такую глупость, что нельзя придумать, но если они так хотят, они так скажут. И так сделают, что ты виновата. Надо уехать, надо далеко уехать. Никому ничего не говоря, ай, Боже мой! Это только идиот-милиционер может себе подумать, что ты кого-то убила! Ты могла с этим солдатом чем-то другим заниматься, я так и сказала, а такую ерунду нельзя подумать! Но евреи всегда виноваты, всегда!

Аня с удивлением посмотрела на свою родительницу — в таком испуганном волнении она не видела ее никогда.

— А может быть, тебе не надо ехать, а надо совсем наоборот, потому что я сделала все что могла, но ты не будешь говорить мне спасибо. Ай, что я сделала, теперь я не знаю, как жить, как смотреть в глаза людям, как смотреть на твоего бедного папу! И ты никогда не поймешь, что я сделала! Никогда! Только еврейская мама может сделать такое для своего ребенка! Но ты никогда не узнаешь, что я для тебя сделала, чтобы ты жила спокойно.

Аня внимательно посмотрела на нее и сказала ровно:

— Я знаю, что ты сделала.

— Что я сделала? Откуда ты можешь знать?

— Ты спала со следователем Соболем. Вот что ты сделала.

Сара упала на табуретку, и все ее тело затряслось под тканью халата. Из полураскрытого рта у нее потекла слюна, а черные глаза высветились.

— Ты не можешь этого знать, Аня, никто не может этого знать… Твой папа был на работе. Но я не была с ним на нашей кровати. Мы были на твоем диване. Вчера после обеда… Твой бедный папа работал за деньги для тебя и меня. А я… Но он обещал, что оставит тебя в покое. Он тоже сказал, что тебе надо уехать. Он добрый человек, но молодой мерзавец, Аня. Он от нас не отстанет. Ему снова захочется. Сперва меня, потом тебя.

— Отец дома? — спросила Аня.

— Да! Твой бедный папа спит спокойно, как ребенок! Мне надо повеситься на первом абажуре, мне надо разрезать себя на части и выпить бочку крысиного яда!

— Не надо, — устало сказала Аня. — Пойдем спать.

— Как спать?! Как ты можешь спать?! Ты завтра же поедешь в Ригу! Я уже звонила Мише Шломовичу. Он теперь живет один, потому что похоронил Арона. Он меня понял. Ты поживешь там, в Риге. Поживешь, пока все здесь не будет спокойно. Рига — хороший город.

— Мама, давай выпьем кофе. И поговорим спокойно. Рига так Рига, мне эта Электросталь уже поперек глотки.

— Не говори за кофе! Миша сказал, что устроит тебя в техникум! Рига совсем другой город, я знаю. Это культурный город, где можно жить человеку. Электросталь просто помойка, а Москва — деревня. Не надо кофе. У меня есть водка, мы выпьем немного водки, сегодня можно.

Оказалось, что у матери тоже есть свой тайник для тяжелых случаев в жизни. Похитрее, чем у отца. В бутылке с этикеткой подсолнечного масла, что открыто стояла на полке, было вовсе не масло.

Фирменный поезд «Латвия» считался самым чистым и культурным поездом в стране после «Красной стрелы» на Ленинград. Он отправлялся в Ригу вечером. Аню провожали мать с отцом. Распухшая от слез мать уже откричала свое еще в Электростали, а отец, как всегда, был молчалив и печален.

Анин отъезд скрывался столь тщательно, что о нем знали только во дворе родного дома.

Перед тем как латышка-проводница подняла в тамбур железную подножку над лесенкой, Аня обняла отца и тихо сказала ему на ухо:

— Ты не забывай, что я сказала. Потерпи немного, и я вытащу тебя к себе. Обязательно. И тебя, и маму.

— Потерплю, — невесело ответил он.

Мать завыла в голос, Аня вырвалась из ее рук, влетела в вагон и забралась на верхнюю полку, достала какую-то книгу и читала ее почти всю ночь.

Часов в десять утра поезд прибыл в Ригу, и Аня с небольшим чемоданом вышла на перрон, а потом по лестницам и переходам спустилась на привокзальную площадь. Ее не встречали, но адрес был указан точно — сразу от вокзала направо, либо пешком, либо на любом трамвае. Ехать вдоль улицы Суворова до Карла Маркса, на углу, где ресторан «Стабурагс», с транспорта сойти и пройти два квартала до улицы Революции. Дом 41, квартира 10. Если Михаила Шломовича не будет дома, то откроют соседи, которые о появлении троюродной племянницы предупреждены.

Аня пошла пешком. Неширокая извилистая улица была застроена ровными пятиэтажными домами с островерхими крышами, каждый не похож на соседний, каждый со своим лицом. Асфальт местами сменялся синеватой брусчаткой. Все здесь сразу понравилось Ане. В каждом доме на первом этаже были магазины, небольшие, с широкими чистыми витринами, а мусорные урны — через каждые десять шагов. Люди одеты не на московский и не на электростальский манер — вроде бы то же шмотье советского производства, но то ли носят его по-другому, то ли что-то еще, но все не так. Вывески, объявления и афиши были на двух языках — русском и латышском, но иногда только на русском.

Указанный ресторан «Стабурагс» оказался по левой стороне, если идти от вокзала. Аня еще не подозревала, сколько будет связано у нее с этим заведением, располагающимся ниже уровня тротуара и сохранившим свой интерьер еще с довоенной поры.

Через десять минут она нашла улицу Революции и почти сразу — пятиэтажный дом № 41.

По высокой лестнице добралась до пятого этажа и нажала на звонок.

Открыли сразу. Маленькая кругленькая женщина, седая, голубоглазая, в чистеньком переднике, спросила с легким акцентом:

— Аня?

— Да, — ответила Аня. — Здравствуйте.

— Свейки. Мы вас ждем… Входите. Меня зовут тетя Берта, а Миша Шломович живет вон там. Двери у нас от соседей не запирают. Подождите, Миша придет с работы на обед.

Аня прошла по коридору, толкнула дверь и оказалась в комнате с высокими потолками, где перво-наперво ее поразили сверкающие полы и незнакомый запах. Полы были паркетными, узорчатыми, из темножелтых крупных досточек. Они блестели не от лака, а, как позже узнала Аня, от воска, которым его натирали, именно от него шел такой незнакомый приятный запах. Первая комната оказалась проходной, а вторая, окнами на улицу, была спальней. И в обеих — ничего лишнего: картины в тяжелых рамах, а на полированном темном буфете под стеклянным колпаком — затейливые часы с вращающимся туда-сюда круглым маятником. Специальная стоечка для журналов, специальная полочка для газет. В газетной стопке только одна газета «Ригас Баллс», в переводе «Голос Риги», газета была на русском языке. Аня прикинула, что жить и спать ей придется в этой первой, проходной комнате, на диване с вычурной затейливой спинкой. В буфете за стеклом в открытую стоял шикарный набор водки, коньяка, бальзама в глиняной посуде и каких-то вовсе неведомых напитков.

Пролистав от нечего делать газеты, Аня поняла, что в Риге тоже боятся радиоактивного облака Чернобыля и считают, что их больше всех накрыло смертельным излучением. Больше, чем Украину, Белоруссию и Скандинавию. Так, во всяком случае, утверждал местный специалист.

Михаил Шломович пришел в пять минут второго — маленький, с отвисшим животом, круглой плешью на макушке и остатками волос над ушами. Нос у него был большой, висячий и пористый, а под носом — сопелька маленьких усиков. Он весело взглянул на Аню и тихо засмеялся.

— Э-э, ты совсем, я имеют сказать, русская! Мало что взяла от Сары! Папина дочка, я тебе так скажу. Ни на идиш, ни на иврит, конечно, не разговариваешь?

— А что это такое? — спросила Аня.

— Так я и знал! — всплеснул короткими ручками Михаил. — Идиш, моя дорогая, это еврейский сленг на базе немецкого языка, и на нем имеют честь разговаривать все евреи Европы. Ужасный, исковерканный, варварский язык. А иврит — древний, благородный язык нашего народа, на котором мы разговариваем несколько тысячелетий и которого лично я — ни в зуб толкнуть. Пойдем покушаем, и я тебе покажу, где ты будешь жить.

Они вышли из комнаты, добрались до кухни. В углу у окна оказалась узкая дверь, которую Михаил предупредительно распахнул.

— Вот твои апартаменты, моя дорогая. Дом наш постройки двадцатых годов этого века — того времени, которое латыши называют «латвийским временем». Потом у них было «немецкое время», сегодня — «русское время». А эта комнатушка строилась специально для кухарки или прислуги, которая спала при кухне. Сама можешь понимать, что прислуги теперь нет и эта комната тоже моя. А теперь — твоя.

Комнатушка вмещала в себя кровать, старинный шкаф для одежды, малюсенький столик, стул и табуретку. На стене висело большое белое полотнище, на котором синими нитками был вышит рисунок: два смешных гнома в колпаках сидели на кровати и, похоже, ссорились из-за ночного горшка.

— Обижаться на жилплощадь тебе не надо, — все так же весело продолжал Михаил. — Конечно, я могу поселить тебя в своих хоромах, в проходной комнате, где я спал, пока не умер Арон, но я подумал, что ты девушка молодая, темпераментная, у тебя своя самостоятельная жизнь, и отдельная комната с независимой дверью будет для тебя лучше. Да? Я правильно говорю?

Аня пропустила мимо ушей непонятное и щекотливое замечание насчет ее темперамента и ответила:

— Да, конечно. Это даже хорошо.

— Мишель Шломович всегда правильно говорит! — обрадованно сказал дядя. — Когда придешь, когда уйдешь — всем будет без большой разницы. Скажи, что я прав?

— Конечно, дядя Миша! — обрадовалась она, а он покосился, задумчиво качнул головой и поправил:

— Дядя Мишель… Мне так больше нравится. И говори мне «ты», я еще не совсем старик и многое люблю. Тебе у меня будет хорошо. Даже очень хорошо, если подумать. Я здесь обедал и завтракал, но теперь буду, как вонючий аристократ, обедать и завтракать в проходной комнате. Но сегодня мы с тобой пообедаем в твоих хоромах.

Он очень быстро и ловко передвигался по кухне, что-то поставил на огонь плиты, потом ковшиком налил воду из ведра в чайник, заметив при этом:

— При всей нашей рижской цивилизованности, как ты смеешь видеть, воду на пятый этаж подают только ночью, днем нет напора. Так что если поздним вечером встанешь и заметишь, что есть вода, наливай в ведро. Это будет твоя коммунальная общественная нагрузка. Мы с Якобсонами живем дружно. Соседи наши — латыши Берта и дядя Яков. Оба на пенсии, простые, приличные, очень интеллигентные люди. Она всю жизнь проработала на заводе «Гидрометприбор», он слесарь высокой квалификации с известного всякому культурному человеку завода ВЭФ. Известен?

— Да… Телефоны, радио…

— Точно. А тебе известно, кто я?

— Ювелир, кажется.

— Совершенно правильно. Деньги у тебя есть?

В последнем вопросе прозвучала легкая тревога, и Аня ответила твердо:

— Есть.

— Большие деньги? — оживился Мишель.

— В общем…

— Я спрашиваю к тому, что сейчас лето. Молодой девушке летом надо отдыхать. Если ты можешь прожить на свои деньги два-три месяца, то лучше не работай, а езди на взморье, в Юрмалу, лежи на пляже, заводи знакомства, купайся в заливе, хотя ходят слухи, что его заразили какой-то дрянью и купаться в нем нельзя. А осенью мы подумаем, что с тобой делать. Ты хочешь учиться?

— Нет. Надоело, — решительно ответила Аня.

— Ну и хорошо! Совершенно не обязательно губить молодые годы за партой, а потом сидеть дома, рожать детей и воспитывать их, чтобы потом они плюнули тебе в душу. Ты, как мне кажется, создана именно для этого — весело жить, пока гуляешь молодая.

Он уже ловко расставил тарелки на столике, они тесно уселись в Аниной комнатушке, прикрыли дверь. Мишель отхлебнул бульона с клецками, удовлетворенно почмокал и сказал:

— Бульон Мирдза специально для тебя сварила. Мирдза — моя… э-э… знакомая. Теперь прослушай общую инструкцию, чтобы тебе здесь не попасть в глупость. Латыши в целом — народ спокойный, сдержанный, не агрессивный, если их не задеваешь. На мой еврейский взгляд — это нация-исполнитель. Когда латышу скажешь, откуда и докуда ему надо что-то сделать, он сделает это очень хорошо, я бы сказал, даже безукоризненно. Ни русский, ни хохол желания и сил сделать так заданную работу не имеют. Нация-исполнитель. Культурного полета фантазии, выдумки, начала художника у них нет, это я тебе говорю, второй ювелир Риги, а первый — Катценеленбогель. Латыши — исполнители. К этому их приучили немцы, которые торчали здесь семьсот лет, в передышках убегая от Петра Великого и прочих русских завоевателей. Латыши были у них батраками, у так называемых «серых баронов», то есть прибалтийских немцев. Батраки. В приличный дом латышей, понятно, не пускали. За этот факт латыши очень не любят распространяться. Во время войны именно лихие латыши устраивали еврейские погромы. Не немцы-фашисты, которые, конечно, мерзавцы и гады, но здесь евреев громили, уничтожали и сгоняли в концлагеря латыши. Это надо знать, но говорить об этом на каждом хорошем углу, я тебе скажу, не надо.

— Подождите, а «красные латышские стрелки»? Они ж герои революции!

— Латыши о красных стрелках, если знать правду, думают по-другому. О стрелках, которые охраняли товарища Ленина, тоже разговоров не заводи. Насколько я умею понимать сегодняшний день, латыши своих этих стрелков изрядно недолюбливают, если не сказать сильнее. Дальше что тебе надо знать: местный великий поэт — Янис Райнис. Запомни. Круглой дурой ходить нельзя. Он окончил университет в Петербурге и свои стихи, по-моему, писал на русском, а потом переводил на латышский, но не дай Бог тебе сказать такую мысль вслух. Основные латышские гордости — Домский собор, где стоит орган, то ли второй, то ли третий в Европе. Юрмала — курорт всесоюзного значения. ВЭФ, радиозавод Попова, мост через Даугаву, церковь Петра, которую недавно восстановили, братское кладбище, зоопарк, Пороховая башня на улице Вальню, Бастионная горка и обелиск Свободы, который советская власть не признает, его сто раз собирались снести, но, на радость латышам, оставили.

— Зачем сносить? — спросила Аня.

— Затем, что, увидишь сама, там все фигуры, обращенные в сторону Запада, изображены с открытыми объятиями, а те, что глядят на Восток, то есть на Москву, — со штыками! На нем написано по-латышски: «Тевземе и Бривиба». В переводе — «Отечество и свобода»… Ну, я в политику не лезу, но этот памятник никому не нравился, ни Сталину, ни Хрущеву, а Брежнев про него, наверное, и не знал. Местные латышские холуи делают вид, что этого памятника вроде бы и нет, вроде бы про него и забыли. Потому что если какой холуй будет смелым и памятник сломает, то ему будет темной ночью очень плохо, это я тебе правду говорю. В последнее время, когда у вас там появился новый царь, мой тезка Михаил Горбачев, и начал говорить за всякую перестройку и ускорения, латыши, я скажу, слегка осмелели и ночью начали подкладывать к обелиску цветочки. Горбачев еще допрыгается со своим либерализмом. Антисемитизма здесь, я считаю, чуть поменьше, чем в Москве. Латыши с удовольствием бы погнали отсюда русских, но евреев хотят терпеть. Так говорят, как я мог слышать.

— Как это — «погнали»? — удивленно спросила Аня. — Мы в Советском Союзе, своей стране.

— Вот именно, — кивнул Мишель, продолжая шумно хлебать бульон с клецками. — Я тоже так говорю: «Мы в своей стране». Хорошо, что в Риге, говорю, но много сюда понаехало всяких латышей! Ты в основном будешь вертеться с русскими, евреями и другими, кто на русском говорит. Особенно-то здесь не перемешиваются. Латышский можешь не учить, по-русски говорят все. Правда, есть латыши, которые говорят по-русски так, будто при этом навоз во рту жуют, но что они могут сделать? Приходится.

— А вы по-латышски понимаете?

— Говорю свободно, писать не умею. Но, дорогая, я же работаю в сервисе, это мой хлеб… Живем мы с тобой — каждый за себя. Живи сколько понравится. Яков и Берта — люди спокойные и тихие. Вопросы будут?

— А как добраться до Юрмалы?

— Идешь на тот вокзал, на который приехала. На первом этаже в кассе берешь билет. Садишься на электричку и проезжаешь станции: Засулаукс, Торнякалнс, Иманта, Бабите, Приедайне. Переезжаешь по мосту через реку Лиелупе. Первая станция, на которой можно сойти и за полчаса дойти до моря, — Лиелупе. Но ты поезжай туда, где кипит жизнь. Это Булдури, а еще шикарней Дзинтари — Майори. В свое время был анекдот: «Чем отличается Еврейская автономная республика со столицей Биробиджан от Дзинтари в Латвии? Ответ: в Биробиджане правительство еврейское, а население русское. В Дзинтари правительство русское, а население еврейское!» А?! Центральная улица, тамошний Бродвей — улица Йомас. Самый шикарный ресторан — «Лидо», на берегу моря — «Перле». Бродвей в самой Риге в центре, между памятником Ленину и обелиском Свободы. Там-то я изрядно и шлифовал тротуары в годы своей молодости… Когда ты будешь иметь компанию веселых друзей, вы обязательно поедете в Сигулду. Это очень красивое место с пещерой Гудмана и замком Турайской Розы. Сигулда — это маленькая Швейцария, и, может быть, это так, потому что я не был в Швейцарии. Местная публика иногда по своей большой глупости называет Ригу «маленьким Парижем», но это, конечно, очень большая глупость. Лет тридцать назад, когда советской власти было здесь не так много и были живы старожилы, о каком-то Париже кое-где можно было говорить. Женщин без чулок, с голыми ногами в ресторан не пускали, мужчин не пропускали без галстука, не говоря уж про джинсы. Теперь это обычный советский город, где есть немножко западного акцента, я должен сказать. А латыши спят и видят стать Западом. Между нами буду говорить, они считают русских за оккупантов, и иногда можно подумать, что это так. Ты интересуешься политикой?

— Нет, — ответила Аня.

— Очень хорошо. Латыши называют свою социалистическую республику колонией русских, и дураки-американцы их в этом поддерживают. Но лет через сто никаких таких разговоров не будет. Все будет по-советски… Почему ты не спрашиваешь, имеется ли у нас синагога?

— Да мне это как-то без разницы, — улыбнулась Аня.

— У нас хорошая синагога, — спокойно, но гордо сказал Мишель. — Иногда Ригу называют центром советского сионизма в СССР. Но теперь это не центр. Очень много евреев уехало в Израиль. Очень много. Особенно это видно на пляжах Дзинтари и Майори. Раньше красивые жирные еврейки сидели там в шезлонгах и курили дамские сигареты «Фемина». Теперь они не сидят. Я говорю, что они сидят где-то в другом месте, на других пляжах. Ты никогда не была в синагоге?

— Нет…

— Не знаю, хорошо это или плохо. Я сам хожу до синагоги только на Пасху. И еще был, когда умер отец Миши Таля. Ты знаешь, кто такой Миша Таль?

— Таль? Кажется, шахматист, — припомнила Аня.

— Не кажется, а чемпион мира по шахматам! — разобиженно воскликнул Мишель. — Это еврей, которого любит вся Рига! Его даме я делал изумрудный кулон. Миша — прекрасный человек, удивительный, я должен тебе сказать, человек. Гордость Риги. Еще ей можно гордиться только композитором Раймондом Паулсом, а больше никаких знаменитостей здесь нет и на сто лет вперед не будет, это я тебе говорю. Но я думаю, что ты больше думаешь за танцы, за как погулять с мальчиками, да?

— Как сказать… — заколебалась Аня.

— Правильно. Красивая девушка за это и должна думать. В синагогу пусть ходят старики. Красивая девушка не должна много думать и за деньги. Это пусть делают мальчики. Веселиться здесь много где есть. Хорошо можно отдыхать. Не бойся заходить в кафе и рестораны. Здесь не обжираются в ресторанах, как в Москве. Можно весь вечер сидеть, танцевать, слушать музыку и всего-навсего иметь на столике чашечку кофе и бутылочку ликера. Официант на тебя не будет рычать, как зверь. Хорошее кафе для молодежи — в центре у памятника Свободы, называется «Луна», ударение на «у». Там когда-то, когда я был молодым, играл женский джаз, но потом у аккордеонистки от ее инструмента перекосился позвоночник, и джаз распался… На самый веселый и глупый праздник в городе ты уже опоздала. Это Янов день, Лиго Яна. Двадцать второго июня. Всем Янам и Иванам напяливают на голову дубовые венки и ходят как дураки. Праздник один год запрещают официально, другой год почему-то опять разрешают… Латышей это нервирует… Прости мне мой еврейский вопрос. Откуда у тебя хорошие деньги? Ты ведь еще не работала?

Аня помолчала.

— Папа отдал мне все, что накопил на машину. Сказал, что без меня она ему уже не нужна. Но говорить об этом маме…

— Ой, Боже мой! Я представляю, что будет с Сарой, если она узнает, что Вася накопил без нее деньги на мотор с четырьмя колесами! Это будет три инфаркта сразу! А сколько крику! Да, Васю я понимаю, и, чтобы в их семье было здоровье, я клянусь тебе: никогда об этом никому не скажу! — Он постонал, поохал, а потом закончил деловито: — Деньги положи в сберкассу, но это несерьезный совет. А если серьезный, то на хорошую часть своих капиталов купи какие-нибудь надежные ценности, говорю как ювелир.

— Золото? — спросила Аня.

— Можно золото. А можно много серебра. Серебро быстро растет в цене и будет расти. Я тебе помогу, если ты мне доверяешь.

— Конечно, — сказала Аня.

— Всегда нужно, чтобы был небольшой капитал на черный день. Много не надо, но когда начинаются всякие нехорошие неприятности, с деньгами их пережить легче. Можно купить и доллары, но это все-таки опасно. Очень легко можно угодить за решетку за валютные не совсем законные операции. Лучше — металл.

Он закончил обед, выпил чашку кофе и заторопился в свою мастерскую, где, по его словам, работали еще трое бездельников, но работы, слава Богу, хватало на всех, особенно летом, когда со всего Союза приезжали на курорт люди состоятельные, почитающие за честь шиться у рижских портных (евреев), заказывать ювелирные украшения (тоже у евреев) и покупать всякие кожаные изделия — портмоне, кошельки, пояса (производство комбината «Сакта»).

Он все еще на полноги торчал в дверях кухни.

— Самый большой деликатес, это тебе надо знать, — копченый угорь. Миноги в горчичном соусе — тоже хорошо. Ела?

— Даже не знаю, что это такое.

— Узнаешь. Латышская кухня — пресная, кисловатая. Обожают, ой как обожают латыши тмин! Пирожки с тмином, печенье с тмином, даже тминная водка есть!

Уже совсем у порога квартиры он сказал весело:

— Скоро ты станешь настоящей рижанкой. Очень просто. Дело в том, что в историческом разрезе Рига никогда не была латышским городом по-настоящему. Русские вместе с евреями и другими народами всегда составляли здесь больше половины культурного населения. В Даугавпилсе, то есть Двинске, нашего народу больше половины. А латыши — это Вентспилс, Тукумс, Валмиера, Елгава и вся деревенщина. Лиепая — военно-морской порт. Вот, пожалуй, и вся инструкция… Да! Основные термины, чтоб ты не пугалась: «свейки» — здравствуйте, «шаусмес» — стыдно, «лаб диен» — добрый день, «лаб вакар» — добрый вечер, «лаб ритс» — доброе утро. Оскорбление для латышка «лабук», но они не очень на него обижаются. Ты лично, я буду думать, будешь не как «жидовка», а как «русская свинья». Но не часто. — Он почесал плешь и закончил, несколько смущаясь: — Иногда ко мне в гости приходят женщины… Иногда они имеют маленькое желание здесь поспать… Тебе с ними знакомиться не надо… В общем, Сара сказала, что ты тоже уже взрослый человек… Я тебе учителем не хочу быть. Хорошо?

— Конечно. Я вас, то есть тебя, таким представляла.

— Правильно. Живи сам и давай жить другим — это, я считаю, самое хорошее. Еще советую на кухне не возиться — здесь хорошие кафе, столовые, а ведь тебе не надо обжираться, тебе надо иметь хорошую фигуру, как сейчас и до самой смерти.

Он озорно подмигнул и наконец укатился в свою мастерскую.

Аня принесла чемодан и развесила свое скудное барахлишко в пустом шкафу. Потом присела на стул и окинула взглядом свое первое в жизни личное царство. Не вставая со стула, до любой необходимой точки можно было дотянуться рукой. На подоконнике оставалось место, если купить транзистор. За окном, далеко-далеко, виднелись крыши и где-то совсем на краю видимости торчал высокий тонкий шпиль церкви.

«Ну вот, — спокойно и убежденно решила Аня, — теперь наконец началась настоящая жизнь. Моя жизнь».

С первыми проблесками рассвета океан затих. Мерный гул тяжелых волн, накатывающих на пологий пляж, был нежен и спокоен, и в мягких порывах ветра уже не ощущалось никакой тревоги.

Не вставая с кровати, Анна прислушалась к легкому шуму шагов над головой и по ним без труда определила, что к Кейту, как всегда в это время, пришла горничная, сменила под ним простыни, побрила его и спросила, что он хочет на завтрак. Вопрос был праздным — меню завтрака и обеда для Кейта уже около года определяли врачи и диапазон его собственного выбора был неширок.

Анна поднялась с постели, накинула кимоно и прошла в ванную. Без обычного удовольствия постояла под душем, глядя в зеркало, как вода соскальзывает с гладкой кожи. Память вяло вернулась к ночному происшествию, и она вновь попыталась разобраться в смысле и сущности неумелой попытки вора-соотечественника проникнуть на виллу. Сейчас ей казалось, что все случившееся не было простым ограблением этого дурня. И сам он не представлялся ей столь глупым.

Она выключила душ, кое-как вытерлась, накинула на голое тело ворсистый халат и неторопливо, с трудом натягивая на лицо безмятежную маску радостного утреннего пробуждения, поднялась на третий этаж виллы.

Кейт Пратт лежал высоко на подушках. Широкая стеклянная дверь на лоджию была распахнута, и он, прищурившись, спокойно и отрешенно смотрел вдаль безбрежного океана.

Его скульптурная голова, обрамленная гривой волос, едва тронутых сединой, была красивой — если смотреть в профиль, с левой стороны. Правую сторону — от угла губ до глаз и уха свела гримаса застывшей судороги. Казалось, неловкий гример сделал неестественный мазок и забыл его стереть. Прямые плечи сохраняли силу спортивного, заботившегося о своей форме цветущего мужчины сорока лет, левая загорелая и гладкая рука, в которой был зажат стакан с апельсиновым соком, была тоже красивой. Но правую прикрывала простыня, словно Кейт не хотел видеть, что эта рука, как и правая нога, была намертво парализована. Вся правая часть его тела словно отторглась от организма, жила своей жизнью, скорее — умирала. Способность говорить вернулась к нему полгода назад — он произносил слова медленно, без интонации и чувства, с таким сипением, будто в горло ему вставили жестяную трубку.

Он повернулся на звук шагов, напряженно улыбнулся Анне тонкими губами и сказал:

— Доброе утро, дорогая.

— Доброе утро, Кейт. Как ты спал?

— Хорошо, — отчужденно ответил он. — Кажется, в доме что-то произошло ночью?

До правостороннего паралича он был слегка глуховат и спал так, что не слышал даже раскатов грома в грозу, но с болезнью слух его обострился. Впрочем, как и зрение, — с подушек кровати он видел на горизонте яхту, которую Анна могла разглядеть лишь в бинокль.

— Да. Но это пустяк, — ответила Анна. — Я не хотела тебе говорить.

— Отчего же, дорогая, не отгораживай меня от мелочей жизни. — Он снова судорожно улыбнулся. — Плохое лекарство — находиться в покое полутрупа. Так что же произошло?

— В дом пытался залезть вор, — стараясь казаться беспечной, ответила она.

Пока Кейт с удивлением осмысливал услышанное, Анне пришлось на ходу изменить план утреннего разговора, который она составила еще ночью. Ей не хотелось беспокоить Кейта рассказом про попытку ночного грабежа, но теперь показалось неправильным скрывать от него случившееся, каким бы оно ни было вздорным.

— Это бывает, — произнес Кейт и снова попытался улыбнуться. — Вилла на то и существует, чтобы притягивать к себе внимание воров. Надеюсь, что охрана сработала хорошо?

— Безукоризненно, Кейт. Они не даром едят свой хлеб. К тому же ничего опасного. Обычный мелкий воришка. Без оружия. Не было при себе даже ножа.

Его блестящие, живые и ясные глаза (болезнь здесь проявила милосердие) внимательно уставились на Анну, потом он снова улыбнулся одной стороной лица и произнес:

— Но тебя что-то тревожит в этой истории? Тревожит больше, чем оно того стоит?

— Дело в том, что этот вор — из России… Мой соотечественник. Земляк, — закончила она по-русски, и он понял смысл незнакомого слова.

— Ну и что? Сейчас много твоих соплеменников бродит по побережью. Ты видишь в этом какую-то преднамеренность? Или это твой знакомый?

— Нет-нет, — торопливо отреклась она. — Я даже не знаю его имени. Но эта история меня почему-то насторожила.

— Сдай его в полицию и забудь, — жестко подвел итог Кейт.

— А может быть, он именно этого и хочет? Мне он не нравится, Кейт. Я хочу его отпустить. Выгнать из дому, и конец. Мне не хочется, чтоб он затаил на меня какую-то злобу.

Эти слова были полуправдой. Но Кейт не уловил недоговоренности.

— Ты боишься мести со стороны мелкого воришки? Разве он может позволить себе такую роскошь, как месть, если мы его посадим? Русские гангстеры настолько мстительны? Странно… Всякий вор должен знать, что в его профессиональные обязанности входит необходимость время от времени отсиживать в тюрьме заработанный срок. Обычно они не копят зла на тех, кто, защищая себя, усаживает их за решетку. Во всяком случае, я так думаю. Он должен жить в обществе в рамках принятых на себя профессиональных требований.

— В России несколько иное отношение к ворам, Кейт. Мне кажется, лучше ему дать пинка под зад и выгнать.

Кейт допил апельсиновый сок, поставил пустой стакан на столик и к этому моменту принял решение, казавшееся ему разумным.

— Добавь к этому пинку десять долларов, и будем надеяться, что этим мы обезопасим себя от всяких вторжений с его стороны. — Тон, каким это было произнесено, определил его нежелание разговаривать более на ничтожную тему.

— Кейт… Сейчас много разговоров о целебности Мертвого моря в Израиле. Рассказывают просто чудеса о том, как восстанавливаются все, кто после автокатастроф парализован и…

— Не надо. Вряд ли это поможет больше того, что обещает наш доктор Прайд.

— Конечно! Но Прайд считает, что ты выздоровеешь через год, а можно попробовать…

— О чем ты? — Он попытался улыбнуться, отчего стал некрасив.

— Кейт… Я думаю, что ты быстрее бы встал на ноги, если б занялся посильным делом. Мне кажется, ты уже достаточно здоров, чтобы начать, предположим, свою политическую кампанию — борьбу за пост губернатора штата.

— Лежа в кровати?

— Ну и что? Президент Франклин Рузвельт был президентом, сидя в коляске. А ты встанешь. Тебе нельзя просто так лежать и ждать выздоровления, Кейт. Тебя это убьет. Если мы с тобой сделали губернатора из Домиана Крайста, то ты будешь им обязательно. А потом будешь президентом.

Он помолчал и ответил спокойно:

— А если я не оживу никогда?

— Зачем ты это говоришь? — недовольно возразила она. — Меня пугать не надо. Я не твоя жена и верю, что все будет хорошо…

— Да… Ты не моя жена. К сожалению. Тебя это не угнетает, кстати?

— Нет, — быстро ответила она. — Я не знаю твоей Кэрол и не хочу знать. Ты поселил меня здесь, у нас было общее дело, и еще вернутся светлые дни. А Кэрол живет своей светской жизнью.

Он долго и неподвижно смотрел на океан, потом проговорил неторопливо:

— Ты еще молода. А обстоятельства изменились, и тебе не обязательно обременять себя моим инвалидным присутствием. Ты можешь жить сама по себе. Я давно хотел тебе сказать, что ты можешь быть свободна. Этот дом всегда твой и…

— В Америке я не буду свободна без тебя, Кейт, — тихо прервала его она. — Ты же знаешь, что я так и не приспособилась к американской жизни. Не будем об этом говорить. Ты встанешь на ноги и через несколько лет будешь губернатором. Даже если не будешь, хотя бы поборемся за это! В этом уже жизнь.

— У тебя железный позвоночник, Анна. Но не будем подгонять природу и доктора Прайда в ее лице. Встану я или нет…

— Встанешь, — сказала она и поцеловала его в губы.

Она вышла из спальни, чувствуя на своей спине его тревожный взгляд, в котором явственно засветилось острое мужское желание. Здоровье его явно шло на поправку, если в глазах появилась тяга к этой стороне жизни. Но тот же домашний доктор Прайд настойчиво рекомендовал парализованному временное воздержание от плотских радостей.

«Пошел ты к черту, доктор Прайд? — с неожиданным озлоблением подумала Анна. — Есть старая русская пословица: живот на живот, и все заживет!» И потому она решила сегодня же любым способом устроить эротические забавы в какой угодно доступной для Кейта форме. Он знала, что он будет только счастлив и тоже пошлет к чертям собачьим всезнающего (за бешеные гонорары!) доктора Прайда вместе с его инвалидными советами.

Анна спустилась вниз, на ходу отдавая распоряжения немногочисленной прислуге. Все они были давно вышколены и не смели интересоваться, имеет ли она право распоряжаться или нет. Миссис Саймон была здесь хозяйкой, а мистер Пратт — чем-то вроде Бога, но до него далеко. Правда, где-то существовала и миссис Кэрол Пратт, но она не появлялась здесь годами, и призрак ее прислугу не волновал.

Анна добралась до первого этажа. Начальник службы охраны Поль все так же сидел перед экранами наружного наблюдения, будто его впаяли в кресло навсегда, с того часа, как он получил работу.

— Как себя чувствует наш гангстер, Поль? — весело спросила Анна.

— Спит. Отличные нервы, — одобрительно заметил негр.

— Вы не звонили еще в полицию, Поль?

По широкому лицу негра пробежала непривычная для него тень колебания.

— Вчера мне показалось, миссис Саймон, что вы… не очень хотите сдавать его в полицию. Но мы обязаны это сделать.

Последняя фраза прозвучала почти категорически. Он был умным и подготовленным к своей работе человеком, но получал во много раз больше денег, нежели его коллеги на соседних виллах. Потому не хотел вызвать недовольства хозяйки какими-либо опрометчивыми действиями. Пусть даже при этом он прав и на его стороне закон.

Анна сделала вид, что призадумалась.

— Да… Но дело в том, Поль, что мистер Пратт не хочет сдавать этого мальчишку в полицию.

— Вот как?

— Да. Он велел дать ему десять долларов и прогнать.

— Понял, миссис Саймон. Хозяин мне платит, и я вынужден подчиниться. Но…

— Что «но»?

Начальник охраны окончательно прекратил сопротивление.

— Я понял, чего хочет хозяин. Но не понимаю, чего хотите вы, миссис Саймон.

С ним приходилось быть откровенной. Во всяком случае, в пределах того, на чем его можно было обмануть. Проще говоря, не выдавая конечной цели всего задуманного, искренне посвятить в промежуточные планы.

— Сядьте, Поль. И выслушайте меня внимательно, — дружелюбно сказала Анна. — Вызвать полицию мы всегда успеем, но я не совсем уверена, будет ли это правильно. Я сейчас объясню вам свою точку зрения, а потом мы посоветуемся.

Старый и всегда надежный прием: хозяйка советуется с нанятым работником — у него поднимается чувство самоуважения, он горд оказанным доверием и становится послушным, согласным на то, против чего раньше справедливо возражал.

— Дело в том, Поль, что окончательное решение мы примем после того, как я еще раз поговорю с этим человеком. У меня такое ощущение, что его попытка проникнуть на виллу и попробовать нас ограбить — это просто фальшивая игра. Маскарад. Инсценировка.

Поль кивнул.

— У меня тоже возникла такая мысль, миссис Саймон. На побережье все знают, какой продуманной и сильной системой защиты охраняются все виллы. И залезать в дом настолько бездумно и напролом мог либо законченный дурак, либо совершеннейший новичок.

— В данном случае возможны все варианты. Это я и хочу уточнить. Но, к сожалению, Поль, может быть и третий вариант…

— Вот как, миссис Саймон? — В глазах чернокожего мелькнуло настороженное и недоверчивое любопытство.

— Да, Поль. И я уверена, что в своих мозгах вы уже проработали другие возможные причины и мотивы действии этого мелкого мафиозника.

Он ответил без улыбки:

— Мои черные мозги, вы правы, должны работать, чтобы кормить мою семью. Но что касается ваших проблем, миссис, то я могу ошибаться в своих предположениях и догадках. Мало того, что вы белая и, следовательно, может быть, мы с вами думаем несколько в разных системах, но вы человек, рожденный в ином мире, извините…

— Ладно, ладно! Не разводите мне расовых теорий, Поль! — Она рассмеялась вполне беспечно. — В конечном счете мы все мыслим вполне ординарно и на один манер. И ваша речь имеет только тот смысл, что я, ко всем моим недостаткам, еще и из России. Но вы правы. Я знаю то, чего не можете знать вы. Коль скоро вор, залезший к нам, тоже русский, мне он может быть понятнее, чем вам. И я предполагаю, Поль, что эта попытка ограбления была устроена с иными целями. Был бы он пьян, эту глупость еще можно было объяснить…

— Он совершенно трезв, миссис Саймон, — твердо сказал Поль.

— Это меня и пугает! И позволяет предположить, что задачи у него были иные. Я считаю, что это может быть просто разведка… Он попробовал проверить, что у нас к чему. Быть может, выполнял чье-то задание.

— Будьте со мной откровенны, миссис Саймон, — глуховато и сосредоточенно сказал Поль. — Меня кое-чему обучили в моем деле. Вы полагаете, что вам присылают… первый привет из России? С тем чтобы потом перейти к шантажу?

— Не исключено, Поль, — резко ответила она.

— У вас остались в России враги? — быстро спросил Поль.

— Стоп! — Она оборвала его властно и безапелляционно. — Это уже вас не касается. Не потому, что я вам не доверяю, Поль, а просто не хочу перегружать лишней информацией. Есть ли у меня враги в России или нет, я сама могу лишь догадываться. Но этот ночной вор меня настораживает больше, чем того стоит его нелепый поступок. За его действиями может что-то стоять, и я хочу знать, что именно.

Вранье выглядело убедительным. В дремучих глазах охранника метались сомнения, а в мозгу скорее всего сложилась стандартная схема: «Ага! Хозяюшка наша в свое время вела лихую жизнь в России, и вот теперь из тех времен начали высовываться и дотягиваться сюда разные «хвостики», которых она опасается». Анне было наплевать на эти рассуждения.

— Короче говоря, Поль, ведите сюда нашего российского гангстера, я с ним поговорю, а потом мы примем окончательное решение.

Не вставая с места, Поль крикнул через плечо:

— Джордж!

И мулат тут же появился в дверях, затягивая на поясе ремень с пистолетной кобурой.

— Приведите сюда ночного визитера.

Джордж кивнул и выскользнул из кабинета.

Поль помолчал и сказал:

— Миссис Саймон… Я не пытаюсь навязывать своего мнения и предлагать своих решений. В мои обязанности входит охрана виллы и вашей жизни. Как вам справляться с личными проблемами — это уже ваша забота. Пока меня не приглашают, я своих услуг не предлагаю. И я просто говорю в воздух, будто вас нет и вы меня не слышите… Я проработал в полиции и в охранных службах почти двадцать лет. Миссис Саймон, если вы наткнетесь на шантаж, то я не думаю, чтоб русские шантажисты отличались от американских. У них у всех одно правило — доить клиента до самого конца. От шантажиста нельзя откупиться первым, даже очень большим денежным взносом. Как бы вы много ни дали. Шантажист, быть может, и сам верит, когда говорит вам, что не пойдет в своих вымогательствах по второму кругу. Но потом полученные деньги у него кончаются, и он все начинает сначала. В ста случаях из ста.

— Я очень хорошо знаю этот закон, Поль. Но все равно — спасибо.

Джордж распахнул двери и легким толчком втолкнул в кабинет ночного вора.

По внешнему виду русака можно было подумать, что вчера он провел хороший хмельной вечерок в кругу близких дружков, крепко хлебнул водочки, весело покувыркался до утра под одеялом с горячей лихой бабенкой, прикорнул чуток и теперь, умиротворенный, благостный и довольный жизнью на все сто процентов, соизволил проснуться.

Он широко раскинул руки, смачно зевнул, с хрустом потянулся и рухнул в кресло без всяких приглашений.

— С добрым утром, землячка! — сказал он и засмеялся.

— Как тебя зовут? — спросила Анна.

— Токарев, Леонид.

Анна помолчала.

— Договоримся так. Если будешь врать — это кончится для тебя плохо. Через пять минут здесь будет полиция, и ты схлопочешь отсидку в тюрьме. Поверь, она ничуть не веселее, чем питерские Кресты, Бутырка, Матросская Тишина или Ярославская и Владимирская.

— Ишь ты! — восхитился он. — Сама, что ль, с этими курортами знакома?

— Как тебя зовут?

— А могут быть другие варианты моего будущего?

— Не торгуйся. Все может быть.

— Ну, тогда… Витюков Виктор Анатольевич. Двадцать пять лет, не судим, начальник, наград не имею.

— Кликуху имеешь?

— М-м… В школе прозвали Домино. Но не пользуюсь. Забытое дело. Витька я, и все тут.

— Документы…

— Ишь ты, умница! — ехидно заржал он. — Кто ж на дело с документами идет? Прикопал я их неподалече. Тебе они ни к чему.

— В блатных дома ходил?

— Да как сказать. Около того.

— Наколки на теле имеешь?

— Хошь раздеть? С моим удовольствием. Но татуировки не найдешь, как ни щупай.

— Здесь где проживаешь?

— В Америке! — с вызовом ответил он.

— Точнее! — сквозь зубы проговорила Анна, так что парень слегка стушевался.

— Ну, ночую и шмотье… Дружбан старый давно живет в Нью-Йорке. Понятно, на Брайтон-Бич. Где все наши.

— С чем приехал сюда?

— Говорил уже, начальник! Людей посмотреть, приспособиться! Доли своей пошукать! Может, здесь мое счастье! Сама-то ты небось из блатных шалав? А? На родной стороне не заладилась житуха? На сиськах своих да заднице счастье построила?

— Заткнись!

Она знала, что ни Поль, ни Джордж не понимают ни слова, но все-таки их присутствие сковывало ее. Она сбавила тон.

— Что будешь делать, если я тебя отпущу?

— А черт его знает! — безмятежно рассмеялся он. — Да все то же, видать!

— Пока не сядешь?

— Ну уж! Поболтаюсь еще немного — и домой! Я ведь сюда по туристической визе приехал. Так что ты мне тюрьмой не грози! Спроворить из твоей хаты я еще ничего не успел, так что по закону меня попросту вышибут из Штатов, и через месяц-другой я дома!

— А что дома?

— А это уж не твое дело! Ты бы мне пожрать дала чего, окромя этих разговоров. Земляки ведь, как ни верти.

— Получишь. На учете в милиции состоял?

— А то как же! Когда пацаном был. Само собой! С шестого класса школы в милиции города Ногинска.

— В армии служил?

— Доводилось, — небрежно ответил Витюков и спросил насмешливо: — Ты уж говори прямо, чего от меня хочешь?

Она помолчала, потом сказала безразлично:

— Да вот размышляю, сгодишься ты на что-нибудь или совсем никчемная фигура, фуфло.

— Я не фуфло, — с неожиданной серьезностью ответил он. — Я сейчас свою систему обороны и защиты против тебя выстроил. Мне вывернуться надо, сама понимаешь. Свобода — превыше всего. Потому и корячусь под простака. Но не фуфлыжник. И, если у тебя ко мне разговор есть, то можем и по-другому заговорить. Эти черные нас не понимают? — Он кивнул на Поля и Джорджа.

— Нет.

— Ну тогда и выкладывай свои карты на стол мастью кверху.

— Рано, Витенька, тебе мои карты смотреть, — усмехнулась Анна. — Сначала я должна понять, с кем играть буду.

— Пока я тебе не врал.

— Спасибо, уважил. Что ты можешь?

— В каком смысле?

— На что ты можешь сгодиться, вот о чем я спрашиваю.

— А на все! — беззаботно ответил он.

— На все?!

— Почти на все. Убить кого по заказу навряд ли решусь, если даже с голоду околевать придется. Ну, а прочее…

— Сразу уж «убить»! — неприязненно улыбнулась она. — Ишь ты, какую денежную работу запросил! А ты что-нибудь в этом деле смыслишь?

Он посмотрел на нее исподлобья и сказал очень тихо, но внятно:

— Я войну в Чечне прихватил. Рядовым внутренних войск. Шесть месяцев. Все ясно?

— Документы… Хотя какие документы, — опомнилась Анна.

— На это дело есть документ, — проговорил Витюков и рывком дернул на себе рубашку, обнажая чистое, загорелое, под цвет молочного шоколада, тело.

По правому боку шел извилистый рваный шрам.

Поль тут же наклонился к нему, провел по шраму пальцем и покосился на Анну.

— Это след ножевого удара.

— Что он сказал? — требовательно спросил Витюков.

— Сказал, что тебя ударили ножом.

— Тоже мне, специалист, — презрительно скривился Витюков. — Не ножом, а осетинским кинжалом! Шириной с твою ладошку, а висит на поясе в ножнах до яиц!

Он повернулся к Полю, закатал рукав на левой руке и сунул ему свою руку под нос.

— Спроси своего специалиста, а это что?

На руке его тоже красовался шрам — белый, со следами швов.

Поль ответил сразу:

— Пулевое ранение.

Анна перевела:

— По его мнению, это след пули.

— Знает дело, — одобрил Витюков и поправил свою одежду.

— Ладно, разбойник. Сейчас тебя накормят, а потом решим, что с тобой делать, — равнодушно сказала Анна.

— Сдай-ка ты меня в полицию! — засмеялся он. — Не буду я с тобой путаться! Я местных условий не знаю! В магазине упаковку жратвы спер — еле ноги унес! К тебе залез — тоже с ходу захомутали! Если б мы дома были — другое дело, может, на что и сговорились бы…

— Если ты мне понадобишься, то условия твоей работы будут тебе знакомы, — насмешливо заметила Анна.

Она повернулась к Джорджу, велела отправить вора на прежнее место и накормить.

Джордж и Витюков вышли. По лицу начальника охраны Анна видела, что Поль ненастойчиво, без напористого интереса, но все же желает получить какие-то объяснения, и разочаровывать его было нельзя.

— Судя по всему, Поль, сам по себе он не представляет большой опасности. Глуповат и наивен. Из тех, кто мечтает жить, не работая.

— Это самые опасные люди, — заметил Поль. — Что он сказал про свои шрамы? Где получил?

— Воевал на юге России.

— Он мне не нравится, миссис Саймон, — уверенно сказал Поль. — Я не понимал, о чем вы говорили. Но во время беседы он несколько раз менял… место своего социального положения.

— Не понимаю, Поль.

— Вчера-то был просто мелкий перепуганный вор. Сюда он вошел с видом ковбоя, простого парня, который ради выпивки залез в чужой дом. А здесь он вдруг заговорил, как мне показалось, с видом образованного, умного человека. Вы сказали, что он не опасен «сам по себе». За ним кто-нибудь стоит?

— Да, Поль, — медленно ответила Анна. — Он получил задание посмотреть, как я живу. Он сказал, что его просили проверить, грубо говоря, мою платежеспособность.

— Шантаж! — Поль резко пристукнул ладонью по столу. — Я так и думал.

— Пока нет… Его друзья с Брайтон-Бич, как я поняла, ищут работу или возможность как-то пристроиться на нищенских хлебах. Это меня настораживает.

— Он сказал, от кого получил заказ?

— Нет. Он получил его через третьи руки.

Поль нахмурился.

— Мы можем заставить его заговорить, миссис Саймон. Через полицию… Или, если хотите, в домашних условиях. Я обучен некоторым приемам для получения информации от упрямых парней.

— Положение не кажется мне столь серьезным, Поль. Этого парня проще перекупить.

— Мне провести эту работу?

— Я справлюсь сама, Поль, спасибо. Вас я попрошу связаться с детективным агентством, чтобы за этим человеком понаблюдали. Неделю… Две… Я скажу, когда надо будет прекратить наблюдение.

— Круглосуточное, миссис Саймон?

— Да. Я должна каждый день получать отчеты, куда он поедет, где спит, с кем встречается, что ест, о чем разговаривает. Максимально полную картину его жизни в течение недели. Мы его выпустим часа через два. Успеете все подготовить к его встрече за воротами виллы?

— Конечно, миссис Саймон. Агентство Локвуда хорошо знает свое дело. С него не будут спускать глаз, пока вы не отмените свой приказ. Он не сможет даже чихнуть незаметно. Уверен, они найдут сотрудника, владеющего русским языком… Простите мне мое любопытство, но я должен знать это… Вы все-таки подозреваете возможный шантаж со стороны своего соотечественника?

— Шантаж или что-то в этом роде, — уверенно солгала Анна в очередной раз, хотя была твердо убеждена, что никакого шантажа ожидать ей было не от кого, никакой охоты на нее никто не мог начать.

Хотя бы потому, что Кейт Пратт почти с самого начала их отношений знал о ее прошлой жизни все. И ни один человек в мире не мог сообщить Кейту ничего нового или неожиданного для него. С этой стороны Анна была защищена прочной стеной доверия. Другое дело, что из прошлого могли выползти какие-то хвосты. Но Анна никогда не смущала себя заботами о прошлом. Сколько помнила себя, всегда жила сегодняшним и будущим днем. Но для будущего требовался Виктор Анатольевич Витюков, если он к тому пригоден.

Около полудня сытому Витюкову разрешили искупаться в бассейне, что он с удовольствием и сделал. На одном дыхании пронырнул акваторию бассейна, а потом несколько раз прыгнул с вышки, выполнив двойное сальто — в армии этому не учат.

Окончательно взбодрившийся и полный радужных надежд, он предстал перед Анной, заявив без оттенка черной зависти:

— Хорошо ты устроилась, мать! Повезло же человеку в этой подлой жизни, так повезло! Дорого заплатила за такую житуху?

— Подороже, чем ты… со своими шрамами, — сдержанно ответила Анна. — Вот тебе двести долларов, и катись на все четыре стороны. Чтоб я тебя больше не видела.

По его дрогнувшему лицу она отметила, что он и к такому повороту событий был готов. Принял деньги, аккуратно положил их в нагрудный карман рубашки и сказал, улыбаясь:

— Капитальная ты баба. Извини, что я тебя пощипать вознамерился. Если дома окажусь, кому от тебя приветы передать?

— Никому, — ответила она.

Он кивнул и следом за Джорджем фланирующей походкой двинулся к воротам.

Анна знала, что детективная служба Локвуда намертво вцепится в него, едва он минует ворота. И денно и нощно не будет спускать с него глаз, фиксируя каждое его передвижение, каждую встречу. Она будет получать отчеты агентства, так что недели через две можно будет понять, что собой представляет этот Витюков в своей настоящей, да и в прошлой жизни. А главное, на что он способен в будущем.

Она поднялась к Кейту, а он уже в коляске с электромотором катился ей навстречу — в белой сорочке и светло-кремовом костюме при галстуке.

— Я видел, как твой гость купался в бассейне. Здоровый парень. Скажи, пожалуйста, ты не была с ним раньше знакома?

— Нет, Кейт, нет.

— Ты его больше не увидишь?

— Не знаю…

Она взялась за спинку коляски и вкатила ее в лифт.

Вниз спустились молча, Анна заметила, что Кейт пощелкивал пальцами левой, живой руки по подлокотнику. Это всегда означало, что он над чем-то задумался и теперь ищет необходимые слова.

Они нашлись, когда Анна остановила коляску под пальмой на дальней стороне бассейна.

— Я, пожалуй, смогу помочь тебе, Анна…

— В чем? — улыбнулась она.

— Ты затрудняешься начать разговор, не так ли?

— Да…

— Я верю, что в свое время ты рассказала мне все о своей прошлой жизни. Верю потому, что потом ты вела себя всегда свободно и легко, ничего не боялась. Полагаю, мне известно про тебя все, что надо знать.

— Это так, Кейт.

— Я не верю в одно, Анна. В то, что женщина с твоим темпераментом никогда не рожала.

Она помолчала, присела на валун у края бассейна и сказала, глядя ему в глаза:

— Ты, как всегда, прав, Кейт.

— Сын, дочь?

— Дочь. Ей сейчас около пяти лет.

— Ты знаешь, где она?

— Приблизительно. Она в хороших руках. Я так думаю.

— Ты хочешь, чтобы она была с тобой?

— Да, Кейт, хочу. Видишь ли, дело в том, что я бы хотела детей и от тебя. Но они безумно усложнят твое положение, если говорить о будущем.

— Подожди… Я могу развестись с Кэрол.

Твердой уверенности в его голосе не прозвучало, да Анна ее и не ждала. Этот вопрос был давно обговорен и решен, сейчас осталось лишь повторить старые мотивировки.

— Перестань, Кейт. Даже если это и возможно, то на процедуру уйдут годы! А потом мое положение в Америке все еще полулегально. Я живу под чужим именем, неизвестно откуда сюда свалившаяся. Это слишком сложный ход, Кейт. Меня устраивает та жизнь, которая есть. Она для меня и так слишком шикарный подарок, если говорить честно.

— Хорошо, оставим это… У тебя есть возможности привезти сюда свою дочь?

— Не знаю. Я хочу попытаться.

— Что мне надо сделать для этого?

— Ничего.

— Тебе придется поехать в Россию?

— Может быть. Я еще не знаю.

Он задумался, потом сказал сосредоточенно:

— Конечно, если верить газетам и телевидению, если верить всему, что говорят некоторые наши политики, то там, в России, сейчас совсем другая система и другие времена.

— Я не очень верю, что там что-то может перемениться. Родина моя — медведь неповоротливый.

— Тогда даже краткий визит туда может быть опасен.

— Поживем — увидим! — засмеялась она, встала с валуна и потянула с плеч легкое платье.

— Ты собралась купаться? — спросил он удивленно. — Довольно прохладно.

— Нет. Я собралась не купаться. Сейчас ты вылезешь из своей коляски, ляжешь на траву, разденешься и…

— Боже мой, Анна! Охрана же наблюдает за нами!

— Пусть позавидует! Хотя бы будут знать, что умеет делать русская профессиональная проститутка.

— Да они тут же запросят у меня туристический круиз в Россию!

— Отправим, — засмеялась она и сняла купальник.

— Черт бы побрал это мокрое шоссе, черт бы побрал тот паршивый автомобиль! — застонал Кейт. — Но я уже со вчерашнего дня только и думаю об этом, чувствую, что на кое-что еще способен в этих первобытных делах! — Он потянул с шеи галстук. — Но подожди секунду, надо завершить разговор. Кроме проблемы дочери, тебя ничего больше не волнует из прошлого? Из того, что осталось в России?

— Больше ничего, Кейт. Остались, конечно, кое-какие неоплаченные векселя. Но я получу по ним расчет без твоего участия. Пусть тебя это не волнует.

Через несколько минут она обвила руками его обнаженное тело, прижала к земле, влипаясь в его грудь и бедра, и тут же забыла все английские слова, бормоча что-то на совершенно непонятном для Кейта языке, но большого понимания в такие мгновения не требуется.

Аня не любила ездить на пляж в шумной компании друзей, да за минувшее время круга сотоварищей в Риге у нее так и не составилось. Телефонная записная книжка распухла от номеров, но истинных подруг и друзей среди них, можно сказать, и не было. Парикмахерши, официантки, косметички, массажистка Дзинтра, два таксиста, Марик Барин (промышляющий сутенерством), саксофонист из кафе «Лира» Гарик, пианист ресторана «Рига» Раймонд Слон (получал из Швеции посылки со шмотками и грампластинки) — весь пестрый шалман необходимых для удобства жизни людей и не более того. На пляж в солнечные дни она ездила одна. И почти всегда если не возвращалась с кем-нибудь, то оговаривала первую встречу на вечер. И было ее личной проблемой, состоится ли эта встреча при луне или Аня не придет на свидание ввиду явной ничтожности и бесперспективности нового знакомства.

Самая утонченная пляжная жизнь кипела между станциями Булдури и Майори. Зона самых престижных и соблазнительных кабаков — «Перле», «Корсо», «Лидо», а также маленьких, респектабельных и дорогих кафе по центральной улице Йомас — «Семь сестричек», «Шесть лихих барабанщиков», — посидеть здесь даже с чашкой кофе считалось за счастье среди наивных ткачих, приехавших в дома отдыха по профсоюзной путевке. После убогих посиделок в «Семи сестричках» лихие местные парни волокли своих партнерш в ивовые кусты на дюнах ночного пляжа, считая, что оплатили свое похотливое удовольствие с лихвой. А «Лидо» да «Корсо» — для дам классом повыше. («Мы пойдем с тобой в «Лидо», только «после», а не «до»!) Растерянные и ошеломленные «западным» шиком, юные ткачихи из Иванова, Торжка и Урюпинска полагали, что достигли воплощения своей курортной мечты: солнце, море, шикарный ресторан и большая любовь под плеск ласковой волны на мягком и теплом песке прибалтийского пляжа. Будет что вспомнить, когда снова безостановочно и ежедневно загрохочет ткацкий станок, а по субботам на танцплощадке пьяный одноклассник схватит грязной рукой за жопу и поволочет в ближайшие кусты или, того хуже, в вонючий подвал, но уже безо всякого предварительного шика и антуража.

Все эти правила Аня знала, из разряда лопоухих дурочек выскочила уже в прошлом году. Быть может, потому и относилась равнодушно к пляжным знакомствам. Это для приезжих, для курортников сезона. Себя она теперь считала старожилкой Риги, тем более что наловчилась бойко лопотать на латышском языке — у нее был высокий уровень восприимчивости к чужой речи, она не всегда точно улавливала смысл сказанного, но всегда правильно понимала настроение и характер услышанного.

Солнце припекало спину, Аня села на песке, вытерев полотенцем повлажневшую грудь. И тут же заметила внимательный взгляд соседки, сидевшей рядом. Яркая блондинка, под тридцать лет, в легком платье, которое не снимала по неизвестным причинам. Судя по резким чертам лица и синим до прозрачной голубизны глазам — латышка.

Аня отвела взгляд, а соседка сказала негромко:

— С вашей фигурой, девушка, можно смело идти загорать на пляж нудистов.

Аня глянула на нее и не ответила.

— Вы меня понимаете? — настойчиво спросила соседка с легким акцентом.

— Да. Я знаю, что на пляже в Лиелупе, где река впадает в залив, все ходят голяком. Но их гоняет милиция.

— Не всегда, — улыбнулась женщина. — И не каждый год.

— Я люблю голых мужиков только в постели, — коротко бросила Аня, надеясь, что этим прервет беседу с совершенно откровенной и навязчивой лесбиянкой. Но соседка засмеялась.

— Я тоже. Всеобщее оголение — я правильно сказала? — лишает самого главного. Интереса друг к другу.

Аня кивнула, встала и пошла к морю. Купаться ныне рисковали немногие. Уже не первый год ходил упорный слух, что залив заражен какими-то химическими сбросами, от которых по телу идут прыщи и фурункулы, а может приключиться и еще что похуже. Но Аня все же вошла в море по пояс, для чего пришлось пройти метров сто по мелководью, дважды окунулась и вернулась на свое место.

Соседка сидела на том же месте, не меняя позы, и курила длинные сигареты с золотым обрезом. Едва разжимая губы, она спросила:

— Около «Альбатроса» не промышляете?

Аня не ответила. Вопрос был предельно точен. «Альбатрос» — это магазин для моряков и рыбаков, которые отоваривались в нем по специальным бонам, купонам, сертификатам или разменивали там имеющуюся у них законную валюту. При своем небольшом объеме «Альбатрос» был до потолка набит шикарными тряпками, обувью и прочими соблазнами, в основном импортного производства. «Промышляли» около магазина, а точнее, около его привилегированных покупателей девочки определенного сорта, а потому вопрос соседки был очень конкретен, с прицелом. Аня появлялась в «Альбатросе» неоднократно, но афишировать этого не собиралась.

— Не корчи из себя девочку, — без укоризны, со спокойной улыбкой сказала женщина. — Я ведь тебя в городе видала. Позавчера, по-моему, в «Лидо», с эстонцами.

— Ну и что? — неприязненно спросила Аня.

— Да работенку тебе могу подкинуть. На сегодня. Пара часов — и хорошие деньги.

— Ты бандерша, что ли? — усмехнулась Аня.

— Нет. Меня Сармой зовут. — Она близко придвинулась к ней, сунула в песок сигарету и сказала тихо: — Понимаешь, у меня пара постоянных хороших клиентов, а я сегодня не в форме… Ну, демонстрация у меня с красными флагами. А клиентов терять неохота. Приличные люди. С придурью, конечно, но никаких там фокусов. Платят хорошо. Отдашь мне за наводку двадцать пять процентов, и все будет о’кей.

Аня помолчала. С деньгами у нее сейчас было не то чтоб туго, но все лето она откладывала на сберкнижку каждую лишнюю копейку, чтобы выдернуть отца из Электростали если уж не на жительство в более цивилизованные страны, то хотя бы к берегу залива на следующий летний сезон. Для этой цели она уже приглядела маленький домик на станции Пумпури, договорилась о том, чтобы снять его. Домик в рыбачьем поселке, в тихом, обойденном шумной курортной толпой месте. По ее планам, отец должен был прожить там три летних месяца «как белый человек», ни в чем себе не отказывая, дабы осмыслить, что жизнь может быть совершенно иной.

Сарма словно угадала ход ее мыслей и закончила негромко:

— Платят «зелеными». Ровно два часа, и все дела.

— Так их двое? — заколебалась Аня.

Сарма тихо засмеялась.

— Двое, но напрягу не больше, чем на одного козла. Ты их, может быть, видела, этих ребят, их здесь все знают. Двое братьев-близнецов, по утрам трусцой бегают вдоль моря и вечером тоже. Раз в неделю, каждую среду, я у них. Все по науке. Каждый по два раза, кормят ужином, но он тоже научный, пресный, одна трава. Сами ни винчика, ни водки не пьют, а тебе дадут, если захочешь. Хоть шампанское, хоть виски.

— А ты…

— Я ж тебе сказала! Видишь, в платье как дура на пляже сижу! — раздраженно поморщилась Сарма. — Они оба до того чистюли, что аж сблюешь, а я не в форме сегодня. Обидятся и выгонят к чертям собачьим! К пяти ровно надо быть. Через два часа свободна. Сорок баксов. Тридцать — тебе, десять — мне.

— Идет, — кивнула Аня, еще не подозревая, что этим согласием приобрела себе верную подругу на долгие годы.

Сарма обрадовалась.

— Тут не в башлях дело, я тебе могу и свою долю отдать, лишь бы приличного клиента не терять! Я, как и ты, в общем-то не профессионалка, с тротуара не работаю, но когда подворачивается что-нибудь стоящее, так зачем упускать? Точно?

— Наверное, — лениво ответила Аня.

— Так я сейчас сбегаю позвоню, объясню им ситуэйшен?

— Ага. — Аня вытянулась на полотенце и закрыла глаза.

Сарма подхватила свои босоножки с песка и торопливо пошла за дюны, где возле ларьков стоял телефон-автомат.

Пляж продолжал жить своей обычной летней жизнью: со всех сторон, мешая друг другу, ревели магнитофоны и транзисторы, потеющими тушами лежали на песке белые, еще не загоревшие тела прибывших с севера курортников, кто-то плескался у кромки воды, бегали по песку и строили из него грязные замки дети, и солнце, не столь частое явление в Прибалтике, этим летом было щедро. Из кружка волейболистов, играющих между шезлонгами, в сторону Ани несколько раз вылетал мяч, и кудрявый, до кофейной черноты загоревший парень бегал за ним, косил на Аню веселым зазывным глазом, но она сразу определила, что, кроме плавок тигрового раскраса да крестика из фальшивого золота на шее, у этого соискателя ничего нет ни за душой, ни в кармане. Да и внешне он ей не нравился — слишком красив, игрив и женствен. Ангелочек-херувимчик, любимчик немолодых матрон. Аня предпочитала мужчин корявых, мрачноватых и немногословных, если дело касалось душевных увлечений. Чем больше она общалась с мужчинами, тем больше убеждалась, что в массе своей они беспросветные дураки, темы прожевывают одни и те же и крайне редко блещут умом. Так пусть уж лучше тупо молчат, чтоб не видно было, что, кроме анекдотов, трепотни о джазе, спорте и сладостной мечты о зарубежной жизни, мозги их никакого багажа не имеют. Те, кто постарше, рано или поздно принимались рассуждать о власти денег, если они в больших количествах. Но для Ани деньги оставались только средством существования, чтоб не таскаться каждый день на работу, не иметь над головой начальницы или начальника, более или менее хорошо одеваться, а если хочется лениво и томно проваляться два дня подряд в постели с книжкой в руках, то и для этого должны быть возможности.

Красавец-волейболист в очередной раз прибежал за мячом, подхватил его, слащаво заглянул Ане в глаза и не придумал, баран, ничего оригинальней, чем спросить:

— Девушка, вам не скучно? С нами поиграть не хотите?

Если ответить, что не хочешь, то тут же последует предложение пойти искупаться, потому как у этих пляжных зазывал была своя поговорочка: «Скучно гибнуть без идей, а купаться без б…!»

Аня зевнула во весь рот прямо в лицо красавца, закрыла глаза и перевернулась со спины на живот.

— От винта! — прокомментировал баран и побежал забивать свой волейбольный мяч в сторону других красавиц.

Сарма вернулась через полчаса и присела около нее.

— Порядок! Немножко поломались, немножко испугались, но я сказала, что ты моя старая подруга и тоже имеешь постоянных клиентов. Ты ведь около Андреевской гавани и Дома моряка не ходишь?

— Нет, — ответила Аня. — Там арабы и прочие. Я их не люблю.

— Я тоже. Пойдем выпьем кофе, и я тебе расскажу, что эти два клоуна любят.

Аня накинула сарафан, и они ушли с пляжа. А через десять минут вдвоем сидели за столиком летнего кафе под соснами, где взяли по бокалу кофе-гляссе, которое Аня полюбила сразу, едва попробовала год назад.

— Значит, так, и Томас, и Петерс раньше работали в цирке, — начала Сарма.

— Клоунами?!

— Да нет! Акробатами! Но это ерунда! Главное, что они такие близнецы, что не отличишь! Им теперь под пятьдесят, и оба лысые, оба хотят прожить по сто лет, хотя совершенно непонятно, на кой хрен это им надо! Мяса не едят, не пьют, не курят, но где-то вычитали, что раз в неделю, в среду, им нужен секс! За два часа два раза, каждый по очереди. Ты еще обхохочешься, когда на них посмотришь. Но не бойся, культурные ребята. В рот не суют, в зад тоже. Да! Чуть не забыла! Обязательно скажи, что ты замужем! Они венерических болезней до судорог боятся! А может, ты действительно замужем?

— Нет, — равнодушно пожала плечами Аня.

— А я была два раза, да все без толку! Парень у тебя есть?

— Есть, — сонно ответила Аня и закрыла глаза, вытянулась на стуле так, что лопатками уперлась в спинку, а пятками в землю, и таким натянутым мостом застыла, чувствуя, как напряглись мышцы на животе и спине.

— Ты вообще-то это дело с клиентами любишь? — спросила Сарма.

— Когда как, — подумав, ответила Аня. — Иногда даже с последним дерьмом бывает хорошо. А то вдруг красавец и нравится, а ничего хорошего.

— Это точно! — весело подхватила Сарма. — Зимой у меня был один подполковник, от жены бегал, цветы приносил, а я…

— Слушай, — безо всяких церемоний остановила ее Аня. — Я этих разговоров не люблю. А то получается какое-то производственное совещание, будто обмен опытом.

— Да, конечно, — слегка смутилась Сарма. — Я ведь просто с тобой познакомиться поближе хочу. Ты мне нравишься. Я, конечно, старше тебя, подругами мы не будем, но ты ведь не рижанка? Из России приехала?

— А видно?

— Ну, рижанка никогда не позволит себе в кафе на стуле развалиться, словно в бане.

— А мне так нравится, — сказала Аня, не открывая глаз и не меняя позы.

— Хорошо, что нравится, но это некрасиво и неприлично. Ты всегда должна выглядеть по классу «прима». В любой момент и в любой час.

Аня поморщилась и уселась нормально.

— Давай, Сарма, с тобой договоримся. Я тебя сегодня выручаю, прекрасно. Может быть, ты меня завтра выручишь. Но на этом — все. В душу ко мне не лезь и не учи, как жить. Какая я есть, такая и есть. Захочу, голой на столе танцевать буду. Но сейчас не хочу.

— Послушай, — помолчав, осторожно начала Сарма. — Не обижайся, ты девушка интересная, но — как бы сказать? — похожа на корову, когда она на лугу под солнышком нажрется и лежит, жвачку жует. Некоторым такие женщины нравятся, но это хорошо для быдла, для плебеев. Для рыбаков или всякой шпаны, которая снимает девок на улице Дзирнаву.

— Я по Дзирнаву даже днем не хожу, — без раздражения ответила Аня.

— Еще чего не хватало! Это уж последнее дело!

Аня была не совсем точна и откровенна, когда отреклась от славной улицы Дзирнаву («Мельничная» — в переводе на русский). Улица эта, конкретней — перекресток с Тербатас, с давних довоенных времен считалась клоакой города. Кто-то — Аня уже не помнила, кто, — пояснил ей, что еще перед первой мировой войной сюда приезжали из окрестных сел мельники — народ богатый и широкий, пили-гуляли по-крестьянски раздольно, благо вырывались в город из своих семей и, естественно, возжелав женской ласки, выходили на улицу. Спрос тут же рождал предложения, и с тех времен на означенных перекрестках вечно толкались ночные феи и спекулянты, торгующие алкоголем. Знакомств на этих позорных перекрестках Аня не заводила, но за ночной водкой бегать пару раз приходилось. О безобразиях улицы Дзирнаву писали местные газеты, время от времени там устраивались милицейские облавы, но результатов за минувшие семьдесят лет не добился никто — ни старорежимная полиция, ни сегодняшняя милиция.

— Ты, Сарма, меня за кого-то не того принимаешь, — не спеша сказала Аня. — Я постоянно этим делом не занимаюсь…

— Ага! Старое правило по анекдоту! — засмеялась Сарма. — Чем отличается иностранная проститутка от советской? Иностранная просто работает, а советская — работает и учится! У тебя какая-нибудь подстраховка есть?

— Какая еще подстраховка?

— Ну, на работе числишься или учишься где-то? А самое лучшее, если заимела ребенка! Тут уж с тобой никто — ни милиция, ни сам Бог не справится!

— Нет у меня никакой подстраховки.

— Что-нибудь придумаем! А то наскочишь на папочку Штрома, и ничего хорошего не будет.

Про папочку Штрома Аня уже слышала. Для всей веселой рижской молодежи это была самая грозная и крайне опасная фигура. Работал он в Управлении местной милиции, числился инспектором, в обязанности его входила сфера молодежи. Конкретней — девочки и мальчики, имеющие слабость к беззаботной жизни, мелкой спекуляции, фарцовке и валютным операциям. Папочке Штрому, как пояснили Ане, было чуть больше тридцати, взяток он не брал (знали точно), был строг до жестокости, но все же, по общему мнению, отличался своеобразной справедливостью и разговаривал «по-человечески». Во всяком случае, без причин или большой вины не тиранил и в положение своих опекаемых входил.

— Плевала я на вашего папочку, — сказала Аня.

— Дай-то Бог, чтоб не познакомилась. Окажешься в его картотеке, по улицам придется ходить с осторожностью. Но я хочу тебе сказать, что себя не ценишь. Совсем не ценишь, если такой коровой на стуле в кафе сидишь. Тебе от природы даны кое-какие качества, так их надо шлифовать и использовать по большому счету. А не валяться за стакан портвейна по канавам со всякими сопляками.

Аня безразлично посмотрела ей в глаза, но доказывать, что по канавам пока не валялась, да и не собиралась этого пробовать, посчитала ненужным занятием.

Сарма глянула на свои мужские часы и сказала:

— Тебе пора. Через пятнадцать минут они закончат играть в бадминтон и будут ждать тебя. Деньги не проси, в прихожей под зеркалом оставишь сумочку, они сами туда башли сунут. — Она вдруг засмеялась, весело и открыто. — Знаешь, о чем я больше всего иногда мечтаю? Склеить молодого мальчишку, который идет к женщине в первый раз и за деньги! Жутко охота посмотреть, как он будет корчиться, когда придет время деньги давать! Весь вспотеет, глазки заюлят, а сам счастлив, что стал мужчиной, хоть и противна я ему потому, ведь деньгами за поэтическую любовь платит, и его от этого трясет! Но главное, кому-нибудь рассказать о своих подвигах хочется, а он не может, потому как стыдно, что начал свою половую жизнь с платной шлюхи! Ни мама, ни папа не поймут!

— Да и не расскажет никому, — заметила Аня.

— Да. Пока не повзрослеет. Потом эти козлы понимают, что разница маленькая, даришь ли ты своей даме цветы, бриллианты, водишь ли ее в рестораны или попросту суешь ей в карман баксы! С братишками-близнецами не стесняйся, но и не хами. Покультурней. Они любят, чтоб все было красиво. Причешись, чуть-чуть подкрась губы, а глаза не трогай. Они не переносят макияжа.

— Тоже мне выпендрежники, — буркнула Аня, но причесалась, подвела губы, глядя на себя в зеркальце, и встала.

Идти пришлось недолго. Пересекли центральную улицу и свернули в тенистую боковую. Сарма остановилась.

— Я тебя здесь встречу через два часа. Тридцать второй дом.

Аня кивнула и неторопливо пошла по плиткам тротуара.

Дом под номером 32 оказался старой постройки, затейливый, с башенками, весь дворик перед ним был усажен яркими шарообразными цветами, названия которых Аня не знала. Привычных заборов не было. Хозяева отгораживались от улицы и соседей живой изгородью из кустов, порой более плотной, чем бетонный забор.

Аня еще не дошла до невысокого крыльца, как двери в домике распахнулись, и один за другим появились два человека. Мало того, что они были похожи друг на друга, как два инкубаторских цыпленка, так еще и одеты одинаково: белые спортивные трусы, белые майки, желтые плетеные сандалии на босу ногу. Оба с блестящими загорелыми лысинами, крепкие, холеные, радостные и услужливые.

— Вас зовут Аня, мадам? Очень, очень приятно! — в два голоса заговорили близнецы и широко распахнули перед ней двери, пропуская гостью.

— Здравствуйте, — легко сказала Аня, настраивая себя на бодренький лад.

— Просим, просим вас! Хотите кофе? Или, может быть, немного пообедаем?

По-русски оба говорили сносно, но как-то комично коверкали слова, что происходило не столько от плохого знания языка, сколько от повышенной куртуазности в обращении.

— Не надо кофе, — сказала Аня.

— Ситро? Лимонад? — Они дружно кинулись к буфету.

— Не хочу. Какой-нибудь музыки у вас нет?

— Конечно-конечно!

Судя по всему, братишки снимали здесь на лето только эту одну, очень большую комнату, посреди которой стояла кровать исполинских размеров, застланная на двоих. Видать, они, неразлучные, и спали рядышком. И мечтали лечь в один гроб — через сто лет.

Один из близнецов включил магнитофон, и оба затоптались перед Аней, не зная, как по малому знакомству побыстрей перейти к трепетному и желанному делу.

— Может быть, мадам, отдохнем немного? Полежим? — указал на кровать-аэродром более решительный близнец. — Такой жаркий день, и вы, наверное, купались, устали?

— Отдохнем, — согласилась Аня, положила на подзеркальник сумочку и потянула «молнию» на платье.

— О, что вы, мадам! Мы вам поможем! — обрадовались братишки, и оба кинулись к ней. Надо отмстить, что действовали они очень складно, ловко и без зверства, раздели ее как ребенка и с какой-то неуловимой сноровкой успели скинуть с себя одежду; пока один из них ласково стягивал с Ани трусики, другой уже обнимал ее за плечи и целовал в грудь.

Первый торопливо, но очень аккуратно повесил одежонку Ани на спинку кресла и тут же принялся целовать ее со спины — в шею и под мышками. Они зажали ее с двух сторон своими литыми, мускулистыми телами, словно спрессовали, потом в четыре руки плавно оторвали от пола, легко и осторожно перенесли на кровать и в каком-то очень слаженном ритме, словно отрепетированном годами, принялись нежно ласкать ее. Ане и делать-то было нечего! Кого обнимать, к кому прижиматься, кого осторожно укусить за ухо, понять она не могла. Ощущение было такое, будто они в основном были заняты друг другом, а она, Аня, существовала лишь как возбуждающее передаточное звено. В этом было нечто незнакомое и своеобразное, и даже смеха у Ани не вызвало. Они продолжали перекатываться по широкой кровати друг на дружку, то сжимая Аню, то растягивая ее, словно мученика на кресте, зацеловали с пяток до макушки, но ни тот, ни другой не сделали ничего такого, что было бы грубо или причинило бы боль.

Всю площадь своей кровати («сексодром» — вспомнила Аня) они использовали с эффективностью вольтижировщика на арене цирка.

«Хоть бы мне вас как-нибудь различить, братишки! А то вы у меня, как японцы, на одно лицо! — мелькнула веселая мысль. — Кто из вас Петерс, кто Томас, вот бы что уразуметь!»

Обнимая и оглаживая Анну, близнецы перекатили ее к краю кровати, и через плечо своего партнера Аня заметила на тумбочке стержень губной помады. Она выгнулась дугой, застонала, перевернула обоих спиной к столику и, словно в легкой судороге, зацепила помаду кончиками пальцев.

При следующем кульбите Аня легонько мазнула одного из братишек помадой за ухом. «Слава те, Господи! Теперь хотя бы один стал «меченым».

Акробатика на постели продолжалась все в том же неторопливом ритме, братья проникновенно наслаждались соприкосновением тел, трением друг о дружку и об нее, гладили и целовали самые интимные места; она чувствовала, как у обоих учащенно забились сердца, да и сама задышала тяжело и возбужденно, потому что этот цирковой трюк потихоньку становился приятен своей дикой прелестью и нелепостью.

«Меченый» приступил к непосредственному акту первым, в самой простейшей позе, придавив Аню своей грудью к простыням, но при этом братец его приподнял Аню за бедра и стал раскачивать их в плавном ритме. Ни одна мышца Аниного тела при этом не напряглась — полное расслабление, лежи себе и читай газету, если хочешь. Нежничали они куда лучше, нежели выполняли стандартные упражнения. Правда, в этой фазе оба принялись произносить какие-то слова и словно в одну трубу однообразно шептали:

— О-о, файн! Зер файн! Какая женщина! Файн!

После «меченого» в том же стиле отработал и его братец и без судорог закончил за то же время — не более двух минут. На подготовку процесса у них ушло около получаса. Потом оба откатились к краям кровати, Аня тоже широко раскинулась на смятом покрывале и глубоко вздохнула, изображая полное удовлетворение. Для верности сказала:

— Фа-айн…

Это ее заявление привело братишек в тихий восторг. «Меченый» вскочил, ринулся к буфету, спросил:

— Может быть, дама хочет шампанского?

— Хочу, — сказала Аня.

— О да! Конечно! Шампанское — это очень хорошо! — подхватил «немеченый». — Вы не обижайтесь, что мы сами не пьем. Мы вообще не употребляем алкоголя. Но мы будем с шампанским.

Аня не поняла, что они хотят сказать, поскольку откупоренную бутылку шампанского разлили по трем высоким бокалам. Оказалось, что братишки, если и не пили шампанского, умудрялись получать от него удовольствие иного рода. Когда чокнулись бокалами, они смущенно улыбнулись, опустили бокалы между ног и погрузили в них свои натруженные органы. Оба при этом хихикали, как дети, дорвавшиеся до мороженого.

— Сейчас ведь щипать начнет! — засмеялась Аня. — Это же все-таки спирт!

— Файн! Файн! Прима! — толковали братишки и закатывали глаза. — Очень холодно там, очень свежо! Полезно для здоровья!

Через четверть часа снова начались все те же переплетения тел, но нового братцы изобрести уже ничего не могли. Разгорячившись по второму заходу, «меченый» лег на лопатки, положил Аню на себя, а оставшийся без отметины начал номер в позе «партнер сзади». «Меченый», соответственно, обнимал и ласкал снизу. Снова около трех минут, потом покувыркались, повизжали, и братья вроде бы поменялись местами, но по отметке за ухом Аня сообразила, что у «меченого» близнеца сил на второй раз не было, а потому его братец отрабатывает и чужой сеанс — за брата. А «меченый» обошелся лишь разовой акцией. Значит, какие-то внутренние различия между близнецами все же были, но они это старательно скрывали.

Через час с небольшим все ласки закончились.

— Может быть, мы немного поужинаем? — спросил «меченый». — У нас, правда, нет мяса, мы вегетарианцы. Есть хороший салат и рагу из грибов.

Предлагалось вполне дружелюбно, но Аня почувствовала, что вегетарианский ужин втроем в программу явно не входит и приглашали к столу лишь из вежливости.

— Нет, — сказала она. — Мне пора домой. Нужно встречать мужа с дежурства.

— Конечно-конечно, — заторопились оба, не дав Ане одеться самостоятельно. С прежней ловкостью и радостью они одели ее с ног до головы, правда, при этом поцелуев отпустили в меньшем количестве.

Аня подхватила свою сумочку, которая лежала все на том же месте — казалось, ее никто не трогал. Но нарушать совета Сармы она не стала, не открыла сумочку для проверки, просто перекинула ее через плечо и сказала:

— Все — файн! Бывайте здоровы!

Но близнецы вдруг стушевались, переглянулись, обменялись несколькими фразами даже не на латышском, а, как показалось Ане, на английском языке, а потом, глядя на нее в четыре неуверенных глаза, заговорили, помогая друг другу:

— Мадам… Может быть, вам понравилось у нас?.. Конечно, Сарма тоже очень, очень хорошая, удивительная женщина, файн. И мы ее тоже любим… Наш режим по средам… Сарма по средам. Если вы не против, то ваш день может быть в субботу. У вас в сумочке есть наш телефон. Мы думаем, что вам у нас, мадам, было хорошо. Сарма ничего не потеряет. Не надо ей ничего говорить.

— Сарме не говорить? — переспросила Аня.

— Конечно! — обрадовались близнецы. — Она будет в среду, а вы в субботу! И она не будет знать, зачем ей обижаться?

— Хорошо. Я позвоню, — сказала Аня.

Они проводили ее от крыльца до улицы и по очереди поцеловали руку.

Отойдя от дома шагов на сорок, Аня заглянула в сумочку — вместо предполагаемых сорока баксов в сумочке, точнее — в красивом конверте, лежало пятьдесят. М-да, как теперь делиться с Сармой?

Но старшей подруги на том углу, где они договаривались встретиться, не было. Ане было как-то все равно — появится ли она вообще или исчезнет навсегда. Она отложила десять долларов в тот кармашек сумочки, который был на «молнии», и решила, что день-другой эти деньги трогать не будет, чтобы рассчитаться с Сармой, если представится случай.

Возвращаться на пляж, чтобы любоваться закатом, уже не имело смысла. Аня решила поехать домой, потому что вдруг почувствовала, что от проведенных физкультурных трюков устала — устала просто физически: болели мышцы и шея, казалось, что она только что разгрузила воз капусты.

Едва Аня ступила на перрон станции Дзинтари (перед носом ушла электричка на Ригу), как тут же увидела на скамье Сарму. Та сидела нога на ногу, курила и лишь легко вскинула тонкую руку при виде Ани.

— А я ведь могла и убежать с твой долей, — сказала Аня.

— Нет. Ты бы не убежала, — уверенно ответила Сарма. — Я знаю. Ну, как там братцы-акробатцы?

Аня пожала плечами.

— Забавно.

— Но не очень вкусно, точно? Морковки свои в шампанском искупали?

— А то как же. Дали пятьдесят баксов.

— Мои десять. Как договаривались. Премия за усердие — лично твоя.

Аня достала из кармашка под «молнией» десять долларов и подала их Сарме, а та небрежно сунула деньги в карман.

— Они предлагают мне заходить к ним по субботам, — сказала Аня.

— Ишь ты! — изумилась Сарма. — Ломают свой режим жизни?! Ну, ты произвела эффект! Они и спят, и дышат, и писают по режиму! С них же, по науке, одного раза в неделю вполне хватало!

— Одному не хватало. Он лишнее у брата прихватил.

— Ты их просто спутала. Каждый по два раза. Уже целый год, я же знаю.

— Ты их не различала. А я одного пометила.

— Как это?

Когда Аня рассказала о своем фокусе с помадой, Сарма едва со скамьи не упала от хохота.

— Я в среду сделаю то же самое! А еще лучше пометить их разом, несмываемой краской, чтоб люди не путались! Ладно, моя среда, твоя суббота! Поехали в «Луну»? Поужинаем, потанцуем? В «Луне» шпаны не бывает.

До кафе «Луна» они добрались, когда уже наступил вечер, погода испортилась, над городом нависли темные тучи.

Вход в кафе был почти напротив обелиска, и у закрытых дверей толпился народ, но никого не пускали. Сарму это обстоятельство не смутило, она пробилась сквозь толпу к дверям и стучала в них с такой настойчивостью, что появился швейцар с орденскими планками на груди и вопросительно уставился на Сарму.

— Нас ждет Зига! — крикнула Сарма. — Стол заказан.

Швейцар кивнул, с трудом распахнул дверь, жаждущие проникнуть внутрь поднаперли было, но опытный страж кафе ловко отодвинул кого надо, рявкнул на кого следовало, и Сарма с Аней протиснулись в маленький холл кафе.

— Кто такой Зига? — спросила Аня, когда они поднимались по лестнице на второй этаж.

— На контрабасе играет, — кинула на ходу Сарма, а сама уже повеселела, засияла вся и затряслась от грохочущей навстречу музыки.

— Хоть бы найти кого, кто по-настоящему танцевать умеет, а не топчется как слон в валенках!

Контрабасист Зига действительно существовал. Он рвал пальцами струны своего инструмента и в полный голос орал с маленькой эстрады:

— Вас приветствует оркестр кафейницы «Л-у-у-на-а»! Температура воздуха в столице СССР Москве двадцать пять градусов! В столице Советской Латвии, городе Риге, — двадцать шесть! В Юрмале воздух двадцать четыре градуса! В кафейнице «Луна» температура постоянная — сорок градусов!

И оркестрик вдарил молодецкий ритм, покрывая вспышку одобрительного смеха, словно острота контрабасиста была всем в диковинку, а не произносилась по пять раз за вечер и каждый день. Но Зига был украшением и гордостью кафе, популярной фигурой в городе, не знать его, вместе с его прибаутками, считалось зазорным, и все его экспромты смаковались знатоками, как шутки-шоу высшего, глубоко интеллектуального порядка. К тому же он еще и пел на языке, который непритязательная публика принимала за английский.

За несколько минут Сарма нашла каких-то знакомых и вместе с Аней подсела к столику, за которым уже сидели две увядшие женщины, имен которых Аня не запомнила, да и не сочла нужным запоминать. Что-то невыразительное: Люда, Люся, Марта, Валя…

Возглавлял стол вислоносый немолодой мужчина, уже изрядно потрепанный, полинявший и явно уставший от ресторанной жизни, поскольку поглядывал на всех свысока и не проявлял ни к кому никакого повышенного интереса. Денежный мужик, да и только.

— Кир Герасимов, — небрежно кивнул он Ане, представляясь, и она вспомнила, что это достаточно известный в Риге жулик, про махинации которого ходили разные легенды, как смешного, так и неприличного толка.

— Кир! — панибратски обняла его за плечи Сарма. — Мне тут рассказали про тебя историю, и я не знаю, верить ей или нет?

— Верь. Какую историю? — спросил Кир, и Аня поняла, что он, при всей своей барской вальяжности, очень ревниво относился к историям, касаемым его персоны.

— А будто бы этой зимой ты пообедал в кабаке со Смуйдрой, но пока сидели в ресторане, пошел снег. Вы вышли из кабака, а Смуйдра ежится в своем модном плащике. Так ты завел ее в комиссионный магазин, купил с ходу шубу из натурального меха и проводил до дому, как король с именин. Но даже под юбку ей не полез!

Кир снисходительно усмехнулся.

— Ну, во-первых, Смуйдра самая красивая женщина в Риге, номер первый, что давно известно и зафиксировано. Во-вторых, я, Кир Герасимов, и «залезть под юбку», дорогая Сармит, — вещи несовместимые. Я русский интеллигент старой школы… Предки мои бежали в Латвию из России, когда власть там захватили уголовники-большевики. И они, профессура и аристократы, создали здесь еще в буржуазные времена очаг культуры.

— Ага! — обрадовалась Сарма. — Это я знаю! Мои бабушки тоже драли когти из Польши! Оставим эту шубу. А кто и где проводит у нас подпольные конкурсы красоты, на которых дуру Смуйдру объявили самой красивой?

— Я провожу, — спокойно и просто ответил Кир. — Жизнь даже в нашей провинции должна быть красивой. Здесь не какой-нибудь тухлый Передрищенск Рязанской губернии, а Рига, которую умные люди называют маленьким Парижем. Для СССР это так и есть. Очаг западной культуры, а мы — его представители, если хочешь. А где и как проводятся конкурсы красоты, тебе это без разницы. Твое время, Сармочка, уже отгорело, и хотя ты еще пригодна для постельных радостей, но, прости, для конкурсов уже не годишься.

— Ага! — обидчиво возразила Сарма. — Вы туда одних соплячек-девчонок приглашаете! Чтоб в кровать и заваливать!

— По-всякому бывает, — снисходительно ответил Кир и повернулся к Ане. — В сентябре мы хотим устроить осенний конкурс красоты. Можете принять участие.

— Я не из красавиц, обойдусь, — спокойно ответила Аня, и ей захотелось сказать в лицо этому дешевому жлобу что-то такое резкое, чтоб его перекосило.

— У вас есть шарм, — тоном оценщика в комиссионном магазине сказал Кир.

— Может быть. Но мне ваши дристучие конкурсы не нужны.

— Что так?

— Так, — безразлично ответила Аня, глубоко откинулась в кресле, выгнулась и почесала, как поцарапала, выпершую из выреза сарафана грудь. Она знала, что этот номер всегда производит на немолодых кавалеров сильное впечатление.

Брови Кира вздернулись, голос слегка осип.

— Однако и мнения у вас… Все конкурсы происходят далеко не так и не в таком стиле, как думает Сарма.

— Мне наплевать, как они происходят. Дешевка везде дешевка. Хоть в вашем Передрищенске, хоть в большом Париже.

От такой наглости Кир растерялся, он не ожидал от юной девчонки (пусть даже с грудью зрелой женщины) такой свирепой убежденности прожженной стервы, которая все знает, все понимает. Сарма одобрительно рассмеялась.

— Она, Кир, из Москвы. А до этого шлифовала тротуары настоящего Парижа, а не нашей вшивой, невесть что возомнившей о себе деревни! Так что будь осторожен.

Кир ответил раздраженно и обидчиво:

— Наши конкурсы — это совсем не отбор кандидаток для постельных игрищ! Для этой штуки желающих и без того найдем. Это серьезное мероприятие. И у нас, в отличие от пошляков, достаточно продуманная и стройная базовая теория.

Сарма со смехом перебила его:

— Кир теперь стал не просто рижский потаскун, а с теорией! Во смех!

Кир и бровью не повел.

— Да, дорогая. Я не в том возрасте, чтоб восхищаться женской красотой, исходя только из объема ее задницы и груди. Этот период я миновал еще в детстве. Главное в женщине — шарм! Умение всегда и везде подать себя! Исторически известно, что все фаворитки королей и императоров в общепризнанном, стандартном понимании были далеко не красавицы! У меня дома есть альбом… Маркиза Помпадур, Анна Болейн, русская балерина и любовница всего нашего императорского дома знаменитая Кшесинская, Инесса Арманд, подруга плешивого вождя революции Ульянова, — все они внешне были вполне заурядными чувихами, можете убедиться, посмотрев мой альбом. Но у них был шарм, была «изюминка»…

— Вы собираете такой альбом? — без особого интереса спросила Аня.

— Я рыцарь женской красоты, — ответил Кир, но на Аню это впечатления не произвело, а все остальные, судя по их реакции, с жизненным кредо Кира были давно знакомы.

Ничего нового, просто Киру хотелось выглядеть необыкновенным, как и всем, наверное, вот и придумал себе «изюминку». Мелкий жулик, мошенник не Бог весть какого размаха, не имеющий приличного образования, корчил из себя высокопородного рыцаря с утонченными теориями похабного пошиба.

— Дело в том, мои дорогие дамы, — продолжал «рыцарь красоты», — что дураки, окружающие нас, в основной своей массе полагают, что самые красивые, самые обаятельные и прекрасные женщины существуют только на экранах кино и телевизора. Но заверяю вас, все как раз наоборот. Бессчетное количество по-настоящему красивых и достойных женщин ходят вокруг нас и к дешевой славе экрана не желают прикасаться. Подлинная красота скромна и стеснительна! Она имеет цену сама по себе и не нуждается в рекламе!

— Кир! — язвительно спросила Сарма. — Перед кем ты сейчас распускаешь павлиний хвост? Я с тобой спала, но больше не буду, и ты это прекрасно знаешь. Твои подруги сидят здесь по твоим денежным делам. А девочка Аня, ее не испугаешь, она таких речей у себя в столице наслушалась. Не пудри нам мозги, а?

— Я сегодня отдыхаю. И мы вместе просто расслабляемся, — без раздражения возразил Кир. — Придержи язык, Сарма, и не порти приличного застолья, не то получишь пинок под жопу и вылетишь отсюда. Ты попала в приличное общество. Я люблю поделиться искрами своих мыслей в хорошей компании. Так вот, настоящие женщины ценят себя и не размениваются, не подставляют свою красоту под пошлые взгляды быдла, вот в чем дело. Могу тебя заверить, Сарма, что каких-то пять лет назад по своим внешним данным ты могла бы заткнуть за пояс всех Софи Лорен, Лоллобриджит, Элизабет Тейлор. Ну, разве что до Мэрилин Монро не могла б дотянуться… И если мы внимательно оглядим даже этот зал, то убедимся, что наши женщины ни в чем не уступят никаким мисс Мира, мисс Вселенная, не говоря уж о манекенщицах — это вообще шваль — и прочих убогих потаскушках, которые пробились к своей ничтожной славе только за счет того, что пропустили через свою кровать дивизию мужиков. Чтобы прийти к такому заключению, надо прожить сорок лет жизни и к тому же иметь мои мозги.

Эта высокопарная чушь на Аню никакого впечатления не произвела, обычный треп, обычное самолюбование. Подобная дребедень произносится такими кирами каждый день по пять раз, и скорее всего он не сам додумался до таких мыслей, а у кого-то их украл.

Но обиженная Сарма, которую Кир походя списал со счета, сказала сердито:

— Тебя не поймешь. Ты же сам сказал, что главное — не внешность, а умение себя подать! Тогда и возраст ни при чем, если ты еще не совсем старуха-развалина!

— Ну, уметь себя подать — дело тонкое. Хотя в принципе женщину «подает» мужчина. Красота женщины — ее внешность. Красота мужчины — его ум!

Столь убогая расхожая чепуховина была Ане и вовсе не интересна. Она уже поняла, что Кир старался блеснуть своим тонким мышлением перед одной из дам, грузной, неряшливой и скучной, и цели его совсем другие, не лирические, что и стало очевидным из следующих слов Кира:

— И потому, Людмила, если мы объединим мой ум, мои возможности и небольшие капиталы с твоими связями, то в деле парфюмерии можем добиться изрядных успехов.

Неприбранная грузная Людмила, которой при всем ее золоте в ушах, на шее и на пальцах на яркую внешность и «изюминку» претендовать не приходилось, вяло улыбнулась, кивнула и ответила что, дескать, сейчас парфюмерию все дурочки предпочитают покупать заграничную, а на свою по глупости поплевывают.

— Дуры наши бабы, — сказала она, напористо перекрикивая музыку оркестра. — Пусть наши кремы, пудра и грим уступают в колорите, но все заграничное — на химии! Если той же французской или американской косметикой пользоваться постоянно, то шкура с фейса через полгода клочьями полезет! Все толковые актрисы в кино и на телевидении сперва нашу косметику накладывают, потому что она натуральная, а уж потом чуть-чуть подмазывают лицо всеми этими Диорами и мадам Рубинштейн!

— Я про то и говорю! На этом и надо играть! — подхватил Кир, и из дальнейшего туманного разговора Аня поняла, что Кир и Людмила пытаются провернуть какую-то махинацию с парфюмерией, поскольку Людмила была в достаточно высоких чинах на местном широко известном комбинате «Дзинтарс».

Сарма, уже хлебнувшая коньяку, прервала деловую беседу:

— Кир, все-таки сознайся, подарил ты за просто так, без кровати, шубу Смуйдре или нет?

Кир вытащил сигарету из красивого плоского портсигара и насмешливо глянул на Сарму.

— Подобные фокусы — для деловых пижонов.

— Значит, это был не ты? Ведь все Смуйдру видели в этой шубе!

— Не я, во всяком случае.

— Значит, кто-то другой из подпольных миллионеров! — засмеялась Сарма.

— Подпольных рижских миллионеров я знаю всех, — уверенно ответил Кир. — И могу тебя заверить, ни один из них такую глупость себе не позволит.

— Это почему же?

— Потому, что наш подпольный миллионер сидит тихо, незаметно. Наш подпольный миллионер, или «жирный кот», как таких называют, копит копейку, вкладывает ее в золото, валюту, а если есть возможность — теперь она появляется, — перекидывает капитал в зарубежные банки. Дома же он носит драное пальтишко и такси не пользуется. Катается на трамвае.

— А кто тогда откинул шубейку Смуйдре?

— Кто-нибудь из фуфла, — презрительно бросил Кир. — «Жирные коты» пока не могут себе позволить ни такого подарка, ни собственного «мерседеса», даже хорошей дачи на берегу моря.

— Да что же это за жизнь у них такая?! — возмущенно застонала Сарма. — Ни симпатичную девочку повеселить да в кровать повалить, ни шампанского выпить? Сидеть на деньгах и прозябать?

— Они ждут перемен, — многозначительно ответил Кир. — И скоро перемены грянут, я это шкурой чувствую. Новый правитель СССР, товарищ Горбачев, странную политику ведет. Не ясно, куда его занесет и чем все кончится. Тогда-то «жирные коты» повыползут из своих щелей, покажут всем, что такое настоящая шикарная жизнь.

Людмила взглянула на него неприязненно и, не скрывая подозрения, спросила сквалыжно:

— А ты — «жирный кот», Кир?

— Нет, — весело ответил Кир. — Ни в коем случае. Я просто советский деловой мужик. Хорошо знаю систему, ее слабые места, знаю, как строится подпольная, теневая экономика социализма, и этими знаниями готов поделиться с тобой.

— И сколько стоят эти знания? — Неряшливая Людмила была, видать, не дура, поскольку вопрос был очень точен. Кир ответил на него отважно и весьма конкретно:

— Эти знания стоят пяти-семи лет отсидки в лагерях и тюрьмах, что я в своей жизни уже прошел, Людочка. Но больше меня туда не загонят. И ты тоже туда никогда не попадешь.

Оркестр заиграл вальс-бостон, который Аня очень любила за плавность и широту движений. Она с некоторым напряжением оглянулась на зал, на миг столкнулась взглядом с тонколицым ярким блондином, отвернулась, но блондин ее зовущий взгляд зафиксировал, тут же встал и двинулся к их столику.

Он остановился за спиной Ани и произнес с подчеркнутой деликатностью:

— Кир Михайлович, разрешите пригласить вашу даму?

— Гуляй, Арик. — Кир небрежно повел рукой. — Не по себе дерево рубишь. Не твоего класса дамы.

Арик послушно развернулся и вернулся на место.

Кир наклонился к Ане.

— Я вас не обидел?

— Я люблю вальс-бостон, — ответила Аня. — А с кем танцевать, мне все равно. Я вас своим папашей не нанимала.

— Но ведь здесь не танцплощадка, — удивленно сказал Кир. — Мне совершенно не хочется, чтоб женщин моего стола лапала всякая мелкая шелупонь. Не надо так размениваться. Танец — в определенном смысле духовный и материальный аванс на будущие отношения. Разрешите вас пригласить?

— Сбацаем вальсуху! — кивнула Аня. — Если, конечно, ты будешь говорить со мной, как человек, а не как пердила из Тагила.

Кир засмеялся, помог ей выйти из-за стола и провел к танцплощадке.

Он был высок и грузноват. Но танцевал с удивительной легкостью, что приятно удивило Аню. И особенно поразило ее, что Кир танцевал бостон классически правильно, со всеми фигурами, а не так, как остальные танцующие на площадке, которые попросту изображали медленное примитивное танго, топтались в ритме и не более того.

— Культура танца тоже уходит, — негромко проговорил на ухо Ане Кир. — Кроме нас, только одна пара еще помнит, что такое бостон, а остальные выкаблучивают перепляс, словно в саду офицеров под духовой оркестр.

За хороший танец Аня простила Киру его вызывающий дешевый снобизм, и он, рыцарь красоты, пердила из Тагила, стал ей даже симпатичен. Клоун, конечно, но очень популярная здесь личность. Аня знала, что знакомство с ним считалось честью.

— Мы с вами наверняка будем друзьями, — уверенно сказал Кир. — В хорошем смысле этого слова. Я для вас не староват?

— Были и постарше, — ответила Аня и закончила помягче: — Для меня возраст не имеет значения. Вы танцуете, как Бог.

Он чуть-чуть отодвинул ее от себя, от чего движения стали еще легче, и Аня полностью ушла в счастливое ощущение танца.

Чтобы не толкаться в тесноте, Кир вел ее по краю площадки, и они, танцуя, вышли из зала в холл, где из-за переполненности основного помещения администрация поставила несколько столиков и усадила за них посетителей.

Плавно развернувшись и на миг замерев в ожидании следующего такта, Аня рассеянно глянула через плечо Кира в окно и заметила, что на нее очень внимательно смотрит парень лет тридцати, худой, с одутловатым серым лицом, в тонированных желтоватых очках и прической на косой пробор. Он был непримечателен внешне, но что-то такое было в его остром липком взгляде, что у Ани пробежал по животу холодок.

Элегантным разворотом Кир закончил танец под последний аккорд оркестра, жеманно склонился и поцеловал Ане руку, а потом неторопливо, пропуская мимо себя толпу, повел ее к столу. С ним здоровались со всех сторон, впечатление было такое, будто весь зал переполнен его близкими родственниками и закадычными друзьями.

Кир отодвинул стул, ловко усадил Аню, произнес «Благодарю вас» и уселся на свое место. Что там ни говори, а подобное обхождение нравилось Ане, было непривычным, крепенько отличалось от манер кавалеров в городе Электросталь, а Кир хоть и фальшив от выспренных речей до блеска искусственной жемчужины в галстуке, но впечатление производил и обращаться с дамами, безусловно, умел. Он уже начинал нравиться Ане, к тому же Сарма перехватила ее взгляд и заговорщицки подмигнула, как бы советуя: «Верное дело, подруга! С Киром жизнь может пойти кучеряво!»

Он снова щелкнул тонким выгнутым портсигаром, закурил и сказал весело:

— Могу вас порадовать, дамы! Нас посетил сегодня не кто иной, как сам папашка Штром! Сидит на стреме у дверей!

— Черт бы его побрал! — сквозь зубы выругалась Сарма. — Не даст людям отдохнуть!

Кир засмеялся.

— А у тебя что с ним — конфликты?

— Да ко всем пристает, зараза липучая!

— Это его хлеб, — философски заметил Кир. — К тому же он из тех, с кем все-таки можно договориться. Он все-таки человек.

— Сволочь он, а не человек, — убежденно сказала Сарма. — Сам, говорят, бабник, не дай Боже, а другим жизни не дает.

Ударник оркестра грохнул в свои тарелки, и Зига прокричал высоким голосом педераста:

— Дорогие друзья, объявляем тайм-а-а-у-ут! Перерыв! Нам тоже нужно принять освежающего!

Снова в зале засмеялись, хотя веселиться было не с чего, но в общей атмосфере все казалось забавным.

Аня видела, как Зига, целенаправленно лавируя между столиками, пошел к ним. Чуть приостановился, перебросился парой фраз со знакомыми, но наконец остановился за плечом Кира.

— Добрый вечер, дамы. Кир, договор остается в силе? Ты устроишь нам гастроли в Сибири? Заработать надо, а то вовсе нищие стали ребята.

— Раз обещал, то сделаю, — высокомерно ответил Кир. — Что за публика сегодня вшивая! Одна шелупонь.

— Да Васька же обалдуй сегодня на дверях стоит! Вчера был народ класса «люкс». А сегодня, черт его дери, папаша Штром явился! Половина наших девочек под стол попряталась, в сортире сидит!

Протиснувшаяся к столику официантка без нужды поменяла что-то в сервировке, наклонилась к Ане и сказала негромко:

— Девушка, зайдите, пожалуйста, в кабинет директора.

— Зачем? — удивленно спросила Аня.

— Затем.

Официантка отошла, но даже на спине ее отражалась многозначительность сообщения.

— Это Штром, Аня, — тихо сказала Сарма.

— Какой Штром?

— Папашка Штром, — все так же тихо и жестко повторила Сарма. — Надо идти, Аня. А то будет хуже.

— Плевала я на вашего папашу, — равнодушно сказала Аня. — Я ничего такого не сделала.

— Не дури.

— Да он не имеет права меня выдергивать!

— Иди, я тебе говорю. Иначе на выходе тебя будет ждать машина, поняла? А так, может быть, отвертишься.

— В тюрьму, что ли, посадит?

— Хуже. В «триппер-бар».

Оказалось, что Кир, хотя и беседовал с Зигой о гастролях оркестра по хлебной и нуждающейся в высокой культуре Сибири, ничего из виду не упускал, слова официантки слышал и весь разговор Ани и Сармы тоже уловил. Едва Зига отскочил за соседний столик, куда его пригласили выпить, как Кир откинулся на стуле и негромко сказал Ане:

— Надо идти, зачисляться в картотеку.

— Какую картотеку?

— На всех приличных людей в Риге у папашки Штрома есть специальная картотека. Это ничего страшного. Даже определенный знак принадлежности к высшему свету.

Людмила насмешливо глянула на Аню и ухмыльнулась.

— Или иди к папаше Штрому, или срочно беги на вокзал, хватай билет на ближайший поезд и рви когти.

— Заткнись, профура! — презрительно отвернулась от нее Аня. — Сперва шею вымой, потом что-нибудь советуй.

— О Боже! — всплеснул руками Кир. — Анечка, ну и выражения за приличным столом!

— Иди, Аня, не выпендривайся, — попросила Сарма. — На первый раз он тебя не захомутает.

— Ладно. — И Аня встала.

Сарма быстро проговорила:

— Поменьше ври, все равно проверит.

— Плевать.

Аня прошла сквозь зал, вышла в холл, оглянулась и заметила боковые двери, около которых стояла официантка. Она кивнула, предлагая следовать за ней.

Аня послушалась.

Официантка прошла по коридору, распахнула двери кабинета, пропустила Аню и тут же прикрыла двери.

Прислонившись задом к широкому столу, с сигаретой в руках стоял и смотрел на Аню тот самый парень в желтых тонированных очках, который разглядывал ее во время вальса-бостона. В хорошо обустроенном кабинете директора он казался еще тщедушней и незначительней, чем в слабом освещении холла. Ничего угрожающего в нем не было, кроме неприятного взгляда водянистых бесцветных глаз.

— Садитесь, — спокойно сказал он. — Мы немного поговорим. Как вас зовут?

— А вас?

Он помолчал и ответил без раздражения:

— Инспектор Штром.

— Чего инспектор? — нахраписто спросила Аня, решив, что бояться ей нечего и поддаваться на всякий напор глуповато.

— Инспектор Главного управления милиции Риги Александр Штром, — все так же невыразительно произнес он.

— Очень приятно.

— Про себя этого не скажу. Имя?

— Анна.

— Полностью, пожалуйста.

— Анна Васильевна Плотникова.

— Откуда появились в Риге?

— Из живота мамы.

— А где мама? — не реагируя на грубость, спросил он.

— В городе Электросталь, если такой знаете.

— Слышал. Приехали отдохнуть в Юрмале?

— Да.

— Это неправда. Я вас вижу здесь уже всю зиму, весну и лето. В ресторанах, в кафе, около магазина «Альбатрос». Весной вы болтались у гостиницы «Темпо».

— А я вас не видела!

— Вам и не надо. Документы есть?

— С собой нет.

Он сунул сигарету в пепельницу, обошел стол, сел в кресло и сказал, чуть улыбнувшись:

— А если у тебя нет документов, то поговорим по-другому. Где живешь?

— Не имеете права, — уверенно ответила Аня. — Я пришла в кафе отдохнуть и с вами говорить не желаю! Буду жаловаться прокурору и куда повыше!

— Жалуйся. Не ты первая. Но поначалу уясни, что ты приехала в Латвию, в Ригу. И законы своего города можешь заткнуть себе в задницу. Уже за то, что ты без документов, я могу тебя задержать. А когда ты принесешь, положим, паспорт, то в нем, конечно, не будет рижской прописки, что есть нарушение паспортного режима, то есть нечто вроде маленького преступления. Где работаешь?

— Пока не работаю.

— Ясно. Так и знал. А потому у меня есть все основания отправить тебя на проверку в венерологический диспансер. Вполне по закону. Твои подруги называют диспансер «триппер-баром». Отсидишь там две-три недели, и если у тебя со здоровьем все в порядке, то выйдешь из него. Чтобы через три дня вернуться обратно. По второму и третьему кругу. Все ясно?

Аня не ответила. Прописки у нее не было — Михаил Шломович за суетой своих дел никак не мог оформить это дело, поскольку не считал его существенным. И неожиданно Аня поняла, что положение ее скользкое, ненадежное, и если сейчас беседа с этим непонятным, но явно опасным и достаточно сильным человеком пойдет не по тому руслу, то серьезных неприятностей ей, Ане, не избежать. Но пока, хотя он и «тыкал» нагло, ничего угрожающего не намечалось.

— За что меня в «триппер-бар»? — спросила она.

Он прищурился от дыма собственной сигареты, впился глазами в Аню и произнес, словно рассуждая, точнее, определяя место Ани под рижским солнцем:

— Ты, понятно, еще не проститутка… Не кадровый товарищ. Пока, во всяком случае. Так сказать, «честная давалка». Но время от времени получаешь за свои услуги всякие подарки. От моряков, рыбаков, может быть, от иностранцев и прочих желающих тебя поиметь. Но даже если ты профессиональная проститутка и я тебя проглядел, то посадить не могу, поскольку проституции в СССР нет. Но есть разного рода умные указы, которые ограничивают деятельность женщин легкого поведения. Я могу бесконечно сажать тебя в «триппер-бар», могу упрятать на сутки в изолятор за то, что ты ругаешься матом в общественных местах, и в конце концов, привлечь за тунеядство.

— Так что же, я вовсе бесправная? Изгой?! — с вызовом спросила Аня.

— Нигде не учишься?

— Пока нет.

— Ребенка тоже нет?

— Нет.

— Тогда тебе крышка, дорогая, — с непонятным облегчением улыбнулся Штром. — На тебя набирается куча статей, и никакой адвокат не поможет, поскольку никаких смягчающих обстоятельств не найдет.

«Заплакать, что ли? — подумала Аня. — Можно, да что это даст? Мужик наверняка столько бабьих слез перевидел на своей работенке, что они для него что освежающий летний дождик. Но ведь как-то защищаться надо, иначе действительно окажешься со шлюхами и проститутками в «триппер-баре»!» Но в голову ей не приходило никаких разумных идей, да еще мешала звучавшая по динамику музыка из зала.

— С кем ты сюда пришла? — спросил Штром.

— С подругой.

— Сармой?

— Сармой.

— Кира Герасимова давно знаешь?

— Первый день.

— А кто он, знаешь?

Что-то в этом вопросе было подспудное, со вторым значением. И отвечать односложно было неразумно. Быть может, от этого ответа зависела ее удача, маленькая удача. Без потерь закончить беседу казалось Ане совершенно не осуществимым. Инспектор по прозвищу «папашка Штром» вцепился в нее жестоко и намертво, это Аня уже понимала.

— Слышала кое-что, — неопределенно ответила она и ляпнула наудачу: — По-моему, он «жирный кот».

Штром глянул на нее удивленно и засмеялся дребезжащим смешком.

— Да нет. До «жирного кота» Кир еще не дорос. Пыль в глаза пускает, по мелочевке работает. А с Сармой где познакомилась?

— На пляже.

— А не на панели?

— Я на панель не хожу.

— Валютой промышляешь?

— Зачем?

— Это уж тебе надо знать — зачем? — Он скользнул взглядом по фигуре Ани и спросил: — Ты в кафе без сумочки пришла?

— Ну как же без сумочки! — ответила было она, и тут же ледяной страх сковал ей сердце. Черт возьми! Ведь в сумочке, оставленной в зале случайно, как раз лежит валюта! Та самая валюта, которая перепадала ей крайне редко! Это уж совсем плохо.

Увидел ли Штром смятение в глазах Ани или действовал с привычной пунктуальностью, но он поднялся из-за стола, прошел к дверям и позвал кого-то.

— Мирдза, сходи в зал и найди Сарму. Около нее лежит сумочка моей знакомой. Пусть Сарма принесет ее сюда. И свою сумку тоже.

Он вернулся к столу, все такой же невыразительный и скучный.

— С иностранцами встречаешься?

— Нет.

— Опять врешь. В конце зимы я тебя видел в Доме моряка.

— Я была там с рыбаком. Нашим.

— Не негром?

— Да нет же, наш! Русский. Или латыш.

— Уже лучше, — усмехнулся Штром.

— В каком смысле?

— А в том, что на худой конец прихватишь сифилис, а не СПИД и нас этой дрянью не заразишь. Вот в каком смысле. Так что, так или иначе, дорогая, а проверить в нашем веселеньком «триппер-баре» тебя придется.

— Придется так придется, — неожиданно для себя согласилась Аня. В голове ее мелькнула безнадежная мысль, что все его угрозы пока полные пустяки. А по-настоящему дело начнется тогда, когда Сарма принесет ее сумочку с валютой. Вот тут уже грядут грозные неприятности, финал которых непредсказуем.

Сарма появилась в кабинете через минуту, и вид у нее был откровенно просительный, до полной униженности. Ничего гордого и независимого от статной красавицы не осталось — нищенка, да и только. Обе сумочки, свою и Ани, она держала в руках, словно раскаленные куски металла.

— Добрый вечер, Александр Иосифович, — робко сказала она.

— Здравствуй, Сарма, — усмехнулся инспектор. — Садись. Тут твоя новая подруга сказала, что вы валютой в больших масштабах промышлять принялись, а?

Не глядя на Аню, Сарма заголосила:

— Не знаю я, что там она сказала! Я уже давно никакой валютой не занимаюсь! Вы же знаете, что я никуда особенно не хожу и работаю!

— Где?

— Смотрительницей музея!

— Господи, со стула упаду! — охнул Штром. — Что же это за работа такая?

— Работа как работа! Я и ее, Аню, туда устроить хотела, но если она такую бочку на меня катит, то пошла она к черту!

Аня поняла отчаянный вопль Сармы, сообразила, что подруге надо помочь сориентироваться в расставленных инспектором сетях, и тоже крикнула навзрыд:

— Не занимались мы никакой валютой! Что вы нас на понт ловите?!

— А вот мы посмотрим, чем вы занимаетесь! — не без удовольствия сказал Штром и пододвинул к себе обе сумочки.

Вот и конец, решила Аня, покосилась на Сарму, а та дернула углом рта, но знак этот был непонятен. Как его расшифровать? Конец? «Триппер-бар» или что похуже? А может быть, надо отбрехиваться от всего тупо и отчаянно, до победного конца?

Инспектор не любил церемониться. Вывернул обе сумки, высыпав барахло на стол, прощупал подкладки и даже разбираться в ворохе мелочей не стал.

Никакой валюты не обнаружилось! Даже монетки! Если что и заинтересовало Штрома, так только пестрая пачка презервативов, выпавшая из сумки Сармы. Он с интересом исследовал этикетку и спросил Сарму:

— Твои?

— Мои. А что тут такого?

— Правильно, — одобрительно сказал он. — Наконец-то дошло до вашего брата, что работать надо с мозгами. Японские… Они с усиками, что ли?

— Откройте, посмотрите, — с торопливой услужливостью сказала Сарма.

— Да нет. Не стоит распечатывать. А то твои клиенты подумают, что ты их после использования стираешь и снова в дело пускаешь. Зачем уж мне твой промысел портить!

— Да не занимаюсь я такими делами, Александр Иосифович! — жалобно сказала Сарма, скидывая слезу с ресниц. — Я эти резинки любопытства ради купила! Может, кому подарю! Или шарики племянникам надувать буду! Ну что вы меня тираните? Мне уже двадцать девять лет. Кончились мои веселые годочки!

— Лет тебе, — на миг задумался Штром, — тридцать два. И ты еще машина на ходу. Но… Но поскольку я вижу тебя теперь не часто, то склонен тебе верить. Частично. Забирай барахло и иди. А с подругой твоей мы еще поговорим.

Сарма схватила обе сумки и вышла из кабинета, не забыв попрощаться.

— Что будем с тобой делать, Аня? — с заботливой миной спросил Штром и потянулся к телефону, что было знаком надвигающейся беды — вызовет машину, и поедешь неизвестно куда!

— Я домой хочу, — нелепо сказала Аня.

— Куда? В Электросталь или на свою здешнюю хату?

— В Электросталь я не хочу.

Рука инспектора отодвинулась от телефона.

— Уже лучше. Значит, умеешь и правду говорить.

Он помолчал, прищурился — дым сигареты ел глаза — и спросил с притворным безразличием:

— О чем там Кир Герасимов трепался с Людмилой? О валюте не говорили?

— Нет. Про косметику, парфюмерию всякую. Какие-то у них свои заморочки.

— Какие?

— Я в них ничего не понимаю. По-моему, Кир хочет в чем-то помочь Людмиле.

— Ну, конечно! — язвительно заметил Штром. — Кир Герасимов любит всем помогать! Но ты постарайся не пользоваться его помощью. Если, конечно, не желаешь увидеть небо в клеточку… Все-таки… — с некоторым сожалением вздохнул он, — все-таки темная ты лошадка. Отвезу-ка я тебя в «триппер-бар», найдем твой паспорт, ты там отдохнешь, а мы по своим каналам проверим, что ты из себя представляешь. В милицию приводы были? Имела контакты с правоохранительными органами? Только не ври, пожалуйста.

— Никаких контактов у меня не было! — со злостью ответила Аня. — И приводов не было! Только один раз допрашивали как свидетельницу!

— По какому делу?

— Солдата у нас убили, — буркнула Аня.

— На твоих глазах?

— Нет. Я ничего не видела, меня допросили, и следователь Соболь отпустил.

— Соболь? — В глазах Штрома вспыхнул интерес. — Игорь Соболь? Из московского розыска?

— Игорь Соболь, — ответила Аня, тут же смекнув, что наконец-то ей удалось зацепиться за ту самую соломинку, которая может помочь спасти утопающего. Она спокойно и, как ей казалось, внушительно повторила: — Игорь Соболь. Из Москвы. Так грозно, как вы, он со мной не разговаривал. Совсем наоборот. У меня в старой записной книжке даже еще есть его телефон.

— У меня тоже, — неожиданно по-простецки улыбнулся Штром. — Мы с ним знакомы… В нашей системе все друг друга знают, хотя бы по именам. Он к тебе клеился?

— Да так, — решила не перегибать палку Аня. — Встретились пару раз. В кино сходили.

— Хорошо, Анна. Идите, отдыхайте, танцуйте и договоримся так: без документа на улицу не выходить — это раз. Постарайтесь устроиться на работу или учебу — это два. Если через месяц-другой не пропишетесь в Риге, убывайте в любом удобном вам направлении — это три. Запомните, что в Риге хотя и можно сладко пожить, но особенно разгуляться никому не удается.

Зачем Аня ляпнула следующую фразу, какой черт ее надоумил и откуда вдруг из сознания выскочили именно эти слова, она понять не могла.

— А если я у вас в стукачках буду, тогда как?

— В стукачках? — удивленно переспросил Штром.

— Ну да! То есть в секретных ваших агентах.

— А вы имеете опыт в этом деле? Работали с Соболем?

— Начинали! — приврала Аня. — Но я потом уехала. Засветилась, как он сказал.

— Это тема для разговора, — медленно сказал Штром. — Надо было сразу намекнуть на такой поворот. Хорошо, поговорим об этом в другой раз. Идите.

Аня встала.

— А ну-ка стой! — вдруг загремел Штром.

— Что такое? — обернулась Аня.

Штром держал в руках пестрый пакетик японских презервативов, оставленный на столе Сармой.

— Это что?! Ты зачем мне это оставляешь?!

— Это не я…

— Ах да! Сарма старается прощупать! Передай ей, что на такую дешевку меня не купишь! Не пользуюсь я этими штуками, даже японскими! Гуляй!

Аня вышла из кабинета. Она тут же сообразила, что глупую и рискованную игру в стукачки затеяла зря. Штром по своей системе тут же свяжется с Соболем, и за три минуты разговора весь Анин блеф проявится в полной неприглядности. Но, с другой стороны, у Соболя, по известным причинам, нет оснований откровенничать со Штромом, вряд ли он сообщит ему, что спал и с гражданкой Анной Плотниковой, и с ее мамой Сарой Шломович. Вряд ли. Скорее всего он не обольет Аню грязью, а даст ей приличную характеристику. Тем более что, с его точки зрения, они с Аней расстались друзьями. Ну, не признает ее своей секретной агентшей, только и всего! В стукачки к папашке Штрому она может устроиться и без рекомендации.

Аня даже засмеялась от удовольствия, гордясь своей изворотливостью. Никогда не была интриганкой, но жизнь учила и этому.

Она зашла в туалет, привела себя в порядок и вернулась в зал как раз в тот момент, когда Зига подскочил к микрофону и запел дурным, козлиным голосом пошлые куплеты на мотив популярнейшей песни «Миллион алых роз»:

История несчастного художника, видоизменившаяся в полуночном угаре кафе, была бесконечна. Но вокальные упражнения Зиги могли плохо, совсем плохо кончиться, в этом Аня была твердо уверена. Но то ли Зига уже был пьян и ему все прощалось, то ли здесь подобного рода вещи допускались, но в зале раздавался лишь хохот одобрения. Судя по всему, искалеченная песня была коронным номером Зиги, исполнявшимся за полночь — на закуску.

Аня подошла к своему столу и услышала, как Кир сказал негромко, тыча сигаретой в сторону оркестра:

— Вот и все, что остается бедолагам-латышам, так они выражают свое недовольство советской властью! И еще должны благодарить Горбачева за его идиотскую перестройку! Ну хотя бы лаять позволили! Каждому свое. — Он заметил Аню и спросил озабоченно: — Как прошла беседа с представителем грозного закона?

— Нормально, — ответила Аня и села рядом с Сармой.

— Пронесло? — тихо спросила та.

— Да.

— Чуть было не купил нас с тобой, зараза хитрожопая! Я даже подумала, что ты действительно свою шкуру спасаешь и топишь меня с этой валютой.

— Ерунда.

Сарма покопошилась за вырезом своего платья, потом опустила руку под стол и прошептала:

— Возьми свои доллары.

Аня уцепилась за смятые бумажки, быстро глянула на них — они, родные, они заработаны цирковой акробатикой!

— Как ты догадалась их притырить?

— Что я, милицейских штучек не знаю, — презрительно усмехнулась Сарма.

— Он твои презервативы вернул. — Аня подала пестрый пакетик.

— Кир! — позвала Сарма. — Возьми свои гондоны! Не сработало!

Кир с сожалением покачал головой.

— Не взял, зараза? Вот ведь подонок, на чем-то ведь должен купиться. Ну что, девочки, переметнемся в ночной кабак? В «Русу»?

— Я устала сегодня, — сказала Аня. — С меня хватит. Завтра весь день проваляюсь в постели.

— С кем? — тут же спросил Кир.

— Одна.

— Правильно, — засмеялась Сарма. — Давай телефонами обменяемся. Такие ураганы с тобой пережили, что крепко повязала нас судьба.

В конце августа дядя Мишель Шломович стал непривычно суетлив и рассеян до крайности: забыл в трамвае свой любимый зонтик, который, по его словам, придавал ему вид английского джентльмена из Сити, точнее, клерка. Но вместе с тем дядя неожиданно ретиво взялся за дело прописки Ани на свою жилплощадь, мало того, он даже намекнул племяннице, что благополучное решение этого вопроса обошлось ему в золотые часы марки «Сейко». Пришлось подарить их какому-то столоначальнику. Но счет за эти расходы дядя племяннице не выставил, что было достаточно странным, учитывая стабильную скуповатость Мишеля. А тут вдруг золотые «Сейко», ничем не объяснимое транжирство! Затем он до обморока поразил своих соседей-латышей: ни с того ни с сего подарил им свой старый, но еще прекрасно работающий пылесос, хотя нового себе не приобрел. Подобная щедрость дяди казалась Ане по меньшей мере странной. А когда он принес к ужину две грозди фантастически дорогих бананов, то Аня решила, что дядя и в самом деле спятил или в его жизни намечаются значительные перемены. И это было тревожно, поскольку, как ни крути, а Мишель Шломович у Ани единственно близкий человек в Риге. Он без навязчивости помогал и делом, и копейкой, и советом, когда Аня теряла ориентиры в местных условиях.

Неожиданно Мишель перестал ходить на работу. Весь день куда-то выбегал, звонил знакомым, был возбужден, говорил что-то непонятное. В конце концов. Аня пришла к выводу, что дядюшка не придумал ничего лучшего, как жениться и уехать из Риги в Даугавпилс, где жила его давняя пассия — заведующая мясным магазином. Такой брачный союз сулил в будущем значительное улучшение материального благосостояния дяди и безмятежный душевный покой.

Аня делала вид, что не замечает дядиной суетливости, полагая, что все узнает в положенный срок. Но оказалось, что ее безразличие очень обижало дядю.

Как-то солнечным утром — Аня еще не вставала — он постучал, вошел в ее комнатушку, присел у нее в ногах и, лукаво глядя на голые плечи Ани, сказал:

— Грешно, племянница, такой смачной женщине, как ты, просыпаться утром одной!

И тут же сунул руку под одеяло, погладил ее по голому бедру.

Аня настолько была ошарашена таким вступлением, что даже слов не нашла.

— Однако, должен тебе сказать, ты бесчувственна и толстокожа, как бегемот! — проговорил дядя, не снимая руки с бедра Ани и продолжая гладить его. — Неужели ты не видишь, какой я хожу волнительный и возрожденный? Неужели ты такая невнимательная или тебе все без разницы, хоть трава не расти?

— Пусть растет, — ответила Аня и перевернулась на бок так неосторожно, что дядина рука попала ей между ног.

— Деточка, — умильно зашептал дядя, — у меня имеются очень большие перемены.

Глаза его затуманились, и Аня вдруг поняла, что он и не замечает, как похабно лапает племянницу. Мишель делал это автоматически, просто потому, что привык запускать руки под одеяло, если под ним лежит женщина.

— Женишься? — спросила она.

— Что?

— Женишься на своей мясорубке?

Дядя захохотал и ответил решительно:

— Такую глупость я буду иметь всегда!

— Тебя в тюрьму сажают?

Дядя испугался.

— Чтоб твои кишки на сковородке поджарили!

— Так что случилось?

Дядя до боли сжал ее ляжку и сказал высокопарно:

— Мишель Шломович едет домой!

— В Бердичев?

— Какой Бердичев?! — всполошился Мишель. — Зачем мне вонючий Бердичев?! Я еду на свою настоящую родину, в край моих древних предков!

— В Израиль? — охнула Аня.

— Да! Я еду в Израиль! Прости, что я тебе об этом раньше не сказал, но это было очень опасно.

— Что опасно?

— Опасно, когда уезжаешь, — решительно сказал Мишель. — Сколько я настрадался, пока оформлял документы! Два, нет, три года кровавых страданий! И если бы кто-нибудь узнал, мне бы обязательно нагадили! Написали бы анонимку, что я шпион, что не люблю советскую власть и поэтому меня выпускать нельзя! А если говорить честно, то все совсем наоборот!

— Что наоборот, дядя?

Он наконец осмыслил, где блуждает его шаловливая рука, и испуганно выдернул ее из-под одеяла.

— Да. Совсем наоборот, Аня! Все уезжали, а я не хотел. Вся еврейская Рига уже в Израиле, а мне здесь нравилось. Хорошая была жизнь! Имел свой кусок хлеба, работу, свой гешефт и уважение общества. Все уезжали и спрашивали меня: «А ты когда уедешь?» Понимаешь, я оставался, а был виноват за тех, кто уезжал! Это же такая большая глупость, которую не придумаешь! И они до того меня заспрашивали, когда я уеду, что я решил уехать. Вот так. Но ты никому не говори, что я уехал, пока не получишь от меня письмо.

— Все еще боишься? — улыбнулась Аня.

— Может быть. У нас такое счастье, что можешь быть спокойным, только когда ляжешь в гроб.

— Когда ты едешь?

— В среду. Поездом до Москвы, а там на самолет и до Вены. А оттуда в Германию.

— В Германию? Ни хрена не понимаю! — удивилась Аня. — Ты же в Израиль собрался!

— Я еще думаю. У меня еще несколько дней. Как только перелечу границу, я буду свободным человеком. Сейчас у меня маршрут в Израиль. Когда прилечу в Вену, то на аэродроме меня будут уговаривать лететь в Израиль. Но я могу передумать и направиться в богатую, солидную страну, которая не воюет. Израиль воюет с нашими двоюродными братьями — арабами. А фашисты не воюют. Они чувствуют себя виноватыми перед нами и принимают нас хорошо. Стоит подумать, Аня, надо ли быть в Израиле. Там у меня всего двое родственников, а в Германии больше. Но мы имеем и другую сторону — я не люблю немцев. В Германии лежат кости твоих предков. В Германии и Польше. Но такая жизнь, которая начинается здесь, в Латвии, мне тоже не нравится. Скоро здесь все будет по-другому.

— Что по-другому?

— В нашем Советском Союзе творится что-то непонятное. Ты газет не читаешь, телевизор не смотришь, и это очень хорошо для нервов. Но в Латвии — еще непонятней. Латыши стали смелыми и ругают Москву, ругают русских, а это означает, что скоро начнутся еврейские погромы. Генеральный секретарь КПСС Горбачев — умный человек, но не понимает, что делает.

— Ну, ты даешь! — засмеялась Аня.

— Я не женщина, чтобы давать, — нахмурился дядя. — Я мужчина, и умный мужчина. Тебя в школе учили, что во время войны сажали в лагеря и расстреливали евреев немцы, фашисты. Но поверь мне, здесь, в Латвии, евреев уничтожали латыши. Добровольно, по собственному желанию, без всякого немецкого приказа.

— Да хватит тебе! — Аня села на кровати. — С чего вдруг такие песни?

Он покосился на нее и сказал без улыбки:

— У тебя пышные еврейские плечи. Это хорошо. А здесь будут погромы. Я это чувствую. Сперва латыши выгонят русских и будут для этого заигрывать с евреями. Потом они, конечно, примутся делать гонения на нас.

— С чего вдруг?

— С того, что мне не нравится политика товарища Горбачева. Он не понимает, что делает. Латыши заговорили о своей свободе, и это означает еврейские погромы. Первые с топором придут наши соседи Берта с Яковом и сразу забудут, что я подарил им пылесос. — Он вдруг подскочил, словно в голову ему пришла неожиданная мысль. — Аня! А почему я не могу вызвать тебя в Израиль? Ты хочешь жить в Израиле?!

— Нет.

— Почему?

Аня вспомнила анекдот и ответила:

— Там призывают женщин в армию. А я, как женщина, неправильно понимаю военную команду «ложись»!

Он захихикал, потирая ладони о свои жирные ляжки.

— Ай, какая чепуха! Там совсем другая армия! Если ты ляжешь, то совсем не значит, что на тебя тоже кто-то ляжет!

В этот момент Аню осенило, что перемены в жизни дяди принесут заметные перемены и в ее собственную жизнь.

— Дядя… А твоя квартира?

— С моими комнатами я сначала хотел быть подлецом, — решительно сказал Мишель. — Я хотел их продать. Но потом решил, что буду благородным и все останется тебе! И обстановка тоже. Себе дороже заказывать контейнер и тащить это барахло через полмира. Так ты серьезно не хочешь в Израиль?

— Может, и хочу, но нужно, чтоб разрешение подписала мама. А этого никогда не будет.

— Да… Наша Сара стала русской женщиной. Или ей это так кажется. Она не поедет.

— Но если потом… лет через пять я надумаю улететь туда, ты поможешь?

Он неожиданно задумался, погрустнел и негромко спросил:

— А зачем тебе это надо, Аня? Ты наполовину русская по крови. А по душе вообще русская. Здесь была и будет, что бы ни случилось, большая и добрая страна. Жить здесь можно. Я так и не затащил тебя в синагогу, на Пасху ты не любишь кушать мацу, тебе там нечего делать. Обменяешь эти комнаты на Электросталь или Москву, и так будет лучше. Хотя ты можешь вызвать сюда своих родителей.

— Нет, — тут же ответила Аня. — Я хочу здесь жить сама, а им и там хорошо.

— Вот и славно! — вновь повеселел Мишель и встал. — Но никому не говори про мой исход на землю обетованную! Я не поверю в свое счастье, пока не ступлю на берег своих предков!

Он ушел, так и не зная, куда, собственно, убывает.

Аня повалялась в кровати еще часа полтора, дремала, просыпалась, строила планы на день, но, как всегда, ничего конкретного в голову не приходило. Поэтому, встав с постели, она и оделась так, чтоб и на улице выглядеть эффектно, и на пляж можно было съездить или зайти в ресторан. Универсальный туалет состоял из узкой юбки, босоножек, белой кофточки с вырезом и купальника под ней.

Около полудня она дошла пешком до кафе «Турайда». Сарма уже сидела на обычном месте. На ее столике стояла тарелка с яичницей, чашка бульона, две чашки кофе. Она курила. Трое парней, сидевших за соседним столиком, оказывали ей навязчивые знаки внимания, но она презрительно не замечала их заигрываний, отчего они только раззадоривались.

— Привет, — сказала Аня и присела напротив подруги.

— С добрым утром. Ты сияешь как медный самовар, — хмуро ответила Сарма, по утрам страдавшая меланхолией.

— У меня перемены, — сообщила Аня.

— Повестка в милицию?

— Нет. Комнаты дяди будут моими.

— Сваливает в Израиль?

— Да.

— Молодец. Тебя с собой не возьмет?

— Не хочу.

— Твое дело. Я бы отвалила. Подожди-ка! Ведь ты же можешь сдать мне свою комнатушку за кухней! А? Я буду платить!

Именно эту мысль Аня и обдумывала, пока шла к кафе.

— Денег я с тебя не возьму, — спокойно ответила она.

— Такого мне не надо! — тут же возразила Сарма. — Подобное милосердие плохо кончается! Мы с тобой потому не ругаемся, что все между нами четко! Не хочешь брать деньги — значит, каши не сварим! Хрен с тобой, буду жить, где жила. Но я тебе это припомню!

— Ты мне договорить не дала, — улыбнулась Аня. — Платить тебе придется, но немного другой валютой.

— Какой?

— На следующий год летом здесь будет отдыхать мой отец. Я уже договорилась о домике в Пумпури. Он очень хороший, добрый человек, всю жизнь простоял у плавильной печи, ничего, кроме работы, не видел, нигде не был.

— Что-то ты крутишь, — оборвала ее Сарма. — Хочешь, чтобы я спала с твоим отцом?

— Да. Но не совсем так. Я хочу, чтоб ты была при нем все будущее лето. Месяца два. Чтоб у него была другая жизнь.

— Сколько ему лет? — строго спросила Сарма.

— Чуть за сорок, но выглядит старше.

— А если я ему не понравлюсь?

— Такого не может быть, — убежденно ответила Аня.

— Зачем тебе это надо?

— Это зарок. Я обещала ему, что он увидит хорошую, вольную жизнь. Но всю весну и лето мне снится, что он умер. Я не очень-то верю в эту ерунду, но все-таки боюсь опоздать.

— А матушка?

— Для нее у меня другой план. Она будет жить вечно.

Сарма взглянула на нее через край кофейной чашки, усмехнулась и сказала с ревнивым одобрением:

— Странная ты все-таки девчонка. Кажешься ленивой рохлей, мягкой, ко всему безразличной. А внутри у тебя — хребет железный. Мой братишка, когда ходил на танцы, таскал с собой гирьку на цепочке и заворачивал ее в меховую перчатку. Называлось это «куколкой». Если начиналась драка, братишка шлеп кому-нибудь по черепушке, так враг его с ног летит и лежит, не дышит. Ты такая же «куколка». Гирька в меховой рукавице.

— Заряжаем дело или нет? — настойчиво спросила Аня.

Сарма рассеянно глянула в зал, отвернулась от парней, обрадованных ее вниманием, закурила новую сигарету и сказала задумчиво:

— В принципе, дорогая подруга, следующим летом я собиралась выйти замуж.

— Набиваешь цену?

— Нет. Просто идут годы. Каждое утро морда моя хиреет, еще немного — и никакой макияж не спасет.

— Брось. Фигура у тебя, как у девчонки.

— Ага. А рожу платочком прикрывать? Да и не в этом дело. Лет пять-семь у меня еще есть, а потому пришла пора подумать, что делать дальше. Может быть, и детей завести успею.

— Это еще на кой черт?! — поразилась Аня.

— Не знаю. Но я свое отгуляла. Когда переезжать?

— Дядя уезжает в среду.

— Значит, в четверг? Не обращай внимания на этих молокососов. Пришли из первого плавания, получили жалкую копейку и думают, что весь мир у их ног.

— Мне они до фонаря, — ответила Аня.

— Вот именно. На завтра нас с тобой приглашает Кир Герасимов. Шашлыки на озерах.

— Тебя приглашает или меня?

— Обеих. Его лично мы не интересуем. Для него даже ты старовата! Какие-то его друзья приехали из Ленинграда. Так кого же мне изображать перед твоим отцом?

— Никого. Я ему уже написала, что самая близкая моя подруга — Сарма, полулатышка, полуполька, и у нее есть на море дом. За зиму он дозреет и решится приехать.

— Хорошо. Докурила?

— Да.

— Отрываемся. Мне на этих дешевок смотреть противно.

Они оставили деньги на столе, встали и тут же вышли из кафе, прежде чем невезучие кавалеры осмыслили происходящее.

Первую пятидневку сентября лили безостановочные, круглосуточные дожди. Они наводили такую тоску, что Сарма не вылезала из кровати, крутила на радиоле пластинки, которые привезла с собой, и пила сладкие ликеры, закусывая кислыми яблоками. На третий день такого томного времяпровождения Аня предложила ей хоть пообедать куда-нибудь сходить. Сарма потянулась под одеялом, вздохнула удовлетворенно и сказала:

— Ох, Анна, если б ты только знала, какое это счастье — иметь свой собственный угол! Первый теплый угол за тридцать лет жизни! И никакая скотина не прокричит тебе: «Уже утро, лентяйка! Вставай, что ты лежишь! Иди в школу! Иди на работу! Вынеси помойное ведро! Накорми брата! Вымой свою морду!» Никто тебе ничего не прикажет, никто никуда не погонит, и ты лежишь одна! В своей кровати! Первый раз за тридцать лет! Куда ушла жизнь, черт побери?!

— Лежи, — сказала Аня. — Здесь тебя никто не гонит. Восьмого числа я с утра уеду. Может, появлюсь К вечеру, а может, и нет.

— Куда тебя черти несут?

— В колхоз.

— Что еще за колхоз! Крыша у тебя поехала, что ли? Дожди идут, а она в колхоз! Что тебе там делать?

— Меня на день рождения пригласили.

— Кто?!

Аня примолкла. Все эти дни она со злостью смотрела на непрекращающийся дождь и холодную хмурь, страшась, что сорвутся ее планы, но не в дожде было дело. Каждую минуту она вспоминала синеглазого Олега и даже не вспоминала, просто чувствовала, что он глубоко проник ей в душу, все время присутствовал в сознании, в памяти, и казалось, что он где-то рядом. Что бы Аня ни делала, о чем бы ни думала, часть ее существа жила только для этого человека, рядом с ним. Чувства переполняли ее, она уже не могла их сдерживать, с кем-то надо было поделиться, обсудить, пережевать и осмыслить их, а никого, кроме Сармы, рядом не было. Аня мучительно раздумывала, говорить ли с ней о бурях в душе или продолжать молчать, скрывая раздирающую сердце тайну.

— Ах да! — осенило Сарму. — Все дело в твоей бессмертной любви! Твоего студентика загнали в колхоз на картошку?

— Какого студентика? — пролепетала Аня. — Я тебе ни о чем таком не говорила.

Сарма ехидно засмеялась:

— Конечно, не говорила! Ты просто все время проговаривалась! То вдруг не к месту ляпнешь что-то о синих глазах, то спросишь, где находится электротехнический техникум, к тому же целую неделю не ходишь на танцульки, так что выводы, моя дорогая, сделать не сложно.

— Какие выводы?

— Твой бубновый интерес — студент техникума! Отправлен в колхоз на картошку! Через пару дней у него день рождения, ты собираешься подвалиться к нему и устроить там большой праздник! А потому тебе мешает дождь и все прочее! Но я не мешаю! Я — наоборот!

— Как это — наоборот?

— Так что я тебя поздравляю, сочувствую и полностью с тобой согласна. Такой момент в жизни, уж поверь мне, больше никогда не повторится. Ради него и стоит жить. И все можно поставить на кон — душу, тело, все свои капиталы.

— И умереть, что ли? — неестественно засмеялась Аня.

— Умирать не надо. Впереди много хорошего. Но такого безоглядного, чудесного в своей глупости чувства не будет, глупость — это дар Божий! А влюбленная глупость — вообще вещь ни с чем не сравнимая! Доживешь до моей дряхлости и поймешь, что именно сегодняшний твой день был самым главным! Именно сегодня ты живешь, а не протухаешь!

— Но…

— И никаких «но»… Хочешь, я тебе один карточный фокус покажу, и ты все поймешь?

— Ну?

Сарма сползла с кровати, достала из своей сумки колоду затрепанных карт, мастерски перетасовала ее и сказала:

— Смотри на верхнюю карту и сразу, с лету, быстро, не думая, угадывай цвет: красная или черная! Без раздумий. Давай!

— Красная, — сказала Аня.

Выпала дама червей.

— Давай!

— Красная.

Туз бубей.

— Черная!

Шесть червей.

— Черная!

Десятка пик.

— Красная!

Семь червей.

Аня вошла в азарт и, глядя на колоду, подряд выкрикивала карту за картой, пока не осталась последняя.

— Красная! Черва!

Лег король червей.

Общий результат оказался потрясающим — Аня угадала цвет примерно в восьми случаях из десяти. Она сказала растерянно:

— По теории вероятности должна быть половина на половину…

— Вот именно! — самодовольно засмеялась Сарма. — А у всех получается больше! Если не думать, а поддаться внутреннему чувству! Я всем этим гадалкам и экстрасенсам не верю, но когда сама вот так гадаю, так иногда до того дохожу, что угадываю цвет по десять-пятнадцать раз подряд! Тут главное — не примериваться, не размышлять! И попадешь как надо.

— Да ты просто классный карточный шулер! — захохотала Аня.

— Возьми карты сама, перетасуй и попробуй. Наверняка получится еще лучше, — спокойно возразила Сарма. — А показала я тебе этот фокус для того, чтобы ты поняла: не всегда надо ломать голову над тем, что делаешь. И даже если все окажется дрянью, потом поймешь: ты прожила в этот миг лучшие дни своей жизни.

— Крути еще раз! — попросила Аня.

Прокрутили, результат оказался еще выше.

— Поеду, — твердо решила Аня. — Я бы и так все одно поехала, хотя там меня, может быть, никто и не ждет.

— Ждет, ждет! — успокоила Сарма. — Я думаю, какие-то флюиды между живыми людьми на земле всегда летают. Ты вся напряжена и трясешься, значит, посылаешь сигнал в небеса и кто-то его обязательно улавливает.

— Может быть, — неуверенно ответила Аня. — Только вот дождь этот проклятый.

Восьмого числа утро занялось чистейшим голубым небом и ясным солнцем, в котором хоть и не было летнего тепла, но все вокруг разом повеселело. Аня, и без того твердо решившая осуществить свои планы, теперь отринула все сомнения, почувствовала, что ее душа переполнена беспредельной бодростью, и принялась действовать по четкой, тщательно продуманной программе.

В восемь утра открывалась баня, Аня подошла к открытию, заказала номер с ванной. Общего отделения она не любила, сборища голых женщин всех возрастов и темпераментов не переносила, и, хотя в номерах, понятно, не было парилки, зато менять воду можно было хоть десять раз и пользоваться любыми импортными шампунями без страха, что их сопрут не столько из глупой корысти, сколько из глупой зависти. Она оплатила два сеанса подряд и до десяти часов отмачивалась то в холодной, то в горячей воде, а потом, еще разгоряченная и невысохшая, отправилась в парикмахерскую. К этому времени у нее уже была своя мастерица, которая если и не блистала высоким искусством, зато работала быстро — Аня не любила засиживаться в дамских салонах.

В полдень, благоухающая и уверенная в себе до дерзости, она вошла в учебную часть электротехнического техникума и потребовала адрес того колхоза, в котором трудится коллектив второго курса электромехаников.

Пожилая подслеповатая латышка лишь осведомилась, кем она приходится Олегу Рябикову, на что Аня уверенно соврала:

— Я сестра, приехала из Магнитогорска.

Поверили ей или нет, но через минуту она уже знала, что ехать надо до городишка Лудза, там пересесть на местный автобус, который за полчаса довезет до правления колхоза «Коммунарс». Вся дорога займет не больше трех, от силы четырех часов.

Из техникума она отправилась в сберкассу и ополовинила свой счет. С толстой пачкой денег в сумочке она доехала до Центрального универмага, поднялась на третий этаж и без труда разыскала отдел мужской одежды.

Она недолго колебалась в выборе — услужливая продавщица, быстро сообразив, что ей требовалось, сообщила, что пришла партия мужских костюмов с острова Крит: чистая тонкая шерсть и элегантный, модный фасон. Она подвела Аню к вешалкам, демонстрируя это чудо швейного дизайна. Костюмы были пижонскими, при жилетках, красивого серо-коричневого оттенка, в тонкую, едва приметную белую полоску.

Сложнее оказался вопрос с выбором нужного размера. Аня прикинула, что ей нужен примерно 52-й, но продавщица и тут нашлась. За полчаса поисков подобрали в зале мужчину — по фигуре он был вылитый Олег, только двадцатью годами старше, что, разумеется, значения не имело.

Мужчина быстро понял, что от него требуется, улыбнулся, зашел в примерочную и первый же костюм сел на него как влитой. Продавщица упаковала его в красивый пакет, а Аня предложила незнакомцу:

— Выпьем по коньячку? На пятом этаже.

На пятом этаже универмага располагался ресторан, но мужчина улыбнулся и ответил:

— Спасибо, не пью. Желаю вам удачи.

Бог ты мой, кто-то еще может оказать услугу и ничего взамен не требовать!

Не снижая стремительного темпа, Аня забежала на рынок, затем на такси вернулась домой, надела джинсы, кроссовки, весь свой багаж упаковала в спортивную сумку Сармы, у нее же выпросила игривую кепочку с длинным козырьком и попрощалась.

— Приеду завтра! А может, и позже!

— Погадать на дорогу? — Сарма взялась за карты.

— К черту!

— Тогда и так все будет хорошо.

Солнце сияло на безоблачном небе, когда автобус по мосту перекатился через Даугаву и вылетел за город. Дорога была грунтовой, но очень ухоженной, гладкой, машина шла ровно, в навевающем дрему темпе.

Аня, может быть, и уснула бы, проспала бы до Лудзы, но впереди, через два ряда увидела братьев-близнецов Петерса и Томаса, как всегда, одинаково одетых, пышущих здоровьем и энергией. Они оказывали повышенные знаки внимания двум немолодым женщинам делового вида. Разговор у них, судя по всему, был серьезный, то братья, то дамы показывали друг другу какие-то документы и бумаги. Аня решила не напоминать братишкам о своем существовании, чтоб не ставить их в неудобное положение.

Но когда прибыли на центральную площадь аккуратненькой и чистенькой Лудзы, когда вышли из автобуса, братья приметили Аню сами, обрадовались и тут же подскочили к ней, забыв про своих спутниц. Глазенки у них загорелись, щеки разрумянились, и было совершенно очевидно, что, застоявшись в своем гигиеническом режиме, они готовы были хоть сейчас вспомнить забавы минувшего лета.

— Анечка! — в два голоса пропели они и дружным дуэтом расцеловали ей обе руки. — О, какая вы красивая сегодня! Как вам идет этот спортивный наряд!

Сами акробаты были одеты на какой-то немецкий манер. Штаны по колено, прочные куртки, крепкие ботинки, рюкзаки и тирольские шляпки с перышком. Просто два гнома из сказок братьев Гримм.

— Да, — ответила Аня с туповатой гордостью. — Конечно. Я сегодня красивая.

В глазах братцев засветилось столь откровенное вожделение, что их спутницы отвернулись с презрительными гримасами на перепудренных лицах, но ни Петерса, ни Томаса это не смутило. Аня попыталась было их различить, но без отметки, которая, естественно, уже смылась, сделать этого не смогла.

— Вы очень красивая! Файн! Почему вы не звоните нам в город?

— У вас режим, — ехидно сказала Аня.

— О, какая мелочь! Всякий режим хорош потому, что его можно нарушать!

— Попробуем? — с вызовом спросила Аня. — Прямо сейчас?

— Но… Здесь нет комфорта! — потерянно оглянулся в поисках удобств один из них, кажется, Петерс.

— Да вон лесочек виднеется! — засмеялась Аня.

— Но у нас сегодня очень важные дела, — откровенно заколебался другой, наверное, Томас, хотя Аня видела, что, нажми она на них понастойчивей да улыбнись с томной придурью в глазах, оба забудут и про дела, и про своих фыркающих в сторонке дам, побегут в лесочек, хоть за реку.

— Да-да! — заторопился и засмущался, но подхватил колебания брата Петерс и, путая от повышенного возбуждения русские и латышские слова, пояснил: — Мы сегодня хотим купить свой хутор…

— Старый латышский крестьянский хутор! — ликуя, добавил Томас. — Где родились наши дедушка и бабушка. Это наш хутор! Колхоз должен отдать!

— Почему? — беспечно спросила Аня, полагая, что колхоз никогда ничего не отдаст.

— В России, под Москвой, такую усадьбу отдали одному старому дворянину! Возвращается справедливость! Мы читали в газете! У нас будет хутор, и мы вас пригласим!

— На хутор бабочек ловить? — засмеялась Аня. — Ладно, покупайте свой хутор, а там посмотрим. Но чтобы там был настоящий комфорт, файн!

— Конечно-конечно! — обрадовались Томас с Петерсом и наконец, опомнившись, заметались между своими дамами и Аней, попросили ее обязательно позвонить завтра. На этом расстались.

Аня без труда нашла остановку местного автобуса, но оказалось, что машина будет лишь минут через сорок, и потому она стала прогуливаться по ухоженной площади, заглядывая в маленькие уютные магазинчики.

Прежде всего она наткнулась на сувенирную лавку, где торговали не столько импортными мелочами, сколько предметами народного творчества, как их называли в газетах. Ане очень понравился комплект из двух кукол — жениха и невесты, они были очень красиво приодеты в свадебные национальные костюмы: невеста — в домотканом платье, с красивой короной на голове и янтарной сактой на груди, а жених — в черном котелке, добротном костюме и постолах. Пара была очень трогательной, и Аня уже потянула деньги из сумочки, но опомнилась, поняла, что если такой подарок вручить Олегу, то это может быть воспринято как намек на определенные обстоятельства и ее, Ани, мечты. Однако удержаться от какой бы то ни было покупки она уже не могла и потому купила мужской несессер с бритвой «Жилетт», которая, как слышала Аня, очень высоко ценится мужчинами. Ведь еще неизвестно, как воспримет Олег купленный ею костюм, подарок был слишком дорог и многозначителен, поэтому Аня составила особый план вручения презента.

Она вернулась на остановку. Подкатил замызганный сельский вездеход, дверца приоткрылась, и круглолицый парень с растрепанной копной соломенных волос весело спросил с сильным акцентом:

— Мейтене, вы не в «Коммунарс»?

«Мейтене» — это девушка, но как он угадал, что ей надо именно в «Коммунарс», оставалось непонятным, и Аня среагировала не сразу.

— Вы студентка? Из техникума? — спросил веселый водитель.

— Да, — сказала Аня, и соломенный шофер тут же открыл боковую дверцу.

— На картошку, да? Я довезу.

Аня отважно села в машину — здесь не город, люди другие, и если они взялись подвезти, то именно это и делают.

— Электротехникум, да? — все так же улыбаясь, без всяких причин поинтересовался водитель.

— Да.

— Второй курс или первый?

— Второй.

— Тогда на хутор Янсона! Но они еще работают! До шести. А потом — ужин.

Аня глянула на часы и подумала, что лучше появиться после ужина, чтобы не вносить лишней сумятицы в жизнь друзей.

Латыш-водитель продолжал говорить о студентах, дескать, работают они с ленцой да прохладцей, толку от них немного, но Аня его не слушала, потому что неожиданно для себя задалась вопросом: а зачем она, собственно говоря, едет?

На день рождения? Допустим. На день рождения являются без приглашения, это везде принято. Но праздник можно было перенести и на более поздний срок, отметить его с большим изяществом, нежели здесь, под сенью деревьев, где нет музыки, обслуги и прочего комфорта, короче, «файна», как сказали бы братья Томас-Петерс. Получалось, что праздник как таковой вовсе даже здесь ни при чем. Что же оставалось? Переспать с любимым в стогу сена? Занятие само по себе достойное, не лишенное поэзии, но, скажем прямо, если это происходит в прохладной и чистой спальне, на кровати, на полу, на ковре, на столе, на подоконнике, на люстре, оно все же удобней и веселей, хотя бы потому, что возможностей для разгула фантазии много больше!

Или же она едет, чтобы только увидеть Олега, потому что жизнь без него невыносима? Да, это существенно, это серьезный повод.

Но потом Аня поняла, что главной была одна-единственная причина — надо было определить характер их отношений, узнать, есть ли они, эти отношения, или нет?

Если между ними возникнет нечто стоящее, неторопливо размышляла Аня, то по боку все связи с Киром и его командой, никаких звонков братьям-акробатам, ну их к бесу вместе с их хутором! И придется идти на качественное изменение жизни, устраиваться на тот же ВЭФ или в галантерейный магазин.

Именно этот вопрос и следовало решить, чтобы знать хотя бы приблизительно, как строить свою жизнь дальше.

— Вам у нас нравится? — услышала она вопрос водителя.

— Где?

— В деревне. Рига — это не Латвия. Настоящий латыш — крестьянин. Наше богатство — луга, корова, свинья, бекон, молоко. А всякая там электроника, радио, хоккей, бобслей — не латышский товар. У нас нет нефти, железа, угля, ничего нет, только глина. Зато хорошие продукты.

— Хорошие, — рассеянно ответила Аня. — Мне у вас нравится.

Она поглядела сквозь ветровое стекло машины: мимо проплывали поля и луга, рощи и перелески, в общем-то мало отличающиеся от подмосковных. Такой же багряно-золотистый убор осиротелых осенних деревьев, такая же жухлая, жесткая трава и унылые поля с остатками сжатой пшеницы, такая же тяжелая, перепаханная на зиму земля.

— Вас подвезти к правлению или где они работают?

— Где они живут, — попросила Аня.

— Тогда на хутор Янсона, — заявил шофер и через десять минут остановил машину около пары каменных домов, стоявших посреди сжатого поля, невдалеке от заболоченного берега тихой реки.

— До свидания, — быстро сказал желтоволосый водитель, и Аня сообразила, что он не хочет получать мзду за свою работу, поскольку дорожную беседу счел столь увлекательной, что она показалась ему достаточным вознаграждением. А может быть, здесь за такие услуги расплачиваться было не принято.

Аня неторопливо пошла к хутору. Издали казалось, что он вымер, никакого движения, никаких признаков жизни. Только из трубы дома, что поприземистей, вился дымок.

Искать кого-то и расспрашивать Аня не хотела. Она не собиралась знакомиться с учащимися, заводить с ними дружбу, поскольку уже знала, что и сам Виктор, и Олег относятся к своим сотоварищам с некоторым пренебрежением. Только почему-то, подумала Аня, сами уже второй год не могут понять, как это они, аристократы и умницы, достойные лучшей доли, оказались в этом техникуме, а, скажем, не в Кембридже, Принстоне или, на худой конец, не в МГУ?

Аня отошла в сторонку, нашла высокий навес, под которым было свалено сухое сено, присела и принялась вести наблюдение. По ее расчету, до появления тружеников оставалось минут двадцать.

Через пяток минут она уже поняла, что дом, где топилась печь, — кухня и столовая, потому что из него время от времени, направляясь к колодцу, выскакивали девочки в белых передниках и с ведрами в руках.

Значит, отдыхали и спали студенты в другом доме, просторном, приземистом, сложенном из тяжелых серых камней. Ане почему-то казалось, что в этом доме-спальне никаких перегородок нет и все спят там вповалку без различия пола. А что, если у Олега есть здесь дама сердца? И ее, Ани, появление, будет выглядеть совершенно нелепым? Что тогда? На ночь глядя отправляться в обратный путь? Вместе с подарками и мечтами о ночи на душистом сеновале? Даже от мысли о подобном паскудном варианте бросало в дрожь.

Аня взялась за сумку, расстегнула «молнию», вытащила пакет с костюмом, зашла под навес и в дальнем углу закопала пакет глубоко в сено.

Потом вернулась на свой наблюдательный пункт, вырвала из записной книжки листочек и сверху написала:

«КЛАД СТАРОГО ПИРАТА».

А затем составила то ли карту, то ли схему, позволяющую определить, где спрятала в сене костюм. Вручить его Олегу заочно, после своего отъезда, — таким способом можно оказаться забавной и оригинальной и обезопасить себя от незаслуженных оскорблений. Черт его, дикаря, знает, а может, он оскорбится таким подарком! Ее здесь уже не будет, а Олег до своего возвращения в город остынет, да и Виктор объяснит ему что к чему. А в том, что подарок мог вызвать нежелательную для Ани реакцию, она не сомневалась: настоящий мужчина не любит подаяний, настоящий сам любит дарить. Даже на серебряную свадьбу любящие жены не всегда позволяют себе такие сюрпризы, не говоря уже о потаскушках, которые согласны «лечь в койку с первого раза».

Тускнеющее солнце коснулось кромки леса на горизонте, когда к хутору подкатил открытый грузовик. Из него попрыгали на землю парни и девчонки, одинаково одетые — куртки, телогрейки и штаны — и одинаково замызганные грязью.

— Жратва готова? — услышала Аня громкий голос Виктора и тут же разглядела Олега.

Тяжелой походкой, в резиновых сапогах и ватнике, он шагал к колодцу, раздеваясь на ходу. Какой-то маленький парнишка обогнал Олега, а затем услужливо окатил его обнаженную спину водой из ведра.

Аня поняла, что и здесь ее Олег пользовался авторитетом, если не властью.

Она сидела, стараясь оставаться незамеченной: не дело появляться в тот момент, когда люди, усталые и грязные, приехали с картофельного поля и жаждут усесться к обеденному столу. Голодный и усталый мужик в основном думает о куске жареного мяса, и любой, даже самый эффектный приезд прекрасной дамы ему решительно безразличен. Что ни говори, а для любви тоже предпочтителен сытый мужик.

Аня терпеливо сидела на сене, спрятавшись за колонной навеса. Хотя больше всего ей сейчас хотелось выскочить на подворье, выхватить из рук маленького паренька ведро и самой поливать ледяную воду на спину Олега. Но нужно было, как в сказке, явиться пред его очами во всем блеске своей красоты. Звезда оперетты, например, выходит на сцену лишь в тот момент, когда статисты распелись, истомились, она спускается сверху по ступеням высокой лестницы, и все остальные превращаются в безликую массу. Надо было подождать, каких бы жесточайших мучений это ни стоило.

Студентики, сполоснувшись кое-как у колодца, протаранили двери столовой и минут двадцать на подворье было безлюдно. Из дома доносились голоса, солнце скрылось за кромкой леса, но сумерки легли светлые, золотистые.

Первыми вышли несколько девушек, сыто ковыряющих в зубах, потом пара парней, и все лениво двинулись к приземистому дому. Аня, продолжая прятаться, слышала беглые разговоры:

— Спать, что ль, пойдем?

— Да рановато… Может, на танцы съездим в их гребаный клуб?

— Ну их к черту, под гармошку не танцую.

— Сыграем в карты?

— Хоть бы они нам, суки, телевизор поставили.

— Телевизор уменьшает производительность труда, они не дураки.

Олег и Виктор вышли последними и сразу свернули чуть в сторону, вид у обоих был заговорщицкий, и Аня поняла, что день рождения все-таки состоится, кто-то из двоих припас бутылку, чтоб сейчас, после ужина, хоть как-то отметить праздник.

Она шагнула вперед, встала на виду, но ее не замечали.

Виктор сказал с отчаянной веселостью:

— Я, Олег, одного не пойму! Во всякой свинье, кроме жира, должно же быть хоть какое-то мясо? Хрюшка бы не выжила, если б состояла только из жира? Такого в природе не бывает! Так куда же девается мясо, если нам на стол подают сплошное сало и тухлый жир? Мясо где?

Олег по сторонам не глядел, закуривал на ходу, и Аня услышала его глуховатый голос:

— Наплевать. Ты хоть сала прихватил на закуску?

— Венька Левин надыбал помидоров, огурцов и какую-то консерву. Кого-нибудь еще пригласим, кроме Веника?

— Как хочешь. У нас всего бутылка.

— Веника надо позвать, — сказал Виктор и замер, наконец-то увидев Аню.

К этому моменту она успела принять соответствующую замыслу позу и выглядела на фоне сеновала как изящная статуэтка — в джинсах, на высоких каблуках, в обтягивающем свитерочке, а на голове игривая кепочка.

— Олег! — заорал Виктор. — Мама родная! Ты только глянь!

Первое мгновение и первая реакция — главное не только тогда, когда вслепую угадываешь цвет карты и масти. Первый взгляд и то, что в нем блеснет, решает все.

Олег повернулся и замер, выронив из рук только что раскуренную сигарету. Аня поняла, что цвет карты ею угадан.

— Это… Ты? — Глуповатая улыбка осветила его темное лицо.

— Я.

Обоим было нечего сказать, потому что к такой встрече Олег был совершенно не готов, да и для Ани, что там ни говори, встреча была неожиданной, потому что вдруг молнией мелькнула мысль: этого человека она абсолютно не знает, и кроме физических, грубых контактов между ними не было ровным счетом ничего! Он мог оказаться — любым! От псаря до царя. И надежд на то, что он хоть в чем-то будет соответствовать образу, который Аня придумала, не было никаких. «Я тебя вижу, — сказал древний грек-философ. — А теперь говори, чтоб я понял, кто ты».

Он, Олег, сказал то, что надо. То есть поначалу ничего не сказал. Твердо переставляя ноги в тяжелых резиновых сапогах, подошел к Ане, сильно обнял, ткнулся лицом в волосы и, чуть дрогнув, еле слышно прошептал:

— Хоть какая-то радость в этой подлой жизни…

Восторг мгновения, который хотелось продлить до бесконечности, нарушил, конечно, Виктор, без колебаний и размышлений переведший лирику на сугубо практические рельсы.

— Анюта, тебя никто из нашей кодлы не видел?

— Нет.

— Прекрасно! Сваливаем отсюда, чтоб не было свидетелей и лишних разговоров! У нас есть бутылка. Я же тебе говорил, Олег. Бог не допустит, чтобы мы не отметили твой день рождения по-человечески!.. Маловато, конечно, бодрящих напитков, но можно…

— Я все привезла. Возьми сумку, — сказала Аня, кивнув через плечо на сеновал.

— Идите быстро в коптильню! Я за вами! — Виктор метнулся к сеновалу, подхватил Анину сумку и быстро спросил: — А Веника все-таки позовем?

— Да, — ответил Олег.

Остались они незамеченными или нет, Ане было безразлично, и почему ее появление надо было скрывать от всех, ей тоже было в высшей степени без разницы, поскольку производить впечатление на однокурсников Олега не планировалось. Для восхищения ею нужен был только он и еще Виктор, чтобы сгладить напряжение и неловкость первых минут, чтобы встреча все-таки обрела характер праздника, радостного для всех.

Задами-огородами они спустились к тихой маленькой речушке и остановились около аккуратненькой, потемневшей от времени и дождей хижины без окон, которая оказалась коптильней, хотя Аня так никогда и не узнала, что здесь, собственно говоря, коптили. На двери коптильни висел замок, но, как оказалось, фиктивный — Олег снял его без затруднений.

Внутри было чисто и темно, стоял тяжеловатый, но приятный запах прогретого жаром дерева и чего-то вкусного. Между парой скамеек — маленький столик, на котором вместо пепельницы поблескивала банка из-под селедки.

— Наш с Витькой приют, — пояснил Олег, прикрывая дверь. — Как одуреем от колхозного борделя, так здесь и прячемся.

Он снял с гвоздя керосиновую лампу и ловко запалил ее. В коптильне стало еще уютней. Внешний мир за золотисто-коричневыми стенками сразу был отрезан световым кругом лампы, будто его и не существовало.

— Ты сегодня очень красивая, — спокойно и твердо сказал Олег. — Хорошо, что приехала. Иначе я бы сошел с ума.

— Почему? — недоверчиво спросила Аня.

— Это мой первый в жизни день рождения, когда нет шумной компании, кучи друзей, музыки и другой подобной дребедени. Но, может быть, он самый лучший. Хочешь не хочешь, но мы с тобой, во всяком случае я, всегда будем помнить, как отметили его. Двадцать один год в моей жизни — это ты.

Он впервые произнес при ней такую длинную фразу, в которой к тому же был какой-то человеческий смысл.

Через минуту появился Виктор с маленьким чернявым парнишкой, который тащил на плече Анину сумку. Приветливо улыбнувшись, он сказал:

— Вас Аня зовут, правильно? А я Вениамин. Веня-Веник. Как вы такую тяжесть дотащили от Риги?

— Своя ноша не тянет! — пояснил Виктор, бесцеремонно полез в сумку и тут же завыл от восторга, вытаскивая на стол всевозможные деликатесы.

Аня отодвинула Виктора, достала бритву «Жилетт» в подарочной упаковке и буднично сказала:

— Ну, а это тебе, Олег, чтоб ты вспоминал меня каждое утро. Когда будешь бриться.

Все как-то примолкли, и не потому, что подарок был дорог, а скорее от того, как изменилось лицо Олега. Губы его искривились, словно он сейчас заплачет, глаза потемнели до черноты, нервными пальцами он провел по щетине на щеках и сказал сиплым, чужим голосом:

— Пойду побреюсь.

Встал и вышел.

— Сильно ты его приложила! — радостно заметил Виктор. — Подарок в самый раз! Чтоб не опускался, не дичал и вернулся к жизни.

— Одичания здесь не происходит, хотя колхоз рифмуется с «навоз». Просто вы оба здесь не на своем месте, — мягко, но убежденно сказал Веник. — Я даже не уверен, Аня, что когда-нибудь они кончат техникум. Олег уедет в свой Питер, а ты… ты, Витя, пойдешь по части культуры, когда поймешь, что техника — не твое дело. Вы оба родились для яркой жизни. Вы, Аня, — тоже. А мне предназначена жизнь серая и никчемная.

— Да что уж так! — удивилась Аня.

— А никаких талантов! — скрывая смущение, засмеялся Веник. — И главное — никакого характера. Стыдно признаваться, Аня, но если бы не Олег с Виктором, то наши саблезубые тигры на курсе меня бы давным-давно затравили, просто забили бы до того, как я окончу техникум. У нас на курсе сплошные неандертальцы.

— Ладно тебе, — перебил Виктор. — Выжил и радуйся.

— Выжил, — кивнул Веник. — Но нет надежд на будущее.

— Так вы живете без всякой надежды? — спросила Аня.

— Говорите друг другу «ты»! — взмолился Виктор. — Тоже мне, развели светский салон.

— Надежда есть, — спокойно ответил Веник. — Но пассивного свойства. Закончу техникум и постараюсь устроиться работать на атомную электростанцию. Пусть облучение, пусть стану импотентом и облысею, но это единственная возможность зарабатывать приличные деньги. Мне с моим карликовым ростом и хилостью рассчитывать на многое не приходится. Я на все смотрю реально.

— Так нельзя, — возразила Аня.

— Во-во! — игриво подхватил Виктор. — И потому, Анечка, я даю тебе боевое задание! Найди Венику такую женщину, которая вдохнула бы в нею боевой дух! Он умнейший парень, но весь какой-то… облинявший! Найди ему жеребца в юбке, пусть она ему для начала порушит девственность! И как только он почует себя мужчиной, сразу будет мыслить иначе!

Говоря это, Виктор с женской сноровкой и скоростью опытного официанта накрывал на стол, перед этим он успел сбегать куда-то и принес вилки, ножи, тарелочки. А потом вернулся Олег, побритый, в свежей рубашке, повеселевший, и сказал со скупой улыбкой:

— Ты молодец, Анна. И правильно позаботилась: миловаться с небритым мужиком — занятие не из приятных.

Он сильно прижал ее к себе и поцеловал в губы.

А когда уселся и разлил коньяк по рюмкам, то сказал легко и весело:

— Первая — не за меня, а за солнце, которое осветило наше мерзкое существование, мужики. За тебя, Анна.

Простейший тост произвел на всю компанию глубокое впечатление, не говоря уж об Ане. Она понимала, что и Виктор, и скромный Веник завидуют своему приятелю в данный момент, но так и должно быть. Она сама себе завидовала. У них впереди никакой ночи не было, а у нее — была. И как она пройдет, зависело от нее.

— За тебя, наше солнце! — весело потянулся к ней со своим стаканом Виктор. — Я тоже придумал для тебя подарок! Ребята, поклянемся при Ане, что сегодня не будем ругаться матом! Я заметил, что она дергается, когда мы изволим выражаться!

Он угадал — матерщину Аня слышала с тех пор, как себя помнила. В славном городе Электростали любят смачный, легко доступный для понимания язык. Сама Аня тоже ругалась будь здоров, но только в крайних случаях.

— Ты чуткий, зараза, — сказала она Виктору.

— Я ж тебе говорил, что у меня женское сердце!

— А мы здесь, Анна, все трое с комплексами, — негромко заметил Веник. — Олег географически не на месте, о Питере мечтает, Виктор не на месте душой, а я физически рожден не тем, кем должен был родиться.

— А по второй?! — воскликнул Виктор, прерывая тему. — За именинника!

— Не части! — придержал его Олег и в упор взглянул на Аню. — Я не хочу сегодня надираться.

Аня и не ожидала такого бесценного ответного подарка, ей самой хотелось намекнуть, чтоб он не напивался сегодня, чтобы главным на эту ночь было не дружеское застолье до пьяной отрубки, а первая близость, потому что предыдущую встречу принимать в расчет было никак нельзя.

— А вас ваши педагоги не хватятся? — спросила Аня.

— Не хватятся! — засмеялся Виктор. — Мы их, гадов, к ногтю прижали, они у нас пикнуть не смеют!

— Почему?

— Потому, что вместо педагогов — он! — Виктор ткнул вилкой в Олега. — Педагоги переругались с колхозным начальством, а Олег с ними нашел общий язык, хоть ни одного слова по-латышски не знает!

После тоста за именинника выпили за его родителей, за женщин вообще и за красивых в частности.

Этот странный праздник в коптильне Аня вспоминала долгие годы как один из лучших в своей жизни. Почти свадьба в тесном кругу друзей, состоявшем из малознакомых людей, сразу оказавшихся близкими друг другу.

Около полуночи Виктор принес гитару, втроем, без Олега, который сказал, что голоса у него нет, а со слухом дела обстоят еще хуже, попели немного.

Тактичный Веник глянул на часы и подмигнул Виктору, а тот сунул в руки Олега гитару и сказал:

— Ладно, козел безголосый. Спой хотя бы свою персональную песню.

Олег взял гитару, неумело подобрал примитивный аккорд и улыбнулся сумрачно:

— Это из одной старой кинокартины… Я почему-то люблю эту песню, хотя она не совсем в моем духе.

Он взял стакан, прихлебнул коньяку и хрипловато запел:

Пел он без аффектации и надрыва, глухо, хрипло и тяжело, но, что называется, от души, и мрачноватый смысл песни немного приглушил веселое настроение.

Перед уходом Виктор с прежней ловкостью прибрал стол и ушел вместе с Веником, посоветовав оставшимся перед сном проветрить коптильню от табачного дыма. Веник пообещал через минуту принести пару одеял, что и сделал с неимоверной скоростью, не забыв прихватить два комплекта и две подушки.

Двери оставили открытыми, ночь наступила темная, ясная и прохладная, но в коптильне уютно светилась керосиновая лампа и было тепло.

— У тебя хорошие друзья, — сказала Аня.

Он помолчал и ответил:

— У меня нет друзей.

— Совсем?

— Совсем.

— И в Ленинграде?

— Они продали меня. Все продают.

— А дома, в Магнитогорске?

— Я никогда не жил в Магнитогорске.

Аня поняла, что беседа ему неприятна, что касаться этой темы он не хочет, и решила, что пока пусть остается при своих тайнах. Хватало и того, что он, судя по всему, не врал ей, как врал здесь всем и во всем.

Он отодвинул стол и скамейки, постелил одеяла на пол и положил в изголовье подушки.

— Не замерзнешь?

— Зависит от тебя, — засмеялась Аня.

— Не замерзнешь.

— Не туши лампу, — попросила она.

— Как хочешь.

— Не будем пока раздеваться. — Она легла на пол и натянула на себя второе одеяло.

— Хорошо.

Он опустился рядом с ней. Аня сразу прижалась к Олегу грудью и бедрами, вбирая в себя ровное тепло его тела.

— Ты очень тепленький.

— Хотя бы так.

— Почему «хотя бы»?

Он помолчал, обнял ее за плечи и сказал без выражения:

— Ты должна знать. Я не Виктор. Женщины — не самое главное в моей жизни.

— Это не так уж плохо. Не люблю бабников.

— Но любишь секс?

— Да… С тем, кто…

Она не смогла подобрать слов. Сказать, что любит с тем, кого просто любит, было бы неправильным, да и не ко времени. Сказать, что любит эту работу с мастерами своего дела, — тоже неточно, поскольку лишь одного технического мастерства для достижения восторга далеко не всегда хватает.

— Люблю, когда по настроению. И — желанию.

— Да… Так и должно быть.

— А что для тебя главное?

Он не ответил.

— Ты стесняешься сказать?

— Нет. Ты не поймешь.

— Зато буду знать.

— Что самое главное?

— Да.

— Свобода. Деньги. Одно невозможно без другого.

— Ну что тут сложного для понимания?

— Много сложного, если подумать. Наш Веник полагает, что на атомной электростанции у него будут деньги. Чушь это. Платят там мало, если говорить серьезно. И облысеть да евнухом стать вероятность сохраняется. А свободой при этом и не пахнет. Но ты этого не поймешь. Потому что, несмотря ни на что, по-настоящему свободна. И даже не подозреваешь об этом.

— А ты?

— Нет.

И на эту тему, поняла Аня, говорить не следовало, потому что все тело его напряглось, он буквально выдавливал из себя слова, будто его пытали на допросе.

— У тебя среди однокурсниц девушки нет? — спросила она. — Не бойся, я не буду ревновать. Я же понимаю.

— Мне на них смотреть противно.

— Почему?

— Я не перевариваю женщин в сапогах и ватниках.

— Но ведь приходится, они не виноваты.

— Ага. Но вечером можно бы и переодеться. А они так и спят. Разве что сапоги скинут.

— Хочешь, я разденусь?

— Замерзнешь. Да я и не хочу сегодня.

— Меня?

— Никого. От этого дня рождения пусто в душе. Не обижайся, не в тебе дело.

Аня почувствовала, что сейчас заплачет. Куда бы она ни толкалась, пытаясь разбудить в нем нежность, везде натыкалась на стену, везде было табу, рожденное его прежней жизнью, которой она не знала и не могла себе даже представить. А проламывать эту стену тоже опасно, можно потерять даже эти крохи откровенности.

Разогнать его и добиться пылкой физической близости было несложно, это она чувствовала, но будет ли от этого большая радость? Окажись в такой ситуации Сарма, она бы не растерялась и долго голову не ломала. Аня словно услышала голос многоопытной подруги: «Прижмись лобком, а грудью — по лицу, губам, затем по этому месту. Возьми в рот, не торопись, чуть прибор привстанет — пощекочи его головку ресницами, глазками над ним поморгай, потом волосами укутай, между грудей зажми, руками — поменьше, больше — сиськами. Встанет и разъярится даже вчерашний мертвец».

Ничего, решила Аня, до утра времени много, весь этот арсенал можно оставить в качестве резерва, если у Олега так ничего и не екнет в душе, не говоря уже о том, что между ног.

Неожиданно он заговорил сам, сумрачно, монотонно, словно читал с листа:

— Я родился в Свердловске, школу там окончил, а попал в переплет в Питере.

— Какой переплет?

— Скверный. Должен одним подонкам кучу деньжищ. И за мной идет охота.

Аня вздрогнула.

— Тебя хотят убить?

— Может быть, и так. Но они желают получить свой долг. А уж если не получат…

— Много?

— Много.

— Но они тебя еще не нашли?

— Нет.

— Ищут?

— Конечно. И уже ограничили мою свободу.

— Ты хочешь вернуться в Ленинград?

— В Питер, в Москву, куда угодно… Только не сидеть в этой вонючей провинциальной дыре. Они тут в своей тухлой Риге корячатся под западный образ жизни, думают, что живут, как белые люди, им даже в голову не приходит, что в этой убогой провинции они протухают без перспектив, без размаха, вообще без жизни.

— Рига — хороший город. Культурный все-гаки. Видел бы ты мою Электросталь. Просто деревня при громадном заводе.

— Это лучше, чем деревня Рига без завода. Да наплевать мне на все города, когда решаются другие страшные дела.

— Подожди… Всегда есть выход из положения. Надо только поискать.

— Смотря из какого положения. Ты не понимаешь, как я влип.

— Почему не понимаю? Я тоже увязла очень серьезно.

— Да? — насмешливо спросил он. — Мальчика с подругой не поделила? У слепой старушки кошелек украла со всей ее пенсией? Или какую-нибудь венерическую заразу подхватила? Это все чепуха. Все это преодолимо.

— А что, по-твоему, не чепуха?

— Все то же. Свобода. Деньги… И кровь.

— И только? — Аня заставила себя засмеяться.

— Дурочка. Так ты ничего и не поняла. Спи лучше. Я сегодня разбит по всем статьям. Ты тоже нынче руку приложила, чтоб меня добить. Понимаешь?

— Нет, — ответила Аня. — Но… Я… Я убила человека.

Он полежал неподвижно около минуты, потом приподнялся на локте и спросил ошеломленно:

— Это правда?

— Правда. Он хотел меня изнасиловать, а мне под руку попался автомат Калашникова. Я и выстрелила.

— Случайно?

— Не знаю… Раньше думала, что случайно. А потом… У нас ведь в школе была военная подготовка. Мы, правда, из автомата не стреляли, только из малокалиберной винтовки.

— ТОЗ?

— Ну да, тульская, спортивная. Но я часто видела в кино автомат. И знала, что там надо нажимать. Не такой уж я чайник, чтоб не понять, за что уцепилась… Но не в том дело. Если бы в тот момент я стреляла обдуманно, я бы тоже не промахнулась. Значит, я его убила специально, намеренно. Это очень страшно. Но…

— Не жалеешь?

— Не знаю.

Он сел на полу, дотянулся до сигарет на скамье и закурил. Потом встал, закрыл дверь, прикрутил фитиль в лампе и снова сел рядом.

— Легко сошло с рук?

— Не легко. Мне не хочется об этом говорить.

— Тогда не надо было начинать.

— Ты прав. Но я об этом никому никогда не говорила. Никто не знает. Но… Может быть, ты должен знать. Чтобы спастись, мне пришлось спать со следователем. Один раз. А потом он спал с моей матерью. И, может быть, спит с ней до сих пор. Хотя не думаю. Она бы намекнула в письме. Нет, все прошло.

— Думаешь, он отстал?

— Да. Он больше не настаивал. Но я все-таки уехала. И уже больше года все спокойно.

— Странно, — сказал он задумчиво. — Ты такая беззаботная, беспечная, сонная какая-то, спокойная… А тоже пришлось хлебнуть лиха. А сейчас ничего не боишься? Тебе не страшно?

— Нет. Я не думаю о том, что прошло.

— Да. Конечно. Тебе удалось красиво обрубить хвосты.

— Мы что-нибудь придумаем с твоим делом, — осторожно сказала она и вся напряглась, опасаясь, что он вновь отодвинется от нее за это «мы придумаем» и все возникшее между ними, хрупкое, близкое и доверительное, тут же рассыплется в прах.

— Что придумаем? — неприязненно улыбнулся он, по-звериному оскалив зубы. — Не ляжешь же ты, чтоб меня спасти, под этих моих подонков? Этого еще не хватало! Твое безотказное женское оружие в данном случае все равно не сработает.

Она не ответила, понимая, что в ее молчании он угадает ответ: лягу, лягу под кого угодно, если это надо для тебя.

— Нет, — сказал он и тихо засмеялся. — До такого я еще не дошел. Да этой публике на такой подарок наплевать. У них другие ценности в жизни. Надо придумать что-то другое…

По его внезапной решительности Аня поняла, что он ухе что-то придумал, но, быть может, еще не наступил момент рассказывать ей об этом плане. Она решила рискнуть и спросила с резкой, непререкаемой требовательностью:

— Что ты решил?

Он вдруг стремительно повернулся к ней, лег, прижался, обнял за бедра и сказал наигранно детским голоском:

— Решил стянуть с тебя джинсики!

И все-таки когда после прелюдии, через четверть часа, началось основное, в нем было больше злости и отчаяния, чем нежности, он стремился спастись от своих бед, забыть их, хоть на миг оторваться от безысходности, от страха и совершенно не заботился о радости для нее.

Перед рассветом, когда во вновь приоткрытые двери коптильни вполз зябкий и сырой туман, когда потухла керосиновая лампа, отчего в серых сумерках стало как будто еще холодней, они туго укутались в одеяла, и Аня спросила:

— Мне приехать еще раз?

— Мы вернемся через неделю. Не надо, — мягко ответил он.

— Тогда я буду тебя ждать?

Он ответил не сразу, понимая, что она ждет не ответа как такового, а целой программы жизни на ближайшее время. Во всяком случае, для себя.

— Я не ограничиваю ничью свободу, — сказал Олег. — Но не позволяю ограничивать и себя. Делай что хочешь.

— Но мы будем встречаться?

— Как хочешь.

— А ты чего хочешь? — жестко спросила Аня. — Скажи чего? И, может быть, я смогу помочь. Нельзя же так плакаться всю дорогу и прятаться! Надо что-то делать.

— Я знаю, что надо делать.

— Что? — Аня не сбавляла напора. — Что?!

— Надо найти «жирного кота», — невыразительно сказал он.

— Кого?

— «Жирного кота». Мужика с деньгами. Из подпольных деляг. И получить у него эти деньги.

— Отнять?

Он не ответил, неподвижно лежал рядом, укутанный в одно одеяло, и ровно дышал Ане в шею.

— Это опасно, Олег, — с трудом сказала она.

— Другого выхода просто нет. Ни на какой атомной электростанции я никогда своих долгов не отработаю. Да и сколько потребуется для этого времени?

— Но ведь это означает, что даже при удаче, — Аня с трудом ловила ускользающую мысль, — даже при удаче ты еще глубже увязнешь в опасной грязи! Тебя уже не только твои кредиторы будут искать, но и милиция!

— Я же сказал, нужен «жирный кот». — Голос его был невыразителен и настолько спокоен, что Ане стало жутковато. — Они сами воры. И когда теряют долю наворованного, то не жалуются. Им это невыгодно. Сколько у них ни возьми, а всегда сохраняется недосягаемый загашник. Они хитры, жадны и опытны. Их можно пощипать. И пощипать как следует. Без большого риска. В Риге «жирные коты» бродят большими дикими стаями. Но я еще ни одного не вычислил. Они очень ловко прячутся.

— Подожди, — встрепенулась Аня. — Ради этого ты спутался с Киром Герасимовым?

— Да. Его наркобизнес меня не интересует. Грязноватое дело. Я думал через него выйти на настоящего «жирного кота».

— А он сам?

— Кир — пустозвон. Связи, конечно, есть, и всякие мелкие делишки. Он не «жирный кот». Те ведут другой образ жизни. По кабакам не шикуют. Но и с Киром сорвалось.

— Хорошо, — терпеливо сказала Аня. — Допустим, найдешь ты «жирного кота». Допустим, получишь свои деньги, расплатишься с долгами. Дальше что?

— Дальше начнется жизнь. Свобода и деньги.

Аня замолчала. Ждала, что к свободе и деньгам Олег присоединит и ее, Аню! Но продолжения не последовало.

Аня спросила безразлично:

— Вернешься в Питер? В университет?

— Наверное.

И снова замолчал. Самым лучшим было бы сейчас встать, собраться и уехать, потому что было совершенно ясно: в большом или малом его, Олега, будущем места для Ани не было. Но… оставался еще сегодняшний, завтрашний день. Как много! Это тоже время жизни. Пусть короткое — но время.

— Скажи конкретно, сколько ты должен? — настойчиво пошла она по второму кругу.

— У тебя есть солидные башли? — не скрывая издевки, спросил он.

— Нет. Но, может быть, я узнаю что-нибудь про твоих «жирных котов».

Он не отвечал очень долго.

— Двенадцать тысяч.

— Рублей?

— Долларов.

Крупно, очень крупно. Даже на половину такой суммы вряд ли потянет золотой браслет, оставленный дядей. Очень крупно на сегодняшний день. Таких денег ни у кого не займешь.

— Ты в карты проигрался?

— Не имеет значения. Забудь про этот разговор. А я забуду про твое убийство. Я понял тебя, ты поняла меня. И это — все.

— Во сколько мне уйти?

— Во сколько хочешь. Поспи сейчас. А в восемь приедет бригадир задавать нам урок. Если будет желание, я посажу тебя в его машину. Довезет до Лудзы.

— А если я останусь на день-другой?

— В коптильне?

— В коптильне.

— Не пори чепухи. Здесь нет ванны. Ты сравняешься с нашими саблезубыми неандерталками. Я уже засыпаю, завтра тяжелый день. Надо для троглодитов выбить хоть курятинки к обеду в воскресенье… одним жиром-салом потчуют…

Он то ли действительно заснул, то ли притворялся, но Аня лежала до рассвета неподвижно и неторопливо размышляла: «Олегушка, мой дорогой, ты, конечно, похож на настоящего мужчину, очень похож, но пока до подлинного «настоящего» тебе еще тянуться да подтягиваться! И этой подтяжкой придется заниматься мне, мой милый, поскольку без меня ты в такую лужу сядешь, что не выберешься из нее до конца дней своих».

Студенты должны были вернуться 18 сентября, и весь этот день Аня просидела дома, выбегая в коридор на каждое позвякивание телефона. До полуночи перезвонили все, кроме Олега. Аня решила, что в связи с небывалым урожаем картофеля студентов задержали еще на неделю (Сарма поддержала такую версию) и, слегка успокоившись, решила дежурить у телефона и весь следующий день. Но сидеть дома не пришлось по той простой причине, что кончились деньги. Она отправилась в сберкассу и с удивлением обнаружила, что ее стратегические запасы резко сокращаются, и летний отдых отца становится проблематичным. Но Аня успокоила себя тем, что впереди еще вся зима, до лета далеко и, коль задача поставлена, за такой срок с ней можно будет справиться.

Из кассы она зашла на Главпочтамт, получила письмо от матери. По совершенно непонятной причине Аня с самого начала получала все письма «до востребования», а своего адреса не давала. Впрочем, и писали ей только мать и Алла Простова, письмам которой верить было решительно нельзя, потому что по ним получалось, что эта болтушка уже стала лауреаткой нескольких международных конкурсов, дважды съездила в Америку на гастроли, а Юра со своей командой регбистов побывал во Франции, где ему якобы предложили играть от клуба города Марселя. Все это, как всегда, было враньем, Аня не очень верила даже описанию их свадьбы в ресторане «Националь», на которой якобы гуляла вся Москва и, конечно, торжество показывали по телевидению. Скромности Аллы хватило лишь на то, чтоб уточнить: фрагменты ее бракосочетания с Юрой транслировались по московской, а не по всесоюзной программе.

Письмо от матери было, как всегда, путаным, мысли и события она излагала через пень-колоду, и, чтобы хоть что-то понять, приходилось перечитывать послание дважды, а то и трижды.

В целом получалось, что жизнь в городе Электростали ни в чем не изменилась, а друзья и подруги Ани как были никчемными, непригодными для жизни людьми, так и остались. За исключением Коровы — Богдановой, которая по комсомольской линии быстро продвигалась и уже дважды выступала по телевизору с призывами к молодежи. Слегка удивило и насторожило Аню то, что в конце письма не было обычной приписки отца. Он всегда писал несколько ничего не значащих строк, а на этот раз даже этого не сделал. Ане показалось, что в жизни родителей что-то не в порядке, она перечитала письмо в третий раз и почувствовала в послании матери скрытую тревогу и неуверенность. Но никаких прямых жалоб не было, и Аня решила, что это попросту ее мнительность. Фраза матери: «А тебя здесь все уже забыли и, когда я иду по улице и встречаю всяких людей, о тебе никто не спрашивает» — означала одно: вся история на озере, смерть неизвестного солдата, изнасилование Богдановой — все забыто и память о том поросла быльем-травой, во всяком случае, никто эту память не тревожит и последствий минувшего можно было уже не опасаться.

Но у родителей что-то случилось, Аня это чувствовала. Мелькнула мысль, а не съездить ли на новогодние праздники домой, но отмечать Новый год в скучной Электростали среди прежних друзей (да и остались ли они?) было бы тоскливо. Их судьбы Аню напрочь не интересовали — разобраться бы в своей.

Про письмо матери она забыла уже через полчаса, а еще раньше улетучилась и легкая тревога, вызванная этим письмом.

Она дошла до здания, где помещался электротехникум, и медленно прошла мимо его дверей. По внешнему виду заведения нельзя было определить, приступили студенты к занятиям или нет. Около парадных дверей никто не толпился, наверное, студенты еще добывали себе трудовую славу на картофельных полях.

Совершенно неожиданно для себя она оказалась на знакомой улочке около неряшливого, давно не крашенного кирпичного дома с окнами на вокзал.

Вскинув голову, Аня увидела и тот фонарь, который освещал тогда спальню неровным, колышущимся светом.

Без всякого азарта, спокойно приняв решение, Аня прошла подворотню, поднялась на второй этаж и нажала на звонок у дверей.

Открыли сразу. Женщина средних лет, руки, шея и лицо которой были покрыты густым загаром, глянула на Аню удивленно и вопросительно.

— Простите, — с предельной скромностью сказала Аня, — Виктор Сартаков дома?

— Нет, дорогая… Вернулся с учебы, перекусил и куда-то усвистал. А вы из техникума?

— Да, — соврала Аня. — Но я с другого курса. У нас сегодня было заседание… Заседание технического клуба, а он не пришел. Со всеми документами.

— A-а!.. Вы входите! — Женщина гостеприимно отошла от дверей. — Я знаю, почему он не пришел! Меня зовут Раиса Андреевна. Входите, милая, входите.

— Да нет. — Аня изобразила колебания скромницы-отличницы. — Я как-то…

— Ничего-ничего! В первый раз к моему сыну пришла приличная девушка, так что я вас просто так не могу отпустить! Вы уж порадуйте мое материнское сердце тем, что у него не только, извините, всякие лахудры и шлюхи в знакомых ходят! Вы даже и представить себе не можете, как вы меня порадовали. Как вас зовут?

— Анна… Аня.

— Прекрасное имя! Древнее, из Библии! Мне надоели все эти Люси, Люды, Гальки, которые просто обрывают телефон! И нам с вами надо заключить союз!

— Какой? — не поняла Аня, уже сидевшая у знакомого стола.

— Союз двух женщин, которые должны спасти одного молодого мужчину! — засмеялась Раиса Андреевна с легкой иронией в глазах.

— Виктора спасать?

— Именно его! Вы не знаете его последнюю пассию, кажется, Галину?

— Видала, — неуверенно сказала Аня.

— Это же ужасно! Просто ужасно! Допустим, меня мало волнует, что она работает продавщицей в комиссионном магазине, хотя само по себе это уже настораживает. Комиссионка, всякие шахеры-махеры! Но оставим это в стороне! У меня нет кастовых предрассудков! Пусть продавщица! Но к этому бы не мешало добавить хоть крупицу культуры! Хоть какой-то интеллигентности! Ведь она за всю свою жизнь не прочитала ни одной книжки, что сразу видно по тупому выражению ее лица! Я не убеждена, что она и читать-то умеет! Вот вы, дорогая, едва открыли рот, и сразу можно было определить, каков уровень вашей культуры. И мне совершенно безразлично, кем вы работаете, пусть даже дворником! Вам чаю или, на рижский манер, кофе?

— Ничего, — улыбнулась Аня. — У меня мало времени.

— Понимаю, понимаю! Современная молодежь так много суетится, что мало чего достигает! Вы можете себе представить, Александр Сергеевич Пушкин ездил на коляске или верхом, не было ни такси, ни самолетов, он писал от руки гусиным пером, ну, еще играл в карты, но никуда не торопился и так много успел создать! Вы любите Пушкина?

Аня сразу поняла, что нужно ответить тяжелым ударом. Она чуть напрягла память и продекламировала уверенно:

— Брожу ли я вдоль улиц шумных, вхожу ль во многолюдный Храм, сижу ль средь юношей безумных, я предаюсь своим мечтам.

— Я говорю — промчатся годы, и сколько здесь не видно вас! — радостно подхватила Раиса Андреевна. — Мы все сойдем под мрачны своды…

— …чей-нибудь — уж пробил час! — закончила Аня.

— Конечно, конечно, эти великие стихи не входят в школьную программу! — убежденно заявила Раиса Андреевна. — И поверьте, вы можете перетряхнуть всю молодую Ригу, и никто из них даже не слышал об этом произведении! Такое знание требует культуры и любви! Как я счастлива, что у Витеньки наконец появилась достойная девушка!

— Я не появилась, — ответила Аня. — Я просто пришла…

— Ай, бросьте! Вы просто скромничаете в силу хорошего воспитания, я же вижу! У нас с вами одна задача — удалить из жизни Виктора эту ужасную продавщицу Галину, это животное! Не знаю, насколько вы знаете Виктора, но поверьте, он человек тонкой душевной организации! В этом кошмарном техникуме он оказался совершенно случайно, не поступил на филологический факультет нашего университета и, чтобы — простите, это, конечно, семейная тайна, — чтобы не попасть в армию, где просто чудовищные условия для культурного юноши, пошел в техникум. Но все равно, у него большое будущее в гуманитарной сфере, в сфере культуры! Он не читал вам своих стихов?..

— Да нет! — Аня уже устала от ее словесного напора. — Я его знаю очень мало.

— Узнаете! Я помогу вам узнать его со всех сторон! Он очень трогательный мальчик! Но я не удивлюсь, если эта вульгарная особа уже предлагала ему свои услуги, простите, в кровати! Что было бы ужасно!

— Да, конечно, ужасно, — ответила Аня, изобразив на лице отвращение, но от дикого смеха у нее дрожали все внутренности.

— Ах, как мы сразу поняли друг друга! Вы меня простите… Вы… девственны?

— Что? — пришлось сделать вид, что вопрос непонятен.

— Ну, у вас не было мужчин?

— Ой, что вы! — пискнула Аня.

— Я так и думала, так и думала! Но кошмарная Галина — всего лишь полбеды, еще опасней дружба с человеком по имени Олег Рябиков! Я жду от него всего чего угодно! Слава Богу, на сегодняшний момент он сломал ногу!

— Кто? — быстро спросила Аня.

— Олег! В последний день на картошке сломал ногу! Лежит в больнице на улице Дунтас. И вот что еще я вам скажу… Подите сюда!

Она схватила Аню за руку, подтащила к шкафу и распахнула створки.

— Все его вещи Виктор привез к нам, надеюсь, временно. Вот! Вы взгляните на этот костюм! Поверьте, это очень дорогая вещь, из натуральной шерсти, совсем не по карману одинокому студенту!

Костюм Аня узнала сразу. Костюм производства далекого острова Крит. До своего владельца он наконец добрался, но владелец — будем надеяться, временно — воспользоваться им не может.

— Мой муж, папа Виктора, только на нашу серебряную свадьбу смог позволить себе такую вещь! Все это очень подозрительно, Аня.

— Он сильно сломал ногу? — спросила Аня, почувствовав, что у нее закружилась голова.

— Кто?

— Олег.

— А! Ничего опасного нет. Но мой дурачок бегает к нему через день! Слава Богу, там очень строго с приемными часами, а то бы он там и ночевал! Мне это очень не нравится! Окружение Виктора тянет его вниз, в то время как у него совсем другая дорога! Анечка, я вас прошу, прошу как мать, сделайте как-нибудь так, чтоб он был изолирован от этой безобразной компании!

— Но… С кем он тогда останется?

— Да с вами, моя дорогая! Я больше скажу! Я приму в этом вопросе посильное участие! Скажем, так… Я могу оплачивать ваши выходы в концерты, в филармонию, в оперу, на балет! Здесь сейчас очень хороший балет!

— Но я совершенно не интересую Виктора! — наконец засмеялась Аня.

— Он просто вас еще не увидел! А может быть… Господи! Конечно! Да он же спит с этой лахудрой, вот в чем дело! Как всякий мальчишка, познал первую женщину и решил, что она лучше всех! Да-да! — Она покосилась на Аню и отвернулась. — Конечно, ни к чему подобному я вас не призываю. Но… Но если вы примете участие в нашей семье, то я… Я вам сделаю хороший подарок, Аня.

Говорить больше было не о чем, но уйти сразу не удалось, пришлось еще пить кофе, выслушивая возвышенные дифирамбы недюжинным, но еще скрытым от человечества талантам Виктора Сартакова, который, по убеждению мамы, был рожден для жизни неординарной.

Возражать Аня и не пыталась, по своей давней привычке делала вид, что с интересом слушает собеседницу, поддакивала и совершенно не вникала в смысл ее слов, думая о своих проблемах и составляя планы собственных действий.

— Договорились?

— Да, — ответила Аня, не понимая, о чем они заключают договор.

— Вот и прекрасно! Как только он вернется, я сразу же заставлю его вам позвонить. У вас есть телефон?

— Виктор его знает.

Аня решительно не хотела, чтоб эта навязчивая женщина, уже посчитавшая ее, Аню, своей союзницей, имела с ней прямые контакты.

— Если возникнет необходимость, я сниму для вас с Витенькой отдельную квартирку… Я понимаю, что у вас с вашими родителями тоже могут возникнуть трения, но все будет хорошо.

Аня наконец сообразила, что, поддакивая и сама того не замечая, сообщила зачем-то, что живет здесь со своими родителями! А потому для осуществления своих планов мама Виктора успешно загоняла ее, Аню, в постель к своему сыну и готова была даже вложить в это мероприятие свои средства. Прекрасная перспектива! Все-таки иногда надо слушать, что говорит и предлагает тебе собеседник.

Она ушла из гостеприимного дома Виктора в твердой убежденности, что более не появится здесь никогда.

Из слов Раисы Андреевны было очевидно, что в больницу к Олегу она сегодня уже опоздала, оставалось ждать субботы. На душе стало спокойнее — Олег здесь, пусть и с переломанной ногой. А не давал о себе знать потому, что из мужского самолюбия не хотел предстать перед ней калекой. Аня уже видела себя у больничной койки страдальца, и ей казалось, что встреча эта будет подобна встрече Наташи Ростовой с Андреем Болконским, тогда все решится и будут поставлены последние точки в их отношениях. Только вот умирать Олегу совершенно не след — хотя и красив был такой конец, но для себя хотелось жизни и радости.

Задумавшись, Аня чуть не попала под машину, потому что пошла через перекресток, не обращая внимания на сигналы светофора.

— Плотникова! — сердито окликнули ее из тормознувшей «волги». — Ты что, пьяная?

Она обернулась и увидела, что из-за приоткрытой дверцы машины на нее внимательно смотрит папашка Штром.

— Нет… Я задумалась.

— Ага! Она, оказывается, и думать умеет! Похвально. А зачем ты со мной в опасные игрушки играешь?

— В какие игрушки?

— Я же тебе сказал: хочешь со мной добрых отношений — устраивайся на курсы! Почему не устроилась?

— Как раз туда иду.

— Правда?

— Да.

— Ну, смотри! — И машина покатила дальше.

Аня не сразу вспомнила, о каких курсах идет речь. А потом пришла к выводу, что с папашкой Штромом лучше поддерживать дружеские отношения. Это совершенно очевидно вытекало из слов Кира Герасимова, из советов Сармы.

Она нашла в записной книжке телефон этих самых неизвестных курсов, позвонила из автомата, и ей ответили, что сегодня последний день записи, более того, сегодня же начинаются занятия и коль она заинтересована, то пусть поторопится.

Аня решила, что она заинтересована. А может быть, так оно и было. Курсы, какие бы они ни были, не помешают. Хотя бы для того, чтоб не приставал папашка Штром.

В канцелярии Центра обучения ей не смогли объяснить толком, в чем заключается программа этих курсов, но Аня, недолго рассуждая, заплатила полугодовую сумму за весь срок (хотя Штром говорил о бесплатных занятиях!) и через полчаса уже сидела за столом в уютной аудитории среди таких же молодых людей, постарше ее и помоложе. Все встали, когда в аудитории появился очень стройный седой старикан в несколько старомодном костюме при галстуке-бабочке.

— Здравствуйте, леди и джентльмены, — сказал он. — Садитесь, и начнем сразу, потому что жизнь коротка, а дел много. Итак, меня зовут Арвид Янович, и еще два месяца назад я топтал своими подошвами землю Соединенных Штатов Америки. Однако времена изменились в лучшую сторону, и голос крови позвал меня на родину.

Он говорил практически без акцента и почему-то больше всего напоминал Ане дирижера симфонического оркестра — ему бы долгополый фрак, и все было бы на месте.

— Расставим сразу все точки над «i». Наши милые дамы в канцелярии не сумели, как я подозреваю, объяснить вам, какой профессией вы овладеете по окончании учебы. В этом нет ничего удивительного, потому что в настоящий момент такой профессии на территории СССР не существует. По-английски она звучит — «имиджмейкер». И получив свой документ об окончании, вы никуда на работу не устроитесь! В течение, я полагаю, ближайших двух-трех лет. Те, кто уяснил это и почувствовал себя обманутым, могут выйти из аудитории, получить свои деньги и более сюда не возвращаться.

Он сделал паузу, внимательно оглядел аудиторию, но никто не шелохнулся. Аня решила сразу: чему бы ни обучал ее этот человек, она отсидит полный курс не только из стремления угодить грозному папашке Штрому.

— Я рад, что сразу показался вам достаточно любопытным. И теперь успокою и ободрю вас. Через три-четыре года те из вас, кто овладеет профессией создателя имиджа, очень понадобятся политическим деятелям, дельцам разного ранга, звездам эстрады и так далее. Эти люди нуждаются в специалисте, который знает, как делается популярность и реклама. К примеру. Сегодня ни для кого не секрет, что ныне покойный великий президент Соединенных Штатов Джон Кеннеди победил в своей предвыборной борьбе отнюдь не за счет блеска, глубины и оригинальности своей предвыборной платформы. Поверьте, — я был там в это время, — программа будущего президента была ничуть не лучше других. Он победил за счет того, что на экранах телевизоров выглядел лучше, привлекательней, симпатичней своих конкурентов. Он был интересней для женщин, составляющих активную часть голосующих, он был моложе и красивее. У него была быстрая реакция, он не был мрачен и скучен, обладал юмором. Конечно, эти качества были у него и от природы, но, поверьте мне, отшлифовать их, научить пользоваться ими с предельным эффектом будущего президента обучили имиджмейкеры. Ни одна эстрадная звезда Запада сейчас не выходит к микрофону, не обсудив свой туалет, свою прическу, свое поведение, весь свой имидж со специалистами. И еще одно. Курс, который я прочту, поможет каждому из вас ориентироваться в жизненной борьбе… Пока существует только несколько книг на тему «Как добиться успеха в жизни», но все они разрозненны…

— А как добиться успеха? — хихикнул кто-то за спиной Ани, и Арвид Янович обрадовался.

— Очень хорошо! Вы подали голос! Вы живы! Я люблю живую аудиторию, люблю, когда меня перебивают. Не бойтесь это делать. Итак, ответ на вопрос. Как добиться успеха? Первое — американцы подсчитали на компьютерах, что девяносто процентов людей не добиваются в жизни ничего только потому, что не знают, чего они хотят добиться! Не имеют четкой цели. Конечно, Америка с ее прагматизмом давно изобрела фетиш «американской мечты», смысл которой прост — каждый должен закончить жизнь миллионером. Вот и все. Но, поверьте, эта задача достаточно примитивна и скучна. Для нас, европейцев, людей более утонченной культуры, подобного рода жизненная цель кажется порой недостойной. Деньги, даже большое их количество, не всегда приносят жизненное удовлетворение. Есть еще целый ряд вещей, совершенно необходимых человеку.

— Деньги и свобода! — отважно заявила Аня.

— О! Вы мыслящая личность, — одобрил Арвид Янович. — В дальнейшем мы разовьем и эту тему. Но пока — общие установки. Поднимите руку те, кто хоть чуть-чуть говорит на английском.

Подняли почти все, в том числе и Аня.

— Хорошо. Вернее, плохо, поскольку я подозреваю, что ваши знания дальше объема школьной программы не простираются… Язык придется учить, и учить серьезно. Я ничего не имею против русского языка. Это язык великого народа. Но в обозримом будущем международным языком останется английский, поскольку все мертвые подделки типа эсперанто места под солнцем себе не завоевали и не завоюют. Для того чтобы поддержать свои слова мощью авторитета, я приведу цитату из сочинений и высказываний вашего учителя Карла Маркса: «Знание иностранных языков — сильнейшее оружие в битвах жизни». Не ручаюсь за точность приведенных слов, но в данном случае Карл Маркс прав.

— А в остальных? — засмеялась соседка Ани.

— Это в наш курс не входит! — ответил Арвид Янович таким тоном, что всем стало ясно — разногласия между учением Маркса и позициями лектора довольно существенны.

— Итак, создание имиджа дело серьезное и ныне ставится на научные рельсы. Первыми и крайне серьезно к вопросу саморекламы и завлекательности еще много веков назад подошли… Кто?

Ему не ответили.

— Смелей!

— Проститутки, — сказала Аня под вспыхнувший смех аудитории.

— Совершенно верно! — взмахнул руками Арвид Янович. — Как ваша фамилия?

— Плотникова.

— Второе очко в вашу пользу. Вы правы на сто процентов. Именно со времен гетер и куртизанок данная категория профессионалок озаботилась тем, что внешняя привлекательность гарантирует успех в жизни, создает материальное благополучие и, как вы выразились прежде, ощущение внутренней свободы. Я попрошу всех дам правильно понять меня, но рискну сказать, что в каждой женщине, если она не засохший политический деятель или зачерствевший бизнесмен, в каждой женщине заложена изрядная доля проститутки! Более того, в дальнейшем мы будем достаточно часто пользоваться этим образом, чтобы какие-то истины стали вам понятны…

Ничего подобного Аня не слышала ни разу в жизни. Чтобы какой-то лектор или учитель с таким мастерством переходил от вещей теоретически сложных к простейшим, тут же объясняя практический, бытовой их смысл жизни, — такого не бывало!

Она выпросила у соседки несколько листков из тетради и принялась бегло конспектировать то, что удавалось уловить из плавной речи Арвида Яновича; ко второму часу лекции Аня заметила, что он, присмотревшись к ней и еще нескольким слушателям, начал приостанавливаться, следил, успевают ли они записать его слова.

В десять занятия закончились, и Аня решила, что при любых обстоятельствах, какие бы вечерние соблазны ни призывали ее, на курсы два раза в неделю она ходить будет. Тем более что в канцелярии им тут же выдали красивые удостоверения в крепких синих корочках, где значилось, что они являются слушателями специализированных курсов. Документ, понятно, — для папашки Штрома, хоть это и небольшое прикрытие, но все же лучше, чем ничего.

Шел одиннадцатый час, когда она вышла на мокрую улицу, где дул пронизывающий ветер. Поначалу решила снова зайти к Виктору, но, вспомнив про его маму, Аня сообразила, что ее беседы в паре с сыном она не выдержит. Да и вряд ли при позднем визите ей удастся сохранить в глазах Раисы Андреевны свой «имидж» благовоспитанной скромной девушки из приличной, культурной семьи. Такие, как известно, по ночам на квартиру к молодым людям не прибегают.

Она добралась до дому и на лестнице столкнулась с Сармой. Расфуфыренная в пух и прах, подруга радостно обняла ее и выпалила:

— Тебе звонили весь вечер!

— Кто?

— Кир Герасимов, какой-то Виктор, и знаешь, кто выскочил на связь?

— Ну?

— Томас и Петерс! Закисли братишки! Как я поняла, готовы вернуться к прежнему образу жизни, наплевав на свой сезон!

— Ну их к черту! — вяло отозвалась Аня.

— Ты что, с ума сошла?! — поразилась Сарма. — Как-никак, а на пропитание и поддержание сил у них можно заработать!

— Не хочется что-то…

Сарма прислушалась к чьим-то шагам над головой, потом зашептала возбужденно:

— Слушай, дорогая, любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда! И вообще, надо разделять, что делаешь ради любви, а что ради существования! Тебя не убудет, если придется встречаться со студентом, а в перерывах заглядывать к братишкам! Ради Бога, не корчи из себя принцессу.

— Я не корчу.

— Вот и ладушки! Еще одно… — Сарма заколебалась.

— Что?

— Нам надо договориться раз и навсегда… Домой будем кого-нибудь приводить? Соседей бы мы укротили, но все же…

— Нет, — твердо сказала Аня. — Не будем.

— Правильно! Кроме… тех, кто для сердца, так?

— Так, — улыбнулась Аня.

— Ох, как я тебя люблю!

— А куда сама скачешь?

— На день рождения в латышскую компанию. Прости, с собой тебя взять не могу. Там, понимаешь, публика старозаветная…

— Да ладно. Я сегодня никуда не хочу.

— Чао! — весело простилась Сарма и зацокала каблуками по каменным ступенькам, крикнув уже с площадки второго этажа: — Не забудь позвонить Киру! Он сидит у себя дома! Телефон записан на стенке, рядом с аппаратом!

Когда Аня добралась до телефона, то по записям на стене (прежде чистой) обнаружила, что за минувшие дни Сарма развила бурную деятельность. Аккуратно выписанных телефонных номеров было около полутора дюжин и возле каждого — инициалы. Из известных Ане было только два: «П. и Т.» — надо понимать, близнецы, и «К. Г.» — Кир Герасимов. Но звонить ему не хотелось, братишкам тем более.

Но телефон зазвонил сам, едва Аня скинула плащ.

Раздался бодрый голос Виктора:

— Привет, Анюта!

— Ой, здравствуй…

— Ты сразила мою маму наповал! — захохотал он. — Только учти, она вся изошла от любопытства и потому сейчас подслушивает за дверью, о чем я говорю!

Аня услышала в трубке возмущенный голос Раисы Андреевны, затем Виктор сказал:

— Вот, теперь подмыла на кухню, но это не значит, что и оттуда не напрягает слух! Ну, старуха, ты устроила в моей семье настоящий переворот!

— Что с Олегом? — нервно спросила Аня.

— Я про то и говорю! Когда он обнаружил в сеновале твой подарочек, была такая буря и вопли, что я сам чуть с ума не сошел!

— Почему?

— А хрен его знает! Поначалу он принялся топтать костюм ногами, потом кинулся искать ножик, чтоб порезать его на части, но я схватил шмотку и убежал в луга! Так что костюм удалось отстоять, но положения это не улучшило!

— Да почему? — огорченно спросила она.

— Ты бы сначала со мной посоветовалась, идиотка! Сделала бы ты мне такой подарок, так я б тебя расцеловал! А этот кретин решил, что ты его оскорбила и унизила до невозможности!

— Да чем?! — слабо защищалась Аня. — Ведь был день рождения, и я…

— Ох, дубина! Одно дело — ты нам день рождения устроила, харчей, выпивки привезла — тут мы все трое, конечно, горячим кипятком писали, и Олег в том числе. Но такая тряпочка — это уж слишком, Анюта!

— У него же нет костюма!

— Именно! В том-то и заключается оскорбление! Если б у него их была дюжина, еще один новый он бы проглотил! Короче, была такая буря, что от расстройства он сломал ногу!

— Перестань чушь молоть!

— Правду говорю! В общем, я его еле-еле уломал, подарок твой забрал и повесил у себя.

— Я видела. Что с его ногой?

— Обещают продержать месяц в гипсе, потом расхромается. В общем, ничего опасного, но…

— Но?

— Но пока, Аня, он тебя и видеть не хочет.

— Да за что?!

— За то. Подожди, мать демонстративно пошла на двор помойное ведро выносить!.. Быстренько, о чем у тебя с ней разговор шел?

Аня ответила сердито:

— Она хочет, чтоб ты спал со мной, а не со своей Галиной!

— Во, дает! Я бы, может, хотел того же, да только такие фокусы не проходят. И какой у нее план?

— Не знаю. Я не слушала. В субботу пойду к Олегу в больницу, хочет он того или нет!

— Не советую, — сказал он, уже не смеясь. — Иди, конечно, если хочешь получить костылем по горбу.

— Даже так? — сникая, спросила она.

— Так, к сожалению. Ты на какую-то очень больную мозоль ему наступила, Анюта. А тут он еще копыто поломал, так что все до кучи. Он и со мной через губу разговаривает.

— Господи, Витя, но у меня же здесь никого, кроме него, нет! Он и ты, вот и все! Я с ума сойду, повешусь сейчас в туалете!

— Стоп, стоп! Только этого не хватало! Я же тебе не сказал, что положение безнадежное? Не сказал?

— Нет. Ну так что?

— Ага… А ты что, по уши втюрилась, да?

— Да!

— Ага… Тогда тебе действительно лучше повеситься!

Он громко засмеялся, что привело Аню в чувство.

— Витька, ты мне друг?

— Друг, друг, не волнуйся! Я уже обмозговал ситуацию. Пока он будет валяться с гипсом, пройдет еще пара-тройка недель, ты лучше на глаза ему не попадайся. Пусть остынет. Я уже начал работу по укрощению взбесившегося зверя, и даже есть кое-какие успехи. Все будет нормально, Аня, не трепыхайся, я тебя понимаю. Ну, а потом мы устроим какой-нибудь банкетик или праздники подвернутся, приоденем его в эту тряпочку и все уладим.

— Ты уверен?

— Уверен, Анюта. Я его уже изучил.

— Ага! А за это время у него кто-нибудь появится! — едва не плача, выкрикнула Аня. — Какая-нибудь однокурсница!

— Если до сих пор не появилась, то не появится и потом.

— Но он меня действительно не хочет видеть? Ты не врешь, Витя?

— Зачем мне тебе врать? Если б я сам тебя хотел, я бы об этом Олегу сказал, и мы б разобрались, что да как. А я хочу, чтобы вам обоим было хорошо, вот и все. Подожди немного, я за тебя проведу всю эту работу… Во! Точно! Через неделю скажу, что тебя из петли вынули! А?! Блеск идея! Тут-то мы его заколебаем! Слушай, а что мне с Галкой делать?

— Откуда я знаю, Вить?

— Все! Закруглились! Матушка возвращается! Не обращай на мои тексты внимания… Хорошо, Аня! Завтра мы пойдем с тобой на концерт органной музыки! Как раз приезжает органист из ГДР! Я рад, что ты тоже любишь органную музыку! До завтра!

— До завтра, врушка. Подожди! Я тебе дам денег, ты носи в больницу фрукты, конфеты там всякие и что надо! Там же, говорят, кормят так, что с голоду загнешься!

— Хорошо! Встречаемся около техникума в два часа при парадной форме одежды! Концертный зал — это не ресторан! Будь здорова.

— Счастливо! — ответила Аня и повесила трубку.

Подавленная, она прошла в свою комнату, не включая света, в темноте нашла на ощупь сервант, открыла его и, не выбирая, взялась за первую попавшуюся бутылку. Наполнила фужер до краев и медленно выпила. Оказался тягучий и сладкий ликер, столь любимый Сармой.

Потом, не раздеваясь, Аня легла на диван и долго смотрела в потолок, мысленно успокаиваясь. Мысли потекли ровные и ясные, пульс перестал дергаться и скоро достиг обычной нормы — 60 ударов в минуту.

Поначалу мысли путались в ее голове. Отношения с Олегом почему-то накладывались на денежные вопросы, всплывали в памяти курсы, на которые она сегодня поступила, братья-акробаты, керосиновая лампа в коптильне, но чтобы во всем этом разобраться, требовалась хоть какая-то система.

Она пришла к выводу, что для начала надо рассортировать все проблемы и разложить их «по полочкам». И с этой мыслью вздремнула на десяток минут, затем проснулась. Взялась за дело спокойно и сосредоточенно. Получалось следующее: крыша над головой есть, деньги на жизнь — тоже, хотя они и уменьшаются с катастрофической скоростью, так что на летний отдых отца их явно не хватит. Следовало подумать, чем и как пополнять счет в кассе. Видимо, без прямых контактов с Киром не обойтись, потому что Сарма в этом вопросе не помощник. Как ни крути, без Томаса с Петерсом не обойтись. Посещать курсы совершенно необходимо, с какой стороны ни глянь. Во-первых, интересно, во-вторых, занятие для души, в-третьих, страховка от папаши Штрома, который успокоится, обнаружив, что она при деле. Далее. Навязываться изо всех сил Олегу — ошибка, торопиться не надо, как бы это ни было мучительно. Или одумается и позовет сам, или придется что-то придумать. А может, ничего не надо придумывать, а делать то, что начато. Пусть он сейчас по-глупому обижен на чересчур дорогой подарок. Остынет, никуда не денется! Деньги и свобода! Если это его девиз, то свободы он пока не лишен (во всяком случае, когда подымется на обе ноги), а деньги — это уж ее, Анина, забота. И если они у него будут, то необходимой для него станет и она, Аня. Деньги — вот и все. Никакого иного оружия в борьбе за любимого она не могла придумать. В сексе он оказался прохладен, что тоже неплохо, ибо настоящий мужчина — не похотливый петух, весь день бегающий за курами. Задаваться вопросом, любит ли он ее или нет, не приходилось по той причине, что ему, Олегу, сейчас не до таких вещей. Живет под страхом смерти, какая уж тут любовь! И если ликвидировать эту причину, ликвидировать страх, тогда можно будет рассуждать о чем-то другом. И опять все упиралось в деньги. Олег никого не любил, да и не мог любить, и это счастье. Но сможет любить, когда станет свободен, начнет свою, новую жизнь, покончив с навязанным ему обстоятельствами существованием.

Ей показалось, что все встало на свои места, схема будущих поступков приобрела стройность. Конкретных целей было ТРИ. Тех ясных целей, про которые говорил Арвид Янович. Если знаешь их и видишь со всей определенностью, если борешься за них, все будет хорошо. Первая цель — Олег, вторая — летний отпуск отца, третья — курсы. Эти три элемента и будут определять все ее действия. А что ей придется сделать для достижения успеха на всех трех фронтах, подскажет текущий момент. Главное — ничего не бояться. Ане казалось, что ничего более страшного, чем было в ее жизни, уже не произойдет.

Она снова выпила полный фужер приторного ликера, разделась и легла в постель. Никаких сложностей в завтрашнем дне она уже не видела и заснула через минуту, чувствуя, что засыпает с улыбкой на губах. Как дитя в ожидании праздника.

За изучение английского языка Аня решила взяться серьезно, что тут же вызвало веселенькую реакцию Сармы.

— Решила работать по иностранцам? Ну, этим ты папашку Штрома очень обрадуешь!

— Это почему?

— Если обычных проституток он еще милует, то валютных ненавидит со всей страстью своей темной души!

— За что? — спросила Аня. — Какая, собственно говоря, разница?

— А ты что-нибудь о такой новой заразе, как СПИД, слышала?

— Да так, — ответила Аня.

— Не так, дорогая, — очень серьезно ответила Сарма. — Это, говорят, чума двадцатого века! Подхватишь — сразу заказывай гроб. Хуже всякого рака, сифилистона и инфаркта! В Америке уже черт знает сколько народу от нее передохло, и передовики в этом деле — гомосеки!

— Откуда эта напасть свалилась? — равнодушно спросила Аня.

— А хрен его знает! Недавно слышала, что якобы американцы в своих секретных лабораториях разрабатывали вирус, а он сбежал, и теперь с ним справиться не могут. Но я думаю, что это из Африки. Где-то в джунглях мужики неизвестно зачем трахали маленьких зеленых обезьян. Обезьянам этот вирус что насморк, а люди от него умирают как мухи. Кир Герасимов сказал, что лет через пять у нас половина страны дуба даст! Но самое скверное, что мужики — они же первые трусишки — со страху по углам попрячутся, приборы свои поставят на консервацию или с презервативами расставаться не будут, а я эти штуки терпеть не могу!

Грозное сообщение оставило Аню вполне равнодушной. Во все катастрофы подобного рода (обещанный многими конец света) Аня не верила. Полагала, что кому-то выгодно придумывать «расплату за грехи», чтобы именно им, предсказателям, хорошо было жить и грешить.

— Переживем и твой СПИД, — беззаботно сказала она. — Во всяком случае, учить английский язык он мне помешать не может.

В магазине учебных пособий ей пояснили, что на сегодняшний день самый лучший учебник английского языка — это «Бонк» с приложенными к нему кассетами, но бывает он крайне редко и искать его по магазинам — занятие, обреченное на неудачу.

Но она все же двинулась на поиски и около памятника Ленину встретила Гарика Кристаповича, саксофониста из кафе «Лира», и он, саксофонист, сказал, что в данном вопросе проблем нет.

Он довел Аню до букинистического магазина, где через двух своих знакомых вывел Аню на третьего, а тот, виляя жуликоватыми глазами, принес ей два тома учебника и набор аудиокассет к нему.

С Гариком пришлось выпить коньяку, но его доброта на этом не кончилась, он проводил Аню до комиссионного магазина, где самолично подобрал ей портативный магнитофон, который, кроме всех прочих отменных качеств, имел еще и наушники, так что, натянув их на голову и включив запись, можно было изучать английский хоть в трамвае, хоть на пляже. Приобретения влетели в копеечку.

— На современные технические приспособления денег жалеть нельзя! — убежденно сказал Гарик. — Они украшают жизнь, ты идешь в ногу со временем! У меня, к примеру, все, чем я пользуюсь, — самого высокого качества! Электробритва «Филипс», часы «Сейко», трубка «Данхил», телефон с автоответчиком, телевизор японский, а мой саксофон канадский стОит, как автомобиль!

Кроме перечисленных материальных ценностей, по убеждению всей культурной Риги, Гарик обладал еще редкостным талантом, который успешно пропивал, незаметно спускаясь с высот эстрады до оркестриков в кафе.

Магнитофон тоже пришлось обмыть. Изрядно захмелевший Гарик поплелся домой, сказав на прощанье, что вечером ждет Аню и Сарму у себя в «Лире», где третий день широко гуляет местная футбольная команда, разгромно проигравшая все мыслимые и немыслимые чемпионаты.

Аня двинулась по городу куда глаза глядят. Не утерпела и поставила кассету, натянула на голову наушники.

Но из-за этих упражнений через полчаса около Бастионной горки ее обругал Кир Герасимов. Сперва содрал с головы наушники, а потом проорал:

— Я за тобой целый квартал как мальчик бегу и кричу, а ты не слышишь! Это же только шпана, фуфлыжники ходят с наушниками на голове, а ты приличная дама и со всякой шелупонью не равняйся!

— Здравствуй, Кир, — сказала Аня, тут же решив, что он абсолютно прав.

— Здравствуй, я тебя уже третий день ищу.

— Зачем? — Она состроила наивные глаза.

— Не кривляйся! Знаешь, зачем! Просила пристроить, так я и нашел тебе теплый уголок! Считай, что ты вытащила лотерейный билет, какой перепадает крайне редко. Одной из тысячи женщин и только раз в жизни. Боже ты мой, до чего же я добрый мужик! Всем стараюсь делать хорошо, о всех забочусь, а по Риге ходят слухи, что я жулик, ворюга и чуть ли не гангстер.

— Ты хороший мужик, — искренне сказала Аня.

— Ну вот, хоть одна оценила! Отойдем под крышу, а то промокнем.

Аня обнаружила, что, пока она совмещала изучение языка с моционом, пошел дождь, мелкий и холодный.

Они спрятались под навес газетного киоска возле обелиска Свободы. Кир глянул на часы и сказал деловито:

— Времени у меня мало, слушай внимательно, а действуй четко, потому что я тебя уже отрекомендовал по первому сорту. Благодарна мне будешь всю жизнь, работенка не пыльная, деньги приличные, накладные расходы минимальные. Твоему клиенту — шестьдесят семь лет.

— Силы небесные! — охнула Аня.

— Чем ты недовольна?! — возмутился Кир. — Я ж тебе говорил, что осуществил мечту всех женщин! Требования у него минимальные, хотя, прямо скажем, своеобразные. Но не бойся, меня ты знаешь. Никаких оскорблений своих друзей я не потерплю. Я ему так и сказал. Разберетесь в деталях и договоритесь по ходу дела. Запоминай свою легенду.

— А зачем мне легенда? — удивилась Аня. — Я и без легенды в полном порядке.

— Затем, что Антон Николаевич Сухоруков — трус! Всего боится! А больше всего — новых знакомств, особенно по женской части! И без моих рекомендаций ты бы не подошла!

— Он что — из КГБ?

— Типун тебе на язык! — испугался Кир. — Меня аж в дрожь бросило! Он как раз наоборот. Итак, запоминай. Ты студентка Политехнического института. Второй курс. Приехала из глубинки, скажем, из Саратова, следовательно, девочка неиспорченная. Папы нет, мама умерла полгода назад. Это обязательно — он боится, что может быть скандал с живыми родителями. Живешь в общежитии и учишься очень старательно. Подруг-друзей нет. Ни в рестораны, ни в кафе не ходишь. И его выводить тебя не проси. Все равно не получится. Ясно, что требуется изображать?

— Ясно, — буркнула Аня.

— И не корчи такой кислой физиономии! Старикашка скуповат, но твой гонорар я обговорил. Тошно мне этим заниматься, но ты мне нравишься. Как человек. На хлеб с маслом тебе хватит. Магнитофон этот с музыкой оставь дома — ты же не идиотка, чтобы балдеть от попсухи.

— У меня здесь курс иностранного языка, — возразила Аня.

— Отлично! Тогда наоборот — появляйся с магнитофоном! Это произведет на него сильное впечатление. Ну, мужик он занятой и деловой, так что у тебя получится всего две-три ночи в неделю.

— Черт возьми! — поразилась Аня. — Это в его-то годы!

— Увидишь, в чем там дело! — разозлился Кир. — Я ж тебе сказал: ты вытащила золотой билет. Ну, не без специфики, конечно.

— Извращенец? — поморщилась Аня.

— Нет. Запомни адрес. Это за Двиной. Поезжай сегодня.

— Кир, — заколебалась Аня, — а кто об этом будет знать?

— Господи, так ни хрена и не поняла! Знают трое — ты, я и он! Ему не нужна никакая реклама! И тебе не нужна! Можешь совершенно спокойно подыскивать себе любовника для души или жениха, если к тому пришло время! Он сам хочет, чтоб все было тихо-мирно и без шума!

— Женат, что ли?

— Нет.

— Взрослых детей боится?

— Детей тоже не наблюдается.

— Тогда не понимаю.

— Ах ты, Господи! Для здоровья всего знать не надо! — Кир наклонился к ней и проговорил очень тихо: — Ну, «жирный кот» это, понятно тебе теперь? Сидит тихо, проворачивает большую деньгу, позволить себе ничего не может, а хочется хоть немножко удовольствий! И так он просидел почти всю свою сознательную жизнь, а она ведь у всех кончается и не повторится, вот в чем беда! Если ты к нему прилепишься, будешь в шампанском купаться и ананасом заедать. Еще что неясно?

— Теперь все.

— То-то! — успокоился Кир, но закончил с горечью: — Сутенера, сводника из меня сделала! Если кому-нибудь скажешь про эту мою услугу, голову тебе отгрызу!

— Не скажу.

— То-то. И еще, у тебя с Гарькой Кристаповичем что — роман?

— С какой стати? — удивилась Аня.

— Тебя с ним сегодня видели.

— Кир! — засмеялась Аня. — Откуда ты все знаешь?

— Обязан, дорогая. С Гариком не путайся. Он линяет прямо на глазах. Начал спекулировать водкой по ночам. Понятное дело, при той напряженке, которая началась из-за этой дурацкой антиалкогольной кампании, на бутлегерстве капитал можно составить, но не его методами. Загремит он, загремишь и ты.

Что правда, то правда, антиалкогольная кампания сотрясала Ригу и приводила всех в полное недоумение и глубокую печаль. Около магазинов выстраивались чудовищные очереди, а ночные спекулянты на улице Дзирнаву заламывали за бутылку по три-четыре цены.

— Хоть бы эти дураки в правительстве были грамотными! — застонал Кир. — Они же неучи, никогда ничего, кроме партийной литературы, не читали! И даже не знают, что американская мафия образовалась на базе сухого закона! Сперва создали клан бутлегеров, а когда закон отменили, что делать этим бандитам? Занялись рэкетом! У нас будет то же самое! Так что сейчас идет закладка будущих организованных группировок! Когда будешь говорить с папашкой Штромом, подкинь ему эту мысль. Хотя он человек начитанный и сам все знает.

— При чем тут папашка Штром? — обидчиво спросила Аня. — Я с ним не контачу.

— Не уверен. Надеюсь, во всяком случае, что ты ему не стучишь. А если он тебя прижмет, то скажи об этом мне.

— Зачем?

— Чтоб я знал. Сарму, кстати, зря у себя поселила. Она материал отработанный, да и нечистоплотный. Ну, иди. Удачи тебе. Зиму, во всяком случае, ты должна при Антоне вкусно прокантоваться.

Аня на прощание махнула ему рукой и уже отошла было, как вдруг неожиданная мысль вернула ее назад.

— Кир! А этот Сухоруков… не больной?

— В каком смысле?

— Ну, говорят, этот СПИД…

— Нет у нас никакого СПИДа! — на всю улицу заорал Кир. — Вранье это врагов-империалистов! Диверсия буржуазии!

Аня испуганно отскочила от него, поскольку принимать участие в дискуссии не собиралась, и поспешно пошла к электротехникуму, где около трех часов ее должен был ждать Виктор.

Но по дороге она неожиданно сообразила, что встреча эта будет лишена смысла — договаривались, что она передаст ему деньги на питание Олега, а вся ее наличность ушла на учебники и магнитофон.

Пришлось по дороге забежать в кассу. Оставшаяся на книжке сумма подвела черту под колебаниями: вечером придется идти к неизвестному Сухорукову, хочется того или нет. А братьями-циркачами пусть занимается Сарма. На зимнем режиме им ее будет вполне достаточно.

Виктор выскочил из техникума, припоздав минут на пятнадцать, и без всяких церемоний взял у нее деньги.

— Витамины и бутылку, так?

— А ему бутылку можно?

— Бутылку всегда можно! Во всяком случае, не помешает! — засмеялся он. — Так сказать ему, что ты вешалась или не надо?

— Не надо, — ответила Аня. — Я не хочу ему врать.

— Э-э! — засмеялся Виктор. — Так не бывает! Каждый человек хоть раз в день, хоть в чем-то да врет своему ближнему!

— А я не хочу, — капризно ответила Аня и сама поверила в свою искренность, поскольку одно дело — лгать, а совсем другое — о чем-то умалчивать.

— Хорошо, вечером позвоню и дам отчет о расходах и визите. — Он вдруг слегка застеснялся и спросил: — Аня, а где ты работаешь? То есть откуда у тебя деньги?

Складный ответ на подобный вопрос Аня уже давно отработала и потому ответила, не задумываясь:

— Я на машинке печатаю. Дома. Иногда ночь напролет.

— А! — удовлетворенно протянул он и тут же напугал Аню: — Тогда я тебе работенку смогу подкинуть! Мой папаша докторскую диссертацию готовит, ему все время машинистки нужны! Так лучше своим дать подработать, чем на сторону. Тем более что мамаша моя от тебя в полном восторге.

Как отговориться от этих заработков, Аня еще не знала, но решила пока не думать, как будет выкручиваться. Проблемы надо решать по мере их поступления, а если мучить себя будущими бедами, которые то ли придут, то ли минуют тебя, можно и вовсе сойти с ума.

Между новым и старым Новым годом наконец-то установился легкий мороз, выпал даже мелкий хрустящий снег. Можно было пофорсить в новой короткой шубе из лисы. Обновка еще пахла мездрой, а на морозе присыпанный снегом мех тут же засверкал. Аня вышагивала в высоких сапогах с таким независимым видом, что ей улыбались только люди приличные, солидные, а всякая убогая шпана лишь косилась и отворачивалась, понимая, что такая элегантная молодая дама им не по зубам, не по возможностям низких душевных качеств и тощего кошелька.

Шла она неизвестно куда: демонстрировала Риге шубу, изящную шляпу с полями, косо посаженную на голову, и сапоги.

Через час бессмысленный променад через центр города закончился. Кто надо, был встречен на улицах, кому требовалось кисло перекоситься, тот перекосился от зависти.

Аня зашла на Главпочтамт, припомнив, что новогодних поздравлений получила меньше, чем отправила сама. Люди ленивые, конечно же, будут поздравлять ее со старым Новым годом.

Писем пришло два, плюс бандероль — маленький пакетик, в котором оказалась аудиокассета. На обратной стороне упаковки значилось, что этот подарок отправила ей из Москвы Алла Простова, закадычная врушка-болтушка.

Одно из писем было от матери и ничего, кроме поздравлений и пожеланий счастья, не содержало. Второе — от Сармы, которая хоть и жила с Аней под одной крышей, но решила поздравить ее таким сложным способом.

Аня вернулась домой и вставила кассету в магнитофон.

Поначалу послышалось шипение и какой-то звон, а потом веселый голос Аллы:

— Привет, мать! Я тут получила твое поздравление с Новым годом, а сама так замоталась, что забыла, посылала тебе или нет! А тут, понимаешь, Юра привез из Германии (начались враки, подумала Аня) новый магнитофон, и я решила идти в ногу со временем, не писать писем, а наговаривать их на пленку, пока Юрки нет дома… Новостей у нас особенных нет, но мы с Юрой получаем новую квартиру на Кутузовском проспекте, что очень престижно, поскольку там живут все артисты, режиссеры и прочие знаменитости. (Где ж еще жить Алле Простовой?) Мебель мы решили купить арабскую, она страшно дорогая, но я получила на музыкальном турнире в Зальцбурге солидную денежную премию. Юра к Новому году стал начальником отдела, так что на той неделе обставимся на арабский манер. (Совершенно очевидно, что в Москве арабская мебель вошла в моду, и Алла решила меблироваться на высшем уровне. Да и как иначе при квартире на Кутузовском?) Новый год отмечали в Доме кино, и муж актрисы А. М. — помнишь, из боевика прошлого года «Туманная луна» — так долго увивался за мной, что жена его демонстративно ушла домой без него. (Актриса А. М., Аня знала это совершенно точно, никогда не была замужем.) Юрка пофырчал, но скандала мне не устроил. (Очень не похоже на Юру!) Ну, еще могу сказать, что в консерватории мне решили выдать из госфонда скрипку Страдивари, с ней я поеду на гастроли. Это тот самый Страдивари, на котором играл Ойстрах. Так что сейчас я стою на большом перепутье: то ли мне пробивать и дальше свою дорогу как солистке, то ли принять предложение Большого театра или «Виртуозов Москвы». Перед Новым годом Юра купил машину «волга», и мы от нечего делать, чтобы опробовать колеса, съездили на наше старое пепелище — в забытую Богом Электросталь. Купили по дешевке мешок картошки на зиму, в подвал… (Эх, лапочка, проговорилась!) Ну, так просто, случайно подвернулась, а потом я забежала к твоим старикам. Анюта, у них там, по-моему, что-то не в порядке. Во всяком случае, отмечу такой странный момент: мамаша твоя не кричит, как прежде, по делу и без дела, ходит тихой, а отец молчит, но самое главное — он, кажется, начал пить по-черному. Никакого разговора у меня с ними не получилось, а ты же помнишь, как раньше мы с твоей матерью болтали ночи напролет. Кстати! Видела Корову — Богданову! Лезет наверх по политической линии, прет как танк! Говорят, что спит то ли с первым секретарем нашего комсомола, то ли со вторым, но ясно, что с кем-то спит! Электросталь такая же скучная и… Стой, мой Юрка пришел! Подожди минутку, я потом по-другому буду говорить (зашептала), потому что у нас с ним сейчас война! Ко мне клеился чемпион по фигурному катанию, и Юра злится… (шипение, неясные голоса). Дорогая Аня! Мы с Юриком желаем тебе счастливого Нового года, чтоб все у тебя было хорошо! Приезжай, а то совсем о нас забыла (какие-то стуки, голоса, затем — голос Юры). Привет, Анна! Моя прекрасная, понятное дело, успела наврать тебе с три короба. Мы живем как жили, то есть сосем лапу. Алла бросила свою скрипку, и надеюсь, что ты… Дурак (голос Аллы). Он все врет, врет, врет! Приедешь — увидишь сама! Все, прощаюсь, завтра отправлю кассету, а то этот мерзавец не даст спокойно поговорить! Обязательно, обязательно пришли мне подробное письмо, а не просто открытку с поздравлением! Даже по твоей открытке я почувствовала, что у тебя что-то происходит, очень большие перемены! Все! Чмок-чмок!

На этом запись заканчивалась, но общее представление о жизни подруги можно было составить: все без перемен, все уныло, и чтоб собственное существование казалось веселей, приходится его придумывать.

Сообщение о неполадках в семье родителей не было для Ани новостью. По письмам матери она и сама чувствовала, что там что-то не так. Аня подумала, что скорее всего отец окончательно устал, быть может, взбунтовался, но бунт его, конечно же, пассивен и выражается лишь в увлеченности бутылкой. На больший отпор жене отец не был способен. Следовательно, его надо поскорее выдернуть на отдых. Может быть, даже не в июне, а в мае, если будет хорошая погода. Аня горделиво вспомнила, что еще перед Новым годом съездила на побережье и заплатила аванс за тот домик, который приглядела отцу на лето.

Ответить хвастливой подруге Ане захотелось тут же. Ответить откровенно и резко, хотя похвальба Аллы ее совершенно не задевала. Пусть она получит хоть сто международных призов, пусть ей вручат Страдивари, пусть живет на Кутузовском проспекте рядом с сильными мира сего — сегодня никакие успехи Аллы не вызывали у Ани и тени зависти. Уже два месяца она жила словно в светлом и радужном сне, не замечая, что ест и пьет. Тоскливыми были лишь часы с восьми утра до двух, то есть часы, когда Олега не было рядом. Он томился в техникуме на занятиях и томил Аню. Но такую разлуку можно было перетерпеть.

Она нашла чистую кассету, решив ответить подруге аналогичной записью на электромагнитную ленту.

— Привет, Аллочка! — неторопливо начала она. — Не помню, писала тебе или нет, что я хожу здесь на очень интересные курсы и в напряженном темпе учу английский язык. Учу каждый день и теперь даже понимаю английские передачи по радиостанции Би-би-си, а понимать по радио — труднее всего. Но это ерунда. Живу там же, и ни скрипки Страдивари у меня, понятно, нет, ни машины. Не в том дело. Самое главное, что я встретила человека, который… Алла, я даже не знаю, как сказать. У нас нет компании потому, что нам никто не нужен. Мы все время вдвоем, только иногда приходит его друг, но он очень быстро становится лишним, понимает это и уходит. Кроме этого человека, мне больше никого и ничего не нужно. Если я о чем-то и мечтаю сейчас, то только о том, чтобы всегда, до конца было так, как сейчас… Или как можно дольше. Мы расстаемся очень поздно, а потом начинаются ожидания, от которых я схожу с ума, хотя проходит всего несколько часов, и мы снова вместе. У меня в глазах темнеет, когда я его вижу… Ты уничтожь эту кассету после того, как прослушаешь, потому что мне как-то боязно даже говорить обо всем. И никто, кроме тебя, ничего не знает… Самое смешное, что я тебе не могу описать этого человека, не могу сказать, красивый он или нет, умный или наоборот, он просто самый лучший в мире, просто есть рядом, и все. Он есть для меня. Я сама себе не верю, что на свете может быть такое счастье. Глупо, наверное, но это можно понять только тогда, когда переживешь подобное сама. И если случаются неприятности, ты их просто не замечаешь. Помнишь, как Нинка Семенова пошла на свадьбу, а у нее был приступ аппендицита? Так она его не заметила, была веселой, а ночью ее увезли и тут же положили на операционный стол. Примерно то же происходит со мной. Что бы ни случилось — мне на все плевать, если в жизни остается самое главное, а главное — это мой любимый. Удивительно и то, что все люди кажутся мне теперь добрыми, я ни с кем не ругаюсь, ни на кого не держу зла и, когда в трамвае мне наступают на ногу, я только смеюсь и тут же об этом забываю. Наш друг Виктор сказал, что мы оба поглупели до состояния младенческого кретинизма, но если б ты знала, как это прекрасно — быть такой глупой! Хотя что я тебе обо всем этом рассказываю, думаю, у тебя было то же самое, когда ты встретилась со своим Юрой, но если не было… Тогда, прости меня, ты его никогда не любила. Короче, я так счастлива, что хочется сделать счастливыми всех друзей и даже врагов, хотя таковых у меня и нет. Больше сообщить тебе нечего, хотя я могу говорить до утра. Всем привет. Весной приеду за отцом, выдерну его сюда на лето, наверное, возьму и мать, чтобы они оторвались от безобразной жизни и отдохнули нормально. Сейчас в новой шубе из лисы иду отправлять тебе это письмо, а потом побегу на свидание. Какая хорошая штука — жизнь! Чмок-чмок!

Аня прослушала запись. Получилось не очень четко, с помехами, но ничего исправлять она не хотела, оделась и пошла на Главпочтамт, где и отправила свое «письмо» Алле. Аня попыталась рассказать подруге всю правду о своей жизни. Но если Алла беззаботно лгала в каждом сообщении, то Аня умалчивала о многом. О Деде Сухорукове, о братьях-близнецах, о том, что перед Новым годом пришлось переспать с близким приятелем Кира Герасимова, заглянувшим в Ригу из Ленинграда, но все это казалось Ане столь незначительным и как бы отстраненным от нее, что этой стороне своей раздвоенной жизни она не придавала ровно никакого значения. Если ее что-то и раздражало, то только невозможность поселить Олега под своей крышей. Пришлось бы объяснять ему, где она ночует по понедельникам и четвергам, отчитываться за каждую минуту, прожитую без него, а так существовала легенда о ее ночной работе за пишущей машинкой, и разрушать ее не следовало. Но Аня решила и поклялась себе в том, что все это прекратится летом. Приедет на отдых отец (быть может, с матерью), окончатся курсы Арвида Яновича, и тогда, в конце лета, она навсегда распростится со всеми своими тайными занятиями. К черту стариков и близнецов, к чертям и Кира! Устроится на работу, выгонит из квартиры Сарму с ее мясником, все чаще ночующим в их квартире, и позовет Олега. Расчет по всем долгам — и новая, цельная жизнь.

Заказав столько блюд, что хватило бы и на обед, Аня неторопливо съела холодное и горячее, затем перешла к кофе. В этот момент в кафе заскочил саксофонист Гарик, кивнул Ане, взял рюмку коньяку с мороженым и подсел к ее столику.

— Ох! — с радостной усталостью выдохнул он. — Ну и ночка была! Работали, как негры, в рот ни капли взять не пришлось! Поспал пару часиков на трезвую голову, а теперь надо восполнить упущенное!

— Хорошо заработали? — улыбнулась Аня.

— Справно. — Он посмотрел на нее внимательно, словно собирался перейти к разговору на более важную тему.

— Гарик, скажи, среди музыкантов есть богатые люди?

— Среди лабухов? Никого. И среди эстрадников тоже. Кроме тех, конечно, у кого очень, очень громкие имена. Таких на весь Союз меньше, чем пальцев на одной руке. У нас если и перепадет шальная копейка, то выскальзывает из рук, как обмылок в бане… Побег из пивного зала прошел благополучно?

— Да, спасибо тебе. Все хорошо.

Аня поставила на стол пустую чашку.

— Допила кофий? — спросил Гарик. — Хорошо. Ну, а теперь для тебя плохие вести.

— Что еще?

— Тебя ищет папашка Штром.

— Как ищет?

— Пока без собак. Но очень серьезен. Я утром к матери в больницу забежал, пока не похмелился, ну а потом сюда рванул. По пути папашка меня и прихватил. А интересовался он только тобой. Велел передать, если увижу, чтоб ты его срочно нашла.

— О, черт! — непроизвольно выругалась Аня. — Не ко времени.

— Штром всегда не ко времени. И в борьбе с ним, Анна, есть только два метода. Или исчезнуть, надолго залечь на дно, желательно вне Риги, или идти сдаваться. За тобой что-нибудь числится?

— Что? — не поняла Аня.

— Ну, я ж не знаю! Валютные какие-нибудь дела или кто из знакомых что натворил.

— Да ничего у меня такого и не было! — вспыхнула Аня.

— Тебе видней. Но я тебя предупредил. Учти: метода только два.

— Спасибо, Гарик, я поняла.

Они простились. Аня вышла из кафе, но ей не пришлось долго решать, какой из предлагаемых Гариком методов больше ей подходит. К ней неожиданно подскочил сухощавый парень в шляпе и сказал радостно:

— Анна? Привет! Очень удачно! Пошли со мной.

Она с трудом вспомнила, что этот парень был одним из подручных Штрома, принимавший участие в вокзальной истории с цыганкой.

— Но у меня дела! — капризно возразила она. — С какой стати прямо на улице хватаете?

— Ничего не знаю, — небрежно ответил он и крепко уцепился за ее локоть. — Инспектор Штром хочет тебя видеть, вот и все.

Через двадцать минут она уже сидела в знакомом коридоре, на той же скамье перед кабинетом, куда ее усадили после происшествия на вокзале. Аня была совершенно спокойна, поскольку, перебрав в уме все, что делала в последнее время, ничего опасного не обнаружила. Она не очень сокрушалась, что с точки зрения общественных норм поведения вся ее жизнь представляла собой сплошное нарушение.

Штром быстро вышел из кабинета, заметив Аню, рассеянно кивнул: «Посиди, подожди немного» — и куда-то ушел.

Ясно было, что ничего опасного не случилось, и Аня окончательно успокоилась. Но это «подожди немного» затянулось на полтора часа, пока Штром не вернулся, все такой же заполошенный и слегка мрачноватый.

— Пойдем, Плотникова, поговорим.

Аня вошла следом за ним в кабинет, где стояли три стола со стульями, громоздкий сейф в углу, а пыльное окно выходило во внутренний двор.

— Садись, — бросил Штром, полез в сейф, покопался в нем, перелистал какие-то бумаги и, все так же стоя к ней спиной, спросил:

— Как эту ночь провела?

— Как обычно, — ответила Аня.

— В чьей постели?

— В своей.

— Точно? — спросил он, и Аня возликовала: вопрос выдавал инспектора, он наверняка не знал, где Аня провела минувшую ночь.

— Точно, — ответила она.

Штром захлопнул сейф, сел к столу, закурил и взглянул на нее внимательно.

— Так. Допустим, ты не врешь. Антона Николаевича Сухорукова знаешь?

— Нет, — тут же выдохнула Аня, зная, что так следует отвечать на любой опасный вопрос. Сперва скажи «нет», а уж потом подумай, что будет дальше.

— Значит, Деда ты тоже не знаешь?

— А это одно и то же?

— Одно, дорогая, одно. И никогда ты к Деду в гости не ходила, никогда с ним не баловалась, никогда он тебе подарков не дарил?

— Нет, — повторила Аня, пытаясь припомнить, в каком состоянии оставила Деда. Вроде бы все было в порядке.

— На работу устроилась? — резко сменил тему инспектор.

— Нет. И меня уже не возьмут.

— Почему это?

— Потому что я беременна, — с легким вызовом ответила она.

— Да? — засомневался Штром.

Аня встала и выпрямилась.

Штром дернул ртом и сказал с сомнением:

— Может, и так, а может, растолстела от пирожных с ликером.

— Отвезите к врачу. Через полчаса будете иметь справку. Ну а курсы, на которые вы меня направили, сами знаете, закрыли.

— Знаю, — кивнул он. — Знаю, что ты ходишь на них в частном порядке.

Он явно колебался, скорее всего никак не мог определить, в какую графу «подопечных» теперь отнести Аню. В ресторанах ее всю зиму не было видно, около гостиниц — тоже. И эти курсы… А с другой стороны, ее холеность и отсутствие работы наводили на размышления.

— Если не секрет, от кого ребенок?

— Не хочу говорить, — смело ответила Аня.

— Не знаешь или не хочешь?

— Знаю, но не скажу.

— Ну что ж, дорогая, на работу тебя, понятно, не зачислят, платить тебе декретные деньги ни один начальник отдела кадров не пожелает, но зато я сейчас оформлю тебе…

— Перестаньте, — с неожиданной для себя смелостью прервала его Аня. — Беременной женщине, инспектор, вы ни хрена не оформите.

Он негромко засмеялся.

— Ты права. Всерьез будешь рожать?

— Непременно.

— Тогда после того, как выйдешь из этого кабинета, беги из Риги и не возвращайся сюда лет пять.

— Это почему еще?

Он помолчал, потом сказал без официального оттенка в голосе:

— Ладно. Поскольку ты мне с самого начала нравилась, я скажу, почему тебе надо бежать. Потому что ты была знакома с Сухоруковым и у него бывала. Но на твое счастье, это знакомство и сам Дед Сухоруков отрицает.

Он выдержал паузу, но Аня с невероятным трудом удержалась от вопроса: «А что с ним, с Дедом?»

— Он отрицает, хотя валяется в больнице избитый до полусмерти и еле говорит.

— Да? — Аня сама себя не слышала из-за грохота в голове — там будто граната взорвалась.

— А в больницу он попал по вызову соседей, которые нашли его в квартире окровавленного, без сознания, со сломанной челюстью и ребрами. Но он все отрицает. И избиение, и ограбление — все.

— А при чем тут я? — с трудом выговорила Аня.

— Да при том, что Деда, конечно же, утром ограбили. И ограбили крепенько. Но он в этом не сознается, потому что ему лучше деньги потерять, чем объяснить, откуда он их взял. И потому Дед не даст нам никакой наводки ни на бандитов, его сокрушивших, ни на того или ТУ, кто этих бандитов привел. Будет молчать. Правда ему невыгодна. Он вообще заявил, что утром лампочку в люстру вкручивал и с табуретки упал, отсюда и травмы. На нашем языке это означает, что «жертвы преступления нет». А значит, нет и преступления, и преступников.

— Это для меня слишком сложно.

— Врешь, Плотникова, для тебя все очень понятно. Даже понятней, чем мне.

Он помолчал, и Аня благоразумно не прерывала его молчания.

— Хорошо. — Штром резко поднялся. — Я еще раз к Деду съезжу, а ты, Плотникова, посиди и подумай.

Она снова оказалась в коридоре. Ожидание продлилось несколько часов. По коридору ходили какие-то люди, на Аню никто не обращал внимания, а она ни о чем не думала. Мозги ее отключились, она словно спала наяву, мысли и мутные образы плавали в сознании, не задевая никаких чувств. На время она не обращала никакого внимания, поскольку оно то ли остановилось, то ли проплывало мимо нее.

Штрому пришлось встряхнуть ее за плечо, когда он вернулся.

— Иди, Плотникова, назовешь внизу свою фамилию, и тебя выпустят. И помни, что я сказал: исчезни. Сегодня же и навсегда. Прощай.

Аня встала и двинулась по длинному тускло освещенному коридору к лестнице.

На улице было темно и ветрено. Выпавший утром снег таял под ногами. Аня взглянула на часы. Оказалось, что пошел уже седьмой час вечера.

Сармы дома не было. Аня не сразу нашла ее записку на круглом столе в своей комнате. Корявым почерком и с кучей ошибок было написано:

«Анна! Ты прекрасная девчонка, и спасибо тебе за все! Мы с Иваром поехали за деньгами, будем часов в десять, так что никуда не уходи! Как я рада! Да, твой Олегушка был в полдень, посидел, мы перекусили и немного выпили. Он тебя не дождался, ушел и будет звонить вечером. Целую. Сарма».

Аня не понимала, отчего Сарма счастлива и почему она, Аня, стала причиной этого счастья. Безвольно переставляя ноги, она добралась до дивана и подумала, что, может быть, есть записка и от Олега. На тумбочке около дивана ничего, кроме книжки на английском, не было.

Совершенно машинально Аня выдвинула ящик, хотя записки там быть не могло, и непроизвольно открыла шкатулку, где хранила свои ценности.

Шкатулка оказалась пустой. Ни золотого браслета дяди, ни ее побрякушек из серебра, ни сберкнижки.

Аня туповато смотрела на шкатулку, пытаясь вспомнить, куда она переложила все свое богатство, заглянула в сервант, но ничего, кроме документов и писем, не обнаружила. Какая-то смутная догадка мелькнула в ее сознании, и Аня пошла к телефону. Номера Виктора она не вспомнила, но нашла его на стенке.

Трубку подняла Раиса Андреевна, сразу возликовавшая:

— Ой, Аннушка, что ж это я вас так давно не видела и не слышала?! Вы меня огорчили! Эта гнусная Галина просто обнаглела! Представляете, на той неделе…

— Раиса Андреевна, — монотонно произнесла Аня, — Виктор дома?

— Витенька убежал полчаса назад. Не знаю, куда, но…

— Но?

— Но я случайно слышала, как он говорил по телефону. Судя по всему, он пошел провожать кого-то на вокзал! По-моему, уезжает этот ужасный Олег! Я, откровенно говоря, очень рада, потому как…

— Куда он уезжает?

— Ну, я же не подслушиваю чужих разговоров, Аня! Куда-то уезжает и, как мне показалось, навсегда! Такое событие меня…

Аня положила трубку.

Она вспомнила, что и московские, и ленинградские поезда отправляются с вокзала по вечерам.

Аня оделась, вышла из дому и сперва неторопливо, а потом почти бегом ринулась на вокзал.

По табло информации в кассовом зале она определила, что ленинградский поезд отправляется через двенадцать минут.

По лестничным переходам она взлетела на перрон, метнулась к головному вагону и сразу увидела Виктора. Слегка растерянный, он озирался по сторонам и, заметив Аню, крикнул радостно:

— Вот и ты! А Олега нет! Сказал — второй вагон, десять минут осталось, так и опоздать можно!

— Куда он едет?

— Да на чей-то день рождения в Питер! То ли брата, то ли свата! Он у меня свою зажигалку «ронсон» забыл, просил поднести! Слушай-ка, я что-то засомневался! Может, он сказал двенадцатый вагон, а не второй? Давай жди здесь, а я побегу!

Он тут же ринулся вдоль перрона. Аня посмотрела ему вслед, рассеянно отвернулась, скользнула взглядом по параллельной платформе — в свете фонарей мелькнула знакомая шапка. Мелькнула и тут же исчезла в потоке людей, двигавшихся вдоль дизельного поезда, уходящего неизвестно куда.

Ане показалось, что ее будто ударили. Ни о чем не думая, она бросилась к переходу и, на кого-то натыкаясь, кого-то сбивая, взлетела на противоположную платформу.

Не разбирая дороги, Аня бежала вдоль вагонов и уже в середине состава увидела шапку.

— Олег! — крикнула она что было сил.

Он уже стоял около проводника и подавал ему билет. В руках всего лишь небольшая сумка.

— Олег, — тихо повторила она.

Первого пронзительного крика он не услышал, а на едва прошелестевший шепот обернулся.

Тяжелое лицо его дернулось, он оставил билет в руках проводника и шагнул ей навстречу.

— Олег, не уезжай! — задыхаясь, проговорила она. — Не уезжай, все будет хорошо. Я тебя люблю. У нас все есть, есть деньги, мы за все заплатим и уедем вместе.

— Пошла отсюда вон, проститутка! — скаля зубы, проговорил он. — Вон, сука!

— Подожди, ты же не понимаешь! Тебе не надо никуда ехать, я все сделала, я все уладила, мы будем вместе и уедем, куда хочешь…

— Я — с тобой? Да что ты мне дашь, кроме сифилиса? Иди, валяйся по кроватям со своими близнецами, со стариками, с иностранцами, с кем хочешь! Да меня блевать тянет, едва я тебя вижу!

До нее не доходил смысл его слов, она на них даже не обижалась, не чувствовала несправедливости, потому что все сказанное было правдой, а имел ли он, Олег, право это говорить, она решить не могла.

— Ну да, да, все так! Я что хочешь для тебя сделаю!

— Ты мне не нужна, падаль!

Проводник громко крикнул:

— Отправляемся, молодой человек! Целуйте вашу девушку и если едем, то едем!

Олег быстро оглянулся. Потом повернулся к Ане и незаметным резким движением ударил ее локтем в солнечное сплетение. У Ани перехватило дыхание, на миг промелькнула мысль, что все происходит совершенно не так, как ей сейчас представляется, что все совершенно по-другому, но, пока она пыталась разобраться в этой путанице, поезд дернулся, снялся с места, застучал колесами, и поплыли мимо квадраты освещенных окон, а потом стало пусто, невыразимо тихо.

Боль под ребрами отпустила. Аня отвернулась от огней исчезающего в темноте поезда и пошла к лестнице.

Она не сразу узнала Виктора, который уже внизу схватил ее за руку.

— Слушай, Анька, я ни хрена не понимаю! На том перроне ты его, что ли, нашла?

— Да… Он уехал, — безжизненно сказала она.

— Куда?

— Не знаю.

— Подожди, этот дизель направляется, кажется, в Калининград. Или в Вильнюс?

Она посмотрела ему в глаза и вдруг засмеялась.

— А ты знаешь, он меня ограбил. Все взял. Браслет, кольца… Даже сберкнижку. Зачем?

Виктор остановился и выпрямился.

— При желании получить деньги по чужой сберкнижке не так уж и сложно… Ты ничего не путаешь?

— Он был должен двенадцать тысяч долларов… За это его хотели убить. И он убегает.

— Двенадцать тысяч? Убить его хотели?! — Виктор завыл, словно зверь. — Вранье это, Аня! Он мне по пьянке сознался, что в Питере в университете у своего товарища плащ украл! И пропил! Товарищи без всякой милиции выгнали его! Избили и выгнали! Черт возьми, какая же сволочь! Ведь это он у меня из хаты отцовские золотые часы спер, тогда, в августе, когда мы с тобой познакомились! А я все мучился: кто? На Галку думал, на тебя, на других девок, а он мне в расследовании помогал! Ну уж нет, гад, так дело не пойдет! Стой здесь и жди меня!

— Зачем?

— А затем, что я сейчас сбегаю в отделение вокзальной милиции и все сообщу! Его снимут с поезда через полчаса! Всякую подлость надо карать! Жди!

— Да, конечно, — ответила Аня, не соображая, с чем соглашается.

Виктор исчез, а она побрела неизвестно куда и очнулась уже далеко от вокзала. Оглянувшись, обнаружила, что идет куда-то к центру, поскольку увидела громоздкое здание оперного театра. Она приостановилась, соображая, куда же двигаться дальше, и в тот же миг около нее резко тормознули синие «жигули», кто-то быстро выскочил из них, схватил ее за руку и в одно мгновение затолкал Аню в салон на заднее сиденье. Она упала грудью на чьи-то колени, дверца захлопнулась, и машина тут же сорвалась с места.

В следующий миг будто железный обруч сдавил ей горло, и Аня поняла, что ее душат, душат по-настоящему. Она попыталась дернуться, с хрипом замычала и увидела перед собой совершенно бешеные глаза Кира Герасимова.

— Ах ты падаль! — прошипел он. — Вот, значит, какова твоя благодарность за мою работу? На несчастного старика навела своего бандита? Что он тебе плохого сделал? Что?! В какое положение, сука, ты меня поставила? — Он ослабил хватку и перевел дыхание. — Ну, рыбец тебе, гнида! Муля, поезжай на Московский форштадт, к реке! Сейчас искалечим падлу, булыжник к ногам и — в воду!

Муля, сидевший за рулем, пробурчал невнятно:

— Надо все-таки ее послушать. Кончить всегда успеем.

— Правильно. Ты молодец, мой Муля. Даже самая ничтожная гадина имеет право на последнее слово. У меня тоже такое джентльменское правило.

Он размахнулся и ударил Аню по лицу — силы в ударе не было, слишком тесен салон для настоящего размаха, но тяжелый перстень ободрал Ане щеку. От второго удара хрустнул зуб.

— Не бейте меня, — проговорила Аня. — Утопите сразу. Я беременная.

— О, черт! — простонал Кир и рывком усадил ее на сиденье. — Какую долю твой хахаль тебе выдал?

— Никакую… Он все забрал. И убежал.

— И тебя почистил?

— Да.

— Но ты же ему давала наводку! Утром дверь не заперла! Как иначе он мог вломиться к Деду?

— Не знаю. Он сильный и смелый. Он за мной следил.

Эти были последние осмысленные слова, которые произнесла Дня. После этого пошел лепет о колхозе в Лудзе, о браслете из Израиля, а на все вопросы Кира, орал ли он, или был вежлив, Аня не отвечала.

— У нее крыша поехала, — ровно сказал Муля.

— Гони на Революцию, ее дом около школы! Не хватало еще о всякую слякоть руки марать.

Когда Аню выкинули из машины, она распласталась на тротуаре и тут же ощутила острую боль в животе, груди, в горле. Но на мокром холодном тротуаре лежать было хорошо и приятно. Она закрыла глаза и уже не слышала последних слов Кира Герасимова:

— Исчезни отсюда! Исчезни из нашего цивилизованного города! Еще раз тебя увижу — помогу исчезнуть с самой земли!

И наступила тишина. Не хотелось отвечать кричавшей над ухом Сарме и человеку, который оторвал ее от мокрого асфальта — кажется, это был мясник Ивар — и потащил на руках неизвестно куда.

Кажется, бесконечно длилось тягучее время, в котором уместились нечеловеческая боль, чьи-то крики, резкие запахи химикатов, снова боль во всем теле… Наконец Аня явственно и четко услышала негромкий голос с незначительным акцентом:

— Вы меня поняли, Плотникова?

— Да, — ответила Аня.

— Тогда повторите, какой сегодня день?

— Вторник.

— Месяц?

— Май…

— Как зовут вашу подругу?

Аня улыбнулась, глядя на сидевшую около койки Сарму.

— Сарма.

— Вы помните, о чем мы вчера говорили?

Кроме Сармы и доктора в очках, в палате находились еще двое мужчин, оба с одинаковыми портфелями на коленях.

— Да. Я помню. Я отказываюсь от своего ребенка. Я не хочу его ни кормить, ни видеть.

Один из владельцев портфеля наклонился к ней и сказал, разделяя слова:

— Я напоминаю состав событий. После того как вы по неизвестным нам причинам прибыли в больницу в состоянии глубокого стресса, вы были переведены в родильный дом, где у вас родилась семимесячная дочь…

— Я все это уже знаю, — ответила Аня.

— Хорошо. Вы должны отдавать себе отчет, что своего ребенка никогда не увидите и даже не будете знать, в чьих руках он оказался.

— Мне что-то надо подписать? — спросила она. — Давайте.

Мужчины переглянулись, один из них вытащил из портфеля и подал Ане лист бумаги с отпечатанным текстом. Сарма помогла Ане сесть, кто-то подал ей ручку, и она расписалась, где ей указали.

Владельцы портфелей испарились.

— Как ты себя чувствуешь, Анна? — спросила Сарма.

— Хорошо. Но мне все надоело.

Сарма взглянула на врача и спросила неуверенно:

— А как… Как со вторым делом, доктор? Сейчас или подождем?

Доктор внимательно глянул в глаза Ане и ответил решительно:

— Что тянуть? Рано или поздно надо сказать. Лучше она переживет это у нас.

Он повернулся и приказал медсестре:

— Сделайте инъекцию.

Боли от вошедшей в тело иглы Аня не почувствовала.

— Аня, — начала Сарма. — Два месяца назад, когда ты была… Ты была в лихорадке…

— Подождите, — остановил ее доктор. — Анна… У тебя случилось большое несчастье… С твоими родителями. Ты меня понимаешь?

— Да. В Электростали?

— Да.

Мягкая и теплая волна розоватого цвета тихо застилала глаза Ани, было ни холодно, ни жарко, а невероятно легко и свободно.

— Аня… Твои родители погибли.

— Оба? — спросила она, качаясь в розовых волнах.

— Да, Аня. Оба.

Она помолчала и спросила удивленно:

— Значит… Отец не приедет на лето?

— Нет. Не приедет.

— А что… дальше?

— Дальше, — слегка повысил голос доктор, — ты побудешь у нас недельки две-три, мы тебя окончательно поставим на ноги, и, как свободная птица, ты полетишь куда хочешь.

— Я за тобой приду, — торопливо подхватила Сарма.

— Хорошо. Я спать хочу.

К родной Электростали она подъезжала теплым июньским вечером, в светлые сумерки. Она подгадала так, чтоб не встретить на улице знакомых, не рассказывать им о своих прожитых днях и не выслушивать новостей.

Когда поезд остановился, Аня не пошла на высокий переход через пути, а направилась в конец платформы. Ничего за это время не изменилось: как раньше с нее прыгали на рельсы, так и сейчас.

Ни на кого не глядя, опустив голову, Аня быстро прошла знакомыми улицами до своего двора и только здесь остановилась.

Посмотрела издали на окна своего дома и с удивлением увидела свет в окнах. На миг мелькнула мысль, что здесь, как и раньше, все в порядке и что телеграмма о смерти родителей — чья-то злобная шутка. Но вспомнила, что телеграмма заверена, и поняла, что это не так, а действительность остается действительностью. Кто мог оказаться в родительской квартире, Аня и предположить не могла. Быстро прикинув, к кому зайти за информацией, она решила, что наиболее толковым и обстоятельным рассказчиком будет инвалид Петрович с первого этажа. Если, конечно, он не пьян.

Она пересекла двор, вошла в дом и нажала на дверной звонок.

Петрович оказался совершенно трезв.

— Анюта? — выдохнул он, не веря своим глазам.

— Я, Петрович. Войду?

— А то как же! И быстренько, чтоб это дурье соседское не углядело, а то ведь развопятся да наврут тебе с три короба.

Бодро хромая на протезе, он провел ее на кухню, приговаривая:

— Изменилась, изменилась! И тебя обкатала житуха! Эх, какое дело-то лихоманское! Знаешь, как твои батюшка-матушка жизнь окончили?

— Ничего не знаю. В телеграмме сказано, что погибли.

— Так телеграмму мильтоны составляли! А больше ни с кем не говорила?

— Нет.

Лицо у него потемнело и вытянулось, он упал на табуретку и сказал тоскливо:

— Так, значит, на мою долю выпало обо всем тебе поведать?

— На твою. — Аня открыла баул и вытащила бутылку рижской водки «Кристалл» со штампом ресторана «Астория».

— Ага. Ясно, — одобрил Петрович. — Ты действительно научилась жизнь понимать. Ну, выпьем, а я тебе всю правду без сплетен и глупостей расскажу. Достань чего перекусить из холодильника.

Как ни странно, закуска у него оказалась вполне приличная, нашлись даже вчерашние щи.

— Кто в нашей квартире? — спросила Аня.

— Родственники Василия. Приехали с-под Тамбова. Жуть как им тут понравилось, но, если у тебя желание есть, ты их мигом отсюда выпрешь. Мигом. Они тебя ждут со страхом и ужасом.

— Посмотрим. А что мои родители, в машине погибли или под электричкой?

— Если бы… Налей мне разом стакан, а сама как хошь, но рекомендую тоже порцию принять. Силенки тебе потребуются.

Он выпил свой стакан, Аня последовала его примеру.

— Ну, значит, так… С чего начать? Ну, исчезла ты из нашей Стали, а тут в самый раз еще одно убийство. Кольку Семенова брат порешил. Помнишь Семеновых?

— Помню. Алкаши оба.

— Ага. Но не о них речь. Дело с тем убитым на озере солдатом к Семеновым приклеивалось, хотя все считали, что к солдату ближе всех ты стоишь и если не сама его порешила, то кто-то из твоих дружков.

— Чушь все это, Петрович, — слегка разозлилась Аня.

— Наверное, чушь! Так и есть! — обрадовался инвалид. — Но слух такой ходил, что, значит… Нет, не с того конца начал. А тот начал у нас будет, что из-за Семеновых снова объявился в Электростали следователь Соболь. Помнишь такого?

— Помню.

— Так вот, теперь, значит, пошел слух, что этот Соболь и твоя мать… М-м-м… Ну понимаешь, что они…

— Спят? — глухо спросила Аня.

— Во-во! Что Сара, значит, собой от того солдата тебя отмазала. А что до Сары, значит, с ним, с Соболем этим, спала…

— Я?

— Ух, с души легче от твоего понимания! — выдохнул Петрович. — Самое ужасное проехали! Я-то в эти слухи, конечно, никогда не верил, но люди все врали да каждое слово смаковали! Деревня же у нас, сама понимаешь! Дальше будет легче, Анюта, но давай выпьем еще по одной.

— Пей, Петрович.

На этот раз он выцедил стакан со смаком, с удовольствием вытер губы, кинул в рот огурчик.

— Короче, Анюта, ты не маленькая, жизнь понимаешь и, что дальше случилось, догадываешься. Слухи эти до твоего батюшки Василия начали доходить… Кто по пьяни намекает, кто еще как, и стал он, однако, на глазах чернеть. И Сара вдруг, словно пары из себя выпустила, на дворе почти не показывается. А Соболь этот продолжает дело вести, в Электростали объявляться — у него здесь среди мильтонов дружки завелись. Ну, не знаю я в точности, как оно там было, но как-то в субботу, возле Пасхи вроде, выпил Василий и поздно вечером пошел искать Соболя. Пошел-то пошел, да при топоре! И нашел-таки его в одной компании. А тот, хоть тоже был пьян, однако при оружии, при пистолете. И пока, значит, Вася топором замахивался, Соболь ему пулей в сердце и угодил. Потом суд да дело. Но никакого суда, понятно, потому как мильтон всегда прав. Отмазали свои Соболя. И это все мной сообщенное — правда. Что еще услышишь — сплетни.

— А мать? — тяжело спросила Аня.

— Ах да! Господи, мозги забываться стали. Матушка твоя, Аня, узнавши о смерти Васи, сама жизнь свою порешила. Сама. В те же сутки по московскому времени. Повесилась в лесу. Около вашего дачного участка.

— Все? — спросила Аня, едва сдерживая жгучее желание ударить Петровича почти пустой бутылкой из-под водки. Ударить так, чтоб раскололась либо тара, либо голова. Но ведь он-то был совсем ни при чем.

— Все, Анюта. Это все. И больше мне тебе поведать не о чем. Соболь, ясное дело, больше здесь не появлялся, только по слухам знаю, что под арестом он всего пару дней просидел, а потом и дела уголовного возбуждать не стали, поскольку Вася на него первым напал.

Он замолчал. После долгой паузы Аня сказала спокойно:

— Убью.

— Кого, Анюта?

— Убью Соболя.

— А зачем? Кому поможешь? И свою жизнь загубишь.

— Замолчи, дурак! — презрительно улыбнулась Аня. — Я его убью. Спасибо за сведения и живи счастливо.

Она встала, подхватила свой баул, и Петрович задергался.

— Да куда ты на ночь глядя? У меня во второй комнатушке и заночуй! Спать будешь, как царица!

— Будь здоров, — ответила она и толкнула дверь плечом.

Аня миновала двор и мерным шагом за полчаса достигла окраины города. Уже заметно темнело, когда она прошла мимо стадиона и углубилась в лес. Шла уверенно, да и мысли у нее были ясные, отчетливые в каждой детали.

Вытоптанная тропинка как будто светилась, и идти между деревьев было легко.

На отцовском участке она оказалась, когда часы на руке показывали полночь без десяти минут. Откуда-то с соседских огородов доносились голоса, мерцал в темноте костер, но все это к Ане никакого отношения не имело.

Отцовский домик оказался заперт на тот же замок, и Аня ничуть не удивилась, обнаружив под крыльцом ключи.

В домике пахло сыростью и затхлостью. Аня раскрыла окна и дверь настежь и запалила свечку.

Посидела с минуту, глядя на колеблющееся пламя, потом раскрыла баул и вытащила еще одну бутылку «Кристалла», на которой стоял штамп далекого теперь, как детство, ресторана «Астория».

Едва она открыла бутылку, как снаружи послышался бас:

— Эй, у Плотниковых! Кто там?!

Аня вышла и молча встала на крыльце.

— Анюта?! Ты, что ли?!

Аня вернулась в дом, захлопнула дверь и по молчаливой реакции соседа поняла, что тот правильно сообразил — лучше ее не трогать. Пошел сообщить товарищам, что дочь Василия вернулась.

Дальше она действовала, не отдавая себе ни в чем отчета. Время от времени прихлебывая из бутылки, Аня распаковала баул, достала свой паспорт, аттестат зрелости, кассеты с английским языком, магнитофон и все это тщательно упаковала в два пластиковых пакета. Потом лопатой выкопала под крыльцом яму и тщательно уложила туда пакеты. Неторопливо закопала их и потопталась на этом месте. Вернулась в дом, снова хлебнула из бутылки, посидела и разобрала свои вещи. Переодевшись в джинсы и тонкий свитерок, натянула чистые носки и кроссовки. Она знала, что на кухне должен был лежать длинный самодельный нож с тяжелой рукояткой — отец выточил его сам: широкое отточенное лезвие с острым жалом. Отец называл его «мачете». Нож оказался на месте. Аня завернула его в полотенце и засунула за джинсы. Потом накинула ветровку и села к столу.

Свечка догорела, она нашла вторую.

К моменту, когда догорела и эта, в бутылке уже ничего не осталось, но Аня не чувствовала себя пьяной. Она помнила, что первая электричка должна пойти на Москву около пяти утра.

И успела на нее.

В пустом вагоне Аня слегка вздремнула и очнулась секунда в секунду, как только электричка остановилась на платформе Курского вокзала.

Метро уже работало. Аня вышла на «Бауманской», откуда неторопливо двинулась к Разгуляю. Дом, где она когда-то встречалась с Соболем, нашла сразу, так же, как и вход в него. И так же без раздумий, уверенная, что не ошибается, остановилась у обитых клеенкой дверей и нажала на звонок.

Было около семи утра. За дверью послышались шаги и женское, спросонья, недовольное бурчание.

Аня сбросила с плеч ветровку, и она повисла на перилах лестницы. Когда затрещали открываемые замки, Аня вытащила из-за пояса нож, выдернула его из полотенца и спрятала клинок за спину.

Дверь открыли без вопросов, словно Аню ждали.

Заспанная молодая женщина глянула на Аню удивленно.

— Рябикова. Олега, — отрывисто потребовала Аня.

— Кого?! — удивилась женщина. — В такую рань и…

— Нет! — крикнула Аня. — Соболя! Соболя!

— А! Но ведь Соболь…

Головой вперед Аня бросилась в квартиру, сбила женщину с ног и, точно зная направление, влетела в комнату.

Молодой мужчина уже приподнялся с дивана, когда Аня с размаху ударила его ножом в левый бок.

На свое счастье, он не спал и не был с похмелья. Тренировки оперативного работника тоже сыграли свою роль, в последний момент он отбил от себя смертельный удар — клинок лишь скользнул по ребрам, вспарывая кожу. Кровь хлынула на простыни.

— А-а! — дико заорала женщина, а мужчина уже встал на колени, изготовившись отразить вторую атаку. Он сумел отбить ее, почти не пострадав.

Нож лишь рассек ему левое предплечье, но правой рукой он схватился за лезвие, вывернул его и тут же ударом кулака в челюсть отбросил Аню к стенке.

— Это не Соболь, дура! Это не Соболь!

От второго удара в висок Аня потеряла сознание.

Темные глаза на эбонитовом лице начальника охраны ничего не отражали, когда он медленно проговорил:

— Если вас интересует мое мнение, миссис Саймон…

— Интересует, Поль, — коротко сказала Анна.

— Тогда я бы сказал так: мне этот человек не нравится.

Анна помолчала, перебирая на столе листы донесений, которые раз в неделю в течение полутора месяцев присылало ей детективное агентство Локвуда. Полтора месяца с Виктора Алексеевича Витюкова (условно его называли — Домино) не спускали глаз ни днем, ни ночью.

— Если верить Локвуду, Поль, то наш подопечный вел жизнь праведную… Ничем, правда, не занимался, слонялся по Брайтон-Бич, контактов с криминальными группами не было… Вел, можно сказать, ангельский образ жизни.

— Вот именно, миссис Саймон. Так не живут в его возрасте.

Она засмеялась.

— Живут. Он русский мужик. Один из наших литературных героев, Поль, был некий Обломов. Он жил, круглыми сутками ничего не делая. Лежал на диване, и все. А наш Домино все-таки выползал в город, ездил развлекаться на Кони-Айленд. Это достаточно большие затраты энергии.

— Я, конечно, не знаю, кто такой мистер Обломов и как он жил, — сосредоточенно ответил Поль, — но молодой мужчина так жить не может, будь он американец или русский. Его даже женщины не интересовали. Если нет работы, нет никакого занятия, то должна быть хоть какая-то цель…

— Можно жить и без цели.

— Да, — согласился Поль. — Можно. Но тогда нужно чего-то ЖДАТЬ.

— Как вас понять, Поль?

— У меня такое ощущение, что он чего-то ждал. Ждал все эти полтора месяца, пока служба Локвуда по вашему заказу вела за ним наблюдение.

— Может быть… Хотя праздное ожидание — основная черта русского народа. Там все время чего-то ждут, не отдавая себе отчета, чего именно. — Она повернулась к молча сидевшему Джорджу и спросила: — У вас какое мнение, Джордж?

Мулат неопределенно пожал плечами.

— Я нашел его по указанному адресу. Домино лежал на диване и смотрел телевизор.

— Днем?

— В два часа дня.

— Не очень хороший признак. Хотя туристическая виза его давно кончилась и особенно бегать по улицам на глазах полиции ему ни к чему. Можно понять, отчего он днем смотрел телевизор. Он удивился, Джордж, когда вы его нашли?

— Нет. Скорее даже обрадовался.

— Поехал с вами без возражений?

— Да.

— С кем-нибудь прощался перед отъездом?

— Выскочил из машины на набережной, зашел в бар, поставил выпивку нескольким мужчинам… Выпросил у меня десять долларов — за ваш счет. Выпил, и мы поехали.

— Что вы о нем думаете, Джордж?

— Думаю, что ему все равно где жить. В Америке или в Гвинее.

Поль заметил рассеянно:

— Ему вполне хватало случайных заработков. Он даже не стремился получить денег побольше, хотя и были такие возможности. Ему лишь бы хватило на пищу и выпивку.

— Есть люди, для которых это цель всего существования, Поль. Поесть, выпить и поспать.

Поль поморщился, но не стал возражать.

— Хорошо, — закончила Анна. — Спасибо. Позовите его ко мне, Джордж.

Охранники вышли, и она убрала со стола донесения детективного агентства, поскольку разгадать своего соотечественника, который полтора месяца назад пересек всю страну, попытался залезть на виллу, потом вернулся на Брайтон-Бич, где ничего не делал, было просто невозможно. Возможно ли, чтобы человек перелетел через океан и оказался в Америке только для того, чтобы, лежа на диване, смотреть телевизор? Да и знал ли он язык? Быть может, так оно и было.

Витюков вошел в кабинет с выражением полной безмятежности на лице.

— Привет, землячка! — весело сказал он. — Я так и знал, что мы еще увидимся!

— Здравствуй, — по-русски ответила она. — Откуда ты знал?

— А так! — Он плюхнулся в кресло. — Знал, да и все! Как ты нашла-то меня?

— Нашла, — отмахнулась Анна. — Долго еще намерен пробыть в Америке?

— Неизвестно! Мне все едино, что там, что здесь.

— У тебя виза уже просрочена…

— Ерунда. Без визы живут годами, лишь бы полиции не попадаться, да чтоб драгуны на тебя не настучали! Один фраер эдак больше десяти лет кантуется! Это не проблема.

— Значит, домой вернуться не хочешь… — многозначительно произнесла Анна, и он встрепенулся.

— А будут какие-нибудь предложения?

— Возможно…

— В чем же проблема? — серьезно спросил он.

— Да в том, что я не знаю, насколько ты пригоден к одному делу.

— Денежному? — азартно спросил Витюков.

— Денежному.

— Тогда поговорим. Если коротко, быстро и богато, то я согласен. Если годами пахать да горбатиться, тогда к черту. Я и так проживу.

— Хочешь все сразу?

— Вот именно. Чтобы раз — и в дамки! А в какую-нибудь шахту залезть или грузовик водить, чтоб деньги в мошну годами собирать, это, пардон, не для меня! Так что, хозяйка, говори сразу, кого тебе замочить надо, мы и поторгуемся.

— Ты про что это? — тихо спросила Аня.

— Да брось ты мне лапшу на уши вешать! — пренебрежительно засмеялся Витюков. — Я ж тебя сразу вычислил, едва ты прошлый раз всякие разговоры завела! Только я так скажу. Если здесь на такое дело идти, то извини-подвинься, мне мазаться неохота. А коли за твой счет до дому смотаться и там прокрутить проблему, а вернувшись, хорошие деньги получить, то надо подумать.

Анна поняла, что «думать» надо и ей. Но поймала себя на мысли, что лицемерит, ибо давно все продумано и решено.

— Мне надо рассчитаться с одним человеком, — жестко сказала она. — По старым долгам. Это раз. Второе и, пожалуй, более важное — мне нужно найти там одного ребенка.

— Твоего? — дернулся он.

— Не твое дело! — крикнула Анна, понимая, что подобная информация ставит ее в зависимость от этого человека. Но отступать было некуда. И другого, запасного варианта тоже не было. — Ладно, — тяжело сказала она. — Запоминай. Девочка родилась в восемьдесят девятом году в мае в городе Риге…

— Еще одну границу пересекать? — без испуга спросил он.

— Да. Но это твои проблемы. Фамилия матери — Плотникова… В чьи руки ушел ребенок, неизвестно.

Она неторопливо и мерно надиктовала ему все, что было можно, и по его внимательным глазам поняла, что он запоминает все накрепко.

— Второй объект? — спросил Витюков, когда она замолчала.

— Второй объект… Его фамилия Соболь. Примерно в то же время он был следователем…

— Ого! Это не шутки, хозяйка.

— А ты хотел задаром башли получать? — огрызнулась она.

— Молчу.

— И хорошо делаешь. Найди его. Найди и сообщи мне. А какие я буду предъявлять счета — моя забота. Ты, на мой взгляд, для такого дела не годишься. Только найди и сообщи.

— Хорошо. Предположим, нашел. Какая схема дальше? Когда и где расчет и прочее?

— Схема такая… Ты получаешь аванс, проездные…

— И суточные?

— И суточные. Вылетаешь в Россию и по мере того, как будет появляться информация, сообщаешь ее мне.

— Подготовительную работу провожу, да?

— Да.

— Положим, — кивнул Витюков. — Но что касается первого объекта, то вывезти девчонку из России я не берусь. Это не мой профиль, хозяйка! И еще мне не ясно, где будет производиться окончательный расчет.

— Окончательный расчет — там. И вывозить тебе никого не придется. Я сама этим займусь.

— Ага! Уже теплее! Значит, ты следом за мной прибудешь домой, то есть в Россию, и там рассчитываемся? По предъявлению работы, так?

— Возможно, так.

— Плевое дело, — усмехнулся он. — Если не придется мочить этого следователя. Мне бы оно и лучше. Получу деньги за чистую работу да сюда вернусь.

— А что здесь будешь делать?

— Если деньги будут?

— Да.

— Ну, если с деньгами, тут перспективы большие! Какой-нибудь кабак с приятелем на Брайтоне откроем или еще что! А вообще-то я во Флориду мечтаю махнуть! Край непуганых миллионеров! Но я себе так положил: без хороших башлей, нищим, туда не поеду! Какой будет аванс?

— Аванс тебе будет небольшой. Чтоб ты работал, а не бил баклуши. Когда я сама увижу, что работа сделана, тогда и расчет.

— Значит, все-таки прилетишь?

Анна не ответила. Она уже понимала, что другого выхода не будет. Витюков большого доверия не вызывал, и, если с ним какие-то дела делать, требовался жесткий контроль, который никто, кроме нее, осуществить не мог.

Они принялись уточнять детали задания, потом стали торговаться, раз пять Витюков требовал вернуть его назад, на Брайтон-Бич, поскольку за такие деньги работать и мексиканец не будет, но в конце концов сошлись как в цене, так и в схеме работы.

— Но если придется твоего следователя заваливать, то этот заказ, сама понимаешь, оплачивается по другим тарифам! В зависимости от условий!

— Разумеется. Но не вздумай меня надуть. Я все проверю. Если тебе одного аванса хватит, то скажи сразу. Получи и смывайся, я не обеднею.

— Да нет, хозяйка, — беспечно ответил Витюков. — Сделаю дело на полную сумму. Без денег жизнь скудная что здесь, что там. Пора бы мне и приподняться.

— Хорошо, отдыхай. Завтра Джордж поможет тебе улететь.

— Не доверяешь? Конвойного даешь? — скривился Витюков.

— Не доверяю, — просто сказала она.

Витюков вышел из кабинета, и через минуту Анна видела через окно, как он с разбега прыгнул в бассейн, взметая сноп брызг.

Затея была достаточно рискованной, но ничего другого на ум Анне не приходило. Главное — начать, в дальнейшем можно было скорректировать план, а в случае нужды поменять исполнителей.

Она вышла из кабинета и нашла Кейта в саду, где, сидя в тени пальмы, он пролистывал газеты. Кейт поднял голову и сказал с улыбкой:

— У нас небольшие проблемы… К обеду приезжает Кэрол.

— Зачем? — невольно спросила она, тут же прикусив язык. Не ее, собственно говоря, дело знать, зачем к мужу приезжает жена.

— Скорее всего она хочет посмотреть, долго ли я еще протяну на этом свете.

— Это уж слишком. Не говори так.

— Я исхожу из фактов. А они говорят о том, что в последнее время она постоянно спрашивает врачей, каково мое состояние.

— Это объяснимо. Она строит свои планы.

— Кэрол незачем строить планы. Она светская дама, и жизнь у нее определяется кругом ее общения.

— Мне не следует попадаться ей на глаза? — рассеянно спросила Анна.

— Как хочешь… Собственно, о твоем существовании она знает давно, но не придает этому значения.

— Не надо дразнить гусей, — решительно сказала Анна.

— Быть может, ты права. Но я хочу, чтобы ты слышала нашу беседу. Включи трансляцию из столовой в моем кабинете. И послушай, о чем она будет со мной говорить.

— Это не очень хорошо, Кейт. Как-то некрасиво.

— Было бы некрасиво, если б это был семейный разговор. Просто так Кэрол не приедет, могу тебя заверить. Речь пойдет о бизнесе, а значит, деловой партнер, которым ты для меня являешься, имеет право все знать.

— Хорошо, Кейт.

За час до появления Кэрол Пратт на вилле, как это почувствовала Анна, что-то неуловимо изменилось. По-иному бегала прислуга, по-иному звонили телефоны. Прибывала истинная, официальная хозяйка, и тут уж ничего не поделаешь. Жена всегда остается женой, а подруги, любовницы отскакивают на свое место, какое бы положение ни занимали. Их место — в тени. Анна давно замечала, что даже самые решительные, самые безразличные к условностям мужчины в определенные моменты все-таки лишались своей самоуверенности и на официальные приемы волочили за собой жен, которые были им давным-давно чужими, а их близкие подруга дожидались своего часа в стороне.

Из кабинета Кейта Анна видела, как в распахнувшиеся ворота вкатил золотистый «линкольн» и Поль торопливо шагнул к задней дверце машины, услужливо раскрывая ее. Для Анны он этого никогда не делал.

Кэрол Пратт, в светлом длинном платье и широкополой шляпе, вышла из машины, весело поздоровалась с Полем и стремительным шагом двинулась по каменной дорожке к вилле. Она была высокой, узкобедрой, почти безгрудой, казалась профессиональной спортсменкой на излете своей карьеры. На ней не было ни золота, ни дорогих украшений, хотя, по словам Кейта, она была падкой до всякого рода драгоценных побрякушек.

Через полчаса Анна присела к столу и включила внутреннюю трансляцию, от чего голоса из столовой тут же ворвались в кабинет, были слышны настолько четко, что даже дыхание можно было уловить.

— Если бы я ориентировалась только на слова старика Прайда, Кейт, то не говорила бы тебе то, что говорю. Прайд — милый доктор, но не более того. А консилиум достаточно знающих врачей со всей твердостью заявляет, что твое здоровье резко улучшается… Не будем сейчас говорить о том, чья в этом заслуга.

«Ага, — подумала Анна, — вот Кейту и намекнули на заслуги всем известных лиц. И на том спасибо».

— Да, — засмеялся он. — Я и сам чувствую, что с каждым днем набираюсь сил. Мне даже кажется, что начинаю дергать правой ногой!

— Они говорят то же самое.

— Эту информацию ты могла сообщить мне по телефону.

— Мне приятнее сказать это лично.

— Спасибо. А чего еще ты хочешь?

— Видишь ли, Кейт… Я старею.

— Ох…

— Да. К сожалению, это так. И потому, наверное, умнею. Мне кажется, что нам пора пересмотреть наши отношения.

— В каком плане?

— В том плане, что у нас впереди есть какое-то время. И я хочу, чтоб ты вернулся к своей политической карьере.

— Тебе-то это зачем? — удивленно воскликнул Кейт.

— Я так хочу. Объяснения позже.

— Хочешь ты или твой отец?

— Отец тоже. Ты не настолько парализован, чтобы лежать и смотреть на океан. В конце концов, президент Франклин Рузвельт ездил в коляске, но это не помешало ему справиться с «великой депрессией» и выиграть вторую мировую войну.

— Я слышал об этом.

— Так вот. Молодые годы мои прошли. Или почти прошли, скажем так. И я хочу вместе с тобой заняться делом. В конце концов, мой оксфордский диплом кое-что все-таки значит.

После длинной паузы Кейт спросил:

— Зачем тебе это, Кэрол?

— Мне надоела прежняя жизнь, — резко сказала она. — Надоела бессмыслица уходящих дней. Через два года выборы губернатора в нашем штате, и я думаю, будет разумно, если ты… Если МЫ начнем свою предвыборную кампанию.

— Ты это серьезно, Кэрол?

— Да.

— Совершенно серьезно? Раньше я такого от тебя не слышал.

— Раньше был другой период жизни. Он кончился. А теперь я настолько серьезна, что уже продумала кое-какие детали нашей кампании.

— Ты же в этом ничего не понимаешь…

— Научусь. Во всяком случае, я буду рядом с тобой… Кстати, как у тебя с сексуальными возможностями? Старик Прайд сказал, что твои недомогания не очень мешают… Если взяться за дело с некоторыми фокусами. — Она захихикала. — В общем, если постараться, то подобные процедуры могут пойти тебе на пользу, как он сказал. Как ты смотришь на то, чтобы я постаралась?

Анна выключила трансляцию и вышла из кабинета.

Боковыми лестницами она спустилась вниз и через калитку прошла к океану.

День был жаркий и ослепительный. Волны заливали пологий пляж с равномерностью хронометра.

Анна присела на песок, прислонилась спиной к обломку скалы и бездумно уставилась на горизонт. За ее спиной послышался голос Кейта:

— Не делай никаких глубоких выводов из слов Кэрол. Ее намерения — очередное недолгое увлечение.

Она обернулась.

Кейт сидел в коляске, и было непонятно, как он сумел добраться сюда без чьей-либо помощи.

— Я не делаю никаких выводов.

— Вот и хорошо. Кэрол, как и все мы, переходит в другой возрастной период. Но могу тебя заверить, что она ни в чем не изменится. Ей нужна не моя политическая карьера, не моя победа или поражение, а мишура и суета, чтобы она была на виду. Вот и все. Это не напарник в борьбе. Завтра она забудет про свои намерения.

— Мне все равно, даже если не забудет.

— Тем лучше. Но вы обе убедили меня, что пора возвращаться к жизни. Уж если Кэрол пришла к выводу, что я встану на ноги, то так оно и есть.

— Я тебе говорила это еще полгода назад.

— Да… Но я хочу, чтоб ты знала: в любых ситуациях, как я и говорил тогда, в Москве, ты всегда будешь со мной.

— Ты говорил немного о другом. Но пусть так. Я тебе верю, и незачем это повторять.

Он заколебался.

— Повод есть, Анна, для таких разговоров… Ты полетишь в Россию за дочерью?

— Да, Кейт.

— Будь там поосторожней, — сказал он, и они замолчали, хотя Анна понимала, что Кейт хотел еще что-то сказать, и она, кажется, знала, что именно.

— Я вернусь.

— Да, конечно… На всякий случай не забывай, что в Москве у Джима Лоренса недавно начал работать филиал фирмы. И если…

— Я помню, Кейт.

Он достал из футляра бинокль, повертел его в руках, но всматриваться в горизонт не стал, спросил негромко:

— Ты помнишь тот день, когда ты улетала в Америку? То, что происходило тогда, и что я сказал…

— Да… Я все помню.

Милиционер распахнул перед Аней тугие двери, улыбнулся, и она вышла наружу, не ответив на прощальный жест охранника.

Минут через пять Аня обнаружила, что медленно идет по тротуару. «Что же, собственно говоря, происходит в данный момент?» — думала она. Август месяц. Солнечно и тепло. 1991 год. Она в джинсах, кроссовках и тоненьком свитерке. В карманах справки, которые позволяют ей идти, куда хочешь, и делать, что пожелаешь. Делать абсолютно все, но с оглядкой на ближайшего милиционера, как сказал один «мудрец».

Аня остановилась и оглянулась. Как и ожидала, увидела в тридцати шагах от себя светлую «волгу», прижавшуюся к бровке тротуара. Она присмотрелась к номеру машины, но из-за руля уже выскочил могучий атлет, широко улыбнулся, громко захохотал и спросил:

— Ну, каковы ощущения в первые минуты свободы?

Она улыбнулась в ответ и пожала плечами.

— Надеюсь, тебе больше никого не захочется убивать, а то какого же черта мы тебя два года с лишком лечили?

— Не захочется, Василий Федорович.

— Отлично! Садись в машину, — кивнул он. — Ты, кажется, на Курский вокзал хотела, домой, в Электросталь?

— Нет… Просто пройтись хочу.

— Все равно садись. Закончим чтение нашей общей страницы жизни.

Она послушно уселась в автомобиль, а он — за руль. Потом покосился и спросил осторожно:

— Надеюсь, мы без обид расстаемся?

— Что вы, Василий Федорович! Вы столько для меня сделали!

— Ну, кто для кого сколько сделал, это еще надо посчитать. — Неизвестно откуда он вытащил вдруг пухлый конверт и положил его ей на колени. — Это тебе довольствие на первые дни. Примоднишься и на витамины хватит. Не возражай. Теперь два совета. Первый — профессиональный. Повторяю, я не врал, когда говорил официально, что ты психически совершенно здорова. Ничего не бойся, живи на полную катушку. Второй — бытовой. Было бы неплохо, если б ты сменила климат. Укати куда-нибудь подальше, если есть куда. — Он обнял ее за плечи своей лапищей и вдруг захохотал. — Силы небесные, ну что я без тебя буду делать среди своих психов, особенно в ночные дежурства! Даже по-английски ни с кем не поговоришь, не говоря про остальное!

Аня тихо засмеялась, не отодвигаясь от него.

— Следующее, Анюта. По закону тебе положено встать на учет в диспансере по месту жительства…

— Плевала я на это, — спокойно ответила Аня.

— Э! На закон не плюют! Встать ты обязана…

— Не буду. У меня спрятан паспорт, новый по этим справкам получать не надо.

Он загоготал одобрительно.

— Во, молодец! Я так и чувствовал, что ни под каким гипнозом ты до конца всей правды о себе не говорила! Тогда эта проблема снимается… Но мы все равно расстаемся. В том смысле, Аня, что больше ничем я тебе помочь не смогу. Сама понимаешь, семья, дети, психи мои в палатах… Ну, если уж совсем прижмет, что хоть в петлю, тогда звони. О, Господи, хоть назад тебя затаскивай! Надеюсь, больше на криминале не попадешься?

Аня подумала и сказала:

— А вы поищите завтра в Бутырках, может, я уже там.

Он, как всегда, залился смехом.

— Все, Анна! Раз к тебе чувство юмора вернулось, значит, ты окончательно выздоровела! Ну… Лети, ласточка, дыши воздухом свободы.

Она повернулась, обняла его за шею и поцеловала. Потом молча вышла из машины, зная, что больше друг друга они никогда не увидят. Каждый заплатил другому полную ставку — без торговли и обид. Теперь надо было забыть его как можно скорее, забыть два бесконечных года, которые, может быть, и не были ужасными, но прошли как в сумеречном, тягучем сне. Забыть.

Солнце пригревало плечи и голову. Никаких больших перемен в столице Аня не замечала. Разве что появились многочисленные ларьки на улицах.

Она ускорила шаг и через час нажала на звонок у знакомой двери, она тут же распахнулась, и Алка-врушка, верная подружка, с визгом бросилась ей на шею.

— Ты куда же пропала?! Я как дура третий день дома сижу, никуда не выхожу, а тебя все нет и нет! Но удачно пришла! Мой Юрасик ушел на какое-то партийное собрание, собирается выдвигать свою кандидатуру в президенты! Не на этот срок, конечно, а с дальним прицелом! Регби его кончилось, и он решил делать политическую карьеру!

Похоже, началось. Не успели встретиться, как пошла информация сомнительного свойства.

— Анька! А ты прекрасно выглядишь! Честное слово! Знаешь что? Мы тебя на американце женим! Понимаешь, у меня нарисовался родственник в Америке, дядя Гигечкори! Жуткий миллионер, и, главное, никаких близких родственников у него нет! Наследством-то каким пахнет! Он на днях приедет, и мы поговорим о тебе!

— А как твоя скрипка? — вставила Аня.

— Ой, да кому она теперь, к черту, нужна! Мы с Юрой открываем кооперативный ресторан! Неподалеку, на Неглинной! Теперь это можно! Теперь все можно! Президент Горбачев дает дорогу молодым, процесс, как говорится, пошел! Слушай! Мы в ресторане стриптиз-бар откроем, тебя поставим им заведовать! Как это мне сразу в голову не пришло? Ой, ты, наверное, голодная?

— Нет…

— Все равно! Ланч, то бишь второй завтрак, устроим!

Она, добрая душа, ринулась было в холодильник, но эта емкость у процветающей рестораторши оказалась совершенно пустой.

— Ничего! Выпьем растворимый бразильский кофе! Ты ведь его небось столько лет не пила?

— Пила. Заведующий отделением угощал. В ночные дежурства.

— Да? Ты нигде не пропадешь! Во интересно!

— Интересно. Но не будем, Алла, об этом говорить.

— Понимаю, понимаю! Слушай, джинсы эти тебе надо сменить, а в таких кроссовках сейчас ходят только старухи. Я попробую занять деньги у брата, он работает в аппарате Горбачева…

— Не надо. У меня есть деньги, — прервала Аня, твердо уверенная, что если брат и существует, то при аппарате президента он работает в лучшем случае гардеробщиком.

— Ладно! Давай составим планчик на пару деньков! Пока оклемаешься, поживешь, конечно, у нас. А завтра мы… Ох, черт побери! Мы же сегодня вечером уезжаем на прием к английскому послу! Совсем забыла! На его загородную виллу! Понимаешь, Юрасик там обязан быть, а прием с женами! Ладно, тогда план мы завтра составим! А как я, на твой взгляд, выгляжу? Изменилась за это время?

— Ты стала еще ярче, — искренне сказала Аня. — Просто вылитая Софи Лорен. В молодости, конечно.

Но Алла оказалась относительно самокритичной.

— Нет… У нее грудь больше. Зато у меня уши меньше!

Они выпили по три чашки кофе. Алла беспрестанно бегала к телефону, и враки ее, в общем-то безобидные, обрастали новыми яркими подробностями. К тому моменту, когда Аня уходила (договорившись, что вернется завтра к вечеру), ее уже выдали замуж за американского миллионера, пристроили руководить совместным франко-советским ансамблем стриптизерш, а на Рождество она должна была быть представлена английскому послу.

Аня взяла у подруги ключи, вышла из дому и уже во дворе столкнулась с Юрой. Тот был рад встрече не меньше, чем жена.

— Анька! Черт тебя дери! Как там в Японии?

— Японии? — Аня тотчас прикусила язык. — Нормально в Японии. Мне не очень понравилось. А что ты такой заморенный?

— Да хреновые времена, Анюта. Из спорта я ушел, пока никуда не прибился, всю ночь как проклятый на станции мороженую рыбу разгружал, а вечером поедем за сто километров — у бати моего участок, пора картошку выкапывать. Ну, ты у нас побудешь? Ведь дома у тебя…

— Как раз домой и еду. Завтра увидимся.

Он одобрительно погладил ее по плечу. По его глазам Аня увидела, что выглядит она неплохо. А почему? Да потому, что все эти годы была в Японии! Вот ведь как объяснила отсутствие подруги Алла! Неужели он до сих пор верит ей? Уму непостижимо! А с другой стороны, зачем суховатому по натуре, строгому Юре знать правду про Аню? Он ведь мог сказать: на кой ляд нашему дому такая подруга?

Так лучше уж так: для профанов она более двух лет была в Японии! Спасибо, Алка, оказывается, в твоем вранье есть и практическая польза.

Во втором часу пополудни Аня уже вышла из электрички в Электростали, но не пошла ни в центр города, ни в свой бывший дом. Смотреть на город ей было неинтересно (она была убеждена, что ничего нового и завлекательного там не увидит), а уж тем более не было желания встречать знакомых.

Она добралась до стадиона, свернула в лес и знакомой тропинкой дошагала до широкой просеки, на которой и располагались садовые участки рабочих завода «Электросталь».

Уже издали она увидела, что внешний вид их маленького домика изменился. Из голубенького он стал знойно-зеленый, а сбоку появилась пристройка. Когда подошла ближе, то увидела, что меж аккуратных грядок копается крепкая, как деревенский сундук, бабища.

Но оградка вокруг участка осталась прежней — низкая, по колено.

Аня остановилась около калитки и молча глядела на потеющую под солнцем женщину. Народу в будний день на участках не было, только в дальнем конце пара рабочих поднимала второй этаж кирпичной дачи — такое теперь разрешалось.

Женщина повернулась и спросила грубо:

— Тебе чего?

Заговори она человеческим языком — получила бы и культурный ответ. Но этот тон и, главное, настороженные глаза сразу подсказали Ане, что перед ней закаленный боец кухонных сражений, не чурающийся ни лютого мата, ни схваток со сковородками и утюгами. Было совершенно очевидно, что именно эта баба и подобный ей муж поселились в квартире Ани, нашли ходы, чтобы закрепиться там официально, и, мало того, подготовились к встрече с наследницей. В голове промелькнула мысль, что борьба за квартиру и прочее наследство проглотит всю оставшуюся жизнь…

— Что тебе, я спрашиваю?

— Того. Пошла вон отсюда!

— Да ты, сук… — бульдозером поперла было женщина и вдруг испугалась. Она мигом смекнула, с кем имеет дело, и тут же заголосила:

— А-анечка?! Племянница! Здравствуй, родненькая! Что уж ты так сразу — вон! Я же твоя тетя Клава! А дядя твой…

— Повторяю: пошла вон, — не повышая тона, сказала Аня.

Глаза тети Клавы загорелись звериной злобой, но приходилось искать пути спасения.

— Зачем же ты так, Аннушка?.. Ведь мы родственники. Нам всякие вопросы решать надо… Мы тебя искали.

— Искали бы, так нашли. Я вас не знаю и знать не хочу. Уходите отсюда, а завтра вернетесь. Потом мы не увидимся никогда.

Женщина поняла, что ее отпускают на свободу, да еще с добычей! Что слова могут только испортить положение. Не снимая фартука, не помыв рук, она прошла мимо Ани, но, видно, что-то дрогнуло в ее давно очерствевшей душе.

— Извини, Аннушка… Извини, жизнь такая… Кушай там, бери все что хочешь. Извини.

— Ничего, — смягчилась и Аня. — Где могила отца с матерью?

— Старое кладбище, четырнадцатый участок.

Аня кивнула и отвернулась. Вступать в переговоры было нельзя — потеряешь боевой настрой, разнюнишься, и с тебя снимут последнюю рубашку.

Она вошла в домик, и сразу стало ясно, что все здесь — другое. Дело не в перестановках, не в новых обоях. Дело в самом духе домика: это уже не ветхая конурка сталевара, что по выходным выпивал здесь с друзьями и для вида совал в землю три картошки, чтобы по осени вытащить две. Это была база городских землевладельцев, которые строили на ней свое будущее: поначалу — приварок к семейному бюджету, а потом после усердных трудов — автомобиль, квартира в Москве, дача у моря. Перед уходом следовало бы все это сжечь. Чтоб сгорел маленький домишко и не осквернялась память отца.

Но, открыв холодильник, Аня от этой мысли отказалась. В отличие от рестораторши Аллы, хозяйка этой емкости наполнила ее под завязку всевозможными продуктами, включая две бутылки водки и шампанское.

Не укорачивая себя ни в чем, Аня неторопливо приготовила ужин, выпила рюмку водки под огурец, разделась до трусов, нашла лопату и принялась копать землю у крыльца.

Заветный пакет с документами она нашла там, где и оставила. За два года не прогнило ничего. Паспорт был на месте. Этот документ позволял Ане скрыть от официальных органов, где она находилась в последние годы. Аня понимала, что при серьезной ситуации от КГБ, к примеру, ничего не скроешь, но до контактов с подобного рода заведениями она надеялась не дойти.

Как ни крути, а жизнь можно было начинать с чистого листа.

В сумерки Аня принялась за ужин, к полуночи выпила почти всю водку, дьявольски опьянела, плакала навзрыд, вспоминая родителей, а в полночь включила радио, нашла музыку и голой танцевала перед домом при свете луны. Танцевала до тех пор, пока полчища комаров не загнали ее в домик.

Но проснулась, как ни странно, со свежей головой и в бодром настроении. Быстро позавтракала и привела домик в порядок, то есть все, что оставалось в холодильнике, перегрузила в подвернувшуюся сумку.

Около полудня она прикрыла за собой воротца и, не оглядываясь, пошла прочь.

На кладбище она без труда нашла участок номер четырнадцать. Могилу родителей тоже обнаружила сразу. Из густой травы, буйно разросшейся на квадратном клочке земли за железной изгородью, торчала почти метровая пирамида из нержавеющей стали. Завод похоронил своего заслуженного сталевара с почестями: если не сломают, пирамида из качественной стали простоит века! На одной из граней пирамиды было написано, что здесь покоятся заслуженный сталевар В. И. Плотников, Герой Социалистического Труда (посмертно), и его жена. Это уточнение — посмертно — повергло Аню в какой-то необъяснимый суеверный страх, и только потом она сообразила, что утверждение отца в звании Героя проходило после его смерти и, может быть, за него еще пришлось бороться (ведь не герой помер, а уголовник). Но завод сделал все что мог. И за то спасибо.

Вот, папаня, и весь след, который ты оставил на земле. Тебе так и не удалось единственный сезон в жизни провести так, как проводят его цивилизованные люди. Все тебе готовила дочь — и виллу, и шампанское по утрам, и прекрасную женщину под бок, но… Не получилось.

Тот, по чьей воле это произошло, ответит за все, рано или поздно он заплатит по этому счету, даже если ей, Ане, придется пройти по второму кругу страданий.

Аня присела в траву около могилы, распаковала сумку, организовала «стол» на газетке, разлила остатки водки по трем стаканчикам, выпила, вздумала было взгрустнуть, но оказалось, что все слезы уже выплакала ночью. А потом расколола все три стакана, раскрошила птицам хлеб и пошла на электричку.

Аня проснулась поздно и, не вставая с кровати, прикинула, как бы ей принарядиться на имеющиеся деньги. Потом поняла, что за время ее отсутствия шкала цен значительно изменилась (это она приметила даже при беглом взгляде на витрины), а потому рисковать не хотела, решив дождаться Аллы. Но выйти и сориентироваться в жизни не мешало, тем более что были выходные дни, а когда вернется подружка, было неизвестно. Скорее всего только в понедельник.

Аня неторопливо позавтракала, нашла в шкафу Аллину кожаную юбку, там же позаимствовала открытую кофточку и туфли на высоком каблуке. Аня знала, что Алле и в голову не придет обижаться на это. С детства они делились своими тряпочками, из-за чего Сара (мир ее праху!) устраивала крикливые скандалы, называя их обеих «девчонками из общаги», что было высшей степенью оскорбления.

Несколько труднее было с прической, но и она в конце концов получилась. В целом Аня стала похожа на строгую даму, не лишенную пикантности, как сказал бы Арвид Янович, о жизни которого Аня у Сармы не спрашивала, поскольку последняя его не знала.

По времени можно было уже и пообедать, но Аня решила, что сделает это в каком-нибудь хорошем ресторане — легкий обед с сухим вином. В честь… Все равно в честь чего.

Со светлыми надеждами в душе Аня заперла дверь квартиры и, не пользуясь лифтом, пошла вниз. Встретившийся на последнем пролете очень благообразный старик в скромном, но аккуратном костюме глянул на нее лукаво, поздоровался и добавил:

— Я бы, барышня, на вашем месте сегодня в город не ходил. Во всяком случае, в центр.

— Ничего, — беспечно ответила Аня, совершенно не поняв предостережений старика.

Она прошла по переулкам, заглядывая в магазины, и убедилась, что хотя Василий Федорович оказался более чем щедр, шиковать на имеющиеся деньги не придется.

Она пошла вверх по Столешниковому переулку, намереваясь выйти к памятнику Юрию Долгорукому, который любила за мужественность всадника и мощь коня. Уже издали Аня услышала невнятный гул голосов, перекрываемый ревом моторов.

В остальном на лицах встречных людей не было особого волнения.

Однако около памятника творилось нечто странное.

Вдоль тротуаров по обеим сторонам улицы Горького стояли толпы людей, а между ними с грохотом, выбрасывая сизую гарь, мчались танки. Издали картина эта показалась Ане настолько мирной, что она решила, что идут киносъемки какого-то фильма из времен войны. Потом подумала, что готовятся к параду. Однако до ноябрьских праздников было еще далеко, поскольку сейчас конец августа.

Когда она подошла к толпе вплотную, то поняла, что парадом, тем более киносъемками здесь и не пахнет. Танки имели вполне грозный вид, двигались весьма целенаправленно, а люди на тротуарах кричали с яростью, озлобленностью, кто-то плакал, а пожилую женщину двое мужчин удерживали, чтоб она не бросилась под гусеницы. По перекосившемуся от гнева и боли лицу этой женщины Аня сразу поняла, что та не ломает комедии, не играет роли перед кинокамерой, и, если у мужиков не хватит сил, она действительно ринется под гусеницы.

Происходящее совершенно не взволновало Аню. Пульс — 60. Танки гремели, проносясь мимо нее, она шла мимо толпы. Послышались какие-то странные слова — ГКЧП, «мятеж», но Аня и не хотела во всем этом разбираться.

От памятника Юрию Долгорукому Аня зашагала к памятнику Маяковскому, которого не любила и как поэта, и как человека. Маршрут был родным и привычным. Но вдруг колонна танков встала, и народ полез на броню.

Кафе-мороженое было открыто, Аня вошла в него, присела к столику и заказала порцию шоколадного — вот уж чего давно не ела! За соседними столиками сидели люди, они были возбуждены и громкоголосы. Какой-то парень выкрикнул истерично:

— А я вам говорю, что это крысиный кошмар! Они наверняка уже казнили президента Горбачева и сейчас будут штурмовать, Белый дом!

Друзья принялись его урезонивать. Аня вяло подумала, что в новом и непривычном еще звании президента Горбачев Михаил Сергеевич настолько далек от нее, что если его и казнили, то черт с ним! Найдется другой президент — не лучше, не хуже прежнего.

Она доела мороженое, и, как всегда, после него у нее разыгрался аппетит. Она опять вышла на Горького, но искать здесь какое-нибудь заведение, где можно было поесть, не хотелось, поскольку на улице продолжалась возня, лишенная смысла, с точки зрения Ани.

Она покинула улицу Горького, побродила по переулкам у Тишинского рынка, пока не нашла небольшой, весьма приличный ресторанчик. Но выбор блюд в нем оказался скуден, а официанты небрежны. Когда Аня собралась было покапризничать, немолодой официант сказал ей раздраженно:

— Нашла тут время выкобениваться! Завтра нас всех гебушники к стенке ставить будут, а она брюхо набивать собралась!

Аня давно взяла за правило с халдеями не спорить. И, видимо, это ее молчание сыграло свою роль. Он вернулся через десять минут и виновато доложил, что кое-что вкусненькое, несмотря на обстоятельства, подыщет, и все по божеским ценам, потому как если завтра всех расстреляют, то к чему сегодня деньгу копить?

Пока она долго обедала в пустом зале, официант стал ей если не родственником, то весьма близким другом. Он все время интересовался, не надо ли еще чего, а потом принес и себе тарелку с маринованным языком и графинчик водки.

— Пропадай такая жизнь! — сказал он уныло. — От вас каким-то покоем веет, хоть душой успокоюсь. Давайте про этот путч не говорить!

— Про какой путч? — безмятежно спросила Аня.

Официант вытаращил на нее глаза, проглотил рюмку водки и сказал хриплым голосом:

— Весь ваш обед — за мой счет.

За разговором они просидели до сумерек. Официант поведал Ане о своей нелегкой доле возле третьей жены, о бессчетных алиментах и жадной до стервозности любовнице. Аня тоже кое-что рассказала о себе, но большей частью использовала методику Аллы.

В зале народу не прибавилось. В конце концов подошел какой-то местный начальник и сказал, что вечером ресторан работать не будет.

Аня тепло простилась с официантом, который вторично наотрез отказался от денег, вышла на улицу и почувствовала, что туфли Аллы все-таки натерли ей ноги. Она проходила мимо серенького микроавтобуса «Латвия», когда из открытых его дверей лопоухий парнишка окликнул ее:

— Девушка, едем с нами?

— А куда? — безразлично спросила она, разом приняв решение отказаться от предложений «посидеть послушать музыку» или потанцевать в хорошем месте.

— Как куда?! К Белому дому! Защищать демократию!

Аня ничего не собиралась защищать, кроме самой себя. И если б не жали туфли, не Предстоял скучный вечер в одиночку, она бы отказалась.

— Едем, — уверенно согласилась она, и, к ее удивлению, это решение вызвало бурную радость в переполненном автобусе.

Через минуту она оказалась на коленях лопоухого парня, и машина тронулась.

— Вы студентка? — спросил лопоухий.

— Ага.

— Откуда!

— Из иняза. — Аня проверки не боялась, хотя она тут же началась. Парень выпалил что-то на английском, и Аня ответила такой отточенной и сложной фразой, да еще с американским акцентом, что тот лишь почтительно почмокал губами.

Автобус влетел на мост, потом спустился, почему-то покружил и наконец остановился. Аня с удивлением обнаружила, что попала если не на первомайскую демонстрацию, то, во всяком случае, на какой-то спортивный праздник. Тут и там мелькали зажженные фары автомобилей, где-то натуженно ревели моторы, народу было видимо-невидимо, иногда мелькали люди при оружии, вместе с тем из портативных магнитофонов визжала музыка, а публика была в основном молодого возраста.

Покинув автобус, Аня бочком-бочком отмежевалась от своей компании, поскольку лопоухий хоть и ехал защищать демократию, но не забыл прощупать все ляжки Ани до самых трусиков.

Если что и удивило Аню всерьез, так это большое количество незнакомых ей трехцветных флагов — бело-сине-красных. Потом она вспомнила, что таким, собственно говоря, был российский флаг. Ситуация тем не менее не стала более понятной, и вообще к восприятию действительности Аня не была готова, а главное, не хотела ее воспринимать. Есть толпа примерно одинаковых по возрасту людей, и слава Богу, к тому же музыка, костры.

Оказалось, однако, что двигаться неспешным, прогулочным шагом нельзя, это вызывает косые, недоуменные взгляды. Аня ускорила поступь и приняла озабоченный, деловой вид.

Мимо нее с криком протащили остатки арматуры, садовые скамейки, урны. Аня отошла в сторонку, туда, где звучала музыка. Самое странное, что прямо на асфальте люди умудрились установить несколько палаток. И устанавливали еще.

Единого руководящего центра, судя по всему, еще не было. Собравшись в группы, молодые ребята выкрикивали какие-то лозунги, вещали на различные темы. И все это было похоже не на митинг, а на субботник по сбору металлолома.

Аня приостановилась около одной такой компашки. Парень, стоявший к ней спиной, наверное, так долго вещал в течение дня, что голос его окончательно осип, но он все же продолжал хрипло выкрикивать:

— Да не было никакой диктатуры пролетариата! Была власть уголовников, которые строили новую жизнь по типу концлагеря! И страной правили те же паханы, и главный пахан назывался генеральным секретарем!

На плечи парня была накинута какая-то жилетка мехом наружу, а голова повязана трехцветной тряпкой под раскрас российского флага.

— Но время трепотни прошло, дамы и господа! Пора что-то делать, и никто, кроме молодежи, с этим не справится!

Последние слова он произнес свистящим шепотком, публика сочувствующе засмеялась и разошлась. Одни направились к другой группке, другие метнулись туда, где перетаскивали скамейки и спиленные деревья, строя баррикады.

Парень в меховой жилетке прокашлялся, согнувшись пополам, потом разогнулся и встретился с Аней взглядом.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем он еле слышно просипел:

— Анна?.. Это ты, что ли?

— Ага.

— Откуда?

Она пожала плечами, чувствуя, как от груди к животу прокатилась горячая судорога.

— Здравствуй, Витя, — проговорила она, смущенно улыбаясь.

— Забодай меня коза… Это действительно ты?

— Да я же, я! Я хотела искать тебя в сентябре…

— Она хотела искать меня в сентябре! — Голос его от возмущения прорезался. — В сентябре! Я ее ищу уже несколько лет! В эту гребаную Электросталь ездил, с каким-то одноногим инвалидом целый день водку жрал! На кладбище твоих родителей ходил! Черт тебя побери, Анька, что бы там ни было, можно же было дать знать о себе?! И Сарма там сходила с…

— Здравствуй. — Она шагнула к нему и обняла за плечи.

— Ну, здравствуй…

Они стояли, обнявшись, внимания на них никто не обращал, лишь чей-то голос произнес одобрительно:

— Правильно, агитатор! Надо и передохнуть!

Виктор взял в ладони ее лицо, всмотрелся в глаза.

— Ты все такая же. Где ты пропадала?

— Да не все ли равно? Долго рассказывать.

— Ну, конечно. Надо же столкнуться в такой момент! Это судьба!

— Пойдем отсюда, — сказала Аня.

— Да. То есть нет! Черт, как все смешалось! Мне же надо так много тебе сказать! А нас сейчас танками давить будут!

— Да ну тебя!..

— Все может случиться. Понимаешь, эти гады решили все повернуть вспять! И пусть мы тут подохнем ночью…

— Витя. — Она обняла его за пояс и сказала тихо: — Мне наплевать на этих гадов и негадов. Пусть они хоть переубивают друг друга. Я тебя столько лет не видела, а ты…

— Анюта, ты молодец, конечно, но это же моя жизнь! На сегодняшний момент, во всяком случае!

За спиной Ани усилился рев моторов, кто-то закричал, Виктор вздрогнул и обернулся. Потом сказал:

— Нет. Это еще пустяки. Штурм начнется после полуночи.

— Ты что, будешь прыгать под гусеницы?

Он слабо улыбнулся.

— Мы все будем прыгать под гусеницы, Аня, — потом вдруг заторопился, оглянулся и вновь возбужденно проговорил: — Но я полагаю, что до этих лихих подвигов время еще есть! Подожди минутку! Стой на месте и никуда не уходи.

Он исчез в толпе. Аня стояла и смотрела, как приказали, лишь отодвигалась в ту или иную сторону, когда мимо нее пробегали взволнованные до умопомешательства люди.

Виктор вернулся очень быстро, что-то придерживая под полой своей жилетки.

— Пойдем, десять минут у нас есть. Успеем немного потрепаться. Хрен его знает, может, эти подонки и действительно начнут штурмовать. Пойдем. Ну, кино! Надо ж встретить тебя именно в такой момент!

Они протиснулись сквозь взволнованную толпу. Грохот моторов стих, послышался дружный, многоголосый хохот.

Добрались до одной из палаток возле лестницы. Виктор откинул полог и кивнул Ане.

— Ныряй. Ненадежный блиндаж, но все же…

Аня согнулась и пробралась в палатку. На земле лежали три надувных матраца и ворох курток.

— Вы ночевать тут собираетесь? — спросила она.

— Не ночевать, а оборонять Белый дом! — обиделся Виктор.

Он протиснулся следом за ней, вытащил из-под полы бутылку сухого вина и несколько яблок.

— Отметим встречу. Стаканов нет, но обойдемся.

Они уселись на матрацах. Над голубым пологом палатки метались всполохи света от фар автомобилей и пламени костра.

— Ты серьезно собрался здесь помирать? — спросила Аня безо всякой насмешки: этот псих действительно мог умереть неизвестно за что.

— Не. Не собрался. Хочу выжить и остаться героем, если честно сказать. Мужчина, Анюта, иногда должен ставить свою жизнь на карту.

Он выдернул из горлышка пробку.

— Выпьем потом, — мягко, но уверенно сказала она, обняла его за плечи и потянула к себе.

— Анька, — с трудом сказал он, слегка сопротивляясь, — это слишком большой подарок даже для умирающего героя.

— Ты еще не умер.

Они опрокинулись на матрацы и несколько секунд лежали неподвижно, тесно прижимаясь друг к другу.

Снаружи пронзительно завизжал сигнал милицейской сирены, и Аня почувствовала, как Виктор вздрогнул.

— Не двигайся, — прошептала она ему на ухо.

От острейшего, лихорадочного желания Аня плохо соображала и меньше всего обращала внимания на вновь вспыхнувшие за палаткой крики. Она стянула с бедер кожаную юбку, сорвала с плеч кофточку.

— Черт меня дери! — дрогнувшим голосом произнес Виктор. — Слишком много для меня в этот день…

— Не дай Бог, он будет последним.

Она протиснулась под него и обхватила его шею руками. Через несколько секунд полог палатки показался ей пронзительно голубым, как солнечное июльское небо. Аня тихо вскрикнула.

Она даже понять не могла, долго ли это продолжалось, но когда они мягко расцепились, Аня ощутила безмерную, но спокойную усталость, от которой не могла двинуть ни рукой, ни ногой.

Они лежали молча, а вокруг, за палаткой, словно прислушиваясь к ним, все тоже стало стихать. Кроме негромкой музыки, не было слышно ничего.

— Выпьешь?

— Ага.

Он протянул руку, взял бутылку, облизал горлышко и осторожно поднес к ее губам. Аня сделала несколько глотков, красное вино потекло по ее шее и груди, а он слизывал, сцеловывал его с гладкой кожи.

— У тебя ведь женское сердце, — хихикнула Аня. — Как же ты оказался в этом бардаке?

— Это не бардак, Аня. Можно сказать, что сегодня делается история, только неизвестно какая. — Она почувствовала, как его тело затряслось от еле сдерживаемого смеха. — И я делаю эту историю, скажем прямо, очень многопланово! Тут тебе война и любовь! Но мы запомним этот день на всю жизнь. Как начнут вспоминать нынешние события, так и…

— Никто их не будет вспоминать. Черт с ними!

— По-своему ты права… Ты стала еще красивей… Только скажи, ты сейчас со мной так, как будто я — Олег? Не обижайся, конечно, я не хочу ничего сказать…

— Олег? А кто это такой? — помолчав, спросила она.

— Не надо, Аня. Ты прекрасно помнишь, кто такой Олег.

— Нет, Витя. Не помню. Даже не ненавижу. В памяти пустота. Не могу представить, как он выглядит, какой у него голос. У меня на него и обиды-то нет. Ничего нет, зачем мне врать?

— Ты даже не хочешь знать, как и что с ним?

— Нет. Не хочу.

Виктор сел, поставил между ног бутылку и сказал монотонно:

— Его убили. Зарезали. Без всякой особой причины. По пьянке. В мелкой воровской компании. Дешевые рэкетиры на рынке в Питерс…

— Земля ему пухом.

— И я никак не могу понять, — с болью произнес Виктор, — почему человек с такими большими задатками, столь одаренный от природы, жил так мелко?

— А ты, Витя?

— Я?.. Стараюсь быть на острие времени. И ты тоже на этом острие, хотя думаешь, что стоишь в стороне. Мы еще поговорим с тобой о многих вещах. Есть одно дело, которое сейчас не ко времени… Не обижайся, я был бы здесь с тобой хоть до последнего утра моей жизни, но…

— Я не буду обижаться. Тебе надо бежать под танки… Беги. Но я хочу, чтобы ты вернулся.

Ей вдруг показалось, что она говорит совсем не то, получается нечто многозначительное и серьезное, а на такие слова она и права-то никакого не имеет, во всяком случае, по отношению к Виктору. Случайная встреча, секунда в стремительном полете Времени, не более того. И она сказала торопливо:

— Я к тебе не пристаю, ты не подумай. У тебя, наверное, есть девушка, своя компания, а что я?

— Я знаю, ЧТО и КТО ты. Я про тебя знаю больше, чем ты сама про себя. Но у нас будет время обсудить эти проблемы. А теперь иди отсюда домой. Очень прошу. Я не хочу, чтоб ты здесь торчала.

— Но ты сам — здесь?

— Это моя жизнь. А тебе не нужно находиться здесь. Данное не означает, что кто-то герой, а кто-то равнодушный трус. Просто у каждого своя дорога. Запомнишь мой телефон? Записать нечем.

— Запомню.

Он продиктовал номер телефона, и Аня его трижды повторила.

— К утру все кончится, так или иначе. Звони мне завтра весь день. Буду ждать. Вечером обязательно увидимся. Нам надо увидеться.

— Я буду звонить каждые полчаса.

— Сартаков! — надрывно закричал кто-то снаружи, и он приподнялся.

— Ну вот, это уже за мной.

— Иди. Я найду дорогу.

— Обязательно уходи! — сказал он поспешно. — По набережной иди. Ну, до завтра.

Он поцеловал ее в губы и исчез.

Аня неторопливо оделась и, не выходя из палатки, выкурила сигарету. На сердце у нее было тихо и тепло, она решила, что неважно, был ли это скоротечный случайный момент в жизни или начало чего-то большего, но хорошо, что так произошло. Многим не достается даже такого.

Когда она вышла из палатки, на площади перед Белым домом суматохи и грохота стало поменьше, но чувствовалось общее нервное напряжение. В нескольких местах она приметила лоточников, бесплатно раздающих бутерброды и всякие напитки. Пьяных заметно не было, а возбужденная молодежь была взвинчена и без спиртного. Каждый, кто пришел сюда, встречал эту ночь по-своему.

Приземистый парень подскочил к Ане и сказал весело:

— Сартаков просил, чтобы вы повторили его телефон!

Аня повторила.

— Правильно! А потом он велел вас отсюда прогнать! Считайте, что я это сделал!

Аня кивнула, отвернулась и пошла к набережной.

Корову — Богданову она узнала сразу. За минувшие годы она еще больше раздалась в бедрах, а объем ее груди превзошел все нормы приличия. Она стояла в группе парней около раскладного столика и с ловкостью заправской буфетчицы раздавала бутерброды с колбасой и сыром.

Аня зашла сбоку и окликнула ее:

— Привет, Корова!

Богданова не оглянулась, ее давно уже, видно, так не называли, и от школьного прозвища она отвыкла.

— Богданова!

Она наконец обернулась и охнула:

— Плотникова?! А ты-то как здесь?

— А где я должна быть?

Они стояли друг против друга и никакой радости от встречи не испытывали. Чувство давней неприязни холодной волной возвращалось из прошлого. Старое не забылось.

— Я не знаю, где тебе быть, в бардаке, наверное, но не здесь же! — презрительно засмеялась Богданова.

— А я так… гуляю, — беспечно повела бедрами Аня. — Ты ведь лютой комсомолкой была, Корова! А тут, как я понимаю, компания другая.

Богданова отошла от столика и нахмурилась.

— Во-первых, я давно не «корова». Это для тебя время не двигается, как шлюхой была, так ею и осталась. Мальчиков здесь кадришь?

— Правильно, — согласилась Аня. — Только что натрахалась в палатке по самые уши. А что, комсомол развалился? Или тебе по рангу кадровой проститутки все равно под какими лозунгами бегать, какие идеалы-одеялы защищать?

Богданова не ответила, дышала она тяжело и глубоко, а потом попыталась улыбнуться.

— Нам что, Плотникова, после того, как столько лет не виделись, и поговорить больше не о чем? Ведь все-таки в одном классе учились.

— Правильно, — согласилась Аня. — Обе мы большие дуры.

Они засмеялись и обнялись.

— Ну и здоровущая ты стала, Богданова!

— Ох, не говори, никакие диеты не помогают! Но, — она игриво улыбнулась, — кое-кому это нравится! Уже замужем побывала и второй раз зовут. А ты как?

— Так. Никак. Как там наши?

— Ну, подожди… Дай вспомнить… Твой красавчик Мазурук, помнишь, ты с ним на резиновой лодке любовью занималась, так он…

— А ты, выходит, тогда подглядывала? — удивленно перебила ее Аня.

— Конечно! Интересно ж было! Можно сказать, проходила практический минимум перед тем, как самой тем же заняться.

— А еще бочку катила, что тебя изнасиловали! Лешка Иванов ни за что пострадал.

— Его Бог наказал. Он из нашей погребальной конторы в московский крематорий перешел. Сладко ему было при покойниках свою жизнь налаживать, вот и наладил. В тюрьме сидит. Надолго. Золотые зубы они там у мертвецов выдирали. Цветы с могил воровали. Сволочь и есть сволочь. В общем, Мазурук твой, лабух с гитарой, в каком-то оркестре играет за спиной эстрадной кривляки. Жизнью доволен. Наташка Збруева заканчивает медицинский, как была зубрилкой, так и осталась… А остальные все больше по мелочам. Все на одно лицо. Ты хорошо выглядишь.

— Да. Из Японии недавно вернулась. Я там в одной торговой фирме работаю.

— Ого! Кто бы мог подумать! — одобрила Богданова. — А моя карьера развалилась. По лесенке карабкалась уверенно, даже видно было, что впереди меня ждет высокая должность министра культуры по меньшей мере! Но все рассыпалось… А что будет, увидим завтра. Это я в прямом смысле говорю.

Она подошла к Ане, обняла ее тяжелой рукой за плечи и сказала тихо:

— Не злись на меня, Аня. Ты мне всегда больше всех нравилась. И могу доказать. Я ведь на озере видела не только вас с Мазуруком, но и то, как ты из лесу вернулась с автоматом в руках, а потом этот автомат утопила. Но никому не сказала. И не скажу… Сил у меня тогда не хватило, чтоб тот автомат у тебя взять и своего гада-насильника застрелить. И вообще, все в жизни дико и непонятно… Но что еще хуже, никто не знает, что с нами будет завтра. Какой-нибудь дурачок солдат из танка выстрелит, и мы с тобой получим по пуле в лоб! Вот и все будущее.

— Так зачем ты здесь торчишь? Пулю ждешь?

— А у меня и места другого нет! — засмеялась Богданова. — Игра еще не кончена, Аня, я кое-какие дивиденды набрала и, может, еще буду министром или хотя бы заместителем! Приходится рисковать! Видала, кто здесь мечется? Артисты, режиссеры известные, поэты и писатели! А зачем? Все за тем же — набирают очки для политической и общественной карьеры!

— Ох, Богданова! — застонала Аня. — Как была ты деятелем комсомола, так и осталась.

Обе вздрогнули, когда неподалеку послышался громкий удар, что-то заскрежетало, полыхнуло пламя, раздались крики сотен людей.

— Началось! — встрепенулась Богданова. — Идем!

— У меня другой приказ, — усмехнулась Аня. — Мне в другую сторону.

— Тогда будь здорова!

— Прощай.

Здравствуй, дорогая Сарма!

Я так и не получила от тебя ни одного письма и все-таки пишу снова. Поздравляю тебя с наступающим Рождеством и Новым, 1994 годом. Может быть, хоть это письмо до тебя дойдет, поскольку Латвия теперь свободная страна, а СССР вообще нет, во что и поверить невозможно! Уж такая была могучая система! Я ничего ни о ком не знаю, даже о друзьях детства. Писать подругам в Москву боюсь, потому что КГБ, который все равно есть и будет, обязательно читает письма из-за границы и я боюсь подвести под топор своих друзей. Но ты в другой стране, и думаю, это письмо наконец получишь. Коротко о себе. У меня за это время жизнь наладилась. Не совсем, конечно. Американского гражданства я так и не получила, живу здесь полулегально, и придется еще повозиться, прежде чем все это устроится. Но в остальном — хорошо. Мой… покровитель, человек, который опекает, заботится обо мне, как может, выполнил все, что обещал, и даже более того. Живу на вилле около океана, недалеко от Лос-Анджелеса и Голливуда. Здесь я, можно сказать, полновластная хозяйка. А жена моего друга сюда не заглядывает годами, я ее даже не видела ни разу. Есть и работа. Я была в группе одного кандидата в губернаторы штата, работала имиджмейкером, и из этого кандидата мы сделали-таки губернатора. Теперь возьмемся за политическую карьеру Кейта. Деньги есть. Автомобили, бассейны, массажи — все это здесь не проблема, но такой уж визгливой радости не доставляют, просто обычная жизнь, и даже без перчика. Все хорошо. Не скажу, чтоб очень тосковала по родной земле, хотя сейчас кажется, что все-таки там было больше хорошего, чем плохого. Самое скверное здесь — отсутствие друзей. Верить кому-то совершенно невозможно. За деньги продадут все — еще быстрей, чем у нас. Окосели все от гонки за деньгами, это уж точно.

Сарма, если письмо дойдет, то ответь мне по этому адресу или позвони, хотя это невероятно дорого. И еще — попробуй поискать следы моей дочери. Понимаешь, меня что-то начала волновать эта проблема. Видимо, рано или поздно приходит такой час, когда понимаешь, что в пустоте и ненужности этой жизни если что-то и есть, то только дети. У меня сердце обливается кровью, когда я думаю, как она там живет, в голодухе и холодухе России. Я готова заплатить любые деньги, чтоб она была здесь. Опять деньги, мать их так! Поищи ее, пожалуйста, я тебя очень прошу. Конечно, я могла бы и здесь завести ребенка, но если рожать от Кейта, то это очень усложнит его жизнь, поскольку он женат, собирается делать политическую карьеру. У них тут с этим делом лицемерия больше нашего. Да и жена его может встать на дыбы, изрядно нагадить. Найди мне мою дочь, Сарма. Сама понимаешь, не в деньгах дело, перешлю или передам сколько надо. Захочешь выбраться сюда — намекни, что-нибудь придумаем.

Обнимаю. Целую. Жду ответа.

12 декабря 1994 года. Анна.

От улетевшего в Россию Домино — Витюкова не было никаких вестей около двух месяцев. Анна уже решила, что шпаненок удовлетворился полученным авансом. И вот в середине ноября, ночью, в ее спальне загремел телефон. Едва она подняла трубку, как далекий голос бодро прокричал:

— Хозяйка?! Это я, Домино! Вся работа сделана!

— Как сделана? — разом проснувшись, спросила Анна.

— Оба объекта обнаружены и находятся под моим контролем! Достаточно информации?

— Да… — Она пыталась собраться с мыслями.

— Когда тебя ждать?

— Через неделю.

— Не забудь прихватить с собой означенные расчетные суммы!

— Не забуду.

Они обговорили систему встречи и связи, Анна положила трубку, вытянулась под одеялом и уже без всяких колебаний и страхов спокойно обдумала, когда и как полетит, что предпримет, чтобы все прошло как надо. Потом минут за сорок ее соединили с городом Псковом, и Сарма обрадованно сказала, что ждет ее с большим нетерпением.

Самолет завалился на левое крыло, потом выпрямился и пошел на посадку в розово-золотистых лучах утреннего солнца. Земля пролетала под крыльями, и Аня не могла ничего толком рассмотреть. Ясно было лишь то, что конец ноября в Москве стоит солнечный и, видимо, теплый.

С легким толчком крылатая машина коснулась земли, по салону пронесся едва слышный облегченный вздох, турбины засвистели, самолет поманеврировал по полю и остановился.

По внутренней трансляции сообщили, что все они прибыли в Москву — столицу России.

Аня встала с кресла и двинулась к выходу, не торопясь прорываться вперед. Самолет был полон, предстояло еще проходить таможню, и хотя многочасовой перелет изрядно ее утомил, торопиться было некуда.

На выдачу багажа Аня не пошла. Все, что она взяла с собой, уместилось в небольшой сумке на ремне через плечо. Подарки Сарме и Алле места занимали немного. Как говорил Кейт, хороший подарок должен умещаться в кулаке, но равняться автомобилю. По этой методе Аня и действовала: рубиновое колье — Сарме, браслет — Алле. Если их продать, то получится по автомобилю.

Но все равно ей пришлось отстоять длинную очередь на таможенном контроле, и занималась она это время тем, что прикидывала, когда надо переложить документы в сумке, чтобы из Анны Саймон превратиться в Анну Васильевну Плотникову. Старый паспорт у нее сохранился, и она знала, что он действителен со всеми своими штампами. В конце концов она решила, что для удобства и свободы действий с момента прилета свой иностранный статус следует скрывать и жить так, будто американского документа с собой нет.

Очередь к таможенникам заволновалась, и, глянув вперед, Аня приметила, что с какой-то женщиной в норковом жакете, судя по всему, у таможенников нелады. У женщины были ярко-рыжие волосы и что-то в ней показалось Ане знакомым, но разглядывать ее она не стала, поскольку поменять свое имя решила прямо в аэропорту и встречаться с американскими знакомыми в планы Ани никак не входило.

Двое таможенников даже не осмотрели ее сумку, пропустили без разговоров.

Аня перешагнула невидимую черту, возвращаясь в мир своей молодости, и сказала про себя: «Привет, приехали!» С этого момента следовало переходить на русскую речь.

Она засунула свой американский документ поглубже в сумку и на его место положила изрядно затрепанный старый паспорт. И тут же услышала по трансляции.

— Пассажирку Анну Саймон, прибывшую рейсом Нью-Йорк — Москва, просят подойти к справочному бюро.

Неудачно встречает Сарма, расстроилась Аня. Во-первых, так не договаривались, во-вторых, ни к чему было называть на весь аэропорт ее имя. Но тут же возникла мысль, что приглашение могло исходить от Витюков а, что казалось еще более скверным.

Внезапно Аня почувствовала, как насторожилась и испугалась. С первых шагов все началось не так, даже мелькнула мысль развернуться, броситься через контроль назад, к самолету, забраться в него и сидеть до тех пор, пока он не взлетит и не ляжет на обратный курс.

«Спокойно, — приказала она сама себе, — ты здесь никому не нужна и в этой чужой стране еще не сделала ничего противоправного».

Она спросила у подвернувшейся служащей аэропорта, где находится справочная, и неторопливо пошла в указанном направлении.

Около справочной службы Сармы не оказалось. Не было там и Витюкова — Домино. В компании двух мужчин там стояла та же рыжая женщина в норковом жакете, скандалившая на таможне.

Когда Аня подошла вплотную, женщина нетерпеливо обернулась. Оказалось, что это Кэрол Пратт.

Она посмотрела Ане в лицо, улыбнулась и сказала спокойно:

— Добрый день, миссис Саймон. С возвращением на родину.

Аня молчала. Спутники Кэрол, повинуясь ее неприметному знаку, отошли.

— Добрый день, — проговорила Аня через силу.

— Нам надо поговорить, — озабоченно сказала Кэрол. — И я думаю, что вы знаете, о чем.

— Не знаю, — ответила Аня, понимая, что сейчас произойдет катастрофа и все ее планы рухнут. Снова захотелось бежать назад, но теперь было ясно, что это невозможно.

Кэрол кивнула ей, приглашая отойти в сторону. И пока они шли к свободным креслам, в голове у Ани промелькнуло несколько вариантов возможных событий, но ни один не находил четкого объяснения. С какой стати Кэрол полетела в Москву? И зачем эта встреча?

Они сели рядом, и Кэрол достала сигареты.

— Как я понимаю, вы прилетели домой, Анна? — спросила она.

Анна не ответила.

— Я постараюсь быть ясной и конкретной, Анна. — Кэрол говорила ровно, словно слова свои обдумала давно и тщательно. Скорее всего это так и было. — Вы, моя дорогая, стали для меня опасны. Там, в Америке. Когда вы существовали при Кейте, при его работе, при его болезни, вы меня не интересовали. Теперь обстоятельства изменились, и я вынуждена принять свои меры… Я не хочу, чтоб вы возвращались назад.

Отвечать или возражать было нечем.

— И вы не вернетесь назад, — твердо закончила Кэрол. — Для того чтобы проследить за вашим исчезновением из нашей жизни, я и прилетела.

— Каким исчезновением? — чужим голосом спросила Аня.

— Исчезновением из Америки, из жизни Кейта. Анны Саймон больше нет на свете. Под каким именем вы живете здесь, я не знаю, но полагаю, что имя у вас есть. Вам не удастся вылететь отсюда обратно. Я гарантирую вам это. Америке вы больше не нужны и Кейту тоже.

— Это он так считает?

— Нет. Так считаю я. Таковы факты и обстоятельства. Но мне не хочется причинять вам зло. Если вы тихо и бесследно исчезнете, не делая попыток вернуться, то никто не узнает ни о чем. Исчезайте, Анна. Так будет лучше. Все службы, которые следят за вылетом из страны, будут предупреждены через наше посольство, кто вы и что вы. Вам отсюда не вылететь. А здесь, как я понимаю, вы можете жить спокойно. Со своими друзьями и врагами… Со своей дочерью.

От этих слов у Ани помутилось в голове, она ничего больше не слышала, кроме ровного гула, который мешал думать, мешал принимать решение, хотя какие тут могут быть решения!

— Ради того… Ради того, чтобы меня уничтожить, вы и прилетели в Москву?

— Ради этого тоже, — кивнула Кэрол. — У отца здесь есть одна фирма, и он попросил меня ознакомиться с местными условиями. Но в основном, конечно, я хотела убедиться, что вы прилетели домой. И не вернетесь обратно.

— Зачем вы это сделали? — в отчаянии спросила Аня.

— Вы стали мне мешать. Я хочу занять свое законное место рядом с Кейтом. В его жизни, в его карьере. Вы сделали свое дело, спасибо. Ваше настоящее место здесь, а не там…

Все происходящее, включая слова и деловой тон Кэрол, казалось Анне ирреальным. В несколько секунд переменилась вся жизнь. Вернее, все будущее. Гражданка свободного мира вновь стала изгоем в своей стране, без крыши над головой, без работы, практически без друзей — без всего.

— У вас ничего не получится, миссис Пратт, — сказала Аня неуверенно.

— Уже получилось, — мягко возразила Кэрол. — Я предлагаю вам наилучший выход. Спокойный и безопасный. А если он вас не устраивает, то вы сами создадите для себя большие проблемы… Скажу еще одно, чтобы вы не очень расстраивались… Кейт нищий. У него нет денег не то что на политическую борьбу, а даже на собственную жизнь. Он живет за мой счет. Вилла, на которой вы жили, моя. Так что, вы понимаете, если бы вам и удалось вернуться, что совершенно невозможно, ни вас, ни Кейта ничего хорошего в будущем не ждет. Я перекрою Кейту доступ к своим деньгам и… все.

— Он знает об этом?

— О чем? О деньгах? Конечно.

— Нет. Деньги оставьте при себе. О том, как вы загнали меня в западню?

— Нет. Это был мой план и моего отца. Мы все предусмотрели, Анна, все ваши возможные ходы. Не советуем вам ничего предпринимать. Вы вернулись туда, откуда начали.

— Но если Кейт не знает…

— Узнает. Я ничего не буду от него скрывать. В известной мере он тоже попался, как вы выразились, в западню. Только он в ней уже давно. Я ему все объясню со временем, и он поймет. Что вы еще хотите знать? Я откровенна с вами. И ничего дурного вам не хочу.

Аня не отвечала, потому что в голове у нее не было ни вопросов, ни возражений, не было ничего. Она чувствовала себя мертвой, не способной ни к сопротивлению, ни просто к жизни.

— Вот и все. — Кэрол заколебалась, и Аня поняла, что сейчас по-американскому последует предложение отступного. Чтобы закончить дело наверняка и закрепить его мощью долларов.

— Я думаю, Анна, что некоторая сумма вам…

Аня поднялась и пошла к выходу. Прощаться с Кэрол было незачем. Она еще не вся Америка, а расставаться с этой страной Аня пока не собиралась. У Кэрол — своя система, у нее, Ани, — своя. И выход из западни должен был быть. Она подумала, что первоначального плана менять не следует, надо действовать так, будто ничего не случилось, а уж потом, по ходу событий, принимать решения.

Она нашла телефон-автомат. Оказалось, что за это время ввели какие-то жетоны, которые она и купила в газетном киоске.

Первый аппарат проглотил жетон (здравствуй, родина!), не выполнив своей работы. Второй дал соединение.

— Домино? — резко спросила Аня.

— А! Хозяйка! Прилетела?! Расчетец будем устраивать? Деньги-доллары привезла?

— Да, — сухо сказала Аня.

— Ты где сейчас?

— В аэропорту.

— Значит, так. Добирайся до метро, доезжай до «Первомайской», на улице Первомайской — ресторан «Кормчий», в два часа я там буду тебя ждать.

Она повесила трубку, и в этот момент до нее окончательно дошло, что жизнь резко переменилась, что ее прежние стремления если и не потеряли смысл, то стали ненужными, потому что надо было все начинать с начала, с нуля, будто ее в голом виде высадили на необитаемый остров.

Но задумываться об этом еще не хотелось.

Она вышла из здания аэропорта, и к ней тут же подскочили несколько мужчин, предлагающих подвезти до города. На вопрос, где такси, все ухари дружно засмеялись, объяснив, что такси как таковых в Москве нет уже пару лет. А есть частный извоз, оплата по договоренности, в долларах. Это сообщение едва не довело Аню до слез. Если даже такси нет, так чего здесь вообще ожидать? Со злости она принялась ожесточенно торговаться с мужиками, и те через минуту подивились ее нахрапистости. Они поначалу приняли ее за иностранку, а теперь получалось совсем наоборот.

— На Старую площадь, — сказала Аня, усевшись на заднее сиденье.

— Заметано! — кивнул водитель.

Машина тронулась, мимо полетел подмосковный осенний пейзаж. Аня еще в Америке долго размышляла о той минуте, когда прибудет на родную землю, представляла, как увидит знакомые поля и рощи, но теперь ей было не до любования пейзажем. Надо было хотя бы приблизительно оценить ситуацию, в которой она оказалась, найти свое место в предстоящей борьбе.

Она открыла сумку, взяла толстый бумажник с деньгами и спрятала его на груди. В объемистый кошелек затолкала мелочь и обрывки всяких бумажек, отчего он распух и казался солидным. Американские документы и обратный билет она засунула за подкладку сумки, для чего ее пришлось надорвать.

Водитель гнал свою грохочущую, готовую развалиться тачку, словно на свадьбу опаздывал, и в Москву они влетели уже через двадцать минут.

Рассеянно глядя на улицы, Аня пришла к выводу, что внешний вид столицы за время ее отсутствия резко изменился. Больше рекламы, какие-то ларьки, палатки, киоски на тротуарах, лихая торговля с рук, будто все улицы стали рынком на открытом воздухе.

Водитель неожиданно подал голос:

— Простите, у вас есть где остановиться?

После базарной торговли в аэропорту он стал вежлив — обычный закон рынка: ругаемся, пока не сговоримся.

— Не знаю, — ответила Аня.

— Тогда могу кое-что предложить… Моя жена держит небольшой пансион. Очень миленький, в центре города. У вас к тому же и машина будет для разъездов. Вот эта. Всегда для вас.

— Частная гостиница? — подавляя удивление, спросила Аня.

— А что? Мы ж Европа!

Так. Этот уже жил в Европе! Перемены в Москве были налицо, и большие перемены.

— Вот, возьмите пару визиток. Это на Трубной площади, знаете?

Аня взяла визитки и ответила, что Трубную найдет.

— Может, я вас сразу туда завезу? Устроитесь, отдохнете. А потом можно и на экскурсию, вы ведь давно не были в Москве?

— С чего так решили?

— Да вроде бы вы из наших, только акцент показался мне иностранный. Сперва.

— Из наших, — ответила, будто выругалась, Аня. — Сначала на Старую площадь. А жене скажите, что я приду вечером или завтра утром. В любом случае чтобы номер был за мной.

— Договорились! — радостно ответил он. — У нас недорого и, как в Европе, утром подают завтрак. Европа! На чье имя бронировать?

— Анна Плотникова, — без раздумий ответила Аня.

Она вышла из машины на Старой площади, заверила водителя еще раз, что если не вечером, то утром обязательно поселится у его жены, и вдоль зданий бывшего ЦК компартии спустилась по улице вниз.

В подземном переходе торговали книгами, как и сообщила Сарма. Но самой ее не было видно.

Аня окликнула немолодую женщину на книжном развале:

— А Сармы здесь нет?

— Нет, — небрежно ответила продавщица. — Хозяйка поехала на базу за литературой.

Тоже еще номер. Сарма — «хозяйка»! Да еще торгует книгами в Москве, ну и поворот судьбы!

Аня вытащила из сумки визитку услужливого извозчика и подала ее продавщице.

— Когда Сарма появится, передайте ей мой московский адрес. Скажите, что Аня приехала.

— Так она вас ждет! Я знаю! — встрепенулась женщина. — Вы к ней из Риги приехали?

— Из Риги, — ответила Аня, отметив Сармину осторожность.

Она посмотрела на часы и неспешно пошла к метро.

Ресторан «Кормчий» лишь на невзыскательный вкус можно было назвать рестораном. Он размещался в глубоком подвале под магазином и ранее был складским помещением. Микрозал на три столика, барная стойка, но чисто, уютно, и дышалось легко благодаря хорошей вентиляции. Заведение вряд ли процветало. Аня еще не ориентировалась в ценах, но, очевидно, они здесь кусались — народу в зале не было.

До того как спуститься сюда, Аня уже разменяла в обменном пункте сто долларов. К ее удивлению, размен валюты больше не был проблемой, как в прежние времена.

— Закуски, горячее, холодное? Словацкое пиво, водка, виски? — спросил официант, он же, судя по всему, и бармен.

— Домино сегодня не заходил? — спросила Аня и услышала в своем голосе приблатненную интонацию, которую уже давным-давно за собой не замечала.

— Пока нет, вчера заглядывал. Будет, подождите.

Как и предполагала Аня. «Кормчий» был постоянной точкой пребывания Витюкова, его деловым офисом, здесь он чувствовал себя как дома, и это было плохо — схватка намечалась на чужой территории.

Он появился в четверть третьего и, конечно, оказался другим человеком и по стати, и по ухваткам, и по внешнему облику. В нем ничего не осталось от того рубахи-парня, веселенького и беспечного, с которым она встречалась в США. В кожаной дорогой куртке, в модном костюме, с ключами от автомобиля в руках.

— Привет, Анюта! — с насмешкой сказал он, протиснулся к столику и обернулся на бармена. — Пива в банке! Датского. Как долетела?

— Нормально, — ответила Аня.

— Деньги привезла?

Аня пододвинула свой пухлый кошелек на край стола.

— Дело сделал?

— Полный отчет вот здесь! — Он вытащил из кармана и положил на стол конверт из плотной бумаги. — Адреса, клички, звания. Все о’кей, как мы и договаривались.

Аня потянула к конверту руку, но он тут же отодвинул его.

— Не будем торопиться. Деньги против дела.

— А откуда я знаю, что ты его сделал?

— Сделал, дорогуша. Мотался, как дерьмо в бассейне. В Ригу ездил, здесь пришлось взятки совать… Соболь твой в свое время был переведен из Москвы в Тобольск, сейчас снова работает в Москве, но уже не в органах.

— А дочь?

— Дочь тоже нашлась.

Он приоткрыл конверт и вытащил на стол фотографию. Аня взяла ее в руки. С цветного снимка на нее смотрело круглое личико девчонки лет семи с косичками, светлыми глазами, крутым лбом и с белой телефонной трубкой в руках. Аня не была суеверна, но считала, что сердце ее должно было стукнуть хотя бы при виде этого снимка. Ничто не стукнуло. Фотография оставила ее совершенно равнодушной. Как она и ожидала.

— Имя? Фамилия? Адрес?

— Все здесь! — Он взял из ее рук фотографию и вложил в конверт.

Официант принес ему высокий бокал пива.

— Теперь слушай меня, — глухо сказала Аня. — Во-первых, ты подонок. И за свою работу деньги уже получил. Мою работу ты не сделал.

— От кого это я получил деньга? — спросил он напористо.

— Ты получил деньги от Кэрол Пратт, — спокойно сказала Аня. — Весной она наняла тебя, чтоб ты залез на мою виллу. Не за тем, чтоб ограбить, а чтоб разведать обстановку и войти со мной в контакт. Я, дура, на это купилась. Тебя Кэрол нашла на Брайтоне. И ты от нее получил задание — узнать, кто я, что я. Это задание ты выполнил хорошо. И понял, что поймал меня на крючок. Сидел на Брайтоне и ждал, пока я тебя снова вызову…

— Правильно, — кивнул он без смущения. — А ты наняла сыщиков, которые за мной следили.

— Плохо следили…

— Еще бы! Я все же работал когда-то в контрразведке… Ну-ну, интересно тебя послушать!

— Нечего уже слушать. Ты, опять же по заданию Кэрол, взялся за мое поручение. Вам важно было выманить меня сюда. Ты здесь ни черта не сделал. Эта девочка на фотографии — не моя дочь. Ее ты найти не смог. То же самое и с Соболем. Ты решил обмануть меня. Вы сговорились с Кэрол, и я попалась в вашу ловушку… Она тебе заплатила, а от меня ты денег не получишь.

— Ошибаешься. — Он положил руку на ее кошелек и резко пододвинул к себе. — Ошибаешься! Забыла, что ты здесь никто? Человек вне закона! Я могу тебя усадить за решетку, если захочу. Ты даже не вякнешь, понятно? Стоит мне открыть рот, и тебе конец!

— Не откроешь. Ты сам замазан со всех сторон.

— Возможно, — согласился Витюков. — И потому нам обоим лучше молчать. Вот так-то. А теперь махнемся не глядя, по-солдатски: тебе — мой конверт, мне — твой гаманок. Будь здорова!

Он сунул ее кошелек к себе в карман, встал и вальяжной походкой прошел к стойке.

Аня не притрагивалась к конверту. Не потому, что боялась очередной подлянки, а просто была уверена, что ничего полезного в нем нет.

Она неторопливо доела свой бифштекс и подозвала официанта.

Он рассчитался с ней все с той же преувеличенной вежливостью.

Витюков стоял у стойки спиной к ней, но, когда Аня уже была в дверях, догнал ее и спросил настойчиво:

— Конверт взять не хочешь?

— Нет, там одна лабуда.

— Не совсем. Соболь все-таки действительно здесь. В Москве. За адрес возьму немного. Ты все равно меня нагрела, это несправедливо! В гаманке одна мелочь!

— В следующий раз будешь умней.

Она уже взялась за ручку двери, но он придержал ее и прошептал еле слышно:

— Слушай, а ведь я серьезно могу замочить Соболя. За хорошие, по-настоящему хорошие деньги. Я это умею.

— Знаю, что умеешь.

— Найдешь меня через этот подвал, — сказал он ей, когда она уже поднималась по крутой лестнице наверх.

Она оказалась на улице, мимо нее прокатил трамвай. Идти было некуда, точнее, незачем, не имело смысла. Зато в сумке лежали таблетки снотворного, сильнейшее средство от бессонницы. Для того чтобы не проснуться никогда, надо было принять восемь штук. В свое время она спросила об этом старика Прайда, и тот нехотя ответил — восемь.

Мелькнула мысль, что можно было бы дозвониться до Кейта, но она ее отогнала. Кто знает, какова позиция Кейта, быть может, он обо всем до конца осведомлен. А если это и не так, то ее звонок на виллу тут же будет засечен теми людьми, кому платит Кэрол, и коль скоро она узнает о нем, то непременно предпримет какие-то опасные для Ани шаги. Кейт помочь не мог уже никак.

Неожиданно она вспомнила, что где-то на Таганке была фирма, которой владел близкий приятель Кейта по имени Лоренс. Кейт даже сказал: если что случится, можно к нему зайти.

Она спустилась в метро и добралась до Таганки.

Фирму удалось найти почти сразу — по изображению американского флага на стеклянных дверях.

Русский охранник, здоровенный парень в ладном костюме, сказал, что Лоренса сегодня нет и, когда будет, неизвестно. Аня оставила ему вторую визитку с адресом своей гостиницы, которой еще не видела, и попросила передать, чтобы Лоренс позвонил ей вечером.

Действия, лишенные смысла, поняла она через минуту, с Лоренсом неизвестно было о чем говорить, скорее всего он тоже был дружен с Кэрол.

В пятом часу сумерки начали сгущаться. Аня помимо воли оказалась вновь на книжных развалах у Китай-города, и все та же продавщица сказала, что Сарма так и не появлялась.

Оно и к лучшему. Нет и не надо. Аня уже действовала автоматически, по инерции, потому что мысль о восьми таблетках окрепла, полностью овладела ее сознанием.

Что терять и кому она нужна? Совершенно никому. Никто ничего и не заметит, если она исчезнет. Никаких долгов после нее на этом свете не останется. И ей никто ничего не должен. Даже расчеты с Соболем ее уже не волновали. Она уже давно простила и забыла этого негодяя, хотя бы потому, что никакая месть ничего не решала. Ну, одним мерзавцем на свете будет меньше, справедливость при этом не восстановится. И не ей быть судьей. Никого этой смертью не воскресишь, значит, пусть живет. Если у него получается. Дочь не найти, тем более что она сейчас в другом государстве и добраться туда ей, Ане, практически невозможно. А если и доберешься? Что дальше? Какие права она может предъявить? Здравствуйте, мамочка приехала! «А кто ты, собственно говоря, такая?» — спросит, скорей всего по-латышски, незнакомый ей ребенок. И что отвечать? «Я твоя мамочка, которая неизвестно зачем моталась по жизни и по всему земному шару. Даже лучшей доли не искала, просто кидало меня из стороны в сторону по беспечности и безалаберности характера!» Вот и все.

Мысли о смерти, помимо спокойной уверенности, доставляли удовольствие — все кончится и будет покой.

На Трубной площади она оказалась, когда уже совсем стемнело. Пансионат представлял собой первый этаж старинного дома и был обустроен вполне сносно. Рыхлая хозяйка тут же радостно сказала, что ждет ее с утра, получив указание мужа. Номер ей приготовлен, окна выходят во двор, тихо, стекла бронированные, так что никто не побеспокоит. На последнее обстоятельство хозяйка напирала с особой силой, и именно этим объяснялась цена за номер, равная той, которую берут за «люкс» в четырехзвездочном отеле. Европа! Хотя бы по ценам.

В крошечном буфете, именуемом, конечно, БАР, Аня взяла две бутылки сладкого вина. Под конец жизни она призналась себе, что любила именно сладкое вино, а не водку или сухое, включая шампанское.

Поскольку телефона в номере не было и на связь всех вызывали в холл, Аня сказала, чтоб до позднего утра ее не будили, кто бы ни звонил. Сама же после легких колебаний припомнила телефон Аллы и набрала номер. После третьего сигнала ясный голос Аллы произнес:

— Здравствуйте. С вами говорит автосекретарь фирмы «Сезам». Оптом и в розницу продаем импортные скобяные изделия, делаем и устанавливаем стальные двери. Оставьте ваш телефон, в ближайшие часы вам перезвонят.

Это сообщение, совершенно непонятное Ане, повергло ее в транс. Какое-то очередное, совершенно фантастическое вранье подруги не поддавалось никакому анализу. Она положила трубку и пошла в свой последний приют.

В номере — кровать, шкаф, тумбочка, репродукция с картины Левитана на стене. Она переоделась, причесалась, глянула на себя в зеркало, убедилась, что как в кровати, когда ее найдут, так и в гробу она будет выглядеть пристойно. Затем спокойно присела к столу. Осушив первую бутылку, она достала из сумки подарки Сарме и Алле, каждый завернула отдельно и на бумажке написала, кому что принадлежит.

Около десяти вечера в дверь осторожно постучали, и хозяйка спросила негромко:

— Вы уже спите? Вам звонят.

Нет, здесь еще не Европа. Она же сказала, чтоб не будили до утра. Умереть спокойно не дадут, охламоны, так и не научатся работать. На зов хозяйки Аня не ответила, распечатала вторую бутылку и прикинула, стоит ли писать последнее прощальное письмо. Через полчаса пришла к выводу, что писать смысла нет, хотя бы потому, что совершенно неизвестно, что писать и кому.

Опьянела она тяжело. Вылила в стакан остатки вина, наполнив его до краев, и аккуратно опустила туда таблетки, отсчитав ровно восемь штук. Потом добавила еще две — для верности. Выпила залпом. Затем зашла в крошечную ванную комнату, причесалась, подвела глаза, вернулась в номер, выключила свет, легла в постель на спину и сложила на груди руки. Пожалуй, все. Что надо было сделать — сделано.

Умерла, подумала она, но в голове была такая боль, будто она попала под колесо грузовика. Желудок сводили судороги, и через секунду из горла хлестанула кислая струя, заливая грудь чем-то горячим. Аня разлепила глаза и обнаружила, что окно ярко блестит, отражая солнечные лучи.

Она с трудом перевернулась на живот и упала с кровати на пол. Сердце стучало, удары его отдавались в висках и острыми уколами — в затылок.

Некрасивое положение, подумала она, стоя на коленях, и попыталась встать на ноги. Пол под ногами качался, словно она вышла на яхте в штормовую погоду. Если такова смерть, то ничего хорошего в ней нет. Аня сдернула с постели залитую чем-то бурым простынью и, держась за стенку, прошла в ванную. Сунула простынью под струю, потом включила душ, встала под него и заплакала.

Старик Прайд обманул, отчаянно подумала она, обманул, как обманывали ее все и всегда. Но это ничего не меняет. Надо очнуться и начать все сначала. Вернее, закончить начатое. Любым способом, пусть даже болезненным и лишенным привлекательности. Да разве имеет значение, как она будет выглядеть в гробу!

Аня вышла из-под душа. Боль в голове не утихала. Не зная, зачем она это делает, прибрала в номере, засунула бутылки в мусорный ящик и вымыла стаканы. Из-за сильного головокружения ей все время приходилось присаживаться. Она выпила три стакана воды из-под крана, ее тут же вырвало, а после двух других стаканов стало полегче.

Тяжело дыша, она добралась до кровати. В этот момент в дверь сильно постучали, словно сам черт пришел с визитом.

Аня добралась до двери и распахнула их.

С диким визгом Сарма схватила ее за плечи, ткнулась в губы, закричала, принялась тормошить, повалила на кровать, словно собираясь задушить. Следом за ней в номер вошел еще кто-то, но Аня не поняла, кто.

— Иностранка паршивая! Спит до полудня! Мы твой паршивый отель еле нашли! Надо же залезть в такую дыру! Тут только вешаться можно!

Кровать под ними затрещала и рухнула. Обе валялись среди одеял и подушек.

— Господи, Анька, я бы тебя на улице не узнала! Ну, дама, американская дама! Витька, ты посмотри только на нее! Хоть сейчас тащи под одеяло!

Аня подняла голову. Виктор Сартаков стоял посреди номера, слегка расставив ноги, и смотрел спокойно, без улыбки.

— Здравствуй, Вить.

— Здравствуй, — не двигаясь, ответил он.

— Что ты спишь до полудня?! — не унималась Сарма. — Устала, что ли?! Одевайся и пошли!

— Куда?

— Да все равно куда! Не в этом же клоповнике сидеть! Тут тебя как липку обдерут за одни сутки! Матка Бозка Ченстоховска, я даже не верю, что снова тебя вижу!

Сарма изрядно покрупнела за эти годы, но осталась все такой же яркой, решительной, неунывающей.

— Ты что такая смурная? Надралась, что ли, вчера по случаю возвращения?

— Да… Немного.

— Похмельнуться надо! Едем, у Витьки машина!

— Куда едем? В Псков?

— Еще чего! В Пскове основная база, а здесь мы с моим охламоном квартиру снимаем! И офис, и хата! Там тебя ждут! И охламон мой, и сын! Со вчерашнего дня ждем! Но решили дать тебе проспаться! Витька, тащи ее в машину! Подожди! У меня заветная бутылочка с собой! Купила, когда из Риги уезжала, и решила, что выпью только с тобой, как встретимся!

Она с ловкостью трюкача достала из сумки бутылку водки «Кристалл» с клеймом ресторана «Астория».

— Помнишь, а? Помнишь молодые годы?! Ка-ак мы гуляли! Ну, давай по стакану, и сразу очнешься! Ты еще одной ногой в Америке, а сейчас вернешься сюда. Где стаканы? Витьке нельзя, мы с тобой вдвоем!

Сарма продолжала бушевать, а Виктор все так же неподвижно стоял посреди номера и смотрел на Аню.

— Ну, подруга, с возвращением!

Аня кивнула и осторожно отхлебнула из стакана. Она увидела, что на пальце Сармы сверкнуло обручальное кольцо.

— Ты замужем? Официально?

— А то как же! — захохотала Сарма. — Как родила моему охламону богатыря, так он тут же и развелся! Во, черт! Некрасивая история, конечно, чужого мужика отбила, но нам с тобой церемониться не приходится! Витя, извини, но от тебя нам скрывать нечего! Выпей немного с нами, Анька приехала!

— Я за рулем, — равнодушно сказал он.

— Ах да, конечно! Он у нас теперь на телевидении работает, какую-то программу ведет, во всяком случае, его физиономия два раза в неделю на экране появляется! Ты надолго сюда?

— Не знаю, — ответила Аня, приходя в себя.

— Послушайте, — насторожилась Сарма. — Что-то вы молчите, словно неродные! Может, вам поговорить надо? Так я могу исчезнуть.

— Не мешало бы, — медленно сказал Виктор.

— Ну, добро! Потрепитесь — и ко мне! Я последний марафет для встречи наведу и жду вас через часок! Как раз и мой охламон оторвется от бизнеса! Видала, какая у меня книжная торговля?

— Видала, — сказала Аня.

— То-то! И в Питере точку имеем! Гуд бай! — Сарма вылетела из номера, лукаво подмигнув Ане.

Виктор опустился в кресло и спросил раздельно:

— Так ты надолго?

— Не знаю.

— Вернешься назад?

— Не знаю.

Он замолчал, а Аня разглядела, что от прежнего мальчишки остались только насмешливые глаза, в целом это уже был взрослый сильный мужчина. Она улыбнулась.

— Ты помнишь последний раз… Этот путч… Палатку…

— Я-то помню. Помнишь ли ты?

— Я тоже помню. Ты еще что-то сказать хотел, но не успел. Я потом звонила весь день, но тебя не было…

— Можно было позвонить через день.

— Меня уже не было здесь.

Он посмотрел в окно, потом повернулся к ней.

— А где ты теперь?

— Я же сказала: не знаю.

— Чушь какая-то, — заметил он без улыбки.

— Я всю жизнь не знаю, что со мной будет завтра.

— Посмотри на меня! — требовательно сказал он.

Аня посмотрела ему в глаза.

— У тебя застывшие, остекленевшие глаза. Ты наркоманка?

— Нет.

Он помолчал.

— Ты травилась вчера вечером?

— Я хотела умереть. Но сейчас все в порядке.

— Будем думать.

— Ты меня вспоминал, Вить?

— Идиотский вопрос. И что бы я ни ответил, ответ будет тоже идиотским. Успеем в этом разобраться. Сколько бы времени у тебя здесь ни было, — он взглянул на часы, — поехали.

— К Сарме?

— Нет. В другое место.

— Надо сдать номер, — беспомощно сказала она.

— Не надо. Успеешь.

Они вышли из номера и, миновав короткий коридорчик, оказались в холле.

— Миссис Саймон! — окликнули ее.

Аня повернулась. Из-под чахлой пальмы выдвинулась могучая чернолицая фигура начальника охраны с далекой виллы. Поль и здесь выглядел уверенно, на своем месте. Ане показалось, что она сходит с ума.

— Поль?!

Он сдержанно улыбнулся, сверкнув зубами.

— Я, миссис Саймон. Я прилетел за вами на следующем самолете. Мистер Кейт подумал, что у вас могут возникнуть проблемы. И мне кажется, они возникли.

— Да…

— Мы решим ваши проблемы, миссис Саймон. Даже если они очень сложные. Я говорил утром по телефону с мистером Кейтом.

Аня четко видела его черное лицо, внимательные глаза, понимала, что он ждет ответа. Она подавила вздох.

— У меня нет проблем, Поль… Вы проделали такую дорогу и… Нет проблем, — закончила она. — Скажите Кейту «до свидания».

Он кивнул и проговорил негромко:

— Вы знаете, как меня найти. Я буду здесь три дня. Удачи, миссис Саймон.

Виктор ждал ее на улице около потрепанных «жигулей». Раскрыл дверцу, она села, и через минуту они укатили с площади.

Аня заметила, что Виктор вел машину с напряжением — скорее всего недавно сел за руль и опыта еще не имел. Через центр они выехали на Ленинградский проспект, за Белорусским вокзалом движение стало свободней.

Виктор несколько раз взглянул на часы, и Аня спросила:

— Мы куда-нибудь опаздываем?

— Да… Может быть.

Через минуту она тронула его за руку.

— Что ты молчишь?

— Потому что надо слишком много сказать. Пока и ты помолчи. — И вдруг спросил резко: — Этот негр — твой сопровождающий?

— Наверное. Его прислали за мной.

— Тем лучше.

— Почему?

— Потому, что решишь все сразу.

Аня не стала спрашивать, что ей надо было решать.

Они свернули на боковую улицу и через четверть часа остановились у бульвара.

— Пойдем, посидим на лавочке.

Аня послушно вышла из машины, прошла до скамьи под уже голыми ветвями деревьев.

— Садись, — сказал он строго. — Как я понимаю, замуж ты там не вышла и прочных корней не пустила?

— Нет. А ты?

— Корни есть, а в остальном… В остальном после августа девяносто первого, после той палатки ждал, когда ты объявишься снова. — Он опять глянул на часы и сказал раздраженно: — А теперь помолчи. Я пока не знаю, что тебе сказать.

— Хорошо.

Они просидели молча минут десять. Аня бездумно смотрела на улицу, на стайку детей, которые прошли мимо, судя по ранцам, из школы.

— Посмотри на ту сторону, — позвал ее Виктор. — Матушку мою узнаешь?

Аня всмотрелась. По другой стороне неширокой улицы шла грузная женщина в плаще и с сумкой. Свободной рукой она придерживала девочку лет семи в яркой куртенке и с пестрым ранцем за спиной.

— Раису Андреевну узнаю… Не очень постарела. А кто рядом с ней? Твоя дочь?

— Нет… Это твоя дочь.

— Моя? — спросил кто-то вместо Ани.

— Да. Твоя. Когда ты ее родила, мои дядька с теткой мечтали о ребенке. Они ее удочерили. Но потом судьба сложилась так, что оба в одночасье умерли. И девочка осталась в нашей семье. Мы уехали из Риги и теперь живем здесь. Ходим в первый класс. Вот и вся история.

Сквозь навернувшиеся на глаза слезы Аня следила, как тонконогая девчонка вприпрыжку идет следом за Раисой Андреевной, что-то говорит, но слов слышно не было. Пестрые бантики, заплетенные в косички, прыгали на спине девочки. Горло Ани перехватил спазм.

— Почему ты не сказал мне об этом? — срываясь на каждом слове, спросила Аня.

— Ведь ты исчезла. А когда здесь объявилась Сарма, я не хотел тебе сообщать. К чему? Ты свободна как птица. Была и остаешься. Поглядела на дочурочку — и хватит. Можешь отлетать в Америку, в Сингапур, к черту на рога!

— Как ее зовут?

— Александра.

— Я не хочу никуда уезжать.

— Хорошо, — проворчал он. — Что-нибудь придумаем. Но не надейся, черт тебя дери, что ты затащишь меня в свою постель и решишь все проблемы своим обычным способом!

Аня дотронулась до его руки и сказала тихо:

— А что мне остается делать? Так и будет, Витя… И ты сам это прекрасно знаешь.

Он застонал сквозь зубы и наконец улыбнулся.

— Ладно, пусть будет, что будет…

Куда только не забрасывала судьба Аню Плотникову!

Электросталь и Рига, Москва и Флорида, тюрьма и вилла на берегу океана… Все испытала, все перепробовала героиня романа, совсем было отмаявшаяся найти свое счастье. Однако неожиданная встреча со старым другом заставляет ее пересмотреть многое в своей жизни…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.